Стивен Эриксон

Память льда

© И. Б. Иванов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Посвящается Р. С. Лундину

Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить за дружеское участие и неизменную поддержку: Клер, Боуэна, Марка, Дэвида, Криса, Рика, Кэм и Кортни; Сьюзан и Питера, Дэвида Томаса-старшего и Дэвида Томаса-младшего; Херриэт и Криса, Лили, Мину и Смаджа; Патрика Уолша, Саймона и Джейн. Кроме того, выражаю искреннюю признательность Дэйву Холдену и его дружелюбному персоналу (Трише, Синди, Лизе, Танис, Барбаре, Джоанне, Наде, Аманде, Тони, Энди и Джоди) из «Pizza Place» за уютный столик и неиссякаемый поток кофе. И отдельное спасибо Джону Мини, который сообщил мне малоприятные подробности о мертвом семени.

Действующие лица

ТОРГОВЫЙ КАРАВАН

Ворчун — командир стражников каравана

Менакис (по прозвищу Каменная) — стражница каравана

Харло — стражник каравана

Бьюк — стражник каравана

Бошелен — загадочный путешественник

Корбал Брош — его молчаливый спутник

Эмансипор Риз — их слуга

Керулий — торговец

Крапчатый — маг

В КАПАСТАНЕ

Джеларкан — принц; правитель Капастана

Арард — принц; правитель Коралла в изгнании

«Серые мечи»

Брухалиан — смертный меч Тайного ордена Фэнера

Итковиан — несокрушимый щит Тайного ордена Фэнера

Карнадас — дестриант Тайного ордена Фэнера

Вельбара — новобранка

Норула — старший сержант

Фаракалиан — рядовой

Накалиан — рядовой

Торун — рядовой

Сидлис — рядовая

Нильбанас — рядовой

Жрецы и жрицы из Совета масок

Рат’Фэнер

Рат’Престол Тени

Рат’Королева Грез

Рат’Худ

Рат’Д’рек

Рат’Трейк

Рат’Огнь

Рат’Тогг

Рат’Фандерея

Рат’Дэссембрей

Рат’Опонны

Рат’Беру

ВОЙСКО ОДНОРУКОГО

Дуджек Однорукий — командир малазанской армии отступников

Скворец — его заместитель и ближайший помощник

Меченый — командир черных морантов

Артантос — знаменосец

Берак — связной

Хареб — капитан-аристократ

Сжигатели мостов

Ганос Паран — капитан, командир

Мураш — сержант, Седьмой взвод

Хватка — капрал, Седьмой взвод

Деторан — рядовая, Седьмой взвод

Штырь — маг и сапер, Седьмой взвод

Мутная — рядовая, Седьмой взвод

Молоток — целитель, Девятый взвод

Колотун — сапер, Девятый взвод

Ходок — рядовой, Девятый взвод

Быстрый Бен — маг, Девятый взвод

Недотепа — капрал

Брыкун — сержант

Карапуз — сапер

Соломка — целитель

Сапфир — маг

Черенок — маг

Пальчик — маг

ВОЙСКО БРУДА

Каладан Бруд (по прозвищу Воевода) — командующий освободительной армией Генабакиса

Аномандер Рейк — тисте анди, владыка Семени Луны

Каллор (по прозвищу Верховный Король) — правая рука Бруда (в древности — тиран)

Мхиби — женщина из племен рхиви, мать Серебряной Лисы

Серебряная Лиса — дочь Мхиби, рожденная для выполнения особой миссии

Корлат — тисте анди, одиночница

Орфантал — брат Корлат

Хурлокель — всадник из освободительной армии

Карга — прародительница великих воронов, спутница и прислужница Аномандера Рейка

БАРГАСТЫ

Хумбрал Таур — военный вождь клана Белолицых

Хетана — его старшая дочь

Кафал — его средний сын

Неток — его младший сын

ПРЕДСТАВИТЕЛИ ДАРУДЖИСТАНА

Колл — советник, официальный посланник города Даруджистан

Эстрайсиан Д’Арле — советник

Барук — алхимик

Крупп — горожанин

Мурильо — горожанин

Т’ЛАН ИМАССЫ

Крон — предводитель кланов Кроновых т’лан имассов

Канниг-Тол — вождь клана

Бек Окхан — заклинатель костей

Пран Чоль — заклинатель костей

Окрал Лом — заклинатель костей

Бендал Хом — заклинатель костей

Ай Эстос — заклинатель костей

Олар Этил — первая заклинательница костей и первая одиночница

Тлен (Онос Т’лэнн) — отверженный, воин, не имеющий клана (прежде первый меч)

Килава — его сестра, отступница, заклинательница костей

Ланасса Тог — из клана Керлумовых т’лан имассов

В ПАННИОНСКОМ ДОМИНЕ

Провидец — царь-жрец, верховный правитель Паннионского Домина

Ультента — септарх Коралла

Кульпат — септарх армии, осаждающей Капастан

Инал — септарх Леста

Анастер — командир тенескариев, первенец мертвого семени

Кальт — страж Домина (настоятель храма)

ПРОЧИЕ

К’рул — древний бог

Драконус — древний бог

Сестра Холодных Ночей — древняя богиня

Госпожа Зависть — обитательница Морна

Гетоль — яггут, Вестник Худа

Трич — Первый Герой (Тигр Лета)

Ток-младший (он же Арал Фаиль) — малазанский разведчик

Гарат — любимый пес госпожи Зависти

Баалджаг — волчица

Мок — сегулех

Туруль — сегулех

Сену — сегулех

Скованный — неизвестный Взошедший (также именуемый Увечным Богом)

Старейшая ведьма магического Пути Тэннеса

Мунуг — даруджиец-ремесленник

Таламандас — плененный баргастский шаман, душа которого вселилась в человечка из прутиков и веревочек

Ормулоган — художник в войске Дуджека Однорукого

Гумбль — говорящая жаба, спутник и критик Ормулогана

Харада — колдунья, глава каравана Тригалльской торговой гильдии

Азра Джаль — солдат армии Дуджека Однорукого

«Моттские разгильдяи»

Фураж

Ячмень

Пень

Упертый Конь (один из двадцати трех братьев Стволовиков)

Пролог

Древние войны между т’лан имассами и яггутами разрывали мир в клочья. Громадные армии бились между собой на истерзанных землях, оставляя несчетное количество трупов. Так возникали целые горы из костей и моря, наполненные кровью. Сражения сопровождались чудовищными магическими ударами. Казалось, еще немного, и от них запылают небеса…

Киничик Карбар’н. История древних миров. Том 1

I

Маэс’ки Им (Погром Гнилого Цветка)

времена 33-й Яггутской войны

(за 298 665 лет до начала Сна Огни)

Ласточки пронзали тучи мошкары, висевшие над заболоченными берегами умирающего моря. Небо оставалось серым, хотя и потеряло свой прежний ртутный блеск. Дыхание теплого ветра несло исцеление.

Когда-то здесь, на месте растаявших яггутских ледников, возникло внутреннее пресное море. Имассы назвали его Ягра-Тиль. Теперь море это корчилось в предсмертных судорогах. К югу, на сколько видел глаз, тянулось пространство, состоявшее из луж и небольших озер глубиной по колено. Невзирая на обилие воды, отражающей выцветшее небо, суша все крепче завоевывала позиции и неотвратимо утверждалась.

Разрушение магических чар, чьей силой держались ледники, вернуло в эти края давно забытую смену времен года. И все же память о ледяных глыбах еще сохранялась. Скалистый грунт, простиравшийся к северу, был весь изборожден и усеян валунами. Толстые слои ила — дно умирающего моря — пузырились газами, торопливо покидающими недра. Сход ледников закончился восемь лет назад, и земля, освобожденная от давнего гнета, медленно расправляла плечи.

За недолгую жизнь Ягра-Тиля на дне его успел скопиться толстый слой ила. И теперь, когда вода ушла, он превратился в опасную ловушку.

Пран Чоль, заклинатель костей из клана Канниг-Тола, относившегося к Кроновым имассам, сидел на низком валуне неподалеку от бывшей береговой полосы. Возле него торчали пучки жесткой травы вперемешку с иссушенными обломками дерева. Через дюжину шагов начинался плавный спуск, где трава уступала место глинистой жиже.

Ее добычей стали три ранага: крупный самец, самка и их детеныш. Они пытались выбраться, но не сумели. Ранагов ждала печальная участь: быть съеденными стаей айев — крупных полярных волков.

Однако новоявленная суша пленила и их, и охотники оказались в той же самой ловушке, что и добыча. Пран Чоль насчитал шесть волков, в том числе годовалого щенка. Судя по следам, в стае был еще один подросток, но тот, покружив возле опасной ямы, побрел на запад. Только вряд ли он ушел далеко.

Трудно сказать, как давно травоядные ранаги и хищные айи попали в этот глиняный капкан. Глина вокруг их тел успела затвердеть. Кое-где светло-зелеными пятнышками проглядывали взошедшие семена. Заклинателю костей эта картина напомнила многочисленные видения из его странствий духа, когда сотни и тысячи мелких подробностей сливаются в одно фантастическое полотно. Для этих зверей битва растянулась на целую вечность: хищники и их жертвы соединились навсегда.

Кто-то приблизился к Прану Чолю и опустился рядом с ним на корточки. Заклинатель костей не повернул головы, продолжая глядеть на мертвых ранагов и айев. Подошедшего он узнал по звуку шагов. Запах теплой крови подтвердил, что шаман не ошибся: то был Канниг-Тол, предводитель клана.

— Что лежит под этой глиной? Ты знаешь, заклинатель костей? — спросил Канниг-Тол.

— То, что ее создало, вождь, — отозвался Пран Чоль.

— А в мертвых зверях ты видишь какой-нибудь знак?

— А ты сам видишь его? — вопросом на вопрос ответил шаман.

Немного подумав, Канниг-Тол сказал:

— Ранаги покинули эти места. Следом за ними ушли и айи. Перед нами — следы древней битвы. В них есть глубокий смысл, который будоражит мне душу.

— Мне тоже, — признался заклинатель костей.

— Мы охотились на ранагов, пока не истребили их всех. Это вызвало голод среди айев. Волки ведь тоже на них охотились. Агкоры, сопровождающие стада бхедеринов, не желали делиться добычей с айями. И к чему все это привело? Равнины опустели. Мы оказались слишком беспечными и расточительными.

— Но нам ведь нужно было чем-то кормить своих детей.

— А про то, чем они накормят своих детей, мы подумали?

— Ты прав, вождь. Мы были беспечны.

Канниг-Тол усмехнулся:

— Ты знаешь, заклинатель костей, чем мы заплатили за власть над этой землей. Яггуты не хотели уходить отсюда. Немало нашей крови пролилось, пока мы их одолели.

— Но имассы не напрасно проливали кровь. Теперь эта земля отдаст нам свои богатства.

— А мы употребим их на продолжение войны.

— У нас нет другого выхода.

Канниг-Тол кивнул и умолк. Пран Чоль терпеливо ждал. Все, что он услышал и сказал в ответ, было лишь преддверием к разговору. Шаман знал правила игры и потому сам ни о чем не расспрашивал вождя клана. Молчание Канниг-Тола было недолгим.

— Знаешь, мы похожи на этих зверей, — сказал он.

Пран Чоль повернул голову и прищурился, разглядывая южную оконечность горизонта.

— Мы — как эта глина, а наши бесконечные войны с яггутами напоминают метания ранагов и айев, увязших в трясине. Поверхность создается тем, что лежит внизу. — Канниг-Тол махнул рукой. — Взгляни на мертвых зверей. Они превращаются в камень, и в этом я вижу проклятие вечности.

Пран Чоль выжидающе молчал, чувствуя, что его собеседник сказал еще не все.

— Заметь, — продолжил тот, — и ранаги, и айи почти исчезли из мира смертных. Понимаешь? Исчезли и хищники, и жертвы.

— Скоро от них останутся только кости, — прошептал шаман.

— Жаль, что ты не усмотрел в этом знак, — пробормотал в ответ Канниг-Тол и встал.

Пран Чоль тоже поднялся.

— Да, жаль, — согласился он, но его сожаление почти утонуло в язвительной усмешке Канниг-Тола.

— Мы близки к цели? — спросил у него вождь клана.

Пран Чоль глядел на свою тень, повторявшую очертания его рогатого шлема, мехового плаща и изношенных кожаных одежд. Косые лучи солнца делали его почти таким же рослым, как яггуты.

— Завтра, — сказал заклинатель костей. — Они теряют силы. Ночь пути истощит их еще больше.

— Ладно. Тогда здесь и заночуем.

Канниг-Тол направился туда, где его ждал клан. С наступлением темноты дух Прана Чоля покидал тело и странствовал, дабы узнать очередные замыслы врагов. У яггутов тоже были маги, и шаман старался ничем не выдавать своего присутствия. Противник слабел, но и клан Канниг-Тола находился в нелучшем состоянии. Взрослых имассов можно было пересчитать по пальцам. Заклинатель костей знал: яггуты способны преподнести любой сюрприз, а потому, когда имеешь с ними дело, особой разницы между охотником и жертвой нет.

Он поднял голову, принюхиваясь к сумеречному воздуху. Где-то неподалеку бродил другой заклинатель костей. Пран Чоль чуял незнакомца. Кто же он такой и почему странствует один, без родни и клана? Почему не ищет соплеменников? А еще Пран Чоль знал, что и чужак тоже почувствовал его присутствие.

Выбравшись из вязкой глинистой жижи, женщина рухнула на песчаную полосу. Ее дыхание было тяжелым и шумным. Сын и дочь, высвободившись из ее онемевших рук, поползли дальше, исследуя песчаный островок.

Голова яггутки, матери этих детей, опускалась все ниже, пока лоб ее не уперся в песок, прохладный и влажный. Крупные песчинки больно царапали кожу. Ожоги на теле яггутки еще не успели зажить, да теперь уже и вряд ли успеют. Охота за нею подходила к концу. Смерть не заставит себя ждать, явившись вместе с преследователями.

Надо отдать должное этим имассам — они не издевались над своими жертвами. Быстрый смертельный удар, и все будет кончено. Сначала убьют ее, а потом и детей. Вместе с остатками некогда большой семьи с лица континента исчезнут последние яггуты. Милосердие? Да. Оно многолико. Если бы не кратковременный союз яггутов и имассов, которых объединило пленение Рейста, и те и другие стояли бы сейчас на коленях перед этим тираном. Недолгое перемирие, когда здравый смысл оказался сильнее давнишней вражды. А потом… потом, как яггутка и предчувствовала, погоня за нею и детьми возобновилась.

Она не ощущала ни горечи, ни злобы к своим преследователям. Только отчаяние.

Чье-то присутствие на этом островке заставило яггутку поднять усталую голову. Мать увидела своих детей, в ужасе застывших перед имасской женщиной. Серые глаза яггутки сощурились от удивления.

— Ловко придумано, заклинательница костей. Я-то все время ждала опасности сзади. Что ж, делай то, ради чего пришла.

Молодая черноволосая имасска улыбнулась:

— Ты даже не пытаешься спасти детей? Обычно яггуты идут на все, только бы их уберечь. Или ты уже порвала с ними все родственные узы? Рановато. Они еще слишком малы.

— Любые попытки бессмысленны. Твои соплеменники не выполняют условий, на которые соглашаются.

— Верно. И все равно яггуты стремятся спасти свое потомство.

— А я не стану. Убей нас, только побыстрее.

Одежда имасской шаманки была сшита из шкуры пантеры. Ее глаза, столь же черные, как и шкура, отражали свет уходящего дня. Чувствовалось, что эта женщина не голодает и, судя по ее большим, набухшим грудям, недавно родила.

Круглое лицо заклинательницы костей оставалось непроницаемым для усталой яггутки, но на нем не было привычной язвительной усмешки.

— Мои руки пролили немало яггутской крови, — сказала имасска. — Пусть твою участь решит клан Кроновых имассов, завтра они будут здесь.

— Мне все равно, — огрызнулась яггутка. — Ты или они — нас все равно убьют.

Пухлые губы шаманки дрогнули.

— Я тебя понимаю.

Преодолевая измождение, яггутка кое-как села.

— Что тебе от меня нужно? — хрипло спросила она, глотая ртом воздух.

— Хочу кое-что тебе предложить.

У яггутки перехватило дыхание. Она заглянула в темные глаза имасски, однако не увидела в них и следа издевки. Мельком бросив взор на детей, мать вновь посмотрела на незнакомку.

Заклинательница костей медленно кивнула.

Когда-то эту землю прорезала широкая река раскаленной лавы, несущейся к далекому морю. Теперь осталось лишь большое черное русло, полное камней и пепла. Растительности окрест почти не было, если не считать чахлых кустиков. Заклинательница костей шла, неся под мышками спящих яггутских детей. Ее ноги поднимали облачка горячей пыли, надолго остающейся висеть в воздухе.

Мальчишке было не больше пяти, его сестренке — на год меньше. Оба так и не поняли, почему вдруг мама крепко обняла их и отвернулась. Долгий путь по равнинам и бегство через умирающее море Ягра-Тиль повергли детей в ужас. Странно, что они еще могли чего-то бояться после того, как прямо на их глазах убили отца.

Грязные ручонки крепко цеплялись за шаманку. Совсем как ее собственный ребенок, которого она недавно потеряла. Чувствуя запах молока, дети почти сразу же потянулись к ее грудям и стали жадно сосать. Насытившись, оба уснули.

Чем ближе к берегу, тем тоньше становился слой застывшей лавы. Справа появились холмы — предвестники далеких гор. Равнина, по которой шла имасская шаманка, тянулась на половину лиги и оканчивалась возле горной гряды. По другую сторону начинался спуск к морю. Среди равнины, на одинаковом расстоянии друг от друга, поднимались курганы. Имасска остановилась, разглядывая их узор: концентрические круги, расходящиеся застывшими волнами от главного кургана. Он был выше остальных. Вершины всех курганов покрывал толстый слой пепла. У подножия первой цепи холмов виднелись развалины каменной башни, напоминавшей громадный гнилой зуб. Заклинательница костей странствовала по этим местам не впервые. Еще в прошлый раз ее удивило то, что холмы были подозрительно одинаковыми, правильной формы. Природа на такое не способна.

Женщина подняла голову, принюхиваясь к смешению запахов. Один был древним и мертвым, а другой… достаточно живым. Юный яггут вздрогнул, но не проснулся.

— Значит, и ты тоже почувствовал, — тихо произнесла шаманка.

Огибая равнину, она направилась к почерневшей башне, унося с собой двух чужих сонных детей.

Портал магического Пути находился позади развалин. Он висел в воздухе на высоте, вшестеро превосходящей рост заклинательницы костей. Этакая красная полоса, словно бы рана на теле, которая так и не зажила, хотя перестала кровоточить. Шаманке было трудно распознать, какой именно из Путей находился перед нею, — древний рубец скрывал его характерные признаки.

В душе женщины шевельнулись сомнения. Она опустила спящих детей на землю, затем уселась на опрокинутую каменную глыбу. Яггутские ребятишки спали, и пепел служил им постелью.

— Разве у меня есть выбор? — шептала заклинательница костей, размышляя вслух. — Я не могла ошибиться: это Омтоз Феллак. На Телланн совсем не похоже. Старвальд Демелейн? Нет, вряд ли.

Ее глаза скользили по кольцам курганов.

— Кто же здесь жил? Наверняка яггуты. Только они имели обыкновение строить из камня.

Имасская шаманка долго сидела молча, потом снова повернула голову к развалинам башни.

— А вот и окончательное подтверждение. Кроме яггутов, такие башни не возводил никто. Значит, портал ведет в Омтоз Феллак. Ну кто в здравом уме станет что-то строить рядом с чужим магическим Путем?

Однако тревога в душе шаманки не исчезала. Взрослые яггуты, увидев этих детей, могли с одинаковой легкостью как принять их в свой клан, так и убить, посчитав чужаками.

— Тогда в вашей смерти будут повинны ваши же соплеменники.

Слабое утешение. Ей вспомнились слова яггутки: «Ты или они — нас все равно убьют».

— У меня нет выбора.

Заклинательница костей решила, что даст детям поспать еще немного. А потом… потом подхватит на руки каждого из них и по очереди зашвырнет ребятишек в портал. Мальчишке она скажет: «Береги сестру». Им обоим: «Не бойтесь, мама ждет вас на другом конце». Ложь, конечно, но эти слова подбодрят малышей. «Если она вас не найдет, не волнуйтесь. Вас возьмут к себе другие яггуты. Отправляйтесь туда, где вам ничего не будет угрожать.

Уж лучше это путешествие, чем смерть».

Завидев их, женщина встала. Пран Чоль понюхал воздух и нахмурился. Яггутка даже не пыталась выставить магическую защиту. А куда же делись ее дети? Это еще больше насторожило и раздосадовало шамана.

— Заметь, с каким спокойствием она нас ждет, — пробормотал Канниг-Тол.

— Вижу.

— Тут что-то не так. Нужно убить ее как можно скорее.

— Похоже, она желает говорить с нами, — сказал Пран Чоль.

— Это опасно. Знаю я уловки этих яггутов.

— Ты прав, вождь клана… Но куда исчезли ее дети?

— Неужели ты не чуешь их?

Пран Чоль удрученно покачал головой.

— Пусть твои копейщики приготовятся, — произнес он, шагнув вперед.

Спокойствие, с каким яггутка ожидала неминуемой смерти, поразило имасса. Пран Чоль пересек неглубокую ложбинку, заполненную водой, и выбрался на песчаный остров. Серые глаза женщины продолжали спокойно наблюдать за ним.

— Куда ты спрятала своих детей? — сердито спросил Пран Чоль.

Мать улыбнулась, обнажив клыки:

— Они ушли.

— Куда?

— Туда, где тебе их не достать.

В душе заклинателя костей зашевелилась злоба.

— Не забывай, эти земли принадлежат нам. Здесь не сыщется ни одного места, куда бы не дотянулись наши руки. Наверное, ты сама убила детей?

Яггутка подняла голову и внимательно поглядела на него:

— Раньше я верила, что все имассы одинаково нас ненавидят. Я считала, что милосердие и сострадание вам неведомы.

Шаман долго смотрел на нее. Затем его взгляд переместился дальше, туда, где на мягкой глине виднелась цепочка следов.

— Вижу, здесь была имасская женщина. Заклинательница костей, — сказал он яггутке.

«Это ее я не смог опознать, когда совершал странствие духа. Она затаилась».

— Зачем эта женщина сюда приходила? — продолжил он допрашивать яггутку.

— Она путешествовала по этим землям и нашла древний портал. Вход в Омтоз Феллак.

— Как хорошо, что я не женщина и не мать, — сказал Пран Чоль, мысленно добавив: «А ты, яггутка, радуйся, что я не жесток».

Он взмахнул рукой. Из-за его спины полетели тяжелые копья. Шесть длинных бороздчатых кремневых наконечников пробили кожаную одежду яггутки и вонзились ей в грудь. Женщина зашаталась и стала оседать на землю. Древки копий громко колотили по песку.

Так закончилась Тридцать третья Яггутская война.

Пран Чоль резко повернулся к предводителю клана:

— Нам некогда возиться с погребальным костром. Нужно отправляться на юг. Немедленно.

Имасские воины сгрудились над мертвой яггуткой, чтобы забрать свои копья. Вождь клана подошел к шаману:

— Что тебя тревожит?

— Эта отступница забрала ее детей.

— Думаешь, она ушла на юг?

— Да. В сторону Морна.

Брови Канниг-Тола сомкнулись.

— Отступница решила спасти детей этой яггутки. Она считает, что тамошний Разрыв ведет в Омтоз Феллак.

На глазах у Прана Чоля лицо вождя стало совсем белым.

— Отправляйся в Морн, шаман, — велел ему Канниг-Тол. — Мы не жестоки. Отправляйся туда прямо сейчас, ни минуты не мешкая.

Пран Чоль молча поклонился. Еще через мгновение он исчез в недрах Телланна — магического Пути имассов.

Всего капля ее магической силы — и яггутские дети полетели вверх, в жерло портала. Девочка успела крикнуть, позвать маму, которая якобы ждала ее там. Потом две маленькие фигурки исчезли за завесой.

Заклинательница костей вздохнула, продолжая глядеть вверх. Все ли прошло гладко? Похоже, что да. Прежние раны не открылись. Портал не исторг потоки необузданной магической силы. Она пыталась найти хоть какие-то перемены, не зная, что, собственно говоря, ищет. Это была чужая земля, совсем не похожая на ее родные места. А каким изумительным чутьем она обладала там, в самом сердце Первой империи, на землях, которыми владел ее клан Тарад.

Неожиданно рядом открылся портал магического Пути Телланна. Женщина порывисто обернулась и поспешила принять облик одиночницы. В нескольких шагах от нее появился полярный лис. Заметив ее, он вновь обратился в человека. Шаманка увидела молодого имасса, на плечи которого была накинута шкура священного животного его клана, а голову украшал шлем с рогами. Лицо незнакомца выражало явный страх; он глядел не столько на женщину, сколько на чужой портал за ее спиной.

Заклинательница костей улыбнулась:

— Приветствую тебя, собрат по ремеслу. Как ты уже понял, я забросила детей в портал. Теперь они недосягаемы для твоей мести, и это меня радует.

— Кто ты такая? — спросил Пран Чоль, устремив на нее свои золотистые глаза. — Из какого клана будешь?

— Я покинула свой клан, а когда-то жила среди Логросовых имассов. Зовут меня Килава.

— Напрасно вчера ты скрывалась от меня, — сказал Пран Чоль. — Я бы сумел убедить тебя, Килава, что быстрая смерть для яггутских детей — большее благо, чем странствие через Омтоз Феллак.

— Не забывай, они еще совсем малы. Кто-нибудь из яггутов непременно возьмет их к себе.

— Место, где мы с тобой находимся, называется Морн, — холодным и суровым голосом перебил ее Пран Чоль. — Это развалины древнего города.

— Знаю. Здесь был яггутский город.

— Да ничего подобного! Яггуты построили только башню, но к тому времени самого города уже не было. Его разрушили. Потом Т’ол Ара’д — извержение вулкана — погребло тех, кто давно был мертв. В промежутке между этими событиями яггуты и возвели свою башню.

Пран Чоль протянул руку, указывая на портал:

— Известно ли тебе, что рана, нанесенная порталу, уничтожила древний город? Вдумайся в мои слова, Килава. Ты ошиблась: этот портал ведет совсем не в Омтоз Феллак! Скажи, каким образом затягиваются подобные раны? Ты знаешь ответ, заклинательница костей?

Шаманка пристально всматривалась в красную полосу портала.

— Если рана, нанесенная порталом, запечатана чьей-то душой, то душа эта должна освободиться, как только дети окажутся внутри.

— Освободиться, — прошипел Пран Чоль. — Но это произойдет не просто так, а свершится обмен!

— Где же тогда тот, кто обрел свободу? — спросила, дрожа всем телом, Килава. — Почему он не появился?

Пран Чоль отвернулся от нее, впившись глазами в центральный курган.

— Ошибаешься. Он появился. А теперь скажи, ты готова своей жизнью расплатиться за этих яггутских детей? Ты обрекла их на вечные мучения, на нескончаемый кошмар боли. Хватит ли твоего… сострадания, чтобы вызволить их оттуда, пожертвовав собой?

Взглянув на Килаву, шаман сокрушенно вздохнул:

— Сомневаюсь. Так что вытри слезы, Килава. Лицемерие не красит таких, как мы.

Женщина не сразу нашла в себе силы заговорить.

— Так кого же освободил портал? — наконец осведомилась она.

Пран Чоль продолжал разглядывать главный курган.

— Пока не знаю, но рано или поздно нам придется иметь дело с этим пленником. К счастью, времени у нас достаточно. Этому существу еще предстоит освободиться из гробницы, а там весьма прочное магическое заграждение. Да и толстые каменные слои застывшей лавы окружают гробницу. Главное, у нас есть время.

— Я не понимаю смысл твоих слов, — призналась Килава.

— Верховные заклинатели костей призвали нас на Слияние. Нас ждет священный Ритуал Телланна.

Килава досадливо плюнула:

— Вы все обезумели. Только сумасшедшие избирают бессмертие во имя войны. Я не собираюсь откликаться на призыв старейших.

Пран Чоль кивнул:

— И тем не менее Ритуал свершится. Во время странствий духа я проник в будущее. И знаешь, Килава, что я там увидел? Свое иссохшее, морщинистое лицо. Таким я стану через двести с лишним тысяч лет. Мы обречены на вечную войну.

— Моему брату очень понравится эта новость.

— А кто твой брат?

— Онос Т’лэнн, первый меч.

От ее слов Пран Чоль едва не подскочил на месте:

— Так ты — отступница? Ты истребила свой клан, своих родных…

— Да, чтобы разорвать все узы и обрести свободу. Увы, способности моего старшего брата значительно превосходят мои собственные. И теперь мы оба свободны, хотя Онос Т’лэнн проклинает то, перед чем я преклоняюсь.

Килава обхватила себя руками. Все ее лицо было исполнено боли и страданий. Такая свобода не вызывала зависти.

— Кто строил этот город? — спросила Килава.

— К’чейн че’малли.

— Я слышала это имя, но оно мне ничего не говорит.

Пран Чоль кивнул:

— Надеюсь, мы еще узнаем о них.

II

Континенты Корелри и Якуруку; времена Умирания

(за 119 736 лет до начала Сна Огни и 3 года спустя

после Падения Увечного Бога)

Падение Увечного Бога принесло с собой неисчислимые беды. Леса сгорали дотла; огонь бушевал повсюду, и даже облака, нависшие над землей, были зловещего красного цвета. Пожарам не было конца. Проходили недели и месяцы, но буйство пламени не уменьшалось. Горело все, что имело способность гореть. Дым и треск пожарищ сопровождали крики бога.

Боль сменилась яростью, а та отравила все вокруг, не пощадив никого.

Те, кому удалось выжить, одичавшими кучками бродили по землям, испещренным глубокими ямами. Ямы были полны мертвой воды. Над головой висело такое же мертвое небо. Родственные связи давным-давно порвались, а любовь превратилась в обременительную ношу. Уцелевшие в этом аду ели все, что попадалось: зачастую — друг друга. Их глаза хищно глядели на истерзанный мир.

И был некто, ходивший в одиночестве. Одетый в смрадные лохмотья, он не отличался ни ростом, ни красотой. Лицо его было мрачным, а взгляд — тяжелым и застывшим. Он словно бы вбирал в себя чужие страдания, забывая, насколько тяжел их груз, забывая, какими дарами наделен его дух.

Он покрывал шагами истерзанную землю (впоследствии ее станут называть континентом Корелри). За ним наблюдало множество глаз. Голод понуждал наблюдавших приблизиться, однако безрассудных среди них не было. Уцелевшие держались на расстоянии, и страх притуплял их любопытство, ибо ходивший в одиночестве был древним богом, объявившимся среди смертных. К’рул — так его звали.

Помимо страданий, К’рул с готовностью вобрал бы в себя изломанные души, но его пищей служила кровь, обильно пролитая на этой земле. Его сила рождалась от крови, а он нуждался в силе.

К’рул шел, и за его спиной уцелевшие убивали друг друга, не щадя даже детей.

Он был одним из древних богов, а они, как известно, не отличались милосердием.

И пал с небес другой бог, чужой. Падение разорвало его на множество огненных кусков. Боль его обернулась огнем, а крики — громом. Половина мира слышала его голос, исполненный боли и ярости. И вдобавок — горя. К’рул знал об этом. Пройдет еще немало времени, прежде чем чужой бог начнет собирать обломки своей жизни. Тогда станет обозначаться и его природа. Но К’рул уже сейчас страшился того дня. Истерзанная земля испытает новое потрясение и познает новое безумие.

Призвавшие чужого бога были мертвы, уничтоженные им же самим. Какой смысл ненавидеть покойников и придумывать им наказания? Этими людьми двигало отчаяние. Пребывая в здешнем хаосе, они открыли дверь в далекий и неведомый мир, дабы заманить одного любопытного бога в приготовленную ему западню. Призвавшие жаждали силы. О, им требовалось много силы, чтобы уничтожить одного-единственного человека.

А древний бог шел по разрушенной земле и глядел на куски плоти чужого бога. Гниющее мясо и сломанные кости кишели отвратительными крылатыми личинками, каких прежде не знала эта земля. К’рул видел, во что они превращаются. Даже теперь, когда он достиг изломанной береговой линии Якуруку — соседнего с Корелри континента, — личинки продолжали кружить над его головой. У них были черные крылья, блестящие и широкие. Голодным личинкам не терпелось вкусить силы, которую они чуяли внутри К’рула.

Однако для могущественного бога эти пожиратели падали не представляли опасности, а К’рул как раз и был таким. В его честь возводили храмы. Там веками совершались ритуалы поклонения ему, и кровь обильно окропляла алтари. На другом конце света зарождались новая раса и ее Первая империя. Появлялись города, полные дыма костров и пламени кузниц. Новая раса, именуемая расой людей, вела свое происхождение от т’лан имассов.

Но те люди недолго оставались единственными обитателями изменившегося мира. Здесь, на Якуруку, среди развалин, оставленных давно исчезнувшими к’чейн че’маллями, возникла другая империя. Ее правителем был воин, не знавший себе равных: жестокий, деспотичный, уничтожающий души. А звали его Каллор.

К’рул явился на Якуруку, дабы уничтожить Каллора и разбить цепи двенадцати миллионов рабов. Этот смертный столь жестоко обращался со своими подданными, что в сравнении с ним свирепые яггутские тираны выглядели добросердечными и снисходительными.

Вместе с К’рулом в пределы империи Каллора должны были прийти еще двое древних богов. Все трое, будучи последними из древних, решили положить конец деспотизму этого, как он себя именовал, Верховного Короля. Спутники К’рула находились уже неподалеку. Когда-то все они держались вместе, но потом их пути разошлись. И вот жестокая необходимость опять соединила всех троих. Впервые за многие тысячелетия.

Помимо своих спутников, К’рул ощущал присутствие древнего дикого зверя, идущего за ним по следам. Хищника этого породило зимнее дыхание северных краев. Его белый мех был весь в крови: падение чужого бога смертельно ранило зверя. Уцелевший глаз глядел на истерзанную землю, служившую ему домом задолго до появления империи. Он не отваживался приблизиться к К’рулу.

«Будет издали наблюдать за происходящим, — подумал тот. — Что ж, пусть наблюдает».

Древний бог ничем не мог помочь этому зверю, но К’рулу была понятна его боль.

Хотя империя Каллора занимала весь континент, однако древний бог не увидел там ни единой души. Его окружала безжизненная равнина. Воздух был серым от пыли и пепла, небо отливало свинцом. Впервые за все это время у К’рула стало холодно и тревожно на душе.

Древний бог только сейчас заметил, что крылатые личинки успели превратиться в больших хищных птиц. Они кружили над ним, оглашая воздух отвратительными криками.

«Брат, я на северном берегу», — послышался в мозгу К’рула знакомый голос.

«А я на западном».

«Ты чем-то встревожен?»

«Да. Вокруг меня все мертво».

«И здесь тоже. Сожжено дотла. Пепел еще не остыл… Повсюду только пепел и… кости».

В их разговор вклинился третий голос:

«Братья, я иду с юга, где прежде стояли города. Они разрушены. Отголоски предсмертных криков до сих пор звучат по всему континенту. Может, нас обманывают? Наверное, это все — лишь иллюзия?»

К’рул обратился к тому, кто первым заговорил с ним:

«Драконус, я тоже слышу эти предсмертные крики. Сколько боли… они еще ужаснее, чем страдания Павшего бога. Наша сестра ошибается: никакая это не иллюзия, а жестокая действительность».

«Поскольку все мы ступили на эту землю, то чувствуем то же, что и ты, К’рул, — ответил ему Драконус. — Мне тоже трудно поверить в истинность увиденного. Сестра, ты уже близка к чертогам Верховного Короля?»

«Да, братья. Я призываю вас к себе, чтобы мы сообща предстали перед этим смертным. Отправляйтесь сюда».

Братья открыли порталы своих магических Путей.

Вскоре оба древних бога уже стояли рядом с сестрой на каменистом, обдуваемом ветрами холме. Воздух застилали клубы пепла. На груде обгорелых костей возвышался трон, который занимал самодовольно улыбающийся человек.

— Как видите, я подготовился к встрече с вами, — сказал он. — Я знал, что вы придете: ты, Драконус из рода Тиамы. И ты, К’рул, которого зовут Созидателем Троп. — Серые глаза Каллора остановились на женщине. — И тебя я тоже ждал. Ты сменила прежний облик. Ходишь среди смертных в обличье заурядной колдуньи. Это же крайне рискованно. Но, должно быть, тебе нравится играть в смертельно опасные игры. Ты не раз стояла на поле битвы и должна знать: одна шальная стрела…

Каллор не договорил, медленно покачав головой.

— Твое правление всегда строилось на страхе и крови. Мы пришли, дабы положить ему конец, — произнес К’рул.

Верховный Король удивленно вскинул брови:

— Вы намеревались отнять у меня все, чего я достиг тяжелым трудом? Пятьдесят лет… да, мои дорогие противники… пятьдесят лет я потратил на завоевание этого континента. Я покорил всех. Ну, может, Ардата еще сопротивляется. Она всегда запаздывала с уплатой мне дани. Впрочем, такая мелочь меня уже не занимает. Вы знаете, что она бросила меня? Жалкая сука. Думаете, вы первые, кто решил мне противостоять? Круг магов призвал чужеземного бога. Увы, их усилия, скажем так, провалились, что избавило меня от необходимости убивать этих глупцов собственными руками. А этот Павший бог… он еще не скоро оправится. Но и тогда… неужели вы всерьез думаете, что он станет кому-нибудь подчиняться? Я бы на его месте…

— Замолчи, Каллор! — рявкнул Драконус. — Я устал слушать твою болтовню.

— Как тебе будет угодно, — ответил Верховный Король, наклоняясь вперед. — Вы явились, дабы освободить моих рабов от тирании? Моей тирании. Вынужден вас разочаровать. Я так просто бразды правления не отдаю. Ни вам, ни кому-либо еще.

Каллор вновь откинулся на спинку трона и лениво махнул рукой:

— Вы собирались отнять у меня то, что я уже отнял у самого себя.

К’рул отказывался верить, хотя истина была очевидна:

— Что ты сказал? Повтори.

— Да ты, никак, ослеп? — вскричал Каллор, вцепившись в перекладины трона. — Все кончено. Моих подданных больше нет! Они исчезли! Они разбили свои цепи! Слышите? Что же вы замерли? Да, я их всех освободил. Оглянитесь вокруг. Они теперь свободны! Свободный пепел. Свободные кости. Полнейшая свобода!

— Давай называть вещи своими именами, — гневно бросила ему сестра древних богов. — Ты испепелил целый континент. Ты уничтожил Якуруку.

— Да, моя дорогая. Он уже не восстанет вновь. Ран, нанесенных мною, никто не исцелит. Понимаешь? Никто и никогда. И вся вина ложится на вас троих. Это вы избрали благородный путь, вымощенный костями и посыпанный пеплом. Так что же, интересно, вы теперь возмущаетесь?

— Мы не можем этого допустить…

— Глупая женщина! Это уже случилось!

К’рул мысленно обратился к своим спутникам: «Я знаю, что нужно сделать. Я сотворю место для всего этого… внутри себя».

«Еще один магический Путь? — с ужасом спросил Драконус. — Брат мой…»

«Не отговаривай меня. Это необходимо. Лучше помоги мне. Осуществить задуманное не так-то просто».

«Но, К’рул, это сломает тебя, — вмешалась сестра. — Надо придумать что-то другое».

«Ничего другого мы не придумаем. Нельзя оставлять континент в столь ужасающем состоянии… Нет, здешний мир еще слишком молод, чтобы нести на себе эти чудовищные шрамы…»

«А какой будет участь Каллора? — спросил Драконус. — Что мы сделаем с этой… тварью?»

«Мы оставим на нем свою отметину, — ответил К’рул. — Мы ведь знаем его самое сокровенное желание?»

«А какой будет его жизнь?»

«Долгой. Очень долгой».

«Мы согласны».

К’рул моргнул, устремив на Верховного Короля тяжелый взгляд своих темных глаз:

— За это преступление, Каллор Эйдеранн Тэс’тесула, ты понесешь заслуженное наказание. Ты станешь существовать вечно, но при этом жить жизнью смертного, который подвластен разрушительной силе времени, телесной боли от ран и мукам отчаяния. Твои мечты будут разрушаться в прах, твоя любовь — сохнуть, как опаленное огнем дерево. И все эти долгие годы, века, тысячелетия ты будешь страшиться призрака смерти.

— Каллор Эйдеранн Тэс’тесула, ты никогда не станешь Взошедшим, — произнес свой приговор Драконус.

— Каллор Эйдеранн Тэс’тесула, сколько бы ты ни пытался вознестись, ты всякий раз будешь падать, — сказала сестра К’рула и Драконуса. — Все твои достижения станут неизменно обращаться в прах. То зло, что ты сотворил здесь, будет возвращаться к тебе вновь и вновь.

— Три голоса прокляли тебя. Наше проклятие обрело силу, — подытожил К’рул.

Человек на троне затрясся. Его губы искривились в зловещей усмешке.

— Я расправлюсь с вами. С каждым из вас. Я клянусь в этом на костях семи миллионов своих жертв. Тебя, К’рул, позабудут, и имя твое исчезнет с лица земли. Все твои творения, Драконус, обратятся против тебя. А твое тело, женщина, растерзают на поле битвы, однако на этом твои мучения не закончатся. Таково мое проклятие тебе, Сестра Холодных Ночей. Я, Каллор Эйдеранн Тэс’тесула, проклинаю вас троих, и да обретет мое проклятие истинную силу!

Они ушли, оставив Каллора на его троне, стоявшем на груде костей. Трое древних богов объединили свои усилия, опутав незримыми цепями континент, где свершились чудовищные убийства, а затем втянули останки всех жертв внутрь специально сотворенного магического Пути. Сам континент Якуруку боги оставили пустым, чтобы время залечило его раны.

К’рул ощущал себя сокрушенным. Он знал, что никогда уже не будет прежним. Более того, он чувствовал: близится закат веры в него (проклятие Каллора все же возымело действие). Но, как ни странно, грядущее забвение тревожило К’рула меньше, чем он ранее себе представлял.

Все трое стояли возле портала созданного ими безжизненного мира и взирали на дело рук своих. Потом Драконус нарушил молчание:

— Со времен Всеохватной Тьмы я начал ковать меч.

К’рул и Сестра Холодных Ночей удивленно повернулись в его сторону, ибо ничего не знали про это.

— Моя работа продолжалась долго… очень долго. Сейчас меч почти готов. Магическая сила, вложенная в него, велика, но не безгранична, и однажды она иссякнет.

— Тогда тебе нужно исправить сей недостаток, — прошептал К’рул.

— Мне тоже так кажется. Но я хочу как следует все обдумать и взвесить.

Потом К’рул и Драконус вопросительно посмотрели на сестру.

— Я постараюсь защититься, — сказала она. — Я знаю: меня может погубить лишь предательство. Но от него не убережешься, иначе моя жизнь превратится в сплошной кошмар из вечных подозрений и недоверия. Я не намерена опускаться так низко. А пока я жива, продолжу играть в игры смертных людей.

— Только будь осторожна, выбирая тех, с кем играешь, — тихо произнес К’рул.

— Найди себе достойного спутника, — посоветовал сестре Драконус.

— Спасибо вам обоим за мудрые слова.

Больше говорить было не о чем. Они исполнили то, ради чего встретились. Правда, не совсем так, как бы им хотелось, но цели достигли. За ее достижение они заплатили дорого, разрушив свои собственные жизни. Однако их усилия того стоили: отныне Каллор познает нескончаемую ненависть. Как уже говорилось, древние боги не отличались милосердием.

Зверь сидел в отдалении и смотрел на три фигуры, расходившиеся в разные стороны. У него нестерпимо болели раны. Белый мех стал ржаво-красным, а кровь все продолжала капать. Пустая глазница тоже была мокрой от крови. У зверя дрожали и подгибались лапы. Он жаждал смерти, но знал, что смерть не наступит. Он жаждал возмездия, но те, кто его ранил, давно погибли. Оставался лишь человек на троне, который разорил и разрушил родной дом зверя.

Не сейчас. У него еще хватит времени расквитаться с этим человеком.

Истерзанную душу хищника наполнила жгучая тоска. В огне Падения и воцарившемся хаосе он потерял свою подругу и теперь остался совсем один. Возможно, она не погибла; возможно, ее только ранило и сейчас она тоже бродит по истерзанной пустой земле, повсюду высматривая его.

А может, поддавшись боли и ужасу, скрылась внутри магического Пути, созвучного ее духу.

Куда бы его возлюбленная ни исчезла, если только она еще жива, он обязательно разыщет ее.

Трое древних богов раскрыли порталы и удалились каждый в свое собственное владение. Зверь не последовал ни за одним из них. По сравнению с ним и его подругой древние боги были совсем юными, и их магические Пути не годились для поисков.

Путь, ожидавший его самого, был опасен. Уставшее сердце хищника наполнилось страхом… По ту сторону портала лежало серое пространство, полное клубящихся вихрей магической силы. Зверь немного помешкал, а затем пересек границу портала.

И исчез.

Книга первая. Искра и пепел

Пятеро погибших магов, убийство адъюнктессы Лорн, уничтожение множества имперских демонов и, наконец, разгром, учиненный в Даруджистане, — все это оправдывало в глазах народа решение императрицы объявить Дуджека Однорукого и его истерзанных войной солдат изменниками и преступниками. Таким образом, оказавшись вне закона, верховный кулак получил свободу действий и, сделавшись командиром независимой армии, вступил в новую кампанию. Подготавливая ее, Дуджек Однорукий объединился со своими недавними врагами. Результатом его сомнительных альянсов явилось продолжение ужасающих магических битв, бушующих в Генабакисе, хотя кому-то это, возможно, и покажется случайным совпадением. Но если бы Худ даровал многочисленным жертвам этих битв право высказаться, мы, скорее всего, услышали бы гневные возражения по поводу такой «случайности».

Пожалуй, самой поэтической деталью того, что в будущем назвали Паннионской войной, стало разрушение каменного моста: именно этот момент и следует считать ее предвестником. Как известно, мост сей снес пробудившийся яггутский тиран во время своего неудачного похода на Даруджистан.

Имригин Таллобант (р. 1151). Имперские войны (том IV, «Генабакис»; раздел «Паннионская война 1194–1195 гг.»)

Глава первая

Воспоминания — тканые ковры, скрывающие под собой каменные стены. Скажите мне, друзья мои, нити какого цвета вам более по вкусу, а я, в свою очередь, расскажу о пристрастиях вашей души.

Ильбарес-Ведьма. Жизнь снов

1164-й год Сна Огни

(два месяца спустя после Празднества Геддероны в Даруджистане)

4-й год со дня основания Паннионского Домина

Телланнский год Второго Слияния

Вязкий берег был загроможден почерневшими, изуродованными кусками гадробийского известняка. Наверное, мост этот помешал кому-то из богов, и тот, скорчив презрительную гримасу, легким движением руки смахнул каменное строение в воду. Во всяком случае, так думалось Ворчуну. Он и не подозревал, насколько его мысли близки к истине.

Весть о разрушении моста достигла Даруджистана примерно через неделю. Ее принес первый караван, обнаруживший, что река и оба берега завалены каменными обломками. По городу поползли слухи о древнем демоне, которого якобы освободили из заточения.

Ворчун досадливо сплюнул на обожженную траву, окружавшую повозку. Он не верил глупым россказням. Два месяца тому назад, в ночь Празднества Геддероны, в городе хватало чудес и странностей. Вообще-то, сам Ворчун был слишком пьян и ничего такого не заметил. Да и число горожан, собственными глазами видевших драконов и демонов, а также то, как базальтовая крепость под названием Семя Луны устрашающе нависала над крышами Даруджистана, было весьма незначительным, а потому их слова особого доверия не вызывали. Уж если бы кто-то вздумал баловаться магией, способной разрушить все вокруг, то и дураку ясно, каким оказались бы в этом случае последствия. Но празднество закончилось, а Даруджистан не превратился в груду дымящихся развалин. Ну и при чем тут, спрашивается, магия?

Тогда кто все-таки разрушил мост? Не иначе — кто-нибудь из богов. А может, просто случилось землетрясение, хотя вроде бы Гадробийские холмы отродясь не трясло. Наверное, это Огнь шевельнулась в своем беспробудном сне.

Так или иначе, истина была очевидна: вот они, кучи обломков, тянущихся до самых врат Худа (а может, и дальше). И что самое обидное — богам все их игры сходят с рук, а отдуваться приходится таким вот.

Ну ничего, жизнь продолжается, чумазым дурням, вроде Ворчуна, вполне можно обойтись и без моста, благо в тридцати шагах вверх по течению находится старинный брод. Правда, им не пользовались вот уже несколько веков. Трудно сказать, обрадовался ли брод возрождению своей былой значимости. Да и чему тут особо радоваться? Тому, что тебе без передышки мнут бока? Да еще вдобавок кто-то из богов, как видно, решил позабавиться с погодой. Целую неделю подряд лил дождь, отчего оба берега, примыкающие к броду, превратились в вязкое месиво. Повозки тяжело сползали вниз, погружались во вздувшуюся от дождей реку и потом еле-еле взбирались на склон противоположного берега. Десятки одиночных фургонов и караванов беспокойно дожидались своей очереди, и нетерпение нарастало с каждым колоколом: всем — торговцам и стражникам, лошадям и волам — хотелось поскорее пересечь реку, словно это был вопрос жизни и смерти.

В ожидании, когда настанет черед их каравана, они загорали тут вот уже третий день. За это время Ворчун убедился, как ему повезло с товарищами. На фоне всеобщей суматохи их немногочисленный отряд представлял собой настоящий островок спокойствия. Харло, решив попытать счастья, взял удочку, взгромоздился на обломок моста и теперь терпеливо сидел там в ожидании улова. Менакис, более известная под прозвищем Каменная, вместе с несколькими стражниками из других караванов отправилась к повозке Сторбиса, и тот после недолгих уговоров стал распродавать кувшинами алчбинский эль. Правда, цену этот сквалыга заломил совершенно грабительскую, но, когда хочется выпить, тут уже не до бережливости. Вообще-то, бочонки с элем предназначались для какого-то постоялого двора в окрестностях Сольтана. Стражники лишь посмеивались, прикидывая, какая часть груза доедет до заказчика, если вообще доберется по назначению. Коли все будет продолжаться в том же духе, возле переправы сначала стихийно возникнет рынок, а потом и вовсе появится торговое поселение. Не успеешь оглянуться, как оно разрастется до размеров небольшого городишки. Наконец какой-нибудь усердный даруджистанский чиновник вспомнит о разрушенном мосте и недополученных прибылях и решит, что пора строить новый. С ним согласятся, и лет через десять мост действительно возведут. Но еще раньше лачужный городишко, богатеющий на караванах, успеет стать бельмом на глазу Даруджистана, и туда непременно отправят сборщика податей.

Ворчуну очень нравилось, с какой невозмутимостью их хозяин относился к вынужденной задержке. Очень разумное и достойное поведение. Всем бы следовало брать с него пример. А то рассказывали, будто торговец Манк, чей караван застрял на противоположном берегу, так разгневался, что кровь ударила ему в голову и бедняга умер на месте. Его жалели, хотя и довольно сдержанно: с нетерпеливыми негоциантами, которые по всякому ерундовому поводу выходят из себя, такое случается сплошь и рядом. Нет, Керулий — их хозяин — не таков. Ничто в его характере не подкрепляло давнишнюю неприязнь Ворчуна к торгашеской породе вообще и к владельцам караванов в частности. Наблюдая за странными повадками Керулия, командир стражников даже заподозрил, что никакой он вовсе и не купец.

Впрочем, Ворчуну-то что до этого? Деньги, как известно, не пахнут, а скупостью Керулий не отличался: платил хорошо, больше, чем обычно платят стражникам. Да пусть он хоть сам переодетый принц Арард. Не все ли равно!

— Эй, стражник, можно тебя?

Ворчун оторвался от созерцания безуспешных попыток Харло поймать хоть какую-нибудь рыбешку. Возле повозки стоял незнакомый седовласый старик и, прищурив глаза, глядел на него.

— Как ты со мной разговариваешь? — накинулся на него Ворчун. — Что за фамильярный тон? Неужто не можешь отличить начальника охраны от простых обалдуев, которые и меч-то толком держать не умеют? — Он смерил старика взглядом. — Судя по твоим лохмотьям, ты либо самый неудачливый в мире торговец, либо прислужник какого-нибудь обедневшего аристократа.

— Ты дважды ошибся, начальник. Во-первых, я не прислужник, а личный слуга. Меня зовут Эмансипор Риз. А во-вторых, мои хозяева весьма богаты. Просто мы слишком долго находимся в пути. Приехали издалека.

— Вот с этим спорить не буду, — сказал Ворчун. — Я знаю говор разных краев, но откуда ты — не пойму. Жаль. По особенностям речи можно многое узнать. Так что тебе нужно от меня, Эмансипор Риз?

Слуга поскреб седую щетину на морщинистом подбородке.

— Прежде чем обратиться к тебе, я сперва навел справки, тебя тут многие знают. — Он кивнул в сторону сгрудившихся повозок, окруженных галдящими людьми. — Так вот, стражники разных караванов в один голос утверждают, что ты достоин уважения.

— Нашел кому верить. Завтра или даже сегодня к вечеру они скажут тебе другое, — сухо возразил Ворчун. — Еще раз спрашиваю: что тебе от меня нужно?

— Мои хозяева желают поговорить с тобой. Если ты не слишком занят… Мы остановились совсем неподалеку.

Откинувшись на спинку скамейки, Ворчун еще раз оглядел Риза, а затем буркнул:

— У меня, вообще-то, тоже есть хозяин. Я должен спросить у него позволения.

— Обязательно спроси, начальник. И постарайся убедить его, что у моих господ и в мыслях нет переманивать тебя или чинить какие-нибудь пакости.

— Подожди здесь. И смотри, если обманешь, тебе не поздоровится!

Ворчун спрыгнул с ко́зел, оказавшись по другую сторону повозки. Обойдя ее, он поднялся на ступеньку и слегка постучал в расписную дверцу. Дверца бесшумно распахнулась. В сумраке проема появилось лицо Керулия, круглое и бесстрастное.

— Я не возражаю, Ворчун. Сходи к ним. Мне тоже довольно любопытно, что нужно хозяевам этого старика. Попрошу тебя быть предельно наблюдательным. Если сумеешь, постарайся понять, что же такое они оба затеяли. Я еще вчера почувствовал неладное.

Ворчун лишь хмыкнул, удивляясь сверхъестественной проницательности своего хозяина, даже не покидавшего все это время повозки.

— Как прикажете, господин, — только и ответил командир стражи.

— Непременно иди, а по пути разыщи Каменную и пришли ее ко мне. Думаю, она уже достаточно нагрузилась элем. Не хватает еще, чтобы она затеяла потасовку.

— Наверное, Каменную стоило забрать оттуда раньше. А сейчас она наверняка готова изрешетить своей рапирой любого, кто скажет хоть слово поперек. Уж я-то знаю характер этой красавицы.

— Ну, тогда пусть Харло срочно сходит за нею.

— Нет, господин, лучше не надо. Он и сам не прочь ввязаться в заварушку.

— Забавно, — слегка усмехнулся Керулий. — Насколько я помню, ты с похвалой отзывался о своих товарищах. Говорил, что лучших охранников и не найти.

— Я и сейчас о них самого высокого мнения, — ответил Ворчун. — Не подумайте, господин, что я бахвалюсь, но, когда дело касается защиты хозяина и его товаров, мы втроем заменяем шестерых стражников. Оттого наши услуги и стоят недешево.

— Ты мне это уже говорил, и я поверил тебе на слово. Но и у меня тоже есть условия. Передай своим товарищам: за каждый скандал, учиненный ими, я буду делать значительные вычеты из их жалованья. А за достойное поведение, наоборот, добавлю наградные.

Ворчун, не ожидавший такого поворота, едва удержался, чтобы не присвистнуть:

— Не беспокойтесь, господин. Это остудит им головы.

— Ну и замечательно. Тогда передай мои слова Харло, и пусть он немедленно сходит за Каменной.

Расписная дверца фургона тихо закрылась.

Обернувшись, Ворчун заметил Харло, который как раз возвращался с рыбалки. В одной его здоровенной ручище было зажато тонкое удилище, а в другой — пойманная рыба величиной с подошву башмака. Голубые глаза Харло сияли от радости.

— Эй, хватит киснуть, Ворчун! Гляди, что я поймал на ужин!

— Подходящий ужин для монастырской крысы. А уж воняет от твоего улова!

Харло по-мальчишески нахмурился.

— Суп можно сварить, — не слишком уверенно пробормотал он. — Пряностей добавить.

— Прекрасная мысль. Обожаю суп, приправленный речной грязью. Смотри, эта тварь даже не дышит. Похоже, ты поймал дохлую рыбешку.

— Вечно от тебя только гадости услышишь. К твоему сведению, рыбина так трепыхалась, что мне пришлось шарахнуть ей камнем между глаз.

— Видать, давно это было? Ведь она успела не только умереть, но еще и стухнуть!

— Ну все, теперь я точно не угощу тебя ухой…

— Не больно-то и хотелось. Вот что, парень, слушай внимательно. Хозяин велел тебе срочно привести Каменную. Похоже, наша красавица уже поднабралась.

— Странно, что до сих пор тихо. Обычно при этом она орет во все горло.

— Беги туда со всех ног и сделай так, чтобы обошлось без потасовок. Керулий обещал наградные, если будем вести себя достойно. Понял?

Харло посмотрел на дверцу повозки, потом кивнул:

— Ладно, сейчас схожу за Каменной.

— Поторапливайся.

Харло потрусил прочь, сжимая в руках удочку и небогатый улов. Длинные, мускулистые руки стражника совершенно не сочетались с его фигурой, костлявой и щуплой. Харло предпочитал сражаться двуручным мечом, который купил у оружейных дел мастера в городке со странным названием Рассказ Мертвеца. В его обезьяньих руках меч выглядел совсем игрушечным. Впервые увидев нескладного белобрысого Харло, люди обычно принимались смеяться над ним, но быстро понимали свою ошибку: один-два удара плашмя быстро гасили насмешки.

Вздохнув, Ворчун направился туда, где его дожидался Эмансипор Риз.

— Веди, — бросил он старику.

Тот молча кивнул, и они двинулись к его хозяевам.

Повозку, к которой Ворчун и Риз подошли, правильнее было бы назвать домом на колесах. Под стать были и сами колеса: высокие, с массивными спицами. Остов фургона украшали резные и раскрашенные фигурки прыгающих и кувыркающихся человечков с ухмыляющимися лицами. Козлы покрывал выцветший ковер. Четыре быка, тащившие повозку, сейчас лениво разгуливали по наспех возведенному загону. Его поставили по ветру, дабы запахи животных не досаждали владельцам повозки.

Хозяева Эмансипора Риза явно предпочитали уединение, ибо остановились они на почтительном расстоянии от дороги и всех прочих торговцев. Отсюда им был виден большой кусок равнины с цепью холмиков, уходящих к югу.

На кучерском сиденье распласталась облезлая кошка. Она лениво следила за приближавшимися мужчинами.

— Твоя кошка? — спросил Ворчун.

— Моя, — со вздохом ответил старик. — Белкой звать.

— Уж больно она у тебя шелудивая. Показал бы животину какому-нибудь алхимику или свечной ведьме. Они ее запросто вылечат.

Риз смущенно опустил глаза:

— Я так и собираюсь сделать, когда мы доберемся до Сольтана. — Он кивнул в сторону холмов. — А вот и господин Бошелен идет.

Ворчун обернулся и увидел высокого нескладного мужчину, который пересек дорогу и теперь неспешно шагал к повозке. На нем были дорогой длиннополый плащ из черной кожи, такие же черные сапоги с ботфортами и темно-серые, плотно облегающие штаны. Под свободной шелковой рубашкой (тоже черной) поблескивала мастерски зачерненная кольчуга.

— В прошлом году черный цвет был самым модным в Даруджистане, — заметил Ворчун, обращаясь к Ризу.

— Черный — это извечный цвет одежд господина Бошелена.

Лицо этого человека было бледным и по форме напоминало треугольник, что еще сильнее подчеркивала аккуратно подстриженная бородка. Надо лбом нависали лоснящиеся от масла волосы. Серые глаза Бошелена были столь же невыразительными, как и все остальное в нем, однако при встрече с хозяином Риза у Ворчуна мгновенно свело живот.

— Приветствую тебя, командир стражников, — негромким, хорошо поставленным голосом произнес Бошелен. — От меня не укрылось чрезмерное любопытство, проявленное к нам господином Керулием. Обычно мы не любим, когда суют нос в наши дела, но на этот раз, так и быть, сделаем исключение. Ты пойдешь со мной.

Бошелен скользнул взглядом по Ризу:

— Твоя кошка вся дрожит. Успокой бедняжку. Скажи ей, что нашего гостя бояться не надо.

— Непременно, хозяин.

Ворчун опустил ладони на рукоятки своих коротких мечей. Глаза его вперились в Бошелена. Скрипнули пружины повозки: это Риз забрался на кучерское сиденье.

— Ну, что же ты замер, командир?

Ворчун не шевельнулся.

Бошелен приподнял тонкую бровь:

— Смею заверить: твоему хозяину не терпится, чтобы ты принял мое предложение. Но если у тебя поджилки трясутся, то нужно было бы прийти сюда вместе с господином Керулием и попросить его держать тебя за руку. Однако должен предостеречь: вытащить наружу твоего хозяина — непосильная задача, даже для такого рослого и крепкого человека, как ты.

— Вы когда-нибудь ловили рыбу? — спросил Ворчун.

— А при чем тут рыба?

— Молодые рыбешки обычно бросаются на любую наживку, потому и не доживают до старости. Я уже больше двадцати лет сопровождаю караваны, господин Бошелен. И за это время научился распознавать наживки. Если вам нужен улов, закидывайте свою удочку в другом месте.

Бошелен сухо улыбнулся:

— Приятно, что я в тебе не ошибся, командир. Ну как, идем дальше?

— Ведите.

Они пересекли дорогу и по узкой тропке, протоптанной козами, устремились к холмам. Вскоре повозки на этом берегу реки скрылись из виду. Вершины и склоны вокруг покрывала трава, опаленная неведомым пожаром. Среди мертвых черных стеблей пробивались новые побеги.

— Для плодородия здешних степей нужен огонь, — сказал Бошелен, кивком указывая на сгоревшую траву. — Равно как и перемещение туда-сюда бхедеринов, топчущих землю: копыта делают тонкий слой почвы более плотным, а значит, устойчивым. Зато козы — сущее проклятие любого места. Они готовы обглодать все подчистую… Но я говорил о важности огня, не так ли? Насилие и разрушение равно важны для жизни. Не кажется ли это тебе странным, командир?

— Мне кажется странным другое: я забыл захватить с собой восковую дощечку для письма.

— О, да ты еще и грамотный! Любопытно. Ты же воин. Какой тебе прок в буквах и цифрах?

— А какой прок вам — ученому человеку — в мече у пояса и кольчуге, надетой под рубаху?

— Увы, просвещение народа имеет и оборотную сторону. Оно уничтожает в людях уважение.

— Я бы назвал это здоровым скептицизмом.

— Точнее — неприязнью к власть имущим… Попробую ответить на твой вопрос. Должно быть, ты заметил, что у нас всего один слуга, да и тот уже немолод. И никакой охраны. А при нашем ремесле очень важно уметь защищаться.

— И кто же вы по профессии?

Козья тропка вывела их на утоптанную дорожку, вьющуюся между холмами. Бошелен вновь повернулся к Ворчуну и улыбнулся:

— А ты не промах, командир: как говорится, сразу берешь быка за рога. Теперь я понимаю, отчего стражники столь хорошо отзываются о тебе. Среди вашего брата редко встретишь тех, кто умеет пользоваться мозгами. Идем, нам осталось совсем немного.

Завернув за изборожденный холм, Бошелен и Ворчун подошли к кромке большой ямы. Судя по всему, она появилась здесь недавно. По краям ее лежала почерневшая земля вперемешку с каменными обломками. Ворчун прикинул размеры ямы: шагов сорок в ширину и около пяти локтей в глубину. Невдалеке от кромки сидел какой-то человек, подобно Бошелену, облаченный в черную кожаную одежду. Лысый затылок его напоминал лист выбеленного пергамента. Мужчина молча встал и с неожиданным для его грузного тела изяществом повернулся к Ворчуну и Бошелену.

— Познакомься, командир: это Корбал Брош, мой… спутник. А ты, Корбал, познакомься с Ворчуном, чье имя заключает в себе более чем явный намек на его характер.

Если Бошелен вызвал у командира стражников лишь безотчетную тревогу, то при виде его компаньона Ворчун испытал неподдельный страх. Внешне в облике Корбала не было ничего устрашающего: широкое круглое лицо; глаза, глубоко спрятанные среди складок мясистой плоти; толстогубый, чуть искривленный рот. Но, как и в случае с Бошеленом, опасность, исходившая от Броша, ощущалась не разумом, а на уровне интуиции, словно бы обоих окутывала некая тлетворная аура.

— Неудивительно, что у слуги кошка чахнет, — едва слышно пробормотал Ворчун.

Он стал разглядывать яму.

— Командир, ты понимаешь, что видят твои глаза? — спросил подошедший Бошелен.

— Само собой. Я же не дурак. Большую яму в земле.

— Восхитительно, Ворчун. Но это не просто яма. Тут еще совсем недавно была гробница, и в ней лежал скованный цепями яггутский тиран.

— Ну, теперь-то здесь никакой гробницы нет и в помине. Была и сплыла.

— Похоже на то. Ох, сдается мне, что это дело рук посланцев некоей далекой империи. С помощью т’лан имассов им удалось освободить из заточения яггутское чудовище.

— Значит, вы всерьез верите всяким россказням, — заключил Ворчун. — Да случись такое, одному Худу известно, чем бы это обернулось.

— Вот и мы так думаем, командир. Мы ведь чужаки на этом континенте. До недавнего времени мы вообще понятия не имели ни о Малазанской империи, ни о диковинном городе Даруджистан. Но за короткое время пребывания здесь уже успели наслушаться достаточно историй о прошлом. Нам рассказали про демонов, драконов, наемных убийц. И еще про дом Азата, именуемый Финнэстом. Наверное, ты слышал про этот удивительный дом, который, хотя и недоступен для входа, уже успел обзавестись обитателями. Естественно, нам захотелось самим взглянуть на него, что мы и сделали. Более того, мы узнали про летающую крепость со странным названием Семя Луны. Говорят, она долгое время висела над Даруджистаном.

— Верно. Я и сам ее видел. Она улетела за день до выхода нашего каравана.

Бошелен разочарованно вздохнул:

— Увы, мы опоздали и не смогли стать очевидцами всех этих устрашающих чудес… Да, а еще нам рассказывали, будто владыкой Семени Луны является древний тисте анди.

— Может, и так, — пожал плечами Ворчун. — Сам я не люблю досужих разговоров. Это всего лишь сплетни.

Взгляд его собеседника сделался колючим. Заметив это, Ворчун про себя улыбнулся.

— Ну конечно, это всего лишь сплетни, — повторил за ним Бошелен.

— Так вы только за этим меня сюда и привели? — спросил командир стражников. — Чтобы я полюбовался на… дыру в земле?

Бошелен наморщил лоб:

— Ну, не совсем так. Эта дыра, как ты ее называешь, — всего лишь вход. Мы намерены осмотреть бывшую тюрьму яггута.

— Да благословят вас Опонны, — ответил Ворчун и отвернулся.

— Мне думается, — продолжал Бошелен, — что твой хозяин наверняка повелел бы тебе сопровождать нас.

— Этого он мне приказать не сможет, — возразил Ворчун. — Я нанимался охранять караван, а не лазать по грязным ямам.

— Кажется, не было речи о том, что тебе обязательно нужно лезть в грязь?

Ворчун взглянул на него и криво усмехнулся:

— Как говорят ученые люди, это просто фигура речи. Простите меня, господин Бошелен, если я неудачно выразился.

Командир стражников повернулся и сделал несколько шагов к дороге. Затем остановился:

— Вроде бы вы хотели видеть Семя Луны, господа? Пожалуйста, полюбуйтесь!

Базальтовая крепость черным облаком нависла над южным краем горизонта.

Бошелен и Брош, грохоча сапогами, подбежали к Ворчуну и тоже уставились на парящую в воздухе гору.

— Отсюда трудно определить истинные размеры крепости, — сказал Бошелен. — Сколько до нее?

— Может, лига, а может, и больше. Признаюсь вам честно: по мне, так ближе и не надо. Помнится, в Даруджистане я погулял в ее тени… да и не только я один… Ощущение не из приятных.

— Согласен, командир. А что Семя Луны здесь делает?

— Похоже, летит куда-то на юго-восток.

— А-а-а, вот почему у него один край наклонен.

— Нет, не поэтому. Просто ему досталось от малазанских магов, когда шла битва за Крепь.

— Смелые ребята эти маги, ничего не скажешь.

— Смелость стоила им жизни. Если не всем, то очень многим. Опять-таки это лишь слухи. Говорят, что, хотя чародеям и удалось вдарить по крепости, ее хозяин не пострадал. Может, желаете познакомиться с ним поближе? Тогда не теряйте времени — и вперед. Только учтите: он способен уничтожить вас еще на подходе.

Молчаливый спутник Бошелена наконец-то раскрыл рот и тихим, писклявым голосом спросил:

— Неужели нас учуяли?

Бошелен нахмурился. Продолжая глядеть на Семя Луны, он покачал головой:

— Нет, друг мой. Тисте анди не обращает на нас внимания. Но давай лучше отложим этот разговор на потом.

— Ладно. А этого стражника мне что, убить?

Ворчун схватился за оружие.

— Только попробуй! — прорычал он.

— Успокойся, командир, — примирительно улыбнулся Бошелен. — Мой компаньон человек простой…

— Ага, простой, как гадюка.

— Возможно. Но в любом случае не стоит волноваться. Тебе ничего не угрожает.

Ворчун не ответил и с мрачным видом зашагал дальше. Отойдя на некоторое расстояние, он зашептал:

— Хозяин! Керулий! Если вы видите все это — а я думаю, что видите, — мои наградные должны быть очень щедрыми. Прислушайтесь к мудрому совету: нам нужно держаться как можно дальше от этой парочки.

Продолжая тяжело вздыхать, Ворчун пошел дальше, поводя плечами, чтобы избавиться от охватившего мышцы напряжения. Добравшись до караванной дороги, он опять повернулся в сторону Семени Луны. Теперь базальтовая крепость казалась совсем маленькой.

— Эй, владыка Семени Луны, обрати внимание на этих двоих — Бошелена и Корбала Броша. Сделай с ними то же самое, что сделал с яггутским тираном… если, конечно, ты приложил к этому руку. У целителей есть одно мудреное словечко. Сейчас я его даже и не вспомню… Это когда, допустим, человеку оттяпывают ступню, чтобы не сгнила вся нога. Вот и эту парочку нужно поскорее уничтожить, дабы потом они не причинили никому вреда. Прошу тебя, не останься к ним равнодушным, не то нам всем может быть плохо.

Проходя мимо громадной повозки Бошелена и Корбала Броша, Ворчун снова увидел Эмансипора Риза. Тот сидел и гладил разлегшуюся у него на коленях кошку.

— А с чего это я взял, что она шелудивая? — вслух удивился Ворчун. — Тут все не так просто.

Огромный волк пригнул голову, обошел вокруг распластанного на земле тела, затем повернулся так, чтобы этот бездыханный смертный оставался в поле зрения его единственного глаза.

Тех, кто перемещался по магическим Путям Хаоса, всегда было очень немного. Смертный человек, оказавшийся в их пределах, — необычайная редкость. Волк слишком хорошо знал эти унылые, жуткие пространства: он бродил среди них целую вечность. Одинокий, потерянный так давно, что в его сознании уже начали складываться новые образы, рожденные одиночеством; мысли бежали по непредсказуемым, случайным тропам. Глядя на этого древнего хищника, трудно было поверить, что перед тобой разумное существо. Но разум у него, несомненно, имелся: прятался так глубоко, что только особо проницательные сумели бы заметить его в зверином блеске волчьего глаза.

Волк повернулся. Напряглись мускулы под выцветшим белым мехом. Голова зверя оставалась опущенной. Единственный глаз его остановился на лежавшем на земле человеке.

Такое безраздельное внимание обладало громадной силой, подчиняя себе того, на кого было направлено. А волк, бродя в пределах Хаоса, накопил невероятную силу.

Он мало помнил о других мирах, существовавших вне Хаоса. Он ничего не знал о смертных, поклонявшихся Хаосу, словно богу. И теперь, глядя на этого смертного, волк уловил крупицы иного знания. Ощутил неведомые возможности, таившие в себе выбор.

Тем не менее волк медлил. Мир, откуда явился смертный, был полон своих опасностей. Необходимость принять решение (по сути, выбрать одно из многих, теснившихся в его мозгу) вызывала дрожь во всем теле хищника.

Зверь подошел к бездыханному человеку ближе, потом еще ближе. Волчий глаз остановился на лице незнакомца.

Дар. У этого смертного — истинный дар. Отметина судьбы. Волку вдруг почудилось, будто он заглянул в зеркало и увидел там свое отражение. Не просто нечто похожее, а именно собственное отражение, вплоть до мельчайших подробностей. Такой возможностью он пренебречь не мог.

Но зверь все еще не мог решиться. Колебался до тех пор, пока в памяти не встала давнишняя картина. Неподвижная, потускневшая от времени… Этого оказалось достаточно. Круг замкнулся. Совершить все остальное для волка не составило труда.

Первым, что увидел его единственный глаз, было небо, голубое и безоблачное. Шрам на месте второго глаза отчаянно чесался, как будто внутри завелись личинки червей. Человек осторожно ощупал свою голову. Шлем уцелел, даже забрало не помялось. Там, где шлем заканчивался, в шею впивались острые камни.

Молодой мужчина лежал неподвижно, стараясь вспомнить все, что с ним приключилось… Перед ним разверзлось темное пространство, в которое он и прыгнул. Нет, его туда швырнуло. Кажется, он был верхом, а в руках держал лук. Человек вспомнил звук порванной тетивы. Следом в памяти всплыло какое-то зыбкое, противное чувство, охватившее… их обоих. Ну да, он разделил его со своим другом. Как же того звали? Ах да, Паран. Капитан Паран.

К Току-младшему медленно возвращалась память.

«Локон! Уродливая деревянная кукла, в которую переселилась душа кадрового мага. Он подстерег нас с Параном в засаде. — Тока вдруг обдало волной страха. Кое-как он сумел перевернуться на бок. — Худ побери! Это же не равнина Рхиви. Где я?»

Вместо травы во все стороны тянулось поле, усеянное осколками черного стекла. Над ними неподвижно висела серая пыль. Слева, примерно в двухстах шагах, нарушая унылое однообразие местности, виднелся невысокий курган.

В пересохшем горле саднило. Глаз жгло. Над головой сверкало беспощадное солнце. Ток закашлялся и заставил себя сесть, ощутив под ягодицами острые обсидиановые кромки. Совсем рядом лежал его лук, сделанный из рога. Протянув руку, юноша пододвинул оружие к себе. Он вспомнил, что колчан остался привязанным к седельной сумке. Где-то теперь его верный виканский жеребец? Кроме ножа у пояса да лука, у него ничего не было. Ни воды, ни пищи. Да и от лука, похоже, теперь толку мало. Жилы тетивы растянулись и потеряли былую упругость.

«Плохо дело. Выходит, какое-то время я болтался… неведомо где. Только вот где?»

Малазанец напряг память. Похоже, Локон зашвырнул его внутрь магического Пути, в котором отсутствовало время. Да, получается, что так. Ток не ощущал ни сильной жажды, ни особого голода. Сейчас его больше заботило плачевное состояние лука. Даже если бы у него был полный колчан стрел… тетива все равно превратилась в кусок бесполезной веревки. Она высохла, а воск, которым Ток постоянно ее покрывал, расплавился на солнце и впитал в себя обсидиановую пыль. Нечего и пытаться снова ее натянуть — она попросту лопнет. Но чтобы крепкая, добротно смазанная тетива пришла в такое состояние, должно пройти несколько дней. Даже недель. Однако тело почему-то не соглашалось с доводами разума.

Ток встал. Его кольчуга, казалось, срослась с пылью и не хотела с нею расставаться.

«Я что же, до сих пор нахожусь внутри магического Пути? Или меня выбросило назад?»

В любом случае нужно было куда-то идти. Не помирать же здесь, среди безжизненной стеклянной равнины! Надо выбираться. Конечно, если вообще есть куда идти…

Ток побрел к кургану. Пусть он и не слишком высокий, с вершины можно будет хоть что-то увидеть. Подойдя ближе, юноша заметил и другие курганы, отстоявшие друг от друга на равном расстоянии. Это даже обрадовало его. Среди них обязательно найдется главный. Тот, что будет больше и выше остальных.

Мимо первого кургана Ток прошел не останавливаясь. Судя по ямам, здесь успели побывать грабители. Однако затем что-то заставило бывшего вестового развернуться и подойти к кургану поближе. Там он присел на корточки возле одной из ям и стал всматриваться в наклонный проход, ведущий вниз. Насколько ему удалось разглядеть, стенки прохода целиком состояли из обсидиановой толщи. Все курганы, которые прежде приходилось видеть Току, либо были земляными, либо состояли из плотно уложенных камней. Этот же напоминал купол храма.

— Не нравится мне все это, — произнес малазанец.

Он сел и в очередной раз воскресил в памяти цепь событий, предшествующих его появлению здесь…

С чего же все началось? Наверное, со смертоносного дождя, излившегося из базальтовых недр Семени Луны. Огонь и боль. Этот дождь лишил Тока глаза и изуродовал лицо, которое прежде можно было бы даже назвать красивым.

Что было потом? Потом он ехал по равнине куда-то на север, где столкнулся с баргастами из клана Ильгресов и спас адъюнктессу Лорн. Вместе они вернулись в Крепь. А дальше начались сплошные неприятности. Лорн резко взяла его в оборот, напомнила, что он — курьер когтей. А ведь когда-то он и впрямь был их посыльным.

«Посыльным? — мысленно усмехнулся Ток. — Только не надо врать себе, дружище. Ты был шпионом когтей. Но ты ушел от них, и, как думал, навсегда. Стал разведчиком в армии Дуджека Однорукого. Ты считал, что навеки расстался с прошлым. И все было хорошо, пока на твоем пути не появилась адъюнктесса…»

Току вспомнились осада Крепи, загадочное исчезновение колдуньи со странным именем Рваная Снасть. Кажется, они вместе с капитаном Параном отправились ее искать. А дальше…

— Боги, неужели все это было со мною? — воскликнул Паран.

Боги не ответили ему, зато память подсказала, что Локон сыграл с ним злую шутку. Деревянная кукла расправилась с человеком, как с мухой, но не прихлопнула окончательно, а бросила в недра жуткого магического Пути.

«Где я сейчас и нахожусь, — мысленно подытожил Ток. — Довольно! Хватит уже пускать слюни и охать. Ты воин или тряпка? Тогда изволь рассуждать как солдат. Никаких опрометчивых действий. Думай, как тебе выжить в здешних местах. Да уж, гостеприимными их никак не назовешь».

И юноша вновь пошел к центральному кургану. Невзирая на пологие склоны, высота его втрое превышала человеческий рост. Подъем стоил Току новых приступов кашля. Но усилия его были вознаграждены. Вершина являлась как бы центром большого колеса, по ободу которого располагались остальные курганы. В трехстах шагах от их кольца сквозь дымку проступали очертания серых холмов. Слева виднелись развалины каменной башни. Небо за нею было отвратительного кровавого цвета.

Ток поднял голову к солнцу. Когда он очнулся, оно стояло несколько ниже. Теперь же солнце висело прямо над ним, позволяя сориентироваться. Получается, ближайший холм лежал на северо-западе, а башня находилась значительно западнее.

Взгляд Тока вновь привлекло красноватое сияние, поднимавшееся за башней. Сияние не было неподвижным; оно ритмично вспыхивало и угасало, подобно биениям сердца. Малазанец почесал шрам, окружавший пустую левую глазницу. В мозгу сразу же вспыхнула радуга цветов.

«Боги, опять магия. Еще немного, и я ее возненавижу».

Вскоре Току стало не до рассуждений о чародействе. На северном склоне главного кургана он заметил глубокую яму с неровными краями, отливавшими каким-то странным блеском. Подножие окружала груда тесаных камней со следами красной краски. Постепенно до юноши дошло: яму вырыли отнюдь не грабители. Некто, исполненный яростной, неукротимой силы, вырвался из недр гробницы.

«Ох, сдается мне, в этих прóклятых местах даже покойникам не лежится спокойно. — Чтобы подавить нахлынувшее беспокойство, Ток негромко выругался. — Ты солдат или нет? — опять спросил он себя. — Неужто забыл, что видел вещи и похуже? Да вспомнить хоть того жуткого т’лан имасса, сопровождавшего адъюнктессу Лорн. Ходячая мумия, Худ его побери. Глаза, которые почти не видны в глубине глазниц. Холодные, без малейшего проблеска жалости. Но для этой мумии баргаст был все равно что дикий кабан для охотников-рхиви. Один удар — и баргаста не стало».

Ток разглядывал яму, а мысли продолжали крутиться вокруг адъюнктессы Лорн и ее бессмертного спутника. Они намеревались выпустить из заточения злобную, неукротимую силу. Неужели им это удалось? Ведь узника не просто заточили под толщей вулканического стекла. Его темницу окружили плотными кольцами охранительной магии.

«Наверное, окажись я на месте этого существа, мне бы тоже в голову не пришло плясать от счастья и целовать своих освободителей. Если пленник провел там тысячи лет… представляю, какой злобой и ненавистью ко всему успел пропитаться его разум».

Ток вздрогнул, что вызвало новый приступ кашля. Да уж, мир полон тайн и сюрпризов, однако приятных среди них найдется немного.

Обойдя яму, бывший вестовой Второй армии спустился с кургана и направился к развалинам башни. Вряд ли пленник гробницы стал здесь задерживаться.

«Я бы на его месте опрометью бросился прочь отсюда».

Как давно его освободили? Оглядываясь по сторонам, Ток не сумел отыскать никаких подсказок на этот счет. Однако нутром чуял, что с того момента прошли годы, если не десятилетия. Странно, но малазанец совершенно не испытывал страха. То, что угрожало здешним унылым местам, давно их покинуло.

В нескольких десятках шагов от развалин башни Ток едва не споткнулся о труп, который скрывал тонкий слой пыли. Поднявшись облаком, пыль набилась юноше в рот, заставив его отплевываться.

Мертвец был рослым, крупным в кости человеком. Под палящим солнцем его жилы усохли и приобрели коричневый оттенок. Мужчина был почти голым — кожа и мех его одежд истлели до жалких лохмотьев. Ток пригляделся к шлему на голове покойника и понял, что это череп какого-то рогатого зверя. Один рог был сломан, причем, похоже, очень давно. Рядом с трупом валялся запыленный двуручный меч.

«Худ меня побери! Да ведь это тот самый неупокоенный воин!»

— Что ты здесь делаешь? — хмуро спросил у него Ток.

— Жду, — едва слышно ответил т’лан имасс.

Ток порылся в памяти:

— Погоди… я же тебя знаю. Ты — Онос Т’лэнн из клана Тарад.

— Теперь меня зовут просто Тлен. У меня нет клана. Я свободен.

«Свободен? И как же ты распорядился своей свободой, мешок с костями? Валяешься здесь, в этой стеклянной пустыне?»

— Где адъюнктесса Лорн? Где мы находимся? — на одном дыхании выпалил Ток.

— Далеко.

— Я задал тебе два вопроса. На который из них ты ответил?

— На оба.

Малазанец скрипнул зубами, борясь с искушением как следует лягнуть т’лан имасса.

— Ты можешь выражаться яснее?

— Попробую.

— Говори! Я жду.

— Адъюнктесса Лорн погибла в Даруджистане два месяца тому назад. Мы с тобой сейчас находимся на развалинах древнего города Морн, в двухстах лигах к югу от Даруджистана. Если желаешь знать время суток, солнце недавно перевалило за полдень.

— Говоришь, перевалило за полдень? Благодарю, я как раз намеревался об этом спросить.

Току не доставляло особого удовольствия разговаривать с т’лан имассом, чей возраст исчислялся сотнями тысяч лет. Вряд ли его можно задеть язвительными словами, но вот самому малазанцу подобная дерзость могла дорого стоить.

«Прикуси язык, дурень! — отчитал он себя. — Этот Тлен, или как там его, еще не разучился махать кремневым мечом». И спросил:

— Освобождение яггутского тирана — ваших рук дело?

— Да. Но его жизнь в мире людей была недолгой. Попытки Малазанской империи завоевать Даруджистан провалились.

Юноша скрестил на груди руки. Не то чтобы он так уж жаждал захвата Даруджистана, но подобный поворот событий его не обрадовал.

— Ты сказал мне, что ждешь. Кого? Или чего?

— Она какое-то время отсутствовала. Теперь возвращается.

— Кто «она»?

— Та, кто живет в этой башне, воин.

— Может, ты все-таки соизволишь встать, а не будешь говорить со мной лежа? — раздраженно осведомился Ток.

Он едва сдерживался, чтобы не кинуться на т’лан имасса.

Под скрип костей Тлен послушно поднялся, пыль каскадами посыпалась с его широких плеч. Сейчас его могучее тело больше напоминало тело зверя, нежели человека. Он посмотрел на Тока, и в глубоко упрятанных глазах его что-то блеснуло. Затем Тлен повернулся и поднял кремневый меч.

«Боги милосердные! И что это я вечно подставляю голову под удар? Да ведь он же, если захочет, уничтожит меня одним взмахом меча. Его мышцы не высохли. В нем еще достаточно силы. Ох как же покойный император Келланвед ценил т’лан имассов. Идеальная армия, которую не нужно ни кормить, ни транспортировать. Она способна сама переместиться в любое место и выполнить почти любой приказ. Армия, не знающая дезертиров, если не считать одного, стоящего сейчас передо мной. Только вот возможно ли наказать т’лан имасса за дезертирство?»

Какое-то время они молча глядели друг на друга. Затем Ток подал голос:

— Мне нужна вода. И пища. А еще мне нужны стрелы. И тетива для лука. — Он стянул с головы шлем. Кожаная шапка под ним была мокрой от пота. — Мы не можем подождать в башне? У меня скоро мозги поджарятся.

«Почему я говорю с этим Тленом так, будто рассчитываю на его помощь?»

— В тысяче шагов на юго-запад отсюда находится побережье, — сказал Тлен. — Там найдутся еда и водоросли. Они заменят тебе тетиву, пока мы не найдем подходящие жилы. Должен тебя огорчить, но пресной воды я нигде не чую. Возможно, хозяйка башни и проявит щедрость, хотя сомневаюсь, что ей понравится, если ты зайдешь внутрь самовольно, без приглашения. А еще ты спрашивал про стрелы. Их можно будет сделать. Неподалеку, на солончаковом болоте, растет крепкий тростник. Затем мы поймаем в силки несколько птиц, и у нас будет оперение для стрел. А что до их наконечников… — Тлен обвел глазами обсидиановую равнину. — С этим проще всего.

«Там помоги же мне, Худ тебя побери!» — мысленно взмолился Ток. А вслух сказал:

— Надеюсь, т’лан имасс, ты еще не разучился расщеплять камни и плести тетиву из водорослей. Наверное, ты умеешь делать древки стрел из тростника, хотя лично я не представляю, каким образом их изготавливают. Прежде я получал стрелы по первому требованию, причем самые лучшие. Их древки отличались безукоризненной прямизной, а наконечники были железными.

— Не беспокойся, воин, я не утратил своих навыков.

— Адъюнктесса нас не познакомила. Меня зовут Ток-младший. Называя меня воином, ты, вероятно, считаешь меня простым солдатом. Здесь ты ошибаешься. Я — разведчик. Дозорный, если это слово тебе понятнее.

— А когда-то ты был одним из когтей.

— Но я не владею ни ремеслом наемного убийцы, ни магией. К тому же я давно расстался с когтями. Сейчас у меня только одно желание: вернуться в армию Дуджека Однорукого.

— Путь неблизкий.

— Вот и я так думаю. И чем раньше я начну этот путь, тем лучше. Скажи мне, далеко ли простирается эта стеклянная равнина?

— На семь лиг. Дальше начинается равнина Ламатат. Когда ты доберешься дотуда, сверни на север. Точнее, на северо-восток.

— И куда я попаду? В Даруджистан? Значит, Дуджек осадил город?

— Нет, — коротко ответил т’лан имасс и повернулся в другую сторону. После чего объявил: — Она приближается.

Ток обернулся в том же направлении. С юга к кольцу курганов двигались три фигуры. Посередине шла молодая женщина: высокая, худощавая, одетая в свободную белую телабу, какие в Семиградье носят представительницы знатных семейств. По плечам незнакомки струились черные волосы, длинные и прямые. Ее сопровождали две собаки: та, что слева, была огромная, размером с пони, косматая, похожая на волчицу, а вторая — та, что справа, — поменьше, но крепкая и мускулистая, с короткой серой шерстью.

Поскольку Ток и т’лан имасс стояли на открытом пространстве, женщина просто не могла их не заметить. Однако и она, и собаки продолжали идти так, словно вокруг никого не было. И только когда их разделяло уже не более дюжины шагов, волкоподобный пес прыгнул вперед и, виляя хвостом, подбежал к т’лан имассу.

Дивясь такому поведению животного, Ток поскреб подбородок:

— Что, Тлен? Встретил старого дружка? Или собачка хочет, чтобы ты угостил ее одной из своих косточек?

Бессмертный воин молча выслушал эти слова.

— Это была шутка, — добавил Ток, пожимая плечами. — Вернее, неуклюжая попытка пошутить. Кажется, т’лан имассы не умеют обижаться.

«Боги милосердные, ну что у меня за язык? Я как будто задался целью разозлить этот мешок с костями!»

— Я просто думал, как тебе ответить, — медленно проговорил Тлен. — Ты принял этого зверя за собаку. Однако на самом деле это ай, а они не любят кости. Эти животные сродни волкам, они предпочитают мясо, желательно свежее.

— Понятно, — буркнул Ток.

— Это была шутка, — невозмутимо добавил т’лан имасс.

— Ага, я так и подумал.

«Может, я зря все время жду от него подвоха? Впрочем, тут вообще не знаешь, чего ждать».

Костлявые пальцы т’лан имасса погладили широкую голову айя. Зверь затих, будто домашний пес.

— Ты не ошибся, назвав его моим старым дружком. Прежде наши племена брали к себе айев. Не всем это нравилось, но нельзя же было обречь зверей на голод: ведь это по нашей вине им стало нечего есть.

— Да неужели? Выходит, сперва сами перебили на охоте всю их добычу, а затем пожалели хищников? Я думал, что т’лан имассы живут в единении с природой. Как же, слышал про ваши ритуалы задабривания духов…

— Ток-младший, — перебил его Тлен, — ты насмехаешься надо мной или выказываешь собственное невежество? О каком единении ты говоришь? Даже северные лишайники не знают покоя. Все находится в состоянии непрестанной войны, каждый в этом мире стремится утвердиться. Неудачники попросту гибнут.

— Стало быть, мы и вы похожи.

— Ошибаешься, воин. Нам дано право выбора. У нас есть дар предвидения. Хотя частенько мы слишком поздно осознаём свою ответственность.

Т’лан имасс наклонил голову и посмотрел на морду айя и на свою костлявую руку, утонувшую в его шерсти.

— Дорогой неупокоенный воин, Баалджаг ждет твоих приказаний, — послышался мелодичный женский голос. — Она очень рада тебя видеть. Гарат, а что же ты не приветствуешь нашего бессмертного гостя?

Встретившись глазами с Током, она улыбнулась:

— Гарат наверняка счел, что твоего спутника пора предать земле. Забавный пес, правда?

— Забавный, — согласился юноша. — А еще забавнее, что ты говоришь по-даруджийски, а носишь телабу, словно уроженка Семиградья.

Незнакомка изогнула брови:

— В самом деле? Как же я сплоховала! Кстати, господин, ты тоже говоришь по-даруджийски, хотя сам родом из далекой империи, которой правит одна злобная неудачница… все забываю ее имя.

— Императрица Ласин. А «далекая империя» называется Малазанской.

«Но как, интересно, ты догадалась? Я же не в форме».

— Да, верно, — улыбнулась женщина.

— Меня зовут Ток-младший, — представился бывший вестовой. — А т’лан имасса — Тлен.

— Вот так имечко! Однако оно ему очень подходит… Ой, что же мы жаримся здесь на солнцепеке? Поспешим в тень яггутской башни… Гарат, перестань обнюхивать Тлена. Лучше беги вперед и разбуди слуг.

Мускулистый пес послушно двинулся к башне. Ток заметил, что вход в нее был через балкон, поскольку слой вулканического стекла доходил до второго этажа.

— Слабо верится, что тут можно жить, — вслух заметил он.

— Внешность обманчива, — воркующим голосом ответила женщина и вновь наградила Тока улыбкой, от которой у него зашлось сердце.

— А как тебя зовут? — спросил малазанец, когда они направились к башне.

Вместо женщины ему ответил т’лан имасс:

— Ее зовут госпожа Зависть. Она дочь Драконуса, который изготовил меч Драгнипур. Впоследствии этим самым мечом его убил Аномандер Рейк, владыка Семени Луны. С тех пор меч находится у Рейка. Говорят, у Драконуса было две дочери. Вторую он назвал Злобой.

— Худ тебя побери, Тлен, ты, наверное, шутишь! — воскликнул Ток.

— Должно быть, самого отца тоже забавляли такие имена, — невозмутимо продолжал т’лан имасс.

— Ну вот, взял и испортил мне все удовольствие, — вздохнула госпожа Зависть. — Кстати, Тлен, разве мы раньше встречались?

— Нет. И все же ты мне знакома.

— Я так и поняла. С моей стороны было бы излишне скромным думать, будто меня не узнают. Мои пути не один раз пересекались с путями т’лан имассов. Дважды уж точно.

Ток внимательно разглядывал женщину своим единственным глазом.

— Хорошо, теперь я знаю твое имя, однако этого мало, — произнес он. — Не понимаю, почему ты обосновалась в развалинах Морна. Неужели так ценишь уединение? Или, может быть, ты что-то ищешь в здешних пустынных местах?

— Так ли уж это важно? — насмешливо протянула госпожа Зависть.

В проеме башни мелькнула чья-то фигура в маске и кожаных доспехах. Бывший вестовой резко остановился.

— Никак сегулех? — изумленно спросил он, резко повернувшись к спутнице. — У тебя в услужении состоят сегулехи?

— А-а-а, вот, стало быть, как их называют! Знакомое слово. Я его где-то слышала, но не помнила, что оно обозначает. Сегулехи, говоришь? Я долго думала, какое имя дать каждому из них, но остальное меня не слишком интересует. Однажды мой путь пересекся с путем Сену — того, которого ты сейчас видел, — и его соплеменников. Они намеревались убить меня, чтобы хоть как-то развлечься. Решили, что их путешествие в этом случае будет менее однообразным. — Она вздохнула. — Как видишь, я до сих пор жива, а они мне служат.

Затем госпожа Зависть обратилась к сегулеху:

— Сену, ты разбудил собратьев?

Коротышка наклонил голову. В прорезях его причудливой маски блеснули темные глаза.

— Думаю, его кивок означает утвердительный ответ, — заключила женщина, обращаясь к Току. — Мои слуги не отличаются разговорчивостью.

Малазанец покачал головой. Его внимание привлекли два меча с широкими лезвиями, висящие у пояса сегулеха.

— Скажи, госпожа, ты отдаешь приказания всем троим или же передаешь их через этого Сену?

— А ведь и правда, из всех троих только он один общается со мной напрямую… А что, это так важно?

— Насколько я могу судить, Сену занимает в их иерархии самую низшую ступень. Двое других не желают общаться с теми, кто не принадлежит к племени сегулехов.

— Надо же, какое самомнение!

Дозорный усмехнулся:

— Сам я впервые вижу сегулеха. Но слышал о них достаточно. Они живут на острове, к югу от континента. По характеру — домоседы, равнодушные к путешествиям. Тем не менее о сегулехах наслышаны также и на севере, даже в Натилоге.

«Худ меня побери, еще бы там не знали об этом народце!»

— В твоем голосе я уловила высокомерие. Интересно, как воспримут тебя мои слуги? Сену, дорогой, веди же нас внутрь.

Сегулех не шевельнулся. Он словно бы приклеился взглядом к т’лан имассу.

У айя шерсть поднялась дыбом. Он встал между Тленом и Сену.

— Сену, в чем дело? — подчеркнуто вежливо осведомилась госпожа Зависть.

— По-моему, он готов броситься на Тлена, — прошептал Ток.

— Какое смехотворное предположение! С какой стати ему нападать на т’лан имасса?

— Для сегулехов самое главное — определить ранг незнакомца. Если сомневаешься в том, какое положение кто-то занимает в иерархии, испытай его. Времени зря эти ребята не тратят.

Госпожа Зависть сурово взглянула на слугу:

— Изволь вести себя прилично, — и махнула рукой, велев ему уйти с глаз долой.

Сену вздрогнул и заметно напрягся.

У Тока опять зачесался шрам. Он вполголоса выругался и стал неистово скрести пустую глазницу.

Сегулех отступил в маленькую комнатку. Ток уже было решил, что он там и останется, однако Сену, немного помешкав, неожиданно развернулся и повел всех по коридору. Изогнутый коридор оканчивался центральным залом, посреди которого уходила вверх винтовая лестница, ведущая на верхние этажи башни. Стены были отделаны ноздреватой пемзой и начисто лишены каких-либо украшений. В дальнем углу помещения стояли три сделанных из известняка саркофага с прислоненными к стене крышками. Рядом сидел пес Гарат, которого госпожа Зависть послала вперед предупредить слуг. Почти у самого входа помещался круглый деревянный стол, уставленный свежими фруктами, мясом, сыром и хлебом. Тут же стояли запотевший глиняный кувшин и несколько чашек.

Возле стола замерли двое собратьев Сену. Их позы свидетельствовали о том, что они готовы защищать яства до последнего и, если понадобится, пожертвовать жизнью. Оба были такими же низкорослыми. У каждого на поясе висело по паре мечей. Единственное их различие составляли маски. Если у Сену блестящую поверхность почти сплошь покрывали темные узоры, то у второго сегулеха украшений было меньше, а у третьего и вовсе лишь виднелись на щеках две черные полосы — по одной под каждым глазом. Из прорезей этой маски на них смотрели глаза, черные и твердые, как обсидиан.

При виде т’лан имасса обладатели масок замерли, а потом дружно шагнули вперед.

— А ну-ка прекратите! — шикнула на них госпожа Зависть. — Я запрещаю нападать на моих гостей. Еще одна такая выходка, и у меня лопнет терпение.

Сегулехи вздрогнули, словно бы их огрели плеткой, и послушно отступили на шаг.

— Вот так-то лучше, — кивнула хозяйка и обратилась к Току: — Угощайся, воин. В кувшине — белое сольтанское вино, причем охлажденное.

Ток завороженно рассматривал сегулеха в странной маске, полосы которой чем-то напоминали шрамы от сабельных ударов.

— Пристальный взгляд расценивается ими как угроза, — почти шепотом сказала ему госпожа Зависть. — Прошу тебя, Ток-младший, ради спокойствия этой трапезы — не говоря уже о сохранности твоей жизни — перестань глазеть на него.

Словно бы очнувшись, бывший вестовой Второй армии поспешно отвел взгляд от сегулеха.

— Спасибо за предупреждение, госпожа. Правда, я никогда не слышал о… Ладно, не будем об этом. Пустяки.

Ток протянул руку к кувшину.

Краем глаза юноша уловил какое-то молниеносное движение, затем за спиной у него раздался негромкий звук, и через всю комнату пролетело тело, глухо ударившись о противоположную стену. Забыв о вине, Ток обернулся… Тлен застыл с поднятым мечом и невозмутимо глядел на двоих сегулехов. В десяти шагах от них на полу лежал Сену: то ли без сознания, то ли мертвый. Оба меча он успел вытащить из ножен лишь наполовину. Баалджаг, стоявшая рядом с т’лан имассом, виляла хвостом.

Госпожа Зависть холодно посмотрела на слуг.

— Что ж, раз моих приказов вам оказалось недостаточно, теперь с вами будет разбираться т’лан имасс. Чувствую, его язык вы понимаете лучше. Я даю ему полное право утихомиривать вас так, как он сочтет нужным… Сену мертв? — спросила она, повернувшись к Тлену.

— Нет, госпожа. У меня нет желания убивать твоих слуг. Я ударил его плашмя.

— Ценю твое великодушие.

Дрожащей рукой Ток-младший взялся за ручку кувшина:

— Позволь налить тебе вина, госпожа Зависть.

Женщина приподняла бровь и слегка улыбнулась:

— Прекрасная мысль, воин. Мы с тобой просто обязаны сохранять хорошие манеры.

— Что ты сумела узнать про Разрыв? — спросил Тлен.

— Гляжу, тебе во всем не терпится добраться до самой сути, — усмехнулась госпожа Зависть. — Чья-то смертная душа залатала Разрыв. Уверена, ты это тоже заметил. Меня больше интересуют особенности этого магического Пути. Он сильно отличается от всех остальных. Его портал представляется мне каким-то странным. Такое впечатление, что… — Она не договорила.

«Разрыв? Так вот чем вызвана кровавая полоса в воздухе!»

— А гробницы к’чейн че’маллей ты уже осмотрела? — задал новый вопрос Тлен.

Госпожа Зависть наморщила нос:

— Мельком. Они давно уже пустые. Думаю, не один десяток лет.

Тлен с легким скрипом наклонил голову.

— Не один десяток лет? — переспросил он.

— Согласна, новость не из приятных. Я считаю, что Матерь потратила немало сил, пока высвободилась. Времени на отдых у нее почти не было. Едва оправившись, она стала освобождать своих детей. Дальнейшие ее следы я нашла в одном сожженном городе на северо-западе. Но там, как мне показалось, ее усилия не увенчались особым успехом. А затем Матерь и вовсе покинула эти места. — Госпожа Зависть ненадолго умолкла. А потом заключила: — Скорее всего, Матерь и была той душой, что залатала Разрыв. А теперь в глубинах магического Пути блуждает еще чья-то несчастная душа.

Т’лан имасс кивнул.

Ток молча ел и уже налил себе вторую чашку вина. Из разговора он не понял ровным счетом ничего. От безуспешных попыток разобраться, о чем идет речь, у него голова пошла кругом, и малазанец решил, что обдумает это позже.

— Мне нужно на север, — сказал он, продолжая жевать зернистый хлеб. — Госпожа, не могла бы ты снабдить меня провизией? Уверяю тебя, я не останусь в долгу, сделаю все, что только прика… — Он не договорил, заметив, как хищно блеснули глаза женщины.

— Будь осторожен со своими обещаниями, юнец.

— Прошу прощения, но почему ты называешь меня юнцом? Ты ведь и сама еще совсем молодая: никак не дашь больше двадцати пяти.

— Ты мне льстишь, Ток-младший. Значит, хотя Тлен и узнал меня и кое-что поведал тебе о моем происхождении… признаюсь, меня не слишком обрадовали подобные откровения… но, похоже, тебе имена, которые назвал т’лан имасс, ни о чем не говорят.

Ток передернул плечами:

— Про Аномандера Рейка я, конечно же, слышал. Однако не знал, что он отобрал меч у кого-то другого, — и понятия не имею, когда это произошло. Не удивлюсь, если ты ненавидишь Рейка. Можно ли любить того, кто убил твоего отца? Как его звали? Ах да, Драконус. Между прочим, Малазанская империя разделяет твои чувства относительно Аномандера Рейка. А те, у кого есть общий враг…

— Поневоле становятся союзниками. Разумное предположение, но, к сожалению, неверное. Как бы то ни было, я с удовольствием снабжу тебя провизией и вином в таком количестве, какое ты сумеешь унести. А вот помочь тебе с оружием я, увы, не могу. Ну а взамен… возможно, когда-нибудь я попрошу тебя об ответной услуге… Не волнуйся, от тебя не потребуется немыслимых жертв. Всего лишь небольшое одолжение. Согласен?

Току вдруг расхотелось есть. Он оглянулся на Тлена, но лицо т’лан имасса оставалось бесстрастным.

Малазанец нахмурился:

— Даже и не знаю. Ты застала меня врасплох, госпожа Зависть.

Она обворожительно улыбнулась.

«Эх, красавица, познакомиться бы с тобой поближе. Напрасные надежды… Ох, Ток, опять ты думаешь не о том…»

Улыбка женщины стала еще шире.

Покраснев, Ток взялся за чашку, допил вино и объявил:

— Я принимаю твое предложение.

— Меня восхищает твое самообладание, Ток-младший. Сразу видно настоящего мужчину.

Он едва не поперхнулся вином.

«Не будь я одноглазым уродом, я бы решил, что она завлекает меня».

— Госпожа Зависть, если ты хочешь больше узнать об этом Разрыве, то здесь ответов не найдешь, — вдруг сказал Тлен.

Току было приятно видеть, как женщина слегка побледнела и перестала улыбаться. Она повернулась к т’лан имассу:

— Неужели? Хватит уже разыгрывать из себя скромника. Потрудись объяснить свои слова.

Ток-младший удовлетворенно хмыкнул, но сразу же сник, поймав на себе мрачный взгляд госпожи Зависти.

— Попробую, — неуверенно ответил Тлен.

«Вечно ты осторожничаешь».

— Прошу, не томи меня, — с заметным раздражением произнесла хозяйка башни.

— Я иду по древней тропе. Морн — всего лишь остановка, но не конечная цель моего путешествия. Оно продолжается и уводит меня на север. Возможно, среди ответов, которые я ищу, найдутся и те, что ищешь ты.

— Ты хочешь, чтобы я отправилась вместе с тобой?

— Мне все равно, какое решение ты примешь, — бесстрастным тоном промолвил т’лан имасс. — Однако, если ты пожелаешь остаться здесь, должен тебя предостеречь. Игры с Разрывом очень опасны — даже для таких, как ты.

— Думаешь, я легкомысленна и беспечна? — с вызовом спросила госпожа Зависть.

— Я думаю, что ты зашла в тупик, отчего отчаяние твое лишь растет. Надеюсь, ты приободришься, узнав, что твои давние спутники направляются туда же — в Паннионский Домин. Каладан Бруд и Аномандер Рейк оба готовятся к войне против этой империи. Неужели подобное совпадение не пробуждает в тебе любопытства?

— А ты не так-то прост, т’лан имасс, — с упреком произнесла женщина.

Тлен промолчал.

— Кажется, теперь он поставил тебя в неловкое положение, — сказал Ток, едва сдерживая свое торжество.

— Дерзость — одна из отвратительнейших черт характера, — огрызнулась госпожа Зависть. — Куда пропала твоя недавняя учтивость, Ток-младший?

Ему вдруг захотелось броситься к ее ногам и умолять о прощении. Отбросив столь нелепое желание, малазанец пробормотал:

— А ты способна больно ужалить.

Лицо ее моментально стало кротким и ласковым. И снова Ток подумал, что неплохо бы познакомиться с этой женщиной поближе. Чтобы не выдать смущения, он отвернулся и принялся чесать шрам.

— Я не хотела тебя уязвить…

«Ага, расскажи кому другому!»

— И искренне прошу меня простить, — добавила госпожа Зависть, после чего обратилась к т’лан имассу: — В таком случае мы все отправляемся в путь. Просто восхитительно!

Она махнула рукой, привлекая внимание слуг:

— Эй! Немедленно займитесь сборами в дорогу!

— Пойду поищу все необходимое для твоего лука и стрел, — сказал Тлен малазанцу. — Будет чем заняться в пути.

— Можно и мне с тобой? Хочу посмотреть, как ты это делаешь. Глядишь, и сам научусь у тебя чему-то полезному.

Т’лан имасса несколько озадачили эти слова, но потом он кивнул.

Сзади послышались стоны лежащего на полу Сену. Сегулех пришел в сознание и увидел нависшего над ним айя. Зверь с явным удовольствием облизывал его маску.

— Баалджаг нравится то, чем нарисованы узоры на маске, — с неизменным бесстрастием пояснил т’лан имасс. — Смесь древесного угля, слюны и человеческой крови.

— Бедный сегулех получил хорошую встряску, — заметил Ток.

Направляясь к двери, госпожа Зависть прошла совсем рядом с юношей, задев его краем одежды.

— Мне не терпится поскорее пуститься в путь!

Ее легкое касание вызвало у Тока странное чувство. Ему вдруг показалось, что в животе шевелится клубок змей. Прислушиваясь к бешено стучащему сердцу, малазанец и сам не знал, радоваться ли ему или страшиться.

Глава вторая

Армия Дуджека Однорукого буквально истекала кровью, сочившейся из многочисленных ран. Войне не было конца, и победы в ней обходились малазанцам куда дороже, чем поражения. Но из всех недугов, терзавших армию Дуджека, самой тяжелой была рана в душе самого полководца…

Всадник Хурлокель. Серебряная Лиса

Устроившись среди камней на склоне холма, капрал Хватка следила за поднимавшимся стариком. Путь наверх давался ему с трудом. Вскоре его тень накрыла то место, где пряталась Мутная, однако незнакомец по-прежнему думал, что он здесь один. Мутная беззвучно поднялась и несколько раз махнула рукой, подавая сигнал своему командиру.

Старик беспечно продолжал карабкаться наверх. Когда он был в полудюжине шагов от Хватки, капрал выпрямилась во весь рост. Посыпалась серая пыль. Женщина направила на старика арбалет и громко рявкнула:

— Стой, путник!

Удивленный старик попятился назад и споткнулся о камень. Не удержавшись на ногах, он зашатался и вскрикнул. Хватке показалось, что незнакомец боится не столько упасть, сколько приземлиться на кожаной мешок, висевший у него за спиной. Испуганный путник сделал еще пару шагов назад и оказался почти у самых ног Мутной.

Хватка усмехнулась:

— Да остановись ты уже, бедолага. Чего струсил? Но на всякий случай предупреждаю: сейчас ты находишься под прицелом пяти арбалетов, так что давай без фокусов. А теперь говори: какая нужда занесла тебя в эти места?

Поношенная одежда старика заскорузла от пыли и пота. У него было странное лицо, словно бы состоящее из отдельных разрозненных фрагментов: широкий лоб нависал над узким лицом со впалыми щеками и скошенным подбородком. Он попытался улыбнуться, но из-за редких кривых зубов, уродливо торчащих в разные стороны, это выглядело как довольно жалкая пародия. Пританцовывая на месте, путник с грехом пополам сумел восстановить равновесие.

— Тысяча извинений, — тяжело дыша, произнес он, боязливо озираясь на Мутную.

Сообразив, что глаза женщины-солдата не предвещают ему ничего хорошего, старик поспешил перевести взгляд на Хватку:

— Я-то думал, по этой тропе не ходят даже воры. Видите ли, сударыня, я вложил в товар, который несу в мешке, все свои сбережения. На то, чтобы охрану нанять, денег уже не хватило. Да что там, я даже мула купить не смог.

— Стало быть, ты торговец, — протянула Хватка. — И куда же идешь?

— В Крепь. Сам я из Даруджистана.

— Я уже догадалась. Между прочим, Крепь теперь в руках малазанской армии. И эти холмы — тоже.

— Про холмы я не знал. Разумеется, мне известно, что Крепь попала в объятия малазанцев.

Хватка подмигнула Мутной:

— Слыхала? В объятия. Хорошо сказано, старик. В нежные материнские объятия. А что у тебя в мешке?

— Я — простой ремесленник, — ответил старик, почему-то внезапно испугавшись. — Э-э-э… мастер, резчик. Делаю всякие безделушки из кости. Из камня тоже: яшма, серпентин.

— Обыкновенные украшения? Или заговоренные? — уточнила капрал. — А с благословениями есть?

— Нет, добрая женщина. Какая там магия, я вложил в них только свой труд и талант. Я работаю один. Что же до благословений… да, мне удалось получить их от одного жреца. Он освятил набор трех браслетов из слоновой кости.

— Какому богу поклоняется этот жрец?

— Тричу, Тигру Лета.

Хватка снисходительно усмехнулась:

— Дурень ты. Трич вовсе не бог. Его называют Первым Героем. Он лишь на полубога тянет. Взошедший из одиночников, который…

— Может, оно и так, да вот только в его честь недавно освятили новый храм, — перебил ее старик. — В Гадробийском квартале Даруджистана, на улице Лысой Обезьяны. Меня как раз нанимали, чтобы я изготовил им кожаный переплет для молитвенной книги.

Капрал удивленно выпучила глаза, затем опустила арбалет:

— А ну-ка, покажи свои браслетики.

Старик услужливо снял со спины мешок, положил его на землю и развязал горловину.

— Предупреждаю: если у тебя в мешке окажется нечто совсем другое, получишь дюжину стрел в свою седую голову.

— Я не тороплюсь расставаться с жизнью, добрая женщина, — пробормотал ремесленник. — И потом, откуда, интересно, вдруг возьмется дюжина стрел, если стрелков всего пятеро?

Хватка насупилась.

— Наши солдаты умеют приближаться незаметно, — выручила ее Мутная.

— Вот-вот, — обрадованно подхватила капрал. — Пока мы тут с тобой болтаем, сюда потихоньку подтянулось еще два взвода. Имей в виду: солдаты следят за каждым твоим движением.

Старик с необычайной осторожностью извлек небольшой сверток, перетянутый бечевкой, и взялся за ее концы.

— Мне говорили, что кость, из которой я вырезал браслеты, очень древняя, — благоговейно сообщил ремесленник. — Она — часть клыка громадного зверя, который некогда был любимой добычей Трича. Тушу этого зверя нашли в мерзлой земле далекого Элингарта.

— Хватит уже сказок, — огрызнулась Хватка. — Вытаскивай свои проклятые браслеты!

Услышав это, путник испуганно изогнул седые брови:

— Проклятые?! Да как ты можешь говорить такие слова? Боги, простите эту женщину. Неужели ты думаешь, что я бы стал торговать чем-то зловредным?

— С тобой уж и пошутить нельзя. Ну, чего рот разинул? Шевелись, старик. У нас не так много времени.

С губ Мутной слетел какой-то странный звук, за что капрал тут же наградила подчиненную сердитым взглядом.

Наконец ремесленник развернул тонкую кожу и извлек на свет божий три тускло поблескивающих костяных браслета, какие носят на предплечье. Каждый браслет был вырезан из цельного куска кости.

— И где же знаки благословения? — спросила Хватка.

— Их нет. Благословение даровалось иным способом. Браслеты девять дней и десять ночей лежали завернутыми в особую ткань, в покрывало, сотканное из выпавшей во время линьки шерсти самого Трича.

Мутная хмыкнула.

— Из шерсти, выпавшей во время линьки? — поморщилась Хватка. — Тоже мне «благословенная ткань»! Ну и мерзость!

— Штырь бы с тобой не согласился, — пробормотала себе под нос Мутная.

— Я что-то никак в толк не возьму, — продолжала рассуждать вслух капрал. — Один браслет на правую руку, другой на левую. А третий куда? Отвечай, старик! И не вздумай произнести какое-нибудь похабное словцо. У нас с Мутной нежные ушки.

— Все браслеты надеваются на правую руку. Они сцепляются между собой. Так мне объяснил жрец, даровавший благословение.

— Я видела соединяющиеся браслеты, но там всегда были какие-то специальные крючочки. А здесь ничего. Ты, часом, не дуришь нам головы, старик? Покажи-ка, как они сцепляются.

— При всем желании не могу. Это благословенное свойство украшений проявляется лишь однажды, когда купивший их — будь то женщина или мужчина — наденет браслеты себе на руку.

— А вот тут уже попахивает мошенничеством.

— Ничего, сейчас проверим, — сказала Мутная. — Такой обман срабатывает, лишь когда можешь всучить подделку и быстренько смотаться.

— Угу, — поддакнула Хватка. — Помнишь, на рынке в Крепи? Народу было — не протолкнуться. Прямо рай для жуликов. — Она язвительно взглянула на старика. — Но здесь тебе не рынок. Ты один, а нас много. Смекаешь? Сколько ты хочешь за свои браслеты?

Ремесленник поежился:

— Ты выбрала самую лучшую мою работу. Я намеревался выставить браслеты на аукцион.

— Аукциона, как ты понимаешь, не будет. Еще раз спрашиваю: сколько?

— Т-триста з-золотых «советов».

— Золотых «советов»? Стало быть, в Даруджистане новые монеты появились?

— Если ты собрался торговать в Крепи, то там теперь в ходу малазанские деньги, — пояснила Мутная. — Сколько это будет в переводе на джакаты?

— А я почем знаю? — фыркнула Хватка.

— Могу вам сказать, — осторожно произнес старик. — В Даруджистане за один «совет» дают две джакаты с третью. Если учесть, что одну джакату менялы забирают в свою пользу, то выходит — одна с третью.

Мутная наклонилась, разглядывая браслеты:

— Триста золотых «советов»… Да таких денег хватит целой семье на пару лет безбедного существования, а то и больше.

— Именно на это я и рассчитывал, — признался ремесленник. — Правда, я живу один, и потребности у меня достаточно скромные. Я думал, года на четыре мне хватит, даже если прикупить еще слоновой кости и камней для работы. Отдать браслеты дешевле — это сущее разорение.

— У меня от жалости просто сердце кровью обливается, — сказала Хватка и обернулась к подруге. — Что для солдата деньги? Сегодня ты жив, а завтра…

Мутная передернула плечами.

— Тащи сюда три мешочка, — приказала ей капрал.

— Слушаюсь.

Мутная прошла мимо старика и, беззвучно ступая по тропе, исчезла среди камней.

— Умоляю: только не платите мне джакатами, — заскулил старик. — Пожалуйста…

— Успокойся! — прикрикнула на него Хватка. — Сегодня Опонны тебе благоволят. А теперь отойди от мешка. Я должна осмотреть его содержимое.

Кланяясь, мастер попятился:

— Честное слово, все остальное — сущие безделушки. Вряд ли они тебя заинтересуют.

— Я не собираюсь больше ничего покупать, — объяснила Хватка, засовывая руку в мешок. — Просто действую по долгу службы, выполняю приказ.

— А-а-а, понимаю. Есть что-то такое, чего нельзя доставлять в Крепь?

— Есть. Фальшивые джакаты, например. Мы за минувшую неделю изъяли их с избытком. Торговля в Крепи и так еле-еле поднялась с колен. Кстати, новые даруджистанские деньги там тоже не жалуют.

У ремесленника округлились глаза.

— Ты, никак, собралась заплатить мне фальшивыми монетами?

— Была у меня такая мысль, но я не поддалась искушению. Говорю тебе, ты сегодня ходишь в любимчиках у Опоннов.

Осмотрев содержимое мешка, Хватка полезла в сумку, что висела у нее на поясе, и достала восковую дощечку:

— Мне нужно записать твое имя. Обычно здешними тропками пользуются контрабандисты. Всячески изворачиваются, чтобы не нарваться на равнине на наш кордон. Но ты вроде человек честный. А ловкачам потом приходится платить за свои хитрости в десять крат больше. Не понимают, дурни, что на кордоне творится такая неразбериха, что в суматохе там куда легче проскользнуть незамеченными.

— Меня зовут Мунуг.

Женщина прищурилась, глядя на него:

— Ну и имена у вас в Даруджистане.

Вернулась Мутная, неся три мешочка с монетами.

— Это настоящие золотые «советы»? — недоверчиво спросил Мунуг.

— Настоящие, не сомневайся. Чувствуешь, какие тяжелые? Эдак ты спину надорвешь, пока дотащишь их до Крепи. А потом еще обратный путь в Даруджистан. Или теперь ты уже не пойдешь в Крепь? Зачем, с такими-то деньжищами?

Хватка спрятала восковую дощечку и подмигнула старику.

— Здравая мысль, — согласился Мунуг, вновь заворачивая браслеты в кожу и отдавая сверток Мутной. — Но я все-таки отправлюсь в Крепь. Нужно же продать остальные поделки. — И, демонстрируя в улыбке кривые зубы, старик беспокойно огляделся по сторонам. — Если Опонны продолжат мне благоволить, я смогу удвоить эти деньги.

Хватка покачала головой:

— Жадность не приносит дохода, Мунуг. Могу побиться с тобой об заклад: через месяц, когда ты будешь возвращаться из Крепи, в твоих карманах не останется ничего. Только дорожная пыль. Что скажешь? Предлагаю поспорить на десять «советов».

— Ну уж нет, ведь, если я проиграю, мне придется отдать тебе целых десять золотых монет!

— Можно и по-другому, старик. У тебя же умелые руки. Сделаешь мне пару-тройку безделушек, и будем в расчете.

— Спасибо за предложение, но все же я не стану биться об заклад.

— Как знаешь, — пробормотала Хватка. — Часа через два начнет темнеть. У нас наверху, почти у самой вершины, разбит перевалочный лагерь. Если поспешишь, успеешь добраться туда еще засветло.

— Постараюсь.

Мунуг продел руки в лямки мешка, кряхтя, выпрямился и опасливо прошел мимо капрала.

— А ну-ка постой, — вдруг велела ему Хватка.

У старика подогнулись колени. Бедняга даже зашатался.

— В ч-чем д-дело? — стуча зубами, спросил он.

Хватка взяла из рук Мутной сверток с браслетами.

— Хочу надеть их и проверить, как абсолютно гладкие браслеты вдруг сцепятся меж собой.

— Обязательно проверь, добрая женщина.

Капрал закатала рукав своей пропыленной рубашки. Увидев толстую шерстяную подкладку красного цвета, старик глотнул воздуха и застонал.

Хватка довольно заулыбалась.

— Узнал? Да, мы — сжигатели мостов. А пыль помогает нашей одежде не так бросаться в глаза.

Капрал по очереди надела все браслеты на свою мускулистую руку, изборожденную несколькими шрамами. Послышалось два негромких щелчка, и браслеты без всяких крючков крепко соединились между собой.

— Худ меня побери! — прошептала Хватка. — И правда!

Мунуг широко улыбнулся, но тут же погасил улыбку и почтительно поклонился:

— Теперь я могу идти?

— Проваливай, — разрешила капрал, завороженная зрелищем сцепившихся браслетов.

Мутная проводила ремесленника хмурым взглядом.

Вскоре Мунуг добрался до нужного места. Он настороженно оглянулся (наверное, уже в десятый раз, не меньше). Однако никто и не думал идти за ним следом. Тогда ремесленник проскользнул между двумя стоящими под углом валунами, обозначавшими проход к тайной тропе.

Несколько шагов он проделал в полном сумраке. Затем узкая щель вывела старика на тропку, вьющуюся среди высоких каменных стен. Здесь его не увидят никакие сжигатели мостов. До захода солнца оставалось уже совсем немного. Мунуг заключил выгодную сделку, однако это его не радовало. Солдаты отняли у него драгоценное время. Если он опоздает на встречу, это может стоить ему жизни.

— Я не слышал, чтобы боги прощали смертных, — тяжело дыша, прошептал старик.

Монеты были тяжелыми, и так же тяжело билось сердце в груди Мунуга. Он не привык к чрезмерным усилиям; как-никак он был резчиком, а не носильщиком. Ноша сгибала спину. Опухоль между ног делала его еще слабее, но горе и страдания лишь обострили зрение и благотворно сказались на таланте. Он вспомнил слова бога: «Именно из-за этих изъянов я и выбрал тебя, Мунуг. Ну и еще, само собой, из-за твоего незаурядного таланта. Я очень в нем нуждаюсь…»

Быть может, бог благословит его, и опухоль спадет. А если нет, то по возвращении в Даруджистан триста золотых монет перекочуют к кому-нибудь из искусных целителей, врачующих с помощью Дэнула — магического Пути Исцеления. В конце концов, недаром народная мудрость гласит: «На Бога надейся, а сам не плошай». Так что насчет аукциона в Крепи он не соврал: следовало просчитать запасные варианты, а его безделушки наверняка купили бы за хорошие деньги — такого мастера еще поискать. Но способности ваятеля и резчика были не самыми главными достоинствами Мунуга, хотя созданные им вещи неизменно отличались высоким качеством. Талант живописца — вот его несравненный дар. Незаурядный талант, как без ложной скромности думал о себе Мунуг.

Не обращая внимания на туман, клубящийся под ногами, старик шел дальше. Еще через десять шагов он вступил в магический портал. Утесы и расселины восточной гряды Тахлинских гор полностью исчезли. Туман рассеялся, обнажив бесплодную каменистую равнину под унылым серым небом. На равнине стоял старый шатер, сделанный из шкур. Из отверстия вверху шел сизый дым. Мунуг прибавил шагу.

В груди свербило. Ремесленник припал на одно колено и ухватился за полог шатра. Изнутри послышался надсадный кашель, и хриплый голос произнес:

— Входи, смертный.

Старик вполз внутрь. Едкий густой дым сразу впился ему в глаза, ноздри и горло, но после первого же вдоха от легких начал расходиться слабый холодок. Мунуг остановился у самого входа. Не решаясь поднять глаза на бога, он вперился взглядом в истлевшие тряпки, которыми был устлан пол шатра.

— А ты запоздал, — упрекнул его бог. Каждое слово сопровождалось присвистом.

— Повелитель, я наткнулся на солдат.

— И они нашли то, что ты должен был мне принести?

Ремесленник злорадно улыбнулся:

— Нет. Они обшарили только мешок. Обыскивать меня им даже и в голову не пришло.

Бог снова зашелся кашлем, но теперь к этому звуку примешался другой. Это затрещала горсть семян, высыпанных им на жаровню.

Мунуг сунул руку под свою ветхую одежду и достал сверток толщиной с книгу. Это была колода деревянных карт. Все еще не решаясь поднять головы, старик неуклюже подал карты богу.

Тот затаил дыхание. Карты зашелестели в его руках. Когда бог вновь заговорил, он придвинулся ближе, и голос его прозвучал уже почти над ухом Мунуга:

— Ты не забыл про изъяны?

— Нет, повелитель. По одному на каждой карте, как ты и приказал.

— Мне это нравится, смертный. Воистину твое искусство неподражаемо. Сколько боли и несовершенства в этих изображениях. Их словно бы разрывает от горя и страданий. От одного лишь вида несчастных на глаза наворачиваются слезы, а сердце обливается кровью. А какое страшное одиночество запечатлено на лицах, нарисованных тобой! Похоже, ты рисовал с натуры и натурой тебе служила собственная душа, — с легкой издевкой добавил бог.

— Повелитель, в моей жизни было мало сча…

— А его и не могло быть! — резко перебил мастера бог. — Ни в этой, ни в тысяче других жизней, которые тебе суждено прожить, прежде чем ты обретешь спасение. Но его ты должен заработать своими страданиями.

— Повелитель, умоляю: не облегчай мои страдания, — промямлил старик.

— Врешь. Это всего лишь слова. А на самом деле ты мечтаешь совсем о другом: о спокойствии и избавлении от мучений. В мешке у тебя полно золота, и ты веришь, что сумеешь купить на него желаемое. Ты готов и дальше торговать своим талантом, как уличная девка телом, — только бы получить еще денег. Не пытайся этого отрицать, смертный. Я знаю твою душу. В рисунках на картах хорошо отражены и ее алчность, и жажда мирских удовольствий. Не бойся, твои чувства забавляют меня, ибо они ведут к отчаянию.

— Да, повелитель.

— А теперь, Мунуг из Даруджистана, получи награду…

Старик пронзительно вскрикнул. Опухоль между ног вспыхнула и обожгла его нестерпимой болью. Скрючившись, несчастный повалился на грязный пол.

Бог захохотал. Вскоре отвратительный звук его хохота перешел в затяжной приступ кашля.

Боль, скрючившая Мунуга, постепенно ослабевала.

— Ты исцелен, смертный. Я также продлил твою никчемную жизнь. Но мне претит совершенство. Более того, оно является моим собственным проклятием, а потому совершенства не может быть и у моих возлюбленных чад.

— П-повелитель, но я не чувствую н-ног!

— Они мертвы, Мунуг. Такова была плата за избавление от опухоли. Увы, дальше тебе придется добираться ползком. Долгий, утомительный путь. И запомни, дитя мое: значимо само путешествие, а не его цель.

Бог опять засмеялся, чем вызвал новый всплеск кашля.

Чувствуя, что пора покидать шатер, Мунуг кое-как развернулся. Он помогал себе руками, волоча омертвелую нижнюю часть тела. Выбравшись наружу, старик перевернулся на спину. Лицом он уперся в мешок. Ободки золотых монет больно врезались ему в лоб.

— Моя награда, — прошептал он. — Благословенно касание Павшего. Веди же меня, повелитель, по тропам отчаяния, и пусть боль этого мира никогда не оставляет меня. О, я заслужил ее, как никто другой…

Из-за полога шатра донесся хриплый смех.

— Бережно сохрани в памяти это мгновение, Мунуг! Благодаря тебе началась новая игра. Благодаря тебе вскоре весь мир содрогнется!

— Моя награда, — закрыв глаза, едва слышно произнес старик.

Ремесленник давно уже скрылся из виду, а Мутная все смотрела на тропу, по которой он ушел.

— Ох, чует мое сердце, тут что-то неладно, — пробормотала она.

— Ты о чем говоришь? — спросила Хватка, не поднимая головы.

— Да об этом старикашке. Он не тот, кем кажется.

— Чему тут удивляться? Все они темнят. Будет он перед тобой душу наизнанку выворачивать!

Капрал опять попробовала стянуть с руки костяные браслеты:

— Никак не снимаются. Но ведь пролезали же, когда надевала. А теперь словно распухли. Очень странно.

— Гляди, капрал, как бы у тебя рука не отсохла, — подлила масла в огонь Мутная.

Хватка встревожилась:

— Думаешь, они все-таки проклятые?

Ее подруга передернула плечами:

— На твоем месте я бы поспешила к Быстрому Бену и показала ему эти штучки. Может, все тут не так просто.

— Чтоб ты подавилась волосатыми яйцами Тогга! Где ты раньше была со своими подозрениями?

— Да какие там подозрения? Я только сказала, что старик странный какой-то… Ну что, не получается?

— Никак не снимаются, — нехотя призналась Хватка.

— М-да, — протянула Мутная и отвернулась.

Хватке захотелось как следует врезать подчиненной, но капрал благоразумно отбросила эту мысль, поскольку с тех самых пор, как они вдвоем заступили на пост, подобное искушение посещало ее по меньшей мере раз десять на дню. Хватка закусила губу. Хороши будут сжигатели мостов, если начнут колошматить друг друга!

— Триста монет за то, чтобы рука отсохла. И на кой ляд мне понадобились эти браслеты?

— Не раскисай, капрал. Во всем есть свои плюсы. Если вдруг останешься без руки, то, по крайней мере, у вас с Дуджеком будет общая тема для разговоров.

— Ну и стерва же ты временами бываешь! — скривилась Хватка.

Мутная вкрадчиво улыбнулась:

— Скажи лучше: ты подложила старику в мешок камешек?

— Угу. Он все боялся, что мы станем его обыскивать. Когда я под конец остановила его, бедняга вообще чуть в обморок не упал со страху. Видела?

Мутная молча кивнула. Хватка со вздохом расправила рукав.

— Так что теперь Быстрый Бен не потеряет этого старикашку из виду.

— Если только тот не обыскал мешок и не вытряхнул оттуда камешек.

— Ему сейчас явно не до того, — возразила Хватка. — Можешь не сомневаться: если этот тип и нес что-то ценное, то такие штуки прячут под рубаху, а не в мешок. Кстати, одну мою наживку он заглотил с ходу. Теперь в Крепи будет кричать на всех углах, чтобы в эти места не совались. Пока ты ходила за деньгами, я убедила старика, что через кордон на равнине прошмыгнуть куда проще.

Мутная заулыбалась во весь рот:

— Небось толкнула ему сказочку про «неразбериху на перекрестке»? Что ж, отчасти верно, поскольку команда Парана уже не знает, куда девать захваченную контрабанду.

— Пойдем-ка, подруга, лучше займемся ужином. Моранты редко опаздывают, — сказала ей Хватка.

Она не ошиблась. Черные моранты прилетели вскоре после наступления темноты. Послышался знакомый шелест крыльев. Заметив сигнальный круг из фонарей, расставленных Хваткой и Мутной, моранты направили вниз своих кворлов — диковинных летающих тварей, которых люди до сих пор побаивались. Едва только шесть тонких ног одного из кворлов коснулись земли, вниз соскочил человек. Бормоча проклятия, он направился к фонарям.

— Давно тебя не видали, Бен, — улыбнулась ему Хватка.

— Что у вас тут творится, капрал? — довольно сердито спросил маг.

Улыбка сползла с лица женщины.

— Что у нас может твориться? Тишина, глушь. А почему ты спросил?

Худощавый, насквозь пропыленный мужчина оглянулся на черных морантов. Те успели уже слезть с кворлов и тоже шли сюда. Быстрый Бен понизил голос:

— Давай начистоту. На подлете сюда я чуть не выпал из этого поганого седла. Окружающие холмы просто бурлят магической силой. С чего бы это вдруг? — Чародей подошел ближе, и глаза его вспыхнули. — Слушай, Хватка! От тебя тоже так и разит магической силой.

— Торжествуй, Мутная! — прошипела капрал, выплеснув в словах всю язвительность, какая в ней накопилась. — Твои дрянные предчувствия оправдались.

— Ты, никак, сподобилась благословения кого-то из Взошедших? — с заметным беспокойством осведомился Быстрый Бен. — Ну и дура же ты, Хватка! Скажи хоть, кто тебя погладил?

— А если Трич? — с вызовом произнесла капрал. — Не так уж плохо для воина: Тигр Лета, Властитель Битв.

— Лет пятьсот назад и впрямь было бы неплохо. Но Трич давно уже пребывает в облике одиночника. Он перестал думать как человек. Пойми, Хватка, Трич теперь не просто неразумен — он превратился в безумца!

Мутная захихикала.

— Что смешного я сказал? — порывисто обернулся к ней маг.

— Это я так. Прошу прощения.

Хватка закатала рукав и показала браслеты.

— Все дело в них, Бен, — торопливо объяснила она. — Ты можешь их снять?

Увидев костяные украшения, колдун даже отпрянул. Он покачал головой:

— С каким-нибудь другим, более рассудительным и здравомыслящим Взошедшим можно было бы попробовать… договориться. Ладно, не бери в голову.

— Как это «не бери в голову»? — Хватка вцепилась в плащ Бена. — Хорошо тебе говорить! Ах ты, червяк ползучий!

Она вдруг замолчала, и только обезумевшие глаза сверлили оторопевшего чародея.

— Что с тобой, женщина? — тихо спросил Быстрый Бен.

— Прости, пожалуйста.

Она разжала руки. Быстрый Бен поправил сползший плащ.

— Проводи морантов к вашему тайнику, — велел он Мутной.

Та молча отправилась выполнять приказ.

— Капрал, а откуда все это взялось? — спросил Бен Хватку.

— Браслеты?

— Да забудь ты хоть на время про браслеты. Я говорю про даруджистанские денежки. Кто их привез?

— Тут вообще странная история. Прикинь, на дороге вдруг появляется громадная повозка. Не пойми откуда, как будто с небес свалилась. Представляешь? Только что дорога была пустой, и вдруг — на тебе! Шестерка взмыленных лошадей, запряженных в фургон. А дорога-то узенькая, по ней едва двуколка проедет. Не веришь? Но не я же одна видела, как они появились. Стражники вооружены до зубов и постоянно озираются по сторонам. Будешь тут озираться, когда в повозке целая куча золотых монет — аж десять тысяч «советов»!

— Тригалльская торговая гильдия, — поморщился Быстрый Бен. — Никогда не знаешь, чего от них ждать… И еще вопрос: ты израсходовала все мои камешки?

— Ага, все.

— И кому подложила последний маячок?

— Неужели сам не чуешь, маг? Это же твои камешки.

— Если бы чуял, не стал бы спрашивать. Так кому ты его подкинула?

— Ремесленнику, делающему разные безделушки.

— Уж не от него ли у тебя эти браслеты?

— От него. Но ими этот тип дорожил больше, чем всем остальным. Я специально порылась в его мешке. Любопытные штучки, но ничего особенного.

Невдалеке черные моранты деловито грузили на кворлов мешки с деньгами. За ними с ухмылкой наблюдала Мутная.

— Вряд ли этот ремесленник ушел далеко отсюда, — сказал Быстрый Бен. — Думаю, я сумею его найти, и довольно скоро…

Маг отошел в сторону и, выбрав удобное местечко, сел, скрестив ноги.

Вечерний воздух становился все прохладнее. С запада, со стороны Тахлинских гор, потянуло ветром. Звезды над головой заблестели ярче, словно на них поплевали и потерли тряпкой.

— Эй, Мутная! — окликнула капрал подругу. — Скажи морантам, чтобы приготовили еще два седла.

— Есть, — отозвалась та.

Конечно, Крепь — не самое лучшее место на земле, но там хотя бы ночи теплые. Это лет десять назад Хватка могла спокойно ночевать на жесткой холодной земле. Нынче возраст уже не тот. Ей хватило недели, пока они дожидались прибытия денег. И так все кости ломит. Теперь, после щедрого подарка даруджистанцев, Дуджеку наконец-то будет на что купить все необходимое для армии. Если Опонны от него не отвернулись, еще неделя — и они выступят в поход. Была бы армия, а война всегда найдется. И скорее всего, потопают они прямиком в Паннионский Домин, зашиби Фэнер копытом тамошнего правителя!

Вот уже два месяца, как Быстрый Бен покинул Даруджистан. Его включили в число помощников Скворца, который получил звание командора, превратившись из простого сержанта в непосредственного заместителя Дуджека Однорукого. Быстрому Бену поручили сплачивать ряды мятежной армии. Как ни странно, штабная волокита и чародейство в малых дозах великолепно сочетались друг с другом. Маг тщательно плел сеть, подбирая себе надежных людей в самой Крепи и в окрестностях города. Армия нуждалась в деньгах. Где-то хватало проникновенных слов, чуть усиленных магическим действом, где-то приходилось устанавливать и взимать подати. Захватывая города, малазанцы добавляли их к своей империи, будто нанизывая новые бусины на нить. Военное правление неизменно сменялось гражданским. Без этого никак, ибо полное отсутствие власти грозило хаосом. И не важно, что пути Малазанской империи и армии Дуджека Однорукого разошлись, Крепь и ее окрестности нуждались в каком-то порядке. Бен с усмешкой подумал, что ему все равно приходится исполнять обязанности имперского чиновника.

«Неужто мы и в самом деле мятежники и отступники? Выходит, что да, и Худ мечтал бы увидеть нас примкнувшими к его стаду. Только вот зеленых пастбищ там нет».

Дуджек находился в состоянии томительного ожидания, хотя внешне сохранял невозмутимость. Армия Каладана Бруда по прозвищу Воевода двигалась без особой спешки и только вчера вышла на равнину к северу от Крепи: в центре — тисте анди, на одном фланге — наемники и баргасты из клана Ильгресов, а на другом — рхиви с их огромными стадами бхедеринов.

Но войны с армией Бруда не будет. На этот раз — не будет.

«Клянусь безднами Хаоса, кажется, обе стороны намерены заключить союз и вместе воевать против нового врага. С даруджистанскими властями мы, кажется, нашли общий язык. Если переговоры с Брудом не сорвутся… хотя вроде бы не должны. И он, и мы понимаем угрозу, исходящую от нового государства, где правит оголтелый фанатик, объявивший себя Провидцем. Паннионский Домин — так зовется эта империя, поглощающая город за городом. Но почему у меня такие скверные предчувствия насчет будущей войны?.. Что-то я отвлекся. Пора искать ремесленника, унесшего мой камешек-маячок…»

Закрыв глаза, Быстрый Бен ослабил узы своей души и покинул тело. Поначалу он совсем не ощущал камешка. Ну и где же этот обыкновенный речной голыш, наделенный крупицей магической силы? Чародей решил двигаться дальше, рассчитывая, что рано или поздно близость маячка обострит его чувства. Что ж, придется искать на ощупь, а этого Быстрый Бен очень не любил.

«Ага, кажется, нашел!»

Бену показалось, что камешек где-то рядом. Маг будто пересек некую невидимую преграду. Перед глазами по-прежнему было темно. Ни одной звезды в небесах. Зато внизу появилась твердь.

«Я — внутри одного из магических Путей. Самое противное, что я никак не могу его опознать. Вроде бы знакомый, но в то же время и нет».

Впереди чародей заметил какое-то странное красноватое сияние, поднимавшееся снизу. Оно совпадало с местонахождением камешка. В затхлом воздухе отчетливо пахло сладковатым дымом. Тревога Быстрого Бена усилилась, но маг полетел на свет.

Вскоре он увидел и его источник — жаровню внутри ветхого шатра. Полог был опущен. Кто находился в шатре, этого Бен не чувствовал. Маг приблизился к нему и притаился у входа, но войти пока не решался.

«Любопытство — самое страшное мое проклятие, но, увы, мало просто осознать порок, чтобы от него избавиться».

Чародей неслышно отвернул клапан и оказался внутри шатра.

У противоположной стены, шагах в трех от мага, сидела какая-то закутанная в покрывало фигура. Рядом стояла жаровня с углями. Наклонившись над ней, незнакомец вдыхал дым, поднимающийся сизыми кольцами. Дышал он шумно и натужно. Из-под покрывала торчала рука. Она была не просто костлявой — казалось, все ее кости перебиты и переломаны. Лица Быстрый Бен не видел, но отчетливо услышал голос, негромкий и хриплый:

— Входи, чародей. Я знал, что кто-то из ваших обязательно придет сюда.

Быстрый Бен призвал на помощь все свои магические Пути. Доступными сейчас оказались только семь, хотя их у него было больше. Через его бесплотное тело потекли волны колдовской силы. Появилось ощущение, близкое к всемогуществу, но радости чародею оно не принесло. Быстрый Бен хорошо знал, насколько ложно это чувство и как губительно для тех, кто в него поверит.

— Думаю, теперь ты понял… — Сидящий не договорил, зайдясь в приступе надсадного кашля. — Ты понял, что должен забрать свой камешек. Меня восхищает твоя незаурядная сила, смертный. Но быть связанным с тобой…

— Кто ты? — спросил его маг.

— Раздавленный. Разбитый. Прикованный к трупу, что находится под нами и бьется в лихорадке. Я не просил о такой участи. Я знавал иную жизнь, где не было боли…

Невидимая рука Быстрого Бена протянулась за стену шатра, ощупывая землю. Глаза мага широко раскрылись, затем медленно сомкнулись.

— Ты наделил ее болезнью, — с упреком сказал он.

— Да, — тяжело выдохнул его собеседник. — Здесь я подобен раковой опухоли. И с каждой минутой становлюсь все опаснее. Я впился в ее плоть, но ей все равно не проснуться.

Сидящий повернулся. Из-под грязного покрывала послышался лязг цепей.

— Твои боги, смертный, заковали меня в эти цепи и решили, что расправились со мной.

— И ты хочешь, чтобы в обмен на камешек я чем-нибудь тебе помог? — спросил чародей.

— Угадал. Если я здесь страдаю и мучаюсь, то пусть и твои боги тоже познают страдание.

Быстрый Бен открыл все свои магические Пути. Шатер захлестнуло волнами невидимой силы. Сидящий у стены с криком отпрянул. Покрывало на нем вспыхнуло. Огонь охватил его длинные спутанные волосы. С последним всплеском магической силы Быстрый Бен вернулся в шатер. Растопырив пальцы, он ткнул увечного в глаза, а затем ударил в лоб. Голова закованного в цепи запрокинулась. Другой рукой маг безошибочно отыскал и быстро выхватил из-под лохмотьев свой камешек.

Но сила магических Путей Быстрого Бена иссякла. Он метнулся к выходу, слыша за собой громкий лязг цепей и полный ярости вопль узника. Выбравшись наружу, маг бросился прочь… Сзади его ударило яростной волной. Она опрокинула Быстрого Бена на землю. Как ни пытался чародей вырваться из незримых пут, некая иная сила неумолимо тянула его назад. Кожа на пальцах была содрана, и с них капала темная кровь.

«Прости меня, Огнь», — мысленно прошептал Быстрый Бен.

А чужая сила волокла его все ближе к входу в шатер. Кем бы ни был закованный в цепи, маг чувствовал его бешеную ярость и звериный голод. Но что еще хуже, Быстрый Бен ощущал свою полную беспомощность.

— Теперь и ты познаешь такую же боль! — взревел древний бог.

Неожиданно из-под земли высунулась громадная рука: будто младенец-великан потянулся за игрушкой. Да вот только игрушкой был живой человек. Быстрый Бен закричал, но его рот тут же забился землей с привкусом горечи. Сверху приглушенно доносились яростные крики древнего бога.

Быстрого Бена тащило вниз, во владения Спящей Богини, сквозь ее плоть. Стало трудно дышать. Разум окутала темнота.

Маг закашлялся, выплевывая из себя комья земли. В освобожденные легкие хлынул сладковатый воздух. Быстрый Бен протер глаза, затем перевернулся на бок. Стоны, которые он теперь слышал, исходили не от закованного в цепи древнего бога. Почва под ногами вздымалась и оседала. Опираясь на руки и колени, маг приподнялся. Его тело было изранено, а одежда порвана в клочья. Но главное, он был жив. Быстрый Бен поднял голову и едва не вскрикнул.

Перед ним высилась гора, отдаленно напоминающая человеческую фигуру. Она была раз в пятнадцать выше его и почти доставала до куполообразного свода пещеры. Темную глиняную глыбу украшали блестящие драгоценные камни, придававшие ей еще более жуткий вид. Казалось, чудовище не замечает Быстрого Бена, хотя это ведь именно оно спасло мага от мести Увечного Бога. Громадные руки были подняты к потолку, а пальцы упирались в крышу цвета ржавчины. На потолке тускло поблескивали ряды искривленных белых брусьев, напоминавших ребра.

Дальше, в тысяче шагов от первого монстра, находился второй. И он сидел на корточках, подняв руки. Поморщившись, Быстрый Бен повернулся в другую сторону. Там тоже высились эти странные чудовища. Слуги Спящей Богини. Их было не то четверо, не то пятеро. Пещера, искривляясь, терялась во мраке.

«Я попал внутрь Огни — Спящей Богини. Это живой магический Путь, состоящий из плоти и костей и населенный ее служителями».

— Благодарю тебя за спасение! — крикнул маг возвышающемуся над ним страшилищу.

Плоская бесформенная голова слегка наклонилась. Бриллиантовые глаза вспыхнули, будто падающие звезды.

— Помоги нам.

Голос был тоненьким, совсем детским. Маг уловил глубокое отчаяние служителя.

— Помочь? — повторил Быстрый Бен. — А что случилось?

— Она слабеет, — застонал великан. — Наша мама теряет силы. Мы гибнем. Помоги нам.

— Но как?

— Умоляю тебя, помоги.

— Я не знаю, как и чем вам помочь.

— Помоги!

Быстрый Бен с трудом встал. Глиняная плоть таяла у него на глазах. Вместе с кусками глины вниз падали драгоценные камни.

«Теперь я понял! Увечный Бог отравляет плоть Огни, обрекая ее служителей на гибель».

Мысли мага лихорадочно закружились.

— Служитель! Дитя Огни! Сколько еще вы сможете продержаться?

— Недолго, — всхлипнув, ответил служитель. — Наша погибель близка. Она уже совсем рядом.

Отчаяние великана напугало Быстрого Бена.

— Насколько близка? Ты можешь ответить поточнее? Мне надо знать, сколько времени осталось. Понимаешь? Я должен подумать над тем, как спасти ее и вас.

— Времени очень мало. Всего лишь несколько десятков лет. Нам вот-вот придет конец. Пожалуйста, помоги!

Маг вздохнул. Для таких существ, как эти служители, века были все равно что дни. Так что на самом деле время еще есть. Но безысходность, овладевшая великаном, передалась и ему, равно как и ощущение смертельной опасности.

«Что будет, если Огнь вдруг погибнет? Страшно даже подумать. Вызов брошен, и отныне эта война становится моей».

Быстрый Бен огляделся, затем достал камешек:

— Служитель, я оставляю свою метку, чтобы снова вернуться сюда. Обещаю, я найду способ вам помочь. Я скоро вернусь.

— Мне ты уже не поможешь, — пропищал монстр. — Я умираю. Помоги другим.

Чародей вскинул голову. От громадных глиняных рук великана, упиравшихся в ребра Огни, почти ничего не осталось.

— Я сейчас умру, — прошептал служитель.

Глина исчезла, как будто ее и не было. На месте огромных рук появились ржаво-красные пятна. Ребра покрылись трещинами.

— Я найду ответ, — прошептал Быстрый Бен. — Клянусь.

Он махнул рукой, открыв свой магический Путь. Не оглядываясь, чтобы горестная картина не сокрушила ему сердце, Быстрый Бен скрылся внутри портала.

Кто-то немилосердно тряс его за плечо. Быстрый Бен открыл глаза.

— Ну наконец-то очнулся, — проворчала Хватка. — Скоро начнет светать. Нам пора лететь.

Кряхтя, маг выпрямил затекшие ноги. Каждое движение заставляло его болезненно морщиться. Капрал помогла ему встать.

— Ну, нашел его? — спросила Хватка, ведя чародея к ожидавшему их кворлу.

— Кого?

— Да свой дурацкий камешек!

— Нет. Слушай, Хватка, у нас большие проблемы. Мы в беде.

— Тоже мне новость! А когда-нибудь было иначе?

— Я говорю не только про сжигателей мостов. Мы все в беде. — Быстрый Бен остановился, пристально глядя ей в лицо. — Я имею в виду вообще всех. Понимаешь?

Хватка вздрогнула, но совладала с собой.

— Потом поговорим. А сейчас нам нужно убираться отсюда.

— Да. Ты только покрепче привяжи меня к седлу. Боюсь, я по дороге усну.

Они подошли к кворлу. Морант, восседавший спереди в хитиновом седле, повернул к ним голову, но ничего не сказал. Хватка помогла Быстрому Бену забраться и стала проворно обматывать его веревкой.

— Королева Грез, будь мне свидетельницей. Таким перепуганным я тебя еще не видела. У тебя такое лицо, что я от страха вот-вот обмочусь льдинками!

Это были последние слова, которые в ту ночь запомнил Быстрый Бен.

Ганос Паран тонул в пучине, только была она заполнена не водой, а тьмой, в которой мелькали некие смутные образы. Он беспорядочно метался по каким-то неведомым местам, уже отчаявшись их узнать. Стоило закрыть глаза, и начиналось бешеное головокружение. Кишки в животе буквально завязывались в узел. Паран вновь превращался в испуганного, ничего не понимающего ребенка.

Капитан покинул равнинный кордон, через который в обе стороны непрестанно проезжали одинокие купцы и целые торговые караваны. Некоторым из путников, последним на сегодня, еще предстояло задержаться здесь и показать малазанским солдатам содержимое своих седельных сумок и повозок. Выполняя приказ Дуджека Однорукого, Паран разбил лагерь в узкой горловине перевала. Пошлины и штрафы за нарушение многочисленных правил служили армии неплохим финансовым подспорьем. Но постепенно весть о кордоне распространилась повсюду, заставив торговцев и контрабандистов быть осторожнее. Денежный ручеек стал пересыхать. Парану пришлось несколько отпустить вожжи, снизив пошлины и в некоторых случаях закрывая глаза на контрабанду. Капитан не был в восторге, но требовалось соблюдать хрупкое равновесие, ибо сохранение прежних строгостей грозило уничтожить на корню торговлю между Даруджистаном и Крепью. Впрочем, кордон был наименьшей из проблем, с которыми столкнулся Паран.

После событий в Даруджистане жизнь его сделалась суматошной: капитан чувствовал, что его несет по течению, бросает туда-сюда, словно щепку, а все потому, что он связался с опальным Дуджеком Одноруким и его объявленной вне закона армией. Прежних каналов снабжения больше не существовало, и на плечи оставшихся офицеров легли непомерные тяготы. Десять тысяч солдат, которые еще вчера умели думать и действовать самостоятельно, вдруг превратились в растерянных ребятишек, нуждающихся в поддержке старших.

Но капитан Паран был не в состоянии их поддержать, ибо тоже постоянно пребывал в растрепанных чувствах, не в силах преодолеть внутреннее смятение. Сам он считал, что всему виной кровь зверя, Гончей Тени, бурлившая в его жилах. Ночи превратились в сущий кошмар. Парана преследовали какие-то бессвязные картины, причем только очень немногие из них были его собственными воспоминаниями. Дни проходили, словно в тумане больших и малых забот. Хуже всего капитан чувствовал себя в роли третейского судьи, решая очередной спор между солдатами и торговцами, заподозренными в контрабанде.

Странное недомогание длилось уже несколько недель подряд. Паран почти убедил себя, что знает, в чем корень зла.

«Кровь зверя. Пса Тени, который ринулся в царство самой Тьмы… Эмоции бурлят во мне, словно у маленького ребенка. И я вижу все его глазами. О боги, но ведь это не я сам: это какой-то другой ребенок…»

Паран в который раз уже прогнал от себя эту мысль, хотя знал, что вскоре она вернется снова и вызовет в животе противное жжение. Взглянув туда, где сидел Ходок, капитан пошел вверх по склону.

Странный недуг трансформировал его личность и душу. Перемены одновременно злили и пугали Парана. Собственная душа представлялась ему чем-то вроде жалкой, взмокшей от пота крысы, попавшей в каменную лавину. Бедняжка отчаянно пищала, лихорадочно металась туда-сюда, уворачиваясь от катящихся булыжников. Земля дрожала под ее лапами. Крыса мечтала найти хоть какое-то укрытие, чтобы отсидеться и переждать напасть.

«Клочок земли, чтобы дышать спокойно и не бояться, что тебя заденет… А камни все несутся и несутся… а потом пропадают, и появляется тягучая тьма».

Паран пробовал думать о былой победе в Даруджистане… Замыслы императрицы Ласин провалились: она так и не завладела городом. Даруджистан удалось спасти от разрушений. Скворец и солдаты из его взвода, которых отправили на верную смерть, остались живы. Разве этого мало?.. Но сейчас все это казалось Парану не более чем горсткой пыли на его жизненном пути.

Он стал совсем не тем, кем был прежде, и таким он себе очень не нравился.

Окружающий мир виделся ему омраченным болью, разобщенным ею. Мир превращался в чужой дом, из которого не убежишь.

«Кровь Пса Тьмы… она шепчет о свободе. О выходе, но выходе не из тьмы, а во тьму. Туда, куда ушли Гончие… в самое сердце Драгнипура — проклятого меча Аномандера Рейка»

При этой мысли Паран едва не выругался вслух. Он шел по тропе, вьющейся вдоль холма, прозванного Водоразделом. День быстро тускнел. Затих свистевший в траве ветер. Хриплый голос в мозгу Парана сменился шепотом.

Этот шепот крови Гончей Тьмы был не единственным. Были и другие голоса; каждый из них требовал безраздельного внимания к себе, каждый предлагал способ бегства.

«Бегство, всегда только оно. Трус способен думать лишь о том, как бы слинять… особенно когда ноша начинает давить все сильнее и сильнее».

Разобщенность.

«Все, что я вижу вокруг, кажется мне… чужими воспоминаниями. И трава на пологих холмах, и камни на вершинах. Заход солнца и прохлада, которую несет ветер… пот, высохший на моем лице… Потом спускается темнота, и я пью воздух, будто он — самый сладостный из всех напитков. Боги, что же все это значит?»

Ходок, воин-баргаст, сидел среди пожухлой травы. Дневной поток путников начал иссякать, и над дорогой с глубокими колеями уже не висели плотные облака пыли. Те, кто не успел сегодня пересечь малазанский кордон, располагались на ночлег: к посту уже привыкли. Если все останется по-прежнему, рядом может очень скоро возникнуть придорожная деревушка. Такие поселения, как известно, растут очень быстро.

«Да нет, какое там останется по-прежнему. У нас просто терпения не хватит. Дуджек уже обрисовал всем ближайшее будущее. Снова поход, опять привкус дорожной пыли во рту. Но самое скверное — на этой карте нет значков, обозначающих неожиданности и подстерегающие путников ловушки. А ведь сжигатели мостов непременно с ними столкнутся».

Затаив дыхание и морщась от приступов боли, капитан Паран остановился. Он присел на корточки рядом с обнаженным до пояса Ходоком. Мускулистое тело баргаста покрывали замысловатые узоры татуировки.

— Тебя с утра так и раздувает от важности, Ходок, — заметил он. — Ну прямо вожак стада бхедеринов. Что это вы со Скворцом задумали, а?

Широкие тонкие губы баргаста сложились в подобие улыбки. Глаза его продолжали следить за дорогой.

— Конец холодной тьме, — буркнул он.

— Тебя, никак, Худ поцеловал, дурень? Какой там конец тьме, если солнце вот-вот сядет?

— Конец холоду и неподвижности, — продолжал вещать Ходок. — Конец всеохватным сумеркам. Я — сказание, которое слишком давно уже не звучало в этом мире. Я — меч, готовый выпрыгнуть из ножен. Я — железо. Свет моего дня ослепит вас всех! Ха-ха-ха!

Паран сплюнул на траву:

— Молоток предупреждал меня о внезапно проснувшемся в тебе… красноречии. А еще он сказал, что это не сулит ничего хорошего, поскольку ты потерял последние крупицы разума.

Баргаст ударил себя в грудь. Звук получился гулким, как от барабана.

— Я — сказание, и вскоре оно прозвучит. Ты услышишь его, малазанец. Вы все услышите.

— Солнце иссушило тебе мозги, Ходок. Вечером мы возвращаемся в Крепь. Впрочем, думаю, ты уже знаешь об этом от Скворца. Колотун сменит тебя на посту.

Капитан Паран встал, и боль вновь нахлынула на него.

— Я пошел дальше, — сказал он баргасту.

«Худ меня побери, Скворец! Хитрая ты бестия. Ну что же такое вы с Дуджеком опять затеяли? Нацелились на Паннионский Домин? Какое вам дело до безумца, считающего себя Провидцем и спасителем мира? Разве он первый? Мало ли было умников, свихнувшихся на сомнительных религиозных учениях? Потом у них непременно появлялись сподвижники, фанатики под предлогом борьбы за чистоту веры развязывали гражданскую войну… И вот уже очередной цветок раздавлен и втоптан в грязь на бесконечной дороге истории.

Сейчас он еще жив и цветет, этот цветок. Только лепестки потускнели. Так бывает всегда… Однажды Малазанская империя тоже убедится, что и она смертна. И тогда на нее опустятся сумерки».

Живот опять скрутило от боли.

«Хватит уже думать о Малазанской империи. И о так называемой Великой чистке, затеянной Ласин. Положись на Тавору, Ганос. Твоя сестра спасет Дом Паранов. У нее это получится гораздо лучше, чем у тебя. Верь в свою сестру…»

Боль слегка отпустила. Капитан глотнул воздуха и побрел вниз, к дороге.

«Я тону. Клянусь Бездной, я снова тону».

Карабкаясь с ловкостью горной обезьяны, Колотун добрался до вершины. Еще несколько шагов — и кривоногий сапер оказался возле того места, где сидел Ходок. Подкравшись к баргасту сзади, Колотун с силой дернул его за косицу.

— Обожаю смотреть, как ты выпучиваешь глаза, когда я это делаю, — признался Колотун, усаживаясь рядом.

— Ты, сапер, — просто пена вокруг камешка, что лежит в ручье, текущем через грязное пастбище для свиней.

— Прекрасное сравнение, хотя и излишне многословное. Наверное, ты и нашему капитану ловко голову задурил?

Баргаст не ответил. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где проступала стена Тахлинских гор.

Колотун сорвал с головы обгоревшую кожаную шапочку и принялся сосредоточенно чесать остатки жидких волос. Глаза его с любопытством разглядывали застывшего Ходока.

— А вообще-то, сильно сказано. Есть в твоих словах что-то благородное и таинственное. Мне понравилось.

Ходок улыбнулся, обнажив острые голубоватые зубы:

— Я изрекаю. А объяснения… пусть этим заморачивается Скворец.

— Пока что ему не до объяснений. Дуджек приказал всем собраться в Крепи. Хочет знать, сколько сжигателей мостов уцелело. Паран будет счастлив: наконец-то он получит под свое начало целый полк вместо двух жиденьких взводов. Кстати, Скворец ведь упоминал о предстоящих вскоре переговорах с Брудом?

Ходок медленно кивнул.

— А можно подробнее? — нахмурился Колотун.

— Они скоро должны начаться.

— Да неужели? Спасибо за потрясающую новость! Между прочим, солдат, я пришел сменить тебя на посту. Ребята внизу варят тушу бхедерина. Я специально попросил повара добавить в похлебку навоза, чтобы тебе было по вкусу.

Ходок встал:

— Смотри, сапер, дошутишься, что однажды я сварю и съем тебя самого.

— Ага, и подавишься моими костями.

— Вообще-то, я предложил это от всей души, Колотун. Чтобы оказать тебе последние почести, дружище.

Колотун некоторое время оторопело глядел на баргаста, а затем понимающе усмехнулся:

— Паршивец! А я ведь едва не поверил твоим словам!

— «Едва» не считается, — фыркнул Ходок и отвернулся.

Скворец ждал, когда Паран закончит обходить посты и вернется с кордона. Бывший сержант, а ныне командор, заместитель и ближайший помощник Дуджека Однорукого, Скворец прибыл сюда с последним звеном морантов. Рядом с ним стоял взводный целитель Молоток. Оба смотрели, как солдаты бывшей Второй армии грузят на кворлов то, что удалось собрать за минувшую неделю.

Паран шел медленно, стараясь не выказывать мучившую его боль.

— Как ваша нога, командор? — спросил он, поздоровавшись со Скворцом и целителем.

— Мы как раз только что про нее говорили, — ответил Молоток, и его круглое лицо покраснело. — Плохо заживает. Надо бы вплотную этим заняться…

— Успеется, — оборвал его бородатый командор. — Капитан Паран, приказываю собрать взводы. Через два колокола все должны быть на месте. Ты уже решил, что делать с остатками Девятого?

— Так точно, решил: их нужно объединить с остатками взвода сержанта Мураша.

— Назови имена, — велел Скворец.

— Мураш берет к себе капрала Хватку и… дайте вспомнить… Штыря, Мутную, Деторан. Естественно, также Молотка с Колотуном, Ходока и Быстрого Бена.

— Быстрый Бен и Штырь теперь кадровые маги, капитан. Но они будут в твоем полку. Думаю, Мураш только обрадуется.

— Обрадуется? — хмыкнул Молоток. — Да Мураш вообще не знает, что это такое.

Паран сощурился:

— Насколько я понимаю, сжигатели мостов не выступят в поход вместе со всей армией?

— Верно, капитан, не выступят. Но в Крепь мы все равно вернемся. — Серые глаза Скворца скользнули по лицу Парана. — Из сжигателей мостов осталось всего тридцать восемь человек. Маловато для полка. Если хочешь, можешь отказаться от этого назначения, капитан. У нас есть еще несколько элитных рот морских пехотинцев, где недостает офицеров. Они, к слову, привыкли к командирам из благородного сословия… Может, тебе лучше перейти туда?

Воцарилась тишина.

Паран отвернулся. По склонам окрестных холмов ползли тени. В небе блестели первые звезды.

«Подобное заявление равносильно удару в спину. Сжигатели мостов известны своей давнишней неприязнью к аристократам».

Еще год назад он бы выкрикнул эти слова вслух, считая, что нелицеприятную правду нужно говорить без стеснения.

«Я бы наговорил кучу нелепостей, заявив, что именно так поступают настоящие солдаты, хотя на самом деле все обстоит наоборот… В мире, полном ям и ловушек, всегда приходится балансировать по самому краю, двигаясь осторожными шажками. Только глупцы надеются перепрыгнуть ямы. Но глупцы долго не живут».

Удар в спину? Однажды он уже испытал это на себе. Здесь, в Крепи. По всем меркам, от таких ран умирают. При воспоминании о той ночи Парана бросило в пот. Теперь он не посмел бы с юношеским бахвальством отмахнуться от угрозы, списав все на случайность. Нет, за эти месяцы он кое-чему научился. Паран это прекрасно знал. Как и двое опытных воинов, стоявшие рядом с ним.

— Я по-прежнему почту за честь командовать сжигателями мостов. Быть может, со временем я сумею доказать, что достоин этих солдат.

— Как хочешь, капитан. Предложение мое пока остается в силе. На случай, если вдруг передумаешь.

Паран повернулся к командору. Тот лукаво улыбнулся:

— Смотри, завтра уже будет поздно.

Из сумерек вынырнула массивная темнокожая женщина. Оружие, которым она была обвешана, негромко позвякивало. Увидев Скворца и Парана, женщина смешалась, не зная, к кому обратиться. Потом, устремив взгляд на Скворца, отрапортовала:

— Командор, караульные покинули посты. Мы все собираемся в одном месте, как и было велено.

— А почему это, интересно, ты обращаешься ко мне? — накинулся на нее Скворец. — У тебя есть свой командир, вот ему и докладывай.

Женщина угрюмо повернулась к Парану:

— Караульные…

— Я слышал, Деторан. Передай сжигателям мостов: пусть соберут вещи и с оружием, в полной экипировке, построятся возле казармы.

— Но до отхода еще полтора колокола.

— Я знаю. Ты слышала приказ?

— Так точно, господин капитан.

— Ну так выполняй.

Недовольно ворча что-то себе под нос, Деторан удалилась.

— Похоже, ты зря отверг мое предложение, — вздохнул Скворец, — поскольку…

— Когда-то у меня был наставник-напанец, — сказал Паран. — Я еще тогда понял, что напанцам уважение не свойственно в принципе. Деторан — не исключение. Так что я не принимаю это близко к сердцу.

— Похоже, этот твой наставник не зря получал деньги. Одному он тебя определенно научил, — нахмурился Скворец.

— Чему, интересно?

— Неуважению к начальству, капитан. Ты перебиваешь своего командира.

— Прошу прощения. Все время забываю, что вы теперь уже не сержант.

— Я тоже об этом забываю, именно поэтому мне и нужны рядом люди вроде тебя. Так сказать, для освежения памяти… И тебя, кстати, это тоже касается, — обратился он к Молотку. — Ясно?

— Так точно, ясно.

Скворец опять взглянул на Парана и иронически хмыкнул:

— Я уж молчу про приказ, который ты только что отдал, капитан. Всем известно, что поспешные сборы и долгое ожидание на плацу положительно действуют на солдат. Им нравится такая неопределенность.

Прихрамывая, Скворец зашагал к караульному помещению.

— Скажи, целитель, мне нужно знать что-то из того, о чем вы тут говорили с командором? — осведомился Паран.

Молоток сонно хлопал ресницами:

— Никак нет, капитан.

— Тогда ты свободен.

— Слушаюсь, капитан.

Паран остался один.

«Тридцать восемь опытных, закаленных жизнью солдат. Разочарованных и озлобленных, ибо их дважды предали. Первый раз во время осады Крепи. Меня тогда здесь еще не было. Во второй раз, когда Ласин объявила сжигателей мостов вне закона, я пережил это вместе с ними. Никто не имеет права в чем-либо меня обвинить, однако они все равно это делают».

Он протер глаза. Хотелось спать, но Паран знал, чем обернется его сон. Ночь за ночью, с того самого дня, как они покинули Даруджистан… сплошная боль и кошмары…

«До чего же вы жестоки, боги…»

Он проводил долгие бессонные часы, слушая, как в висках стучит кровь, и чувствуя жжение, разъедающее нутро. Если усталость брала свое и сон все же приходил, сновидения его были полны картинами бесконечного бегства. Он мчался сначала на ногах, потом становился на четвереньки. А затем начинал тонуть.

«Кровь Гончей Тени. Это она отравляет все во мне. Другой причины быть не должно».

Опять, в который уже раз, Паран старательно убеждал себя, что кровь Пса Тени — единственный источник его безумного состояния. Однако все попытки оказались тщетными, и дело закончилось грустной усмешкой.

«Это неправда. Я боюсь не чего-то вообще. Мой страх более чем реален. Хуже всего, что меня преследует стойкое ощущение потери и… недоверия к кому бы то ни было. Ну и чего же, спрашивается, мне ждать при таком раскладе? Какая жизнь ожидает меня? Одиночество, убогое, беспросветное одиночество… И опять эти голоса, нашептывающие про побег. Побег».

Паран встряхнул головой и выплюнул сгусток слизи.

«Думай о чем-нибудь другом, Ганос. Разве у тебя нет приятных и светлых мыслей? Ты стенаешь об одиночестве и недоверии к людям. Вспомни голос, который ты слышал. То была Рваная Снасть, теперь-то ты в этом не сомневаешься. Она жива. Пусть ты не знаешь, где она сейчас, но колдунья жива…

О боги! Опять эта боль! Ребенок, кричащий в темноте. Гончая Тени, воющая от безысходности. Душа, пригвожденная к израненному сердцу… А я-то, глупец, вообразил себя одиноким! Да уж лучше бы я и впрямь был один!»

Скворец вошел в караульное помещение, закрыл за собой дверь и направился к столу, за которым обычно размещался писарь. Он сел, привалившись к стене и вытянув больную ногу. Командор был один, а потому не боялся громко вздыхать и слегка постанывать. С каждым вздохом боль чуть-чуть уменьшалась. Когда нога совсем успокоилась, он вдруг заметил, что дрожит.

Дверь открылась. Скворец резко выпрямился и хмуро покосился на Молотка:

— Я думал, капитан позвал тебя на совещание, целитель.

— Паран что-то совсем плох, командор.

— Мы с тобой это уже обсуждали. Кажется, я поручил тебе следить за ним, не привлекая внимания. Или у тебя на уме что-то еще?

— Ты не понял меня, Скворец. Я пытался выяснить, что же такое с ним творится. Открыл свой Дэнул. Знаешь, меня моментально отбросило назад — просто вышибло из магического Пути.

Скворец лишь сейчас заметил, что всегда румяное лицо Молотка сильно побледнело.

— Неужели вышибло? — переспросил он.

— Да. Такого раньше никогда не случалось. Капитан серьезно болен.

— Что с ним? Язва? Опухоль? Ты можешь выражаться яснее?

— К счастью, пока ничего подобного. Но вполне может до этого дойти. Он буквально разъедает себя изнутри. Ни с кем не делится своими бедами, все держит в себе. Без помощи Быстрого Бена тут не обойтись. Парана зацепила чужая магия. Она пустила в нем корни и не дает покоя.

— Опонны?

— Нет, братец с сестрицей давно оставили его в покое. Скорее всего, что-то приключилось с Параном по пути в Даруджистан. Правильнее сказать, не что-то, а много чего. Он пытается сопротивляться этой магии и растрачивает силы. Конечно, я не настаиваю на своей правоте. Здесь нужен Быстрый Бен.

— Это я уже слышал. Разыщи мага, когда мы вернемся в Крепь. Но смотри действуй осторожно. Не хватало только, чтобы мы еще добавили капитану страданий.

Лицо Молотка сделалось совсем мрачным.

— Скворец, только честно… Паран сейчас в состоянии командовать сжигателями мостов?

— Ты меня спрашиваешь? Если хочешь выложить Дуджеку свои опасения, давай действуй. У тебя есть на то полное право… Ты и впрямь считаешь, что Паран не может командовать полком?

Молоток ответил не сразу. Он наморщил лоб, несколько раз вздохнул и только потом сказал:

— Пока еще может. Он упрямый… вроде тебя. Вы с ним, случайно, не родственники?

— Еще чего придумал! — огрызнулся Скворец. — Да у любого бродячего пса и то более благородная родословная, чем у меня… Ладно, хватит уже попусту языками трепать. Поговори с Быстрым Беном и Штырем. Попробуйте вместе разобраться, что это за магия такая. Если боги снова дергают Парана за ниточки, мне надо знать, кто именно. Тогда докопаемся и до причин.

Молоток, сощурившись, глядел на командора:

— Скажи, во что мы опять ввязываемся?

— Я и сам пока толком не знаю, целитель, — нехотя признался Скворец.

Поморщившись, он стал растирать больную ногу.

— С благоволения Опоннов, мне, возможно, не придется обнажать меч. Командиры ведь не лезут в пекло, правда?

— Если бы ты позволил мне заняться твоей ногой…

— Потом, Молоток. Сейчас не время, мне нужно обмозговать предстоящие переговоры. Каладан Бруд и его армия уже в окрестностях Крепи.

— Ясно.

— А капитан твой наверняка уже не раз помянул Худа, пытаясь выяснить, куда ты подевался. В общем, иди, хватит уже прохлаждаться. Встретимся на переговорах.

— Слушаюсь, командор!

Глава третья

Дуджек Однорукий со своими сподвижниками ожидал появления Каладана Бруда и его союзников: беспощадных тисте анди, баргастских воинов из далеких северных кланов, нескольких полков наемников, а также кочевников-рхиви. Встреча должна была состояться невдалеке от города Крепь — там, где еще совсем недавно две этих силы противостояли друг другу. Вчерашним противникам предстояло учесть горькие уроки прошлого и научиться действовать сообща. Но ни Дуджек, ни Бруд, ни кто-либо еще из тех легендарных героев и представить себе не могли, что грядущая война станет битвой не мечей, а миров…

Исповедь Артантоса

К северу от Крепи, в лиге от города, холмы опоясывали остатки невысоких изгородей. Шрамы, оставшиеся от тех времен, когда городские власти попытались было посягнуть на земли, граничащие с равниной Рхиви. За это посягательство крестьяне с хуторов близ Крепи расплатились собственной кровью.

Но раны, нанесенные земле, затягивались очень медленно. Уцелевшие менгиры, круги из камней и плоские каменные гробницы можно было пересчитать по пальцам. Валуны были беспорядочно разбросаны или же венчали чьи-то безымянные могилы на полях, где некогда выращивали маис. Память о здешних святынях — вот и все, что осталось у рхиви.

«Во что мы верим, тем мы и становимся на самом деле».

Мхиби поплотнее завернулась в накидку из шкуры антилопы. Ее плечи совсем исхудали, сплошные кости. Утром все тело ей так и прожгло болью — безошибочный знак того, что узы, связывавшие мать с дочерью, за ночь стали еще слабее.

«Так и должно быть, — твердила себе старуха. — Мне не следует гневаться или предаваться унынию».

Происходящего не остановить, и в ее ребенке осталось очень мало детского. Девочка все явственнее превращается во вместилище иных сил, управляемых хладнокровными духами, которым нет дела до человеческих переживаний.

А время почти на исходе.

Темные, глубоко посаженные глаза Мхиби — единственное, что еще осталось живого на ее морщинистом лице, — следили за дочкой. Девочка резво носилась по каменистым склонам. Старуха чувствовала, что ей ни при каком раскладе все равно не подавить в себе материнские чувства. Нет, она не могла с проклятием отказаться от них. Была не в состоянии уничтожить любовь сердца, шедшую вразрез со страданиями дряхлеющего тела. Какая бы ярость ни вскипала в ней, сколь бы чудовищными ни казались ей выходки дочери, Мхиби не могла и не хотела сплетать паутину ненависти.

Тем не менее увядание плоти ослабило дары сердца, за которые рхиви столь отчаянно цеплялась. Еще полгода назад Мхиби была юной цветущей девушкой, красивой и гордой. Лучшие парни племени оставляли у ее шатра сплетенные из травы полукруглые венки. Однако она не торопилась с выбором, поскольку была еще не готова, согласно обычаю, вплести их в собственный венок и таким образом вступить в брак.

Рхиви были притесняемым и уничтожаемым врагами народом, обреченным на нескончаемые войны. Ну и зачем ей в этом случае муж и дети? Мхиби (тогда ее звали иначе) оказалась более рассудительной, чем сверстницы, и не желала рожать сыновей, которые вскоре улягутся в землю, пополнив урожай неутомимого жнеца — Смерти. Ее мать была заклинательницей костей и умела проникать глубоко в прошлое каждого человека, проходя всю цепь его многочисленных предков. Ее отец был храбрым воином, сражавшимся сначала с баргастами из клана Белолицых, а потом — с солдатами Малазанской империи.

Мхиби очень не хватало родителей, однако девушка понимала: их уход из мира живущих вкупе с ее целомудрием стали главными причинами, определившими выбор сонма духов. Ее тело избрали в качестве сосуда, дабы поместить туда две поверженные души: одну бессмертную, а другую — спасенную от смерти при помощи древнего колдовства. Обе души слились воедино в этом живом сосуде, уготованном для рождения необыкновенного ребенка.

На языке кочевников-рхиви, не имевших ни городов, ни даже мелких поселений, слово «мхиби» означало недолговечный сосуд, который после опорожнения бросали где придется. Так будущая мать обрела новое имя, в котором теперь отразилась вся суть ее жизни.

«Я ведь только выгляжу старухой, но лишена мудрости прожитых лет. Какая же из меня наставница для этой девочки, растущей не по дням, а по часам? С каждым днем она вытягивает из меня силы, а ее взросление подведет черту под моей жизнью. Сейчас дочка резвится и играет, как все дети. Она смеется, не зная, что питается моими соками».

За спиной Мхиби послышались шаги, и вскоре рядом с нею появилась рослая темнокожая женщина. Ветер трепал длинные черные волосы. Раскосые глаза следили за играющей малышкой. Из-под кожаной одежды женщины проглядывала тонкая кольчуга.

— Как обманчива ее наивность, — сказала тисте анди.

Мхиби со вздохом кивнула.

— Постарайся внушить дочери, чтобы она никого не пугала своими словами, — продолжала Корлат. — На таких встречах любой пустяк может вызвать ожесточенные споры. Тем более что у нас и без того не все идет гладко.

— Что, опять возникли разногласия?

— Да. Каллор возобновил свои нападки.

У Мхиби внутри все сжалось.

— И что? Ему удалось чего-то добиться?

— Каладан Бруд пока что держится стойко, — ответила Корлат. — Если у него и есть сомнения, он глубоко их прячет.

— Сомнения-то, может, и есть. Но их перевешивает потребность в воинах-рхиви и в наших стадах бхедеринов. Тут голый расчет, а не доверие к нам. Без нас Воеводе никак не обойтись. Но, боюсь, все изменится, когда Бруд заключит союз с одноруким малазанцем. И что тогда?

— В этом случае малазанцы узнают больше подробностей о происхождении девочки, — промолвила тисте анди.

— И постараются избавиться от возможной угрозы? Корлат, ты должна убедить Бруда. Объясни ему: две души, живущие в этом ребенке, теперь совсем не те, какими были раньше. — Наблюдая за играющей дочерью, Мхиби продолжала: — Она — порождение магии т’лан имассов. Незримые нити связывают девочку с их магическим Путем, неподвластным времени. А сплел эти нити т’лан имасский шаман, причем живой. Ее родня по духу — т’лан имассы. Да, обликом своим моя дочь похожа на рхиви. В ней живут души двух малазанских колдуний, но она теперь — одиночница. И более того, заклинательница костей, причем довольно опытная. И это — лишь начало. Я даже не представляю, кем она станет, когда войдет в зрелый возраст. Так объясни: зачем бессмертным т’лан имассам вдруг понадобилась шаманка из плоти и крови?

Корлат поморщилась:

— Этот вопрос надо задавать не мне.

— И не малазанцам.

— Ты так думаешь? А разве т’лан имассы не сражались под малазанскими знаменами?

— Сражались, но это уже в прошлом. Скажи мне, какая невидимая трещина пролегла между ними? Какие тайные побуждения скрываются за всем, что бы ни посоветовали малазанцы? Можно хоть что-то узнать?

— Наверное, у Воеводы есть свои способы, — сухо ответила Корлат. — Впрочем, ты сама увидишь и почувствуешь. Малазанцы вот-вот будут здесь. Бруду необходимо твое присутствие на переговорах.

За спиной Мхиби находился лагерь Каладана Бруда, и там, как всегда, была тщательно продумана каждая мелочь. Наемники расположились на западе, тисте анди — в центре, а рхиви — на востоке. Тут же паслись их стада бхедеринов. Путь сюда был неблизким. Начинался он на плато Старого Короля, пролегал через города Кот и Клок, затем сворачивал на юг и старинной тропой рхиви вился по равнине, которую кочевники считали своим родным домом.

«Моя бедная родина, — горестно подумала Мхиби. — Истерзанная долгими годами войны, истоптанная ногами солдат, спаленная „морантскими гостинцами“, падающими с неба… Я помню, как и сама пряталась, заметив в небе черные точки летящих кворлов. Когда они приближались, ужас охватывал наших людей, передаваясь также и священным стадам».

Рхиви забыла о стоявшей рядом Корлат.

«А теперь мы должны… подружиться с врагами. С малазанскими захватчиками, с хладнокровными и жестокими морантами. Две армии, две половины „брачного венка“, сплетутся воедино. Но этот союз будет заключен не ради мира. Неприятели готовы пойти на временное примирение, чтобы сражаться с новым противником…»

К югу от лагеря армии Каладана Бруда высились стены Крепи — свидетели зверств малазанских магов. Правда, все пробоины и проломы в городских стенах уже успели заделать. Мхиби видела, как из Северных ворот выехало несколько всадников. Их кони двигались почти шагом. Над головами малазанцев реял серый прямоугольник знамени — простое, без каких-либо изображений полотнище, означавшее, что они теперь объявлены в империи Ласин вне закона.

Мхиби опасливо сощурилась, разглядывая знамя.

«Ты и впрямь рассуждаешь как немощная старуха, которую пугает все подряд. Страх стал твоим проклятием. Перестань думать об ужасах прошлого. Дуджек Однорукий и его армия ненавидят императрицу Ласин не меньше, чем рхиви. Война с малазанцами закончилась. Теперь начинается другая, против иного врага. Духи предков, увидим ли мы когда-нибудь конец всем этим войнам?»

Девочка подбежала туда, где стояли взрослые. Девочка ли? Во взгляде спокойных глаз дочери Мхиби ощущала знания и мудрость тысячелетий. Возможно, так оно и было.

«Вот стоим мы тут втроем. Если кто-нибудь посмотрит со стороны, то увидит ребенка лет десяти, молодую женщину с глазами, непохожими на человеческие, и скрюченную старуху. Но это лишь иллюзия: на самом деле все обстоит наоборот. Я — дитя по сравнению с ними обеими. Ведь тисте анди живет уже несколько тысяч лет, а девочка… сотни тысяч».

Корлат улыбнулась малышке:

— Ну что, Серебряная Лиса, хорошо ты поиграла?

— Только сначала, — совсем не детским, низким грудным голосом ответила та. — Но вскоре мне стало грустно.

— Почему же? — удивилась Корлат.

— Когда-то между здешними холмами и духами рхиви был заключен священный союз. Теперь он разорван. Духи превратились в разбросанные сосуды, наполненные болью и горечью утраты. Эти холмы уже не исцелить.

Внутри у Мхиби все похолодело. Проницательности девочки могли позавидовать мудрейшие шаманки из племен рхиви. Однако сочувственные слова были произнесены каким-то отстраненным, холодным тоном. Серебряная Лиса явно знала гораздо больше, но умышленно недоговаривала.

— Ты уверена в этом, дочка? Неужели священным холмам ничем нельзя помочь?

Серебряная Лиса совсем по-взрослому пожала плечами:

— В этом больше нет нужды.

— Как понимать твои слова?

Круглолицая девочка улыбнулась:

— Мама, пойдем уже, не то опоздаем на переговоры.

Место встречи обустроили на невысоком холме, в тридцати шагах от последней цепи караульных постов. К западу от него темнели груды камней — могилы погибших при осаде Крепи. Мхиби задумалась о том, какие чувства владеют сейчас духами, что витают над этим местом.

«Духи — они ведь рождаются от пролитой крови. Если их не задобрить, они могут превратиться в грозную злобную силу, какую увидишь лишь в кошмарных снах. Неужели только рхиви известны ритуалы умиротворения духов? А теперь мы заключаем с извечными врагами союз… Как духи к этому отнесутся?»

— Они считают, что их предали, — раздался голос Серебряной Лисы, шедшей сзади. — Но я поговорю с ними, мама. — Она взяла Мхиби за руку. — Настало время для воспоминаний. Древних и недавних.

— А ты, дочка, служишь мостом между теми и другими? — спросила рхиви и удивилась тому, как дребезжит ее голос.

— Хотя тебе и недостает веры в себя, но ты очень мудра, мама. Постепенно все потаенное становится явным. Взять хотя бы наших недавних врагов. Ты же продолжаешь воевать с ними в глубине своей души, да? Ты всеми силами пестуешь свою ненависть и отвращение к ним, поскольку эти чувства тебе хорошо знакомы. Воспоминания — это камни, на которых строится твоя ненависть. И не только твоя. Мама, в воспоминаниях есть и иная правда, скрытая, и мы подспудно ее ощущаем. Ты согласна?

Мхиби кивнула.

— Я слышала эти слова от наших старейшин, — сказала она, подавляя легкую досаду.

— Ощущения. Они есть у каждого из нас. И у наших недавних врагов тоже. В чем-то они могут отличаться, но по сути своей ощущения одинаковы. Понимаешь, одинаковы?

— Я это знаю, Серебряная Лиса. Бессмысленно кого-либо обвинять. Нас тянут невидимые и неумолимые силы, и возможностей сопротивляться у нас не больше, чем у волны, гонимой ветром.

Девочка крепче ухватилась за материнскую руку.

— В таком случае спроси Корлат. Узнай, что говорят ей собственные воспоминания.

Рхиви оглянулась на их спутницу:

— Ты молчала на протяжении всего нашего разговора, только слушала. Какого ответа ждет от тебя моя дочь?

Корлат печально улыбнулась:

— Мои ощущения не отличаются от твоих. И в том, что касается наших недавних врагов, и в том, что одинаково во все времена. Для всех, кто обладает памятью, будь то один человек или целый народ, уроки жизни — всегда одни и те же.

Глаза тисте анди, ставшие почти лиловыми, обратились к Серебряной Лисе.

— Все сказанное относится и к т’лан имассам тоже. Ты это имела в виду, дитя?

Девочка пожала плечами:

— Какие бы события ни случились в грядущем, всегда думайте о прощении. Держитесь за эту мысль, но не забывайте: его не стоит даровать всем без разбора. — Сонные глаза Серебряной Лисы вдруг посуровели. — Иногда в прощении нужно отказать.

После этого воцарилась тишина.

«Духи предков, вразумите нас, — мысленно взывала Мхиби. — Эта девчонка меня пугает. Я понимаю тревогу Каллора, и это пугает меня еще сильнее».

Подойдя к месту встречи, они встали на самом краю площадки для переговоров, почти у самого караульного поста армии Каладана Бруда.

Вскоре к холму подъехали малазанцы. Их было четверо. Узнать Дуджека не составило труда. Прославленный военачальник, бывший верховный кулак, ныне объявленный в Малазанской империи вне закона. Однорукий полководец оказался старше, чем думала Мхиби. Судя по тому, как он сидел на своем чалом жеребце, рхиви поняла: у него ломит кости и болят старые раны. Среднего роста, худощавый, Дуджек был одет в простую кольчугу и вооружен таким же простым коротким мечом без всяких украшений. Узкое вытянутое лицо с гладковыбритыми щеками покрывали многочисленные боевые шрамы. Шлема на голове не было; единственным знаком его высокого положения служил длинный серый плащ с серебряными застежками.

Слева от Дуджека ехал другой офицер, крепко сбитый, седобородый. Шлем с опущенным забралом и кольчужной бармицей скрывал черты его лица, но Мхиби почуяла исходившую от него невероятную силу воли. В седле он держался прямо, только левая нога почему-то не была вдета в стремя. Его длинная кольчуга явно видела не один десяток сражений. То, что именно этот малазанец скакал слева от Дуджека, с незащищенной стороны, многое сказало Мхиби.

Справа от мятежного полководца ехал молодой человек самой заурядной внешности. Однако глаза его постоянно бегали туда-сюда, внимательно подмечая все вокруг. Он-то и держал в руке серое знамя.

Четвертый всадник был из черных морантов. Издали он напоминал громадного блестящего жука. Матовые полосы — следы ударов мечом — только подчеркивали это сходство. Судя по вмятинам и заплаткам, черные доспехи моранта тоже повидали достаточно битв. На правой руке воина недоставало четырех пальцев, но он все равно надел кольчужную перчатку.

— Кроме этого мальчишки со знаменем, остальные — бывалые воины, — заметила Корлат.

Мхиби кивнула, затем спросила:

— А как зовут того, что скачет слева от Дуджека?

— Думаю, это и есть Скворец, — криво усмехнувшись, ответила тисте анди. — Интересный мужчина, правда?

На мгновение Мхиби вновь ощутила себя молодой. Она поморщилась:

— Ну и бородища у него! Хвала духам, рхиви не такие волосатые.

— И тем не менее впечатляющая фигура, — не погасив усмешки, добавила Корлат.

— Да уж.

— А я бы хотела, чтобы у меня был такой дядюшка, — вдруг сказала Серебряная Лиса.

Обе женщины удивленно взглянули на девочку.

— В смысле — родной дядя? — переспросила Мхиби.

— Да. Ему можно доверять. Однорукий старик что-то скрывает… Вернее, у них обоих одна общая тайна… но я все равно верю бородатому. Морант — тот в душе смеется. Всегда смеется, и никто об этом не знает. Смех его не злой, не жестокий, но исполненный горечи. А вот знаменосец… — Серебряная Лиса нахмурилась. — Тут я ничего не могу сказать. И раньше тоже не могла.

Мхиби и Корлат переглянулись.

— Нам стоит подойти ближе, — предложила тисте анди.

Вслед за ними со стороны караульного поста появились две пешие фигуры в сопровождении знаменосца. Тот нес штандарт, но без вымпела на верхушке древка.

«Как-то малазанцы воспримут этих воинов?» — подумала Мхиби.

В жилах Каладана Бруда имелась примесь баргастской крови. Это было заметно как по его мощной, рослой фигуре, так и по лицу, широкому и плоскому; и еще… было в нем нечто не совсем человеческое. Воевода вооружился тяжелым металлическим молотом, привешенным сбоку. Они с Дуджеком более двенадцати лет сражались не на жизнь, а на смерть, успев дать не меньше двух десятков яростных сражений и штурмовать столько же городов. Оба не раз оказывались на грани гибели, оба истекали кровью, но не погибали, продолжая свой поединок. Прежде Дуджек Однорукий и Каладан Бруд воевали, никогда не встречаясь друг с другом. И вот теперь судьба свела их лицом к лицу.

Рядом с Брудом шагал серолицый Каллор, высокий и поджарый. Хотя утреннее солнце не было ярким, его кольчуга ослепительно сверкала. Простой солдатский меч раскачивался в такт его шагам. Если кто-то из участников этой смертельно опасной игры и представлял загадку для Мхиби, так только он, самозваный Верховный Король, правитель древности. Рхиви не сомневалась, что Каллор ненавидит Серебряную Лису. Его ненависть проистекала из страха перед девочкой, а может, он знал что-то еще, о чем не желал рассказывать другим. Каллор утверждал, будто живет уже сотни тысяч лет. Он хвастался, что некогда, давным-давно, создал могущественную империю, которую сам же потом и уничтожил. О причинах такого злодейства он не распространялся. Мхиби знала: бессмертными бывают лишь боги и Взошедшие. Однако Каллор к Взошедшим не принадлежал и жизнь свою поддерживал, скорее всего, за счет алхимических снадобий. Жизнь, но не молодость, ибо выглядел он как смертный, достигший столетнего возраста.

Каладан Бруд вовсю пользовался военным опытом Каллора, который умел виртуозно проводить крупные сражения, нанося противнику молниеносные удары и столь же молниеносно перемещая войска. Вот только для бывшего Верховного Короля такие битвы были заурядными играми, в которые он играл с плохо скрываемым равнодушием. Он так и не снискал доверия солдат. Его уважали как стратега, но не более того, и Мхиби подозревала, что подобное положение вещей Каллору уже не изменить.

Сейчас он с брезгливостью и презрением взирал на Дуджека, Скворца и посланца морантов. Казалось, Каллор едва сдерживается, чтобы не встретить их какой-нибудь оскорбительной фразой. Однако спешивающиеся малазанцы не обращали на него ни малейшего внимания. Взгляды всех троих были прикованы к Каладану Бруду.

Дуджек Однорукий выступил вперед:

— Приветствую тебя, Воевода Бруд. Позволь представить тебе мою скромную свиту. Это Скворец, мой непосредственный заместитель… Это Артантос, мой знаменосец… А это — полководец черных морантов. Его титул в переводе на наш язык означает нечто вроде «Достигшего» или «Поднявшегося», но имя его, к сожалению, совершенно невозможно произнести. — Дуджек лукаво улыбнулся и взглянул на моранта. — Но поскольку он еще в Чернопсовом лесу обменялся рукопожатием с духом рхиви, мы зовем его Меченым.

— Артантос, — пробормотала Серебряная Лиса. — Похоже, он лишь недавно назвался этим именем. Нет, этот человек совсем не тот, кем кажется.

— Если он и соткал иллюзию, то сделал это безупречно, — шепотом ответила Корлат. — Я не чувствую никакого подвоха.

Девочка кивнула:

— Воздух равнины… омолодил его.

— Тогда кто же он, дочка? — спросила Мхиби.

— Химера.

Выслушав Дуджека, Каладан Бруд хмыкнул и представил своих соратников:

— Это Каллор, моя правая рука. Тисте анди здесь представляет Корлат. От имени рхиви присутствуют Мхиби и ее малолетняя дочь. Ну а остатки моего знамени держит всадник Хурлокель.

Дуджек Однорукий сдвинул брови:

— А где же Багровая гвардия?

— Князь К’азз Д’Авор и его люди заняты… своими внутренними делами. Он не пожелал присоединиться к нам в борьбе против Паннионского Домина.

— Скверно, — вырвалось у Дуджека.

Каладан Бруд пожал плечами:

— Не беспокойся, верховный кулак. Мы заменили их другими вспомогательными силами. С нами отправятся Сольтанский кавалерийский полк, четыре клана баргастов и по одному полку наемников из Одноглазого Кота и Мотта.

Скворец чуть не поперхнулся, услышав это. Он несколько раз кашлянул и поинтересовался:

— Надеюсь, это не так называемые «Моттские разгильдяи»?

Каладан Бруд усмехнулся, обнажив острые зубы.

— Что, командор? Никак успел с ними познакомиться? Наверное, еще в ту пору, когда служил в сжигателях мостов?

— Да, я с ними знаком, и не только по сражениям. Чаще всего эти «герои» просто крали у нас припасы и давали деру.

— Мы называем это солдатской находчивостью, — вставил Каллор.

— Хотелось бы надеяться, — обращаясь к Дуджеку Однорукому, продолжал Каладан Бруд, — что переговоры с городским Советом Даруджистана оказались плодотворными.

— К счастью, да. Их… пожертвования позволили нам запастись всем необходимым.

— Сюда вскоре должна приехать делегация из Даруджистана, — добавил Воевода. — Если вам потребуется дополнительная помощь…

— Очень щедро с их стороны, — улыбнулся Дуджек.

— Прошу в штабной шатер, — пригласил его Каладан Бруд. — Нам ведь нужно еще кое-что обсудить.

— Не возражаю, — кивнул Однорукий. — Мы долгое время воевали друг против друга. Я с нетерпением жду, когда мы начнем сражаться как соратники. Полагаю, Паннионский Домин окажется достойным противником.

— Лучше бы не слишком достойным, — поморщился Каладан Бруд.

— Согласен, — вновь улыбнулся Дуджек.

Серебряная Лиса тоже улыбнулась и тихо сказала, обращаясь к Мхиби и Корлат:

— Главное уже случилось. Они испытали друг друга на прочность, и оба остались довольны.

Тисте анди покачала головой и иронически заметила:

— Просто удивительный союз. Так легко забыть столь многое…

— Прагматичные воины, думающие о выгоде, — самые опасные из всех, кого я встречала за свою недолгую жизнь, — сказала Мхиби.

Серебряная Лиса басовито рассмеялась:

— И ты еще сомневаешься в своей мудрости, мама!

Штабной шатер Каладана Бруда располагался в центре лагеря тисте анди. Мхиби много раз бывала здесь и уже привыкла к ним. Но сейчас, оказавшись в лагере вместе с остальными, она вновь почувствовала, насколько представители этой расы отличаются от всех прочих. Древностью и мрачным величием веяло от остроконечных шатров, стоящих на безупречно одинаковом расстоянии друг от друга. Высокие, одетые в черное тисте анди почти не разговаривали между собой. Каладан Бруд и представители его новоявленных союзников, в недавнем прошлом заклятых врагов, не вызвали у них никакого любопытства. Мало того, даже Корлат — ближайшая помощница Аномандера Рейка — едва привлекла внимание соплеменников.

Мхиби было трудно понять этот народ, охваченный безразличием ко всему. Казалось, самые обыденные разговоры требовали от них чрезмерных усилий. Длинный и мучительный путь тисте анди насчитывал много тысячелетий и был полон тайных трагедий. Сколько незаживающих ран нанесла им судьба? Но даже вечное страдание может стать образом жизни. Однако то, что подобное существование растянулось на десятилетия, века, даже тысячелетия, повергало Мхиби в безмолвный ужас.

Узкие, странного вида шатры вполне могли служить пристанищем для духов и призраков. Рхиви вдруг подумалось, что она идет по кладбищу, полному живых покойников. Выцветшие рваные ленты, прикрепленные к металлическим опорным шестам, только усугубляли жуткую картину. Хорошо, что сейчас утро; в сумерках высокие и тощие фигуры тисте анди вполне могли бы сойти за привидения. Женщине казалось, что они пребывают в состоянии вечного ожидания. Видя это, она всегда вздрагивала. И в то же время заторможенность и апатия тисте анди были весьма обманчивы. Мхиби знала, на что они способны; она видела, с какой яростью воины — тисте анди обнажают мечи и сколь искусно владеют оружием. И магию этого народа ей тоже приходилось наблюдать не единожды.

У людей холодное безразличие нередко сочеталось с жестокими поступками. Оно считалось олицетворением зла. Но поведение тисте анди могло огорошить даже самого черствого человека. Они сражались под командованием Каладана Бруда, воюя за чужие интересы. Сами тисте анди редко погибали, но, когда такое случалось, соплеменники даже и не думали хоронить погибших. Они бросали трупы, предоставляя рхиви заниматься погребением и совершать необходимые ритуалы. И то и другое тисте анди воспринимали с неизменным равнодушием. Их даже удивляло, как можно столько возиться с мертвецами.

Штабной шатер имел форму восьмиугольника: на деревянный каркас была натянута парусина — некогда ярко-красная, а теперь выгоревшая на солнце до оранжевого цвета. Во многих местах виднелись заплаты. Первоначально этот шатер принадлежал Багровой гвардии и был брошен ею вместе с грудой прочего мусора. Всадник Хурлокель разыскал его и привез Каладану Бруду. Неприхотливого Воеводу, не привыкшего к роскоши, шатер вполне устраивал.

Широкий полог у входа был открыт и подвязан. На вершине переднего опорного столба восседал великий ворон и, вскинув голову, разглядывал вошедших. Клюв громадной птицы раскрылся в немом смехе. Мхиби невольно улыбнулась; она узнала Каргу — любимую служительницу Аномандера Рейка, которая неумолимо, точно больная совесть, донимала Каладана Бруда своими советами. Карга неоднократно приводила Воеводу на грань бешенства.

«И все же Бруд терпит ее, как терпит и самого Аномандера Рейка. Ох и непростой у них союз. Говорят, Бруд и Рейк сражаются вместе еще с незапамятных времен. Только вот доверяют ли они друг другу? В их отношениях очень трудно разобраться; там накопились целые пласты всевозможных сложностей, перемежающиеся неопределенностями и двусмысленностями. И никто не знает, действительно ли Карга, так сказать, служит мостиком, связующим звеном между обоими воинами или же, напротив, только еще больше все запутывает».

— Эй, Дуджек Однорукий! — громко прокаркала Карга. — И ты, Скворец! Я принесла вам привет от даруджистанского алхимика Барука! А еще по приказу моего повелителя Аномандера Рейка, владыки Семени Луны, Рыцаря Высокого дома Тьмы и сына Матери Тьмы, я должна донести до вас кое-что. Я передаю вам… нет, не его приветствие… ни в коем случае. Его изумление. Да, очень верное слово. Изумление!

— И что же так изумляет твоего господина, птичка? — нахмурившись, спросил Дуджек Однорукий.

— Птичка?! — взвилась Карга. — Да как ты посмел так меня назвать? Ты хоть знаешь, кто перед тобой? Я, между прочим, предводительница многочисленного и шумного племени великих воронов!

— Предводительница великих воронов, говоришь? — хмыкнул Скворец. — Похоже, не врешь, учитывая, как отчаянно ты орешь.

— Жалкий выскочка! — каркнула Карга. — Знай, Дуджек Однорукий: изумление моего повелителя не знает границ и не имеет объяснения.

— Скажи лучше, что объяснение тебе не по мозгам, — огрызнулся верховный кулак.

— Неслыханная дерзость. Изволь выказывать мне уважение, смертный, не то однажды я славно попирую на твоем трупе!

— Клюв сломаешь на моей шкуре, Карга, но тогда мне уже будет все равно.

— Хурлокель, у тебя еще сохранилась та веревка для клюва? — сердито спросил Каладан Бруд.

— Да, Воевода.

Карга втянула голову и приподняла свои широкие крылья:

— Не смей ко мне прикасаться, грязный вол! Только попробуй тронуть меня, и горько об этом пожалеешь! Довольно с меня и прошлого раза!

— Тогда лучше помолчи, — осадил ее Каладан Бруд.

Он вошел в шатер, приглашая остальных следовать за собой. Карга придирчиво оглядывала каждого, кто проходил мимо столба. Заметив Мхиби, посланница Аномандера Рейка ехидно каркнула:

— Девчонка, которая с тобой, скоро удивит всех нас.

Рхиви остановилась:

— Что ты чувствуешь, мудрая Карга?

Подобное обращение польстило воронихе, и она довольно захихикала:

— Что я чувствую? Неотвратимость, мой дражайший глиняный горшок. Неотвратимость, и ничего больше. Ну, здравствуй, Серебряная Лиса!

Девочка задрала голову и, взглянув на говорящую птицу, ответила:

— Привет, Карга! Я только что догадалась, откуда появились ты и твои сородичи. Они родились из гниющей плоти…

— Молчи! — пронзительно каркнула великая ворониха. — Сокровенные знания нельзя высказывать вслух. Ты должна научиться молчанию, дитя, ради своей же собственной безопасности.

— Ты хотела сказать — ради твоей безопасности, — улыбаясь, поправила ее Серебряная Лиса.

— Да, если хочешь. Не стану этого отрицать. Но прежде чем ты переступишь порог шатра, прислушайся к советам столь древнего и мудрого создания, как я. Стоит тебе сболтнуть что-то, хорошенько не подумав, как все собравшиеся моментально почуют в твоих словах величайшую угрозу. Откровения могут стоить тебе жизни, дитя. И знай: пока ты еще не в состоянии себя защитить. И Мхиби, которую я искренне люблю, тоже не может этого сделать. У нее нет такой силы. Вы обе нуждаетесь в защитниках. Понимаешь?

Не переставая улыбаться, Серебряная Лиса кивнула.

Мхиби захотелось крепко прижать к себе дочь, и она с трудом удержалась от этого. Карга лишь подтвердила ее собственные опасения. Рхиви понимала: она бессильна что-либо сделать с магическими силами, бурлящими внутри Серебряной Лисы.

«Карга права: мне нечем защитить мою девочку. Да и моя ли она теперь? Правильно назвала меня вещая птица. „Глиняный горшок“, да к тому же пустой. А создание, которое я выносила, сейчас уже не во мне — вот оно, наивное, слабое дитя: стоит рядом и не понимает, чем может отозваться каждое неосторожное слово, опрометчиво произнесенное вслух».

Середину штабного шатра занимал громадный стол, грубо сколоченный и на редкость кособокий, как будто его делал какой-нибудь вдрызг пьяный плотник. Скворец, уже успевший снять шлем, громко хохотал, разглядывая стол.

— Ну и мебель у тебя, Воевода! — сказал командор, весь аж трясясь от смеха.

— Да уж, не из покоев малазанской императрицы, — съязвил Каладан Бруд. — Но я привык к нему.

— Такое сляпать могли только Колотун со Скрипачом. Благо в Моттском лесу деревьев хватало.

— Кто такие Колотун и Скрипач?

— Два моих сапера, я тогда командовал Девятым взводом. Они обожали играть в карты, но не в обычные. Эти ребята предпочитали Колоду Драконов. Ну, на земле в карты не больно-то поиграешь. Вот они и сколотили этот столик. Помнится, поглазеть на то, как они режутся, всегда собиралось не меньше сотни сжигателей мостов. Правда, условия, прямо скажем, были не самыми спокойными. Нас без конца атаковали, не говоря уже о том, что мы долго торчали в болотах. Но игра продолжалась, пока нас не вышибли с того места. Ненадолго. Мы обозлились и вскоре вернули свои позиции. А вот стола уже не было. Карты валялись на земле, а его кто-то успел спереть… Слышал бы ты, как честили воров наши саперы!

Каладан Бруд даже не улыбнулся. Скрестив руки, он угрюмо глядел на стол, затем выдавил из себя:

— Это трофей, подарок от «Моттских разгильдяев». Он мне славно послужил. Можешь передать мою благодарность своим саперам. Кстати, если они до сих пор убиваются по этому столу, я готов его вернуть.

— Не нужно, Бруд. Обойдутся…

Казалось, командор хотел сказать что-то еще, добавить нечто важное, но лишь просто покачал головой.

Серебряная Лиса глядела то на диковинный стол, то на бородатого малазанца. Девочка улыбалась, но Мхиби, следившая за дочерью, вся внутренне сжалась.

«Сейчас что-то произойдет», — с отчаянием подумала она.

— Дядюшка Скворец, — вдруг заговорила девочка, — а ведь твои саперы всегда жульничали, правда? И игра у них была — сплошной обман.

Командор насупился:

— Твое счастье, девочка, что здесь нет сжигателей мостов. В их присутствии я бы не советовал тебе бросаться такими обвинениями. У Колотуна со Скрипачом были свои правила, причем настолько запутанные, что никто не брался предугадать ход игры. А вот насчет жульничества… не знаю…

Скворец умолк и с нарастающей тревогой смотрел на Серебряную Лису.

«Он что-то заподозрил, — вспыхнуло в мозгу Мхиби, — почувствовал в ней нечто знакомое. Малазанец думает, что впервые видит эту девочку, однако его не слишком удивило, что она назвала его дядюшкой… Нет, причина не в этом, его насторожило другое. Ее голос: грудной, знакомый… Должно быть, он хорошо знал ту женщину».

Все ждали, что Серебряная Лиса хоть как-то объяснит свои слова, но девочка молча подошла к столу и медленно провела рукой по его щербатой поверхности. Мимолетная улыбка вспыхнула на ее круглом личике. Потом она облюбовала себе стул и уселась.

— Разверни нам карту Паннионского Домина. Сам знаешь какую, — велел Каладан Бруд Хурлокелю.

Тот разложил карту. Все подтянулись к столу.

— Эта карта намного подробнее наших, — признал Дуджек. — Гляжу, вы нанесли расположение паннионских войск. Это последние сведения?

— Трехдневной давности, — ответил Бруд. — Сородичи Карги постоянно летают над их позициями. Все, что касается устройства паннионской армии и применяемой ею тактики, почерпнуто из разных источников. Как видите, войско Домина намерено осадить и взять Капастан. Им понадобилось всего четыре месяца, чтобы подмять под себя Маурик, Сетту и Лест. Силы Паннионского Провидца сосредоточены на южном берегу реки Серп, но уже начались приготовления к переправе.

— Армия Капастана сумеет помешать переправе? — спросил Дуджек. — Если нет, то осада города может начаться очень скоро. И местным силам Капастан не удержать.

— Там все не так просто, — сообщил Каладан Бруд. — Городом правят принц Джеларкан и коалиция верховных жрецов, а эти две фракции всегда были на ножах друг с другом. В Капастане идет постоянная борьба за власть. Положение осложняется еще и тем, что принц усилил свою ничтожную дружину — она называется Капантальский гарнизон — полком наемников.

— Что за полк? — заинтересовался Скворец.

— «Серые мечи». Слыхал о таких, командор?

— Нет.

— Я тоже, — сказал Бруд. — Говорят, они родом из Элингарта. Их больше семи тысяч. Скоро узнаем, достойны ли они того непомерного вознаграждения, какое затребовали у принца. Представляешь, их годичное жалованье почти в два раза выше, чем у Багровой гвардии.

— Просто их командир сумел воспользоваться положением, — вяло вставил Каллор, всем видом своим показывая, насколько ему здесь скучно. — Денег у принца Джеларкана больше, нежели солдат, но от паннионцев ему не откупиться. Те воюют не за деньги. Паннионский Провидец объявил эту войну священной, а большего полуголодной оголтелой толпе и не требуется. Такие фанатики полезут куда угодно. Дело усугубляется еще и тем, что у верховных жрецов при каждом храме имеется свой полк хорошо обученных и до зубов вооруженных солдат. Их почти три тысячи, и они не идут ни в какое сравнение с жалким Капантальским гарнизоном Джеларкана. К тому же принц издал закон, ограничивающий численность гарнизона двумя тысячами человек. Совет масок — так в Капастане называется сообщество храмов — год за годом переманивает из этого гарнизона лучших солдат. Разумеется, не во имя служения богам.

Мхиби подозревала, что, если Каллора не остановить, его брюзгливо-снисходительный монолог продлится до вечера. Скворец, видимо, тоже это почувствовал и, едва тот умолк, чтобы набрать воздуха в легкие, тут же вклинился в его речь:

— Стало быть, принц Джеларкан обошел закон, призвав в город наемников?

— Да, — быстро ответил Каладан Бруд. — Однако Совету масок удалось протащить другой закон, запрещающий «Серым мечам» сражаться за пределами городских стен. Так что войска Паннионского Домина смогут спокойно переправляться через Серп. Никаких боев на северном берегу реки не будет.

— Ну и дурачье! — рявкнул Дуджек Однорукий. — Уж кому-кому, а жрецам должно быть хорошо известно, что такое священная война. Тут уж надо забыть все разногласия и выступать единым фронтом против Паннионского Домина.

— Жрецы не так уж глупы, — вновь вступил в разговор Каллор. Его зубы были оскалены в язвительной усмешке, которая могла в равной мере предназначаться и Дуджеку, и капастанским жрецам, а может, и всем вместе. — Кроме войны с Паннионским Домином, им ведь еще нужно следить, чтобы власть принца не превысила их собственную.

— Я уже говорил: там не все так просто, — напомнил ему Каладан Бруд. — Правительница Маурика сумела обойтись малой кровью. Она арестовала в своем городе всех жрецов и выдала их паннионским тенескариям. Знаете, кто это такие? Крестьянское ополчение. Умная женщина, надо отдать ей должное. Одним махом решила сразу несколько проблем: и город уберегла, и сундуки свои набила добром из храмов, а заодно и избавилась от вечной занозы в боку. Да, кое-чем пришлось пожертвовать: она лишилась прежней власти, Паннионский Провидец сделал ее всего лишь наместницей. Однако это намного лучше, чем если тебя разорвут на куски и сожрут озверевшие тенескарии: именно так они и поступили со жрецами.

— То есть как… сожрали? — испуганно переспросила Мхиби. — В буквальном смысле?

— А ты думала, я это ради красного словца ввернул? Толпа нищих, голодных крестьян с замутненными мозгами страшнее обученной армии. Паннионский Провидец не тратит ни гроша на содержание тенескариев, но зато позволил им любым способом добывать себе пропитание и оружие. Если слухи не преувеличены, в списке их зверств людоедство значится где-то на последнем месте.

— До нас эти слухи тоже доходили, — кивнул Дуджек Однорукий. — Сейчас нужно решить главный вопрос: намерены ли мы спасти Капастан или позволим городу пасть? Провидец должен узнать о нашем приближении к границам его империи. Последователи у этого безумца имеются не только в пределах Паннионского Домина. Их хватает повсюду: в Даруджистане, в Сольтане и даже здесь, в Крепи. То есть он будет знать, что рано или поздно мы переправимся через Серп. Если армия Паннионского Провидца возьмет Капастан, в его руках окажется также и самый широкий и удобный брод через реку. Тогда нам придется переправляться западнее Сольтана, там, где прежде был каменный мост. Теоретически, саперы могли бы соорудить нам наплавной мост, но в тех местах нет лесов. Так что доски и все прочее придется захватить с собой. Кроме перемещения по суше, есть еще две возможности.

Великая ворониха, примостившаяся на краю стола, громко каркнула:

— Нет, вы только его послушайте!

— Да что тебе все неймется, Карга? — покосился на нее Дуджек Однорукий.

— Ты очень похож на Бруда! Как и он, думаешь вслух! И мысли ваши похожи! О, недаром вы в последние двенадцать лет постоянно сходились в бою, словно два отточенных клинка, если мне будет позволено столь поэтическое сравнение!

— Угомонись, Карга! — прикрикнул на нее Каладан Бруд. — Капастану все равно не избежать осады. Паннионцы направили против города значительные силы. Мы узнали, что армией противника командует Кульпат, а он, пожалуй, самый даровитый из септархов Паннионского Провидца. У него в подчинении пятьдесят тысяч беклитов, как у них называют регулярные пехотные части. И это еще не все. Провидец дал ему дивизию урдов — а это самый цвет их пехоты. Добавим сюда разные вспомогательные части, обозы и прочее. Капастан — не ахти какой большой город, но принц Джеларкан усердно потрудился над его обороной. В Капастане возвели несколько колец заградительных сооружений. Если «Серые мечи» устоят в первом сражении, город сумеет какое-то время продержаться. И тем не менее…

— Мои черные моранты смогли бы перебросить в Капастан несколько взводов, — перебил его Дуджек Однорукий, оглядываясь на Меченого, до сих пор не проронившего ни слова. — Но нужно, чтобы власти Капастана попросили у нас помощи, иначе это чревато нежелательными последствиями.

— Какая наивность! — фыркнул Каллор. — Неужели ты думаешь, что в Генабакисе найдется хотя бы один город, который согласится по доброй воле впустить малазанские легионы? Я больше скажу: о пропитании вам придется позаботиться самим. В Капастане вас никто кормить не будет. Имей в виду, верховный кулак, что малазанцы столкнутся там с откровенной враждебностью, если не с явным предательством.

— Разумнее всего будет предварительно наладить отношения с местным принцем, — сказал Скворец.

Серебряная Лиса прыснула со смеху:

— Зачем ты разыгрываешь нас, дядюшка? Ты ведь уже начал осуществлять свой замысел, тщательно продумал все наперед вместе с одноруким полководцем. Вы намереваетесь освободить Капастан. Но не в открытую. Вы никогда и ничего не делаете открыто, правда? Вы хотите держаться в тени событий. Извечная особенность малазанцев.

Двое полководцев, как и надлежит опытным игрокам, сохраняли полную невозмутимость. Негромкий смешок Каллора был похож на грохот костей в мешке.

Мхиби всматривалось в лицо Скворца.

«Я чувствую твою тревогу, малазанец. Клянусь тебе нашими духами, это дитя часто пугает даже меня, а ведь я знаю дочь намного лучше, чем ты».

— Ну что ж, — по-прежнему спокойно продолжал Каладан Бруд, на лице которого не дрогнул ни один мускул, — рад слышать, что мы достигли согласия. Капастан не должен пасть. Если городу можно помочь, то лучше действовать исподволь, хитроумно. Естественно, мы не станем тайком пробираться в Капастан. Пусть все видят наши армии, движущиеся по суше: это позволит септарху Кульпату определиться с началом осады. Я бы даже сказал, мы в какой-то мере будем диктовать ему сроки. Но, думаю, все вы согласитесь со мною: Капастан не должен быть единственной нашей целью.

Дуджек задумчиво кивнул:

— Возможно, наши усилия не уберегут Капастан, и город падет. Но если мы собрались разбить Паннионский Домин, нужно ударить в самое его сердце.

— Согласен. Скажи, Однорукий, какой город вы избрали главной своей мишенью в первый сезон Паннионской кампании?

— Коралл, — мгновенно ответил Скворец.

Все опять склонились над картой. Каладан Бруд не скрывал улыбки:

— Мы и в самом деле мыслим одинаково. Нам бы только достичь северных границ Домина. А там… это будет словно быстрый удар копья. Мы освободим захваченные города… Сетту, Лест, Маурик — даже если его правительнице и понравилось жить под гнетом Паннионского Провидца… Последним станет Коралл. За один сезон кампании мы уничтожим плоды четырехлетних усилий этого безумца. Я хочу, чтобы от его религии не осталось и воспоминаний, чтобы этот его ужасный культ рассыпался в прах.

— Полностью согласен с тобой, Воевода. Значит, передвигаемся по суше? Никаких кораблей. Это подхлестнет Кульпата. Но нужно прояснить еще одну деталь… — Пока Скворец говорил, его серые глаза поочередно останавливались на каждом из участников встречи, за исключением Меченого, так до сих пор и не раскрывшего рта. — Мы должны знать, ждать ли нам помощи от Аномандера Рейка. Скажи, Корлат, тисте анди будут сражаться на нашей стороне?

Женщина улыбнулась, но промолчала. Вместо нее ответил Каладан Бруд:

— Как и вы, мы тоже предприняли кое-какие шаги. Семя Луны летит в сторону Паннионского Домина. На подлете к владениям Провидца базальтовая крепость станет… невидимой.

— Впечатляет, — заметил Дуджек Однорукий.

Карга насмешливо каркнула.

— Нам почти ничего не известно о чародействе, лежащем в основе могущества Паннионского Провидца, — продолжал Воевода. — Мы знаем только, что оно существует. Как и ваши черные моранты, Семя Луны предоставляет нам тактические возможности, которые глупо было бы не использовать. — Улыбка Каладана Бруда стала еще шире. — Подобно вам, верховный кулак, обдумывая свои маневры, мы стремимся избежать предсказуемости. — Он кивнул в сторону Корлат. — Тисте анди, как известно, обладают мощнейшей магией.

— Этой магии недостаточно, — вдруг перебила Воеводу Серебряная Лиса.

Тисте анди наградила ее суровым взглядом:

— Дитя мое, здесь не место для голословных утверждений.

— Да что вы слушаете какую-то девчонку? — прошипел Каллор. — Бруд свидетель: я с самого начала считал ее присутствие на нашей встрече глупой затеей. Тоже мне нашли союзницу! Попомните мои слова: да она предаст нас всех. Предательство — ее давний спутник. Слышите? Я обращаюсь ко всем. Это создание, эта… тварь — просто недоразумение какое-то.

— Каллор, ты и дальше намерен говорить в том же духе? — по-взрослому вздохнув, спросила Серебряная Лиса. — Тебе нравится меня обижать?

— Воевода, признаться, я тоже в недоумении, — промолвил Дуджек. — Позволь тебя спросить: что делает на нашей встрече эта девочка? Кто она такая? Ее слова — отнюдь не детская болтовня. И хотя у нее облик десятилетнего ребенка, она явно владеет сверхъестественными знаниями.

Каллор с нескрываемой ненавистью смотрел на Серебряную Лису:

— Ты не до конца ее раскусил, Однорукий. Взгляни-ка на дряхлую старуху, что стоит рядом с девчонкой. На самом деле ей едва исполнилось двадцать, а этого так называемого ребенка почти четыре месяца назад вырвали из ее чрева. Это создание сосет жизненную силу матери… Вернее, нет, не матери, а несчастного сосуда, который понадобился для вынашивания плода. Недавно вы с ужасом рассуждали о людоедстве тенескариев. А что вы скажете о чудовище, пожирающем саму душу женщины, что произвела ее на свет? Но если бы все ограничивалось только этим! — Верховный Король спохватился и замолчал, опасаясь сболтнуть лишнее. А затем угрюмо заключил: — Девчонку нужно убить. И немедленно, пока ее сила не превзошла нашу.

В шатре воцарилась гнетущая тишина.

«Будь ты проклят, Каллор! Раскол в нашем лагере — это ты хотел показать новообретенным союзникам? Духи предков, вы свидетели, как же он жесток!.. И будь ты вдвойне проклят за то, что раскрыл девочке правду. Я так надеялась, что она никогда ее не узнает…»

Мхиби едва отважилась взглянуть на дочь. Серебряная Лиса стояла с широко распахнутыми глазами, полными слез.

— Мама, это правда? — прошептала бедняжка. — Неужели я вытягиваю из тебя жизненные соки?

Мхиби закрыла глаза. О, если бы она могла навсегда утаить эту правду от дочери. Но, увы, отпираться слишком поздно.

— Ты не виновата, милая. Это не твой выбор. Это часть твоей сущности. Смирись и прими сие, как я сама… В тебе, Серебряная Лиса, живет древняя и неукротимая сила, и тебе о ней известно, как и мне.

«Но я не могу сказать ей всей правды — признаться, что иногда меня охватывает слепая ярость и я ропщу на жестокость духов, избравших меня своим орудием».

— Древняя? Неукротимая? Жалкая состарившаяся дикарка, да ты не знаешь и половины всей правды! — вновь послышалось змеиное шипение Каллора.

Он протянул руку, схватил девочку за одежду и почти вплотную притянул ее к себе.

— Ты же здесь, да? — угрожающе произнес бывший тиран. — Я чую, что здесь. А ну вылезай, сука!

— Отпусти ее, — тихо, но властно приказал Каладан Бруд.

Зловеще ухмыляясь, бывший Верховный Король разжал руку и привалился к спинке стула.

У Мхиби бешено колотилось сердце. Дрожащей рукой она прикрыла лицо. Когда Каллор схватил ее дочь, у бедной рхиви внутри все заледенело от ужаса. Материнский инстинкт требовал броситься на защиту девочки, но его заглушило собственное бессилие. Разве она способна противостоять Каллору? Хотя нет, это не довод. Она струсила, испугалась за свою жизнь, и ее малодушие видели все. Мхиби заплакала от стыда, и слезы катились по впалым щекам.

— Только посмей еще раз тронуть девочку, и я изобью тебя до беспамятства. Ты, Каллор, меня знаешь, — все так же тихо произнес Каладан Бруд.

— Воля твоя, — усмехнулся Каллор.

Скворец порывисто встал, звякнув кольчугой. Лицо малазанца потемнело от гнева, а серые глаза стали почти черными.

— Если бы ты не осадил его, Воевода, то это сделал бы я. — Он впился взглядом в бывшего Верховного Короля. — С ребенком воевать надумал? Я бы не стал избивать тебя до беспамятства. Я бы просто-напросто вырвал твое поганое сердце.

— Да неужели? — осклабился Каллор. — Я прямо весь дрожу от страха.

— Ну смотри, сам напросился, — пробормотал Скворец и левой рукой с размаху ударил древнего тирана по лицу.

Голова Каллора запрокинулась. Из раны, нанесенной кольчужной перчаткой, хлынула кровь, пачкая стол и карту. Когда первое оцепенение прошло, Каллор вскочил на ноги и схватился за меч… да так и замер, лишь наполовину выдвинув его из ножен.

Пальцы Каладана Бруда, словно клещи, сжали Каллору оба запястья. Бывший Верховный Король делал отчаянные, но безуспешные попытки высвободиться. На шее и у висков проступали синие жилы. Должно быть, Воевода усилил хватку. Рукоятка меча выскользнула из пальцев Каллора, и оружие со звоном вернулось в ножны. Каладан Бруд низко наклонился к строптивому воителю, однако Мхиби услышала его слова:

— Прими то, что заслужил, Каллор. Я устал от твоей надменности. Если ты и дальше вздумаешь испытывать мое терпение, я тоже пройдусь по твоему лицу. Но уже не кольчужной перчаткой, а своим молотом. Понял?

Каллор буркнул что-то невразумительное. Воевода отпустил его. В шатре по-прежнему было тихо. Все смотрели на окровавленное лицо Каллора.

Дуджек Однорукий вынул из поясной сумки платок со следами мыльной пены и бросил его древнему тирану:

— На, утрись.

Мхиби подошла к бледной растерянной дочери и опустила ей руки на плечи.

— Умоляю, больше ни слова, — прошептала она.

Для Скворца Каллор, похоже, вообще перестал существовать. Повернувшись к Каладану Бруду, малазанец спросил:

— И все-таки, Воевода, что это за ребенок?

Серебряная Лиса дернула плечами, сбросив с них материнские ладони. Рхиви показалось, что дочка вот-вот бросится из шатра прочь. Но девочка вытерла рукавом глаза и с шумом втянула в себя воздух:

— Я сама отвечу на твой вопрос, дядюшка. — Она мельком взглянула на мать, потом обвела глазами остальных. — И вообще, за все должна ответить я, и только я.

Мхиби потянулась было к ней, но потом опустила руку.

— Надо принять все как есть, доченька, — с горечью сказала она, ощущая новую волну жгучего стыда.

«Девочка моя, ты должна простить… простить себя. Ох, духи нижнего мира, я не осмелюсь сказать это вслух. Я лишилась права что-либо тебе говорить. Потеряла его только что, когда не бросилась на твою защиту…»

Серебряная Лиса встала перед Скворцом:

— А теперь слушай правду, дядюшка. Я родилась от душ двух женщин. Одну из них ты знал очень хорошо. Ее звали Рваная Снасть. Другая душа принадлежала высшей имперской колдунье по имени Ночная Стужа. От нее самой остались лишь обгорелые куски плоти и обломки костей, но душу уберегли охранительные заклинания. Смерть Рваной Снасти… она наступила в пределах магического Пути Телланна… куда ее забросил один т’лан имасс.

Похоже, только Мхиби заметила, как вздрогнул знаменосец Артантос.

«Что, воин, услышал знакомые имена?» — промелькнуло у нее в голове. Однако у рхиви не хватало сил раздумывать сейчас над такими вопросами.

— А потом, дядюшка, — продолжала Серебряная Лиса, — случилось нечто неожиданное. Из далекого прошлого явились заклинатель костей и древний бог. Там был еще и третий, кто-то из смертных людей, но его душу я не помню.

Платок, которым Каллор все еще зажимал кровоточащую рану, немного заглушил его язвительные слова:

— Ха, Ночная Стужа! Ну никакого воображения… Неужели даже К’рул ее не узнал? Забавно…

— Они втроем, дядюшка, собрались, чтобы помочь моей матери — молодой рхиви, которая вдруг обнаружила, что носит в чреве необычного ребенка. Я родилась одновременно в двух местах: здесь, в племени рхиви, и в пределах магического Пути Телланна. — Девочка умолкла, словно бы ее оставили силы. Так она стояла несколько мгновений, плотно обхватив себя руками, а затем шепотом добавила: — Мое будущее принадлежит т’лан имассам.

Серебряная Лиса повернулась к Корлат:

— Т’лан имассы вновь собираются на Слияние, и в грядущей войне вам понадобится их могущество.

— Нечестивые домыслы! — прохрипел Каллор. Он отшвырнул платок. Окровавленное лицо бывшего Верховного Короля было совсем бледным. — Этого-то я и боялся, глупцы. Ох, до чего же вы глупы. Причем абсолютно все!

— Слияние, — произнесла Корлат, равнодушная к его злобствованиям. — Но зачем они собираются? Ради какой цели? Ты это знаешь?

— Мне еще предстоит это решить. Я родилась, чтобы повелевать ими. Всеми и каждым. Мое рождение и возвестило о Слиянии. Зов был обращен к каждому т’лан имассу. И теперь те, кто может, собираются. Они идут сюда: Слияние началось.

Голова у Скворца шла кругом. Раскол в ближайшем окружении Каладана Бруда. Тревожная новость. Но она не шла ни в какое сравнение со словами этой странной девочки… Мысли лихорадочно разбегались в разные стороны, и штабной шатер словно бы вдруг отступил в туман, а сам командор очутился в совершенно ином месте — в мире хитроумных планов, мрачных предательств и их непредсказуемых кровавых последствий — в мире, который он от всей души ненавидел.

Ему вспомнилось многое: осада Крепи, гибель сжигателей мостов, неудавшиеся попытки уничтожить Семя Луны. Битвы зримые и невидимые. Мерзостная паутина хитроумных ухищрений, которая только разъедала армию.

А’Каронис… Беллурдан… Ночная Стужа… Рваная Снасть… Скворец не сомневался, что их гибель целиком лежала на совести высшего имперского мага Тайскренна. Эх, швырнуть бы этот начертанный кровью список к его ногам и потребовать от мерзавца объяснений. Хотя какие там объяснения? Тайскренн покинул армию, ищи теперь ветра в поле. По правде говоря, Скворец (да и не только он один) ничуть не сожалел о бесследном исчезновении этого скользкого типа.

«Все думают, что Ласин, объявив войско Дуджека вне закона, полностью развязала нам руки… На самом деле это был изощренный ход, умело замаскированная ложь».

Только они с Одноруким знали правду; остальные верили, что их бросили на произвол судьбы: хитроумная уловка императрицы сработала.

Солдаты и офицеры были беззаветно преданы верховному кулаку. Командор от души надеялся, что и ему они тоже по-прежнему доверяют.

«А девчонка-то, похоже, тоже в курсе истинного положения вещей», — подумал он.

Скворец ничуть не усомнился, что перед ним — возродившаяся колдунья Рваная Снасть. Чародейка, которую он прежде знал, проглядывала тут и там: черты лица Серебряной Лисы, ее мимика и манера двигаться, этот сонный, все понимающий взгляд. Открытие было столь ошеломляющим, что командор пребывал в растрепанных чувствах. Ему требовалось время, чтобы свыкнуться с новой реальностью.

«Рваная Снасть… Будь ты проклят, Тайскренн! Преднамеренно или нет, но это ведь ты ее погубил!»

С Ночной Стужей Скворец знаком не был и знал о ней лишь по чужим рассказам. Возлюбленная теломена Беллурдана, Ночная Стужа владела силой Высшего Рашана, магического Пути Тьмы, и была среди избранников покойного императора. Подобно сжигателям мостов, она тоже стала жертвой чудовищного предательства…

Говорили, что характером Ночная Стужа напоминала лезвие меча: зазубренное, местами заржавленное, покрытое пятнами запекшейся крови. И это, безусловно, передалось девочке. Иногда мягкий, сонный взгляд, доставшийся ей от Рваной Снасти, вдруг становился жестким и колючим. И пусть жесткость в глазах Серебряной Лисы была адресована не ему, Скворец невольно поежился.

Он поежился и сейчас, вспомнив, как девочка посмотрела на Каллора.

«Боги, простите нам наши глупые игры».

А в Крепи его ждал Ганос Паран.

«Последний из тех, кого любила Рваная Снасть. Что я скажу капитану? Поверит ли он мне? Я и сам впервые про такое слышу: взрослая женщина мгновенно превратилась в новорожденного младенца, а тот за считаные месяцы стал десятилетним ребенком. Но я видел Серебряную Лису собственными глазами. Еще несколько месяцев — и ей будет все двадцать! Ох, Паран, может, это тоска по Рваной Снасти и горечь утраты гложут тебя изнутри? Только вот обрадуешься ли ты моим новостям?»

Малазанец еще некоторое время тщетно старался уяснить значение слов, произнесенных Серебряной Лисой, и что-то прочитать на ее лице, а затем мысли командора переключились на Мхиби. Несчастная женщина. До чего жестоко обошлись с нею боги. Двадцатилетняя старуха, которая не протянет и года, отдав всю себя дочери. Вот она, скрытая и страшная сторона материнства, о которой он вплоть до сегодняшнего дня даже и не подозревал.

В его воспаленном сознании всплыла последняя фраза Серебряной Лисы.

«Стало быть, т’лан имассы идут сюда: Слияние началось. Как будто нам и без них не хватало забот, — посетовал в душе Скворец. — Кому я должен верить? Только не Каллору. Этот мерзавец сам заслуживает слов, которыми пытался оскорбить Серебряную Лису. „Тварь“, „чудовище“, „недоразумение“… Будь у него возможность, он убил бы девчонку. Однако, как ни противен мне Каллор, в одном он прав: Серебряная Лиса только внешне кажется ребенком. На самом деле она — возродившаяся колдунья Рваная Снасть, женщина храбрая и честная. А также чародейка Ночная Стужа, служившая императору Келланведу. И в то же время она — новая правительница т’лан имассов, и вот это-то больше всего удивило и насторожило всех присутствующих на переговорах».

Скворец несколько раз моргнул, выбираясь из лавины мыслей, как из тяжелой дремы… В шатре сохранялась гнетущая тишина. Командор мельком взглянул на Серебряную Лису, все такую же бледную, с дрожащими руками, и сразу же поймал на себе взгляд Корлат. Их глаза встретились.

«А она на редкость хороша, эта женщина. Когда видишь такую красавицу, поневоле жалеешь, что зря ухлопал лучшие годы жизни. Почему она так на меня смотрит? Строит глазки? Вряд ли я интересую Корлат как мужчина. Она пытается сказать мне что-то совсем другое… — Вскоре он догадался. — Серебряная Лиса… она пока еще совсем ребенок. Кусок чистого пергамента, на котором можно написать все, что угодно. Я понимаю тебя, тисте анди».

Те, кто сейчас окажется рядом с Серебряной Лисой, смогут влиять на нее в ближайшем будущем. Корлат звала Скворца на разговор без свидетелей, и он принял ее приглашение. Как же ему сейчас не хватало Быстрого Бена. Этот продувной маг, уроженец Семиградья, сразу бы разобрался, что к чему. Скворец вновь вспомнил о Паране, и ему стало не по себе.

«Так что же я скажу тебе, капитан? Ведь, узнав про Серебряную Лису, ты наверняка захочешь с нею увидеться. И, клянусь Худом, мне придется устроить тебе эту встречу!»

Клюв Карги был широко раскрыт, но вовсе не от беззвучного смеха. Ее обуял ужас, какого она прежде еще не знала.

«Т’лан имасс и К’рул, один из древних богов! Только они знают правду о появлении великих воронов… Нет, теперь не только они. Провалиться мне в бездны Хаоса… эта Серебряная Лиса заглянула в мою душу и все там прочитала.

Беспечная, легкомысленная девчонка! Неужто нам придется защищаться от тебя, а заодно и от тех, кем ты станешь повелевать? Мы, великие вóроны, сами еще ни с кем не воевали. Неужели своими дурацкими откровениями ты заставишь нас объявить тебе войну?

Если только Рейк узнает… оправдываться будет бессмысленно. Разве мы своими глазами не видели пленения Увечного Бога? Разве нас не было там, когда он пал с небес?.. Ладно, допустим, мы появились из личинок на теле поверженного бога, ну и что? Почему мы должны нести на себе вечное проклятие? Почему забывают, что мы были надежными хранителями магии Увечного Бога? А сколько раз мы спасали мир, извещая его глупых обитателей о грядущих бедах? Наконец, если уж на то пошло, разве не мы принесли весть о Паннионском Домине, ставшем угрозой для всего Генабакиса?

Но мы еще не забыли древнюю магию и, если понадобится, обрушим ее на ваши глупые головы. Знала бы ты, девчонка, с каким огнем играешь, выбалтывая чужие тайны!»

Черные блестящие глаза Карги остановились на Каладане Бруде. Увы, мысли Воеводы были полностью скрыты от нее. Всегдашняя, такая знакомая ей маска.

«Ну что ты раскаркалась раньше времени? — одернула себя Карга. — Надо не паниковать, а хорошенько все обдумать. Вот и думай!

Во времена прежнего императора т’лан имассы были главной силой малазанской армии. Если бы не они, не завоевать бы малазанцам Семиградья. Потом Келланведа убили, союз с т’лан имассами развалился. Это-то и уберегло Генабакис от зверств бессмертных неупокоенных воинов, умеющих перемещаться, как пыль на ветру. И Каладан Бруд по той же причине мог сражаться с малазанцами на равных… Нет, тут я опять загнула. Разве не Бруд перетянул на свою сторону Аномандера Рейка и других тисте анди? И разве у него недоставало собственных сил? Проходит время, многое забывается, о многом просто не желают знать. А ведь Бруд — один из Взошедших. Его магический Путь — Тэннес, сила самой Земли, что служит домом для вечно спящей богини Огни. Вон какие руки у Бруда, здоровые и мускулистые. Только Воевода способен размахивать тяжеленным боевым молотом, что висит у него на поясе. Да он запросто может горы сокрушить. Каркни я такое вслух, меня бы назвали вруньей. А вы полетайте над восточными склонами Лейдеронского плато и сами посмотрите… Конечно, Бруд был тогда моложе и сил у него было побольше… Эх, Карга, тебе ли не знать? Сила обязательно притягивает другую силу. Так уж повелось испокон веков. С возвращением т’лан имассов равновесие опять нарушается.

Мои сородичи без устали кружат над Паннионским Домином. От тех земель, обильно политых кровью, исходит магическая сила, причем сила громадная. Но она скрыта густой завесой, сквозь которую нам не пробиться. Так какое же чародейство питает империю этого безумца?

А ведь эта болтливая девчонка знает. Все она знает, клянусь породившей нас плотью Павшего Бога. И Серебряная Лиса поведет т’лан имассов… в самое сердце Паннионского Домина.

Ты уразумел это, Каладан Бруд? Думаю, что да. Так что забудь про свой молниеносный удар! Собрался за несколько месяцев захватить Домин? Ха! Теперь ты понимаешь, что все намного серьезнее? Если миру опять понадобились т’лан имассы, то, значит, Паннионский Провидец куда опаснее, чем тебе казалось… Так с кем же нам все-таки придется воевать? И что вообще от нас останется?

А ведь Каллор не врет. Сгинуть мне в безднах Хаоса, этот древний тиран и впрямь знает какую-то страшную тайну Серебряной Лисы. Ну почему мне никак не проникнуть в его секреты?»

Мхиби подавила отвращение к себе, заставив уши прислушиваться к каждому слову дочери и к тому, что таилось в паузах между словами. Рхиви сгибалась под тяжестью откровений, которые нынче услышала. Духи предков, сколько же бед навлекала на свою голову ее бесстрашная девочка! Неожиданно Мхиби открылось и другое: Серебряная Лиса просила о помощи.

«Дочери нужны союзники. Я ей плохая помощница, и Серебряная Лиса сказала об этом во всеуслышание. Давнишние враги вмиг не станут соратниками, и моей девочке суждено быть мостом между обеими сторонами. На одной она родилась, а к другой обращается сейчас. Даже не она сама: это Рваная Снасть и Ночная Стужа взывают через нее к старым товарищам. Ответят ли те?»

Что думал Скворец, об этом рхиви оставалось только гадать. Может, он согласен с Каллором, осмелившимся назвать Серебряную Лису чудовищем? Мхиби заметила, как командор и Корлат многозначительно переглянулись. С чего бы это?

«Думай! — приказала она себе. — Здесь собрались полководцы. Сейчас они заняты тем, чем занимались всегда: оценивают и взвешивают положение, обдумывая свои и чужие ходы. Серебряная Лиса за считаные минуты оказалась в соперницах Каладана Бруда, Аномандера Рейка и Каллора. Понимает ли Дуджек Однорукий, с кем ему приходится иметь дело? Ведь, по большому счету, это Малазанская империя и его армия заставили объединиться столь разнородные силы… Кланы баргастов и рхиви, наемники из разных городов Генабакиса, тисте анди, Аномандер Рейк, Каладан Бруд и Каллор, не говоря уже о Багровой гвардии. Двенадцать лет все мы сообща сражались против малазанцев.

Теперь же и нам, и малазанцам угрожает новый враг, очень опасный и во многом неизвестный. Так ли крепки наши объединенные ряды, чтобы двинуться на Паннионский Домин? За словами того же Дуджека чувствуется растерянность.

Серебряная Лиса утверждает, что без помощи т’лан имассов нам не обойтись. Только злодей Келланвед мог заключить союз с этой чудовищной расой. Даже Каллора воротит при упоминании неупокоенных воинов. Похоже, едва созданный союз начинает трещать по швам, грозя рассыпаться. Ты слишком мудр, верховный кулак, чтобы не видеть этого и не терзаться сомнениями».

Однорукий полководец был первым, кто нарушил затянувшееся молчание. Он обратился к Серебряной Лисе и заговорил, тщательно подбирая слова:

— Т’лан имасской армией, которая воевала на стороне Малазанской империи, командовал Логрос. Из твоих слов явствует, что есть также и другие армии. Но нам о них неизвестно. Почему?

— Последнее Слияние происходило сотни тысяч лет назад, — ответила девочка. — Тогда совершился Ритуал Телланна, связавший этот магический Путь с каждым т’лан имассом. Этот обряд сделал их бессмертными. Жизненная сила всей расы слилась воедино во имя священной войны, которой предстояло длиться тысячи лет.

— Войны против яггутов, — с прежней язвительностью бросил Каллор. Кровь на его морщинистой щеке успела подсохнуть. — Не считая горстки тиранов, яггуты были мирной расой. Просто их существование помешало т’лан имассам.

— Не смей говорить о несправедливости, Верховный Король! — накинулась на него Серебряная Лиса. — Во мне живет память Ночной Стужи. Вспомни имперский магический Путь. Пока малазанцы не захватили его, ты безраздельно хозяйничал там. И чем окончилось твое владычество? Горами пепла и грудами обгорелых костей! Ты истребил там все живое! Полностью!

Лицо Каллора перекосилось.

— А-а-а, и ты тоже здесь? Только прячешься, наполняя голову этой девчонки ложными воспоминаниями. Затаилась, высокомерная дрянь. Ну, так я тебе тоже кое-что напомню: мое терпение долго испытывать нельзя. Сообразила, заклинательница костей? И к вам это тоже относится, Рваная Снасть и Ночная Стужа… Равно как и к тебе, милое дитя.

Мхиби видела, как побледнела Серебряная Лиса.

«Между ними существует… давняя вражда. И как только я раньше этого не замечала? Воспоминания прошлого. Что-то связывает Каллора с моей дочерью. Точнее, с одной из душ, живущих в ней».

— Отвечаю на твой вопрос, полководец, — продолжала девочка, глядя на Дуджека. — Логросу и подчиненным ему кланам доверили защиту Первой империи. Другие армии отправились штурмовать последние яггутские твердыни. Яггуты строили огромные ледяные преграды. Омтоз Феллак — это магический Путь Льда. Там необычайно холодно и почти нет жизни. Пойми, верховный кулак: магия яггутов угрожала всему миру. Вымерзали моря, исчезали звери и птицы. Каждую гору яггуты превратили в крепость. Белые реки льда сползали по склонам. Иногда толщина ледяного покрова достигала целой лиги. Тогда еще т’лан имассы были смертными, разобщенными племенами. Ледяные преграды оказывались для них непреодолимыми. Они голодали и умирали.

— Война с яггутами началась задолго до эпохи ледников, — перебил ее Каллор. — Они были вынуждены защищаться. Да и кто на их месте не стал бы этого делать?

— Став бессмертными, мы сумели легко пересекать любые преграды. Но победы над яггутами достались нам дорогой ценой. Ты ничего не слышал о других армиях просто потому, что одни из них были истреблены, а другие, возможно, и сейчас продолжают сражаться в каких-то далеких суровых краях.

Лицо верховного кулака исказилось гримасой боли.

— Однажды Логросовы т’лан имассы сами покинули Малазанскую империю и исчезли на пустошах Ягг-одана. А когда вернулись, их уже было значительно меньше.

Серебряная Лиса кивнула:

— И воины Логроса откликнулись на твой призыв?

— Пока не знаю. Знаю лишь, что они его услышали. Все, кто сможет, обязательно явятся. Я чувствую: одна их армия уже на подходе. Точнее, мне кажется, что я это чувствую.

«По глазам вижу, дочка: очень о многом ты умалчиваешь. Ты боишься, что, если вдруг расскажешь лишнее, твой призыв о помощи останется без ответа».

Дуджек повернулся к Каладану Бруду:

— Ну что, Воевода, не продолжить ли нам обсуждение похода на Паннионский Домин?

Бывшие враги вновь склонились над картой, не замечая Карги, которая примостилась на краешке стола и тихо каркала, слушая их слова. Мхиби взяла девочку за руку и повела к выходу. Корлат пошла вместе с ними. К удивлению рхиви, следом двинулся и Скворец.

В шатре было душно, и все обрадовались, оказавшись снаружи, где дул прохладный ветер. Лагерь баргастов не примыкал к лагерю тисте анди. Их разделяла довольно широкая полоса равнины. Когда все четверо оказались там, рхиви остановилась.

— Девочка, — сказал Скворец, — я вижу в тебе очень многое от Рваной Снасти. А что ты сама помнишь из жизни этой колдуньи?

— Я помню лица, — робко улыбнувшись, ответила Серебряная Лиса. — И ощущения, связанные с каждым из тех людей. С тобой, командор, мы тогда были союзниками. Думаю, и друзьями тоже…

Скворец низко наклонил голову:

— Да, это правда. А Быстрого Бена ты помнишь? А других солдат моего взвода? Может, ты знаешь, что случилось с Локоном? С магом Тайскренном? И как насчет капитана Парана?

— Быстрый Бен, — неуверенно прошептала девочка. — Он маг, да? Из Семиградья… очень скрытный… — Она снова улыбнулась. — Ну конечно, Быстрый Бен мой друг… А вот Локон — нет. Он злой и опасный… он причинил мне боль.

— Локон мертв.

— Одной угрозой меньше… Тайскренн?.. Недавно я где-то слышала это имя… Высший маг, Ласин очень ему доверяла… Когда я была Рваной Снастью, мы с ним часто ссорились. И когда я была Ночной Стужей — тоже. Ему нельзя верить. Этот человек способен на предательство… Где он сейчас… не знаю.

— А капитана Парана ты помнишь?

Что-то в вопросе малазанца насторожило Мхиби.

— Мне очень хочется снова его увидеть, — ответила Серебряная Лиса, отводя глаза.

— Паран сейчас в Крепи, — пояснил командор. — Конечно, это не мое дело, но я прошу тебя подумать о возможных последствиях вашей встречи…

Чувствовалось, что слова даются Скворцу с трудом.

«Духи предков! Значит, капитан Паран был возлюбленным Рваной Снасти. Как же я раньше не догадалась? Конечно, в ней живут души двух взрослых женщин…»

— Доченька… — начала она.

— Не отговаривай меня, мама! Мы ведь однажды видели его. Помнишь, когда гнали стада бхедеринов на север? Тот самый малазанский воин, что не побоялся наших копий? Я уже тогда узнала его и поняла, кто передо мной.

Серебряная Лиса повернулась к Скворцу:

— Паран тоже все знает. Передай ему, что я здесь. Обязательно расскажи.

— Ладно, расскажу. — Чтобы не встречаться с собеседницей глазами, Скворец принялся рассматривать лагерь баргастов. — Сжигатели мостов… они все равно придут сюда. Теперь Паран ими командует. Быстрый Бен и Молоток будут рады возобновить знакомство с тобой.

— Говори правду, командор. Ты хочешь, чтобы они взглянули на меня и решили, достойна ли я вашей поддержки, да? Не бойся, я не стану этому противиться. Во многом я и сама себя не понимаю. Мне даже любопытно: что они во мне увидят?

Скворец усмехнулся:

— Узнаю́ честность и прямоту Рваной Снасти. Она не любила плести словесные кружева и ходить вокруг да около.

— Командор, мы хотели поговорить, — напомнила ему Корлат.

— Да, помню.

Тисте анди повернулась к Мхиби и Серебряной Лисе.

— Не будем вам мешать, — улыбнулась она. — Сейчас мы покинем вас.

— Конечно, — пробормотала рхиви, с трудом сдерживая напор овладевших ею чувств.

«Стало быть, тот самый воин, который не побоялся наших копий… Да, девочка, я помню его… Я получила ответ и вместе с ним — тысячу новых вопросов. Никогда еще я не чувствовала себя такой дряхлой».

— Идем, доченька. Мне ведь еще предстоит многому тебя научить. А времени у нас осталось мало.

— Да, мама. Идем.

Скворец некоторое время молча смотрел им вслед.

— Девочка была слишком откровенной, — наконец сказал он. — Мы только-только начали латать брешь давней вражды… а тут вдруг такие необдуманные слова.

— Да, — согласилась Корлат. — Но она находится во власти древних знаний т’лан имассов. Этим знаниям много тысяч лет. Трудно представить, сколько всего повидали представители этой расы… Падение Увечного Бога, появление тисте анди. Они были свидетелями того, как драконы навсегда скрылись за завесой Старвальда Демелейна.

Женщина умолкла. Ее глаза подернулись пеленой.

— Оказывается, великие вóроны бывают очень суматошными.

Корлат улыбнулась:

— Карга уверена, будто мы не знаем тайну появления ее сородичей. Они стыдятся своего происхождения. По какой причине — до сих пор не пойму. И Рейку, и остальным тисте анди… все равно. Мы безразличны к вопросам морального свойства.

— Так чего же они тогда стыдятся?

— Великие вóроны — не просто громадные птицы. Падение на землю существа, впоследствии прозванного Увечным Богом… О, это было жестокое действо. От него отрывались куски огненной плоти, способные сжечь целые континенты. Другие куски были обречены гнить на дне глубоких ям, которые сами же и пробили. Вот из этих-то гниющих кусков и родились великие вóроны, унаследовавшие частицы магической силы Увечного Бога. Ты видел Каргу и ее сородичей, командор. Они кормятся чародейством. Любые магические атаки против себя воспринимают как лакомство, на котором только жиреют. Карга у них вроде матери. Она родилась первой. Рейк верит в ее… особую силу, потому и держит подле себя вместе с остальным выводком.

Корлат замолчала. Чувствовалось, что ей хочется о чем-то спросить малазанца.

— Тогда, в Даруджистане, мы схлестнулись с одним из ваших магов…

— Как же, помню. Это Быстрый Бен. Он скоро будет здесь. Мне очень интересно, что он думает обо всех сегодняшних сюрпризах.

— Ты уже называл его имя, когда говорил с Серебряной Лисой… Знаешь, меня тогда просто восхитили его магические способности. Буду рада познакомиться с ним лично. — Их взгляды снова встретились. — И знакомству с тобой, командор, я тоже очень рада. Серебряная Лиса не покривила душой, сказав, что доверяет тебе, она говорила правду. И я тебе доверяю.

Скворцу стало неловко.

— Мы не так часто встречались, чтобы я мог заслужить подобное доверие, Корлат. Но очень надеюсь его оправдать.

— Ты ведь был другом Рваной Снасти. Я никогда не видела эту колдунью. Могу лишь догадываться, что она обладала удивительными способностями. И теперь они все сильнее проявляются у Серебряной Лисы.

Скворец медленно кивнул:

— Рваная Снасть была хорошим другом… всем нам.

— А много ли тебе известно об обстоятельствах, которые привели к переселению ее души?

— Совсем мало, — вздохнул командор. — О смерти Рваной Снасти мы услышали от Парана. Капитан наткнулся на ее… останки. Она умерла в объятиях Беллурдана — высшего мага из расы теломенов. Беллурдан искал место на равнинах, чтобы похоронить свою подругу Ночную Стужу. Рваная Снасть самовольно сбежала из Крепи. Скорее всего, Беллурдану велели найти ее и вернуть назад. Все было именно так, как и утверждает Серебряная Лиса, насколько я могу судить.

Корлат отвернулась и надолго замолчала. Когда же она вновь заговорила, то задала вопрос, столь простой и очевидный, что у Скворца бешено заколотилось сердце.

— Смотри, что получается. В этой девочке живут души двух колдуний — Рваной Снасти и Ночной Стужи. Стало быть, обе они тогда не сгинули в небытии. Но куда же в таком случае делся Беллурдан?

Командор растерянно покачал головой.

«Боги, если бы я знал ответ…»

Глава четвертая

Запомни всех троих:

От них произошло

Все то, что видишь ты,

И то, чего не видишь;

Они — истории костяк.

Сестра Ночей Холодных!

Предательство тебе зарей служило!

Кинжал уж подбирался к сердцу,

А ты все верила ему.

Драконус, кровь Тиамы!

Твою объяла душу Тьма,

И цепи, что тебя пленяют ныне,

Ты сам себе придумал.

К’рул, ты Спящую Богиню

Толкнул на этот путь;

Второе ей тысячелетье не проснуться.

Ну а тебе, бог древний,

Вновь пора средь смертных оказаться,

Чтоб сотворить из горестей

Столь сладкий вечный дар.

Рыбак Кельтат. Аномандарис

Вихляясь и скрипя, повозка преодолела склон и остановилась на вершине холма. Сзади шли Харло и Каменная, облепленные грязью с головы до пят. Ворчун глядел на них и посмеивался.

— И поделом нам: не надо было биться с тобой об заклад! — пробурчал Харло. — Вечно ты выигрываешь, ублюдок.

Каменная хмуро покосилась на перепачканную одежду:

— Ну я и уделалась. Такое не отстираешь.

Ее синие глаза сердито сверкнули на Ворчуна.

— Лентяй паршивый. А ведь ты сильнее нас всех! Нет чтобы с козел слезть и помочь нам толкать повозку. А ты вместо этого сидишь и радуешься, что зашиб деньгу, объегорил товарищей!

— Таковы суровые уроки жизни, — расплывшись в улыбке, ответил ей Ворчун.

Зеленый с черным наряд стражницы был густо заляпан коричневой жижей. Темные волосы висели сосульками, и с них капала мутная вода, похожая на разбавленное молоко.

— Как бы то ни было, переправа позади, — ободрил товарищей Ворчун. — Осталось съехать с дороги, а потом можете сходить выкупаться.

— Накупались уже, Худ побери! — огрызнулся Харло.

— Судя по звукам, которые я слышал, вы не плавали, а тонули. Нужно подняться выше по течению. Там вода чистая.

Ворчун снова натянул поводья. Обессиленные лошади не желали трогаться с места, и командиру стражников пришлось употребить весь свой запас ласковых слов, чтобы уговорить животных. Отъехав на пару десятков шагов, Ворчун остановил повозку. Невдалеке стояли фургоны других торговцев: одни только что преодолели реку, другие, державшие путь в Даруджистан, готовились к переправе. За последние дни сутолоки и суматохи у брода только прибавилось. Последние булыжники, которыми было когда-то выложено дно реки, отпихнули в сторону или втоптали глубоко в ил.

Переправа длилась целых четыре колокола. В какой-то момент Ворчуну уже показалось, что они так и застрянут на середине реки. К счастью, пронесло. Командир стражников оглянулся назад. Харло и Каменная, вяло переругиваясь, побрели отмываться.

Однако вскоре он увидел знакомый фургон, и улыбки как не бывало. Повозка Эмансипора Риза, обогнавшая их на том берегу, теперь стояла в полусотне шагов. Она-то и была причиной спора стражников. Ворчун чувствовал себя немного виноватым; он с самого начала знал, что Харло и Каменная проиграют пари. Но ничего: пусть в другой раз не поддаются азарту. Его товарищи не сомневались, что сегодня повозке их хозяина Керулия ни за что не переправиться на тот берег. Они уверяли Ворчуна, что «дом на колесах» застрянет и увязнет в иле, перегородив собой реку. Пройдет не один день, пока рассерженные торговцы пригонят своих мулов и вытащат эту неповоротливую громадину.

Однако сам Ворчун так не думал. Бошелен и Корбал Брош не из тех, кто привык терпеть неудобства.

«Маги, Худ их побери!»

Эмансипор Риз даже с козел слезать не стал, только поводья потуже натянул, и волы послушно шагнули в воду. Повозка двигалась так, словно бы ехала по толстому стеклу, а не по редким осклизлым камням.

«Обманул я этих легковерных. Ну и ладно, по крайней мере, сам в тине не извалялся».

Не только Ворчун и его подручные оказались свидетелями столь чудесной переправы через реку. Нашлись и другие любопытные, и один из них сейчас отирался возле «дома на колесах». Ворчуну этот стражник был хорошо знаком: Бьюк из Даруджистана. Он сопровождал повозки мелких торговцев и предпочитал работать в одиночку. Но причина крылась вовсе не в угрюмом характере Бьюка.

Морк, последний хозяин, на которого он работал, переправлялся еще утром. На середине реки, где течение быстрее, старенькая повозка развалилась на части. Негоциант отчаянно вопил, а вода вместе с обломками фургона уносила драгоценные тюки, полные товаров. Самого торговца Бьюку удалось спасти, однако, после того как груз утонул, караулить было уже нечего. Незадачливый купец, еще не успевший оправиться от такого удара судьбы, сухо поблагодарил стражника и отпустил его на все четыре стороны.

Ворчун думал, что теперь Бьюк вернется в Даруджистан: лошадь у того была крепкая, в седельных сумках имелось все необходимое. Три дня — и он дома.

Но что за странная картина? Высокий тощий Бьюк вырядился так, будто собрался поступить в городскую гвардию. Кольчуга на нем блестела от обильной смазки, за спиной висел арбалет, а у пояса — внушительный боевой меч. Сейчас стражник стоял возле повозки и негромко переговаривался с восседающим на козлах Эмансипором Ризом.

Слов Ворчун почти не слышал, но позы и жесты говоривших позволяли догадаться о содержании их беседы. Горделиво развернутые плечи даруджийца вдруг опустились. Стражник повернулся, готовый уйти. Эмансипор Риз равнодушно позевывал. Наверное, Бьюк так и ушел бы несолоно хлебавши, не появись в этот момент Бошелен. Как и в прошлый раз, он был в небрежно застегнутом плаще из черной кожи. Бьюк мгновенно приосанился, четко и кратко ответил на несколько таких же кратких вопросов, а затем почтительно кивнул. Эмансипор Риз слез с козел. Когда Бошелен опустил руку ему на плечо, у слуги едва не подкосились ноги.

Ворчун сочувственно хмыкнул.

«Гляди ты, хозяин чуть до него дотронулся, а бедный старикан уже готов от страха в штаны наложить. Да и я бы, пожалуй, на его месте чувствовал себя не лучше… Клянусь всеми ураганами Беру, этот маг взял Бьюка на службу. Моли богов, дружище, чтобы потом не пришлось горько об этом пожалеть».

Когда в Даруджистане случался пожар, все зависело от того, нет ли поблизости газовых труб. Если были, пожар становился в несколько раз опаснее… Но тот, в котором заживо сгорели жена, мать и четверо детей Бьюка, даже по меркам Даруджистана считался чудовищным. Сам Бьюк спасся только чудом: он валялся мертвецки пьяным в соседнем переулке.

Разом лишившись всех близких, бедняга потерял смысл жизни. Многие его собратья по ремеслу (в том числе и Ворчун) думали, что теперь он окончательно сопьется. Однако Бьюк поступил по-иному. Вместо того чтобы топить горе в бутылке и постепенно терять человеческий облик, он стал наниматься в стражники к небогатым купцам. Все знали, что таких торговцев грабят куда чаще, чем владельцев больших и тщательно охраняемых караванов.

Нетрудно было догадаться, чтó у него на уме: он искал смерти. Но не где-нибудь под забором или в сточной канаве, а смерти достойной и желательно быстрой. Бьюк не смог защитить своих близких; теперь он хотел погибнуть, защищая чужих людей. С той страшной ночи никто больше не видел Бьюка пьяным, а трезвый он славно умел сражаться. Тому имелись как живые свидетели, так и десятка полтора мертвых разбойников, бесчинствам которых положил конец его меч.

От Бошелена и в особенности от Корбала Броша веяло ледяным холодом, способным отпугнуть любого здравомыслящего стражника. Но тот, кто ищет смерти, смотрит на вещи иначе.

«Надеюсь, дружище Бьюк, ты не раскаешься в своем выборе, — мысленно обратился к нему Ворчун. — Зверства и ужасы, чинимые твоими новыми хозяевами, тебя, скорее всего, не коснутся. Но жути повидаешь изрядно. Вот скажи, неужели ты мало настрадался за эти годы?»

Бьюк ушел за лошадью и пожитками. Ворчун развел костер, взгромоздил на него закопченный котелок с водой и сел рядом. К тому времени, когда вода стала пузыриться и закипать, одинокий стражник вернулся, ведя под уздцы коня. Эмансипор Риз тоже развел костер и принялся готовить ужин. Бьюк что-то ему сказал, потом обернулся и увидел Ворчуна. Их глаза встретились. Ворчун кивнул, приглашая давнего знакомца подойти.

— У тебя нынче день перемен, приятель, — сказал он Бьюку. — Я жду Харло и Каменную. Должны вот-вот вернуться с реки. Не хочешь хлебнуть горяченького?

— Спасибо, Ворчун. Не откажусь.

— Не повезло бедняге Морку, — продолжил разговор командир стражников.

— А ведь я предостерегал его. Говорил: прежде чем соваться в реку, нужно разгрузить повозку хотя бы наполовину. Увы, не послушался он моего совета. Считает, будто это я во всем виноват.

— Даже после того, как ты буквально выволок его со дна, да еще и в чувство привел? Я слышал, Морк чуть не захлебнулся. Неужто даже не поблагодарил?

— Какое там! Видно, на дне его Худ поцеловал и здорово настроение испортил.

Бьюк усмехнулся своей невеселой шутке, потом взглянул на повозку новых хозяев. В уголках глаз залегли морщинки.

— Ты, кажется, уже встречался с этой парочкой, — произнес он так, что не сразу и разберешь: вопрос это или утверждение.

Ворчун даже сплюнул в огонь:

— Ага, было дело. И напрасно ты со мной не посоветовался, прежде чем к ним наниматься. Я бы тебя вовремя отговорил.

— Я всегда ценил твои советы, дружище, но на попятную не пойду.

— Знаю, а потому больше тебе ничего и не скажу.

Ворчун протянул Бьюку глиняную кружку с терпким, почти коричневым отваром, который он называл чаем. Бьюк зажал ее в руках и принялся дуть на дымящуюся поверхность.

— Между прочим, — произнес он, — я уже видел прежде того второго, лысого здоровяка.

— Его зовут Корбал Брош.

— Брош? Ну-ну. Мне кажется, он убийца.

— По мне, так оба они одного поля ягодки.

Бьюк покачал головой:

— Ты меня не понял. Я говорю про Даруджистан. Помнишь, как две недели подряд у нас в Гадробийском квартале находили обезображенные трупы? Дознаватели тогда еще взяли себе в помощь мага. Он стал докапываться до сути. Вроде бы ничего не нашел, но сам перепугался так, будто влез в осиное гнездо. Внешне все было тихо; даже слухи не слишком-то множились. И все-таки я кое-что узнал. Городской Совет обратился за помощью к гильдии Воркан и предоставил им полную свободу действий, только бы нашли убийцу. И вдруг зверства прекратились.

— Помню какую-то шумиху, но смутно, — признался Ворчун.

— Конечно. Ты же тогда дневал и ночевал в Умниковой корчме и квасил не просыхая. Ничего вокруг не замечал.

Ворчун поморщился, ибо ему напомнили не о самых радостных днях его жизни.

— Я ошивался там не просто так, была причина. Я, видишь ли, положил глаз на Летру, и вроде бы все уже было на мази. А потом одно дельце выгодное подвернулось. Ушел в очередной раз с караваном, а когда вернулся…

— Узнал, что твоя Летра сбежала с другим, — досказал Бьюк.

— Не просто с другим, — нахмурился Ворчун. — Она выбрала этого хлыща Парсемо. Польстилась на его денежки.

— Деньжата у него водились, это точно. Кажется, ты даже служил у Парсемо одно время… Да не важно, я ведь не про то говорил. Так вот, многим тогда не давало покоя, кто же за этим стоял и почему загадочные убийства вдруг разом прекратились? Гильдия Воркан, между прочим, даже не стала браться за это дело. А убийства прекратились только потому, что преступник покинул Даруджистан. — Кивком головы Бьюк указал на громадную повозку. — Корбал Брош и есть тот самый убийца. Круглолицый человек с толстыми губами.

— Откуда вдруг такая уверенность, дружище? — осведомился Ворчун.

К вечеру похолодало. Он поежился и налил себе вторую кружку отвара.

— Я просто это знаю, — ответил Бьюк, поглядывая на пламя. — А раз я знаю, то возникает вопрос: можно ли оставить безнаказанными убийства невинных людей?

«Худ тебя побери, Бьюк. Я ведь вижу тебя насквозь. Ты намерен убить Корбала Броша и, возможно, сам при этом погибнуть».

— Послушай меня, приятель. Мы с тобой уже не настолько молоды, чтобы вести себя сумасбродно. На эти места даруджистанские законы не распространяются. Но если тот маг не на шутку испугался… значит он узнал нечто такое, чего не знаем мы. Да и гильдия Воркан тоже не просто так отказалась: они там ребята не промах. Ни к чему лезть на рожон. Лучше сделай вот что. Если ты уверен, что Брош и есть тот самый злодей, отправь весточку в Даруджистан. А сам пока потихонечку, не вызывая подозрений, будешь следить за Корбалом. Но учти: он — маг, и тебе незачем понапрасну испытывать судьбу и вершить правосудие. Оставь расправу над ним даруджистанским магам и гильдии убийц Воркан.

Тут Бьюк обернулся, услышав у себя за спиной шаги. К костру подошли Харло и Каменная. Оба закутались в одеяла, а в руках держали по узлу с выстиранной одеждой. Настороженное выражение лиц товарищей подсказывало Ворчуну, что они слышали одну или даже несколько последних его фраз.

— А я думал, ты уже на полпути к Даруджистану, — сказал Харло Бьюку.

Тот отхлебнул из кружки.

— Не сразу узнал тебя, дружище. Давно не видел тебя таким чистеньким.

Харло натянуто рассмеялся.

— Мне подвернулась новая служба, вот я и остался, — пояснил Бьюк.

— Как можно быть таким ослом?! — сердито бросила ему Каменная. — И когда только ты уже поумнеешь, Бьюк? Все суешь голову в медвежьи капканы? И долго еще собираешься так развлекаться?

— Пока один из капканов не защелкнется, — ответил Бьюк, спокойно глядя в потемневшие от злости глаза женщины.

Он встал и выплеснул на землю остатки напитка:

— Спасибо тебе за чай… и за совет тоже спасибо, дружище Ворчун.

Кивнув на прощание Харло и Каменной, Бьюк зашагал к повозке Бошелена.

— Ну что, ловко он тебя осадил? — хмыкнул Ворчун, взглянув на Каменную.

— Дурень он непроходимый, — процедила стражница. — Как по мне, так ему не хватает женской руки. Причем очень не хватает.

— Хочешь выставить свою кандидатуру? — спросил Харло.

— Он такой красавчик, но зато характер скверный. У тебя же все обстоит ровно наоборот, обезьяна.

— Никак ты оценила мой характер? — Харло подмигнул Ворчуну. — Вот что, дорогая, может, еще раз сломаешь мне нос? Найдем хорошего целителя, кости заново срастутся, и моя физиономия будет как новенькая. Что скажешь, Каменная? И почему тебя не назвали Железной? Твое сердце представляется мне этаким цветком с железными лепестками. Но вдруг однажды произойдет чудо, — и лепестки раскроются для меня?

Стражница скорчила гримасу:

— Любая собака знает, что твой огромный двуручный меч — всего-навсего жалкая попытка восполнить кое-что другое, чего у тебя нет.

— В жизни не слышал от Харло таких поэтических сравнений, — заметил Ворчун. — «Железные лепестки сердца» — красиво сказано.

— Хватит уже языком трепать. Не бывает никаких железных лепестков. А сердце — не цветок, а просто большая красная мышца у человека в груди. Какой толк в бессмысленных сравнениях? Смотрю, ты ничуть не умнее Бьюка и Харло. Ну и в компанию я попала! Сплошные безмозглые идиоты с крепкими черепами.

— Увы, такой, видать, тебе уж выпал жребий, — ответил ей Ворчун. — На, выпей-ка лучше и согрейся. Горячий чай тебе не помешает.

Каменная взяла протянутую кружку. Харло и Ворчун старательно избегали глядеть друг на друга. Осушив половину содержимого кружки, женщина спросила:

— Ворчун, а о каком правосудии ты тут болтал с Бьюком, когда мы пришли? При чем тут маги и гильдия убийц? Куда еще этот остолоп вляпался?

«Маури милосердная, да она и взаправду тревожится о Бьюке», — подумал Ворчун.

Он подкинул в огонь еще несколько сухих навозных лепешек.

— Ну, в общем… есть у Бьюка… кое-какие подозрения. Мы с ним просто… рассуждали вслух, и не более того.

— Строишь из себя умного волка, а морда бычья. Тоже мне хитрец выискался! Выкладывай, что узнал.

Ворчун начал терять терпение. Каменная могла вывести из себя кого угодно.

— Позволь напомнить, что Бьюк выбрал в собеседники меня, а не тебя, красавица. Хочешь узнать, в чем дело, — иди и расспроси его сама, а ко мне не приставай.

— И пойду, чтоб тебе провалиться к Худу в задницу!

— Все равно вряд ли что узнаешь, — опрометчиво встрял Харло. — Даже если ты распахнешь свои очаровательные глазки и сделаешь бантиком розовые губки…

— Мои глаза и губы — это последнее, что ты увидишь, когда мой кинжал проткнет твою жестяную репу. Так и быть, перед смертью я тебя поцелую.

Густые брови Харло удивленно поднялись.

— Каменная, дорогая моя, я не ослышался? Ты сказала — «жестяную репу»? О, похоже, тебе тоже не чужды поэтические сравнения!

— Заткнись! Я сегодня не в настроении.

— А когда, радость моя, ты бываешь в настроении?

Каменная в ответ так зыркнула на бедного стражника, что он лишился дара речи.

— Мы все поняли, — ответил за товарища Ворчун.

Кособокая лачуга, пьяно привалившаяся к городской стене, представляла собой диковинное переплетение досок, растянутых воловьих шкур и ивовых прутьев, обмазанных глиной. Двор тонул в белой пыли, и из нее, словно скалы посреди пустыни, торчали обломки тыквенных сосудов, щепки и черепки. Над узкой дверью покачивались во влажном воздухе развешанные на бечевке куски деревянных карт, некогда лакированных, а теперь по большей части облупленных.

Быстрый Бен огляделся по сторонам и, убедившись, что в грязном переулке не было ни души, вошел во двор. Из хижины раздался странный звук, больше похожий на воронье карканье. Маг выпучил глаза и, шепотом выругавшись, потянулся к кожаной петле, которая была прибита на двери вместо ручки.

— Не вздумай толкать дверь, пустынная гадюка! — крикнул резкий женский голос. — Тяни на себя!

Быстрый Бен потянул за петлю, открыл дверь и вошел внутрь.

На полу на камышовой подстилке сидела, скрестив ноги, неопрятная старуха.

— Только отъявленные дурни лупят по двери, пытаясь открыть ее вовнутрь. У меня от их глупости аж колени ломит. Волдыри на руках вскакивают. Чума накатывает, когда вижу перед собой очередного идиота… Эге, да я чую, что за тобой след Рараку тянется. Так ли это?

Чародей не ответил, а лишь обвел глазами единственную комнатку лачуги.

— Худ меня побери, и как только ты живешь в этакой дыре? — удивился он.

Комнатка была плотно забита какими-то предметами, предназначения которых Быстрый Бен не знал. Они теснились вдоль стен, свисали с низкого потолка. В углах затаились тени. Хотя снаружи и потеплело, воздух в жилище старухи еще хранил ночную прохладу.

— Как я тут живу? — переспросила она. — Ну, положим, одной мне места хватает.

Ее лицо казалось куском пергамента, натянутым на кости. Голова была почти лысой и щедро усеянной родимыми пятнами.

— Давай, многоглавый змей, показывай, с чем пришел. Я умею снимать проклятия.

Старуха порылась в складках своей одежды, такой же ветхой, как и она сама, и трясущимися руками извлекла деревянную карту:

— Отправь свои слова мне в магический Путь, и все они отобразятся на этой карте.

— Я пришел к тебе вовсе не за этим, — возразил Быстрый Бен, опускаясь перед хозяйкой лачуги на корточки. — Хочу тебя кое о чем спросить.

Карта скользнула обратно. Старуха наморщила лоб:

— Ответы стоят дорого. Куда дороже, чем снятие проклятий. Ответы не так-то просто получить.

— Я не стану с тобой торговаться. Говори, сколько?

— Сначала скажи, какими монетами ты собираешься платить, человек с двенадцатью душами?

— Золотыми.

— Тогда по одной даруджистанской монете за каждый вопрос.

— При условии, что ты дашь вразумительный ответ.

— Договорились. Спрашивай.

— Я хочу знать про сон Огни.

— Что именно тебя интересует?

— Почему она спит?

Старуха разинула беззубый рот.

— Ну же, отвечай, ведьма: почему богиня спит? Ты знаешь? Если нет, то хоть кому-нибудь сие ведомо?

— Ну, положим, ты и сам знаниями не обижен, прохиндей.

— Все, что мне известно, — только предположения, если не сказать досужие вымыслы. Я прочитал достаточно различных трактатов, но не нашел даже намека на истинную причину. А ты — старейшая ведьма магического Пути Тэннеса — можешь знать правду. Так скажи мне, почему Огнь спит?

— Одного вопроса мне мало. Нужно, чтобы рядом плясали и другие. Задай еще вопрос, сын Рараку.

Маг некоторое время молча рассматривал грязный пол.

— Говорят, когда просыпается Огнь, земля содрогается, а кипящая лава льется реками, точно кровь богини.

— Ну, допустим.

— А еще утверждают: если Огнь проснется, ее пробуждение уничтожит все живое.

— Да, и такое тоже болтают.

— И что?

— А ничего. Земля содрогается, горы взрываются, горячие реки разливаются. Обычное дело для мира, чья душа раскалена добела. Разве ты не слыхал про то, что причины и следствия связаны между собой? Есть такой закон, который определяет порядок вещей: книжники вечно про него талдычат. Наш мир подобен шарику, который скатал навозный жук. И болтается этот шарик в ледяной пустоте вокруг солнца. Снаружи он кажется крепким, а на самом деле вся наша суша — просто огромные куски камней, плавающие в море раскаленной лавы. Иногда они сбиваются в кучу, иногда расплываются в разные стороны. Они подчиняются тем же законам, что и морские приливы.

— Это я все прекрасно знаю, ведьма. Ты мне сейчас не сказала ничего нового. А я хочу понять, какое место занимает во всем этом богиня Огнь?

— Она была яйцом внутри навозного шарика. Давным-давно неведомые силы высидели это яйцо. Из него появилась Огнь. Ее разум течет в подземных реках. Она — боль нашего существования. Огнь подобна царице улья, а мы — ее работники и солдаты. Мы все непрестанно летаем туда-сюда, иногда сбиваемся в рой, потом разлетаемся.

— И случается, залетаем в магические Пути.

— Мы летаем везде. И там тоже, — пожала плечами старуха.

— Огнь больна, — сказал Быстрый Бен.

— Да.

Темные глаза ведьмы вдруг блеснули.

— Почему Огнь спит? — вновь спросил Быстрый Бен.

— Я пока не могу ответить. Задай другой вопрос.

Маг нахмурился и отвернулся от хозяйки лачуги:

— Ты сказала… работники и солдаты. Получается, мы ее рабы?

— Огнь ничего от нас не требует. Все, что люди делают, они делают для самих себя. Они вынуждены работать, чтобы добывать средства к существованию. Они вынуждены защищать то, что у них есть, но многие не желают довольствоваться этим и рвутся получить еще больше. У каждого человека есть соперники, и он стремится сдержать их или ослабить. Люди воюют друг с другом из страха, ненависти и злобы; однако зачастую они облекают страх, ненависть и злобу в красивые одежды, которые называют честью, достоинством и кучей других имен. Но чем бы ни занимались люди, все их дела, все их битвы идут Огни во благо. Да, представь себе, Адаэфон Делат. Для нее благотворны не только возвышенные поступки, но и самые гнусные подлости. Ей безразлично, выживем мы или сгинем. Огнь просто-напросто наплодит себе новых «пчел», и все начнет сначала.

— Ты говоришь о мире так, будто он состоит лишь из материи и в нем действуют исключительно законы природы. Разве этим все исчерпывается?

— Нет. Но в конце концов, любой разум, любые чувства отражают только то, что для нас реально, и ничего другого.

— Ты — мастерица плести словесные кружева. Говоришь, словно какой-нибудь ученый червь, который всю жизнь не вылезал из своего кабинета.

— Кстати, дитя Рараку: чтобы знать законы мира, вовсе не обязательно путешествовать на тысячи лиг.

— Скажи, Огнь — это причина всех наших следствий?

— А ты и впрямь пустынный змей! Извиваешься, юлишь, однако упорно ползешь в одну сторону. Ладно, валяй, задавай свой вопрос!

— Так почему спит Огнь?

— Не почему, а зачем! Она спит… чтобы видеть сны.

Быстрый Бен долго молчал, опустив глаза. Когда же он вновь взглянул на старуху, то увидел в ее глазах подтверждение самым худшим своим страхам.

— Огнь больна, — тихо сказал он.

Ведьма кивнула:

— У нее жар.

— Значит, ее сны…

— Да, сын Рараку. Это бред. Лихорадочный бред. Ее сны превратились в кошмары.

— Я должен придумать способ изгнать из тела богини всю заразу. Одного жара тут недостаточно. И потом, жар, который должен был бы очищать, только губит ее.

— Ну так думай, работничек. Ищи выход.

— Мне может понадобиться твоя помощь.

Старуха протянула морщинистую ссохшуюся руку, повернув ее ладонью вверх.

Чародей достал камешек-голыш и опустил ей на ладонь.

— Когда придет время, Адаэфон Делат, позови меня.

— Непременно позову. Спасибо тебе, ведьма.

Быстрый Бен вытащил кожаный мешочек, плотно набитый золотыми монетами, и положил возле ног старухи. Ведьма издала тот же странный звук, какой он слышал, зайдя во двор. Маг встал и собрался уходить.

— Только дверь закрой получше. Я люблю, когда внутри холодно.

Когда Быстрый Бен шел обратно, его мысли бессвязно кружились, сменяя одна другую и бесследно исчезая. Впрочем, одна мысль, поначалу вызванная всего лишь праздным любопытством, не более того, все-таки задержалась в его голове, разрослась и окрепла.

«Ведьма любит холод, — думал чародей. — Надо же, как странно. Обычно старики предпочитают, когда в их жилище тепло и даже жарко. А тут — холод…»

Быстрый Бен стоял, привалившись к щербатой стене у входа в казарму. Вид у мага был не то рассерженный, не то удрученный. Четверо солдат, несших караул, на всякий случай отошли подальше и украдкой косились на него.

Капитан Паран заметил Быстрого Бена еще издали. Странная поза мага насторожила его. Паран спешился. Заметив конюшего, который как нельзя кстати вышел из дверей казармы, капитан отдал ему поводья, а сам поспешил к чародею.

— Что с тобой, Бен? Честно говоря, меня пугает твой вид.

Уроженец Семиградья лишь нахмурился еще сильнее:

— Не спрашивай. Такое лучше не знать, уж поверь мне на слово, капитан.

— Если это касается сжигателей мостов, я просто обязан быть в курсе.

— При чем тут сжигатели мостов? — невесело рассмеялся Быстрый Бен. — Все намного серьезнее и опаснее. Тебе знакомо состояние, когда непременно нужно найти выход, а ты даже толком не понимаешь, где и как его искать? Вот и я сейчас тычусь, словно слепой котенок. Как только придумаю что-нибудь путное, непременно все тебе расскажу. Полагаю, сейчас не время донимать меня расспросами, лучше поищи себе другую лошадь. Дуджек Однорукий и Скворец находятся в лагере Каладана Бруда и ждут нас. Отправляемся немедленно.

— Мне что, весь полк туда вести?

— Нет, конечно. Все там без надобности. Нужны только мы с тобой, Молоток и Штырь. Там что-то произошло… Нет, никто не погиб, но наше присутствие там необходимо. Это все, что мне известно. — (Паран нахмурился.) — Молоток со Штырем уже знают. Я послал за ними.

— Тогда пойду за лошадью.

Капитан повернулся и направился в сторону конюшни, стараясь не обращать внимания на обжигающую боль в животе. Он думал о том, что армия слишком уж задержалась в Крепи и горожанам это не по нраву. Поскольку Дуджека объявили вне закона, на помощь государства рассчитывать не приходилось, а без регулярного снабжения малазанцы продолжали исполнять неприглядную роль оккупантов.

Что касается завоеваний новых территорий, то в этом отношении Малазанская империя представляла собой хорошо отлаженный механизм, который не давал сбоев, ибо строился на простых, последовательных и действенных принципах. Захватив очередной город, имперская армия не задерживалась там дольше, чем того требовал переходный период, пока усмиряли последних недовольных и передавали бразды правления новым местным властям — послушным и скроенным на малазанский манер. Армию никогда не готовили к тому, чтобы брать на себя тяготы гражданского правления; для этого существовали местные и присланные империей чиновники. «Держите все нити в своих руках, и население будет вынуждено плясать под вашу дудку» — так говорил покойный император. Он свято верил в это правило. Что ж, Келланвед не ошибся; жизнь многократно подтвердила справедливость его слов. Даже Ласин, готовая заменить едва ли не все краеугольные камни, на которых стояла Малазанская империя, не посягнула на этот. Чтобы успешно дергать за ниточки, надо было, с одной стороны, твердо соблюдать установленные малазанцами законы, а с другой — взять под контроль так называемый черный рынок, который непременно существовал в любом городе. «Поскольку уничтожить черный рынок все равно невозможно, вы с первых же дней должны начать им управлять». Осуществление этой миссии Келланвед всегда возлагал на когтей.

«Но ведь в Крепи нет ни одного когтя, — думал Паран. — Нет ни одного малазанского чиновника. Да здесь весь рынок — черный, и мы не властны над ним. Это вообще чудо, что город еще как-то продолжает жить. А мы ведем себя так, будто не сегодня завтра в Крепь прибудет имперская поддержка. Хотя, разумеется, ничего такого мы не дождемся. Ох, если бы я хоть что-нибудь понимал в этой неразберихе!»

Не будь у них даруджистанского золота, армия Однорукого сейчас явно голодала бы. А там недалеко и до дезертирства. Кто-то попытался бы вернуться под крылышко Малазанской империи, скрыв, что служил у Дуджека, другие подались бы в наемники или в стражники торговых караванов. И боеспособная армия развалилась бы на глазах. Парану вспомнились слова, которые он в детстве слышал от наставника: «Ничто так не поддерживает преданность, как сытый желудок, и ничто так не способствует предательству, как урчание голодного живота».

На конюшне удивились, что усталый капитан вновь куда-то собрался, однако свежую лошадь нашли. Паран сел в седло и выехал за пределы казармы. Послеполуденный зной начал ослабевать. На улицах стали появляться местные жители. Правда, немногие отваживались проходить вблизи малазанских казарм. Стоило хоть немного замедлить шаг или задержаться глазами на этих строениях, и караульные были готовы вскинуть свои тяжелые боевые арбалеты, пружины которых они постоянно держали на взводе.

Малазанцы опасались не только людей. Они хорошо помнили, как несколько месяцев назад внезапное появление Пса Тени унесло жизнь двух десятков их товарищей. В памяти Парана сохранились лишь обрывки того страшного события. Гончую тогда удалось прогнать объединенными усилиями: в ход пошли магия Рваной Снасти и его собственный меч. Однако для солдат, несших в ту ночь караул, скука ночной вахты превратилась в кромешный ад. Теперь малазанцы начеку и уже не проявят подобной беспечности. Правда, Псы Тени в любом случае неуязвимы для простых мечей и арбалетных стрел, но солдат утешала мысль, что в таком случае они хотя бы погибнут в бою, а не как овцы на бойне.

Быстрый Бен, Молоток и Штырь — все трое верхом — поджидали капитана в тени, напротив ворот. Штыря Паран разглядывал с интересом, поскольку прежде видел его лишь мельком и толком еще не знал. Этот лысый коротышка, если верить тому, что о нем говорили, был мастером на все руки: и магом, и сапером одновременно. Штырь постоянно ходил с кисло-мрачным выражением лица, что не больно-то располагало к дружеским беседам, а исходившее от его одежды зловоние просто отпугивало. Штырь носил длинную, до колен, черно-серую власяницу, якобы сплетенную из волос его покойной матери. Паран искоса взглянул на странный наряд.

«Боги милосердные, похоже, его мать умерла от старости и сыночек срезал волосы с ее головы!» От этой мысли боль в животе вспыхнула снова.

— Значит, так, Штырь. Ты поедешь впереди.

— Слушаюсь, капитан. Ох, боюсь, что на площади на Северном рынке такое столпотворение, что нам будет и не протолкнуться.

— А что, нельзя объехать этот улей? Разве вокруг него мало закоулков?

— Сами знаете, капитан: в тамошних закоулках небезопасно.

— Ну так задействуй силу своего магического Пути — чтобы у всех волосы встали дыбом. Мне говорили, ты умеешь проделывать такие штуки.

Штырь вопросительно посмотрел на Быстрого Бена. Тот молчал.

— Видите ли, капитан… мой магический Путь… словом, разное случается, когда я его открываю.

— Что-то опасное? — поинтересовался Паран.

— Не то чтобы опасное… но страху нагоняет.

— Ничего, как-нибудь переживем. Действуй.

— Есть, капитан.

За все это время Быстрый Бен не произнес ни слова. Он предпочел держаться сзади, замыкая процессию. Молоток поехал рядом с Параном.

— Может, хоть ты знаешь, что стряслось в лагере Каладана Бруда? — спросил капитан у целителя. — Есть мысли на этот счет?

— Мысли? Пожалуй, нет, — ответил Молоток. — Так… кое-какие ощущения. — Целитель спокойно выдержал вопрошающий взгляд Парана и продолжал: — Там, капитан, столкнулись разные силы. Большинство из них я знаю: Каладана Бруда, тисте анди. Каллор мне тоже более или менее известен. Но я ощущаю и кое-что еще. Присутствие какой-то магической силы, древней и в то же время — совсем новой. Похоже на т’лан имассов.

— Неужели т’лан имассы?

— Ну, наверняка утверждать не стану. Я сказал, похоже. Но эта непонятная сила могуществом своим превосходит все остальные.

Сердце Парана екнуло. Он хотел задать очередной вопрос, но где-то рядом вдруг раздалось отчаянное мяуканье. Вдоль забора серой молнией пронесся кот и скрылся из виду. Вскоре его вопли слышались уже с другой стороны улицы.

Капитан встряхнулся и вспомнил, что хотел сказать, прежде чем его сбил с мысли котяра.

— Нам еще только не хватало новых неизвестных игроков. И без них сложностей выше крыши.

Из переулка, выходившего на улицу, по которой ехали малазанцы, выскочили два рычащих пса. Они дрались прямо на бегу, и, судя по угрожающим звукам, сражение было нешуточным. Неожиданно один из псов учуял притаившегося кота. Забыв о поединке, собаки дружно понеслись за петляющим серым комочком. В следующее мгновение все лошади прижали уши и громко заржали. Повернув голову, Паран не поверил своим глазам: по дну сточной канавы бежали крысы, не меньше двух десятков.

— Проклятье! Это еще что такое?..

— Эй, Штырь! — крикнул Быстрый Бен.

Чародей слегка обернулся. На лице его застыла брезгливая гримаса.

— Сбавь прыть, — попросил Бен.

Паран отмахивался от мух, норовивших облепить ему лицо.

— Что за странный магический Путь открыл Штырь? — спросил он у Молотка.

— Это не Путь странный, а Штырь странно туда влезает, — пояснил целитель. — А без него там вполне тихо и спокойно.

— Представляю, что бы произошло, окажись на нашем месте кавалерия!

— Мы — пехотинцы, — сухо улыбнувшись, напомнил ему Молоток. — Но я видел, как Штырь в одиночку отражал вражескую атаку. Очень полезный талант.

Никогда прежде Паран не видел, чтобы кошка с разбегу врезалась головой в стену. Но сейчас именно так и произошло. Несчастный зверь даже не успел заорать, как его отшвырнуло от стены, и он едва не угодил в пасть к разъяренным собакам. Те тоже опешили, а еще через мгновение вновь погнались за улепетывающим котом и пропали из виду.

Парана мутило. Ему казалось, что он сейчас сорвется и выплеснет на соратников все накопившееся за эти месяцы отчаяние.

«Может, попросить Быстрого Бена поехать впереди и прекратить этот хаос? Нет, нельзя. Его магическую силу сразу учуют, а ему сейчас очень не хочется оказаться на виду. Ни к чему рисковать. Придется потерпеть».

Там, где они ехали, начинало твориться нечто невообразимое: отчаянно мяукали кошки, заливались лаем собаки, мычали мулы. Под копытами лошадей сновали десятки крыс.

Наконец Паран решил, что они уже миновали Северный рынок. Капитан поравнялся со Штырем и велел тому закрыть магический Путь. Чародей безропотно подчинился.

Вскоре кавалькада подъехала к Северным городским воротам. За ними лежала равнина — недавнее место сражения. Его следы еще сохранялись среди выжженной солнцем пустоши, стоило лишь приглядеться повнимательнее. Глаз замечал остатки сгнившей одежды, белые осколки костей. Каменные надгробия окружали какие-то голубые цветы, что расцветали во второй половине лета. В предвечернем свете они казались почти синими.

Паран обрадовался тишине, царившей на равнине, но душный воздух доносил до него не только ароматы травы и цветов. Запах смерти еще не выветрился из этих мест, будоража и леденя душу капитана.

«Похоже, мне на роду написано постоянно ездить по местам былых сражений. И началось это с того памятного дня в Итко-Кане… Тогда было так же жарко и оводы вились надо мною, злобно жаля за то, что отрываю их от кровавого пиршества. Я как будто следую за Худом по пятам. Неужели всю свою жизнь я воюю? Умом понимаю, что в армии всего несколько лет, но как же долго они длятся. Королева Грез, я ощущаю себя таким безнадежно старым…»

Паран нахмурился. Жалость к самому себе, если дать ей волю, не подавив в зародыше, способна завести очень далеко.

«Увы, это семейная черта, которую я унаследовал от родителей. Должно быть, я получил ее в полной мере, да еще и долю средней сестрицы прихватил. Не помню, чтобы Тавора когда-нибудь жалела себя. Она с детства была замкнутой и никому не открывала свою душу. А когда выросла, то ничуть не изменилась. Если кто и может спасти нашу семью от расправ, учиненных Ласин, то лишь она. Каким способом? Любым (хотя, наверное, я бы содрогнулся, узнав все подробности). Но Тавора не привыкла сдаваться; уж пусть она оберегает Дом Паранов, у нее это получится лучше, чем у меня».

Как он ни пытался себя успокоить, какие доводы себе ни приводил, тягостные мысли продолжали грызть душу. После того как малазанская императрица объявила армию Дуджека Однорукого вне закона, никто толком не знал, что делается в родных краях. Генабакис был полон слухов о грядущем восстании в Семиградье. Правда, прежде его уже неоднократно предсказывали, но такие пророчества еще ни разу не сбывались. В успехе восстания Паран сомневался. Хотя, кто знает…

«Что бы ни случилось, Тавора обязательно позаботится о Фелисин. Вот насчет этого я точно могу быть спокоен».

Его размышления прервал Молоток:

— Послушайте, капитан. Полагаю, нам надо ехать прямо в лагерь тисте анди. Скорее всего, штабной шатер Бруда стоит там.

— Штырь тоже так думает, — ответил Паран. — Мы туда и направляемся.

Маг, в смердящей власянице, уверенно двигался к лагерю тисте анди, который даже издали выглядел довольно жутко. Сумерки окрасили в серый цвет и странные островерхие шатры, и ленты, привязанные к опорным шестам. Сами тисте анди казались ожившими призраками и на проезжавших мимо людей обратили не больше внимания, чем на облака над головой.

— Здесь прямо душа стынет, — едва слышно произнес Молоток.

Капитан кивнул. Лагерь тисте анди смахивал на кошмарные картины из его сновидений.

Возле штабного шатра стояли двое, поджидая Парана и его спутников. Даже в темноте капитан без труда узнал Дуджека и Скворца. Тот, как всегда, сразу заговорил по существу:

— Капитан, мне нужно потолковать с твоими подчиненными, а тебя ждет Дуджек. Потом, если не возражаешь, можем собраться все вместе.

Сам не зная почему, Паран весь внутренне напрягся от этих слов. Он ответил утвердительным кивком и подошел к Однорукому.

— Есть вести из Малазанской империи, капитан, — сказал старик.

— Как это, интересно, вы сумели их получить?

Дуджек пожал плечами:

— Обходным путем, разумеется. Но источникам доверять можно… Ласин довольно успешно расправилась со знатью. — Он помолчал. — Теперь у императрицы новая адъюнктесса.

Паран кивал, слушая собеседника. Ничего удивительного. Лорн мертва, и ее место не могло долго пустовать.

— Есть новости о моей семье?

— Твоя сестра Тавора сумела отстоять… не все, конечно. Она спасла владения Паранов в Унте, пригородные имения… большинство долгосрочных торговых контрактов. Но для твоих родителей… потрясения оказались чрезмерными. Первым скончался твой отец. Затем и мать последовала за ним по ту сторону врат Худа. Так что прими, Ганос, мои запоздалые соболезнования.

«Другого я от Таворы и не ждал. Скорблю ли я по родителям? Если честно, то не очень, так, постольку-поскольку».

— Благодарю вас за известия, господин главнокомандующий. По правде говоря, я потрясен ими меньше, чем вы предполагали.

— Не торопись, Ганос. Это еще не все новости. Как и всех нас, тебя объявили мятежником и преступником. Естественно, угроза для вашей семьи возросла. Выбор у Таворы был невелик: либо помогать уничтожать других, либо самой пополнить число жертв. Великая чистка — так это называлось на официальном языке. Тавора тщательно все продумала. Такой беспощадной жестокости Унта еще не видела. Девушек из знатных семей насиловали, а потом убивали. Ликвидировали всех детей и подростков, чтобы старинные фамилии уже никогда не возродились. Опять-таки официального приказа правительства на этот счет не было. Возможно, Ласин даже не знала о том, что вытворяет ее адъюнктесса.

— Фелисин жива? Если нет, так прямо и скажите. Подробности мне знать ни к чему.

— Фелисин жива, капитан. А узнать подробности тебе будет нелишне.

— И какую же цену Таворе пришлось заплатить за это?

— Тавора далеко не всемогуща, хотя и стала адъюнктессой. И потом, судя по ее действиям, не скажешь, что она была склонна кому-либо покровительствовать. Даже собственной сестре.

Паран закрыл глаза.

«Адъюнктесса Тавора, — мысленно произнес он. — Ты всегда была честолюбивой, сестричка. А теперь тебе есть где развернуться».

— Так что с Фелисин? Ее бросили в тюрьму?

— Ее сослали на отатараловые рудники, капитан. Не пожизненно, в этом можешь не сомневаться. Как только страсти в Унте поулягутся, твою младшую сестру потихоньку, без лишнего шума, вернут назад.

— Ее вернут лишь в том случае, если это не повредит репутации Таворы.

У старика округлились глаза.

— Как ты сказал? Репутации?

— Не среди знати, нет. Там ее, вероятно, считают чудовищем и проклинают. Но Тавору это не волнует. Ее вообще никогда не заботили подобные вещи. Я имею в виду репутацию Таворы в глазах Ласин и ее окружения. Все остальное для моей сестры не имеет ровным счетом никакого значения. Императрица нашла достойную замену Лорн. — Паран говорил спокойно и взвешенно, как будто речь шла не о его родных сестрах, а о каких-то совершенно посторонних людях. — Вы же сами сказали, что выбор у Таворы был невелик. И вообще, по большому счету все это произошло из-за меня. Великая чистка — изнасилования, убийства, смерть моих родителей, все, что выносит теперь Фелисин, — это моя вина.

— Постой, капитан… Что ты такое говоришь?

— Не беспокойтесь, я не рехнулся, — улыбнулся Паран. — Отпрыски Дома Паранов способны выдержать буквально все. Мы можем выжить в любых условиях. Наверное, мы трое — настоящие звери, лишенные совести. Позвольте еще раз, господин главнокомандующий, поблагодарить вас за известия. А теперь лучше расскажите, как прошла ваша встреча с Каладаном Брудом.

Паран изо всех сил старался не замечать сочувствия, сквозившего во взгляде Дуджека Однорукого.

— Переговоры прошли успешно, капитан, — ответил старик. — Твой полк выступает через два дня. Быстрый Бен останется здесь. Потом он вас догонит. Уверен, твои солдаты готовы к…

— Так точно, вполне готовы.

— Вот и прекрасно. Тогда я больше тебя не задерживаю.

Вместе с темнотой на мир опустилась тишина. Паран стоял на вершине большого кургана. Ласковый, едва ощутимый ветерок касался его лица. Ему удалось покинуть лагерь тисте анди, не столкнувшись ни со Скворцом, ни с остальными сжигателями мостов. Ночь располагала к одиночеству, и капитан был доволен, что никто не тревожит его здесь, на этом скорбном месте, полном воспоминаний о боли и страданиях.

«Сколько их тут, лежащих внутри кургана? И сколько воинов, расставаясь с жизнью, в отчаянии звали своих матерей? Когда человек умирает, он снова превращается в маленького испуганного ребенка.

Многие философы склонны считать, что мы навсегда остаемся детьми, а так называемая взрослость — не более чем одежда или доспехи. И приближающаяся смерть рвет их в клочья.

Пока мы живы, мы покорно носим этот панцирь, хотя он сжимает нам тело и душу. Но панцирь дает защиту, притупляет удары. Чувства теряют свою остроту, они не разрывают человека, а оставляют всего лишь царапины и ссадины. Впрочем, и те скоро заживают».

Паран запрокинул голову. Затекшие плечи и шея отозвались тупой болью. Он глядел в небо; мышцы саднило так, что на глаза наворачивались слезы, заставляя его моргать. Собственное тело казалось сейчас Парану смирительной рубашкой.

«Но разве можно убежать от воспоминаний? Нет, ни от них, ни от озарений никуда не скроешься. — Паран жадно глотнул прохладного воздуха, словно бы вместе с ним хотел вдохнуть холодное равнодушие далеких звезд. — Страдания — вовсе не дар, они не окупаются и ничего не дают человеку. Достаточно взглянуть на тисте анди… Хорошо хоть боль в животе улеглась. Или это лишь затишье перед новым приступом?»

Над головой проносились летучие мыши, хватая и тут же пожирая добычу. К югу от кургана, будто горстка догорающих углей, светились огоньки Крепи. Далеко на западе проступали угрюмые очертания Морантских гор. Паран не сразу сообразил, что он стоит, плотно обхватив себя руками, будто пытаясь удержать все свои переживания внутри. Он не привык проливать слезы и сетовать на судьбу. Холодность и отчужденность были знакомы ему с детства (возможно, он таким родился), а обучение в офицерской школе лишь усугубило эти качества.

«Что ж, Тавора, ты рассчиталась с нами обоими. Ты сполна отплатила и мне, и младшей сестре за все насмешки… Ох, моя дорогая маленькая Фелисин, как-то тебе сейчас живется? Отатараловые рудники — неподходящая почва для такого нежного цветка, как ты».

Сзади послышались шаги. Паран закрыл глаза.

«Хватит с меня новостей. Больше ничего не хочу знать».

— Вот ты где, капитан, — произнес Скворец, кладя руку ему на плечо.

— Захотелось послушать тишину, — пояснил Паран.

— А мы тебя искали, но никак найти не могли. После разговора с Дуджеком ты как сквозь землю провалился. Спасибо Серебряной Лисе — это она сказала, где ты.

— Кто такая Серебряная Лиса?

— А это уж ты сам для себя должен решить, — ответил бородатый командор.

— Прошу прощения, но я сейчас не в том настроении, чтобы разгадывать загадки, — хмуро взглянув на Скворца, промолвил Паран.

Командор понимающе кивнул:

— Придется потерпеть, капитан. В общем, расклад следующий. Я могу понемногу подталкивать тебя к разгадке, вести вперед шажок за шажком. Или же хорошенько подтолкнуть и отправить в полет. Я предпочитаю второй вариант. Возможно, когда-нибудь, оглянувшись назад, ты вспомнишь этот наш разговор и поймешь, почему я сделал такой выбор.

Паран хотел было сказать, чтобы Скворец оставил его в покое, но промолчал.

— Они ждут нас у подножия кургана, — продолжал командор. — Там только Молоток, Быстрый Бен, Мхиби и Серебряная Лиса. Я позвал целителя и мага на тот случай, если у тебя появятся… сомнения. Оба потратили немало сил, чтобы убедиться в… истинности случившегося.

— Вы можете выражаться яснее? — не выдержал Паран. — Хватит уже ходить вокруг да около!

— Серебряная Лиса — девочка из клана рхиви. И одновременно она — возродившаяся колдунья Рваная Снасть.

Капитан медленно перевел взгляд к подножию кургана, где виднелись четыре силуэта. Над девочкой разливалось красноватое сияние — свидетельство магической силы, унаследованной этим ребенком и пробудившей горячую дикую кровь в ее жилах.

«Да, это она. Та девочка, которую я уже однажды видел, стала старше. Глядя на нее, можно предугадать, как она будет выглядеть, когда повзрослеет. Худ тебя побери, Рваная Снасть! Ты никогда не искала легких путей».

Капитан вдруг ощутил слабость и дрожь во всем теле, как будто то, что он тщательно удерживал внутри, теперь стремительно вырвалось наружу.

— Она ведь еще совсем ребенок, — пробормотал Паран.

«Но я же знал, что Рваная Снасть не погибла. Мне просто не хотелось думать об этом… А теперь мне придется еще и говорить с ней».

— Серебряная Лиса быстро растет, — усмехнулся Скворец. — Ей и самой непросто быть ребенком. В ней собрано столько сил, которым не терпится проявить себя, когда она станет взрослой. Тебе не придется долго ждать…

— И тогда я смогу, не нарушая приличий, уложить ее в постель, — сухо докончил за него Паран. Он не заметил, что командора покоробило от этих слов. — Прекрасное будущее. А в настоящем? Стоит нам просто взяться за руки, как меня тут же назовут растлителем малолетних. — Он повернулся к Скворцу. — При всех своих удивительных способностях, она еще ребенок.

— Но внутри этого ребенка живет Рваная Снасть. И Ночная Стужа.

— Ночная Стужа? Худ меня побери! Как такое возможно?

— Я вряд ли сумею ответить на столь заковыристые вопросы, капитан. Спроси у Быстрого Бена или у Молотка. А еще лучше — у Серебряной Лисы.

Паран невольно попятился назад:

— Поговорить с нею? Нет, я не могу.

— Но она сама хочет этого. Ждет тебя.

— Нет. — Паран опять взглянул вниз. — Да, я чувствую… это действительно Рваная Снасть. Но это еще не все — и дело тут не только в Ночной Стуже, — она теперь одиночница, командор. Создание, которому девочка обязана своим рхивийским именем и силой превращения…

— Откуда ты это знаешь, капитан? — изумился Скворец. — Ты же не маг.

— Просто знаю, и все тут.

— Очень странно. Быстрому Бену стоило немалых сил выяснить это. А ты вдруг… Как тебе удалось?

Капитан наморщил лоб:

— Я чувствовал, что Быстрый Бен меня проверяет. Стоило мне немного отвлечься, как он сразу же закидывал удочку. Видно было, он чем-то встревожен. Что он узнал?

— Опонны потеряли к тебе интерес и убрались восвояси, но их место занял кто-то другой. И этот кто-то пострашнее Близнецов Удачи. Когда ты рядом, у Бена аж волосы дыбом встают на загривке.

— Волосы? — улыбнулся Паран. — Вернее сказать, шерсть. Аномандер Рейк убил двух Псов Тени. Это случилось на моих глазах. Кровь умирающей Гончей брызнула на меня и проникла внутрь. Теперь я чувствую в своих жилах примесь чужой крови.

— И это все? — невозмутимо поинтересовался Скворец.

— А разве должно быть что-то еще?

— Да. Быстрый Бен поймал, скажем так, отблески. Поэтому в тебе сейчас есть кровь не только одного из Взошедших. — Командор немного помедлил и добавил: — Между прочим, Серебряная Лиса придумала для тебя рхивийское имя: Джен’исанд Рул.

— Джен’исанд Рул? Что оно значит?

— Это переводится как Странник-внутри-Меча.

— Странник? — удивился Паран. — Кстати, одиночников иногда тоже называют странниками.

— Нет, дело тут совсем в другом. По словам Серебряной Лисы, ты совершил нечто такое, чего прежде никогда не удавалось ни смертным, ни Взошедшим. И этим обратил на себя внимание высших сил. Ты получил отметину, Ганос Паран, однако от кого и какую именно — этого не знает даже Серебряная Лиса. Расскажи мне, что там случилось.

Капитан равнодушно пожал плечами:

— Рейк тогда сражался своим черным мечом. Когда он убил Псов Тьмы, я последовал за ними… внутрь этого меча. Души Гончих оказались плененными и закованными в кандалы… как и все остальные узники. Мне показалось, что я их освободил. Сказать с уверенностью не могу, но Псы Тьмы куда-то скрылись. Они вырвались оттуда.

— Гончие возвратились в наш мир?

— Не знаю… Джен’исанд Рул, стало быть… А с чего вдруг вообще столько внимания моим приключениям внутри меча?

— Вопрос не ко мне, капитан. Я лишь повторяю слова Серебряной Лисы. Но вот о чем я сейчас подумал. — Скворец подошел к нему почти вплотную. — Тисте анди об этом знать не должны. Смотри не проболтайся Корлат или Аномандеру Рейку. Сын Тьмы — бестия непредсказуемая, в чем мы уже не раз убеждались. Если только легенда о Драгнипуре не выдумка, тогда меч этот и впрямь является страшной темницей, откуда не вырвешься. Души узников обречены на вечные муки… Однако ты как-то сумел обмануть стражей Драгнипура, и Гончие, скорее всего, обрели свободу. Стало быть, ты подал узникам опасный пример.

Паран горько улыбнулся:

— Обмануть? Да. Я много кого успел обмануть. Даже смерть.

«Только не боль, — добавил он про себя. — Это мне не удается, как бы я ни старался».

А вслух спросил:

— Вы думаете, для Рейка очень важно, чтобы его Драгнипур оставался вечной темницей?

— Думаю, да. Он так гордится своим мечом. Или ты со мной не согласен?

— Согласен, командор, — устало вздохнул Паран.

— Давай-ка уже спускаться. Нас заждались, — напомнил Скворец.

— Я никуда не пойду.

— Худ тебя побери, Паран! — рассердился Скворец. — Я же тебя не на свидание зову. Тут на карту поставлено гораздо больше, чем просто ваша с нею любовь-морковь! Серебряная Лиса обладает громадной магической силой. Какой — ни мы, ни она толком не знаем. Каллор ненавидит ее так, что готов убить, и это не преувеличение. Девочке грозит опасность. Так что пора поставить вопрос ребром: встанем ли мы на ее защиту или будем держаться в стороне? Этот древний тиран во всеуслышание называет Серебряную Лису «чудовищем» и «недоразумением». Стоит Каладану Бруду недосмотреть…

— И Каллор убьет ее? Но за что?

— Он боится не самой девчонки из племени рхиви, а ее силы.

— Что за чушь? Серебряная Лиса — всего лишь…

Паран хотел сказать «ребенок», но осекся.

«Ребенок ли? Нет».

— И по-вашему, мы должны оберегать ее от Верховного Короля? Это весьма рискованно, командор. Кто еще на нашей стороне?

— Корлат и остальные тисте анди.

— И Аномандер Рейк тоже?

— Пока неизвестно. Корлат ни на грош не верит Каллору. К тому же она дружна с Мхиби. Корлат обещала обсудить все с владыкой Семени Луны, когда тот прибудет сюда…

— Он появится здесь?

— Да. Скорее всего, рано утром. Постарайся не попадаться ему на глаза.

Паран кивнул.

«Мне с лихвой хватило одной встречи».

— А Воевода?

— Сомневается, как нам кажется. Но Бруду нужны рхиви и их стада бхедеринов. Так что сейчас он — главный защитник Серебряной Лисы.

— А Дуджек?

— Ждет твоего решения.

— Моего решения? Что за ерунда: я не маг и не жрец. Я совершенно не представляю будущее Серебряной Лисы.

— Не забывай, Паран: внутри этой девочки живет Рваная Снасть. Нужно только вытащить колдунью на первый план… поближе к поверхности.

— Теперь понимаю. Рваная Снасть должна занять главенствующее положение, поскольку она никогда нас не предаст.

— Да. Только почему ты говоришь таким похоронным тоном?

«А мне что, смеяться и скакать от радости на одной ножке? Хотел бы я послушать, каким бы тоном заговорил ты на моем месте».

— Ладно, пошли! — прекратил сопротивление капитан. — Вы идите вперед, а я за вами.

— Сдается мне, Паран, — проговорил Скворец, спускаясь с вершины, — что тебя надо повысить в чине. А то прямо и не разберешь, кто кому тут приказы отдает.

Они действовали тихо и незаметно, украдкой проникнув в лагерь тисте анди. Правда, все тисте анди в это время находились в шатрах. Большинство сжигателей мостов, возглавляемых сержантом Мурашом, отправились к загону, чтобы разместить там лошадей. Тем временем капрал Хватка, а также Деторан, Мутная, Ходок и Колотун пробрались к штабному шатру Каладана Бруда, где их уже поджидал Штырь.

Хватка кивнула, и чародей, облаченный в вонючую власяницу с не менее вонючим капюшоном, повернулся к хорошо занавешенному входу в шатер. Он несколько раз взмахнул рукой, немного подождал, а затем плюнул на полог. Слюна мага беззвучно шлепнулась на плотную ткань. Штырь подмигнул Хватке и поклонился, словно лакей, приглашающий гостей в дом.

Колотун ткнул капрала локтем и выпучил глаза.

Хватка знала: внутри шатер разделен на две половины. Дальняя, та, что поменьше, служила Бруду личными покоями и спальней. Капрал оглянулась по сторонам, ища глазами Мутную.

«Ну и куда, спрашивается, подевалась наша красавица? Худ ее, что ли, забрал? Только что ведь рядом стояла…»

Два цепких пальца впились в запястье Хватки, и та чуть не вскрикнула от неожиданности. Рядом довольно скалилась Мутная. Шевеля одними губами, капрал обрушила на подругу поток отборной ругани. Мутная заулыбалась еще шире, а затем подошла к пологу, нагнулась и принялась развязывать кожаные тесемки.

Хватка оглянулась. В нескольких шагах позади высились угрожающие силуэты Ходока и Деторан. Колотун вновь пихнул капрала локтем, давая знать, что вход открыт.

«Ладно, за дело. Пора выполнять, что задумали».

Первой в шатер осторожно проникла Мутная, потом Штырь, а за ним Колотун. Хватка махнула баргасту и напанке, после чего и сама скользнула внутрь.

Ходок взялся за один край стола, Деторан подхватила другой. Колотун и Штырь его держали с боков. Но едва они сделали пару шагов, как пришлось остановиться: уж больно тяжело. Мутная двинулась вперед и попыталась задрать полог как можно выше. Вокруг стояла зловещая магическая тишина, и это невольно действовало всем на нервы. Наконец четверым носильщикам удалось вытащить стол наружу. Хватка следила за шатром, постоянно оглядываясь. Но Каладан Бруд оттуда так и не выскочил.

«Пока все идет как надо».

Хватка и Мутная тоже взялись за столешницу. Но даже вшестером их хватило лишь на полсотни шагов. Ношу пришлось опустить на землю, чтобы хоть немного перевести дух.

— Здесь недалеко, — шепнул Штырь.

— Нас там застукают, — поморщилась Деторан.

— Могу побиться об заклад, что там нас точно не найдут, — моментально оживилась Хватка. — Но сначала давайте его туда дотащим.

— Ты что, не можешь сделать стол полегче? — заскулил Колотун, поглядывая на Штыря. — А еще маг называется.

— Я тебе не Быстрый Бен, — огрызнулся тот. — Вечно ты ноешь. А сам даже не вспотел.

— Тише, вы! — шикнула на них Хватка. — Поднимайте стол, и двигаем дальше.

— Между прочим, когда несешь тяжести, очень важно правильно дышать, — бормотал Колотун, хватаясь за свой край стола. — А от власяницы Штыря так воняет, что я скоро в обморок упаду. Ты вообще когда-нибудь стираешь свой наряд?

— Стирать рубаху? Ты спятил! Да мама за всю свою жизнь вообще ни разу волосы не мыла. С какой стати я вдруг буду это делать? Весь лоск потускнеет.

— Лоск? Ну да, за полсотни лет твоя власяница обросла толстым слоем прогорклого жира и вобрала в себя весь твой пот… Вот мне интересно, неужели при жизни твоя мамаша не воняла?

— Эй ты, придурок, думай, что говоришь!

— Вы оба заткнетесь или нет? — одернула их капрал. — Скажите лучше, куда теперь?

— Направо и прямо, а потом налево. Там в конце будет шатер из шкур.

— Спорим, там кто-нибудь живет, — пробормотала Деторан.

— Ничего, мы их выгоним, — заявила Хватка. — Ладно, подруга, не дрейфь. В этот шатер рхиви складывают перед сожжением трупы тисте анди. А с самого Даруджистана у них не было ни одного нового покойника.

— А как вы вообще нашли этот шатер? — полюбопытствовал Колотун.

— Штырь унюхал.

— Странно, что с такой завесой он способен еще что-то унюхать.

— Хватит болтать. Опускаем. Мутная, отворачивай полог.

Стол занял собой почти все внутреннее пространство шатра, и похитители едва сумели втиснуться туда сами. В углу стояли свернутые подстилки, на которые рхиви укладывали мертвецов. Сжигатели мостов зажгли потайной фонарь, не бросающий света по сторонам, и приладили его на опорный шест. Хватка с удивлением смотрела, как Колотун припал к щербатой поверхности стола и стал водить по ней своими короткими, покрытыми множеством шрамов пальцами.

— Потрясающе, — прошептал сапер, поднимая глаза на капрала. — Зови ребят. Скоро начинаем игру.

— Мутная, сходи-ка за нашими, — велела Хватка.

— Играем на равных, — объявил Колотун, поблескивая глазами. — Мы ведь сейчас — один взвод.

— Хочешь сказать, что наконец-то объяснишь нам свои тайные правила, — недовольно буркнул Штырь. — Если бы мы знали, что раньше ты водил нас за нос…

— Удача готова повернуться к тебе лицом, а ты еще сетуешь. Ну и характер!

— Вы друг друга стоите, — заметила ему Хватка. — Ладно, Колотун, давай выкладывай нам всю правду.

— Принцип зеркального отражения, капрал. Обе колоды — настоящие, понимаешь? Конечно, у Скрипача чутье было поострее, но, думаю, Штырь тоже справится. — Он взглянул на мага. — Ты ведь умеешь гадать на Колоде Драконов? Помнится, ты говорил…

— Чего проще. Не волнуйся, навык есть.

— Но ты только не хвастайся. Карты этого не любят, — предостерег его сапер. Он еще раз погладил шершавые доски стола. — Теперь смотри, как надо играть. Снимаешь карту и, не переворачивая, кладешь ее рядом. Появляется ощущение тяжести. Оно-то и говорит тебе, какая это карта. Ошибок не бывает. Хороший игрок сразу знает, какую карту взял. Вот, например, Скрипач…

— Но его тут нет! — напомнил Ходок.

Баргаст оскалил острые подпиленные зубы и вопросительно поглядел на Штыря:

— Да не тряси ты своим конским хвостом, дикарь! Сам увидишь, что я могу играть не хуже.

— Заткнитесь! — рявкнула на них Хватка. — Наши идут.

Уже почти рассвело, когда бойцы из других взводов начали выходить из шатра. Солдаты радостно смеялись, хлопали друг друга по спине и звенели туго набитыми кошельками. Когда шаги и голоса затихли, Хватка в изнеможении рухнула на стол. Власяница Штыря блестела от пота. Он очумело повертел головой и, убедившись, что все ушли, со стоном уронил ее, ударившись лбом о шершавые доски. Только Колотун, казалось, ничуть не устал. Сапер задумчиво вертел в руках деревянную карту.

— Отставить! — скомандовала ему Хватка. — Ну что, убедился, что этот проклятый стол годится только на дрова? Либо Каладан Бруд здорово подпортил его своей магией, либо вы со Скрипачом сами не знали, что сколотили.

— Неправда, стол сделан на славу.

— С чего ты взял? Его же сперли раньше, чем вы успели проверить!

— Это не важно. Говорю тебе…

— А ну-ка, все цыц! — велел Штырь, поднимая голову.

Грязной пятерней он чесал наморщенный лоб, внимательно разглядывая поверхность стола:

— Как ты сказала, Хватка? Подпортил магией? А ведь, похоже, так оно и есть.

Он принюхался, затем присел на корточки:

— Эй, мне нужна подстилка.

Никто не шевельнулся.

— Колотун, помоги ему, — велела саперу Хватка.

— Помочь ему забраться под стол? Поздно прятаться.

— Это приказ.

Что-то недовольно бурча себе под нос, Колотун принес Штырю подстилку. Чародей развернул ее и лег под столом. Вскоре там появилось тусклое магическое сияние.

— Ага. Вот оно… деревянное брюхо! — донеслось снизу.

— Какой ты наблюдательный, Штырь, — съязвил Колотун. — Обрати внимание: там еще и ножки есть.

— Я же не про само днище, дурень! На нем нарисована… большая карта. Вот только я что-то такой в Колоде Драконов не припомню.

Колотун скорчил гримасу и тоже полез под стол:

— Какая еще карта? Мы снизу ничего не рисовали… Вонючие сапоги Худа! А это еще откуда взялось?

— Вот и я спрашиваю. По-моему, красной охрой намалевано. Обычно так баргасты свои узоры рисуют.

— Или рхиви, — пробормотал Колотун. — А это кто изображен посередине, с собачьей головой?

— Я-то почем знаю? — огрызнулся Штырь. — Но картинка совсем свеженькая. По всему чувствуется, ее нарисовали недавно.

— Ну так сотри ее, — усталым голосом произнесла Хватка.

Штырь выбрался из-под стола:

— Можешь сама попробовать, если такая умная. Картинка крепко припечатана охранительными заклинаниями. — Он выпрямился. — Это новая карта. Независимая, не связанная ни с одним из Домов. Хочу себе копию срисовать, под размер Колоды Драконов, а потом попробовать разгадать ее смысл… Можно, Хватка?

— Да, пожалуйста, ломай голову, если не лень, — вздохнула та.

Колотун высунулся из-под стола. Чувствовалось, что затея мага не только пришлась ему по вкусу, но и взбодрила после бессонной ночи.

— Ты хорошо придумал, Штырь. Это меняет весь расклад. Если новая карта не противоречит остальным, можно будет прощупать, как она с ними связана, вычислить новые связи, новые отношения, а потом…

— Начать новую игру? Почему бы и нет?

— Я и так уже просадила все свои денежки, — простонала Деторан.

— Ну, положим, не только ты одна. Мы тоже здорово поиздержались, — напомнила ей Хватка.

— Ничего, в следующий раз все пойдет как по маслу. Вот увидите, — пообещал Колотун.

Штырь воодушевленно закивал.

— Вы уж простите, что мы тут не хлопаем в ладоши от радости, — процедила Мутная.

— Эй, Ходок, взгляни-ка и ты на картинку под столом, — велела баргасту Хватка.

Тот нехотя опустился на четвереньки и полез вниз.

— Темно. Я ничего не вижу.

— Посвети ему, любитель вонючих волос, — подсказал Штырю Колотун.

Маг хотел было что-то возразить, но затем просто махнул рукой. Сияние вернулось.

Ходок молча разглядывал изображение.

— Ну как? — спросила Хватка. — Ваши рисовали?

Баргаст встал и покачал головой:

— Нет, рхиви.

— Но рхиви не балуются с Колодой Драконов, — заметил Штырь.

— Баргасты тоже, — сверкнув зубами, ответил ему Ходок.

— Мне нужно раздобыть деревяшку, — сказал Штырь, вновь принимаясь скрести жидкую щетину на подбородке. — А еще потребуются стило, — продолжал он, не обращая внимания на остальных, — и кисть с краской.

Закончив перечислять необходимые ему вещи, маг выбрался из шатра. Хватка вздохнула и в который уже раз сердито посмотрела на Колотуна:

— Не удивлюсь, сапер, если ты всех нас рассорил с Седьмым взводом. Бедный Мураш чуть не помер, когда увидел, скольких монет лишился. Сейчас, поди, потрошит какого-нибудь вяхиря. Вырвет у птички печень и пошепчет над ней твое имя. Правда, может, удача тебе улыбнется — говорят, дуракам везет — и демон не захочет помочь сержанту.

— Нашла чем пугать, — засмеялся Колотун.

— Это не пустые слова, — предостерегла его Деторан.

— А на такой случай у меня припасена «ругань», и будь я проклят, если не прихвачу вас с собой полюбоваться на то, что станет с демоном.

— До чего ж ты заботливый, Колотун, — сказал ему Ходок.

Хватка зевнула:

— По-моему, нам пора валить отсюда.

Паран и Серебряная Лиса стояли чуть поодаль от остальных. Оба смотрели на восточный край неба, где недавняя ночная тьма сменялась медными и бронзовыми полосами зари. Гасли последние звезды. Еще немного, и их холодные равнодушные бусинки совсем исчезнут, уступив место теплой голубизне безоблачного утреннего неба.

Минувшие часы были для капитана нескончаемым потоком мучений и боли — не столько телесной, сколько страданий воспаленного разума. Вместе с усталостью наступило и какое-то странное облегчение. Или безразличие, как у больного лихорадкой, когда очередной приступ миновал. Капитан молчал, боясь нарушить внутренний покой. Да и настоящий ли это покой? Вряд ли. Скорее иллюзия затишья в самом сердце бури.

«Нужно вытащить Рваную Снасть поближе к поверхности», — вспомнил Паран слова Скворца. Кажется, это ему удалось. Им было достаточно лишь обменяться взглядами, чтобы врата общих воспоминаний распахнулись и оттуда хлынули мощные потоки, едва не сбившие его с ног.

«Она — ребенок. Я смотрю в лицо собеседнице, и все во мне противится даже мысли о близости с нею, хотя не так давно она была взрослой женщиной. Но той женщины больше нет. Есть десятилетняя девочка».

Если бы его страдания ограничивались только этим. Сквозь сущность, принадлежащую Рваной Снасти, неистово стремилась пробиться другая, похожая на клубок колючей черной проволоки. Ночная Стужа, имперская колдунья, возлюбленная Беллурдана. Их отношения не были союзом равных, и теломенский маг послушно шел туда, куда его вела суровая подруга. Паран чувствовал, что эта женщина и теперь проявляла себя, демонстрируя волю, силу характера, ожесточение.

«Ночная Стужа до сих пор обижена. На кого же она злится? На Тайскренна, на Ласин, на всю Малазанскую империю, и одному только Худу ведомо, на кого еще. Она знает, что стала жертвой предательства… а вскоре случилось и другое предательство, погубившее Беллурдана».

— Не надо бояться т’лан имассов, — сказала Серебряная Лиса.

Паран встрепенулся:

— Ты так говоришь, потому что повелеваешь ими. Но нас всех не перестает терзать вопрос: что ты собираешься делать с этим бессмертным воинством? Для чего понадобилось их Слияние и чем оно обернется для нас?

Девочка вздохнула:

— Вы громоздите вокруг него столько сложностей, а на самом деле все очень просто. Т’лан имассы собираются, чтобы получить благословение. От меня.

— Но почему?

— Да потому, что впервые за сотни тысяч лет у них появилась новая заклинательница костей. Из плоти и крови. — Лицо девочки помрачнело. — Но важно другое: вначале нам понадобится их помощь. Вся сила, которая у них есть. Ты даже не представляешь, какие ужасы ждут нас там… в Паннионском Домине.

— Послушай, Серебряная Лиса, но тогда и другие должны узнать об этом твоем… благословении и уж тем более об угрозах, подстерегающих всех в Паннионском Домине. Бруд, Каллор.

Она покачала головой:

— Мое благословение их не касается. Это только наше дело: мое и самих т’лан имассов. А про Паннионский Домин я пока ничего большего сказать не могу. Я должна еще многое узнать, прежде чем решусь говорить с другими. И с тобой сейчас поделилась по старой памяти, во имя того, кем мы были друг для друга и кем… мы стали.

«И кем же, интересно, мы стали? Нет, сейчас не время задавать этот вопрос».

— Ты дала мне имя — Джен’исанд Рул. Откуда ты его взяла?

— Эту сторону твоей личности я не понимаю, — призналась девочка. — Но тут не все так просто… Скажи, ты много знаешь про Колоду Драконов?

— Почти совсем ничего не знаю, — улыбнулся Паран.

Сейчас он яснее, чем за все время их разговора, ощущал присутствие Рваной Снасти.

Девочка медленно втянула в себя воздух, задержала дыхание, а потом так же медленно выдохнула. Прикрыв глаза, она глядела на восходящее солнце.

— Колода Драконов… это вроде армии, чтобы управлять магическими силами мира. Кто ее создал — неизвестно. Я думаю… вернее, Рваная Снасть так считает… что каждая карта является порталом магического Пути. Раньше карт было гораздо больше, чем сейчас. Вполне вероятно, что известная нам волшебная колода — не единственная. Могли существовать и другие. Не исключено, что где-то они остались и сейчас.

Паран внимательно посмотрел на собеседницу:

— Но это еще не все. У тебя возникло и другое подозрение, верно?

— Да. Как я сказала, неизвестно, кто создал Колоду Драконов… Но есть, как бы это лучше тебе объяснить… иной способ управления теми же магическими силами. Странный, загадочный способ. Может, ты слышал, что Колода состоит из домов: дом Тьмы и дом Света, дом Жизни и дом Смерти… — Серебряная Лиса повернулась к нему. — У т’лан имассов есть слово «Финнэст». Оно тебе что-нибудь говорит?

— Нет. Я никогда его не слышал.

— Т’лан имассы толкуют его как «Обитель Льда». Давным-давно у представителей коренных рас «Обитель» была синонимом нашего «Дома», то есть означала то же, что и «магический Путь». Источник магической силы яггутов заключался… наверное, ты уже догадался. Он был сокрыт в Финнэсте, Обители Льда.

«Финнэст… Дом Финнэста в Даруджистане… Дом Азата».

Она помолчала, заглядывая в глаза Парану, и продолжила:

— А «Треморлор» в переводе с языка треллей означает «дом Жизни».

— О Треморлоре я тоже никогда не слышал.

— Это дом Азата в Семиградье. А в городе Малаз, в вашей империи, стоит Мертвый дом — дом Смерти…

— Ты думаешь, что дома Азата и дома в Колоде Драконов — это одно и то же?

— Да. Либо они каким-то образом связаны. Подумай сам.

Паран призадумался. Он мало знал о тех и других и не очень представлял нити, которые могли бы их связывать. В душе опять зашевелилась тревога, отозвавшаяся резкой болью в животе. Капитан закусил губу. Он слишком устал, чтобы напряженно размышлять, но Серебряная Лиса внимательно глядела на него. Паран понимал: весь этот разговор она затеяла не ради праздной болтовни.

— Говорят, что император Келланвед и его первый советник Танцор не погибли, а укрылись в Мертвом доме.

— Да, так и есть. Келланвед и Танцор стали Взошедшими и теперь правят Высоким домом Тени. Келланвед — это не кто иной, как Престол Тени, а Танцор — это Котильон по прозвищу Узел, Покровитель Убийц.

— Что?! — изумился Паран, во все глаза глядя на девочку.

Серебряная Лиса улыбнулась:

— Об этом нетрудно догадаться. Вспомни, кто из Взошедших охотился за Ласин, пытаясь уничтожить императрицу? Престол Тени и Котильон. С чего бы вдруг Взошедшим проявлять такое внимание к смертной женщине? Обычно они равнодушны к делам смертных, если только… если только не жаждут кому-то отомстить.

Память перенесла капитана на прибрежную дорогу в Итко-Кане… Злодейски убитые люди… чудовищные раны, нанесенные челюстями громадных зверей.

«Гончие. Псы Тени, щеночки Престола…»

Тот день стал переломным в судьбе лейтенанта Парана, его жизненный путь совершил крутой поворот… Он вспомнил девочку-подростка, чьим сознанием завладел Котильон, превратив ее в хладнокровного убийцу…

— Подожди-ка! — спохватился Паран. — Но если Келланвед и Танцор нашли пристанище в Мертвом доме, то почему же они не стали служителями Высокого дома Смерти?

— Я сама много над этим думала. Видишь ли, Ганос, владение Смерти уже было занято. Король Высокого дома Смерти — сам Худ. Подозреваю, что каждый Азат заключает в себе нечто вроде общего портала, откуда можно попасть на любой магический Путь. Стоит только проникнуть внутрь Азата, и ты можешь… выбирать. Келланвед с Танцором нашли пустующий дом со свободным троном и стали его правителями. Так появился Высокий дом Тени, который сразу же сделался частью Колоды Драконов. Понимаешь?

Капитан растерянно кивнул, пытаясь хоть как-то осмыслить и уложить в голове столь невероятные, просто ошеломляющие сведения. Живот свело судорогой. Усилием воли он подавил боль.

«Но какое отношение все это имеет ко мне?»

Этот вопрос не давал ему покоя и требовал ответа.

— Некогда дом Тени был Обителью, — продолжала девочка. — Он и сейчас сильно отличается от других домов. Это место дикой, звериной силы, которое долгое время не знало иных правителей, кроме Псов Тени.

— А чем же тогда являются независимые карты Колоды Драконов?

Серебряная Лиса неопределенно пожала плечами:

— Упущенными возможностями. Игрой сил. Азат и Колода Драконов упорядочивают мир. Но любой порядок, даже самый строгий, нуждается в определенной свободе, иначе он закоснеет и станет хрупким.

— И где же, по-твоему, в этом порядке мое место? Я ведь не маг, Серебряная Лиса, а самый обыкновенный смертный.

«Боги, молю вас, избавьте меня от миссии, которую вы мне готовите. Прошу вас, найдите для этого более подходящего человека».

— Ох, Паран, об этом я тоже очень много думала. Смотри, что получается: Аномандера Рейка называют Рыцарем Высокого дома Тьмы. Но где сам этот дом? Прежде всех прочих была Тьма, Мать-прародительница, породившая все и вся. Значит, должно существовать такое древнее место… может, Обитель… или то, что было до того, как появились Обители. Должно быть место для портала, вход в Куральд Галейн… скрытый, потому что первая душа, попавшая туда, запечатала собой этот вход.

— Душа, — повторил Паран, чувствуя противный холодок, ползущий по спине. — Или целый сонм душ.

Дыхание Серебряной Лисы почему-то стало шумным и натужным.

— До появления домов существовали Обители, — с безжалостной логикой продолжал Паран. — И те и другие отличались неподвижностью, как дома в поселениях. Но ведь прежде, чем возникли поселения… люди кочевали, перемещались туда-сюда. Дома образовались из Обителей, Обители из… порталов, врат, пребывающих в постоянном, непрестанном движении… Быть может, существовали… блуждающие порталы. — Он сощурился. — Повозка, под завязку нагруженная бесчисленными душами… она закрывает собой портал во Тьму…

«Но я сумел найти брешь и отправил туда двух Гончих Тени. Только вот куда они попали? Неужели на один из Путей Хаоса?»

— Паран, в Колоде Драконов появилась новая карта. Независимая, не связанная ни с одним из домов. Но она может встать над всеми остальными. У Колоды еще никогда не было… хозяина, господина. — Серебряная Лиса посмотрела на него в упор и заключила: — А теперь, как мне кажется, хозяин появился. Это ты.

Услышав подобное заявление, капитан поначалу лишился дара речи и так вытаращил глаза, что они у него едва не вылезли из орбит. Но вскоре изумление прошло.

— Что за чушь?! Быть такого не может, Рваная Снасть… то есть Серебряная Лиса. А я-то тут при чем? Ты ошиблась. Или, может, решила подшутить?

— Никакой ошибки нет. Я сама нарисовала ту карту: это ты.

— Какую еще карту?

Будто не слыша его вопроса, Серебряная Лиса продолжала:

— Кто вдохновлял меня? Может быть, моею рукою водил Азат? Или другая неведомая сила? Я этого не знаю, Джен’исанд Рул, Странник-внутри-Меча… Да, Ганос Паран, ты стал новой независимой картой в Колоде Драконов. Возможно, это произошло по чистой случайности, а может, ты изначально появился на свет ради цели, которая известна только Азату. Ответ ты должен найти внутри себя. Понять, во имя чего твоя жизнь столь резко переменилась.

Капитан насмешливо вскинул брови:

— Значит, сие было предназначено свыше? Мне надлежит достичь некоей цели? Нет уж, уволь, Серебряная Лиса, исполнять предначертания — удел героев из баллад и легенд. Лично я больше не верю ни в какие высокие цели. Все это просто самообман. Ты возлагаешь на мои плечи непосильную задачу. Однако будешь сильно разочарована. И Азат — тоже.

— Паран, я говорю тебе лишь то, что знаю. Идет невидимая война. И нападению подвергаются не города и континенты, а магические Пути. Даже не притрагиваясь к картам, я ощущаю, как внутри Колоды Драконов все бурлит. Возможно, собирается армия и ты — один из ее солдат.

«Теперь я отчетливо слышу слова Рваной Снасти».

— Пойми, Серебряная Лиса, я уже достаточно повоевал на своем веку. Побывал во многих сражениях.

Глаза девочки блеснули.

— Кто знает, Ганос Паран, возможно, все твои сражения были частями одной великой войны.

— Но я не стратег вроде Дуджека Однорукого или Каладана Бруда, я не умею выстраивать планы кампаний. Меня… меня просто разрывает на части.

— Можешь не прятать от меня свою боль. Я вижу ее на твоем лице, и у меня сжимается сердце.

Паран отвернулся:

— Меня мучают кошмарные сны… Я постоянно вижу какого-то ребенка. Он где-то заблудился и громко кричит. А место, откуда доносятся его крики, похоже на громадную рану.

— И ты торопишься убежать прочь от ребенка.

— Да, — неохотно сознался Паран. — Я не могу слушать его душераздирающие крики.

— Любовь моя, но ты должен бежать не от ребенка, а к нему. Бегство ожесточит твое сердце.

«„Любовь моя“? Ну и ну! Неужели с помощью этих слов она пытается манипулировать мною?» — подумал капитан. А вслух спросил:

— А кто этот ребенок?

Серебряная Лиса пожала плечами:

— Понятия не имею. Может, жертва той незримой войны. — Она заставила себя улыбнуться. — Ты ведь уже прошел испытание на храбрость и не дрогнул.

— Испытание испытанию рознь, — возразил Паран.

— Но ты теперь — Странник-внутри-Меча. Твоя карта уже существует в Колоде.

— Мне плевать на Колоду Драконов.

— Ей на тебя тоже, — парировала Серебряная Лиса. — У тебя просто-напросто нет выбора…

— Сколько раз я уже это слышал! — раздраженно воскликнул Паран. — Спроси-ка у Опоннов, оправдались ли ожидания, которые они на меня возлагали. — Он вдруг дико расхохотался. — Да уж, небось братец с сестрицей горько пожалели, что вообще решили со мной связаться. Никудышный выбор — вот кто я. Словом, Рваная Снасть, тут явно какая-то ошибка!

Серебряная Лиса спокойно глядела на него, будто она была рассудительной взрослой женщиной, а капитан — капризным своевольным мальчишкой.

Внезапно гнев оставил Парана. Он взглянул туда, где стояли Мхиби, Скворец, Молоток и Быстрый Бен. Все четверо казались застывшими статуями.

При виде такого терпения и непоколебимой веры в него капитану захотелось крикнуть: «Да поймите же вы, наконец, что поставили не на того! Я — никудышный выбор, вы все ошибаетесь!»

— Я ничего не смыслю в Колоде Драконов, — буркнул он, стараясь не смотреть на девочку.

— Если у нас будет время, я тебя обучу. А если нет — сам научишься.

Паран прикрыл глаза. В животе вновь стали подниматься волны боли, но сдерживать их уже не хватало сил.

«Рваная Снасть сделала все, что смогла. Большего от нее и требовать нельзя. Ты получил желаемое, Скворец. Теперь она главенствует, а остальные подчиняются. Капитан Ганос Паран — дисциплинированный воин. Он выполнил приказ командора…»

Паран мысленно вернулся в кошмарный мир внутри Драгнипура, где сонмы плененных душ безостановочно тащили свой невообразимый груз. Он вспомнил дыру в днище повозки, откуда тянуло холодом пустоты и куда уходили цепи.

«Теперь я понял: повозка и есть тот самый портал, вход в Куральд Галейн — магический Путь Тьмы. Меч собирает души, чтобы залатать дыру, заделать брешь… А брешь настолько велика, что ей без конца требуются все новые и новые жертвы…»

Очередной приступ боли вынудил его застонать. Серебряная Лиса протянула руку и сочувственно коснулась его плеча.

Паран едва не отпрянул.

«Ох, ребята, зря вы на меня надеетесь. Боюсь, я здорово вас всех подведу…»

Глава пятая

Иссохший, встает он из праха

И мертвыми смотрит очами —

Бездонными ямами боли извечной.

Он служит магнитом:

Его притяженьем сбирается клан,

Из сна восстает, обретая забытую силу.

Пусть сгнило дотла его знамя,

Пусть трон — только груда костей

И призраки свиту его составляют…

Рог сбор протрубил,

И в предутренней мгле

Опять собирается войско

На битву, на битву…

Льда память

Им ярость в сраженье придаст.

Ириг Танн Делюза (р. 1091). Сказание о первом мече

Позади были два дня пути, семь лиг посреди нескончаемых туч пыли, а телаба госпожи Зависти выглядела так, словно бы ее только что достали из гардероба: ни пылинки, ни пятнышка. Ток-младший сорвал с лица задубевший платок и неторопливо скинул заплечный мешок. Раньше его угнетало зрелище бескрайней равнины, но после странствий по засыпанной пеплом вулканической пустыне однообразные травянистые просторы казались подарком судьбы.

Госпожа Зависть подошла и встала рядом.

— Ты думаешь, этот холм — подходящее место для ночлега? — осведомилась она. — Но оттуда мы будем видны как на ладони. Это не опасно? А вдруг здесь рыщут грабители?

— Грабители никогда не отличались особым умом, — ответил Ток. — Но даже самый безмозглый разбойник поостережется связываться с тремя сегулехами. И потом, на вершине холма всегда дует ветер, а значит, мы будем избавлены от докучливых комаров. Поверь мне: разбивать лагерь в низине — не лучшая затея.

— Я склоняюсь перед твоей мудростью, дозорный.

Ток огляделся по сторонам:

— Что-то не видать твоих четвероногих друзей.

— Да и твой костлявый спутник тоже куда-то запропастился. Думаешь, с ними могло что-то приключиться? — с некоторым беспокойством спросила женщина.

Ток в ответ лишь внимательно посмотрел на нее и промолчал. Госпожа Зависть передернула плечами и улыбнулась. Бывший вестовой Второй армии вновь повернулся к своей поклаже:

— Займусь-ка я шатрами.

— Я тебе еще вчера сказала, что для этого у меня есть сегулехи. Наше путешествие только началось. Мы с тобой попутчики, а тебя все время тянет занять положение слуги. Это что, излишняя скромность?

— А ты хочешь, чтобы я на закате вставал в величественную позу, подражая героям легенд?

— Не возражаю! — захлопала в ладоши госпожа Зависть.

— А я и не подозревал, что обязан развлекать тебя в пути.

— Ну вот, ты опять хочешь со мной поссориться. — Госпожа Зависть приблизилась к Току и коснулась его плеча своей почти невесомой рукой. — Прошу тебя, не сердись. Разве я могу поговорить о чем-нибудь интересном со своими слугами? Да и твой дружок Тлен не располагает к общению. Как взгляну на него, аж кровь в жилах стынет. Правда, мои милые зверюшки — почти само совершенство: внимательно слушают и никогда не перебивают. Но мне иногда хочется настоящей беседы, живой и умной. Пойми, Ток, в нынешнем путешествии нам не обойтись друг без друга. Так давай же найдем общий язык.

Ток-младший вперился своим единственным глазом в свернутые шатры. Он чувствовал, что Зависть ждет от него ответа.

— Прости, госпожа, но я едва ли гожусь для остроумной беседы. Я — солдат, и не более того.

«Да еще и вдобавок покрытый уродливыми боевыми шрамами: любой, кто посмотрит на меня, в ужасе отшатнется», — мысленно добавил он.

— В тебе говорит вовсе не скромность, а стремление обмануть меня, Ток. — Слова эти были произнесены с заметным оттенком недовольства. — Ты получил образование, гораздо более широкое и разностороннее, чем требуется тому, кто избрал карьеру солдата. Я слышала твои разговоры с т’лан имассом. С ним ты почему-то не пытаешься выставить себя исполнительным тупицей. Тогда откуда вдруг эта внезапная робость? Тебя что-то во мне пугает?

Ее рука по-прежнему лежала на его плече.

— Ты — колдунья. Я это сразу понял. А от магии мне всегда становится худо.

Госпожа Зависть убрала руку.

— Ясно… Хотя на самом деле я ничего не понимаю. Твой т’лан имасс пропитан такой колдовской силой, какой уже очень и очень давно не было в нашем мире. Вот так-то, мой дорогой Ток-младший. Один только меч его чего стоит. Это древнее кремневое оружие невозможно ни сломать, ни даже затупить. Меч Тлена пробивает и видимые, и магические преграды без всякого труда, словно это куски тонкого пергамента. Никакой магический Путь не устоит перед его натиском. Когда меч находится в руках т’лан имасса, я предрекаю поражение любому, кто отважится на поединок. Но и без оружия этот древний воин впечатляет. Он непобедим. Скажу больше: даже среди т’лан имассов Тлен занимает особое положение. Не описать словами, какой силой — и чародейской, и телесной — наделен твой спутник. Но вот только тебе почему-то не становится худо от его присутствия. Во всяком случае, я ничего такого не замечала.

— О какой силе ты говоришь? — резко возразил Ток. — Этот т’лан имасс — кожа да кости. Как можно сравнивать! К тому же он не кокетничает со мной и не обжигает язвительными улыбками. С ним я не ощущаю своей увечности и не вспоминаю с болью в сердце, что когда-то мое лицо не отталкивало людей, а притягивало их взгляды.

— Но я ведь не смеюсь над твоими шрамами, — тихо сказала госпожа Зависть.

Ток оглянулся на троих застывших сегулехов.

«И угораздило же меня забыть о вас. Ну что, небось потешаетесь надо мной, скрываясь за щитами своих масок?»

— Прости, госпожа, — торопливо пробормотал Ток. — Я сгоряча наговорил лишнего.

— И все равно продолжаешь цепляться за свои слова. Ну что ж, чувствую, мне придется принять вызов.

— Вызов?

— Да, — улыбнулась госпожа Зависть. — Ты не веришь в искренность моей симпатии. Попытаюсь тебя убедить.

— Но, госпожа…

— А ты, стараясь оттолкнуть меня, вскоре поймешь, что сделать это не так-то легко.

— Но для чего тебе это вообще нужно?

«Хочешь сломать все мои линии обороны… ради собственного развлечения?»

Ее глаза вспыхнули, и Ток понял, что не ошибся в своих предположениях. Ему стало противно. Боль вошла в него, словно холодное железо.

Бывший вестовой Второй армии принялся молча разворачивать шатры.

Вернулись Гарат и Баалджаг, начали крутиться вокруг хозяйки. Вскоре среди охристой травы закружился столб пыли. Из него появился Тлен, который нес на плечах тушу вилорогой антилопы. Остановившись рядом с Током, т’лан имасс опустил добычу.

На мертвом животном не было ни царапинки.

«Должно быть, напугал ее до смерти», — подумал малазанец.

— Замечательно! — воскликнула госпожа Зависть. — Сегодня у нас будет ужин не хуже, чем в знатных домах! — Она повернулась к слугам. — Сену, разделай тушу.

«Похоже, у него большой опыт по этой части».

— А чем бы мне занять вас двоих? — продолжала госпожа, рассуждая вслух. — Терпеть не могу праздность. Ты, Мок, поставь мне купальню вон на том холме. О воде и благовониях не беспокойся — это я возьму на себя. А ты, Туруль, достань мои гребни и вечерние одеяния.

Ток поймал на себе вопросительный взгляд т’лан имасса и улыбнулся.

— Мы можем заняться изготовлением стрел, — сказал ему древний воин.

— Я готов, дай только сперва с шатрами разберусь.

— Хорошо. А я пока принесу материал, погляжу, что у нас есть. Перво-наперво мы должны обзавестись инструментами.

За годы, проведенные в армии, Ток-младший научился устанавливать палатки в любое время суток и в любых условиях. Эта работа не мешала ему следить за действиями т’лан имасса. Тлен подошел к туше антилопы, встал на колени и легко, будто прутики, отломил ей рога. Затем т’лан имасс развязал свой кожаный мешок, расширил его горловину и стал разглядывать куски обсидиана, подобранные во время путешествия по древней вулканической равнине. Тут же лежали несколько разномастных камней, найденных им на берегу за яггутской башней, стебли камыша, не уступавшие по прочности дереву, а также перья мертвых чаек.

Руки древнего воина и впрямь были костями, обтянутыми кожей. Но до чего же ловко они работали! Тока вновь охватило знакомое чувство: смесь изумления и восхищения.

«Да у него руки творца», — подумал малазанец.

Тлен выбрал осколок обсидиана, зажал в руке другой камень, имевший острую кромку, и тремя быстрыми ударами отщепил три длинные обсидиановые полоски. Но на этом он не остановился. Последовало еще несколько ударов, в результате чего древний воин получил целый набор стеклянных «щепок» разной длины и толщины.

Работа продолжалась. Камень с острой кромкой и кусок обсидиана т’лан имасс отложил в сторону. Взяв в левую руку одну из «щепок», правой он потянулся к рогу. Орудуя тонким и острым концом рога, Тлен начал выравнивать зазубренную кромку стеклянной «щепки».

Госпожа Зависть встала рядом с Током-младшим.

— Какая сноровка! — восхищенно прошептала она. — Как ты думаешь, наши предки умели проделывать такие чудеса с камнями? Говорят, научившись обрабатывать железо, мы утратили прежние навыки.

Бывший разведчик пожал плечами:

— Я тоже это слышал. Малазанские ученые считают, будто ковать железо — во всяком случае, на континенте Квон-Тали — научились сравнительно недавно, всего полтысячи лет тому назад. До этого люди пользовались бронзой, а до нее — медью и оловом. Вполне возможно, что еще раньше наши предки вовсю применяли камень.

— А говоришь, ты недостаточно образован! — засмеялась госпожа Зависть. — Нынешние ученые привыкли оценивать все исключительно человеческими мерками. А ведь коренные расы были гораздо искуснее. Они умели обрабатывать железо и знали его сплавы. Лучший пример — меч, что выковал мой отец.

Ток усмехнулся:

— Колдовство вместо простых орудий труда и приспособлений? Вроде бы удобно: не надо развивать ремесла, не надо ничего изобретать и совершенствовать. Но упование на магию приводит к застою в обычной жизни и препятствует накоплению знаний и опыта.

— Бедняжка Ток! До чего же у тебя предвзятое отношение к магии. По-моему, я даже улавливаю оттенок неприязни. Я права? Какой желчный ученый внушил тебе такие взгляды? Наверняка он был из числа чародеев-неудачников, готовых из-за собственной тупости огульно проклинать всю магию.

Сам того не желая, юноша улыбнулся:

— Ты почти угадала. Только он был не ученым, а верховным жрецом.

— Теперь понятно. Жрецы так дрожат за свои культы, что и в магии, и в светских знаниях видят скрытые угрозы. Хватит цепляться за предрассудки, Ток-младший. У тебя есть собственные мозги, и этим ты отличаешься от попугаев, способных лишь повторять чужие слова.

— Ты говоришь прямо как мой отец.

— В таком случае ты зря не прислушивался к его мудрым советам.

«И здесь ты права, госпожа Зависть. Только сейчас я понимаю, сколь прозорливым человеком он был. Ох, недаром отец настойчиво предлагал мне покинуть Малазанскую империю и уехать туда, где нет ни придворных интриг, ни ужасов войны, ни когтей. Он призывал меня к смиренному существованию, а я хотел идти по жизни с высоко поднятой головой. Вот и доигрался».

Поставив все три шатра, Ток подошел к т’лан имассу. Менее чем в сотне шагов от этого места, на вершине ближайшего холма, Мок заканчивал собирать купальню для госпожи Зависти — просторную кожаную лохань, стенки которой натягивались на деревянный каркас. Туруль уже нес туда одежду и все необходимое для купания. Волчица и пес не отходили от Сену, который продолжал разделывать тушу. Все внутренности и не особо ценные куски мяса доставались зверям.

К этому времени Тлен изготовил себе четыре небольших вспомогательных орудия: лезвие с упором для руки, подобие скребка, еще один скребок размером с указательный палец (у этого кромка была вогнутой и остро заточенной), а также нечто вроде сверла. Теперь древний воин пристально разглядывал три оставшиеся обсидиановые пластины.

Ток присел на корточки и внимательно осмотрел поделки т’лан имасса:

— Ага, теперь я понял. Все эти приспособления нужны тебе, чтобы сделать древко и оперение, да?

Т’лан имасс кивнул:

— Остальное нам даст антилопа. Из ее жил я сделаю тетиву. Из шкуры выйдет колчан. Ты сможешь носить его на поясе. Жил нам хватит на все.

— А зачем тебе вот этот скребок с вогнутой поверхностью? Я все смотрю на него и никак понять не могу.

— Этот камыш не зря зовут костяным. Он очень прочный, но шероховатый. А ты сам знаешь: стрела с шероховатым древком далеко не полетит.

— Надо же, ты и это предусмотрел! А как ты собираешься прикреплять оперение? У нас ведь нет ни клея, ни смолы.

— Ты прав. Оперение было бы лучше приклеить. Но раз вокруг ни дерева, обойдемся тем, что есть. Я привяжу оперение самыми тонкими и прочными жилами.

— Постой, Тлен. А как же наконечники для стрел?

— Я сделаю их из обсидиана. Уж это-то проще всего.

— Когда смотришь, как ты работаешь, все выглядит просто. Но так ли это на самом деле?

— Бывает камень-песок, бывает камень-вода. Орудия, которыми ты собираешься резать или скрести, нужно делать из водяного камня, а те, что используешь как молот, — из песчаного. Камень-песок — самый прочный.

— Интересно ты рассуждаешь. А я до сих пор считал, что камень — это просто камень.

— В нашем языке много слов, обозначающих разные камни. Одни слова описывают их природу, а другие — назначение. Есть и такие, которые рассказывают о судьбе камня, его прошлом и будущем, называют духов, обитающих в разных камнях, а еще…

— Хорошо-хорошо! Я все понял, — перебил его Ток. — Думаю, мне ни к чему столько сведений о камнях. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— О чем, например?

Ток оглянулся назад. Госпожа Зависть уже успела забраться в приготовленную купальню, и теперь оттуда виднелась лишь ее голова на фоне ярко-оранжевого заката. Мок и Туруль замерли рядом, оберегая покой своей хозяйки.

— Поговорим про нее, — предложил Ток.

— Про госпожу Зависть? Тут я вряд ли смогу что-либо добавить. Я рассказал тебе почти все, что мне известно.

— Но ведь она была спутницей Аномандера Рейка. Об этом ты что-нибудь знаешь?

Т’лан имасс продолжал мастерить из обсидиана узкий заостренный наконечник для стрелы.

— Поначалу у Аномандера Рейка были другие спутники: Каладан Бруд и еще одна колдунья, которая впоследствии присоединилась к сонму Взошедших и стала Королевой Грез. Но это случилось уже потом, а еще раньше между ними троими произошла какая-то ссора. Сын Тьмы расстался с Брудом и нашел себе новых друзей — госпожу Зависть и некоего Озрика из одиночников. Каладан Бруд отправился путешествовать один. Больше двух тысяч лет о нем вообще ничего не слышали. Примерно тысячу лет назад он вновь появился в этом мире. При нем был молот, который он носит и сейчас: оружие Спящей Богини.

— А что свело вместе Рейка, Зависть и Озрика?

Т’лан имасс пожал плечами:

— Это надо спрашивать у них. Знаю только, что и там не все оказалось гладко. Озрик исчез. Куда — никто не знает. Какое-то время Аномандер Рейк и госпожа Зависть держались вдвоем, но потом и их пути разошлись. Это случилось еще до того, как Взошедшие собрались, чтобы пленить Павшего бога и заковать его в цепи. Рейк принимал в этом участие, а она не захотела. Кажется, это и послужило причиной их разрыва. Большего, малазанец, я не знаю.

— Стало быть, госпожа Зависть — чародейка?

— Неужто сомневаешься? Подтверждение тому — у тебя перед глазами.

— Ты говоришь о горячей воде для купальни, появляющейся из ниоткуда?

Тлен отложил в сторону готовый наконечник и принялся мастерить другой.

— Не только о воде. Еще и о сегулехах.

Бывший вестовой усмехнулся:

— Да. Госпожа Зависть явно их заколдовала. Один Худ знает, как ей удалось сделать из них рабов.

Т’лан имасс прервал работу и прищурился на Тока-младшего:

— Тебя это удивляет? А разве у вас в Малазанской империи нет рабов?

— Есть, конечно. Должники, преступники, попавшиеся на мелочи, пленные. Но ведь ее рабы — сегулехи! Их боятся повсюду. Сегулехи нападают без предупреждения и зачастую — без всяких видимых причин.

— У них свои резоны, которых людям не понять. И между собой они общаются не с помощью слов. Поза, едва заметный жест, наклон головы или легкий поворот тела — вот их язык.

Ток заморгал:

— Если так, то удивляюсь, что они еще не укокошили меня!

— Они чувствуют, как рядом с ними ты весь сжимаешься. По их понятиям, ты готов подчиняться. Зачем убивать того, кто их боится?

— Да, я от рождения труслив и не собираюсь это оспаривать. А к тебе сегулехи как относятся? Ты ведь не ощущаешь в их присутствии тревоги?

— Я вообще об этом не думаю, потому что ни перед кем не склоняю головы.

Малазанец умолк, раздумывая над словами Тлена, потом сказал:

— Мок — самый старший среди них. На его маске только две черты, напоминающие шрамы. По-моему, я знаю, что означает этот узор. Если, конечно, не ошибаюсь.

Т’лан имасс поднял голову. Ток сумел уловить мимолетный блеск в его глазах.

— Сену… ну тот, что накинулся на меня… он у них самый младший… Славный воин. Если бы я тогда не разгадал его намерений и не помешал ему выхватить мечи… наш поединок затянулся бы надолго.

Ток поморщился, отчего его изуродованное лицо стало еще безобразнее.

— Как ты можешь называть Сену «славным воином», если он даже не успел обнажить мечи?

— И тем не менее он отражал мои атаки.

Ток выпучил единственный глаз:

— Он оборонялся… мечами, наполовину вытащенными из ножен? Ты смеешься надо мной?

— Ничуть. Две первые атаки он отразил не слишком успешно. Зато третью… Он призвал на помощь старшего. Мне было достаточно взглянуть на движения Мока, на легкость его шагов, на изящество осанки, и я понял, какой это опытный воин. Сену и Туруль безоговорочно признают его своим повелителем. Маска Мока говорит о том, что соплеменники высоко его чтят.

— Ты прав, Тлен. Мне тоже так кажется. Есть легенда о сегулехе, чья маска была белоснежной, словно фарфоровая чаша. Говорят, даже среди соплеменников его видели лишь немногие избранные. Сегулехи — народ воинов, и править ими может лишь сильнейший боец.

Ток снова оглянулся на двоих застывших сегулехов, потом перевел взгляд на Сену, который продолжал возиться с уже разделанной тушей антилопы.

— Но что же все-таки привело их на наш континент?

— Чем попусту гадать, лучше спроси у Сену.

Бывший вестовой невесело усмехнулся:

— Ты ведь недавно сказал, что сегулехи видят во мне труса. Не удивлюсь, если они презирают меня. Отвечать на вопросы таких, как я, ниже их достоинства. Сам Сену еще может обратиться ко мне, но, если я заговорю с ним, он даже головы не поднимет. Придется тебе и здесь мне помочь.

Тлен отложил работу и встал, глухо лязгнув своими древними костями. Он подошел к Сену. Ток осторожно двинулся следом.

— Послушай, воин, — окликнул сегулеха Тлен.

Сену замер и слегка наклонил голову.

— Скажи, зачем ты покинул родину? Что заставило тебя и твоих братьев отправиться в чужие края?

Сену ответил на одном из даруджийских диалектов, который показался Току несколько архаичным:

— Да будет тебе известно, о Каменный Меч, что мы — карающая армия нашего народа.

Если бы такие слова произнес не сегулех, а кто-нибудь другой, Ток рассмеялся бы ему в лицо. Но сейчас он лишь стиснул челюсти.

Похоже, т’лан имасса подобный ответ удивил не меньше, чем малазанца. Прошло несколько минут, пока он задал новый вопрос:

— Говоришь, карающая армия? И кого же сегулехи решили покарать?

— Тех, кто вторгается на наш остров. Мы убиваем всех, кто осмеливается появиться на нашей земле, но их число не уменьшается. Эта обязанность возложена на Черные маски — посвященных Первого уровня военного мастерства. Враги являются безоружными, и потому мы не тратим время на поединки с ними. Однако постоянные убийства чужаков нарушают ход обучения, затемняют разум и препятствуют развитию истинно воинского сознания. Поэтому было решено самим отправиться к иноземцам и убить того, кто посылает их к нам… Я ответил тебе, Каменный Меч.

— Ты ответил, но у меня есть еще вопросы. А как именуют себя те, кто вторгается на ваш остров?

— Жрецы Панниона. Они являются, чтобы обратить нас в свою веру. Нам не нужна их вера. Мы не раз говорили им об этом, но они не слушают. А теперь они угрожают послать на наш остров свою армию. Мы всегда рады сразиться, и когда узнали об этом, то отправили паннионцам множество подарков. Но их это почему-то оскорбило. Мы не любим разгадывать чужие загадки. Чтобы больше не тратить время понапрасну, было решено разговаривать с врагами только на языке оружия.

— Но госпожа Зависть подчинила вас своей воле без всякого оружия, — опрометчиво заметил Тлен.

У Тока аж дыхание перехватило, когда он услышал столь дерзкое заявление.

Но сегулех лишь молча опустил голову.

— Должно быть, ты знаешь, что мы держим путь в Паннионский Домин, — продолжал Тлен своим ровным бесцветным голосом.

— Это решение нас обрадовало, — с заметным раздражением ответил Сену.

— А сколько тебе лет, Сену? — спросил т’лан имасс.

— Четырнадцать, Каменный Меч. Я — посвященный Одиннадцатого уровня воинского мастерства.

На вертелах жарились крупные ломти мяса. Жир, стекавший с них, падал в огонь, отчего пламя шипело и потрескивало. Госпожа Зависть, облаченная в темно-синие одежды, неторопливо шла по росистой траве, касаясь ее полами своего наряда. Черные волосы женщина заплела в косу.

— Какой дивный запах! И до чего же я проголодалась! — воскликнула она, подходя к костру.

Ток заметил, что Туруль слегка повернулся. И тут же, не успел малазанец и глазом моргнуть, в руках сегулеха сверкнули мечи. Посыпались искры, как будто сталь ударилась о камень. Это замелькал кремневый меч Тлена. Т’лан имасс отступал. Вскоре оба воина скрылись во мраке за кругом света, падавшего от костра. Волчица и пес с громким лаем двинулись за ними.

— Это возмутительно! — топнула ногой госпожа Зависть.

Теперь россыпи искр вспыхивали в десяти шагах от костра. Однако, невзирая на все усилия, малазанец толком ничего не мог рассмотреть, лишь какие-то стремительные движения двух фигур. Он взглянул на двух других сегулехов. Сену невозмутимо восседал у костра, дожаривая мясо. Мок стоял неподвижно и наблюдал за поединком.

«Интересно, что он там видит? А может, ему для этого и не нужны глаза?»

Искры все так же разрывали вечернюю тьму. Госпожа Зависть вдруг рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Должно быть, ты способна видеть в темноте, — пробормотал юноша.

— Разумеется. Какой захватывающий поединок! Я еще ни разу… хотя нет, тут, пожалуй, все сложнее. Когда ты впервые назвал их сегулехами, в моей памяти всплыло давнее воспоминание. Однажды Аномандеру Рейку довелось сразиться с сегулехами. Их было не меньше двух десятков. Он явился на их остров, ничего не зная о нравах тамошних жителей. Принял человеческий облик, соорудил себе маску и, ничтоже сумняшеся, отправился прогуляться по главной улице их столицы. Высокомерия нашему Аномандеру не занимать, а потому он просто шел, не обращая внимания на окружающих…

Тут рядом с ними вспыхнула яркая молния. Земля вздрогнула, после чего поединок возобновился.

— Два колокола — ровно на столько хватило Рейка. Потом он рассказывал, что нигде еще не встречал такой оголтелой жестокости, сроду не чувствовал такого отвращения и никогда так не уставал. Когда Сын Тьмы скрылся в своем магическом Пути, у него бешено колотилось сердце.

— Черный Меч, — вдруг произнес чей-то голос, холодный и хриплый.

Мок стоял рядом и глядел на госпожу Зависть и Тока.

— Но ведь это было много веков назад.

— Да будет тебе известно, хозяйка, что сегулехи бережно хранят память о достойных противниках.

— Рейк рассказывал, что у последнего воина, с которым он сражался, на маске было семь символов.

Мок слегка наклонил голову:

— Эта маска по-прежнему ждет его, хозяйка. Черный Меч не завершил должным образом седьмое сражение. Мы готовы продолжить.

Женщина улыбнулась:

— Возможно, скоро ты сможешь лично передать ему приглашение.

— Ты не поняла, хозяйка. Это не приглашение, а требование.

Госпожа Зависть от души расхохоталась, однако Току было совсем не весело.

— Запомни, слуга: если Владыка Тьмы удалился с вашего острова, это еще не значит, что он струсил. Ты не представляешь в полной мере его могущества. Советую тебе учесть мои слова.

— Тем более я готов скрестить с ним свой клинок. Он — Седьмой, а я — Третий.

— Мок, я думала, что ты умнее, — уже без улыбки сказала госпожа Зависть. — Меня не занимает, кто там считается у вас Седьмым, а кто — Третьим. Но я знаю, куда отправились души убитых Рейком сегулехов. Они пополнили число вечных узников Драгнипура — того самого меча, что был у него в руках. Тебе тоже туда захотелось, Мок?

Земля опять вздрогнула. Потом стало тихо. Поединок закончился.

— Сегулех, который погибает, считается побежденным, — объявил Мок. — О таких мы не желаем помнить.

— Вот как? — удивился Ток. — Неужели ты и родного брата готов забыть?

В красноватом круге света вновь появился Тлен. В левой руке он держал свой кремневый меч, а правой волок тело Туруля, ухватив того за воротник. Голова сегулеха безжизненно свешивалась вниз. Следом, виляя хвостами, шли волчица и пес.

— Ты и вправду убил моего слугу? — спросила у т’лан имасса госпожа Зависть.

— Не волнуйся, — ответил ей Тлен. — Сломанное запястье, несколько сломанных ребер и полдюжины ударов по голове. Через некоторое время он поправится.

— «Через некоторое время» меня не устраивает. Подтащи-ка его сюда… Еще ближе. Оставь здесь.

— Туруля нельзя исцелять при помощи магии, — произнес Мок.

Эти слова оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения госпожи Зависти. Она резко повернулась к дерзкому сегулеху. Женщину окутало облако серебристой магической энергии. Волна силы покатилась прочь от нее, ударила Мока так, что сегулех взлетел в воздух. И с глухим стуком упал на землю. Яркое сияние померкло.

— Слуги не имеют права указывать, как мне себя вести. Знай свое место, Мок! Надеюсь, одного предупреждения тебе будет достаточно.

Госпожа Зависть склонилась над Турулем.

— А тебя я обязательно исцелю, — решительно произнесла она и уже мягче добавила: — Как известно, у любой благородной женщины должно быть не менее трех слуг.

Она дотронулась до груди сегулеха. Туруль застонал.

— Ого! — сказал Ток, разглядывая т’лан имасса. — А он тоже здорово тебя отделал!

— Давненько уже я не сражался с достойным противником, — ответил Тлен. — Тем сложнее было бить его мечом только плашмя, не в полную силу.

Мок, кряхтя, поднимался на ноги. Услышав последние слова т’лан имасса, он застыл, а затем медленно повернулся к нему лицом.

«Готов поспорить, Тлен, такого щелчка по носу этот… Третий еще никогда не получал», — подумал Ток.

— И чтобы больше сегодня — никаких поединков! — сурово изрекла госпожа Зависть. — В другой раз я не стану сдерживать свой гнев.

Мок встал. На т’лан имасса он старался не глядеть.

— Ну вот, я уже исцелила Туруля, — объявила хозяйка. — Сену, дорогой, подавай мясо. И не забудь про вино. Элинское красное. Самое время спокойно поужинать. — Она ослепительно улыбнулась Току. — И насладиться остроумной застольной беседой, правда?

Малазанец едва удержался, чтобы не застонать.

Трое всадников остановились на вершине невысокого холма. Развернув лошадей, они некоторое время сидели молча, вглядываясь в очертания городских стен Крепи.

Быстрый Бен смотрел на седобородого командора и своего давнего соратника. Маг прекрасно понимал, какие чувства испытывает сейчас Скворец.

«На этот холм мы, помнится, приходили за Локоном. Чародейский огонь спалил людей, повсюду валялись покореженные пустые доспехи. Боги милосердные, они и сейчас еще здесь, продолжают ржаветь в траве… Тогда из кадровых магов в живых осталась одна лишь Рваная Снасть. А мы едва сумели выползти из туннелей… сотни наших соратников и соратниц нашли там свою могилу. В нас бушевала ярость. Ярость тех, кого предали… И на этом же холме, опаленном огнем магических атак, мы были готовы пойти на убийство. Хладнокровно, без всяких сомнений…»

Маг взглянул на Молотка. Прищуренные глазки целителя внимательно наблюдали за ним и за Скворцом. Молотку тоже было о чем вспомнить.

«Историю наших жизней не похоронишь. Руки с костлявыми пальцами и пожелтевшими ногтями тянутся к нам прямо из земли, хватают нас и крепко держат».

— Пора подвести итоги, — угрюмо произнес Скворец, поднимая голову к безоблачному небу, что раскинулось над Крепью.

— Кто начнет? — спросил Молоток.

— Давай ты.

Целитель откашлялся:

— Начну с недуга Парана. Его смертная плоть получила толику крови Взошедшего и косвенно соприкоснулась с тем миром, но… Быстрый Бен подтвердит: ни то ни другое не должно было проявиться в форме такой хвори. Нет, и кровь, и все эти места — это только толчки, которые, так сказать, гонят его вниз, затягивают в туннель.

— А он упрямо выползает наружу, — добавил Быстрый Бен. — Старается убежать. И чем больше бедняга старается…

— Тем сильнее увязает, — договорил за мага Молоток.

Скворец опять обвел глазами городские стены Крепи и криво усмехнулся:

— Помню, когда я в прошлый раз стоял на этом холме, Быстрый Бен и Калам постоянно заканчивали друг за друга фразы. Будто и не было этих месяцев… Так что, наш капитан теперь тоже присоединился к сонму Взошедших?

— Почти, — ответил чародей.

«Думаю, не стоит говорить, насколько это меня беспокоит. Но все было бы во сто крат хуже, если бы Паран… сам стремился стать Взошедшим. Хотя, кто знает, какие честолюбивые замыслы таятся в голове этого упрямца?»

— А как вам обоим его рассказ про спасение Гончих Тьмы и меч Рейка?

— Есть повод встревожиться, — ответил Молоток.

— Это еще мягко сказано, — возразил Быстрый Бен. — Тут впору испугаться.

— Почему? — удивился Скворец.

— Рейк ведь не сам выковал Драгнипур. Он лишь завладел мечом. В связи с чем возникает множество вопросов. Что, интересно, этот ублюдок знает о клинке? Сколько ему позволено знать? И куда подевались эти проклятые Псы Тени? Хуже всего, что Паран теперь связан кровными узами с одной из этих тварей.

— Что делает нашего капитана… непредсказуемым, — заключил Молоток.

— Ты представляешь, что находится в конце туннеля, куда затягивает Парана? — спросил Скворец.

— Нет, — сознался целитель.

— И я тоже, — печально добавил Быстрый Бен. — Но думаю, нам не мешало бы его подтолкнуть. Хотя бы ради того, чтобы спасти капитана от себя самого.

— И каким же образом вы собираетесь это проделать?

— Все уже началось, командор. Он ведь встретился с Серебряной Лисой. Девчонка читает его, как Рваная Снасть когда-то читала расклады Колоды Драконов. Стоит ей взглянуть на капитана, и она всякий раз узнаёт что-то еще.

— А может, ей помогают… воспоминания Рваной Снасти, — вставил Молоток.

— Забавно тогда получается, — протянул Скворец. — Значит, Серебряная Лиса постепенно влезает в душу к Парану… А вы уверены, что ей захочется рассказывать нам о своих открытиях?

— Ну, смотря которая из двух заключенных в ней личностей одержит верх…

— Наша-то чародейка еще ничего, а вот Ночная Стужа… — Скворец покачал головой.

— Она, конечно, была та еще особа, — согласился Быстрый Бен. — И довольно загадочная. Но все равно — малазанка…

— И это, пожалуй, все, что мы о ней знали, — угрюмо пробасил Скворец. — Держалась она замкнуто, отстраненно. И кстати, имя очень ей подходило. От нее так и тянуло холодом.

— А магию какого Пути применяла Ночная Стужа? — поинтересовался Молоток.

— Скорее всего, Рашана, — вздохнул Быстрый Бен. — Это Путь Тьмы.

— Но Серебряная Лиса могла бы постепенно разузнать о ней побольше, — предположил целитель.

— Там сохранились лишь крохи сведений. Думаю, от Ночной Стужи мало что уцелело.

— Ты в этом уверен, чародей? — спросил командор.

— Нет.

«Во всем, что связано с Ночной Стужей, у меня вообще нет никакой уверенности. Ведь задолго до появления Малазанской империи существовали и другие колдуньи, которых звали точно так же… Взять хоть Первую Натилогскую войну… Или освобождение Каракаранга в Семиградье девятьсот лет тому назад. Можно припомнить и более ранние события — например, изгнание сетийцев из Фенна на Квон-Тали почти две тысячи лет назад. И везде мелькали упоминания о чародейке со странным именем Ночная Стужа. Если это одна и та же женщина…»

Скворец наклонился и сплюнул на землю:

— Все это, мягко говоря, не слишком вдохновляет.

Маг и целитель промолчали.

«Я мог бы рассказать ему про Огнь… Но если командора так огорчают эти события, то как подействует на него весть о неотвратимо надвигающейся гибели мира? Нет, ни к чему понапрасну пугать соратников, лучше самому потихоньку продолжать то, что начал… Увечный Бог объявил войну другим богам, Взошедшим, магическим Путям и всему миру, который он ненавидит. Но помни, Хромой: чтобы выиграть, тебе придется перехитрить самого Быстрого Бена. А меня голыми руками не возьмешь. Ничего, скоро тебе станет не до богов с их глупыми играми. Уж ты у меня попляшешь, дружище…»

Лошади под седоками стояли почти неподвижно, слегка помахивая хвостом. Только иногда какая-нибудь докучливая муха заставляла их встряхивать гривой и шевелить ушами.

— С Парана глаз не спускать, — произнес наконец Скворец. — При всяком удобном случае подталкивайте парня в нужном направлении. Ты, Быстрый Бен, узнай насчет Ночной Стужи где только сможешь. А ты, Молоток, расскажи Штырю про капитана. Вы все трое должны постоянно держаться рядом с ним.

Командор натянул поводья и развернул лошадь:

— Пора возвращаться. Посланцы Даруджистана могут появиться с минуты на минуту.

Всадники съехали с холма и пустили лошадей галопом, оставив мух разочарованно кружить над опустевшей вершиной.

Когда Скворец подъехал к шатру Дуджека Однорукого, его лошадь тяжело дышала: седобородый командор промчался через весь лагерь сжигателей мостов, где оставил Быстрого Бена и Молотка, а затем — через раскинувшийся на равнине лагерь Каладана Бруда.

Скворец спрыгнул с седла и болезненно поморщился, наступив на больную ногу.

Из шатра показался знаменосец Артантос.

— Отдайте мне поводья, — сказал молодой воин. — Вашу лошадь надо хорошенько почистить и искупать.

— Я бы тоже не прочь вымыться, — пробормотал Скворец. — Однорукий у себя?

— Да. Он ждет вас.

Командор молча прошел в шатер.

— Вовремя ты вернулся, — произнес Дуджек, поднимаясь с койки. — Налей нам по кружке эля. Кувшин на столе. Где-то здесь должен быть стул… А-а-а, вот он. Ты голодный?

— Честно говоря, еда в горло не лезет.

— Вот и мне тоже. Давай лучше выпьем.

Скворец сбросил со стула какое-то тряпье, потом наполнил элем глиняные кружки. Первый раз оба выпили молча. Скворец налил еще.

— Опять Семя Луны появляется на нашем пути, — произнес однорукий полководец, вытирая губы и берясь за вторую кружку. — Правда, увидим мы это летающее чудо только где-то возле Коралла или даже позже. Стало быть, Аномандер Рейк согласился двинуть мощь своей крепости против Паннионского Домина… По какой причине? Не имею ни малейшего представления. Быть может, ему просто нравится воевать.

— Я бы этого не сказал, — поморщился Скворец. — В Крепи он лупил по нам без особой прыти.

— Это потому, что там он был один. Хорошо, что рядом не оказалось его тисте анди, иначе наши обугленные косточки валялись бы сейчас на каком-нибудь холме.

— Может, ты и прав. Но смотри, Дуджек: мы стягиваем такие силы, чтобы двинуть их против небольшой империи неистовых фанатиков. С этим Паннионским Домином с самого начала все было непросто. Недаром он казался нам весьма подозрительным, там явно что-то затевалось. Но чтобы задействовать такую армию…

— На войне лишних солдат не бывает, — пожал плечами Дуджек. — Глядишь, еще и похвалим себя за предусмотрительность… Кстати, ты говорил с Меченым?

Скворец кивнул:

— Он согласен, что полеты морантов должны оставаться незаметными. Никто не должен видеть и знать, каким образом и откуда снабжаются наши войска в походе. Сейчас его дозорные выискивают подходящее место вблизи паннионской границы, чтобы расположить там вспомогательные силы. Если что, в нужный момент можно будет ударить оттуда.

— Отлично. А наша армия готова выступить из Крепи?

— Армия-то готова. Но пока не ясно, как она будет снабжаться на марше.

— Это мы выясним, когда здесь появятся посланцы Даруджистана… Теперь что касается Серебряной Лисы…

— Трудно сказать что-либо определенное, Дуджек. Меня настораживает грядущее Слияние т’лан имассов. Даже не столько оно, сколько слова этой девочки. Серебряная Лиса утверждает, что без т’лан имассов нам Паннионский Домин не одолеть. Выходит, мы недостаточно знаем врага, с которым собрались воевать.

— Ну, это дело поправимое. Ты сказал Быстрому Бену, чтобы он наладил связи с армией наемников в Капастане?

— Да, он вроде бы что-то уже придумал. Посмотрим, заглотнут ли наемники нашу наживку.

— Ладно, об этом потом. Мы говорили о Серебряной Лисе. Рваная Снасть была нашим надежным союзником… и другом.

— Ее душа не погибла. Она здесь, в этой девчонке-рхиви. Серебряная Лиса и Паран… они встречались и долго разговаривали. — Скворец замолчал, поглядывая на кружку с недопитым элем. — Подождем, как там будут развиваться события.

— Я как представлю, что это дитя пожирает собственную мать…

— Дуджек, не забывай: она только обликом рхиви, а закваска в ней т’лан имасская. А когда т’лан имассы проявляли хоть каплю сострадания? Бессмертные, бездушные и — давай уж будем называть вещи своими именами — до крайности жуткие создания. Только император Келланвед и мог держать их в узде. Больше они никого не признавали. Мы с тобой помним, что они вытворяли в Семиградье. Воспоминания, прямо скажем, не из приятных.

— Опыт всегда идет рука об руку с бедой, — промолвил верховный кулак. — Теперь т’лан имассы возвращаются, а командовать ими будет ребенок.

— Любопытное замечание, — усмехнулся Скворец. — Но я понимаю, к чему ты клонишь. Если не считать побоища в Арэне, Келланвед умел управлять т’лан имассами. Нынче власть над ними получает дитя, рожденное в дебрях Телланна. Девочка, в которой живут две взрослые души.

— И много ты встречал детей, способных вести себя разумно и проявлять самообладание? Мудрость Рваной Снасти должна одержать в Серебряной Лисе верх, и как можно скорее.

— Дуджек, мы сделаем все, что в наших силах.

Старик со вздохом кивнул.

— Отказ Багровой гвардии участвовать в войне стал для меня настоящим ударом, — признался Скворец. — Кто вместо них? Наемники, набранные неизвестно где? Какая-нибудь шушера, толком и меча держать не умеющая? «Моттские разгильдяи» — еще куда ни шло, а вот остальные вполне могут оказаться обычными дармоедами. Вот рхиви и баргасты — это сила. Тисте анди вообще нет равных. И тем не менее Бруд нуждается в нас, да еще как.

— Возможно, мы нужны ему больше, чем он нам, — согласился Дуджек.

— У каждой стороны есть свои «карты в рукаве», — заметил командор. — У Каладана Бруда — это Рейк и его базальтовая крепость. У нас — т’лан имассы. Слушай, можно подумать, что мы собрались воевать с половиной Генабакиса, а не с каким-то паршивым Паннионским Домином.

Верховный кулак невесело улыбнулся:

— Гони эту мысль прочь, спрячь ее как можно глубже. Учти: нам противостоит тиран и фанатик, а от таких можно ждать чего угодно. Так что не стоит делать преждевременных выводов. Кстати, еще один тиран, хотя и бывший, находится у Бруда в союзниках.

— Ты говоришь о Каллоре?

— А о ком же еще?

— Он не оставил мысли убить девчонку, — сказал командор.

— Не посмеет, — возразил Дуджек. — А если попытается, Бруд с ним миндальничать не станет.

Однорукий протянул Скворцу пустую кружку. Тот наклонил кувшин и наполнил ее почти до краев.

— Пойми, дружище, Каладан Бруд — вот кто является настоящей «козырной картой в рукаве». Я читал в «Натилогских летописях» о его подвигах на Лейдеронском плато. И понял одно: Воеводу лучше не злить. Когда он в гневе, ему все равно, кто перед ним — враги или союзники. У Рейка, по крайней мере, есть выдержка. Он не кидается в бой очертя голову. А вот Бруд запросто может. Видел его молот? Говорят, только он один и способен пробудить Огнь от сна. Надо ударить по земле так, чтобы богиня открыла глаза. И если бы Бруд не обладал невероятной силой, он бы не носил этот молот.

Скворец призадумался:

— Будем надеяться, что Каладан Бруд и впредь станет оберегать Серебряную Лису.

— Каллор очень хитер. Он и дальше будет затуманивать Бруду сознание, пытаясь переубедить его, — высказал свои опасения Дуджек. — Подходящие слова и доводы действуют сильнее меча. Не удивлюсь, если Верховный Король постарается заручиться поддержкой Аномандера Рейка.

— Бывший тиран, как я слышал, и к тебе заглядывал, — пробурчал седобородый командор.

— И ведь до чего убедительно рассуждал, скотина. Он даже пытался меня уверить, что якобы совсем не злится на тебя, хотя ты первый, кто за многие сотни лет посмел поднять на него руку. Только представь, Каллор сказал, что он сам во всем виноват.

— Надо же, какое великодушие! — поморщился Скворец. — Когда это ему выгодно, Каллор признает что угодно. А я не потерплю, чтобы на моих глазах расправлялись с ребенком. И мне все равно, какие силы скрыты в Серебряной Лисе. Я видел испуганную десятилетнюю девчонку и стану ее защищать. При любом раскладе.

— Даже вопреки моему прямому приказу? — поинтересовался верховный кулак, буравя собеседника взглядом.

— Дуджек, ты никогда не отдашь такого приказа.

— Уверен?

— Ага. Мы ведь с тобой не первый день знакомы.

— Да уж. И ты всегда был упрямцем.

— По пустякам я не упрямлюсь. Это тоже прекрасно тебе известно.

Некоторое время они глядели друг на друга и молчали.

— Жаль, что тебя нельзя с треском разжаловать обратно в сержанты. Не хочу подрывать моральный дух армии.

Скворец засмеялся. И попросил:

— Налей-ка мне еще кружечку. А то вот-вот появится делегация из Даруджистана, а меня все время в сон клонит. Хоть взбодрюсь немного.

— А если Каллор прав?

Мхиби сжалась, словно ее ударили плетью.

— Тогда пусть вместе с Серебряной Лисой он убьет и меня тоже.

Широкий плоский лоб Каладана Бруда прочертили бороздки морщин.

— А я ведь помню тебя, рхиви. Еще с тех времен, когда мы сражались на севере. Ты была тогда молодой, красивой, полной огня. Что эта девчонка сделала с тобой? Вот смотрю я на тебя, и сердце мое сжимается от боли.

— Поверь, Воевода, мне самой еще больнее. Но эту судьбу я выбрала добровольно.

— Дочь вытягивает из тебя все жизненные соки. Она тебя убивает. Почему?

Мхиби взглянула на Корлат. Лицо тисте анди, как всегда, было бесстрастным. Рхиви вдруг почувствовала, что ей тяжело дышать. В шатре стояла удушающая жара, воздух был влажным и затхлым. Она снова повернулась к Бруду:

— Серебряная Лиса — порождение Телланна, магического Пути т’лан имассов. У них нет жизненной силы. Как бы это лучше объяснить? Т’лан имассы и хотели бы сами выкормить ребенка, да нечем. Они бессмертные… точнее, нежить, а девочка — создание из плоти и крови. И Рваная Снасть с Ночной Стужей тоже мертвы. Ты даже не представляешь себе, насколько важно родство. Кровные узы — все равно что охранительная сеть. Она опоясывает нас при рождении, оберегает в детстве, помогает стать взрослыми. Кровные узы питают нас жизненной силой. Без них человек чахнет и умирает. Одиночество — это болезнь, от которой страдает не только душа, но и тело. И хорошо, когда родственников много. Но у Серебряной Лисы нет никого, кроме меня. Я — ее защитная сеть.

Каладан Бруд покачал головой:

— Я внимательно выслушал твои объяснения, Мхиби, и все равно ничего не могу понять. Я чувствую: девчонке не терпится поскорее стать взрослой. Она утверждает, что будет повелевать т’лан имассами и что они якобы услышали ее призывы. Выходит, армия бессмертных воинов уже признала Серебряную Лису своей командующей?

— Скажи честно, Бруд, — попросила Корлат, — ты считаешь, девочка торопится вырасти только потому, что армия т’лан имассов не захочет подчиняться ребенку?

— Что на уме у т’лан имассов — этого я не знаю. Я всего лишь пытаюсь понять, почему этот ребенок неотвратимо убивает собственную мать.

— Да, Воевода, со стороны именно так и кажется, — сказала Мхиби. — Смертное тело не может вместить в себя неограниченную силу. У тебя, у Аномандера Рейка, у Корлат — за плечами сотни и тысячи лет жизни. Вы научились управлять силой, не разрушая себя. У Серебряной Лисы такого опыта нет. Вернее, память подсказывает девочке, что есть, но для детского тела он недоступен. А ей предстоит распоряжаться и повелевать громадной силой. Она просто обязана стать взрослой женщиной. И даже тогда…

— Восхождение рождается опытом, — усмехнулась Корлат. — Любопытное наблюдение, Мхиби.

— Просто опыт… он закаляет душу, — добавила рхиви.

— Этого-то Каллор и боится, — выдохнул Каладан Бруд, вставая со стула. — Необузданной, незрелой силы.

— Не удивлюсь, если Каллор сам и побуждает девочку поскорее вырасти, — заметила Корлат. — Серебряной Лисе не терпится стать взрослой женщиной, чтобы погасить его страхи.

— Любопытный парадокс. Но сомневаюсь, что он оценил бы иронию твоих слов, — печально улыбнулся Бруд. — Как ты сказала? Погасить его страхи? Вряд ли. Скорее всего, девочка чувствует, что рано или поздно ей придется защищаться от Каллора.

— Их связывает какая-то тайна: вот в чем причина, — почти шепотом произнесла тисте анди.

В душном шатре стало тихо. Корлат могла бы и не говорить этого; все и так знали, что одна из душ, обитающих ныне внутри Серебряной Лисы, уже сталкивалась с Каллором в прошлом. Но кто? Рваная Снасть? Ночная Стужа? Беллурдан?

— Жизненный опыт, — нарушил молчание Каладан Бруд. — У девочки его предостаточно. Ты согласна, Мхиби? Как-никак трое малазанских чародеев…

На лице рхиви появилась вымученная улыбка.

— Один теломенский маг, две колдуньи и я. Получается, у ребенка один отец и целых три матери, каждая из которых отнюдь не рада тому, что оказалась в этой роли. Похоже, отцовское влияние — самое слабое. Мне все больше кажется, что Беллурдан живет лишь в памяти Ночной Стужи. Что же касается обеих чародеек… я кое-что узнала. Могу с уверенностью сказать: Рваная Снасть не пугает меня. Наоборот, от нее исходит покой.

— А от Ночной Стужи? — спросила Корлат.

— Постойте, а разве Аномандер Рейк не убил ее при осаде Крепи? — вмешался Воевода.

— Нет. Ночная Стужа стала жертвой предательства высшего имперского мага Тайскренна, — ответила тисте анди. — Мы выяснили, что вскоре после падения города Тайскренн спешно бежал и вернулся к императрице Ласин… — Корлат повернулась к Мхиби. — А что ты сумела узнать про Ночную Стужу?

— Я видела вспышки тьмы в душе Серебряной Лисы, — с неохотой ответила рхиви. — Неукротимый гнев, жажду мщения. Наверное, она мечтает отомстить Тайскренну. И еще. Ночная Стужа и Рваная Снасть не смогут делить власть. Между ними обязательно произойдет битва за первенство, и победительница станет управлять душой моей дочери.

— Чем мы можем помочь Рваной Снасти? — после недолгих раздумий осведомился Каладан Бруд.

— Малазанцы тоже ищут способ помочь этой колдунье. Многое зависит от них, и здесь мы должны положиться на Скворца и на капитана Парана. В прошлом он был возлюбленным Рваной Снасти.

— Я встречалась и говорила со Скворцом, — сообщила Корлат. — Это человек непоколебимой честности. В высшей степени достойный.

— В твоих словах я слышу голос сердца, — заметил ей Бруд.

— Тем меньше у тебя поводов сомневаться в их искренности, Каладан. Ты ведь знаешь: легкомыслие мне несвойственно.

Воевода пристально посмотрел на тисте анди.

— Не волнуйся, дальнейших расспросов на этот счет не будет, — лукаво улыбнулся он. — А ты, Мхиби, внимательно следи за дочерью. Едва лишь заметишь, что Ночная Стужа начинает брать верх и подминать Рваную Снасть, — сразу же дай мне знать.

— И тогда ты распорядишься убить мою дочь? — вырвалось у нее.

— Ошибаешься, рхиви, — покачал головой Каладан Бруд. — Я имел в виду совсем другое. Если это случится, я постараюсь помочь малазанцам и… Рваной Снасти.

— Но как и чем ты сможешь им помочь, Воевода? — удивилась Мхиби.

— Пока не знаю. Доверься мне — это все, что я могу тебе сказать.

Бедная женщина тяжело вздохнула:

— Хорошо. Я непременно дам тебе знать.

Полог шатра отодвинулся. Внутрь вошел Хурлокель, знаменосец Бруда:

— Господин командующий, делегация Даруджистана приближается к лагерю.

— Что ж, идемте их встречать, — ответил Воевода.

Едва лишь шестерка великолепных лошадей в упряжи, щедро украшенной драгоценными камнями, остановилась, возница низко надвинул капюшон, откинулся на спинку и замер, словно бы уснул. Двойные дверцы роскошной просторной кареты распахнулись, и оттуда высунулась нога в бархатном башмаке сочного темно-синего цвета. Напротив полукругом выстроились встречающие делегацию. Слева стояли Дуджек, Скворец, Меченый и капитан Паран, а справа — Каладан Бруд, Каллор, Корлат и Серебряная Лиса с Мхиби.

Бедная рхиви едва держалась на ногах. События минувшей ночи и последующая беседа с Брудом отняли у нее последние силы. Но Мхиби не жалела, что поговорила с Воеводой. Она должна была увидеть его глаза, услышать его суровые, безжалостные вопросы. Однако женщина сказала ему не всю правду. На самом деле встреча ее дочери с капитаном Параном прошла куда более напряженно, чем она описывала Бруду. Хуже того, эта встреча, кажется, пробудила что-то в Серебряной Лисе: с того момента девочка вычерпала у Мхиби необычайно много сил, буквально впилась в мать, за считаные часы высосав из той несколько лет ее угасающей жизни.

«Кто же так лихорадочно домогается моих жизненных сил? Ты, Рваная Снасть? Или ты, таинственная Ночная Стужа?

Ничего, скоро все кончится. Я не боюсь оказаться в объятиях Худа. Наоборот, я жажду попасть туда как можно скорее. У Серебряной Лисы теперь есть союзники. Они сделают все, что нужно. Духи рхиви, прошу вас о помощи. Мое время на исходе, но окружающие все еще продолжают уповать на меня. Я устала. Я так больше не могу…»

Темно-синий башмак нерешительно застыл, но потом ступня все-таки нащупала твердую почву. Затем показались пухлая лодыжка, колено и бедро. Вслед за первой ногой на землю опустилась и вторая. И вот уже из экипажа вылез пузатый коротышка, наряженный в шелковые одежды всех цветов радуги. Но если в радуге цвета мирно уживаются друг с другом, то в наряде толстяка они вовсю соперничали, будто торговцы, ругающиеся из-за лучшего места на рынке. В пухлой руке даруджийца был зажат ярко-красный платок, которым он тут же вытер обильно вспотевший лоб. Очутившись на земле, коротышка громко вздохнул:

— Клянусь пылающим сердцем Огни, ну и жара!

Воевода выступил вперед:

— Добро пожаловать, посланец Даруджистана. Освободительные армии рады приветствовать тебя. Одну из них возглавляю я, Каладан Бруд. Другую — Дуджек Однорукий…

Толстяк близоруко заморгал, еще раз вытер лоб, после чего расплылся в улыбке.

— Вы назвали меня посланцем Даруджистана? В какой-то мере это действительно так. Однако перед вами не кто иной, как Крупп — смиренный житель этого славного города, — который, потворствуя своему любопытству, с самыми добрыми намерениями явился сюда, дабы собственными глазами узреть сие великое событие. Крупп искренне обрадован… нет, правильнее будет сказать, он просто потрясен вашим радушием. И если вы встретили так его, простого горожанина, то Крупп просто сгорает от любопытства, предвкушая, с каким грандиозным почетом вы встретите официальных посланцев городского Совета Даруджистана. И любопытство смиренного Круппа нарастает буквально с каждой секундой! Обратите ваши взоры к югу! Карета с нашей делегацией стремительно приближается!

Когда даруджиец, имевший довольно странную привычку говорить о себе в третьем лице, закончил свою цветистую витиеватую речь, воцарилась тишина, которую нарушало лишь хихиканье великой воронихи. Конечно же, это была Карга, которая никак не могла пропустить такое зрелище.

Даже Мхиби, сама тоже не желая, улыбнулась.

«А ведь я знаю этого человека», — подумала она. А вслух сказала:

— Я помню тебя, господин. Я была в твоих снах.

Крупп взглянул на рхиви, и глаза его округлились. Коротышка явно оторопел и принялся отирать лоб.

— Что-то я не припоминаю, любезнейшая, — вежливо ответил он, — хотя в этом мире все возможно…

Карга вновь зашлась каркающим смехом.

— Тогда я выглядела моложе и к тому же была беременна, — добавила Мхиби. — С нами вместе там были заклинатель костей и древний бог.

Улыбка на раскрасневшемся лице Круппа почти мгновенно сменилась испугом. Он еще раз взглянул на рхиви, затем посмотрел на стоящую рядом с нею девочку. Близорукие глазки даруджийца сощурились.

«Он сразу все понял! — пронеслось в мозгу Мхиби. — Но как? И откуда я знаю, что он обо всем догадался? Неужели мы как-то связаны? Если да, то насколько крепко?»

— Дорогой Крупп, не успели вы ступить на нашу землю, а уже сообщили нам весьма ценные сведения, — промолвил Каладан Бруд. — Обстоятельства рождения этой девочки, которую зовут Серебряная Лиса, постепенно проясняются. Итак, вы и есть тот смертный, кто присутствовал при ее появлении на свет. Правда, мы не знаем, какой древний бог почтил своим присутствием это событие. Не назовете ли вы нам его имя? Ответ на этот вопрос может во многом определить… наше отношение к Серебряной Лисе.

Коротышка растерянно моргал, слушая Воеводу, и вытирал платком двойной подбородок.

— Крупп осознаёт важность ответа. Он прекрасно все понимает, ибо чувствует напряженное внимание, с коим достопочтенные встречающие ждут, что же он им скажет. Итак, кто из древних богов присутствовал при рождении этого милого ребенка?.. Знали бы вы, как жаждет Крупп вам ответить… Но, увы, забывчивость — вечное проклятие Круппа из Даруджистана… Возможно, то был… хотя нет, точно не он. Сие мне только показалось.

Болтливый толстяк оглянулся на приближающуюся карету с официальной делегацией и в который уже раз приложил ко лбу платок.

— Поспешные ответы способны увести в сторону… нет, еще хуже. Они способны создать ложное впечатление. Чем же тут можно помочь?

— Никак это Крупп? — воскликнул возница подъехавшей кареты. — Худ тебя побери, а ты-то что тут делаешь?

Коротышка повернулся и отвесил глубокий поклон с потугами на изящество:

— Ты ли это, Мурильо? Ужель ты избрал себе новое ремесло? Ну надо же, а Крупп даже и не подозревал в тебе таких способностей. А может, ты из скромности никогда не упоминал о своих талантах? Но осмелюсь заметить: ты выбрал не самых лучших коней. Для такого лихого кучера, как ты…

Возница хмуро поглядел на шестерку лошадей, впряженных в карету толстяка:

— Я тоже не подозревал, что ты способен подбить Мизу на заурядную кражу. А мы-то головы ломали, когда накануне отъезда из конюшни вдруг пропали все лошади. Сейчас я гляжу на этих и никак не могу отделаться от мысли, что они здорово похожи на тех, что таинственным образом исчезли.

— Уверяю тебя, дорогой Мурильо, это чистой воды совпадение, хотя по природе своей и весьма удивительное.

Из кареты выбрался широкоплечий лысеющий человек с грубоватым, потемневшим от гнева лицом. Он шагнул к Круппу с явным намерением схватить того за воротник. Коротышка попятился назад, однако не преминул широко раскинуть руки:

— Какие люди! Советник Колл, собственной персоной! Крупп приветствует тебя, давний друг и верный спутник, в окрестностях Крепи! А кто это приехал вместе с тобой? Да это же не кто иной, как советник Эстрайсиан Д’Арле! Ну что же, теперь, когда здесь собрались все истинно важные, наделенные полномочиями представители славного града Даруджистан…

— Ты только себя в этот список не включай, Крупп! — прорычал Колл, продолжая надвигаться на коротышку.

— Позволь сделать одно уточнение, дорогой Колл, — ответил коротышка, явно намереваясь в случае чего ретироваться в свою карету. — Крупп ничуть не погрешил против истины, назвав всех нас полномочными представителями Даруджистана. Но если вас с господином Д’Арле отправил сюда городской Совет, то скромный горожанин Крупп является посланцем досточтимого алхимика Барука.

Колл остановился, скрестил на груди свои мускулистые руки и недоверчиво переспросил:

— В самом деле? Алхимик отправил тебя сюда от своего имени? Что-то я про это не слышал.

— Вероятно, Барук решил, что сановникам городского Совета вряд ли интересны его частные дела. Более того, он и мне не говорил об этом напрямую. Но мы с высшим алхимиком настолько давние и близкие друзья, что зачастую слова просто не нужны.

— Хватит уже пустой болтовни, Крупп.

Явно недовольный вмешательством коротышки, Колл повернулся к Каладану Бруду и, поклонившись ему, сказал:

— Примите мои глубочайшие извинения, Воевода. Я — сановник Колл, а это — мой спутник, сановник Эстрайсиан Д’Арле. Мы прибыли сюда в качестве полномочных представителей городского Совета Даруджистана. Мне искренне жаль, что появление самозванца Круппа несколько испортило торжественность момента. Как вы уже догадались, никто его сюда не посылал. Так что я, с вашего позволения, незамедлительно отправлю этого трепача восвояси.

— Вынужден вас огорчить: пока что присутствие вашего… соотечественника здесь необходимо, — ответил Бруд. — Не удивляйтесь. Я вам потом все объясню. А сейчас предлагаю пройти в мой штабной шатер.

— Каких гнусных небылиц ты уже успел здесь понаплести? — осведомился Колл, с нескрываемой злостью глядя на Круппа.

Коротышка обиженно надул губы:

— О, сколь тягостно слышать такие слова из уст давнего друга. Да будет тебе известно, Колл, что Крупп неразлучен с Правдой и считает сей союз истинным благословением богов. Как же давно Истина и смиренный Крупп идут по жизни рука об руку — не далее как вчера они отпраздновали сороковую его годовщину. Чем же виноват Крупп, если он постоянно нужен то в одном, то в другом месте? Увы, Круппу не остается ничего иного, как только покорно принимать эти повеления судьбы, ибо…

Колл с глухим рычанием двинулся на толстяка. Эстрайсиан Д’Арле поспешил следом и остановил разъяренного сановника, опустив руку ему на плечо:

— Успокойтесь, прошу вас. Все прекрасно понимают, что мы не несем никакой ответственности за слова и поступки Круппа. Он действует исключительно по собственной инициативе и от своего имени. Так что нам не о чем беспокоиться, дорогой Колл. Поверьте: коли он и впрямь может оказаться полезен, то ему следует убедить нас в этом, приведя веские доказательства, и если их нет, то никакая пустопорожняя болтовня его не спасет.

— И Крупп готов доскональнейшим образом обосновать причины своего появления здесь! — воскликнул коротышка и вновь расплылся в улыбке.

Карга снизилась и принялась кружить над его головой.

— Тебе следовало родиться великим вороном! — каркнула она.

— А тебе — собакой! — крикнул в ответ Крупп.

Карга опустилась на землю, сложила крылья и запрокинула голову:

— Это еще с какой стати?

— Чтобы Крупп мог почесать тебя за ушами, дорогая!

— Родиться собакой? Этого еще не хватало! — обиженно прохрипела Карга.

— Ну что ж, может, тогда попугаем, а?

— Будет вам! — цыкнул на них Бруд. — Прошу всех следовать за мной.

Он повернулся и решительно зашагал к лагерю тисте анди.

Скворец переглянулся с Мхиби и, не выдержав, расхохотался. В следующий миг к нему присоединился Дуджек, а потом и все остальные.

Серебряная Лиса стиснула руку матери.

— А ведь Крупп здесь не просто так, — прошептала она. — Правда, мама?

Рхиви вздохнула и молча повела дочь к штабному шатру.

Когда все зашли внутрь и начали снимать плащи и отстегивать перевязи с оружием, Паран, воспользовавшись моментом, подошел к советнику Коллу.

— Рад снова тебя видеть. Сдается мне, — вполголоса добавил капитан, — что доспехи тебе больше по нраву, чем сановные одежды.

— Ты угадал, друг мой, — вздохнул Колл. — Знаешь, я частенько вспоминаю Гадробийские холмы и тот вечер. Казалось бы, времена тогда для меня были не самые лучшие. А я все равно вспоминаю их с грустью. Там мы были самими собою. — Колл посмотрел на Парана. В глазах советника мелькнула тревога, но он тут же заставил себя улыбнуться и протянул капитану руку. — Тогда многое было проще.

— Не хотите выпить за старые добрые времена? — спросил Скворец. В руках командора был глиняный кувшин с элем. — Кружки у вас за спиной, советник. Вот на этом подобии стола. Бруд слуг не держит, так что я решил поухаживать за гостями.

Паран взял три кружки.

— И это ты называешь столом? — спросил он у Скворца. — По-моему, это днище телеги — вон даже клочки соломы до сих пор торчат.

— Увы, так оно и есть. Кстати, поэтому здесь и пахнет как в конюшне, — добавил седобородый командор, наполняя кружки алчбинским элем. — Минувшей ночью стол Бруда бесследно исчез.

— Вы хотите сказать, что неизвестные злоумышленники украли его стол? — удивился Колл.

— Ну, почему же неизвестные? — Скворец выразительно посмотрел на Парана. — Это твои сжигатели мостов постарались, капитан. Спорю на двадцать монет.

— Но зачем им воровать у Бруда стол?

— А это уж ты сам выясняй. К счастью, Воевода не рассердился. Только пожаловался на «некоторые неудобства».

Звучный голос Каладана Бруда перекрыл все остальные:

— Прошу рассаживаться на всем, что найдете. Самое время начать наш разговор о поставках провианта и всего остального, что требуется армии.

Крупп выбрал себе стул, находившийся во главе «стола». Он плюхнулся на сиденье, сжимая в одной руке кружку с элем, а в другой — изрядный кусок сладкой рхивийской лепешки.

— Какая очаровательная простота жизни, — изрек толстяк, громко чавкая и сияя от удовольствия. — Бесхитростное угощение кочевников, но до чего же вкусно. Мой рот не может насытиться. А какой замечательный прохладный эль.

— Ты замолчишь, проглот несчастный? — угрожающе зашипел на него Колл. — И вообще, что ты здесь делаешь?

— Поскольку, дружище Колл, зрение пока еще верно служит тебе, ты и сам прекрасно видишь: Крупп сидит. Ты, вероятно, хотел спросить, почему он здесь сидит? Наш общий друг, алхимик Барук…

— Спустил бы с тебя шкуру, если бы узнал, что у тебя хватает наглости называть себя его полномочным представителем.

Толстяк едва не поперхнулся лепешкой. Он закашлялся, роняя крошки на колени, и поспешно допил эль.

— Какое ужасное обвинение, дорогой Колл. Если бы Крупп не знал о твоем добром сердце, то решил бы, что ты задался целью испортить ему аппетит. К счастью, это не так, ибо ты пал жертвой чудовищного заблуждения. Крупп торопится заверить всех и каждого: досточтимый Барук в высшей степени заинтересован в успехе нынешней встречи, тем более что здесь собрались поистине легендарные личности. Барук, со свойственной ему прозорливостью, понимает всю важность и значимость грядущей кампании и готов сделать все, что в его силах — и в силах его смиренного слуги Круппа, — дабы кампания окончилась полной победой.

— А что конкретно предлагает господин Барук? — поинтересовался Каладан Бруд.

— О, предложений у него великое множество, и все они имеют особую природу, Воевода. Их настолько много, что даже если собрать все воедино, то постичь и описать их будет непросто, ибо в своей совокупности они дают лишь самые общие представления. — Крупп понизил голос. — Возможно, кто-то осмелится назвать их туманными. Кто-то позволит себе пойти еще дальше и сочтет их расплывчатыми фразами. Однако Крупп с присущей ему мудростью заявляет: «туманность» и «расплывчатость» — лучшие доказательства пристального внимания досточтимого Барука и его воистину всеобъемлющих усилий. — Толстяк лучезарно улыбнулся губами, к которым прилипли крошки лакомства. — Но, друзья мои, не будем терять драгоценное время, дабы наша встреча не затянулась и не вынудила бы наших хозяев подать роскошный ужин прямо сюда, иначе Круппу придется забыть обо всех важных делах и сосредоточиться исключительно на винах и яствах, в великолепии которых он не сомневается.

— Только этого еще не хватало! — прошипел Колл.

Эстрайсиан Д’Арле держал себя так, будто Круппа вообще не существовало.

— Уважаемые господа Бруд и Дуджек, — начал сановник, воспользовавшись паузой, — мы готовы взять на себя снабжение ваших армий всем необходимым. Не стану скрывать: здесь есть некоторые трудности. Я бы не хотел их преувеличивать, но и преуменьшать проблемы в равной степени недопустимо. Прежде всего я имею в виду разрушенный каменный мост, находящийся к западу от Даруджистана. Надежных и удобных переправ через реку Серп довольно мало, поэтому мост, уничтоженный яггутским тираном, я бы назвал главной помехой беспрепятственному снабжению ваших армий.

— Постойте! — перебил его Крупп, тыча в воздух своим мясистым пальцем. — Что такое мост? Ответ очевиден: приспособление для перемещения с одного берега реки на другой. Это заставляет меня задать вопрос: если разрушенный мост создает помехи для снабжения армий, то не возникнут ли еще бóльшие затруднения при переправе самих армий? Крупп просто теряется в догадках…

Он потянулся за новой лепешкой.

— М-да, это действительно интересно, — протянул Эстрайсиан Д’Арле.

Дуджек довольно холодно взглянул на Круппа:

— Следует признать, что вопрос не праздный.

Однорукий полководец повернулся к Д’Арле:

— Река Серп явится для нас помехой лишь в одном случае: если мы двинемся Южной дорогой. А это подразумевает переправу… буквально в самом начале похода.

Оба сановника помрачнели.

— Мы же собираемся, — пояснил Воевода, — оставаться к северу от реки и двигаться прямо на Капастан. Наш путь пройдет севернее Сольтана… намного севернее. И только потом армии свернут к югу.

— Господин Бруд, мы не предполагали, что ваши армии отправятся прямиком на Капастан. Подобный маршрут существенно усложняет для нас поставки продовольствия и всего остального. Серп — не та река, через которую можно с легкостью переправляться где угодно. А обходные пути лягут дополнительным — и не стану скрывать — тяжким бременем на наши плечи.

— Вы должны понять: все необходимое для ваших армий городской Совет Даруджистана вынужден закупать у разных поставщиков, и не все они отличаются сговорчивостью, — поддержал Колла Эстрайсиан Д’Арле.

— Это вопрос в высшей степени деликатный! — воскликнул Крупп. — Позвольте, господа полководцы, внести некоторую ясность… Городской Совет Даруджистана состоит из сановников, принадлежащих к различным знатным домам. И все они без исключения заинтересованы в выгодных торговых сделках и получении прибыли. Причем необходимо принять во внимание еще и такой момент: Совет предоставил вашим армиям значительные займы, на которые вы закупаете все необходимое. А когда речь заходит о распределении и перераспределении крупных денежных средств, наши горожане становятся очень чувствительными. Столкновение интересов, закулисные сделки, всевозможные ухищрения расцветают пышным цветом. Вы уж поверьте смиренному Круппу, который даже злейшим врагам не пожелал бы увидеть воочию эти кошмарные хитросплетения человеческой алчности. К чести Совета, он отправил сюда двух наиболее достойных сановников. Но и их руки крепко связаны всевозможными противоречивыми указаниями, ибо каждая из заинтересованных сторон, несомненно, потребовала от уважаемых посланников, чтобы они в первую очередь отстаивали ее интересы. Ваше счастье, что вам не виден сей чудовищный клубок, который сейчас пытаются распутать бедные советники — увы, безуспешно, ибо подобное не под силу даже богам! А посему придется смиренному Круппу сослужить службу славному граду Даруджистану и предложить вашему вниманию некий альтернативный план, который Крупп разработал вместе с досточтимым алхимиком Баруком.

Колл подался вперед:

— Валяй, Крупп. Но только если это окажется обычной твоей трепотней…

— Дорогой Колл, серьезность момента не позволяет Круппу отвлечься, дабы ответить на твой безосновательный выпад… Мы с Баруком считаем, что для надежного снабжения армий нужен независимый и опытный управляющий. Им ни в коем случае не может быть кто-либо из сановников городского Совета: недопустимо, чтобы к делу примешивался личный интерес и дабы оказывалось давление на остальных. Не подлежит сомнению, что такой человек должен обладать искушенностью в торговых делах. Необходимы также и иные качества. Житейская мудрость и практичность, организаторские способности, не говоря уже о…

Тут Колл с силой шарахнул кулаком по шершавым доскам импровизированного стола, чем немало удивил присутствующих.

— Уж не себя ли ты прочишь на это место, покровитель жалких воришек? Думаешь, я не знаю, что возле тебя вечно отираются карманники и иные любители чужого добра?

Коротышка ничуть не смутился. Он откинулся на спинку стула и простер руки:

— Дорогой друг Колл! Ты бесконечно польстил Круппу таким предложением! Увы! Несчастный Крупп слишком занят своими мелкими незначительными делами, чтобы даже мысленно примерить к себе подобную роль. Нет. Досточтимый Барук в доверительной беседе со своим верным и мудрым служителем Круппом предложил совершенно иную кандидатуру.

— Может, хватит уже морочить людям голову? — угрожающе прошипел Колл. — Да Барук даже не подозревает, что ты здесь!

— Такому магу, как высший алхимик Барук, ничего не стоит узнать о моем местонахождении. Если он до сих пор этого не сделал, значит у досточтимого алхимика есть более важные и срочные дела. Но смею уверить тебя, дорогой Колл, и всех присутствующих тоже: смиренный Крупп уловил мысли Барука и безошибочно узнал о его желании. И хотя Крупп мог бы целиком приписать все заслуги себе, он не смеет грешить против истины и изменять своему всегдашнему бескорыстию. Легкий намек со стороны господина Барука — вот что заставило меня пуститься в этот нелегкий путь… Не так давно он вскользь упомянул о возможностях одного торгового сообщества. Скажи, Колл, разве я мог пропустить мимо ушей намек моего ученого друга?

— Ну так назови уже это сообщество, — потребовал Эстрайсиан Д’Арле.

— Крупп с превеликим удовольствием выполнит ваше пожелание, любезный советник. Кстати, как поживает ваша дочь Ваза? Она уже сочеталась узами брака со своим спасителем? Крупп искренне сожалеет, что не сумел присутствовать на этом, вне всякого сомнения, восхитительном торжестве…

— Которого еще не было, — раздраженно перебил его Эстрайсиан Д’Арле. — Ну, сколько можно испытывать мое терпение? Имей в виду: оно тает с каждой минутой.

— Тает… О, если бы значительная часть плоти бедного Круппа могла вот так же растаять… — вздохнул толстяк. — Итак, упомянутое мною сообщество совсем недавно обосновалось в Даруджистане, а называется оно Тригалльской торговой гильдией.

Крупп торжествующе улыбнулся и сложил руки на своем внушительном животе.

— Впервые слышу о такой гильдии, — признался Каладан Бруд, обращаясь к Коллу.

— Здесь Крупп не соврал: тригалльцы появились у нас совсем недавно. Сами они откуда-то с юга. Кажется, из Элингарта. Мы пользовались их услугами всего один раз, когда нужно было срочно переправить деньги верховному кулаку Дуджеку Однорукому.

Колл обернулся к Д’Арле. Тот пожал плечами:

— Я знаю не больше вашего, господин Бруд. Эта гильдия ни разу не заявила о своем желании заниматься снабжением ваших армий. И их полномочных представителей здесь тоже нет. Полагаю, что, когда Совет воспользовался их услугами, о чем упомянул Колл, это произошло путем субподряда. Да и вообще, то был единичный случай, иных сделок с ними не заключали.

Он повернулся к Круппу, который продолжал улыбаться, будто невинный младенец:

— А откуда у тебя… точнее у алхимика Барука… такая уверенность, что Тригалльская торговая гильдия возьмется за снабжение объединенных армий Дуджека Однорукого и Каладана Бруда? Они ведь даже заявку в Совет не подавали!

Коротышка налил себе эля, сделал несколько глотков и причмокнул губами.

— Тригалльская торговая гильдия сама не предлагает своих услуг и не пытается соперничать с иными торговыми сообществами, поскольку нет сомнений: в девяти случаях из десяти ей предпочтут других. «Почему?» — спросите вы. Да потому, что услуги Тригалльской торговой гильдии недешевы. Правильнее сказать: они обычно стоят баснословных денег. Зато в одном клиенты могут быть непоколебимо уверены: тригалльцы в точности исполнят то, ради чего их наняли… даже если вы пошлете их по другую сторону врат Худа.

— Так с этого и надо было начинать, Крупп! — загремел Колл. — Вот теперь мне все ясно! «Независимый управляющий»! «Бескорыстный совет»! Да тебя просто-напросто подкупили, а у тебя еще хватило наглости приплести к своим темным делишкам досточтимого алхимика Барука! Сознавайся: ты пытаешься одурачить наших союзников и навязать им эту Тригалльскую торговую гильдию?

— Дорогой Колл, все противоречия, которые заставляют тебя пылать благородным гневом, исключительно кажущиеся. Истина заключается не в противоречии, а в объединении интересов. Необходимость снабжения армий очевидна, равно как и возникающие при этом трудности, которые ни ты, ни советник Д’Арле, ни кто-либо еще не отважится отрицать. И не рукой ли судьбы послан сюда смиренный Крупп, который вовсе не думает о том, как набить себе карманы, но стремится оказать реальную помощь нашим союзникам? А теперь Крупп не станет мешать вам в обсуждении всех достоинств его предложения и займет свой рот этими бесподобно вкусными рхивийскими лепешками.

В воздухе пахло магией, и Карга это сразу учуяла.

«А магия-то чужая. Это не тисте анди и не пробудившиеся духи рхиви…»

Она кружила над лагерем, предельно обострив все свои чувства. День сменился сумерками, уступившими место вечерней темноте, а переговоры в штабном шатре Каладана Бруда все продолжались, и конца им не было видно. Карга быстро утомилась, слушая многословные споры о маршрутах караванов и о том, сколько продовольствия может понадобиться для еженедельного снабжения обеих армий. Она славно позабавилась, наблюдая за прожорливым Круппом. Коротышка чем-то напомнил ей жирную крысу, которая никак не может вскарабкаться по веревочной лестнице. Конечно же, цветистая болтовня служила ему всего лишь маской, под которой скрывался острый и проницательный ум. Крупп не напрасно занял место во главе импровизированного стола. А как ловко он заставлял разъяренных даруджистанских сановников соглашаться с его доводами. Все это развлекало Каргу… пока ее не коснулся поток чужой магии. И великая ворониха решила выяснить его источник.

«Ага, вот откуда тянет чародейством… Как же, я знаю этот шатер. Там рхиви готовили убитых тисте анди к погребению».

Карга почти камнем упала вниз и приземлилась в нескольких шагах от шатра. Его полог был плотно закрыт и завязан изнутри, но когда кожаные тесемки являлись препятствием для ее острого клюва? Еще мгновение, и птица пробралась внутрь, незаметно паря невидимкой над громадным столом, который сразу же узнала. Затем она пристроилась на одной из подстилок и стала наблюдать за происходящим.

Над столом склонились четверо. Они о чем-то шептались и время от времени переругивались. Стук деревянных карт по поверхности стола заставил Каргу навострить уши.

— Ну вот, опять он выпал, — мрачно произнес женский голос. — Штырь, ты как следует перетасовал Колоду?

— Сколько можно спрашивать, капрал? Мы делаем уже четвертый расклад подряд. Каждый раз выпадают новые карты. Но главенствующей все равно остается Обелиск. Дольмен времени. Тут только слепой не увидит — карта пробудилась. Впервые за десятки лет…

— Может, у тебя просто расклады наперекосяк выходят? — вмешался другой голос. — Вот Скрипач… у него было врожденное чутье.

— Забодал ты нас со своим Скрипачом, Колотун, — огрызнулась на него капрал. — Можешь не сомневаться: Штырь умеет делать расклады.

— Не ты ли сама только что…

— Заткнись!

— И смотрите, что получается, — продолжал Штырь. — Эта карта имеет неизменное влияние. Она, как бы это выразиться? Вроде клея. Держит на себе весь расклад. Убери ее, и сразу смысл пропадает.

— Говоришь, вроде клея? — переспросила другая женщина. — Так, может, карта связана с новым Взошедшим?

— Ты, Мутная, не торопись делать выводы, — осадил ее Штырь. — Неизменное влияние — да. Но хоть убейте меня, не знаю, с чем оно связано. И дело здесь не в том, умею я делать расклады или нет. Похоже, карта еще… не до конца пробудилась. Она есть, но пока продолжает спать. Зато когда проснется… ох, чувствую, жарко станет всей колоде. Уж полыхнет, так полыхнет.

— Что у нас выпало на этот раз? — спросила женщина, которую называли капралом.

— Да все, как и в прошлый. Солдат из Высокого дома Смерти находится по правую руку от Обелиска… Ага, появился Маг из Высокого дома Тени… раньше его тут не было. Похоже, затевается какой-то грандиозный обман… Еще Капитан из Высокого дома Света, — похоже, не все так безнадежно. Но ему мешает Вестник Худа. Они, правда, не рядом, но достаточно близко… А вот Убийца из Высокого дома Тени вроде бы изменил облик. Кого-то мне он напоминает. А вам?

Колотун хмыкнул:

— Позвать бы сюда Быстрого Бена.

— Знаю! — ахнул Штырь. — Вы только гляньте на лицо Убийцы — это же наш Калам!

— Вот прохиндей! — взвился Колотун. — А я ведь подозревал: не зря они со Скрипачом туда поперлись… Сами понимаете, что все это значит.

— Догадываемся, — угрюмо отозвалась капрал. — Но в целом картина тебе ясна?

— Угу, — пробормотал Штырь. — Семиградье вот-вот поднимется, если только восстание уже не началось. Как это у них называется? Вихрь Дриджны? Представляю, как весело сейчас Худу. Небось смеется во весь рот.

— Вот что, мне нужно потолковать с Быстрым Беном, — сказал Колотун. — Причем как можно скорее.

— И не забудь спросить его про новую карту, — добавил Штырь. — Может, он согласится заглянуть под стол и полюбоваться на нее?

— Не забуду.

«В Колоде Драконов появилась новая карта?»

Карга задрала голову и принялась лихорадочно думать. Новые карты всегда приносили беду, особенно те, у которых имелись сила и власть. Так, например, произошло с Высоким домом Тени.

Великой воронихе не составило особого труда направить мысленный взор на днище стола и увидеть, что там изображено… Оттуда на нее, словно живые, смотрели два человеческих глаза.

Мхиби выбралась из штабного шатра, чувствуя себя предельно изможденной. От усталости она плохо соображала. В голове мелькали разрозненные бессвязные мысли. Серебряная Лиса заснула прямо на стуле, под очередную тираду Круппа, расписывавшего преимущества договора с Тригалльской торговой гильдией. Мхиби не стала будить девочку.

Рхиви было совестно себе в этом признаваться, но ей хотелось побыть одной. Давление, с некоторых пор нарастающее вокруг Серебряной Лисы, жадно выпивало жизненные силы матери. Да вот только разве от этого убежишь? Расстояние здесь не играло никакой роли. Ладно, пусть так. Но хотя бы некоторое время не видеть дочь…

Кости ныли от непрекращающейся тупой боли. Она то накатывала подобно морским волнам, то немного отпускала. Во сне бедной женщине становилось легче, однако заснуть ей теперь удавалось все реже и реже.

Следом за рхиви из шатра вышел Паран:

— Постой, Мхиби. Я вижу, ты устала и хочешь отдохнуть. Один только вопрос, и я оставлю тебя в покое.

«Ох и глупый же ты парень! Я давно уже забыла, что такое покой».

— Спрашивай, капитан.

Паран обвел глазами притихший лагерь.

— Скажи, если бы кто-то захотел спрятать стол…

Мхиби не сразу сообразила, о чем речь, но потом поняла и улыбнулась:

— Лучшего места, чем «шатер мертвых», не найти. Он сейчас пустует. Идем, я тебя провожу.

— Это вовсе не обязательно, просто покажи, куда идти.

— Ничего, капитан. Когда я хожу, мне становится легче.

Они пошли вдоль первого ряда шатров.

— Ты сумел пробудить Рваную Снасть, — сказала Мхиби. — Теперь она управляет моей дочерью. Я этому рада.

— Я и сам рад, Мхиби.

— Скажи, капитан, а какой была эта колдунья?

— Великодушной… Возможно, даже слишком — это было ее слабостью… Я и узнать-то Рваную Снасть как следует не успел. Но, судя по тому, что говорят ее соратники, чародейку очень уважали и любили.

«Ох, капитан, как же много всего ты таишь в себе и боишься выпустить наружу. Скрытность — порок, а не достоинство. Неужели ты до сих пор этого не понял?»

— Наверное, вам, рхиви, малазанская армия кажется безжалостной и безудержной силой, этаким чудовищем, которое один за другим проглатывает здешние города. Но это совсем не так. Малазанским солдатам вечно не хватало самого необходимого. Они были вынуждены воевать на чужой, незнакомой земле. Очень часто противник затмевал их численным превосходством. Армию Дуджека Однорукого буквально рвали на части. Вступление в войну Каладана Бруда, тисте анди и Багровой гвардии связало нас по рукам и ногам. Нередко лишь искусство кадровых магов уберегало наше войско от полного уничтожения.

— Но на вашей стороне сражались моранты.

— Да, хотя они не такие уж надежные союзники. Не стану отрицать: «морантские гостинцы» существенно изменили ход войны, не говоря уже о возможностях кворлов. Малазанцы крепко держались за союз с морантами.

— Гляди, капитан: из «шатра мертвых» пробивается свет. Я была права… Ходили слухи, что у вас с морантами не все гладко.

— Так оно и есть. Среди них произошел раскол, после того как ваши силы разбили их отборные части — золотых морантов. Черные остались на нашей стороне, а синие отправились искать счастья в Семиградье и теперь летают над морем.

Из «шатра мертвых», странно кувыркаясь, выпорхнула Карга. Она плюхнулась на землю почти рядом с Мхиби и Параном. Сверкающий птичий глаз уставился на капитана.

— Это ты?! — хрипло каркнула великая ворониха.

Тяжело хлопая крыльями, она взлетела и вскоре растаяла в темноте.

— Вроде прежде Карга от тебя не шарахалась, — сказала Мхиби оторопевшему капитану.

Он только молча пожал плечами.

Из «шатра мертвых», озираясь по сторонам, осторожно выбрались четыре фигуры. У первой из них в руках был потайной фонарь с закрытой заслонкой.

— Эй, далеко собрались? — сердито окликнул их Паран.

Женщина с фонарем вздрогнула, будто ее ужалила оса, а потом отсалютовала, забыв, что делает это левой рукой.

— Капитан, мы нашли украденный стол, — сообщила она. — Его спрятали в этом шатре.

— Ну надо же, — с деланым удивлением протянул Паран. — Замечательно, капрал. За такое рвение ты и твои товарищи достойны похвалы.

Капитан шагнул к шатру:

— Значит, стол спрятан внутри?

— Так точно.

— Что ж, правила воинской чести требуют, чтобы мы немедленно вернули его Воеводе Бруду. Ты согласна, Хватка?

— Полностью согласна.

Паран оглядел всю четверку:

— Колотун, Штырь, Мутная и ты, капрал. Думаю, ваших сил хватит.

— На что? — опасливо спросила Хватка.

— Как на что? На то, чтобы отнести стол обратно в шатер Бруда.

— Разрешите позвать кого-нибудь на подмогу.

— Не разрешаю. Утром мы выступаем. Солдатам надо выспаться перед дорогой. Незачем нарушать их сон. Думаю, за час вы этот стол дотащите. У вас еще останется немного времени, чтобы сложить вещмешки. Советую поторапливаться. Капрал, тебе все понятно?

— Так точно, — угрюмо ответила Хватка и повернулась к своим. — А ну, засучили рукава. Слышали приказ? Штырь, ты что, спишь на ходу?

Маг стоял с раскрытым ртом, не сводя глаз с Парана.

— Эй, Штырь, я, вообще-то, к тебе обращаюсь!

— Какой же я дурак, — прошептал тот.

— Тебе сколько раз повторять?

— Как же я раньше не подумал? Это же он. Тут все яснее ясного.

Хватка изо всей силы хлопнула чародея по спине:

— Перестань бубнить и немедленно принимайся за дело!

— Не вздумай больше бить меня, иначе будешь жалеть до скончания дней.

Однако Хватку это ничуть не испугало.

— Если я ударю тебя еще раз, ты уже не встанешь, а твой поганый рот больше не будет выплевывать пустые угрозы!

Маг содрогнулся всем телом и снова покосился на Парана.

— Теперь все переменится, — прошептал он. — Осталось совсем немного. Я должен подумать. Быстрый Бен…

— Да, Штырь, чтоб тебя! — завопила Хватка, добавив несколько смачных ругательств. — Ты слышал, что я велела вам сделать?

Маг нехотя кивнул.

Мхиби с удивлением наблюдала за тем, как четверка вновь скрылась в темном шатре.

— О чем они тут говорили, капитан?

— Понятия не имею, — равнодушно ответил Паран.

— А ведь четырех пар рук мало, чтобы дотащить такой стол, — заметила рхиви.

— Согласен. Мало.

— Так почему же ты не позволил им сходить за подмогой?

— По одной-единственной причине. Это они украли у Бруда стол и приволокли его сюда.

До рассвета оставалось менее полутора часов. Оставив сердитую Хватку и ее не менее сердитых товарищей выполнять приказ, Паран простился с Мхиби и направился к лагерю сжигателей мостов. Полусонные солдаты на караульных постах вяло вскидывали руку, приветствуя капитана.

К удивлению Парана, Скворец не спал. Он седлал своего длинноногого гнедого жеребца.

— Неужели переговоры все-таки закончились? — поинтересовался капитан.

— Если бы Круппу не заткнули рот последней лепешкой, он болтал бы до сих пор.

— Так его затея с этой Тригалльской торговой гильдией провалилась?

— Наоборот, ее приняли на ура. Правда, даруджийцам придется здорово раскошелиться. Но зато теперь мы можем не беспокоиться о поставках и не менять маршруты продвижения армий. Именно то, что нам и требовалось.

— Я не понял: сановники и Крупп возвращаются в Даруджистан?

— Эстрайсиан Д’Арле — да. А Крупп, как весьма полезный нам человек, отправится вместе с войском. И Колл тоже. Сдается мне, он с радостью сменит все эти модные тряпки на боевые доспехи.

— Я тоже так подумал, когда его увидел.

Скворец еще раз проверил подпругу и поднял голову. Когда он заговорил, капитану показалось, что седобородый командор намеревался сказать одно, а сказал совсем другое:

— Черные моранты доставят тебя и сжигателей мостов к подножию Баргастовой гряды.

— Далековато лететь, — покачал головой Паран. — А что потом?

— А потом, когда доберетесь до места, Ходок должен выполнить особое задание: установить контакт с баргастами из клана Белолицых — таким способом, какой сам сочтет нужным. С этого момента он более тебе подчиняться не будет. Ты и твое подразделение должны обеспечить ему эскорт, но в переговоры не вмешивайтесь. Нам нужно перетянуть весь этот клан на свою сторону.

— И Ходок будет вести переговоры? Худ меня побери!

— Погоди, капитан, он еще удивит тебя.

— Ладно, посмотрим. И если его… миссия окажется успешной, дальше мы отправимся на юг?

Скворец кивнул:

— Да. К стенам Капастана. — Командор поставил ногу в стремя и поморщился от боли. Он стиснул зубы и уселся в седло. — Вопросы есть, капитан?

Паран оглядел спящий лагерь и покачал головой.

— В таком случае пусть Опонны даруют тебе удачу.

— Нет уж, командор, лучше я обойдусь без них.

Скворец понимающе кивнул.

Жеребец под ним вдруг испуганно заржал и метнулся в сторону. На лагерь обрушился сильный порыв ветра, сорвав наиболее хлипкие шатры. Воздух наполнили тревожные голоса. Паран увидел в небе громадный силуэт, движущийся к лагерю тисте анди. То был черный дракон с серебристо-белой сверкающей гривой. У капитана свело живот от нестерпимой боли, но приступ, к счастью, оказался непродолжительным и вскоре миновал, оставив Парана дрожать на ветру.

Скворец вцепился в поводья, стараясь успокоить обезумевшего коня:

— Что это было?

«Почему он спрашивает? Неужели не видел дракона?.. Похоже что нет».

— К тисте анди пожаловал Аномандер Рейк.

В лагере сжигателей мостов поднялась суматоха.

— Рановато для подъема, но теперь все равно уже никто не заснет, — решил Паран. — Он сложил ладони рупором и крикнул: — Подъем! Всем сворачивать шатры!

Из ближайшей палатки высунулся заспанный Мураш.

— Сержант, ты слышал? Буди поваров.

— Слушаюсь, капитан. А с чего вдруг весь этот переполох?

— Да просто сильный ветер налетел. Ты же знаешь, как легко напугать спящих.

— Ясно, — недоверчиво протянул Мураш.

— Эй, капитан! — окликнул Скворец Парана.

Тот повернулся.

— Думаю, в ближайшие пару часов дел у тебя будет по горло. Я возвращаюсь к Воеводе. Хочешь, пришлю Серебряную Лису попрощаться с тобой?

Капитан немного подумал и покачал головой:

— Спасибо, не стоит.

«Для нас больше не существует расстояний. Серебряная Лиса словно бы поселилась у меня в мозгу. Я ощущаю ее присутствие, и это пытка, о которой я никому не хочу рассказывать».

— Счастливого вам пути, командор.

Скворец молча тронул поводья жеребца и поскакал к шатру Каладана Бруда.

Тисте анди молчаливым кольцом окружили место, куда должен был опуститься их повелитель.

Казалось, что вместе с драконом на землю вновь сошла ночная тьма. Его когти негромко царапнули каменистую почву равнины. Дракона сразу же окутала завеса теплого пряного воздуха. Очертания огромной фигуры начали расплываться. Еще через мгновение дракон исчез: теперь на его месте, между глубокими бороздами, которые оставили гигантские когти, уже возвышался Сын Тьмы. Глаза цвета темной бронзы придирчиво оглядывали соплеменников.

Мхиби стояла поодаль. Она видела, как шагнула вперед Корлат, чтобы поздороваться со своим господином. Аномандера Рейка женщина прежде видела дважды: первый раз вблизи (это было на равнине к югу от Чернопсового леса), а второй — издали, когда он говорил с Каладаном Брудом… Семя Луны низко висело над равниной Рхиви, заслоняя собой изрядный кусок неба. Рейк собирался тогда подняться на свою летающую крепость. Это было накануне осады Крепи армией Дуджека Однорукого. Рыцарь Тьмы только что заключил соглашение с городскими магами, обещая им свою поддержку. Рослый, суровый, с этим своим ужасным черным мечом. Как и сейчас, ветер играл длинной гривой его серебристых волос.

Легкий поворот головы — вот и все, чем Рейк удостоил подошедшую к нему Корлат. Справа от них выстроились Каладан Бруд, Каллор, Дуджек Однорукий и остальные.

Знакомое оцепенение, знакомая тревожная тяжесть, наполнившая воздух. Все как тогда, на равнине за Чернопсовым лесом, хотя тогда Мхиби была не одряхлевшей старухой, а крепкой, полной сил девушкой. Рхиви плохо разбиралась в иерархии и особенностях Взошедших. Их сонм представлялся ей чем-то вроде огромного гребня, где могущественные Каладан Бруд и Аномандер Рейк, столь непохожие друг на друга, занимали противоположные концы. Присутствие повелителя тисте анди подчиняло себе каждого, кто находился рядом. Оно заставляло сердце бешено колотиться. Загородиться от владыки Семени Луны (а уж тем более скрыться от него) было невозможно. От Рейка веяло древностью, уводящей в глубь тысячелетий, ужасающей жестокостью, мрачным величием и еще чем-то непонятным, что сковывало душу ледяным страхом. Сын Тьмы и сам представлялся Мхиби этаким ледяным вихрем, вечно клубящимся над мирами. Наверное, не ей одной стало зябко, — должно быть, все духи рхиви пробудились сейчас и застыли в немом отчаянии.

«Меч Рейка… это больше чем меч. Драгнипур служит орудием холодной справедливости, не знающей ни человеческих мерок, ни людских слабостей. Рейк — единственный, кого боится Каллор… Хотя, пожалуй, нет. Тот же самый страх я вижу в глазах Верховного Короля, когда он смотрит на мою дочь. Кто знает, вдруг между Сыном Тьмы и Серебряной Лисой существует давний союз и это пугает его больше всего?»

Эта мысль придала Мхиби сил, и она шагнула вперед.

— Аномандер Рейк! — зазвенел голос Каллора. — Я уповаю на твою прозорливость! Я уповаю на справедливость твоего меча! Пусть ничьи доводы не поколеблют твоего решения! Не позволяй никому смутить тебя сентиментальными чувствами, в том числе и Корлат, которая что-то настойчиво шепчет тебе на ухо!

Сын Тьмы, чуть приподняв одну бровь, неторопливо повернул к нему голову.

— А как ты думаешь, Каллор, что удерживает мой меч от желания пронзить твое черное сердце? — равнодушным тоном осведомился Рейк. — Только пресловутые сентиментальные чувства, причем не чьи-нибудь, а мои собственные.

К этому времени уже достаточно рассвело, чтобы все могли заметить, как побледнело узкое морщинистое лицо Каллора.

— Уверен, ты уже ощутил силу, исходящую от этой девчонки. Ядовитому цветку нельзя позволить раскрыть все свои лепестки.

— Силу, говоришь? Да, она в изобилии наполняет лагерь тисте анди, ее притягивает сюда, словно бы магнитом. Так что твои страхи не напрасны.

Взгляд Рейка упал на Мхиби, стоявшую в нескольких шагах.

Рхиви отчаянно хватала ртом воздух. У нее подгибались ноги.

— Ты — мать этой девочки? — спросил Сын Тьмы.

Мхиби кивнула.

— Силам природы неведома справедливость. Ты согласна?

— Да, владыка Семени Луны, — немеющими губами произнесла она.

— И потому выносить суждения приходится нам, способным думать и чувствовать. Мы вынуждены это делать, хотя порою сознаём себя несовершенными и недостойными судить.

— Неужели настало время решить участь моей дочери?

— Имей в виду, Рейк, что она будет просить тебя пощадить девчонку, — сказал Каллор, приблизившись к Мхиби. Его глаза сверкали неприкрытой злобой. — Для нее это чудовище дороже всего на свете. Разумеется, можно понять материнские чувства, но не идти же на поводу у рхиви…

— Стой на месте, Каллор, не то будет хуже, — сказал ему Сын Тьмы.

Бывший Верховный Король послушно остановился.

— Такое впечатление, будто вы ждали, когда я появлюсь здесь, дабы рассудить то, что не в состоянии рассудить сами, — с легкой усмешкой произнес Рейк.

— Впечатления зачастую обманчивы, — отозвался Каладан Бруд. Он стоял у входа в штабной шатер. Рядом с Воеводой Мхиби увидела свою дочь. — Ты, Рейк, волен принимать любые решения, но в моем лагере я не позволю вынимать Драгнипур из ножен.

Воцарилась гнетущая тишина. Мхиби вдруг показалось, что все пространство вокруг густо завалено «морантскими гостинцами». Еще немного — и прогремит взрыв, о последствиях которого бедная женщина боялась даже думать. Она взглянула на малазанцев. Лицо Дуджека Однорукого оставалось бесстрастным, но напряженная поза выдавала его тревогу. За спиной верховного кулака, закутавшись в широкий плащ так, что он скрывал руки, стоял знаменосец Артантос. Глаза молодого воина сверкали.

«Неужели он тоже наделен магической силой? — спросила себя Мхиби. — Или я ошибаюсь?»

Аномандер Рейк все с той же неспешностью повернулся к Бруду:

— Как вижу, черта уже проведена и мнения разделились. Твоя позиция мне ясна. А что скажет Корлат?

— Владыка, здесь я целиком на стороне Каладана Бруда.

— Ты остался в одиночестве, Каллор, — подытожил Рейк.

— Что ж, мне не привыкать. Я всегда был в одиночестве.

Выражение лица тисте анди стало еще более суровым.

— Я давно это знаю, Верховный Король.

Каллор молча кивнул.

Стук копыт заставил всех обернуться. К живому кольцу стремительно подъехал Скворец. Тисте анди расступились, пропустив его внутрь. Командор пустил коня шагом, а затем и вовсе остановился. Никто не знал, что именно успел услышать этот человек, однако времени даром он не терял. Спешившись, командор подошел к Серебряной Лисе и встал напротив девочки. Его клинок мягко выскользнул из ножен. Малазанец обвел глазами Рейка, Каллора и прочих, а затем вонзил острие меча в землю.

— Скворец, хочу предостеречь тебя от поспешных выводов и еще более поспешных действий, — сказал ему Бруд. — Тебе лучше отойти в сторону…

— Нет уж, я останусь, — упрямо и с вызовом возразил седобородый командор.

От Аномандера Рейка отделилась серебристая чешуйчатая волна. Она медленно прокатилась по земле, беспрепятственно прошла сквозь тело Скворца и окутала Серебряную Лису, скрыв девочку за полупрозрачной завесой.

Мхиби вскрикнула и попыталась было рвануться на помощь, однако Корлат удержала ее, опустив руку ей на плечо:

— Не бойся. Он хочет понять твою дочь. Узнать, что та собой пред…

Внезапно серебристая волна распалась на маленькие лужицы и исчезла. Мхиби сразу поняла, что Серебряная Лиса пришла в ярость от манипуляций тисте анди и выбросила в ответ свою собственную магическую силу, более похожую не на волну, а на толстый узловатый канат.

«Духи предков! Никак Рейк рассердил и Рваную Снасть, и Ночную Стужу. Как они бушуют! А кто же там еще? Он чем-то напоминает мне Бруда. Такой же невозмутимый и упрямый… Да это же Беллурдан! Боги милосердные! Сейчас нас всех разнесет в клочья! Помогите!»

— Должен признаться, — с нарочитой медлительностью произнес Рейк, — что меня еще никто так не шлепал по руке. Впечатляюще, хотя и непростительно дерзко. И что же, интересно, от меня пытается скрыть эта своевольная девчонка?

Его рука потянулась к Драгнипуру.

Изрыгнув замысловатое проклятие, Каладан Бруд немедленно сорвал с пояса свой молот. Скворец выдернул из земли меч.

«Боги, остановите их!»

— Рейк, по какую сторону от тебя мне встать? — хрипло спросил Каллор.

И тут вдруг опоры штабного шатра громко затрещали и обломились. Изнутри донесся громкий вопль, после чего оттуда вылетел… тот самый стол, который Мхиби видела ночью возле «шатра мертвых». Неуклюже кувыркаясь, стол повис в воздухе. В одну из его ножек мертвой хваткой вцепился Крупп. Он раскачивался, словно жирная пиявка, и орал:

— Ай-ай-ай, помогите! Снимите меня отсюда! Крупп терпеть не может летать!

Сжигатели мостов закончили сборы в дорогу. От дозорных по цепи пришла весть, что черные моранты уже на подлете. Солдаты вытягивали шею, пытаясь разглядеть в утреннем небе приближающихся кворлов. Снедаемый непонятной тревогой, капитан Паран расхаживал взад-вперед.

Никто не обращал на него внимания. Только усталая Хватка следила за командиром со смешанным чувством страха и восхищения. И лишь она одна видела, как Паран сделал очередной шаг и… растаял в воздухе.

Капрал вскочила на ноги:

— Чтоб мне чесать Худу яйца! Эй, Штырь! Зови Быстрого Бена!

— Соскучилась, что ли? — лениво спросил маг.

— Сейчас не до шуток! Кто-то похитил нашего Парана! Тащи сюда скорее Бена!

Капитан не успел даже понять, что произошло. Все вокруг внезапно заволокло туманной завесой. Она быстро рассеялась, но теперь вместо своих солдат Паран увидел Аномандера Рейка и Каладана Бруда. Один уже обнажил свой меч, а другой сжимал рукоятку тяжелого боевого молота. Чуть в стороне стояли Мхиби и Корлат, а еще дальше — взволнованные тисте анди.

Глаза собравшихся впились в него, но не задержались надолго, а устремились куда-то вверх. Паран сообразил, что их удивило не его внезапное появление, а что-то другое.

— Помогите! Ой-ой-ой!

Капитан задрал голову. В воздухе покачивался украденный у Бруда и вновь возвращенный ему стол. На ножке стола висел громко орущий Крупп, но Парана поразило не это. На днище стола яркими светящимися красками был нарисован какой-то мужчина. Паран прищурился, напряженно разглядывая мерцающее изображение, и изумленно моргнул. Нарисованное лицо показалось ему очень знакомым.

«Боги милосердные! Так это же я сам…»

Его накрыло волной черной боли.

Ну и ну! Мхиби и глазом моргнуть не успела, а Паран уже лежал на земле, корчась в агонии.

Волна магической силы, извиваясь, поползла от Серебряной Лисы дальше, миновала неподвижно застывших Бруда и Скворца и поднялась вверх, коснувшись стола… Все четыре ножки с треском обломились. Отчаянно вопящий Крупп рухнул на землю; хорошо еще, что тисте анди успели отскочить в сторону. Столешница перестала раскачиваться и замерла в воздухе. Сверху на Рейка, Бруда и Каллора смотрело изображение Ганоса Парана, так и лучащееся магической силой. Оттуда протянулись серебристые нити, коконом опутав бездыханного капитана.

— Такой большой карты я еще не видел, — послышалось за спиной у Мхиби.

Та обернулась и увидела темнокожего сухопарого чародея. Он тяжело дышал, словно бежал сюда со всех ног. Рхиви узнала его: Быстрый Бен.

Сжигатель мостов шагнул вперед, поднимая руки:

— Простите меня за это вынужденное вмешательство! Чувствую, многие из вас желали бы столкновения. Я могу повторить лишь то, что вы наверняка уже неоднократно слышали: нехватка мудрости всегда ведет к насилию и жестокости. Вы хотите скрестить оружие теперь, когда происходящее столь неясно, столь неопределенно и требует самого пристального внимания? Сейчас любой необдуманный шаг чреват опасными последствиями. Надеюсь, что вы понимаете, о чем речь.

Аномандер Рейк слегка улыбнулся и убрал меч в ножны:

— Сказано весьма осмотрительно и мудро. И кто же ты будешь, миротворец?

— Просто солдат, который явился сюда за своим командиром.

Крупп пробирался сквозь кольцо тисте анди, стряхивая с одежды пыль и грязь. Казалось, испачканный наряд заботит его больше, чем присутствие Аномандера Рейка и то, что произошло с Параном. Осоловело моргая, коротышка произнес:

— Какое странное завершение отдыха, которому Крупп предавался после завтрака. Так мы будем продолжать собрание или его придется отложить?

Капитан Паран не видел и не слышал того, что творилось вокруг. Он все падал и падал куда-то. Потом падение прекратилось. Его доспехи ударились о неровные плиты пола, породив гулкое эхо. Боль исчезла. Хватая ртом воздух и по-прежнему сотрясаясь всем телом от мелкой дрожи, Паран поднял голову.

Малазанец находился в каком-то узком, тускло освещенном коридоре с низким потолком, который придавал ему сходство с подземельем. Справа виднелась массивная двустворчатая дверь. Напротив нее, по левую руку, располагалось нечто вроде широкого вестибюля с рядами ниш. Стены и пол были выложены плитами из грубо отесанного камня и напоминали древесную кору. Шагах в восьми от того места, где капитан приземлился, была еще одна дверь, массивнее первой. Ее бронзовые листы с многочисленными вмятинами совсем потемнели. У самого порога он заметил два бесформенных вороха одежды.

«Да где же это я оказался?.. И как сюда попал?..»

Паран с трудом поднялся, опираясь о стену. Его взгляд вновь привлекли темные кучи возле бронзовой двери. Пошатываясь, капитан подошел ближе.

Два тела. Мужчина, затянутый в кожаные доспехи профессионального убийцы. На его узком, чисто выбритом лице застыло умиротворенное выражение, длинные черные косицы поблескивали от масла. Неподалеку валялся старомодный арбалет.

Рядом лежала женщина, ее плащ порвался и перекрутился, как будто спутник волоком тащил ее через порог. Лоб ее уродовала жуткая, влажно поблескивающая рана, причем, судя по пятнам крови на полу, отнюдь не единственная.

«Они явно не малазанцы. Такие лица я видел у жителей Даруджистана… Минуточку! А я ведь знаю этого человека, встречал его на Празднестве Геддероны в доме госпожи Симтал… И женщину тоже помню. Она была главой гильдии убийц… Как же их звали? Да, точно, Раллик Ном и Воркан. Они оба исчезли тогда, на том злосчастном карнавале… Никак я снова в Даруджистане?»

Паран вспомнил слова Серебряной Лисы. Неужели она оказалась права? «Стол… карта с моим изображением. Джен’исанд Рул. Новая независимая карта в Колоде Драконов… наделенная неведомой силой. Я странствовал внутри Драгнипура. Похоже, я способен странствовать где угодно!.. А что же это за место такое? Неужели я попал внутрь… какое слово она тогда произнесла? Финнэст… Боги милосердные! Да никак я угодил прямиком в дом Азата!»

Двустворчатая дверь начала медленно открываться. Паран схватился за меч.

Перед ним стоял яггут, изуродованный настолько, что от тела его почти ничего не осталось. Переломанные ребра, острые обломки костей, куски рваной плоти, хищное лицо с торчащими изо рта клыками.

— Добро пожаловать, малазанец, — загремел этот живой призрак. — Меня зовут Рейст. Я — хранитель и узник этого места. Ваш мир проклял меня. Но не будем об этом. Азат приветствует тебя, хотя, наверное, странно так говорить о старых запотевших камнях. В отличие от тех двоих, что спят у порога, ты не испытываешь надобности в дверях. Да будет так! — Рейст шагнул навстречу гостю и остановился, вскинув голову. — Ага, стало быть, ты присутствуешь здесь не во плоти. Сюда явился лишь твой дух.

— Тебе виднее, — рассеянно ответил яггуту Паран.

Капитану вспомнилась ночь Празднества Геддероны. Стычка в саду, буйство магии, взрыв и его неожиданное путешествие во владения Тени, где он встретился с Гончими и Котильоном.

«Наверное, я и тогда странствовал в духе, сам того не сознавая. — Он пригляделся к изуродованному яггуту. — Худ меня побери! Так это и есть тот древний тиран, которого освободили Лорн с т’лан имассом. Вернее, то, что от него осталось».

— Почему я здесь? — спросил Паран.

Жуткая улыбка на лице яггута стала еще шире.

— Идем со мной, — сказал он.

Рейст вышел в коридор и повернул направо. Его шатало, словно кости обеих ног были перебиты в нескольких местах. Пройдя семь шагов, яггут остановился. Коридор оканчивался дверью. Еще одна дверь была слева. Ее-то и открыл Рейст. Паран увидел круглое помещение, посередине которого находилась винтовая лестница, ведущая вниз. Казалось, она сделана из древесных корней. Никакого освещения не было, но, к своему удивлению, малазанец обнаружил, что прекрасно видит в темноте.

Они стали спускаться. Ступени чем-то напоминали сплющенные ветки, отходящие от ствола. Воздух становился все более теплым и влажным, и в нем все отчетливее пахло землей.

— Послушай, Рейст, — нарушил молчание Паран, идя вслед за яггутом, — эти двое, убийца и глава гильдии… Ты сказал, что оба спят. А как давно они лежат у входа?

— Запомни, смертный: внутри дома Азата времени нет. С тех пор как я здесь нахожусь, несколько чужаков пытались сюда проникнуть. Они уповали на свою магию. Некоторым удавалось попасть во двор. Но дом никого из них не принял. Когда я пробудился, те двое уже лежали у порога. Это значит, что Азат их выбрал.

«Как в свое время Мертвый дом в Малазе выбрал Келланведа и Танцора», — подумал Паран.

— А разве ты не можешь их разбудить? — спросил он яггута.

— Я и не пытался.

— Почему?

— В этом не было нужды, — ответил Рейст, поворачиваясь к капитану.

— Странно. Разве они — не такие же хранители, как ты?

— Не совсем. Достаточно одного меня. А они… быть может, невольные слуги. Твои слуги.

— Мои?! Но я не нуждаюсь в слугах. Я прекрасно без них обхожусь. Более того, я вообще не желаю во все это ввязываться. Видишь ли, Рейст, дом ошибся в своем выборе. Если Азат не понимает меня, объясни ему сам. Пусть поищет кого-нибудь другого для… ну, на ту роль, которую готовил мне.

— Ты — Управитель Колоды Драконов. Таково твое положение, и изменить его невозможно.

— Какой еще управитель, Худ тебя побери? Я не просил об этом. Слышишь, яггут? Мне тут нечего делать! Я хочу вернуться обратно.

— Я тебе уже сказал: такие вещи отменить нельзя. Колоде Драконов понадобился господин, и потому ты здесь.

— Но я этого не желаю!

— Да твоего мнения никто и не спрашивает, смертный… Ну, вот мы и пришли.

Они достигли дна, остановились на нижней площадке. Паран мог лишь гадать, на какую глубину завела их эта странная лестница. Каменные стены исчезли. Под ногами была не глина или песок, а плотно переплетенные корни.

— Дальше, Управитель Колоды, мне идти нельзя, — объявил Рейст. — Ступай во тьму один.

— А если я откажусь?

— Тогда я убью тебя.

— Жестокий домишко этот твой Азат, — пробормотал Паран. — Да вдобавок еще и стремится все сделать чужими руками.

— Я убью тебя не по приказу Азата, а потому, что ты вынудил меня напрасно потратить время и силы. Увы, смертный, ты не понимаешь шуток.

— А ты, стало быть, у нас юморист? — огрызнулся капитан.

— Если ты откажешься идти дальше… ничего не случится. Ну, я рассержусь. А Азат — он терпелив. Тебе все равно придется совершить это путешествие, но провожатых у тебя больше не будет. Эту честь я оказываю тебе лишь единожды.

— То есть в следующий раз я буду лишен твоей приятной компании и ободряющих слов? Ох, боюсь, я этого не переживу!

— Плохо тебе придется, смертный, если есть в мире справедливость.

Паран посмотрел во тьму:

— А она есть?

— У кого ты это спрашиваешь? У яггута? Мы что, так и будем здесь стоять?

— Ладно, твоя взяла, — вздохнул капитан. — Может, ты хотя бы подскажешь, в каком направлении идти?

— Выбирай сам. Для меня они все одинаковы.

Невольно улыбнувшись, Паран двинулся вперед. Однако, пройдя пару шагов, он остановился:

— Рейст, ты говорил, что Азату понадобился Управитель Колоды. Но зачем? Что-то случилось?

Яггут обнажил клыки:

— Началась война.

Парану словно бы вонзили в спину нож. Он вздрогнул:

— Война? Так что, в нее втянуты и дома Азата?

— Смертный, в нее втянуты абсолютно все. Туго придется и домам, и богам, не говоря уже о таких жалких недолговечных созданиях, как ты сам и твои товарищи.

— Знаешь, Рейст, я, вообще-то, повидал на своем веку достаточно войн.

— Тебе только кажется, что их было много. На самом деле война всегда одна.

— Я вообще не хочу об этом думать.

— Так и не думай.

Препирательства с яггутом были напрасной тратой сил. Паран молча повернулся и пошел дальше. Через несколько шагов корни под ногами сменились каменистой почвой. Тьма рассеялась, уступив место тусклому желтоватому свету. Малазанец шел по равнине. Далеко ли она тянулась, определить было невозможно. Полоса видимости в любом направлении не превышала сотни шагов, а дальше опять был мрак.

Капитан забыл и о Рейсте, и о странной деревянной лестнице. Сейчас он смотрел только под ноги. Там, на белесых каменных плитах, были вырезаны… карты Колоды Драконов. Некоторые он узнал сразу, но многие видел впервые.

«Утраченные дома, — догадался Паран. — И множество незнакомых независимых карт, давным-давно забытых. Дома и…»

Капитан остановился и присел на корточки, чтобы получше разглядеть изображение. И вдруг окружающий мир начал меркнуть, а сам он… прошел внутрь карты, словно сквозь дверь.

В лицо ударил холодный ветер. Воздух пах глиной и сырой шерстью. Теперь под ногами Парана была земля — холодная, но мягкая, податливая. Где-то вдали каркали вороны. Перед ним стояла странная хижина, чем-то похожая на горбатую спину. Она даже внешне не напоминала жилища рхиви, хотя и ее стены тоже покрывали толстые шкуры. Но остовом строения служили не деревянные шесты, а кости и бивни неких гигантских зверей.

«Так вот они какие — Обители. Я почему-то представлял их наподобие крепостей, а это просто древние жилища. Быть может, самые первые, которые построил человек… Ну до чего же длинные бивни. Небось зверюги, которым они принадлежали, были настоящими гигантами… Похоже, я научился перемещаться усилием воли и могу войти в любую карту любой Колоды».

Паран толком даже не успел обрадоваться новообретенной способности. Подспудный страх притушил охвативший было его восторг. Место, куда он попал, было явно не самым приятным в этой Колоде.

Рядом с входом в жилище дымился небольшой, обложенный камнями очаг. Над ним коптились длинные ломти мяса. Распорка была деревянной, значит люди жили вблизи лесов. Только сейчас малазанец заметил, что пространство вокруг хижины окружено кольцом из старых черепов зверей, скорее всего тех самых, чьи кости и бивни пошли на постройку. Все черепа лежали клыками внутрь. Паран внимательно пригляделся к зубам: судя по пожелтевшим резцам, эти животные питались травой.

Однако здесь водились также и хищники. Их черепа висели над входом в жилище, и капитану пришлось нагнуться, чтобы их не задеть.

«Что заставило обитателей дома спешно его покинуть? Если угли еще не погасли, значит они ушли совсем недавно…»

В дальнем углу хижины взгляд Парана наткнулся на двойной трон, грубо составленный из звериных костей. Постаментом трону служили ряды… черепов, выкрашенных охрой.

«Не совсем люди, но очень похожи на людей. Возможно, т’лан имассы».

Догадка молнией вспыхнула в его мозгу. Паран понял, где он.

«Обитель Зверей… она появилась гораздо раньше Первого Престола… Здесь находилось вместилище силы т’лан имассов — мир их духов в ту пору, когда сами они еще были смертными и поклонялись духам. Все это происходило задолго до Ритуала Телланна, после которого т’лан имассы сравнялись со своими божествами и превзошли их».

Они покинули мир, в котором жили. Им уже не вернуться сюда.

«Но что тогда представляет собой сам магический Путь Телланн? Должно быть, его породил Ритуал. Этот Путь стал зримым воплощением „Клятвы бессмертия“. Его породила не жизнь и даже не смерть. Его породил… прах».

Паран замер, силясь осознать безграничность трагедии, ставшей непосильной ношей для т’лан имассов.

«Они пережили собственных богов и теперь обитают в мире вечного праха, наполненном воспоминаниями. — Малазанец уловил только отблеск горя т’лан имассов, но и он обжигал капитану душу, грозя разорвать сердце. — Как же им одиноко… и сколь ужасающе долго длится их одиночество… И вот теперь они собираются на призыв ребенка… они жаждут получить от Серебряной Лисы благословение… и, наверное, что-то еще, о чем я даже не подозреваю».

Паран шагнул назад и вновь очутился на каменных плитах. Он с трудом оторвал взгляд от Обители Зверей (теперь понятно, почему эта карта так называется). Пройдя еще шагов десять, капитан остановился перед другой картой. От плиты, где она была начертана, исходило тревожное ярко-красное сияние.

Паран наклонился над плитой. Рисунок изображал спящую женщину, во всяком случае такой она виделась, если глядеть сверху. Но сон ее не был спокойным, — казалось, она извивалась всем телом. Паран нагнулся еще ниже, затем присел на корточки. Рисунок изменился. Кожа женщины вдруг сделалась прозрачной. Под нею темнели леса, скалы, вздымались морские волны.

«Да это же Огнь — Спящая Богиня!»

А потом он вдруг заметил темное пятно. Рана! Огромный гнойник. Парана затошнило, но он не отвел глаза. У края раны он увидел согбенную фигуру, прикованную цепями к телу Спящей Богини. Цепи служили желобами, по которым в плоть Огни струился яд.

«Она предчувствовала свою участь и предпочла сон. Огнь заснула почти две тысячи лет тому назад. Таким образом, богиня решила вырваться за пределы собственного тела, дабы вступить в битву с тем, кто отравлял ее. Боги милосердные! Она сама стала оружием! Ее дух, ее сила выковали… молот, способный сокрушить все на свете. И тогда Огнь избрала оруженосца, которому вручила этот молот… Каладана Бруда».

Паран лихорадочно соображал. Он понял: Бруд давно мог бы разорвать эти цепи. Но разорвать их означало дать свободу Увечному Богу, позволить тому отомстить за свое пленение, уничтожив в этом мире все живое. Спящая Богиня не стала бы сожалеть о погибшем мире. Она просто-напросто создала бы новый.

«Воевода боится! Он не хочет вступать в битву с Увечным Богом, ибо не уверен в исходе поединка. Каладан Бруд боится погубить весь мир!»

Тяжело дыша, капитан выпрямился. Он попятился назад и… снова оказался рядом с Рейстом. Изуродованное лицо яггута улыбалось, поблескивая клыками.

— Чем стали для тебя обретенные знания, смертный? Подарком или проклятием?

«Да уж, что называется, вопрос не в бровь, а в глаз…»

— И тем и другим, — честно сказал Паран.

— Ну и каков же твой выбор?

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты плачешь, смертный. То слезы радости или горя?

Малазанец торопливо вытер лицо.

— Я хочу поскорее отсюда уйти, — произнес он, не ответив на вопрос Рейста. — Мне пора возвращаться.

Паран открыл глаза. Он стоял на коленях, и всего пять или шесть шагов отделяли его от явно изумленного Сына Тьмы. Сколько же длилось это его путешествие в дом Азата? Похоже, что считаные минуты. Однако капитан сразу ощутил, как изменилась обстановка вокруг. Противостояние сохранялось, но оно уже не было угрожающим.

Кто-то дотронулся до его плеча. Паран поднял голову. Возле него стояла Серебряная Лиса. Чуть поодаль переминалась с ноги на ногу растерянная Мхиби. Слева от нее пыхтел толстый даруджиец Крупп, счищавший пыль со своих шелковых одежд. Быстрый Бен, заметив, что капитан очнулся, шагнул к нему. Меж тем глаза мага продолжали следить за Аномандером Рейком.

Паран зажмурился. Голова у него шла кругом: слишком много нового и необычного капитан узнал о себе, и знания эти с корнем вырвали его из привычного мира.

«Дожили! Неведомо кто толкает меня на войну, о которой я ничего не знаю. Не пойми кто и с какой стати объявляет меня… Управителем Колоды. А теперь еще и…»

— Что тут вообще происходит? — сердито спросил он у девочки.

Глаза Серебряной Лисы возбужденно сверкали.

— Мне пришлось применить силу, — пояснила она.

«Силу? Ну да. Это ощущение становится мне все более знакомым… Мне или… Джен’исанду Рулу? Мы с Серебряной Лисой начинали свои путешествия порознь, но, похоже, нам суждено прийти в одно и то же место… Второе Слияние т’лан имассов. Так кто же воссядет на те древние троны? И куда же, милая девочка, ты поведешь армию т’лан имассов?»

— Не думал я, Бруд, что наша встреча будет такой, — сказал Аномандер Рейк.

Паран обернулся туда, где стоял Каладан Бруд. Его могучие руки сжимали молот Огни.

«Вот я и узнал твою страшную тайну, Воевода. Нет, я не стану никому ее раскрывать — какой в этом смысл? Выбор за тобой: погубить всех нас или же богиню, которой ты служишь. Я ничуть не завидую твой силе, Бруд, и не хотел бы оказаться на твоем месте. Ни в коем случае. Единственное, что меня занимает: какую же цену придется заплатить за нарушение клятвы?»

— Приношу всем свои извинения, — продолжал Сын Тьмы. Он указал на Быстрого Бена. — Как мудро заметил этот человек, действовать сейчас, не зная природы обнаруживших себя сил, было бы крайне опрометчиво.

— А потом будет слишком поздно, — возразил ему Каллор. Выцветшие глаза древнего тирана замерли на Серебряной Лисе. — Девчонка применила магию Телланна. Давненько уже эта древняя магия не врывалась в наш мир. Теперь опасность грозит всем нам. Нужно действовать сообща и немедленно; только так мы еще сумеем уничтожить это чудовище. Учти, Рейк, нельзя упускать единственную возможность.

— Но что будет, Каллор, если мы потерпим неудачу? — спросил его владыка Семени Луны. — Какого могущественного врага мы себе наживем? Ты испугался магии Серебряной Лисы? Но девочка всего лишь защищалась. Она никому не угрожала и ни на кого не нападала. Тебе ли не знать, сколько бед может повлечь за собою один неверный поступок?

Каладан Бруд опустил свой сокрушающий молот и вновь привесил его к поясу.

— Ну, наконец-то ты рассуждаешь как стратег и вспомнил о предусмотрительности, — пробасил Воевода. В его голосе еще звучал гнев. Казалось, Бруда злит необходимость произносить прописные истины, которые все и так должны понимать. — Самое разумное — это соблюдать нейтралитет до тех пор, пока мы как следует не поймем природу силы этой девочки. У нас и так достаточно врагов… Хватит уже нагнетать обстановку. Добро пожаловать, Рейк. Уверен, ты расскажешь нам, какое место займет Семя Луны в грядущей войне. — Внезапно он обратился к Парану, и в голосе его отчетливо прозвучало раздражение. — Капитан, ты способен что-нибудь сделать с этим треклятым летающим столом?!

Паран растерянно пожал плечами:

— Я… прошу прощения, Воевода, но мне ничего не приходит в голову. И потом, я ведь не маг.

— Ладно, — махнул рукой Бруд. — Пусть украшает небеса.

— Быть может, я сумею что-нибудь придумать, — вмешался Быстрый Бен.

Каладан Бруд вопросительно взглянул на Дуджека. Тот улыбнулся и одобрительно кивнул чародею.

— А я смотрю, ты не просто солдат, — сказал Аномандер Рейк.

— Мне нравится иногда решать заковыристые задачи, — ответил на это уроженец Семиградья. — Но это у меня не всегда получается. И еще, Сын Тьмы, очень вас прошу: не надо испытывать меня чарами. Я — человек простой, не люблю излишнего внимания к своей скромной персоне.

— Как пожелаешь, — кивнул Рейк.

— А не пора ли нам перекусить? Неужели никто, кроме меня, здесь не проголодался?

Взоры всех обратились к тому, кто задал этот вопрос. Естественно, им оказался Крупп.

Мхиби незаметно покинула место встречи Аномандера Рейка. Она прошла мимо островерхих шатров тисте анди, затем повернулась и попыталась бежать. Мышцы и кости отозвались острой болью. В висках у нее застучало. Бедная женщина раскинула руки, чтобы не упасть.

Отдышавшись, она медленно побрела прочь, громко всхлипывая, глотая воздух и слезы.

«Духи предков, разве вы не видите, каково мне? Умоляю: сжальтесь надо мной. Взгляните: я едва передвигаю ноги. Проявите же сострадание, будьте милосердными! Я прошу… нет, я требую: заберите меня из этого мира. Слышите, жестокие предки? Сколько мне еще ждать?»

Медные браслеты на ее запястьях и лодыжках — испытанное средство рхиви против ломоты в костях — были холодными как лед. Мхиби показалось, что даже они брезгливо морщатся, не желая слышать тяжелого биения ее измученного сердца.

Духи предков не принимали бедную женщину. Они презрительно смеялись над нею.

Рхиви сокрушенно вскрикнула, зашаталась и упала на колени. От удара о жесткую землю у нее перехватило дыхание. Не в силах стоять, она растянулась в пыльном проходе между шатрами.

— Дорогая моя, ты слышала афоризм: «Женская плоть — вместилище для жизни»? — произнес чей-то голос. — На разных языках эти слова звучат по-разному, но смысл у них один. Они повествуют о рождении. В них есть все: радость и боль, утрата и жертва. В них воплощаются узы материнства. Более того — они сами являются узами жизни.

Мхиби с трудом приподняла голову. На вершине опорного шеста восседала Карга. Ее крылья были сложены, а глаза влажно поблескивали.

— Видишь, я вовсе не такая черствая насмешница, какой меня привыкли считать. Возможно, ты думаешь, что я поддалась слабости? Сейчас не это важно. Как мне тебя утешить, милая?

Рхиви покачала головой и прошептала:

— Никак.

— В Серебряной Лисе больше от тебя, чем от других: больше, чем от этих двух этих колдуний или от т’лан имассов.

— Взгляни на меня, Карга! Неужели ты ничего не видишь? — Мхиби поднялась на четвереньки, затем неуклюже села, повернувшись лицом к великой воронихе. — От меня ничего не осталось, кроме костей да высохшей кожи. И еще боли — постоянной, невыносимой боли. Высохший стебель — вот я кто. И чем дольше продолжается это жуткое прозябание, тем сильнее меня охватывает… ненависть.

Голова рхиви резко упала на грудь, будто ей сломали шею. Несчастная женщина затряслась в рыданиях.

— И поэтому ты бы хотела умереть, — сказала Карга. — Понимаю. Матери нельзя опускаться до ненависти к ребенку… и все же ты слишком многого от себя требуешь.

— Дочь украла мою жизнь! — закричала Мхиби.

Скрюченные пальцы впились в мякоть ладоней, и оттуда закапала кровь. Рхиви глядела на эти высохшие, неживые руки и не могла поверить, что они ее собственные.

— Пойми, Карга, — всхлипывая, сказала она. — Серебряная Лиса украла мою жизнь.

Птица взмахнула крыльями, слетела с шеста и приземлилась рядом с Мхиби.

— Ты должна поговорить с дочерью.

— Это бесполезно!

— Серебряная Лиса должна понять…

— Карга, она и так все знает. Прекрасно знает. Я что, должна уговорить дочь не расти? Это все равно что попросить реку не течь.

— Реку можно перегородить плотиной и даже… повернуть в другую сторону.

— Только не эту.

— Нет, милая, я с тобой не согласна. И обязательно найду выход. Клянусь тебе.

— Выхода не существует. Ты только понапрасну потратишь силы. Моя молодость ушла. Ее не вернуть ни магическими ритуалами, ни алхимическими снадобьями. Телланн — Путь жестокий и неумолимый. Его требования невозможно отвергнуть. Ну подумай сама, даже если бы тебе и удалось остановить этот поток, что меня ждет? Дряхлость, растянувшаяся на десятки лет? Мне придется год за годом жить в изношенном, больном теле. Неужели ты хочешь продлить это проклятие? Мне такая жизнь не нужна.

Сзади послышались шаги. Корлат опустилась рядом с Мхиби и обняла несчастную рхиви.

— Пошли со мной, — прошептала она. — Ну же, не упрямься. Идем.

Мхиби позволила тисте анди поднять ее на ноги. Она уже не стыдилась собственной слабости, гордость рассыпалась в прах.

«Беспомощность. Полная беспомощность. Неужели всего год назад я была молодой девушкой? Да, была. Но что толку теперь гневаться на судьбу или жалеть о безвозвратно утраченном? Разве от этого хоть что-нибудь изменится? Я состарилась за считаные месяцы, и нужно смириться с этим. Во мне жизнь угасает, а в дочери — расцветает. В такой битве простому человеку не победить. Но где же, духи предков, ваш дар смерти? Почему вы отказываете мне в этой милости?»

Корлат поддерживала ее обеими руками. Мхиби с грустной усмешкой подумала, что уже и это принимает как должное.

«Духи предков, раз вы прокляли мою душу, расставание с жизнью не добавит мне ни капли боли. И здесь вы мне не помешаете. Я нарушу ваши замыслы!»

— Отведи меня в мой шатер, — попросила она Корлат.

— Нет, — ответила тисте анди.

Мхиби из последних сил повернула голову и сердито сверкнула глазами:

— Я требую…

— Милая, ты, наверное, забыла, что я умею слышать мысли. Ты сейчас обращалась не ко мне. Но одну тебя я в таком состоянии не оставлю. Я буду рядом, и я не одинока в своей вере в…

— В своей вере? Что ты мне тут рассказываешь сказки? — усмехнулась Мхиби. — Или считаешь, что я не только телом одряхлела, но вдобавок еще и выжила из ума? Да у тисте анди и понятия-то такого, как вера, нет.

Ее спутница нахмурилась и отвела взгляд:

— Возможно, ты права.

«Корлат, прости меня. Я и сама не знаю, что говорю. Зачем я тебя обидела?»

— Но я все равно не оставлю тебя в плену отчаяния, — продолжала тисте анди.

— Я привыкла быть узницей, — отрезала Мхиби, снова преисполнившись гнева. — А теперь послушай меня, Корлат. Хочу предостеречь тебя и остальных: в моей душе и без того разрастается ненависть. А твое сочувствие, любое твое доброе намерение лишь усугубляют положение. Прошу тебя, не мешай мне уйти из жизни.

— Напрасно ты думаешь, что мы будем спокойно наблюдать, как ты убьешь себя. Мы теперь не отступимся.

— Тогда случится то, о чем я сказала: ненависть во мне разрастется настолько, что убьет все остальное. Понимаешь, все? Даже то, что вы во мне когда-то любили и ценили.

— Неужели ты хочешь свести на нет все наши усилия?

— Не по собственному выбору, Корлат. Уже в который раз повторяю: я лишилась права выбора. Я пробовала объяснить это дочери. Теперь пытаюсь донести до тебя. Пойми же, ты добьешься лишь одного: окончательно превратишь меня в злобную старуху… Корлат, очень тебя прошу: если ты по-настоящему мне сочувствуешь, помоги закончить это ужасное странствие.

— Я не позволю тебе покончить с собой, Мхиби. Если сейчас тебя питает ненависть… что ж, пусть будет так. Но отныне ты находишься под моей защитой. И под защитой всех тисте анди.

Рхиви сокрушенно опустила плечи. Она попыталась найти слова, чтобы выразить обуревавшие ее чувства, и похолодела, внезапно осознав истину. «Жалость к себе. Вот на какую удочку я попалась… Да, Корлат, ты выиграла. Пока что».

— Огнь умирает.

Каладан Бруд и Аномандер Рейк остались в шатре одни. Их взаимная неприязнь еще давала о себе знать. Судя по доносившимся извне звукам, Быстрый Бен все же сумел спустить летающую столешницу на землю. Несколько голосов оживленно спорили, обсуждая ее дальнейшую участь.

Сын Тьмы сбросил кольчужные перчатки, затем повернулся к Бруду:

— Есть ли другие варианты, кроме того единственного, который мы сочли неприемлемым?

Бруд покачал головой:

— Ах, друг мой, столько лет прошло, однако ничего не изменилось. Как и в былые времена, существует лишь одна возможность. Ты же сам знаешь. Я принадлежу к Тэннесу — магическому Пути самой богини. Все, что бьет по ней, бьет и по мне тоже. Но я мог бы расправиться с тем, кто наслал на нее болезнь.

— С Увечным Богом, — пробормотал Рейк. — Он целую вечность взращивал свою злобу. Он не знает пощады, Бруд. Это давняя история. Мы ведь тогда договорились: ты, я, Королева Грез, Худ… мы все согласились.

Казалось, еще немного, и широкое лицо Бруда перекосит гримаса. Но Воевода по-медвежьи встряхнул шеей и отвернулся:

— Эта ноша висит на мне без малого две тысячи лет.

— А если Огнь умрет, что будет тогда? — тихо спросил Рейк.

— Не знаю, — покачал головой Бруд. — Ее магический Путь умирает — вот это я могу сказать наверняка. Точнее, он все больше становится для Увечного Бога проходом на другие магические Пути. Если этот поганец туда попадет, они все погибнут.

— А вместе с ними погибнет и вся магия.

Воевода кивнул, набрал полные легкие воздуха и выпрямился:

— Ну и так ли уж это будет плохо? Как по-твоему?

Рейк усмехнулся:

— Боюсь, конец придет не одной только магии. Разрушения на этом не закончатся. Сдается мне, какой выбор ни сделай, Увечный Бог все равно оказывается победителем.

— Похоже на то.

— Но если ты сохранишь жизнь богине, то подаришь миру и всем его обитателям еще несколько сотен лет существования.

— Ага, существования, в котором будут страдания и смерть, войны и убийства. Разбитые мечты и несбывшиеся надежды.

— Как-то странно ты стал рассуждать, Воевода. — Аномандер Рейк подошел ближе. — На протяжении почти двух тысячелетий ты делал и продолжаешь делаешь все, на что способен. Поначалу мы стремились разделить с тобой это бремя. Но постоянно на что-то отвлекались. Собственные дела и пристрастия оказывались важнее. И мы, чего уж греха таить… бросили тебя одного.

— Не будем сейчас об этом, Аномандер. Что толку ворошить прошлое? Есть и более насущные проблемы, которые стоит обсудить, раз уж нам выпала редкая возможность поговорить наедине.

Рейк сдержанно улыбнулся:

— И то верно. — Он взглянул на закрытый полог шатра, потом опять повернулся к Бруду. — Скажи, если Тэннес поврежден… твой выпад был лишь блефом? Ты предпринял это для устрашения?

Воевода усмехнулся, обнажив два ряда острых зубов:

— Отчасти, но не совсем. Дело не в моей способности дать выход магической силе. Дело в природе этой силы. Она пропитана ядом, перемешана с хаосом.

— Ты хочешь сказать, все могло бы оказаться куда страшнее, чем та буря, которую ты обычно поднимаешь? Меня это тревожит. А Каллор об этом знает?

— Пока нет.

— Лучше, чтобы и впредь не знал.

— Согласен. Но только уж и ты, Рейк, в следующий раз тоже прояви побольше сдержанности.

Тисте анди налил себе вина.

— Странно: могу поклясться, я был достаточно сдержан.

— Давай-ка поговорим о Паннионском Домине, — предложил Каладан Бруд, пропустив последнее замечание мимо ушей.

— Вот уж воистину загадка. Эта империя оказалась куда более непредсказуемой и опасной, чем мы сперва думали. Магическая сила окутывает ее несколькими слоями. Развернешь один, а под ним обнаруживается новый, а потом еще и еще. Подозреваю, что сердцем этой империи является Путь Хаоса. Между прочим, великие вóроны со мной согласны.

— Путь Увечного Бога? Вряд ли это случайность, Аномандер. Его яд пропитан Хаосом.

— Да, — улыбнулся Рейк. — Любопытно все это, правда? Думаю, тут вполне очевидно, кто кем помыкает.

— Да, пожалуй.

— Развязав войну с Паннионским Домином, мы тем самым бросим вызов Увечному Богу.

— Как утверждает эта девчонка, нам понадобится помощь.

— Чья помощь? — нахмурился Рейк.

— Т’лан имассов. Армия неупокоенных воинов уже идет сюда.

Лицо тисте анди помрачнело.

— Это и есть вклад Дуджека Однорукого в общее дело?

— Дуджек тут ни при чем. Это все Серебряная Лиса. Она — первая заклинательница костей, появившаяся во плоти. Т’лан имассы очень давно этого ждали.

— Расскажи мне об этом чудо-ребенке, Воевода.

Бруд заговорил и поведал тисте анди все, что знал. Когда он закончил, в шатре надолго воцарилась тишина.

Скворец подошел поближе и склонился над лежащим Параном. Капитан дрожал, словно его била лихорадка. Мертвенно-белое лицо густо покрывал пот. Быстрому Бену все же удалось опустить на землю летающую столешницу. Магический рисунок на ее днище продолжал ярко светиться и тускнеть не собирался. Сам Быстрый Бен сидел рядом на корточках. Он погрузился в магический транс, пытаясь понять диковинную природу новой карты, появившейся в Колоде Драконов.

— Ну и глупец же ты, — прозвучало над ухом Скворца.

Командор обернулся:

— Думай, как тебе нравится, Каллор.

Высокий седой Каллор холодно усмехнулся:

— Ты еще пожалеешь, что взялся защищать эту девчонку.

Скворец выпрямился и пошел дальше.

— Эй, я ведь еще не все тебе сказал! — прошипел ему вслед Каллор.

— Зато я уже вдоволь с тобой наговорился, — не оборачиваясь, ответил Скворец.

Паран очнулся. Он глядел на Каллора широко раскрытыми, непонимающими глазами. Тисте анди неслышно расходились по своим шатрам. Казалось, их совершенно не интересовало, с какой целью их повелитель уединился с Каладаном Брудом. Скворец высматривал повсюду Корлат, но так нигде ее и не нашел. Да и Мхиби тоже куда-то исчезла. Серебряная Лиса стояла в нескольких шагах от капитана и смотрела на него совсем не детским взором.

«Сейчас у нее глаза Рваной Снасти», — подумал командор.

Что-то заставило его вернуться к Парану.

— Только, пожалуйста, не надо задавать мне вопросов, — хмуро попросил капитан. — У меня все равно нет ответов. Я ровным счетом ничего не знаю: ни о случившемся здесь, ни о том, в кого превратился сам. Наверное, лучше подыскать сжигателям мостов другого командира.

— Не вижу причины, — возразил Скворец. — И потом, терпеть не могу менять принятые решения.

Быстрый Бен тоже очнулся от транса:

— Она была у нас под носом, а мы даже и не подозревали.

— Что это вообще такое? — спросил у него командор, кивнув в сторону столешницы.

— Именно то, чем кажется. Новая независимая карта. Едва появившись в Колоде Драконов, она встала над всеми остальными независимыми картами, подчинив их себе. Не забывай, этот столик заключает в себе всю Колоду. — Маг покосился на Парана. — Как мы и предполагали, капитан вот-вот примкнет к сонму Взошедших. А это значит: все, что он отныне сделает или чего не сделает, будет иметь существенное значение и повлечет за собой не менее важные последствия. Причем не только для него самого, но и для всех нас. Колода Драконов обрела хозяина, и имя ему — Джен’исанд Рул.

Паран отошел в сторонку, явно не желая принимать участия в разговоре.

— Джен’исанд Рул? — повторил Скворец. — Но я думал, это имя связано с… пребыванием капитана внутри меча.

— Так оно и есть. Но поскольку это имя начертано на карте, связь оказывается более сложной, чем нам изначально представлялось. Если Паран знает не больше нашего, мне придется поднапрячь мозги и попробовать разгадать природу этой связи. Конечно, сам капитан при желании мог бы здорово облегчить мне работу.

Паран уже раскрыл было рот, чтобы возразить, но Скворец опередил его:

— Он же сказал: пока у него ответов нет. Меня занимает другое. Неужели мы поволочем эту столешницу с собой в поход?

Быстрый Бен кивнул:

— Ну да, хотя бы часть пути. Так будет лучше. Мне нужно повнимательнее изучить новую карту. Но ее ни в коем случае нельзя вносить в пределы Паннионского Домина. Можно поручить Тригалльской торговой гильдии доставить ее в Даруджистан и отдать местным алхимикам.

— Карта останется с нами, — раздался голос Серебряной Лисы.

Надо же, а они и не заметили, как девочка подошла к ним. За ее спиной дюжина воинов-рхиви поднимала столешницу на плечи. Быстрый Бен проводил их взглядом и нахмурился:

— Опасно брать такую игрушку на войну.

— Мы должны это сделать, чародей, — объявила Серебряная Лиса.

— Но зачем? — удивился Скворец.

— Карта принадлежит Парану, и она ему еще понадобится.

— Для чего понадобится? — задал следующий вопрос командор.

— Нам противостоит не только Паннионский Провидец. Есть и другие враги. Потом вы в этом убедитесь.

— Лично мне эта карта не нужна, — сердито бросил ей Паран. — Лучше нарисуйте там вместо моего лица какое-нибудь другое. В мои жилы попала кровь Гончей Тени. Я — только помеха, слабое звено. Неужели вы до сих пор этого не поняли? Или мне Худа позвать в свидетели?

Поскрипывая доспехами, к ним подошел Каллор.

— Тебя, кажется, не звали на беседу.

— Меня никогда не приглашают, — криво усмехнулся Каллор. — Но почему-то очень часто я становлюсь предметом разговора.

— На этот раз ты ошибся.

Тусклые серые глаза бывшего Верховного Короля застыли на Быстром Бене.

— Ты, маг, — поработитель душ… Я же, наоборот, их освобождаю. Хочешь, я разорву все цепи внутри тебя? Это совсем просто, и ты станешь беспомощнее младенца.

— Еще проще сделать дыру в земле, — ответил ему Быстрый Бен.

И уже в следующий момент Каллор рухнул вниз, провалившись в яму. Земля посыпалась ему на голову. Лязг доспехов перемежался с яростной бранью.

Серебряная Лиса сдавленно вскрикнула и испуганно поглядела на чародея.

— Да, девочка, ты правильно угадала. Мне совершенно наплевать, кем был когда-то Каллор и кто он сейчас.

Скворец приблизился к краю ямы и заглянул вниз:

— Гляди-ка, он выбирается… и довольно проворно. Неплохо для такого древнего старца.

— Но я не настолько глуп, чтобы дожидаться, пока он вылезет, — торопливо произнес Быстрый Бен и растаял в воздухе.

Крючковатые пальцы Каллора царапали землю у края ямы. Он соскальзывал и карабкался снова, проклиная исчезнувшего мага и грозя ему страшными карами.

— Возвращайся к сжигателям мостов, капитан, — велел Парану Скворец. — Если все пойдет как надо, встретимся в Капастане.

— Есть, командор, — ответил Паран и на нетвердых ногах зашагал к лагерю.

— Думаю, и нам тоже нечего здесь делать, — сказала Серебряная Лиса, вопросительно взглянув на Скворца.

— Ты права, милая. Идем отсюда.

Ссутулившись в седле, Скворец смотрел, как солдаты армии Дуджека Однорукого покидали Крепь. День выдался жарким, и во влажном воздухе пахло грозой. Высоко в небе кружили кворлы черных морантов. Летающих тварей стало заметно меньше. Четыре дня назад Меченый вместе с Параном и сжигателями мостов улетели к Баргастовой гряде. Минувшей ночью еще восемь кворлов покинули окрестности города, держа путь к горам Видений на северо-западной границе Паннионского Домина.

Командор очень устал. Неутихающая боль в ноге не давала ему спать. Каждый день превращался в круговерть больших и малых забот: довольствие армии, места привалов, донесения от вестовых. Скворцу и самому не терпелось поскорее тронуться в путь, хотя о том, что ждало их впереди, лучше было не думать.

Рядом с ним застыл в седле Быстрый Бен, лошадь которого беспокойно перебирала ногами.

— Чует лошадка, что у хозяина на уме, вот и дергается, — заметил ему Скворец.

— Ага.

— Тебе не терпится поскорее распрощаться со мной, догнать Парана и сжигателей мостов. Убраться подальше и от Каллора, и от Серебряной Лисы.

При последних словах маг вздрогнул, затем вяло кивнул:

— Ты прав, командор. Как бы я ни скрывал этого, мне тяжело находиться рядом с нею. За то время, пока она здесь, девчонка выросла лет на пять, если не больше. Сегодня утром я видел Мхиби. Бедняжка заметно состарилась. Корлат и знахарки-рхиви делают все, что в их силах, но Серебряная Лиса упорно тянет из матери последние жизненные соки. Один Худ знает, в чем у этой рхиви еще душа держится… Да и начавшееся Слияние т’лан имассов, прямо скажем, не добавляет радости. А тут еще Аномандер Рейк. Ему, видите ли, захотелось хорошенько все обо мне разузнать.

— Он что, опять проверял тебя чарами?

— Пока нет. Но к чему будить в нем любопытство?

— Ты мне еще нужен здесь, — сказал Скворец. — Поедешь с моим штабом. От Сына Тьмы постараемся держаться как можно дальше. Да, кстати, как там капастанские наемники? Заглотнули твою наживку?

— Полагаю, они у нас на крючке.

— Ладно, подождем еще неделю. Если ничего непредвиденного не случится, дольше я тебя задерживать не буду.

— Договорились.

— А что же ты мне не расскажешь о своих прогулках? — хитро улыбнувшись, осведомился Скворец.

— О каких еще прогулках? — непонимающе уставился на него Быстрый Бен.

— Ну, ты же обошел в Крепи все храмы. Навестил всех провидцев и гадалок. Потратил кругленькую сумму на толкователей Колоды Драконов. Я даже слышал, что ты якобы совершил жертвоприношение на вершине кургана… Бедная коза. Худ тебя побери, Бен, что это за игры?

— Знал бы ты, как воняет козье мясо, когда оно горит. Меня едва не вырвало.

— И о чем же рассказали тебе духи кургана?

— Ни о чем. Их там вообще не оказалось.

Командор прищурился:

— Как не оказалось? Это же курган рхиви.

— Да. Один из немногих уцелевших. Его недавно… вычистили.

— Вычистили? В каком смысле?

— Ну, кто-то… удалил оттуда всех духов, уж не знаю, с какой целью. Прежде такого еще не бывало. Там вообще никого. Я прямо всю голову сломал: где они теперь?

— Ловко ты умеешь уходить в сторону, Быстрый Бен.

— Ну хорошо. Я пытался кое-что выяснить. Увы, безуспешно. Теперь это уже не имеет смысла: мы ведь уходим из Крепи. А на марше мои возможности сужаются. И я почему-то все время думаю об этих исчезнувших духах. Ведь куда-то же они подевались. Куда?

— Если вдруг докопаешься, обязательно дай мне знать.

— Непременно.

Скворец скрипнул зубами и больше не произнес ни слова.

«Я слишком давно тебя знаю, Быстрый Бен. Ты можешь болтать что угодно, но я-то вижу: ты натолкнулся на нечто такое, отчего шерсть у тебя встала дыбом и ты поджал хвост, словно испуганный горностай. И тут тебе никакая жертвенная коза не поможет!»

Почти десять тысяч солдат Дуджека Однорукого, опытных воинов, закаленных в битвах на Генабакисе, двигались на соединение с многочисленной армией Каладана Бруда. Бывшие противники, лишь недавно ставшие союзниками, они наконец-то выступили в поход на врага, которого никогда прежде не видели и о котором почти ничего не знали.

Глава шестая

Куда бы ни пошли они — за ними кровь идет по следу…

Хорал Тюм (р. 1134). Видение Кульбурата

Чтобы въехать в Сумеречные ворота Сольтана, требовалось вначале пересечь горбатый мост над каналом. Канал нуждался в солидной чистке, а мост — в ремонте. Его облицовка давно облупилась. В нелучшем состоянии находилась и сама каменная кладка. Скреплявший все известковый раствор успел давно раскрошиться, и из щелей между булыжниками торчали пучки травы. Сольтан был одним из старейших городов, возникших на равнине Видений. Когда-то он стоял на самом берегу реки Серп и богател за счет торговли (через него везли товары со всего Генабакиса). Как водится, весной Серп разливался, а затем послушно возвращался в свои берега. Но одна из весен выдалась на редкость дождливой, и после паводка река избрала для себя новое русло, отступив от города. Да, по ней все так же плыли корабли и лодки, однако теперь Сольтан не получал никаких выгод от торговли. Городские власти принялись спешно исправлять положение: специально вырыли Корселанский канал и четыре глубоких пруда, два из которых располагались на самом старом русле, вблизи причалов и таверн. Увы, особым успехом все эти усилия не увенчались. Золотые времена Сольтана миновали безвозвратно, и сейчас, спустя четыреста лет, город напоминал неряшливого старика, которому давным-давно уже наплевать, как он выглядит.

Ворчун и так пребывал отнюдь не в радужном расположении духа, а уж когда он спешился и подвел лошадь к мосту, лицо командира стражников стало еще более мрачным. Невысокие, но толстые городские стены были все в ржавых потеках. В воздухе отчетливо пахло дерьмом. На парапетах толкалось немало людей, но лишь в некоторых из них можно было признать солдат. В былые времена Сольтан решил тоже внести свою лепту в войну с малазанцами и отправил на подмогу Каладану Бруду гвардейский кавалерийский полк. Устроили торжественные проводы: гвардейцы уезжали на войну, как на парад. Однако в первом же бою полк был наголову разбит, а уцелевшие остатки Воевода за ненадобностью отправил обратно.

Ворчун обернулся. Хозяйская повозка въезжала на мост. Харло, бывший у них за кучера, помахал товарищу. Рядом с ним сидела Каменная и следила за дорогой. Судя по непрестанно движущимся губам, красавицу прорвало, и Харло был вынужден выслушивать очередной поток сетований и проклятий.

Сумеречные ворота никто не охранял. Массивные деревянные створки были распахнуты настежь, причем, скорее всего, уже давно. Если не считать фургона Керулия, никто не торопился ни въезжать в Сольтан, ни покидать его пределы. Ворчун еще раз огляделся и едва удержался, чтобы не плюнуть. Он остановился и дождался повозки.

— Мы как, проедем город без остановки? — спросила Каменная. — А забавные у них тут названия ворот: Сумеречные, Рассветные.

— Сольтан — не то место, где бы я советовал путникам останавливаться, — ответил Ворчун.

— Это мы с тобой в курсе. Но хозяину наш опыт ни к чему. Что толку давать человеку советы, если он все равно к ним не прислушивается?

Командир стражников в ответ лишь пожал плечами. Конечно же, Керулий слышал каждое их слово, и Каменная прекрасно об этом знала.

За воротами улица быстро сузилась и превратилась в темный переулок. Верхние этажи соседних домов нависали над мостовой, почти смыкаясь друг с другом. Ворчун опять ехал впереди. Из-под ног с истошным кудахтаньем разбегались тощие куры. Зато жирные крысы, пировавшие на отбросах сточных канав, и не думали ретироваться. Они лениво оглядывали проезжающих и тут же возобновляли трапезу.

— Так и бока повозки недолго ободрать, — заметил Харло.

— Нам бы только миновать Мордоворотный проезд, а там уже вздохнем спокойнее.

— Смотри, у них стены еще грязнее стали. Дотронуться страшно.

Ага, а вот и пресловутый Мордоворотный проезд. Бока многочисленных повозок успели прочертить в стенах его домов глубокие борозды. Щербатые булыжники были усеяны ломаными спицами, искореженными железяками и прочим хламом. Люди, обитавшие в этой части Сольтана, наверное, уже рождались на свет мародерами. Каждая повозка, застрявшая в Мордоворотном проезде, считалась законной добычей и подвергалась немедленному разграблению. Любые попытки торговцев отстоять свое добро встречали вооруженное сопротивление. Лет шесть или семь тому назад у Ворчуна выдалась здесь веселенькая ночка. Тогда ему и другим стражникам пришлось устроить «кровопускание» и отправить в гости к Худу немало окрестных воришек и головорезов. Пока шло сражение, кто-то успел снять колеса и выломать оглобли. Лошади исчезли бесследно. Повозку выволакивали уже на деревянных катках, толкая руками.

Вспомнив о давних событиях, Ворчун поморщился. Он не жаждал повторения приключений.

Однако на сей раз все обошлось. Правда, в нескольких местах оси тревожно скрипнули да еще ступицы колес оставили на стенах свои отметины. Наконец, едва не сорвав чью-то веревку с мокрым бельем, фургон выехал из городского ущелья на широкую площадь, носившую название Комодной.

Возникла эта площадь случайно, никто ее специально не создавал. Так уж получилось, что сюда сходилось тринадцать городских улиц и переулков. Когда-то они вели к знаменитой таверне с постоялым двором, именовавшейся «Комод тетушки Ву». Лет сто назад строение сгорело дотла. Пепелище расчистили, кое-как замостили — так и образовалась Комодная площадь.

— Сейчас надо будет свернуть на Склизкую улицу, — сказал Ворчун, поворачиваясь к товарищам.

— Без тебя помню, — огрызнулась Каменная. — Ну и вонища — как у Худа в заднице!

На площади повозка обрела непрошеных сопровождающих: около двух десятков уличных сорванцов. Они напоминали бескрылых стервятников, молча двигавшихся за потенциальной добычей. Чумазые, изъеденные оспой лица ребятишек были по-взрослому серьезными.

Ворчун по-прежнему ехал впереди. Склизкая улица находилась в восточном конце площади и была раза в три шире Мордоворотного проезда. Из закопченных окон высунулось несколько физиономий. Впереди дорога была пуста: ни повозок, ни пешеходов.

«Остановись! — потребовал у Ворчуна внутренний голос. — Дальше ехать нельзя. Добром это не кончится».

— Эй, командир! — окликнул его Харло.

— Чего тебе? — не оборачиваясь, спросил Ворчун.

— Все пацаны вдруг разом куда-то слиняли. Странно.

— Ничего странного, — ответил Ворчун, доставая пару гадробийских сабель. — Заряжай арбалет, Харло.

— Уже зарядил.

«Знаю, парень, но пусть об этом слышат все вокруг».

В двадцати шагах, словно бы из ниоткуда, внезапно выросли трое. Ворчун прищурился. Он узнал высокую женщину, стоявшую посередине:

— Привет, Нектара. Вижу, ты расширила свою вотчину.

Женщина с несколькими шрамами на лице улыбнулась:

— Здравствуй, Ворчун. Не то чтобы расширила, но… О, я гляжу, и Харло тоже к нам пожаловал. Давненько, приятель, я тебя не видела. А это кто? Никак красавица Менакис по прозвищу Каменная? И как всегда, чем-то недовольна. Хотя я очень рада тебя видеть и, как и прежде, готова бросить свое сердце к твоим ногам.

— Ну и очень напрасно, — протянула в ответ Каменная. — Поступь у меня тяжелая.

Улыбка Нектары стала еще шире.

— Знала бы ты, любовь моя, как трепещет мое бедное сердце всякий раз, когда я тебя вижу.

— Сколько с нас? — спросил Ворчун, останавливая лошадь в десяти шагах от Нектары и ее молчаливых телохранителей.

Выщипанные брови женщины удивленно изогнулись.

— На этот раз — нисколько. Здесь по-прежнему территория Гарно, но он пустил нас сюда. Мы тут, чтобы встретить вас и проводить до места.

— Чего-чего? Куда проводить?

Ставни в окошке повозки со скрипом приоткрылись. Ворчун невольно обернулся на звук. Оттуда высунулась рука и лениво поманила его. Командир стражников слез с лошади, подошел к окошку. Круглое лицо Керулия, как всегда, было бледным.

— Видишь ли, командир, нам предстоит встреча с… правителями города.

— Это что, с местным королем и его Советом? Вроде как мы не испрашивали у них аудиенции!

Хозяин негромко рассмеялся:

— Нет, друг мой. Я говорю о настоящих правителях Сольтана. Задействовав немалые деньги, путем сложных переговоров наконец-то удалось собрать вместе хозяев и хозяек всех территорий и районов города. Сегодня вечером мне предстоит выступить перед ними. Так что доверься сопровождающим. Уверяю тебя: оснований для беспокойства нет, все будет хорошо.

— Но почему вы раньше не сказали нам об этом?

— Я не был уверен в успехе переговоров. Тут все не так просто. Видишь ли, здешние правители… попросили меня о помощи. Мне предстоит… завоевать их доверие. Они должны убедиться в том, что я действительно надежный человек, который способен решить их проблемы.

«Вот как? Интересно, кто же ты такой на самом деле, Керулий?»

— Понимаю, хозяин. Вы, конечно, вправе верить этой шушере, однако лично я предпочитаю держать с ними ухо востро.

— Смотри сам и действуй по обстановке.

Ворчун вернулся к своей лошади и взял ее под уздцы.

— Веди нас, — коротко бросил он Нектаре.

Сольтан был городом с двумя сердцами: они качали кровь разных оттенков, но одинаково грязную и порочную. Упершись спиной в стену, Ворчун недовольно прищурился, разглядывая низкие потолочные балки таверны и всех, кто присутствовал сегодня в зале. А это было, без преувеличения, настоящее сборище воров, вымогателей и убийц, державших в кулаке всю округу.

Слева от командира стражников сидела Каменная. Как и Ворчун, она привалилась к стене. Нектара подтащила сюда круглый столик, на который водрузила свой кальян. Изуродованное лицо одной из хозяек Сольтана то скрывалось в густых клубах вязкого дыма, то вновь проступало. Левой рукой Нектара держала мундштук кальяна, тогда как правая ее рука покоилась на ляжке стражницы.

Керулий стоял посередине зала, лицом к публике, сцепив короткие руки над простым поясом из серого шелка. Его черный шелковый плащ поблескивал, будто расплавленный обсидиан, а лысую голову плотно прикрывала довольно странная шапочка. Такие головные уборы давно уже не носили в Даруджистане, и увидеть их можно было лишь на старинных статуях и гобеленах.

Тихим, но хорошо поставленным голосом Керулий начал свою речь:

— Мне очень приятно присутствовать на встрече со столь значительными персонами. Каждый город имеет свои тайные покровы власти, и я считаю за честь, что один из таких покровов передо мной приподнялся. В то же время я понимаю: многим собравшимся здесь я кажусь сделанным из того же теста, что и их заклятые враги. Однако смею вас заверить: это вовсе не так. Вы обеспокоены тем, что Сольтан наводнили жрецы Паннионского Домина. Они талдычат о городах, недавно перешедших под власть приверженцев тамошнего Провидца и приверженцев его культа. Эти жрецы дурачат простой народ россказнями о торжестве закона, якобы в равной мере применяемого ко всем без исключения гражданам, о прописанных в нем правах и привилегиях, о благодатном наведении порядка вопреки местным традициям и обычаям. Паннионские жрецы сеют семена раздора и вносят разброд в души ваших подданных, что весьма опасно и не может не настораживать.

Главари преступников одобрительно загалдели. Ворчун старательно прятал презрительную улыбку. Смешно было смотреть, как эти люди, не знавшие иного «воспитания», кроме жестокого мира сольтанских улиц, изо всех сил старались подражать манерам высшей знати. Но затем происходившее рядом заставило командира стражников на время забыть и о Керулии, и о собравшихся в зале. Нектара развязала тесемки на облегающих кожаных штанах Каменной и правой рукой скользнула ей между ног. Лицо стражницы пылало, на губах трепетала слабая улыбка, а глаза были полузакрыты от наслаждения.

«Королева Грез, неужели эти видения ты посылаешь мне наяву?» — подумал Ворчун и потянулся за своей кружкой.

— Да перерезать всех этих скотов — и дело с концом! — взревела со своего места какая-то толстая, обвешанная драгоценностями хозяйка города. — Надо попросту вспарывать им животы и выпускать кишки. Другого способа нет.

— Истребляя жрецов, вы лишь окажете паннионскому культу неоценимую услугу, — вежливо осадил ее Керулий. — Убитых тут же объявят «мучениками за веру». Подобный способ борьбы обречен на провал, что и показывает опыт других городов. Жрецы Домина — куда более коварные и опасные враги, чем вы думаете. Они ведь не только распространяют свои верования. Они старательно сеют повсюду ложь. Их сладкие речи о законах и порядке не имеют ничего общего с действительностью. Империей правит тиран, проявляющий исключительную жестокость не только к чужакам, но и к своим подданным. Уверен, вы слышали рассказы о тенескариях — крестьянской армии Паннионского Провидца. Имейте в виду: это не досужие выдумки и не преувеличения. Обездоленные, голодные тенескарии не знают ничего, кроме слепой ярости и желания убивать всех без разбору. Все, что вам рассказывали, — это страшная правда: людоеды, насильники мертвых…

— Значит, и эти… так называемые дети мертвого семени тоже не вымысел? — раздался голос из зала. — Но как подобное вообще возможно? Болтают, будто женщины охотятся за только что убитыми солдатами, чьи трупы еще не успели остыть, и… совокупляются с ними, да?

Керулий мрачно кивнул:

— Среди юной поросли тенескариев и в самом деле встречаются дети мертвого семени. Тенескариям нужно пополнять свои ряды. — Помолчав, он продолжал: — Мне хочется, чтобы вы с предельной ясностью представляли себе все особенности устройства Паннионского Домина. Законы и привилегии, о которых не устают проповедовать жрецы, и впрямь существуют… прошу вас, не удивляйтесь, я не противоречу сам себе. Да, они есть, но имеют силу исключительно для жителей территорий, изначально входивших в империю. На всех остальных это не распространяется. Полноценным гражданином нельзя стать ни за деньги, ни за какие-либо особые заслуги. Следовательно, обитатели всех завоеванных городов и селений — это бесправные рабы, над которыми допустимо чинить любые зверства. И бесполезно молить о пощаде или взывать к справедливости. Единственный выход, единственная возможность уцелеть — это примкнуть в тенескариям, чтобы уже самому творить бесчинства над другими жертвами. Если вдруг Сольтан окажется под гнетом Паннионского Домина, горожане лишатся всего: жилищ, имущества, пищи и даже пресной воды. Они будут гибнуть десятками и сотнями. Уцелеет лишь жалкая горстка, которая неизбежно пополнит ряды крестьянской армии.

Керулий замолчал, проверяя, какое впечатление его слова произвели на слушателей. В зале воцарилась напряженная тишина.

— Мы должны вести эту войну оружием истины и всячески разоблачать ложь паннионских жрецов. Вашим людям привычнее держать в руках мечи и арбалеты, однако, как я уже говорил, прямое столкновение ничего не даст. Поэтому придется действовать умом и хитростью, создать разветвленную сеть бойцов, умелое распространяя слухи и добывая сведения о противнике. Друзья мои, излишне повторять, что во всем этом ваши люди не знают себе равных. Своей каждодневной, неустанной деятельностью вы должны заставить паннионских жрецов убраться из Сольтана. Внешне — никакого насилия. Но при этом сделать их жизнь настолько невыносимой, что они сами почтут за благо покинуть ваш город. Сила слов — великая сила.

— А с чего ты вообще взял, что это сработает? — довольно грубо спросил Керулия кто-то из главарей.

— Вы уж постарайтесь, чтобы сработало, ибо иного выхода у вас попросту нет, — невозмутимо ответил Керулий. — Если вы потерпите неудачу, Сольтан окажется в руках паннионцев.

Он продолжал говорить, но Ворчун его уже не слушал. Сидя с полузакрытыми глазами, командир стражников вспоминал свою первую встречу с хозяином. Керулий нанял их в Даруджистане не сам, а через посредника. Впервые Ворчун увидел его ранним утром в день отправления каравана, у Напастиных ворот. Керулий прибыл туда пешком и был одет точно так же, как и сейчас. Он вежливо поздоровался, задал несколько обычных вопросов и, как показалось Ворчуну, не очень-то и вслушивался в его ответы. Затем подкатила повозка. Возница уступил место Харло и Каменной. Керулий забрался внутрь, и они поехали. За весь этот долгий, утомительный путь хозяин лишь дважды удостоил его разговором.

«Раньше я думал, что он маг, но, видимо, ошибался: Керулий, скорее, жрец. Только вот какого именно бога? Такую одежду может носить кто угодно, и это уже повод призадуматься. Одно лишь ясно: платит он щедро и деньги у него не переводятся…»

Ворчун стал перебирать в памяти богов, мысленно прикидывая, кому из них может служить Керулий. Стражнику почему-то вспомнилось, что недавно в Гадробийском квартале Даруджистана освятили новый храм в честь Трича.

«Ну не странно ли? Кто, скажите на милость, в наше время вдруг станет поклоняться Тигру Лета?»

Главари преступников совещались между собой. До ушей Ворчуна долетали обрывки фраз. Вроде бы речь шла о каких-то убийствах. Керулий молчал, внимательно прислушиваясь к разговорам в зале.

Ворчун наклонился к Харло:

— Про что они там толкуют?

— Сам не до конца понял. Похоже, у них четыре ночи подряд происходили какие-то загадочные убийства. Я так думаю, что на самом деле ничего загадочного. Небось территорию не поделили. Нашелся какой-нибудь молодой да ранний, захотелось ему власти, ну он и попер напролом.

Ворчун только хмыкнул и снова привалился к стене, пытаясь не показать, что весь покрылся холодным потом.

«Они здорово нас обогнали. Еще бы, неслись как на крыльях. Но по сольтанским улицам им ни за что не проехать. Такая широченная и высоченная повозка, пожалуй, сразу застряла бы. Скорее всего, объехали город и остановились в Приблудке. А ведь это совсем рядом с Рассветными воротами… Неужели твои догадки подтвердились, дружище Бьюк?»

— Ну, что вы на меня уставились? — Каменная потянулась к кувшину и наполнила свою кружку. — Я сидела на этом собрании и просто со скуки подыхала. Нектара развлекла меня немножко, а разные потные волосатые рожи сразу начинают невесть что выдумывать. Все вы, мужики, свиньи!

— Просто как-то непривычно. До сих пор ты не выставляла себя напоказ, — заметил ей Ворчун.

— А разве кто-то заставлял вас смотреть? Если бы я сидела с младенцем на коленях и кормила его грудью, вы бы тоже пялились?

— На такое я бы, пожалуй, с удовольствием поглазел, — признался Харло.

— А то, можно подумать, ты сисек никогда не видел!

— Ты меня не поняла, дражайшая подруга. Дело не в твоих сиськах, хотя и они немало усладили бы мой взор. Но ты… с младенцем на коленях! Ха! Могу себе представить: наша Каменная с ребеночком!

Женщина оскалила зубы, однако ничего не сказала.

Разговор происходил в одной из задних комнатенок таверны. Все трое сидели за столом, завершая ужин.

— Все идет к тому, — зевая, проговорил Ворчун, — что эта встреча растянется на целую ночь. Нашему-то хозяину что! Заберется в повозку и знай будет себе дрыхнуть. А нам с утра клевать носом никак нельзя. Вот что, наверху есть комнаты с почти чистым бельем. Предлагаю не засиживаться здесь, а пойти лечь и выспаться.

— Дражайшая Каменная, не желаешь ли разделить со мной ложе? — предложил Харло. — Вдвоем теплее.

— Нет уж, чурбан неотесанный, я лучше лягу одна и хорошенько запру дверь.

— Не удивлюсь, если Нектара знает условный стук.

— Перестань меня подкусывать, иначе быстро зубы пересчитаю.

— Значит, тебе можно веселиться, а мне нельзя?

Каменная ухмыльнулась:

— Ну, ты сравнил. Да у меня перед тобой, дворняжка беспородная, масса преимуществ: происхождение, манеры…

— И еще, небось, образование, да?

— Разумеется.

В этот момент дверь открылась и в комнатку вошел Керулий.

— Ну как, хозяин? — спросил его Ворчун. — Вам удалось убедить местных воров, бандитов и жуликов?

— Более или менее, — ответил Керулий, наливая себе вина. — Война — такое дело, что приходится сражаться на нескольких фронтах одновременно. А эта кампания, боюсь, затянется надолго.

— Именно по этой причине мы и едем в Капастан?

Керулий мельком взглянул на собеседника и тут же отвел глаза.

— Не только. Там меня ждут и другие дела. В Сольтан мы заехали случайно. В общем раскладе моих действий этот город не значился.

Ворчун хотел было спросить, что же это за расклад такой, но не стал. Он уже начинал жалеть, что вообще связался с этим типом, и подозревал, что какой бы ответ ни получил, будет только хуже.

«Что толку расспрашивать тебя, Керулий? Ты умеешь хранить свои тайны».

Под арочной кладкой Рассветных ворот было темно и сыро, как в склепе. Впереди сквозь золотистую утреннюю дымку виднелись лачуги Приблудка. Ворчун выехал на освещенное солнцем пространство и пустил лошадь легким галопом. Харло и Каменная покинули город еще до рассвета. За это время они успели проехать никак не меньше двух лиг.

Причина, заставившая Ворчуна остаться в Сольтане, была довольно проста. Он хорошо знал местное отребье. Одна половина наводчиков паслась у Рассветных ворот, высматривая караваны, отправлявшиеся на восток, а другая стерегла Сумеречные, через которые выезжали те, кто держал путь в сторону Даруджистана. Похоже, головорезы, заправлявшие в Сольтане, и впрямь разрешили беспрепятственно выпустить повозку Керулия из города. Однако Ворчун не спешил верить местному ворью на слово и потому проторчал в Сольтане еще несколько часов, что оказалось для него сущей пыткой. Ночью, лежа на «почти чистом белье», он так и не сомкнул глаз, ожидая какого-нибудь подвоха. Вдобавок постель наградила его блохами. Нескольких он сумел поймать и раздавить, но остальные продолжали кусаться и сейчас.

Возле Приблудка Ворчун пустил лошадь галопом, дабы вырваться из облака назойливых мух. Но отвязаться от тощих полудиких псов ему не удалось. Они так и прыгали вокруг лошади, норовя цапнуть ее за ноги.

За лачужным поселением простиралась покрытая небольшими холмами равнина Видений. Слева на горизонте темнела далекая Баргастова гряда. Справа тянулся поросший травой каменный вал, предохранявший дорогу от разлива реки, а за ним начинались камыши болотистой речной поймы.

Последняя собака, охрипнув от лая, повернула обратно. Ворчун слегка осадил лошадь. Теперь можно было не торопиться. Вскоре дорожные булыжники окончательно исчезнут, каменный вал сойдет на нет, а песчаная дорога запетляет среди громадных муравейников, выбеленного речного сушняка и кустиков желтой травы. Каждую весну река Серп разливалась и сглаживала дорожные колеи. Зато речная гладь служила надежным ориентиром, и заблудиться в этих местах было в принципе невозможно.

Ворчун успел отъехать от Приблудка не больше чем на лигу, когда заметил валявшиеся по обеим сторонам дороги трупы. Оглядевшись по сторонам, командир стражников сразу оценил сметку налетчиков. Глубокое пересохшее русло речной старицы было идеальным местом для засады. Выскочив оттуда, они мгновенно окружили повозку. Но поживиться добычей разбойникам не удалось: явно получили достойный отпор. Когда это случилось? Скорее всего, дня два или три тому назад. На знойном солнце трупы почернели и начали разлагаться. Это Ворчуна не удивило. Странным выглядело другое: мечи, наконечники копий, пряжки и вообще все металлические предметы… расплавились. И в то же время неведомый жар пощадил одежду, обувь и кожаные ремни. На сапогах Ворчун заметил искореженные остатки шпор. Стало быть, налетчики явились сюда на лошадях. Он еще раз огляделся. Странно: ни конских трупов, ни следов живых животных нигде не было.

Командир стражников спешился. На дороге виднелись следы колес фургона Керулия. Они перекрещивались со следами другой повозки. Та была гораздо крупнее. Неужели Бошелен?

Зажимая нос, Ворчун нагибался над телами убитых налетчиков. Нигде ни одной раны, даже самой пустяковой.

«Вряд ли Бьюку понадобилось вытаскивать свой меч».

Ворчун забрался в седло и продолжил путь. Проехав еще с пол-лиги, он заметил впереди повозку Керулия и вскоре нагнал товарищей.

— Неплохой сегодня выдался денек, — приветствовал его Харло.

— Да уж. Ни облачка. А Каменная где?

— Выпрягла лошадку и поехала вперед — разнюхать, что к чему. Вскоре должна вернуться.

— Опять ее любопытство заело?

— Сказала, что хочет выбрать место для привала… Да вон она, легка на помине.

— Что за глупая затея? — сердито спросил Ворчун, когда женщина поравнялась с ним.

— Если хочешь знать, вся эта поездка — сплошная глупость. А прогулялась я не напрасно. Нашла близ обочины неплохое местечко для привала. Жаль только, что оно уже занято. Там обосновались трое баргастов… Знаю, о чем ты хочешь спросить. Нет, это не они укокошили тех разбойников. Меня сейчас другое волнует. Капастан вот-вот окажется в осаде. В город мы вряд ли попадем. Если нам повезет, паннионская армия к тому времени облепит стены, и мы сумеем беспрепятственно убраться восвояси. Если же нет, то угодим прямехонько в лапы к тенескариям. Вот уж они позабавятся.

Ворчун заметно помрачнел:

— Ты говорила с баргастами? Куда они направляются?

— Сказали, якобы спустились с гор. Самое забавное, что им тоже нужно в Капастан. Только не спрашивай меня зачем. Кто же поймет этих баргастов? У них ведь мозги величиной с орех. Ворчун, нам надо поговорить с хозяином.

Дверца повозки отворилась, и оттуда вышел Керулий.

— У меня прекрасный слух, Каменная. Значит, трое баргастов, говоришь? Из какого клана?

— Белолицые, наверное. Во всяком случае, их физиономии вымазаны белым.

— Нужно позвать их в попутчики, — решил Керулий.

— Но, хозяин… — попытался было возразить Ворчун, однако Керулий перебил его:

— Я уверен, что мы попадем в Капастан раньше, чем начнется осада. Насколько мне известно, септарх, командующий этой армией, привык тщательно готовиться к любым атакам. Как только я окажусь в Капастане, ваши обязательства передо мной будут считаться выполненными, и вы сможете немедленно возвратиться в Даруджистан. — Темные, непроницаемые глаза жреца задержались на Ворчуне. — Мне говорили, что за вами не водится привычки нарушать условия контракта, иначе я бы вас и не нанял.

— Хозяин, нам несвойственно сбегать, не доехав до места. Но обсудить возможный расклад событий будет не лишним. Что, если паннионские войска осадят Капастан еще до нашего приезда?

— Не волнуйся, командир. Ни тебе, ни твоим товарищам не придется понапрасну рисковать жизнью. Вполне достаточно, если мы остановимся на безопасно близком расстоянии от врага. А дальше я сумею пробраться в город. К тому же в одиночку сделать это будет проще.

— Вы собрались прорваться сквозь паннионские войска? Но это же верная смерть.

— Ничего, у меня для подобной вылазки достаточно опыта и навыков, — улыбнулся Керулий.

«Ох и темная ты лошадка!» — подумал Ворчун. Но вслух сказал:

— Хорошо, хозяин, вам виднее. Но с чего вы вдруг надумали взять в попутчики баргастов? Неужели считаете, будто им можно доверять?

— Разумеется, нет. А потому пусть уж лучше будут у нас на виду. Согласен, командир?

— Да, в этом есть резон.

Ворчун поглядел на Харло и Каменную и медленно кивнул.

Харло ответил смиренной улыбкой. Зато Каменная, как всегда, разразилась целой тирадой.

— Это же полный бред! — воскликнула она, энергично жестикулируя. — Ну ладно, вперед, доблестные рыцари! Вкатимся прямо в пасть к дракону! Почему бы и нет? — Она резко развернула лошадь. — Чего уж мелочиться — может, покидаем кости вместе с баргастами, а?

И, резко рванув с места, Каменная поскакала прочь. Ворчун посмотрел ей вслед и скривился.

— Не женщина, а просто сокровище, — причмокнул губами Харло.

— А ты, никак, и впрямь здорово втюрился, — заметил Ворчун.

— Когда женщина недосягаема, друг мой, это делает ее лишь желаннее. Целыми днями я шепчу слова восхищения, но не получаю даже намека на взаимность. А вчера я представил, как лежу между нею и Нектарой и обнимаю их обеих.

— Довольно, Харло. У меня голова болит от твоих фантазий.

— Надо же, как солнце печет, — сказал Керулий. — Вернусь-ка я лучше обратно в повозку.

Баргасты явно были родичами: двое юношей и молодая женщина, немного постарше, — скорее всего, сестра и братья. Выкрашенные белой краской лица походили на черепа. На плечи спадали вымазанные красной охрой косицы, в которые были вплетены костяные амулеты. Все трое были облачены в кольчуги из просверленных монет, в основном медных, но попадались и серебряные. Многие из них были довольно старыми и незнакомыми Ворчуну: небось пустили в дело какой-нибудь древний клад. Вооружились баргасты, что называется, до зубов. Чего у них только не было: связки копий, метательные топорики и боевые топоры с длинными рукоятками, отделанными медью, кривые мечи и внушительное количество ножей и кинжалов.

Все трое стояли возле небольшой ямы для костров, окаймленной бортиком. Каменная остановилась по другую сторону очага, оставаясь сидеть на лошади. Костер уже почти догорел. Горка обглоданных костей говорила о том, что баргасты недавно поели.

— Наш хозяин предлагает вам дальше путешествовать вместе, — сказал Ворчун, обращаясь к баргастке. — Вы согласны?

Темные глаза женщины скользнули по повозке и восседавшему на ко́злах Харло.

— Немногие сейчас отваживаются ехать в Капастан, — ответила она. — Дорога стала… опасной.

— Опасной? — переспросил Ворчун, морща лоб. — Значит, паннионцы уже переправились через Серп?

— Об этом мы не слышали. Я говорю про другое. На равнине появились демоны. Нас послали разузнать, что к чему.

«Демоны? Худ тебя побери, только их нам еще не хватало».

— Когда вы узнали про этих демонов?

— Месяца два назад. Может, чуть больше.

Командир стражников медленно слез с лошади.

— Будем надеяться, что все это — досужие россказни, сказки.

Баргастка вдруг ухмыльнулась:

— А мы не считаем это сказками… Я — Хетана, а это двое моих растяпистых братцев: Кафал и Неток. Неток недавно прошел Ночь смерти. У него это первая охота.

Ворчун взглянул на здоровенного юношу, которому явно было некуда девать силу.

— Вижу, ему не терпится сразиться с достойным противником.

— А у тебя, наверное, очень зоркие глаза, — одобрительно кивнула Хетана.

«Боги милосердные, еще одна женщина, не понимающая шуток».

Каменная шумно выпрыгнула из седла, подняв облачко пыли.

— Должна тебя предупредить, Хетана: наш командир обожает шутить. Так что смотри не вляпайся случайно в его шутки. Вони не меньше, чем от навозной кучи. Правда, может, я ошибаюсь и тебе это даже понравится.

— Мне нравится убивать и объезжать мужчин — даже не знаю, что больше, — уже без всякой улыбки промолвила Хетана, скрестив на груди мускулистые руки.

Харло тоже спрыгнул на землю. Подойдя к баргастке, он одарил ее лучезарной улыбкой и представился:

— Меня зовут Харло. Очень рад с тобой познакомиться, Хетана.

— Этого можешь убить, когда захочешь, — добавила Каменная.

Братцы Хетаны вполне соответствовали нелестным отзывам своей сестры. Они в основном предпочитали отмалчиваться; когда же их о чем-то спрашивали, то отвечали односложно, поскольку были, судя по всему, непроходимо тупыми.

Вечером, под звездным небом, в яме снова разожгли костер, и все расселись вокруг. Ворчун от души забавлялся, наблюдая за тем, как Харло пытается ухаживать за баргасткой. Керулий целый день не высовывал носа из повозки и вышел уже почти ночью, когда у костра оставались лишь Ворчун и Хетана. Якобы захотел выпить кружку травяного отвара, однако нетрудно было догадаться, что это лишь предлог: на самом деле хозяин решил расспросить баргастку без лишних свидетелей.

— А что у вас рассказывают про этих демонов? — как бы невзначай поинтересовался Керулий, прихлебывая успевший уже остыть напиток. — Как они хоть выглядят?

Хетана наклонилась и по баргастским обычаям плюнула в огонь.

— Бегают на двух ногах. Очень быстро бегают. Но на ногах у них не пальцы, а когти, как у орлов, только гораздо длиннее. Руки — клинки…

— Клинки? Это как? — удивился Керулий.

— Вместо рук у них мечи. Из железа кровавой закалки. Глаза словно бездонные ямы. От этих демонов исходит зловоние, как от сосудов в темном круге. И еще они… передвигаются совершенно бесшумно, не издают ни звука.

«Сосуды в темном круге? Да это же… погребальные сосуды внутри кургана. Стало быть, от демонов пахнет смертью… Руки-мечи. Это еще что за загадка? Железо кровавой закалки? Ну да, у баргастских шаманов есть такой обычай: закаливать свое оружие, опуская его в холодную кровь. Тогда оружие и тот, кто им владеет, приобретают неразрывную связь. Можно сказать, сливаются воедино».

— А кто-нибудь из вашего клана видел хоть одного демона? — поинтересовался Ворчун.

— Нет, демоны к нам в горы не поднимаются. Они остаются на равнинах.

— Тогда кто же распространяет эти сказки?

— Это не сказки. Наши шаманы видели демонов в своих снах. И духи предков тоже предостерегали нас. Клан Белолицых готовится к войне, и нашего отца избрали боевым вождем. Но отец хочет заранее узнать врага, а потому послал нас на равнину, чтобы хорошенько все выяснить про демонов.

Поглядывая на угасающие угли, Ворчун размышлял над словами баргастки.

— Значит, ваш отец готов повести клан Белолицых на юг? Но если Капастан подвергнется осаде, то все земли вокруг станут небезопасными. Вам придется ждать, пока паннионцы не уберутся оттуда или не захватят город.

— Отец не собирается вести клан на юг, — ответила Хетана и снова плюнула в огонь. — Через какое-то время война с паннионцами сама придет к нам. Так шаманы прочитали по костям бхедеринов. И этой войны не избежать.

— А если демоны — это передовые отряды паннионцев? — осторожно предположил Керулий.

— Тогда как только они появятся вблизи наших гор, мы поймем, что настало время войны.

— Вы ведь любите сражаться, правда? — спросил Ворчун.

— Да, я люблю убивать. Но сейчас я не прочь объездить тебя.

«Объездить? Скорее уж, голубушка, измочалить до потери сознания. Ну да ладно…» — решил он. А вслух галантно произнес:

— Какой мужчина устоит перед таким завлекательным предложением!

Хетана встала, прижимая к себе подстилку:

— Идем со мной, да побыстрее.

Ворчун медленно поднялся:

— Наверное, ты уже успела заметить, что я никогда не спешу.

— Завтра ночью я объезжу твоего друга.

— Наверняка он спит и видит это.

Хетана с серьезным видом кивнула:

— У него большие руки.

— Да.

— У тебя тоже.

— А я думал, Хетана, что ты торопишься.

— Тороплюсь. Пошли.

День тянулся медленно, и столь же медленно приближалась к путникам Баргастова гряда. Если вдали на горизонте она казалась настоящим горным хребтом, то теперь превратилась в цепь горбатых выветренных холмов. Многие из них, стоявшие вдоль дороги на Капастан, считались у баргастов священными. Их вершины венчали перевернутые древесные стволы, помогавшие «держать духов на привязи». Такое объяснение услышал Ворчун от Хетаны. Он шагал рядом с женщиной, ведя лошадь под уздцы. Верования и обряды никогда особо не интересовали командира стражников, но деревья, торчавшие высохшими корнями вверх, пробудили в нем неподдельное любопытство.

— Души смертных дикие и необузданные, — объясняла Хетана, плевком подкрепляя каждое свое слово. — Их нужно пригвоздить к одному месту, а то будут потом шататься где попало. Сам понимаешь: дубы здесь не растут. Баргасты приволокли их с севера. Наши шаманы наполнили дубовые стволы особой магией. Когда дерево втыкают кроной вниз, оно надежно удерживает строптивцев. Духи предков тоже слетаются в такие места, чтобы их охранять. Вообще-то, есть и другие ловушки, расставленные по краям темного круга. Но случается, души все же сбегают: попадаются в древесные капканы, однако способны ходить по земле. Тех, кто возвращается к соплеменникам, быстро уничтожают, так что они научились держаться подальше — оставаться здесь, на равнинах. Часто погребенные сохраняют верность своему клану и посылают сны нашим шаманам, чтобы предупредить о грядущих бедах.

— Что-то я не понял: что это за капканы такие, в которых можно ходить по земле?

— Не знаю, как объяснить. Может, сам увидишь, — ответила Хетана, пожимая плечами.

— Так это узники древесных капканов послали вашим шаманам предупреждение о демонах?

— Да. Но не только они: нас предостерегали еще и другие духи, свободные.

«Понятно. Дополнительное подтверждение, чтобы уж точно не сомневались», — усмехнулся про себя Ворчун. Он обвел глазами голую равнину, пытаясь угадать, какие неожиданности могут встретиться им в ближайшее время.

Каменная выпрягла из повозки одну из лошадей и ехала впереди. В какой-то момент Ворчун потерял ее из виду, поскольку дорога заворачивала за круглый, похожий на валун, холм. У этой женщины была отвратительная привычка не слушаться его приказов: Ворчун ведь требовал, чтобы она постоянно находилась в поле зрения. Братья Хетаны шли вровень с фургоном. Иногда они шагали совсем рядом, а иногда — если местность позволяла — отходили на значительное расстояние. Кафал трусил слева, передвигаясь по каменистым склонам. Неток двигался вдоль песчаного берега реки. Юного баргаста окружали тучи мошкары. С каждым шагом эти тучи разрастались и… таяли. Баргасты привыкли намазывать свои тела густым слоем жира. На жаре он быстро становился прогорклым и отвратительно вонял. Ворчун только ухмылялся, представляя себе отчаяние бедных насекомых: чуют добычу, вьются вокруг, но ужалить никак не могут.

Естественно, Хетана тоже была вся намазана жиром, что создало минувшей ночью… скажем так, некоторые неудобства. Однако недостаток страстности со стороны Ворчуна баргастка с лихвой восполнила собственным любовным огнем. Тело командира стражников покрывали многочисленные царапины и укусы.

Его воспоминания оборвал резкий крик Нетока. В то же мгновение из-за холма вновь появилась Каменная. Она возвращалась медленной рысью, и это слегка успокоило Ворчуна, хотя он сразу догадался, что и она, и баргаст встревожены каким-то зрелищем. Кафал почему-то припал к земле. Его внимание было поглощено дорогой, но оружия он пока не обнажил.

Подъехала Каменная. Сейчас выражение лица стражницы вполне отвечало ее прозвищу.

— Я наткнулась на повозку Бошелена. Она… в общем, это надо видеть. Похоже, там была стычка, та еще заварушка. Все всмятку.

— Есть хоть кто-то живой?

— Только волы.

— Постой. Они же ехали на лошадях.

— Значит, где-то их сменили. Волы в порядке, щиплют траву. Между прочим, трупов тоже нет, ни одного.

Хетана дождалась, пока Кафал на холме повернет голову в ее сторону. Баргастка сделала несколько условных жестов, после чего ее брат выхватил копье и побежал вперед, скрывшись из виду.

— Приготовить оружие, — привычно скомандовал Ворчун. — Идем туда.

— Мне остаться здесь? — спросил Харло. — Прикрывать тылы?

— Нет.

За холмом дорога вновь расширилась. Впереди, менее чем в полусотне шагов, валялась опрокинутая набок громадная повозка Бошелена и Корбала Броша. Передние колеса были вырваны вместе с осью, и их обломки виднелись в траве. Чуть в стороне, в нескольких шагах оттуда, мирно паслись волы. Трава вокруг фургона была сожжена почти дотла. В воздухе пахло магией. Нанесенный неведомо кем удар разворотил соседний курган. Воткнутый туда древесный ствол обуглился, словно бы в него ударила молния. Сейчас к вспоротой гробнице, из которой все еще поднималась струйка дыма, осторожно приближался Кафал. В левой руке он сжимал копье, а правой чертил охранительные знаки.

Со стороны берега, размахивая двуручным топором, примчался Неток и встал рядом с сестрой.

— Он выскользнул, — пробурчал младший братец, буравя своими глазками окрестности.

— Но держится поблизости, — ответила Хетана. — Ступай на подмогу Кафалу.

Неток послушно понесся к развороченному кургану.

— Если я правильно понял… отсюда вырвался какой-то дух или призрак, да? — осведомился Ворчун, подходя к Хетане.

— Угу.

Баргастка выхватила кривой меч и направилась к опрокинутой повозке. Командир стражников двинулся следом. Каменная заняла позицию за фургоном Керулия, чтобы в случае чего прикрыть его с тыла.

В боковой стенке повозки зияла большущая рваная дыра. Возможно, ее прорубили мечом, однако Ворчун не представлял, каких размеров тогда должно быть лезвие у такого меча. Он вскарабкался на верх повозки и заглянул в дыру, заранее зная, что увидит там нечто жуткое.

Внутри экипаж был пуст. Изрезанная кожаная обивка свисала клочьями. Нападавшие не пощадили ни дорогой мебели, ни иных предметов убранства. Два увесистых сундука, некогда прибитые к полу, были оторваны вместе с досками, а их крышки — откинуты.

— Худ меня побери, — прошептал Ворчун, ощущая, как во рту у него мгновенно пересохло.

В одном сундуке хранились каменные таблички с причудливо вырезанными на них магическими символами. Но не они потрясли командира стражников. Даже при беглом взгляде на содержимое второго сундука беднягу чуть не вытошнило. Там лежали… окровавленные, осклизлые внутренности. Печень, легкие, кишки, сердца, сшитые вместе. Из всего этого, словно из игрушечных кубиков, было составлено подобие человеческой фигуры. Правда, обычному человеку это страшилище едва бы достало до колен, если бы, конечно, вдруг поднялось на своих конечностях, больше напоминавших щупальца осьминога. В сумраке Ворчун разглядел и безглазое «лицо» этой страшной куклы, лишенной, насколько он мог судить, какого-либо подобия мозга. Из тела монстра до сих пор еще продолжала сочиться кровь, жидкая и водянистая.

«Некромантия, но не демонического толка. Ремесло тех, кто забавляется жизнью и смертью, считая себя всемогущим. Эти внутренности… они же взяты у живых людей, убитых безумцем. Ох, старина Бьюк, и угораздило же тебя связаться с парочкой мерзавцев!»

— Ну что, есть там кто внутри? — крикнула снизу Хетана.

Ворчун покачал головой:

— Все разгромлено, но пусто.

— Эй, Ворчун! — подал голос с козел Харло. — Глянь-ка вперед! Сюда кто-то приближается!

К ним ехали четверо: двое некромантов в черных одеждах и кожаных плащах, низенький и кривоногий старик в ливрее слуги и стражник в доспехах, высокий и тощий.

«Стало быть, все живы. Но кто-то на них напал и здорово отделал».

— Это они.

— Ты их знаешь? — удивилась Хетана.

— Да, но только одного хорошо. Стражника — вон того, высокого и седого.

— Не нравятся мне эти люди, — заявила баргастка, поудобнее берясь за рукоятку меча.

— Держись от них подальше, — посоветовал ей Ворчун. — И братьев тоже предупреди, если не хочешь, чтобы с вас шкуру спустили. Я говорю про тех двоих, в плащах. Этого… с бородкой клинышком… зовут Бошелен. А второго — Корбал Брош.

Кафал и Неток вернулись к сестре. Старший брат был мрачнее тучи.

— Его забрали вчера, — сказал он. — Охранные чары снимали. Медленно. Еще до того, как курган вздыбили.

Ворчун, продолжавший пока стоять на опрокинутой повозке, щурился от солнца, разглядывая приближающуюся четверку. Бьюк и Эмансипор Риз едва волочили ноги. А вот у обоих магов вид был такой, как будто они возвращались с прогулки. Тем не менее оба были вооружены: держали в руках боевые цельнометаллические арбалеты, взведенные и заряженные. В квадратных колчанах у пояса оставалось лишь по нескольку стрел.

Ворчун слез с повозки и пошел им навстречу.

— Рад нашей новой встрече, командир, — слегка улыбнувшись, произнес Бошелен. — Ваше счастье, что мы ехали впереди и приняли удар на себя. Вообще же после Сольтана наше путешествие стало слишком беспокойным.

— Я так и подумал, господин Бошелен, — ответил Ворчун, всматриваясь в Бьюка.

Тот заметно постарел, как будто со времени их последней встречи прошло лет десять, не меньше, и упорно отводил взгляд.

— Как вижу, свита твоего хозяина успела пополниться, — заметил Бошелен. — Баргасты, да? Самое удивительное, что представителей этой расы можно встретить также и на других континентах. И везде они называют себя одинаково и следуют идентичным обычаям. Интересно, какие пласты их истории погребены в глубине веков и что нынешние невежественные баргасты сумели унаследовать от своих предков?

— Когда говорят «погребены в глубине веков», то обычно употребляют это выражение в переносном смысле. А вы, похоже, истолковали его буквально, — заметил Ворчун.

Бошелен в ответ игриво пожал плечами:

— Увы, меня одолело любопытство. Мы не могли пройти мимо, упустить подвернувшийся шанс. Не в наших правилах игнорировать возможности. Но нас ожидало разочарование. Дух, которого мы выпустили наружу, принадлежал достаточно опытному и сильному шаману. Однако он не поведал нам ничего нового. Баргасты — древняя раса, и когда-то их было значительно больше. Кстати, они умели не только перемещаться по суше, но и владели искусством мореплавания. — Серые глаза Бошелена вперились в Хетану. Тонкие брови его слегка изогнулись. — И причина деградации вовсе не в том, что жестокие условия жизни отбросили баргастов назад, с высот цивилизации к дикости. Просто… вечный застой. Их система верований, основанная на поклонении предкам, — худший враг любого прогресса. Во всяком случае, так я могу заключить, изучая доступные мне свидетельства.

Хетана тихо зарычала.

— Что вы сделали с духом нашего сородича? — срывающимся от ярости голосом спросил Кафал.

— Почти ничего, воин. Он сам разорвал внутренние путы, но угодил в одну из шаманских ловушек. Думаю, ты понимаешь, о чем я говорю: ваши заклинатели костей сооружают какие-то безделушки из прутиков, лоскутков и бечевы. Они верят, что помогают духам, предлагая тем жалкие куклы, похожие на тела. Ну и понятия у вас о сострадании! В лучшем случае это заблуждение.

— Настоящая плоть — вот достойное вместилище, — тихим писклявым голосом добавил Корбал Брош.

Бошелен улыбнулся:

— Мой спутник искусен в подобных… делах, но меня они почти не занимают.

— Что здесь произошло? — осведомился Ворчун.

— Ясно что, — огрызнулась Хетана. — Сперва эти наглецы влезли в темный круг. Потом на них напал демон. Мы с братьями как раз на такого охотились. Они сумели убежать, а то бы демон их сцапал.

— Не совсем так, красавица, — снисходительно усмехнулся Бошелен. — Прежде всего, нас атаковал не демон. Уж можешь мне поверить: с демонами я знаком очень хорошо. Но нападение было внезапным и жестоким. В чем вы имеете возможность убедиться собственными глазами. А случилось это, когда мы возились с курганом. Если бы Бьюк вовремя не подал сигнал тревоги, боюсь, нас осталось бы вдвое меньше.

— Но кто же тогда на вас напал, если не демон? — поинтересовался Ворчун.

— Непростой вопрос, командир. Видимо, кто-то из бессмертных. Хотя правильнее называть подобные существа нежитью. Их повелитель находится далеко отсюда, а сами они обладают почти несокрушимым могуществом. Мы были вынуждены призвать на помощь целый сонм своих служителей. Они погнались за противником, однако безуспешно. Мало того, вскоре появились еще два немертвых охотника. Многие верные наши слуги погибли в бою с ними, однако нападавшие в конце концов отступили. Но я подозреваю, что это лишь временная передышка. Они обязательно предпримут новую атаку, и, если их окажется больше, всех нас ждут тяжкие испытания.

— Я должен переговорить с хозяином, — сказал Ворчун.

Бошелен чуть склонил голову набок:

— Обязательно переговори. А мы пока пойдем и посмотрим, что осталось от нашей бедной повозки.

Ворчун взял Хетану за руку и повел туда, где возле фургона Керулия их ждали Харло и Каменная. Братья баргастки побрели следом.

— Они поработили дух нашего сородича, — прошипела Хетана, разъяренно сверкая глазами. — Я убью их! Всех поубиваю!

— И сама погибнешь, едва успев сделать шаг, — резко возразил Ворчун. — Хетана, это же чародеи. И не простые колдуны, а некроманты — гадатели на мертвечине. Корбал практикует искусство создания нежити, а Бошелен умеет вызывать демонов. Они — две стороны монеты, и на каждой нарисовано по черепу. Это Худом проклятые, злобные… и смертельно опасные маги. Понимаешь? Даже и в мыслях не держи напасть на них.

— Нам с ними ни в коем случае нельзя ссориться, друзья мои, — послышался из повозки голос Керулия. — Боюсь, нам скоро понадобится помощь этой жуткой парочки, ибо они повелевают внушительными силами.

Ворчун покосился на повозку. Ставни приоткрылись ровно настолько, чтобы образовалась тоненькая щель.

— Хозяин, так вы знаете, кто эти немертвые охотники?

Керулий ответил не сразу:

— У меня есть кое-какие догадки на сей счет. Сила этих охотников подобна паутине. Они опутывают ею громадные пространства. Кто бы и где бы ни задел эту паутину, им тут же становится обо всем известно. Мы не сумеем проскользнуть незамеченными.

— Так давайте повернем назад, пока еще есть время, — предложила Каменная.

— Увы, слишком поздно, — ответил Керулий. — Немертвые охотники — служители Паннионского Провидца. Они идут откуда-то с юга, откликнувшись на его призыв. Армия нежити уже совсем близко от Сольтана. Мне думается, ее воинов сейчас намного больше у нас за спиной, чем впереди.

«Утешительная новость, хозяин!» — язвительно подумал Ворчун.

А Керулий продолжил:

— Мы просто вынуждены заключить временный союз с этими некромантами. Так уж вышло, что нам по пути. Они ведь тоже направляются в Капастан.

— Похоже, что так, — согласился командир стражников.

— Если оставить в стороне некоторые их… изъяны, то в остальном они вполне трезвомыслящие люди.

— Мы вместе с ними не пойдем, — заявила Хетана.

— Вряд ли у нас есть выбор, — вздохнул Ворчун. — Это касается также тебя и твоих братьев. Вам что, не терпится напороться на кого-нибудь из нежити? И зачем? Чтобы вас разорвали на кусочки?

— Думаешь, мы явились сюда неподготовленными? Да ничего подобного. Мы провели обряд в каменном круге. Шаманы всех кланов плясали, передавая нам свою силу. Очень долго мы там простояли.

— Три дня и три ночи, — буркнул Кафал.

«Неудивительно, что она вчера так меня искусала и исцарапала!»

— Однако этого может оказаться недостаточно, — возразил Керулий, — если вы трое по-настоящему привлечете к себе внимание Паннионского Провидца. Командир, сколько дней пути до Капастана?

«Можно подумать, что ты сам не знаешь!»

— Четыре, хозяин.

— Скажи, Хетана, тебя и твоих братьев хватит на четыре дня непрерывных сражений? Никто из нас не собирается над вами насмехаться. Мы отлично понимаем ваш гнев. Осквернение священной гробницы предков — тягчайшее оскорбление, и с ним нелегко смириться. Но разве баргастам не присуща военная хитрость? Разве не случалось, что они шли на временный союз с врагами, когда того требовали обстоятельства?

Хетана плюнула и отвернулась:

— Временный союз?.. Ладно, уговорил. Потерпим пока, а там видно будет.

Ворчун пошел к опрокинутой повозке Бошелена. Сам Бошелен и Корбал Брош сидели рядом на корточках. Перед ними лежали скрученные в бараний рог куски колесной оси. В воздухе стоял запах расплавленного металла, словно в кузнице.

— Чиним, как умеем, — пояснил Бошелен. — Скоро закончим.

— Вы говорили, что немертвые охотники обязательно нападут снова. И еще этих тварей по меньшей мере трое. Где они сейчас?

— Не так уж и далеко. Ты не волнуйся, командир. Наш друг-шаман не отстает от охотников. До них меньше лиги, и уверяю тебя, они смогут — если пожелают — покрыть это расстояние за несколько сотен ударов сердца. Времени у нас будет в обрез, но, я надеюсь, его все-таки хватит на то, чтобы подготовиться к обороне.

— А зачем вы вообще едете в Капастан?

Бошелен, видимо, не ожидал такого вопроса. Он поднял голову и внимательно посмотрел на дерзкого собеседника:

— Да просто так, без особой на то причины. Мы с Брошем любим странствовать. Оказавшись на западе Генабакиса, мы тут же устремили свои взоры на восток и решили пересечь континент. Вот и выбрали Капастан, поскольку за ним суша уже кончается.

— Это если двигаться на восток, — возразил Ворчун. — Но ведь можно отправиться и на юг. Правда, южнее Элингарта начинаются разбойничьи владения. Говорят, якобы у них тоже есть свои города и даже государства. Забыл предупредить: если вы все же захотите там побывать, вам вначале придется пересечь владения Паннионского Пророка.

— Хорошая мысль. Пожалуй, потом мы отправимся на юг.

— Не представляю, как вы будете пробираться через Паннионский Домин.

Бошелен лишь улыбнулся и вновь склонился над кусками оси.

Ворчун сумел-таки наконец поймать взгляд Бьюка и кивком отозвал приятеля в сторону. Тот с явной неохотой подчинился.

— Ну ты и влип, — шепнул ему Ворчун.

Бьюк молчал, но по глазам его было видно, что он и сам это прекрасно понимает.

— Мой тебе совет, дружище: едва мы окажемся в Капастане, немедленно потребуй расчет и скачи прочь во весь опор. Ты не ошибся в своих подозрениях: мне удалось увидеть содержимое сундуков. И не пытайся расправиться с Бошеленом и Брошем. Некроманты не просто убьют тебя, понимаешь? Они и мертвого тебя заставят им служить.

Бьюк улыбнулся так, как улыбаются обреченные люди, знающие, что уже все равно ничего не изменить.

— Думаешь, мы доберемся до Капастана? Нет, приятель. Мы не доживем и до завтрашнего утра. — Он подошел вплотную к командиру стражников и торопливо зашептал: — Ты не поверишь, каким воинством всевозможной нечисти повелевает эта парочка! Такого и по другую сторону врат Худа не увидишь! Духи, демоны… даже не знаю, как и еще назвать. И что? Вся эта рать едва справилась с одним неупокоенным охотником. А уж когда ему на подмогу подоспели еще двое, нам пришлось улепетывать со всех ног. Всю многочисленную орду, служащую Бошелену, разметало по равнине так, что и кусочков не собрать. Ты никогда не видел, как демонов превращают в месиво? Бошелен с Брошем делают вид, будто ничего особенного не случилось, но ты им не верь. — Бьюк наклонился еще ближе и уже почти дышал собеседнику в лицо, продолжая шептать: — Дружище, они — сумасшедшие. Да, Бошелен с Брошем обладают невероятной силой, но ими правит безумие. Такие ужасы вытворяют, что аж кровь леденеет. Бедняга Манси у них в услужении вот уже три года. Он мне такое порассказал…

Бьюк содрогнулся всем телом.

— Какой еще Манси? А, понял, Эмансипор Риз… Кстати, а куда подевалась его кошка?

Седой стражник хрипло засмеялся:

— Сбежала, как и наши лошади.

— А мы уж решили, что твои хозяева сменили лошадей на волов.

— Нет. Волов они прикупили в одном селении. Сказали, дескать, им так ехать спокойнее. А лошадей у нас оставалось еще около дюжины. Нескольких порешили те молодцы. Видел, наверное, их трупы на дороге?.. Так вот, ты про кошку спрашивал. Когда началась заваруха, она так вцепилась Манси в спину, что тот взвыл. Я еле-еле отодрал эту зверюгу. И знаешь, куда она прыгнула? В один из магических Путей!

Бошелену и его молчаливому спутнику удалось починить повозку и вновь поставить ее на колеса. После этого маги скрылись внутри, и путешествие возобновилось. Судя по солнцу, до наступления темноты можно было успеть покрыть еще одну или даже две лиги. Керулий велел двигаться на некотором расстоянии от фургона чародеев. Упрямица Каменная вновь ехала впереди. Кафал и Неток, как и прежде, шли по бокам.

Ворчун отдал свою лошадь напарнице, а сам шагал рядом с Бьюком впереди повозки Керулия. Долгое время оба хранили молчание. Наконец командир стражников не выдержал и, тяжело вздохнув, сказал:

— Ты, конечно, можешь как угодно распоряжаться своей жизнью. Но есть люди, Бьюк, которым очень не хочется видеть тебя мертвым. Они видят, как ты терзаешься, и переживают за тебя…

— Чувство вины — хорошее оружие. Точнее, оно было таковым, да только затупилось и теперь уже больше не ранит меня. Если мне самому все равно, что со мной будет, то с какой стати это должно волновать других?

— Но Каменная, она…

— Она достойна лучшей участи, чем понапрасну тратить на меня силы. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня спасали. Так ей и передай.

— Сам скажи, а когда наша красавица заедет кулаком тебе по физиономии, вспомни, что я тебя предупреждал. А я вам не почтальон и уж тем более не передаю посланий, из которых так и прет жалость к собственной персоне.

— Ты меня лучше не зли, Ворчун. А то смотри мигом насквозь проткну — и меч выхватить не успеешь.

— Как приятно будет принять смерть от руки одного из немногих оставшихся друзей. Я, наверное, ошибся. Это не жалость к собственной персоне, а элементарный эгоизм. Раньше я думал, что тебя переклинило на трагической гибели близких. Нет, Бьюк. Тебя заклинило на самом себе. Твоя вина словно море, которое без конца наступает во время прилива, а ты торопишься отгородиться от него. Добавляешь все новые кирпичи в свою дамбу. Стена растет, а ты стоишь себе на парапете и презрительно усмехаешься, глядя на остальной мир.

Бьюк побледнел, и руки у него задрожали.

— Если я… такой, как ты говоришь, то почему ты вообще называешь меня своим другом?

«Откровенно говоря, я и сам уже начинаю задаваться этим вопросом».

Набрав полную грудь воздуха, Ворчун кое-как совладал с собой и спокойно ответил:

— Мы с тобой давно знакомы. И никогда раньше у нас не доходило до стычек.

«Да. Мы прежде не ссорились, поскольку во многом были с тобой похожи. Мы оба могли беспробудно пить по нескольку дней… Только вот ты расстался с этой привычкой, а я… я не смог. Но тебе для этого понадобилось потерять всех, кого ты любил. Надеюсь, что со мной ничего подобного не случится. Хвала Худу, что моя ненаглядная вышла замуж за того жирного торговца».

— Давай не будем продолжать этот разговор, Ворчун. Ни к чему нам ссориться напоследок.

«Ох, приятель, а ведь мы с тобой одного поля ягодки. Если ты в этом сомневаешься, то вскоре убедишься в моей правоте».

— Солнце уже почти село, — помолчав, добавил Бьюк. — Эти твари нападают в темноте.

— И как же мы будем от них защищаться?

— Да никак. Это в принципе невозможно. Видел, как колют дрова? Один взмах — и полено разлетается на куски. Вот так немертвые охотники крошили в щепки всех этих демонов и прочих. Только орудовали гораздо быстрее любого дровосека. Поверь, я нисколько не преувеличиваю! Так что, Ворчун, всем нам крышка. Рассчитывать на Бошелена и Корбала Броша бесполезно. Видел, как с них пот лил, когда они чинили повозку? У них сил уже вообще не осталось.

— Но Керулий вроде бы тоже маг, — сказал Ворчун. — Правда, он больше похож на жреца.

— Тогда будем надеяться, что его бог вдруг воспылает к нам милосердием и придет на помощь.

«Довольно слабая надежда…»

Когда отяжелевшее солнце начало медленно сползать за горизонт, путники остановились на ночлег. Каменная отвела лошадей и волов в наспех устроенный загон. Его соорудили с таким расчетом, чтобы в случае чего животные могли убежать вглубь равнины.

В ожидании ужина, приготовлением которого занимался Харло, в лагере воцарилось подавленное настроение. Керулий и двое магов не показывались из своих экипажей.

Пламя костерка почти не давало дыма. Над его языками вились мотыльки. Ворчун потягивал вино с пряностями и с грустной улыбкой следил за безмозглыми насекомыми, исчезавшими в сияющей бездне.

Пока ужинали, совсем стемнело. Звезды над головой заблестели ярче. Когда с трапезой было покончено, Хетана встала:

— Харло, идем со мной. Шевелись давай.

— Ты о чем, красавица? — не понял тот.

Ворчун поперхнулся вином и закашлялся. Каменная деловито принялась постукивать его по спине. Моргая слезящимися глазами, командир стражников улыбнулся напарнику:

— Иди-иди. Сейчас она тебе все объяснит.

Харло в ответ лишь выпучил глаза.

Окончательно потеряв терпение, Хетана молча подошла к парню, схватила его за руку, рывком поставила на ноги и поволокла в темноту.

— Да что вообще происходит? — нахмурилась Каменная, провожая их взглядом.

Оба мужчины упорно молчали. Она сердито посмотрела на Ворчуна, а потом вдруг догадалась сама и аж задохнулась от возмущения:

— Да что эта наглая девица себе позволяет!

— Ну, дорогуша, после того, что было в Сольтане, тебе, пожалуй, не следует так говорить, — засмеялся Ворчун.

— Не смей называть меня дорогушей! А мы что же, будем преспокойно здесь сидеть и слушать все эти стоны, вздохи и прочее? Фу, до чего отвратительно!

— Да ладно тебе. Не будь ханжой! В подобных обстоятельствах все как раз очень даже понятно…

— Ты меня не понял, дурень! Кого она выбрала? Харло! Боги милосердные, меня прямо аж блевать тянет! Ну почему Харло?! Я еще понимаю, если бы она предпочла тебя или Бьюка. Но Харло! Эту волосатую обезьяну!

— У него большие руки, — с некоторым смущением пояснил Ворчун. — Так Хетана сказала… прошлой ночью.

— Ага! Так ты был с нею вчера? Да? С этой необузданной дикаркой, от которой разит прогорклым жиром? По твоей самодовольной роже вижу, что угадала. Меня не обманешь.

— А ты заметила, сколько в Хетане страсти? Какой мужик откажется от такого подарка?

— Замечательно! — процедила Каменная и встала. — Бьюк, подымайся!

Седой стражник аж отпрянул:

— Нет, я не могу… Не могу. Прости, Каменная.

Издав нечто вроде рычания, женщина подошла к молчаливым баргастам.

— Возьми Нетока, — посоветовал ей Кафал. — Он еще ни разу…

— Вставай, парень! — приказала она Нетоку.

Тот нерешительно поднялся.

— У него тоже большие руки, — заметил Ворчун.

— Заткнись!

— Только идите в противоположную сторону. А то вдруг ненароком наткнетесь на…

— Вот тут ты прав. Чего встал, Неток? Пошли.

Они скрылись в темноте. Юный баргаст напоминал щенка, которого волокли на поводке.

— Ну и дурак ты, — сказал Ворчун Бьюку.

Бьюк в ответ лишь молча покачал головой, продолжая глядеть на огонь.

Эмансипор Риз потянулся к латунному кувшину с терпким вином.

— Еще бы пару ночек, и, глядишь, очередь дошла бы и до меня тоже, — пробормотал он. — Вот вечно мне не везет.

Ворчун сперва непонимающе уставился на старика, а затем ухмыльнулся:

— Мы ведь пока живы. Кто знает, может, Опонны еще тебе и улыбнутся.

— Неплохо бы для разнообразия, — проворчал Риз.

— Слушай, а как тебя вообще угораздило связаться с этими вот… с хозяевами твоими?

— О, это целая история, — ответил кривоногий возница, потягивая вино. — Слишком долго рассказывать. Дело в том, что моя жена… В общем, они предупредили, что придется много путешествовать…

— Ты хочешь сказать, что выбрал меньшее из двух зол и свалил от супружницы?

— Боги упасите, господин!

— Ага, а теперь жалеешь, что поступил к ним на службу?

— Этого я тоже не говорил, — буркнул в ответ старик.

Внезапно из темноты послышался протяжный звук, заставивший всех вздрогнуть.

— Интересно, это кто же из наших любовничков так разоряется? — почесал в затылке Ворчун.

— Они тут ни при чем, — возразил Риз. — Это моя кошка объявилась.

Почти сразу же из повозки показался черный силуэт Бошелена.

— Вот и наша дозорная возвращается… и весьма поспешно. Предлагаю позвать всех остальных и приготовить оружие. Позвольте дать вам совет, какой тактики лучше придерживаться: постарайтесь перерезать немертвым охотникам сухожилия. И пригибайтесь как можно ниже к земле: эти твари предпочитают наносить удары горизонтально — вдоль, а не поперек. Эмансипор, надеюсь, ты к нам присоединишься. А ты, командир, предупреди своего хозяина. Впрочем, думаю, он и так уже знает.

Ворчун встал, чувствуя, как холод сковал все его тело.

— Никак нам придется биться с ними в темноте?

— Ну, зачем же в темноте? — натянуто улыбнулся Бошелен. — Корбал, будь так любезен, освети нам пространство.

Вспыхнул мягкий золотистый свет. Над этой частью равнины временно наступил день. Кошка мяукнула снова, а потом и сама выпрыгнула из мрака. В золотистом круге появились Хетана и Харло; оба торопливо застегивали на себе одежду. С другой стороны подошли Каменная с Нетоком. Ворчун выдавил из себя улыбку.

— Что, небось, не успели? — спросил он Каменную.

— Будь снисходителен. У парня это все-таки первая попытка. Он очень старался.

— Понимаю.

— А времени нам действительно не хватило, — с явным сожалением добавила стражница, надевая кольчужные перчатки. — Ох и прыткий мальчишка, хотя воняет от него будь здоров.

Баргасты собрались вместе. Кафал воткнул в жесткую землю копья, а Хетана принялась связывать себя и братьев толстой веревкой. Веревка была необычная, с узелками и многочисленными амулетами. Ворчун прикинул, что расстояние между воинами составит около пяти или шести саженей. Когда Хетана закончила, Неток раздал всем обоюдоострые метательные топорики. Баргасты сложили их у ног, а затем, взяв каждый по копью, затянули какую-то заунывную песню и принялись раскачиваться туда-сюда.

— Эй, командир!

Ворчун и не заметил, как к ним подошел Керулий. Хозяин стоял, держа руки на бедрах. Черный шелковый плащ переливался, как водная гладь.

— К сожалению, мои возможности защитить вас ограниченны. Вы, все трое, держи́тесь рядышком. Ни в коем случае не позволяйте увлечь себя вперед. Сосредоточьтесь на обороне.

Ворчун кивнул, вынимая сабли. Харло встал по левую руку от него, опираясь на свой внушительный меч. Каменная заняла место справа, приготовив шпагу и кинжал.

Ворчун посмотрел на ее оружие и лишь головой покачал. Ему сразу вспомнились гигантские дыры, пробитые в боку повозки Бошелена.

— Отойди на шаг назад, — велел он женщине.

— Не глупи.

— Здесь не турнир и не драчка в таверне. Для нежити твои шпага и кинжал — что булавки.

— А это мы еще посмотрим.

— Держись поближе к хозяину. Будешь его защищать. Между прочим, это приказ. Ты меня слышишь?

— Слышу, — нехотя отозвалась Каменная.

— Позвольте спросить, господин, а кто ваш бог? — обратился Ворчун к Керулию. — Сможет ли он нам помочь, если вы его призовете?

— Помочь? — Круглолицый жрец слегка поморщился. — Трудно сказать, командир. Мой бог совсем недавно пробудился после тысячелетий сна. Он один из самых древних.

«Вот только этого нам еще не хватало! Насколько мне известно, люди перестали поклоняться древним богам, поскольку те были слишком жестокими. Представляю, какой окажется эта помощь! Королева Грез, защити нас».

Керулий вынул из ножен тонкий кинжал и вонзил себе в правую ладонь. На траву, к его ногам, закапала кровь. Воздух вдруг стал тяжелым и смрадным, как на скотобойне.

В круге золотистого света возникли странные человечки из прутиков и тряпочек. Он них, будто полоски дыма, исходили волны магической силы. «Откуда они явились? Из развороченного кургана баргастов? Или это тоже — воинство Бошелена?»

Дальнейшие размышления Ворчуна оборвали тяжелые глухие удары, распространявшиеся по земле.

«Может, это паннионская конница? Нет, на лошадиные копыта не похоже. Скорее уж поступь великанов. Кажется, их пятеро. Идут с востока. Торопятся».

Призрачные фигуры появились на освещенном пространстве и тут же исчезли. Глухие удары о землю стали реже.

«Наверное, они окружат нас и нападут с нескольких сторон одновременно».

Заунывное пение баргастов разом оборвалось. Ворчун повернул голову. Все трое глядели на восток, держа наготове копья. Ноги баргастов тонули в клубах тумана, становящегося все гуще. Еще немного, и Хетана с братьями полностью скроются за его завесой.

Стало пронзительно тихо.

Рукоятки тяжелых сабель сделались скользкими от пота. Сердце громко колотилось. Лицо Ворчуна тоже вспотело, и соленые струйки текли у него по губам и подбородку. Он отчаянно напрягал зрение, силясь хоть что-то разглядеть на границе света и тьмы. Ничего.

«Теперь я знаю, что испытывают солдаты накануне битвы. Да уж, такого никому не пожелаешь. Вроде бы ты стоишь рядом с товарищами. Все чувствуют опасность, но каждый ощущает ее по-своему. И то, что ты касаешься плеча соседа, не избавляет тебя от сознания полного одиночества. Всем страшно. Каждый знает, что может быть убит в первые секунды сражения. Нет, солдатская жизнь точно не по мне».

И тут перед его взором вдруг возникли эти твари: лица приплюснутые, с торчащими изо рта клыками, и совсем бледные, как змеиное брюхо. Немертвые охотники. Они вышли из темноты и медленно приближались. Их глаза были похожи на бездонные ямы, а рост вдвое превышал человеческий. Головы раскачивались на тонких шеях. В золотистом свете тускло блеснули массивные черные мечи. Клинки словно бы вырастали прямо из запястий чудовищ — кистей рук не было видно, — и Ворчун сразу понял: один удар такого меча легко перерубит ему ногу.

Эти монстры не имели даже самого отдаленного сходства с людьми. Они напоминали громадных ящериц или жутких бескрылых птиц. Их туловища изгибались вперед; противовесом служил длинный, сужающийся к концу хвост. Ворчуна удивили доспехи нежити, которые защищали плечи и грудь, а также выпирающий крестец и ляжки. Остальные части их тел были обнажены. Головы венчали приплюснутые шлемы, прикрывавшие темя и затылок. Спереди у шлемов имелись широкие нащечники; они смыкались над носовой щелью и резко изгибались вперед, создавая дополнительную защиту для лица. Впрочем, разве у ящериц бывают лица?

— Это к’чейн че’малли, — прошептал Керулий. — Охотники К’елль, первопредки всех рас, родные дети великой Матери. Даже древние боги мало что знают о них. Не стану скрывать, командир: мне страшно.

— Почему они остановились? — тоже шепотом спросил Ворчун.

— Видишь облако магии баргастов? К’чейн че’малли никогда прежде с таким не сталкивались: подобное им незнакомо. И их повелителю — тоже.

— Неужели Паннионский Провидец повелевает этими…

Он не договорил. Пятеро охотников К’елль устремились в атаку. Сначала, насколько позволяли шеи монстров, вперед подались их головы. Потом замелькали руки-мечи, превратившись в полупрозрачную дымку. Трое неумерших напали на баргастов, тогда как двое других устремились к Бошелену и Корбалу Брошу.

Охотники К’елль были уже возле самого облака баргастов, когда оттуда вылетели три копья, вонзившись в голову первому нападавшему. Ворчун удивился: голова нежити оказалась пробитой, словно ствол сухого дерева. Магия кочевников вывернула наружу внутренности: темно-серые жилы, кости цвета тусклой бронзы. Шкура к’чейн че’малля вспыхнула, и ее куски полетели в разные стороны. Сам он зашатался и рухнул. Двое его сородичей скрылись за завесой тумана, и оттуда послышался лязг металла.

Бошелен и Корбал Брош встретили нападавших черными мутными волнами своего собственного чародейства. Охотники едва успели сделать пару шагов. Магия густо покрыла их тела и начала пожирать плоть. На коже к’чейн че’маллей множились отвратительные язвы. Но нежить упорно двигалась дальше. Оба некроманта были облачены в длинные кольчуги и держали в руках полуторные мечи, от которых вились струйки дыма.

— Шестой! Сзади! — вдруг крикнул Харло.

Ворчун мгновенно обернулся.

Шестой охотник К’елль, пробравшись сквозь испуганных, отчаянно ржавших лошадей, двигался прямо на Керулия. На его шкуре были нанесены какие-то замысловатые символы, а спину покрывал странный доспех с острыми металлическими шипами.

Ворчун успел толкнуть хозяина. Тот распластался на земле. Помня совет Бошелена, командир стражников пригнулся. Его сабли приняли на себя удар двух громадных клинков нападавшего. Гадробийская сталь глухо зазвенела. Отдача при этом оказалась такой силы, что обе руки Ворчуна мгновенно онемели. Он не почувствовал, а услышал, как хрустнули сломанные кости левого запястья. Сабли, которые он больше не мог удерживать, взлетели в воздух и, кувыркаясь, упали. Второй удар нежити должен был разрубить Ворчуна пополам, но Харло сумел вовремя подставить свой двуручный меч. Оба клинка — и его собственный, и нападавшего — одновременно треснули и переломились. Харло отполз в сторону. Все лицо и грудь были у него в крови от многочисленных железных осколков.

Трехпалая когтистая нога подцепила Ворчуна и подкинула его вверх. Командир стражников пролетел совсем немного, ударившись о челюсть к’чейн че’малля. Ворчун с ужасом подумал, что у него сейчас лопнет череп. Но вместо этого голова нападавшего откинулась назад с каким-то странным звуком, похожим на хруст сломанных шейных позвонков.

Ворчун упал, теперь уже ударившись о твердую землю. Охотник К’елль немедленно придавил его всей тяжестью своей лапы. Когти пропороли доспехи и вонзились стражнику в тело. Потом Ворчун ощутил, что нежить волочет его по земле. Трещали ребра; неумолимая сила тащила его по пыли и острым камням. Смятые пряжки и застежки доспехов бороздили почву. Ворчун закрыл глаза. Он чувствовал, как проклятые когти все глубже вгрызаются в плоть. Бедняга закашлялся, и рот его наполнился пенистой кровью.

И вдруг когти вздрогнули, как будто кто-то с силой ударил к’чейн че’малля. За первым ударом последовал второй, третий. Когти сомкнулись. Командира стражников снова подбросило в воздух. Потом он упал, покатился по земле и, наконец, замер, натолкнувшись на спицы сломанного колеса повозки.

Ворчун чувствовал, что умирает. Вернее, он знал, что умирает. А потому заставил себя открыть глаза, чтобы в последний раз взглянуть на этот мир — на что угодно, лишь бы отогнать непреодолимое чувство бесконечной тоски, охватившее его.

«Почему я не умер мгновенно? Внезапно? Отчего все происходит так медленно и постепенно? Боги, даже боль стихла — почему же не гаснет сознание? Ну не жестоко ли так терзать меня? Зачем эта последняя пытка? Я и так знаю, куда отправлюсь».

Он услышал чей-то отчаянный вопль — предсмертный, такой ни с чем не перепутаешь.

«Ты кричишь, выплескивая свое нежелание прощаться с жизнью, ужас и гнев. Ты кричишь в лицо смерти, а она все ближе и ближе. Она вот-вот заберет тебя, но ты продолжаешь сотрясать окружающий мир своим воплем…»

Потом крики смолкли, и теперь единственным звуком, который слышал командир стражников, был прерывистый стук его собственного сердца.

Ворчун лежал с открытыми глазами, но ничего не видел. Либо магический свет Корбала Броша потух, либо зрение успело отказать ему.

И вот уже сердце начинает стучать с перебоями. Оно бьется все медленнее, затихает, как цокот копыт бледного коня, который мчится по дороге прочь: все дальше, дальше и дальше…

Книга вторая. Очаг

Сейчас, когда жизнь моя уже близится к закату, я частенько оглядываюсь назад, и меня словно бы окутывает полуночная тьма. Смерть тех, кого я любил и о ком заботился, полностью изгнала мысли о былых победах и славе. И сознание того, что сам я избежал многих превратностей судьбы, давно уже меня не радует.

Знаю, друзья, что вы частенько видите меня: морщинистое лицо, потухший взор, шаркающая походка немолодого человека, который с превеликим трудом бредет по холодным камням вдоль череды минувших лет. Я делаю последние шаги в этом мире, закутавшись в темный плащ воспоминаний, довлеющих над любым стариком…

Йорум Капастанский. Путь, что лежит пред тобою

Глава седьмая

Когда Вепрь Лета по полю несется,

Копытами дробь отбивая,

А Лес Железный встает

На неотвратимую битву,

Все мы снова — дети его.

Дестриант Деллем(годы жизни неизвестны). Тайный орден Фэнера

Рожденный на морских просторах, чьи темные воды напоминали вино с добавленными в него пряностями, ветер со стоном врывался в пределы суши. Он снова и снова облетал невысокий холм, на котором стояла Восточная башня, и дул в щели рассохшихся ставен, откуда навстречу ему пробивался тусклый свет факелов. Возле щербатых городских стен завывания ветра становились еще пронзительнее. На гладкие камни, которые давно уже ничто не скрепляло, летели соленые брызги. А ночной бриз уже поднимался к парапетам, свистел сквозь мерлоны, дул вдоль узких проходов и, наконец, обрушивался на кривые улочки Капастана, где в этот час не было ни души.

Карнадас в одиночестве стоял на парапете угловой башни, нависавшей над старинными строениями казарм, и вглядывался во мрак. Его плащ, отороченный мехом вепря, развевался на ветру, сминался в складки и ударял по телу. Хотя бойницы башни выходили на юго-восток, с того места, где сейчас находился Карнадас, ему был хорошо виден мужчина, спешивший по северному отрезку стены. Этого человека он с нетерпением дожидался. Но пока их разделяло еще полтысячи шагов, не меньше.

Мрачный, похожий на утес дворец принца Джеларкана резко отличался от всех прочих городских строений. Дворец этот, не имевший окон, издали казался хаотическим скопищем фасадов, выступов, скатов и бессмысленных с виду навесов карнизов. Он заметно возвышался над окружавшей его прибрежной стеной. Карнадас мысленно представил себе осаду Капастана: обстрел резиденции правителя из катапульт, пробитые булыжниками бреши в стенах и, наконец, груды развалин.

«Недостойно так думать. Где же твои утешительные знания о круговороте исторических событий, о том, что времена войны и мира чередуются подобно приливам и отливам? Мир — это лишь время ожидания войны и приготовлений к ней… или же время печальных заблуждений, попыток убедить себя, будто бы войны более не повторятся, пора прекраснодушной болтовни и пустопорожних разговоров».

Сейчас во дворце его соратник, смертный меч Брухалиан, был вынужден, увязая в трясине очередных переговоров, беседовать с принцем Джеларканом и полудюжиной изворотливых болтунов из Совета масок. Карнадаса неизменно поражало, с каким необычайным терпением командир «Серых мечей» выдерживал эти затяжные, изматывающие словопрения.

«Я бы не вынес всех этих танцев в паутине. Подобное повторяется почти каждую ночь, и так уже несколько недель кряду. Удивительно, как среди всей этой цветистой брехни, бесконечного переливания из пустого в порожнее, принц Джеларкан и смертный меч еще ухитряются продвигать свои предложения! Представляю, каково им приходится, когда эти придурки в масках без конца чешут языками и потрясают списками глупейших жалоб и возражений. Чванливые болваны! Поздно возражать: мы уже сделали все, что в наших силах, дабы спасти ваш паршивый город».

Перед внутренним взором Карнадаса встала тщательно раскрашенная, гибкая маска одного из жрецов, заседавших в Совете. Этого человека их отряд вроде бы должен был считать союзником, ибо Рат’Фэнер выступал как выразитель воли Фэнера — Вепря Лета, являвшегося богом-покровителем «Серых мечей».

«Но тебя, жрец, как и всех твоих соперников по Совету, обуревают собственные честолюбивые замыслы. Твои коленопреклоненные позы перед окровавленными клыками Фэнера… Неужели ты думаешь, что мы поверим в подобную ложь?»

Очередное завывание ветра стало единственным ответом на безмолвный вопрос Карнадаса. Вдали, над бухтой, молния врезалась в скопление облаков. Рат’Фэнер занимал в храмовой иерархии достаточно высокое положение, имея сан владыки скипетра. Он был весьма искушен во всех явных и тайных пружинах этого механизма и сумел очень многого добиться.

«Да только вот Вепрю Лета ровным счетом наплевать на вашу иерархию, на все эти роскошные мантии с застежками из слоновой кости, на ваше показное величие, пустые речи и вечную грызню за власть… Впрочем, я не имею права ставить под сомнение веру Рат’Фэнера. Он служит нашему богу, но по-своему».

Вепрь Лета издавна считался глашатаем войны. Темным и ужасным, древним, как само человечество. Он всегда незримо присутствовал там, где звучала песня битвы: крики умирающих, призывы к отмщению, режущий уши лязг оружия, звон щитов и свист стрел…

«И не мы тому виной, что вскоре голос Фэнера превратится в яростное рычание. Сейчас не время прятаться за стенами храмов и плести интриги. Мы служим Вепрю Лета, идя по дымящейся земле, мокрой от крови. Наши мечи быстры, как ртуть. Скоро все услышат его глас, и тщетны будут любые попытки заткнуть уши…»

Рат’Фэнер был не единственным в Капастане служителем этого бога, достигшим сана владыки скипетра. Он страстно мечтал облачиться в мантию из меха вепря и занять давно пустующее место дестрианта, даже и не подозревая, что Карнадас уже являлся дестриантом.

«А ведь я мог бы легко поставить Рат’Фэнера на место, открыв ему свой истинный титул. Да что там, я мог бы вообще прогнать его. Чванливый придурок вполне этого заслуживает».

Но Брухалиан строго-настрого запретил ему делать подобный опрометчивый шаг, а смертного меча не переспоришь. И пробовать нечего. Тот наверняка скажет, что время еще не пришло и можно здорово продешевить. «Терпение, Карнадас, твой звездный час обязательно настанет…»

До чего же трудно порою находиться среди напыщенных болтунов, даже не смея хотя бы их одернуть!

— Что, славная выдалась ночка, дестриант?

— Это ты, Итковиан? Такая темень, что я и не заметил, как ты подошел. И давно ты здесь стоишь, несокрушимый щит?

«Давно смотришь на меня своим привычным холодным взглядом? Угрюмый Итковиан, ты хотя бы раз отважишься показать свою истинную суть? Твое лицо и днем-то непроницаемо, а уж сейчас тем более. Интересно, ты догадался, что я следил за твоим приближением?»

— Я только что подошел, дестриант.

— Бессонница замучила?

— Да нет. Вообще-то, я славно выспался, пора и делом заняться.

Серый плащ несокрушимого щита от дождя стал почти черным. Ветер трепал его полы, обнажая голубоватую кольчугу. На руках Итковиана были латные рукавицы с плотно прилегающими манжетами.

— А я и не заметил, что рассвет уже близок, — кивнул Карнадас. — Ну что, собираешься за пределы города? Как думаешь, сколько продлится эта ваша прогулка?

Итковиан пожал плечами:

— Смотря что встретится нам по дороге. Эти умники из Совета масок вынуждают нас ограничиться двумя отрядами. Но если вдруг попадется дичь покрупнее вражеских дозорных, тогда у нас появится основание нанести первые удары по Паннионскому Домину.

— Наконец-то, — ответил дестриант, морщась от очередного порыва ветра.

Они помолчали.

— Скажи, несокрушимый щит, что подняло тебя в такую рань и выгнало наружу? Думаю, ты искал меня не затем, чтобы пожелать доброго утра.

— Смертный меч вернулся с ночного собрания и желает поговорить с тобой.

— И он терпеливо сидит и ждет, пока мы тут с тобой болтаем о том о сем?

— Я полагаю, что да, дестриант. Ему не остается ничего иного.

Оба «Серых меча» прошли к винтовой лестнице и, осторожно ступая, начали спускаться по склизким ступенькам. Вода ручейками стекала по замшелым стенам. Через три этажа стало чуть светлее. Лучики света тянулись из приоткрытых дверей казармы. До того как в ней обосновались «Серые мечи», старинное здание почти сто лет пустовало. Возрастом своим казарма превосходила многие основные строения Капастана, включая и Даруджийскую крепость, ныне переименованную в Невольничью (там теперь заседал Совет масок). Древнее ее был только дворец принца Джеларкана.

«А дворец сей явно строили нечеловеческие руки. Готов в этом поклясться щетиной Фэнера».

Итковиан толкнул скрипучую дверь, ведущую прямо в центральный Круглый зал…

В громадном, скудно обставленном помещении не было никого, кроме смертного меча Брухалиана. Он застыл перед очагом. Невзирая на внушительный рост и крепкое телосложение, Брухалиан казался сейчас чуть ли не призраком. Смертный меч стоял спиной к вошедшим; его черные волосы, длинные и вьющиеся, были распущены и свисали почти до широкого ремня на поясе.

— Рат’Трейк утверждает, будто бы на равнине к западу от города появились незваные гости, — не поворачиваясь, сказал Брухалиан. — И якобы это не дозорные Паннионского Домина, а демоны.

Карнадас расстегнул плащ, стряхнул с него воду.

— Рат’Трейк? Признаться, что-то я не понимаю внезапных претензий Тигра Лета на божественность. Если бы для этого имелись основания, то почитание Первого Героя давно бы уже утвердилось в храмах. А так, жалкие потуги…

Брухалиан не спеша повернулся к дестрианту, внимательно глядя на него своими светло-карими глазами:

— Недостойное соперничество. Летом звучит боевой клич не только одного Фэнера. Думаю, ты не станешь этого отрицать. Есть и другие, не менее звучные голоса. Или ты отважишься спорить со свирепыми духами баргастов и рхиви?

— Первые Герои — еще не боги, — пробурчал Карнадас, растирая замерзшее лицо. — Они ведь даже не достигли положения племенных духов… И как, другие жрецы согласились с утверждением Рат’Трейка?

— Нет.

— Так я и думал.

— Они сомневаются даже в намерениях Паннионского Домина осадить Капастан, — добавил Брухалиан.

Дестриант прикусил язык.

«Я понял твой намек, смертный меч».

Брухалиан перевел глаза на Итковиана:

— Твои бойцы готовы, несокрушимый щит?

— Так точно, готовы.

— Тебе не кажется, что довольно глупо пропускать мимо ушей подобные предостережения? — спросил Брухалиан. — Я бы посоветовал всем, кто отправляется сегодня в дозор, помнить о них.

— Я внимательно прислушиваюсь к любым предостережениям. Обещаю, нынче мы будем бдительны вдвойне, — заверил его Итковиан.

— Не сомневаюсь, несокрушимый щит. Ладно, можешь приступать к исполнению своих обязанностей. Иди, и да хранят вас клыки Фэнера.

Итковиан поклонился и вышел.

— Ну что, дорогой жрец? Ты доверяешь этому… приглашению?

Карнадас покачал головой:

— Отнюдь. Я ничего не знаю об отправителе: остается загадкой, что этот человек собой представляет и какими намерениями руководствовался. Он в равной степени может оказаться как союзником, так и врагом.

— Однако ответить в любом случае надо?

— Да, смертный меч.

— Так не станем мешкать и сделаем это прямо сейчас.

Глаза Карнадаса слегка округлились.

— Может, на всякий случай позвать еще кого-нибудь? Вдруг мы впускаем в свои пределы врага?

— Не забывай, дестриант: я являюсь оружием Фэнера.

«Так-то оно так, да вот только хватит ли твоих сил?»

— Как скажешь, смертный меч.

Карнадас вышел на середину Круглого зала. Он закатал промокшие рукава рубашки, затем левой рукой начертил в воздухе особый знак. Напротив жреца возник переливчатый светящийся шарик.

— Приглашение составлено на нашем наречии, — сказал Карнадас, вглядываясь в поверхность шарика. — Отправитель явно знаком с языком Тайного ордена Фэнера.

— Это настораживает. Не кроется ли тут какого подвоха?

На обветренном лице дестрианта появилось хмурое выражение.

— Полагаю, вариантов тут немного. Одно из двух: либо некто затеял с нами дерзкую и наглую игру, либо этот человек и впрямь как-то связан с нашим братством.

— Открой приглашение.

— Слушаюсь.

Карнадас опять взмахнул левой рукой. Шарик засветился ярче, потом начал увеличиваться в размерах и бледнеть. Его стенки становились все более прозрачными. Дестриант отступил на шаг, стараясь не показывать свою тревогу, ибо от послания исходила просто невероятная сила.

— Ну и дела, смертный меч. Там, внутри, заключены души. Их не две и не три… Дюжина, если не больше. И все они помещены в одну душу. Такого я еще не видел.

Внутри шара появился темнокожий человек в легких кожаных доспехах. Он сидел, скрестив ноги, в небольшом шатре. Лицо мужчины выражало некоторое удивление. Перед незнакомцем стояла жаровня, угли которой добавляли блеска его темным глазам.

— Заговори с ним, — велел Брухалиан.

— На каком языке? На нашем родном элинском?

Услышав их негромкую беседу, незнакомец с любопытством вскинул голову.

— Какой чудной диалект, — сказал он по-даруджийски, — явно какая-то разновидность дару. Вы меня понимаете?

Карнадас кивнул:

— Да. Твой язык близок к капанскому.

— К капанскому? Значит, я попал по назначению! Стало быть, вы находитесь в Капастане. И кто вы? Правители города?

Дестриант нахмурился:

— Неужели ты нас не знаешь? Судя по твоему посланию, ты знаком с… особенностями нашего сообщества.

— Да, конечно. Видите ли, мой магический Путь чем-то похож на зеркало. Он отражает всех, кто случайно в него заглядывает. Но только жрецы знают, куда они смотрятся. Скорее всего, вы из капастанского храмового сообщества. Кажется, оно называется Совет масок, да? Я не ошибся?

— Нет, мы не из Совета масок, — довольно сердито отозвался Брухалиан.

— Вот как? Продолжайте, пожалуйста. Я просто не знаю, что и думать. Ну и загадка!

— Тогда слушай внимательно, — произнес смертный меч, приближаясь к изображению незнакомца. — Я попросил ответить на твое приглашение дестрианта Карнадаса. Он стоит рядом со мной. Я — командир отряда «Серых мечей».

— Наемники? Ну и встреча, Худ меня побери! Никак не думал, что натолкнусь на рубак, которым принц платит непомерное жалованье.

— Послушай, господин, — тихо, но твердо ответил ему Брухалиан. — Мы могли бы и обидеться на столь поспешное умозаключение, но полагаем, что твоими устами говорит невежество… Мы — армия Вепря Лета, присягнувшая на верность Фэнеру. Наши воины воспитываются на священных текстах и получают благословение от руки дестрианта. Внешне мы и впрямь можем казаться… этаким сборищем рубак, падких на деньги. Но у нас есть также и свой собственный храм. Число приверженцев Фэнера уже превышает семь тысяч, и их с каждым днем становится все больше.

— Ага, теперь понятно, — нетерпеливо перебил его темнокожий собеседник. — Ваши ряды растут. Неужели городские власти позволили вам вербовать новых последователей?

Брухалиан улыбнулся:

— Капастан вооружен лишь наполовину. Вдобавок здесь сохраняются весьма странные обычаи, отголоски племенного уклада жизни. Женщинам не позволено обучаться воинскому ремеслу. Но Вепрь Лета не признаёт подобных предрассудков.

— И вы помогаете городу избавляться от пережитков старины? — засмеялся незнакомец.

— Сегодня в наших рядах тысяча двести новых приверженцев. Среди них немало представительниц слабого пола. В капастанских семьях младших дочерей зачастую ожидает весьма незавидная участь: их просто-напросто выбрасывают на улицу, и несчастным остается лишь торговать собой. Мы предлагаем этим молодым женщинам более достойное ремесло. А городские власти даже не замечают, что шлюх становится меньше… Полагаю, для начала ты услышал достаточно. Мы честно рассказали тебе про себя. А теперь хотим узнать, кто ты такой.

— Простите, что не представился раньше. Я Бен Адаэфон Делат, более известный как Быстрый Бен.

— Ты, наверное, из Даруджистана? — предположил Карнадас.

— Ничего подобного! Я… хм… соратник Каладана Бруда.

— Мы слышали это имя, — сказал Брухалиан. — Он сражался против войск одной могущественной империи, вторгшейся на континент.

— Да, раньше так оно и было. Но сейчас у той империи… другие интересы. Мы хотим через вас передать послание правителям Капастана.

— Это не так-то просто, — вырвалось у Карнадаса.

Смертный меч кивнул, подтверждая его слова:

— Тебе придется выбирать, к кому обращаться. Городом в равной степени управляют принц Джеларкан и Совет масок. Кроме того, в Совете нет единодушия: там множество фракций, каждая гнет свою линию, отчего со жрецами бывает очень трудно договориться. «Серые мечи» подчиняются принцу. Наша задача проста: сделать так, чтобы на Капастане Паннионский Домин обломал себе зубы. Мы постараемся не пустить Провидца дальше. Так что, если хочешь, можешь передать нам послание своего полководца, а мы расскажем о нем Джеларкану. Если же тебя это не устраивает, попробуй связаться с Советом масок.

— Я подозревал, что все окажется не так-то просто, — вздохнул Быстрый Бен. — Но о вашей армии мы вообще ничего не знаем. Вернее, почти ничего. Беседуя с вами, я уже кое-что выяснил.

Его глаза остановились на Карнадасе.

— Дестриант, стало быть. Верховный жрец Тайного ордена Фэнера, если не ошибаюсь? Только храмом твоим является поле битвы. Интересно, а тот, кто считается в Совете масок голосом Фэнера, в курсе, что ты превосходишь его по сану, ну, примерно как тигр — кошку?

Карнадас поморщился:

— Нет, он не осведомлен о моем истинном титуле, и на то есть свои причины. Но меня удивляет, насколько хорошо ты знаешь иерархию нашего братства… Пожалуй, «удивляет» — это еще мягко сказано; я просто ошеломлен.

Быстрый Бен вздрогнул.

— Да ну? Что ж, спасибо — Он повернулся к Брухалиану. — А ты, получается, смертный меч бога? — И замолчал, как будто только сейчас в полной мере осознал все значение этого титула. Глаза чужестранца расширились. — Думаю, Воевода поддержит мое предложение передать послание через вас. Я даже не сомневаюсь, что именно такое решение он и примет. — Чародей немного помедлил, а затем произнес: — Каладан Бруд придет на помощь Капастану. Осада города… поймите меня правильно… она не только неизбежна. Она может начаться уже совсем скоро. Теперь для нас самое главное — вовремя к вам добраться.

— Скажи, господин, — хмуро перебил его Брухалиан, — а какова численность армии Каладана Бруда? Передай своему командиру: возможно, нам придется противостоять шестидесятитысячному войску паннионцев. И не какому-нибудь сброду, а опытным, закаленным в боях солдатам. Понимает ли ваш полководец, в какую пучину он ввергает своих людей, столь щедро предлагая нам поддержку?

— Пока что мы уступаем паннионцам в численности, — улыбнулся Быстрый Бен. — Но у нас найдется чем их удивить… А теперь, дестриант, нам придется на время расстаться. Я должен доложить обо всем Воеводе и его офицерам. Мы можем вновь встретиться через пару часов?

— Лучше будет отложить нашу встречу до следующей ночи, — ответил Брухалиан. — Днем я обычно занят и окружен множеством людей. Как и принц Джеларкан, — добавил он.

Собеседник понимающе кивнул:

— В таком случае — за два колокола до рассвета. — Он вдруг огляделся по сторонам. — Мне понадобится шатер попросторнее…

Еще через мгновение Быстрый Бен исчез. Большая сфера вновь превратилась в шарик, который по знаку Карнадаса растворился в воздухе.

— Вот так сюрприз, — промолвил дестриант, поворачиваясь к Брухалиану.

— Следует убедить Джеларкана, чтобы понапрасну не обольщался на их счет, — угрюмо заметил смертный меч. — Быть может, армия Каладана Бруда и сумеет немного отвлечь противника, но это мало повлияет на исход осады. Словом, нужно постараться, чтобы принц не начал питать ложные надежды… если, конечно, мы вообще расскажем ему об этой беседе.

«Нам ни за что не победить паннионцев. Чуда не произойдет».

— А что ты думаешь про этого Быстрого Бена? — спросил он Карнадаса.

— Очень скрытный человек. Возможно, бывший жрец Фэнера. Его знания никак не назовешь поверхностными.

— Много душ заключены внутри одной. Так ты сказал?

Его собеседник поежился:

— Я мог и ошибиться. Должно быть, этот ритуал требует также участия и других магов. Я почуял их присутствие и решил, что их души собраны внутри души Быстрого Бена.

Брухалиан взглянул на соратника и отошел к огню.

— Ты утомился, дестриант. Иди-ка вздремни.

Карнадас молча поклонился.

Когда заклятье рассеялось, Быстрый Бен вдохнул и повернул голову вправо:

— Ну, что скажете, командор?

Скворец потянулся к кувшину, чтобы наполнить две кружки алчбинским элем.

— Им придется сражаться, — ответил бородач. — Хотя бы до тех пор, пока мы не подойдем. Командир их производит впечатление опытного вояки, хотя не исключено, что все это работа на публику. Ясное дело, чтобы найти работу для отряда наемников, нужно уметь показать товар лицом. Как ты там его называл?

— Смертный меч. Но это не имя, а титул. Довольно значительный, по крайней мере, считался таковым когда-то давным-давно. Он существовал еще задолго до того, как в Колоде Драконов появились карты, обозначающие Рыцарей Высоких домов. Приверженцы Фэнера к таким вещам относились необычайно серьезно. А второй и вовсе дестриант… Худ меня побери, да настоящего верховного жреца в этом культе не было уже тысячу лет. Все эти их нынешние титулы смахивают на карнавальные костюмы, сплошная бутафория.

— Но в таком случае зачем таиться от жреца Фэнера, что заседает в Совете масок? — спросил Скворец.

— Зачем таиться?.. Ха, тут как раз все просто и понятно. Жрец сразу бы распознал ложь, а им этого не хочется.

— Ну-ну. Только вот простые и понятные объяснения не всегда бывают правильными.

Проигнорировав сие справедливое замечание, Быстрый Бен осушил кружку, а затем сказал:

— Мне думается, командор, «Серые мечи» — это лучшие защитники, которыми располагает Капастан, хотя я и здесь могу ошибаться.

— Ты сумел их одурачить, создав впечатление, что встреча ваша произошла случайно?

— Скорее всего, да. Я произнес специальное заклинание, чтобы выведать истинную природу «Серых мечей». Я ожидал чего угодно: алчности, жажды славы, просто любви к сражениям. Но уж никак не думал, что наткнусь на столь искреннюю веру.

Скворец встал и поморщился, как всегда ощутив боль в плохо сросшейся ноге.

— Надо разыскать Каладана Бруда и Дуджека.

— А чего их искать? Наверняка они во главе колонны, — отозвался чародей.

— Ты сегодня просто на редкость сообразителен, — бросил ему Скворец и покинул шатер.

До Быстрого Бена не сразу дошло, что это был сарказм, а когда наконец дошло, маг нахмурился.

Напротив казармы, за бронзовой оградой, располагалось кладбище. Когда-то оно служило местом захоронений племенам, основавшим Капастан. Таких могил, как у них, не было больше ни у кого. Надгробия представляли собой потемневшие от солнца глиняные колонны, испещренные ритуальными значками и рисунками. Эти покойники не лежали, а стояли… стояли десятки лет подряд. Колонны напоминали стволы деревьев какого-то диковинного густого леса, окаймленного «кустарником» из безликих каменных урн. История города была похожа на сказку, но сказку мрачную и жестокую, и с первых дней пребывания в Капастане Итковиан стремился разгадать его глубоко спрятанные тайны. От несокрушимого щита Тайного ордена Фэнера требовалось быть одновременно умелым воином и проницательным ученым, и хотя многие считали эти качества абсолютно несовместимыми, жизнь доказывала обратное.

Изучение истории, философии, религии позволяло лучше понимать человеческие устремления, а те, в свою очередь, являлись основой для любых стратегических и тактических маневров. Мысли людей, равно как и их поступки, тоже подчиняются определенным закономерностям. Несокрушимый щит, достойный называться таковым, должен был уметь предвидеть и предсказывать возможные действия не только союзников, но и противников.

Когда в Капастан с запада пришли даруджийцы, здешние племена, основавшие этот город, еще только-только расстались с кочевой жизнью.

«А их мертвецы и по сей день продолжают стоять на кладбище. Вернее, стоят лишь их замурованные тела. Где бродят их души — одному Худу известно».

По натуре своей капанцы по-прежнему оставались кочевниками, что было непонятно даруджийским общинам. Даже сейчас, когда успело смениться немало поколений горожан, эта разница ощущалась буквально во всем.

Тем не менее ранняя история Капастана скрывала в себе немало загадок, и те тонкие ниточки, что имелись в руках Итковиана, не позволяли воссоздать первоначальный узор капастанского «ковра». Именно об этом сейчас и размышлял несокрушимый щит, проезжая с двумя отрядами дозорных мимо дворца принца Джеларкана. Дальнейший путь «Серых мечей» лежал к Главным воротам в южной части города.

Дождь постепенно слабел. Из брешей, пробитых в сплошной облачности, изливался грязно-серый утренний свет. Поутих и ветер: теперь его порывы напоминали судорожное дыхание больного.

Городские кварталы в Капастане традиционно назывались стоянками, и каждая такая стоянка представляла собой отдельное поселение (обычно в виде круга) с площадью посередине. Различные кварталы Капастана соединялись между собой улицами, широкими и неровными. Такой принцип планировки соблюдался повсюду, за исключением района, примыкавшего к старинной Даруджийской крепости, ныне именовавшейся Невольничьей: там, в так называемом Храмовом квартале, можно было встретить привычную для даруджийских городов сетку улиц.

Как подозревал несокрушимый щит, слово «стоянка» использовалось не случайно: наверное, когда-то эти районы действительно были самыми обычными стойбищами, где разбивали свои шатры капастанские кланы, связанные узами кровного родства. И если моря кочевники откровенно побаивались, то берег реки Серп был им давно привычен. Постепенно они познали выгоды торговли и осели в этих местах. Так возник один из самых странных городов, какие только доводилось видеть Итковиану. Необычным здесь было все: погребальные колонны на кладбище; круглые стены заборов, скрывавшие жизнь стоянок; крохотные, больше похожие на колодцы, пруды, окруженные песчаными ямами. Но еще удивительнее были жители Капастана: даруджийцы и капанцы. Первые одевались не слишком броско, зато вторые, верные обычаям предков, наряжались в яркие одежды, цвет которых сразу говорил о принадлежности к тому или иному клану. Пестрая толпа горожан особенно сильно выделялась на фоне унылых строений с некрашеными фасадами.

«Капастан красив своими жителями, а не домами», — вспомнил Итковиан где-то слышанную фразу. Даруджийские храмы и те отдавали должное местному архитектурному стилю, весьма аскетическому и сдержанному. Наверное, если взглянуть на город сверху — увидишь разноцветные речки и ручейки, текущие среди блеклых берегов. Ну, это как раз понятно: мир капанских кочевников был тусклым, и они, как умели, расцвечивали его радугой своих одежд.

Загадками для Итковиана оставались старинная крепость, где сейчас разместились «Серые мечи», и дворец принца Джеларкана. Крепость построили задолго до появления в этих краях и капанцев, и даруджийцев. Чьи же руки возвели ее почти рядом с дворцом?

Строений, подобных нынешней резиденции Джеларкана, Итковиан больше нигде не встречал, а повидать он за свою жизнь успел достаточно. Строгая архитектура, предельно чуждая и странным образом… отталкивающая. Несомненно, местная правящая династия прельстилась необычным видом здания, но никак не крепостью его стен. Их толщина настораживала даже не слишком искушенного человека. Отсутствие окон и плоских крыш не позволяло обитателям дворца видеть происходящее вокруг. Но что еще хуже, там имелся только один вход — широкий пандус, ведущий во внутренний двор. Предшественники Джеларкана неоднократно пытались возвести по обеим сторонам от пандуса караульные помещения, а также соорудить вдоль стен галерею. Но все новые постройки неизменно обрушивались. Старые стены почему-то не удерживали на себе связующий раствор кладки и грозили рухнуть сами. В результате затею пришлось оставить.

У Главных ворот дозорные отряды вклинились в разноцветный людской поток. Их темные доспехи и почти черные мечи и луки не вызвали в толпе ни смятения, ни восторга. Миновав ворота, воины Итковиана повернули направо и некоторое время двигались по караванной дороге на юг. Оказавшись на просторах равнины, они сменили направление и поехали на запад. Позади остались крестьянские усадьбы, огороженные невысокими каменными заборами. Обжитые места закончились. Дальше уже лежало обширное пространство, неподвластное капастанским законам и никем, по сути, не охраняемое.

Постепенно небо над головой начало освобождаться от туч и к полуденному привалу (они были уже в четырнадцати лигах от Капастана) сделалось безупречно-синим. Трапеза была короткой. Тридцать воинов ели почти молча. Такая же тишина стояла и вокруг. За все время пути им не встретилось ни одного каравана. И это в самый разгар торгового сезона!

«Серые мечи» стояли возле своих лошадей, ожидая приказа.

— Построиться «хищной стаей». Двигаться легким галопом. Вестовая Сидлис — ехать впереди, в двадцати шагах от остальных. Всем искать следы. — Это были первые слова, произнесенные несокрушимым щитом после выезда из казармы.

— А какие именно следы мы ищем? — спросила молоденькая девушка, единственная из новобранцев, кого сегодня взяли в дозор.

Вообще-то, она обратилась не по уставу, однако Итковиан не стал заострять на этом внимание и просто ответил:

— Любые. По коням!

Бойцы дружно вскочили в седла. Все, кроме новобранки, у которой это получилось не сразу. Она покраснела и шмыгнула носом.

У «Серых мечей» были свои способы обучения. Слов здесь обычно зря не тратили. Новобранец либо подражал опытным солдатам, на ходу перенимая все то, что делали они, либо не выдерживал и уходил из армии. Эту девушку научили ездить верхом. Она уже могла скакать галопом, не боясь выпасть из седла. Далее ей предстояло привыкнуть к тяжести доспехов и оружия. Владеть оружием она научится позже. Необстрелянных бойцов старались беречь. Если вдруг дело дойдет до драки, двое бывалых солдат обязательно будут рядом с этой девчонкой, защищая ее от превратностей сражения.

Наконец новобранка и ее гнедой жеребец заняли свое место. Построение «хищной стаей» по виду чем-то напоминало изогнутый крюк. Менее опытных воинов обычно ставили в середину.

Итковиан, как и полагалось командиру, занял место во главе строя. Отряды двигались легким галопом. Проехали лигу, затем вторую. Приятное тепло сменилось нестерпимой жарой.

Внезапно северное крыло строя остановилось, будто натолкнувшись на невидимую преграду. И сейчас же лошади всех остальных солдат сменили галоп на шаг. Они обнаружили следы! Вестовая Сидлис придержала своего скакуна, развернулась и замерла, вопросительно поглядывая на Итковиана. Несокрушимый щит тоже остановился в ожидании донесения. Вскоре с правого фланга к нему подъехал один из солдат:

— Господин командующий, первой следы заметила наша новобранка. Они уходят в северо-западном направлении. Следы петляющие и очень крупные. Кто-то двигался на двух ногах, но они какие-то странные, больше похожие на лапы: трехпалые и когтистые.

— Следы только от двух ног? — уточнил Итковиан.

— Так точно.

— Какой давности?

— Скорее всего, утренние, сударь.

Несокрушимый щит кивнул Сидлис, подзывая ее.

— Накалиан, сменишь вестовую. Будем преследовать это… существо.

— Слушаюсь, — не слишком уверенно произнес Накалиан. — Должен заметить, что расстояние между следами достаточно большое. Полагаю, эта тварь двигалась очень быстро.

Итковиан насмешливо сощурился:

— Что значит «быстро»? Рысью? Галопом?

— С уверенностью сказать не могу, но по скорости… ближе к обычному галопу.

«Ну, вот мы и встретились с демоном. Правда, пока обнаружили только следы. Но, думаю, вскоре увидим и его самого во всей мерзостной красе».

— Лучникам выдвинуться на фланги. Всем, кроме Торуна, Фаракалиана и новобранки, — копья на изготовку. Названным солдатам — приготовить веревки.

Накалиан двинулся первым. В двадцати шагах за ним следовали всадники из обоих отрядов. Теперь строй их уже стал напоминать по форме не крюк, а полумесяц. Лучники привычно вставляли стрелы в свои короткие боевые луки. Торун и Фаракалиан ехали по обе стороны от несокрушимого щита, держа в руках лассо.

Солнце едва ползло по небу. Накалиан уверенно двигался вперед. Ошибиться было невозможно: следы демона вели на северо-запад.

Похоже, неведомая тварь была изрядных размеров.

«Надо же, какие глубокие вмятины остались на твердой почве, — рассуждал про себя несокрушимый щит. — При такой прыти его, пожалуй, и не догонишь. Если только… — подумал он, увидев, как Накалиан внезапно остановился на вершине невысокого холма, — если только демон сам не вздумает нас дождаться».

Отряд замедлил бег коней, все смотрели на солдата впереди. Внимание Накалиана было по-прежнему приковано к чему-то, видимому лишь ему одному. Всадник выхватил копье, но явно не собирался атаковать. Конь под ним нервно вздрогнул, и, когда Итковиан с «Серыми мечами» приблизился, стало ясно, что животное дрожит от страха.

Кавалеристы выехали на гребень.

Дальше расстилалась низменность. Судя по примятой и вытоптанной траве, ее не так давно пересекло стадо диких бхедеринов. Примерно в двух сотнях шагов от холма стоял тот самый монстр, преследуя которого воины и приехали сюда. Демон больше напоминал сказочного дракона с длинным чешуйчатым хвостом. Из разинутой пасти торчали два ряда острых зубов. На передних лапах вместо пальцев… мечи с широкими лезвиями. Вытянув шею и упираясь хвостом в землю, чудовище неподвижно застыло, выжидающе глядя на людей.

Глаза Итковиана превратились в две узкие щелочки.

— Ему ничего не стоит примчаться сюда, — прошептал Накалиан. — Чтобы покрыть расстояние между нами, хватит пяти ударов сердца.

— Пока что он не шевелится, — ответил несокрушимый щит.

— При такой скорости мы и опомниться не успеем.

«Пока демон соображает, что к чему, мы испытаем, так ли он страшен на самом деле».

— Попробуем навязать монстру свои условия, — сказал Итковиан. — Действуем следующим образом. Копейщикам: бить в нижнюю половину туловища. Застрявшие копья не вытаскивать. Нужно попытаться замедлить его продвижение. Лучникам: целиться в глаза, шею и по возможности — в горло. Надвигаемся волной, наносим удар и уходим врассыпную, зигзагами, а затем обнажаем клинки. — Командир вынул из ножен свой тяжелый боевой меч. — Торун и Фаракалиан, останетесь при мне. Двигаться галопом. Если он станет атаковать, перейти на быстрый галоп.

Отряды понеслись по траве, приноравливая копья к броску.

Демон по-прежнему стоял неподвижно и просто смотрел на людей. Когда между ним и всадниками оставалось уже не больше сотни шагов, он взмахнул руками-лезвиями и наклонился, так что за венчавшим голову странным шлемом показался гребень. Еще через тридцать шагов тварь повернула к воинам свою уродливую морду. Чешуйчатый хвост шевельнулся и зашуршал по траве.

Лучники привстали в стременах, натянули тетивы своих небольших, но грозных луков, отсчитали несколько ударов сердца, после чего выстрелили демону в голову. Зазубренные наконечники стрел впились в его черные глазницы, но чудовище как ни в чем не бывало шагнуло навстречу всадникам.

Расстояние сократилось до пятидесяти шагов. И снова грозно запели тетивы луков. Шея демона покрылась «воротником» из стрел. Лучники резко повернули коней в стороны, а копейщики, пригнув голову, ринулись в атаку.

«Ну не странно ли? Мы вроде бы ослепили демона, однако он не ослеп. И к тому же не видно ни капли крови. Фэнер, молю тебя, раскрой мне истинную природу этого чудовища. Подскажи, как нам ускользнуть от него».

И вдруг монстр с невероятной быстротой рванулся вперед. В следующее мгновение он уже врезался в гущу «Серых мечей». Древки копий торчали у демона отовсюду, но он по-прежнему не обращал на них внимания. А потом пустил в ход свои собственные клинки.

Воздух разорвали страшные крики бойцов и неистовое ржанье лошадей. Хлынули потоки крови. Итковиан увидел, как туловище лошади рухнуло прямо перед ним; увидел, как падает следом правая нога солдата, причем стопа его так и осталась в стремени. Разум отказывался подчиняться Итковиану. Непонимающим взором уставился он на круп — ноги дергались и колотили воздух, — передней части лошади не было. Разрубленный хребет, ряд выгнутых ребер, внутренности вываливаются наружу, кровь так и хлещет из алой плоти.

Конь Итковиана сам взлетел в воздух, чтобы перепрыгнуть останки несчастного собрата.

Лицо несокрушимого щита залило кровавым дождем. Перед ним мелькнула морда демона, из челюстей которого торчали стрелы. Монстр разинул пасть. Итковиан наклонился влево, едва не соприкоснувшись с острыми, облепленными мясом зубами. Взмахнув мечом, он наотмашь нанес удар слева. Лезвие меча полоснуло по кольчуге.

Лошадь Итковиана опять подпрыгнула и заржала от боли, как будто ее ударили сзади. А потом припала на передние ноги и зашаталась. Почувствовав, что она вот-вот рухнет на землю, командир «Серых мечей» выхватил небольшой кинжал, наклонился вперед и одним движением перерезал животному яремную жилу. Отвернув голову умирающей лошади вправо, сам он отскочил в противоположную сторону.

Они упали одновременно… Кувыркаясь по земле, Итковиан мельком увидел задние ноги коня. Они отчаянно молотили воздух и выглядели как-то непривычно. Потом он сообразил, в чем дело: оба копыта были начисто срезаны. Вскоре изуродованные ноги замерли, теперь уже навсегда.

Демона окружали тела убитых солдат и располосованные лошадиные туши. Но сейчас его внимание было приковано к Итковиану. Чудовище неспешно разворачивалось. Длинные костлявые руки… или лапы? — покрывали пятна крови и слизи. Между окровавленными зубами торчали клочки рыжеватых женских волос.

Затем Итковиан увидел арканы: одна веревка болталась у твари на шее, другая — на бедре правой ноги.

Тяжело ступая, демон шагнул к несокрушимому щиту. Итковиан поднял меч. Едва демон занес заднюю ногу для нового удара, как обе веревки туго натянулись, затем их что есть силы дернули в разные стороны… Лапа хрустнула и обломилась, будто высохшая ветка. Вслед за ней с таким же звуком слетела с шеи голова демона.

Обезглавленное чудовище с глухим тяжелым стуком рухнуло на землю и неподвижно замерло. Тварь была мертва.

Итковиан медленно встал. Его трясло.

И Торун, и Фаракалиан взяли себе на подмогу еще троих всадников, скрепив их седельные луки веревками. Восемь боевых коней сумели сделать то, что было не под силу лукам, мечам и копьям.

К Итковиану подъехали двое лучников. Один протянул ему руку:

— Садитесь ко мне, сударь. Нужно поскорее убираться отсюда.

Командир отряда покорно уселся позади лучника.

Однако кошмар продолжался. Впереди Итковиан увидел еще четырех демонов, быстро спускавшихся по склону холма. До них было всего несколько сотен шагов. Чудовища напоминали громадные валуны, скатывающиеся вниз.

— Нам не скрыться от них, — тихо сказал несокрушимый щит.

— Это точно, — согласился воин.

— Нужно рассредоточиться.

Всадник пришпорил лошадь:

— Еще не все потеряно, сударь. Только бы хватило времени. Торун и Фаракалиан опять проделают свой фокус.

Конь вдруг дернулся в сторону. От неожиданности Итковиан откинулся назад — и вывалился из седла. Он больно ударился о землю, на несколько секунд утратив способность дышать. Кувыркаясь, бедняга катился по траве, пока не уперся в чьи-то ноги, крепкие, словно железо.

Итковиан поднял голову и изумленно заморгал. Перед ним стоял… коренастый мертвец в меховой одежде. Голову его венчал шлем из звериного черепа с рогами. Несокрушимый щит глядел на смуглое, почти черное, высохшее лицо покойника, пытаясь хоть что-то увидеть в его глубоко посаженных глазах.

«Боги милосердные, ну и денек нынче выдался!»

— Твои солдаты приближаются, — хриплым голосом произнес мертвец на элинском наречии, — но теперь это уже не ваше сражение.

Лучник рядом все еще пытался справиться с перепуганной лошадью, браня ее последними словами, но затем вдруг поднял глаза и ахнул от изумления. Несокрушимый щит нахмурился, глядя на неупокоенного воина.

— Вот как? Не наше? — спросил он. — Но почему?

— Вам не по плечу воевать с нежитью, а у нас с ними силы равны.

Издали доносились звуки сражения. Криков слышно не было — только нарастающий звон и лязг оружия. Застонав, Итковиан перевернулся на бок. Затылок раскалывался от боли. Живот содрогался от спазмов. Стиснув зубы, он сел.

— Десять выживших, — с заметным удивлением произнес мертвец. — Для смертных вы бились очень храбро.

Итковиан пригляделся. Армия трупов, точно таких же, как и его странный собеседник, окружила демонов, которых уже осталось только два. Вокруг парочки этих тварей кипела ужасная битва. Во все стороны летели куски неупокоенных воинов, но те продолжали наступать: кремневые мечи кромсали демонов, вгоняя их в землю. Не прошло и нескольких секунд, как с чудовищами было покончено.

Но армия мертвецов дорого заплатила за эту победу. Два демона погубили не менее шестидесяти воинов в меховых доспехах. Остальные продолжали рубить мертвых врагов, превращая их тела в месиво. По холмам клубилась пыль, и из нее на глазах Итковиана появлялись все новые и новые бойцы странного воинства.

— Вот уж мы не думали, что к’чейн че’малли вернутся, — сказал таинственный мертвец.

Возле Итковиана собирались выжившие солдаты. Они настороженно переглядывались и вопросительно смотрели на Итковиана: еще бы, не каждый день увидишь загадочную армию, появляющуюся из праха.

— Кто вы такие? — глухо спросил несокрушимый щит.

— Я — Пран Чоль, заклинатель костей из клана Кроновых т’лан имассов. Мы услышали призыв к Слиянию. Кажется, у вас тут начинается большая война. Вам, смертным, без нашей помощи не обойтись.

Итковиан оглядел своих уцелевших бойцов. Их осталась ровно треть. Среди них он заметил и девушку-новобранку. Оба ее телохранителя погибли.

«За полчаса я потерял двадцать солдат и столько же лошадей. И это не было сражением. Это была настоящая бойня…»

Он вгляделся в лица своих воинов, а затем медленно кивнул:

— Да, Пран Чоль, нам и впрямь потребуется ваша помощь.

Лицо новобранки напоминало хорошо выбеленный пергамент. Она сидела, затравленно озираясь вокруг. Ее доспехи были забрызганы кровью одного или обоих солдат, пожертвовавших жизнью ради нее.

Итковиан молча стоял рядом. Жестокость недавней бойни могла сломить даже закаленных воинов, не говоря уже о молоденькой капанской девчонке.

«Я ведь допускал, что мы натолкнемся на этих чудовищ, и все-таки взял новобранку в дозор. За один день ее привычный мир разнесло вдребезги. Теперь этот кошмар будет преследовать бедняжку всю жизнь. Чем я могу ее утешить? Да ничем. Любые слова здесь бесполезны, так что лучше помолчать».

— Несокрушимый щит! — вдруг услышал он голос девушки.

Он воззрился на новенькую, удивляясь, что она вообще заговорила, да еще и таким решительным тоном.

— Да, слушаю тебя.

Новобранка огляделась по сторонам, прищурилась, рассматривая легионы немертвых воинов, неподвижно стоявших повсюду.

— Их тут тысячи, — сказала она.

«Так и есть, девочка. Призрачные фигуры, ряд за рядом встающие среди пожухлой травы. Земля словно бы исторгает их из себя».

— Да. Полагаю, их более десяти тысяч. Это т’лан имассы. Мне доводилось слышать предания об этих воинах. — «В жизни бы не поверил, что это правда, а не досужие вымыслы». — Но встретились мы с ними впервые. И, надо признать, сегодня они подоспели как нельзя вовремя.

— Мы вернемся в Капастан?

Итковиан покачал головой:

— Не все. И не сразу. На равнине еще остались к’чейн че’малли. Видела того странного безоружного т’лан имасса? Его зовут Пран Чоль. Он у них вроде шамана или верховного жреца. Пран Чоль предложил мне вместе сражаться против к’чейн че’маллей. Я согласился. И теперь поведу оставшихся наших солдат на запад.

— В качестве приманки?

Итковиан удивленно наморщил лоб.

«А ведь девчонка попала в точку!»

— Ты права. Т’лан имассы постоянно будут находиться рядом с нами, оставаясь при этом невидимыми. Если они примут зримый облик, к’чейн че’малли постараются избежать битвы, по крайней мере до тех пор, пока не наберут свою армию. Лучше расправиться с ними сейчас, пока они бродят по двое — по трое… Теперь слушай мой приказ, солдат. Я дам тебе сопровождающего, и вы оба немедленно возвратитесь в Капастан. Нужно как можно скорее доложить обо всем смертному мечу. Вместе с вами отправится отборный отряд т’лан имасских воинов, но вплоть до самого города вы их не увидите. Они — посланники и одновременно ваша охрана. Надеюсь, на пути вам больше не встретится ни один к’чейн че’малль.

Пошатываясь, девушка встала.

— Для донесения смертному мечу вполне хватит и одного человека. Вы хотите отправить меня в Капастан, сударь. Зачем? Чтобы я не видела, как т’лан имассы будут расправляться с к’чейн че’маллями? Простите, несокрушимый щит, но в вашем решении нет ни милосердия, ни сострадания.

Итковиан огляделся. Т’лан имасское воинство стало еще внушительнее.

— Признаюсь, не ожидал такой твердости духа от новобранки. Конечно, я мог бы просто приказать — и точка, но Вепрю Лета не по нутру безропотное подчинение. Ладно, поедешь с нами.

— Благодарю вас, командир.

— Хочу тебя предостеречь, юная воительница. Не надейся, что когда увидишь смерть к’чейн че’маллей, то это заглушит в тебе боль от гибели твоих соратников. Солдатам выдают доспехи, чтобы прикрыть тело, но броню, защищающую душу, они должны ковать сами. Звено за звеном.

Девушка взглянула на свою окровавленную одежду:

— Полагаю, я уже начала делать это, сударь.

Итковиан снова умолк.

— До чего же глупо поступают капанцы, отказывая в свободе соплеменницам. Ты — лучшее подтверждение правоты моих слов.

Девушка передернула плечами:

— Я не одна такая.

— Бери свою лошадь и возвращайся в строй. И пришли ко мне вестовую Сидлис.

— Слушаюсь.

Итковиан проводил ее глазами. Девушка пошла туда, где собрались уцелевшие солдаты «Серых мечей». Кто-то подтягивал подпругу коня, кто-то осматривал оружие. Новобранка остановилась перед вестовой. Сидлис кивнула и направилась к несокрушимому щиту. С другой стороны к нему подошел Пран Чоль:

— Итковиан, мы сделали свой выбор. Посланники Крона собрались и ждут твоего человека.

— Им не придется долго ждать.

— Мне приказано отправляться в Капастан? — спросила Сидлис.

— Да. Поедешь с невидимым эскортом. Доложишь обо всем смертному мечу и дестрианту. Но учти, кроме них, рядом никого быть не должно. Т’лан имасские посланцы пока намерены говорить только с «Серыми мечами». Что будет дальше — не знаю. Все поняла?

— Так точно, несокрушимый щит.

— Смертные, — раздался бесстрастный голос Прана Чоля, — наш вождь Крон велел мне кое о чем вам рассказать. К’чейн че’маллей, с которыми мы столкнулись, когда-то называли охотниками К’елль. Это избранные чада Матери, рожденные специально для сражений. Сейчас они такая же нежить, как и мы. Тот, кто ими повелевает, тщательно скрывает свое обличье. Но мы считаем, что он прячется где-то на юге. Охотников К’елль освободили из гробниц в Морне. Там есть место, именуемое Разрывом. Мы не знаем, сохранились ли на ваших картах древние названия…

— Морн сохранился, — кивнул Итковиан. — Это к югу от равнины Ламатат, на западном побережье, севернее того острова, где обитают сегулехи. Наша армия пришла из Элингарта. Восточная часть нашего города граничит с Ламататом. Мы, правда, ничего не знаем о прежних обитателях Морна, однако название города перекочевало на наши карты. По-моему, сейчас там лишь одни сплошные развалины.

— Конечно, прошло столько времени, что курганы уже успели разрушиться, — согласился Пран Чоль. — Последний раз мы навещали Разрыв много тысяч лет назад. Возможно, к’чейн че’маллями управляет их Матерь. Мы вполне допускаем, что она сумела каким-то образом выскользнуть из заточения… Теперь вы немного знаете о врагах, которые нам всем противостоят.

Несокрушимый щит хмуро покачал головой:

— Угроза с юга исходит от империи, называемой Паннионским Домином. Ею управляет некий Провидец — обычный смертный. Вести о к’чейн че’маллях стали доходить до нас совсем недавно, зато упомянутая империя вот уже несколько лет ведет захватнические войны, неуклонно расширяя свои пределы.

Итковиан хотел сказать что-то еще, но внезапно умолк, заметив, что десять тысяч древних лиц вдруг разом обратились к нему. От этого у него пересохло в горле и бешено заколотилось сердце.

— Скажи мне, смертный, а вот это слово — «Паннион». Имеет ли оно какой-то особый смысл для подданных той империи? — спросил Пран Чоль.

Итковиан молча пожал плечами.

— Дело в том, что «Паннион» — это яггутское слово, — пояснил заклинатель костей. — Яггутское имя.

Близился вечер. Ток-младший сидел у костра и глядел своим единственным глазом на спящую волчицу.

«Как там Тлен называл эту породу? Кажется, айи».

Морда у Баалджаг была длиннее и уже, чем у волков, которых малазанский разведчик видел в Чернопсовом лесу, а в холке она на две-три ладони превосходила своих лесных собратьев. Покатый лоб, маленькие уши, клыки, способные противостоять льву или равнинному медведю. Сильное, мускулистое тело, но, в отличие от того же медведя, эта зверюга отличалась способностью быстро бегать и изрядной выносливостью.

Волчица приоткрыла один глаз и взглянула на Тока.

— А мы-то думали, что айи давным-давно вымерли, — пробормотал он. — Исчезли с лица земли еще сто тысяч лет назад. Что же ты делаешь в нашем мире?

Волчица сейчас была единственной спутницей Тока-младшего. Госпожа Зависть открыла свой магический Путь и удалилась в Низины — город, находившийся в ста двадцати лигах от этих мест. Она сказала, что ей нужно пополнить запасы.

«Запасы чего, хотел бы я знать? Благовонных масел?»

Подобные объяснения показались Току неубедительными, однако даже его всегдашняя подозрительность не помогла юноше распознать настоящую причину ее ухода. С собою госпожа Зависть взяла Гарата, а также Мока.

«Ну что ж, вполне разумно с ее стороны. Сену и Туруль уже испытали, каково нападать на Тлена, и больше к нему не сунутся. Однако не так давно эта женщина утверждала, что ей необходимы по меньшей мере трое слуг. Как же она управится с одним лишь Моком и собакой?»

Тлен скрылся в облаке пыли, отправившись на очередную охоту. Двое сегулехов считали ниже своего достоинства опускаться до разговоров с каким-то малазанцем. Они молча стояли в стороне.

«Интересно: закатом наслаждаются или хозяйку ждут?

Что-то сейчас происходит на севере? Дуджек, наверное, уже движется со своей армией к границам Паннионского Домина. Новая война против неведомого врага…»

Армия Однорукого была для Тока семьей… во всяком случае, ему так казалось. Он считал себя рожденным для сражений и другой жизни попросту не знал. Какая война ожидала теперь Дуджека и его солдат? Битвы на просторах? Или стычки на лесных дорогах, горных склонах и у стен осаждаемых городов?

Усилием воли Ток поборол поднявшуюся в душе волну беспокойства. Эта волна нарастала в нем день ото дня, угрожая снести все защитные барьеры, какими он огородил свой разум.

«Будь проклят Локон, забросивший меня в эту глушь! Впрочем, чего было ожидать от деревянной куклы, чей магический Путь полон Хаоса? Но почему меня вдруг вышвырнуло в окрестностях Морна? И где я болтался все эти месяцы?»

Ток впервые усомнился в случайности всех произошедших с ним событий и почувствовал, что теряет опору.

«Я попал в развалины Морна с его поврежденным магическим порталом. И там же в черной пыли лежал т’лан имасский изгой. Но ждал он не меня, а госпожу Зависть. И вот что странно: почему-то мне встретился именно тот т’лан имасс, которого я уже видел прежде, когда сопровождал адъюнктессу Лорн. Не успели мы с ним и двух слов сказать, как появилась госпожа Зависть со своей свитой… А теперь мы все вместе путешествуем на север. Удивительное совпадение: почему-то нам всем непременно нужно попасть на север! Совпадение ли?»

Току была ненавистна сама мысль о том, что им кто-то манипулирует. У него перед глазами был печальный опыт его друга, капитана Парана.

«А ведь Паран был крепче меня. Я понял это с самого начала. Удары судьбы сыпались на него градом, а он лишь преспокойно отряхивался и шел себе дальше. Этот человек был словно облачен в какие-то невидимые доспехи, позволявшие ему сохранить рассудок… Сам я, увы, не такой. Когда становится совсем кисло, готов поджать хвост и заскулить, вместо того чтобы сражаться».

Малазанец оглянулся на сегулехов. Похоже, что они и между собой не больно-то разговаривали.

«Молчальники с сильными характерами. Раньше такие натуры мне даже нравились, а теперь я стал их ненавидеть… Вот так-то, бывший вестовой Второй армии. Совсем ты сбился с дороги, парень, заблудился. И одна только древняя волчица еще терпит твое общество».

Юноша опять взглянул на Баалджаг.

— А где же твоя семья, зверюга? — тихо спросил он, глядя в ее светло-карие глаза.

И, как ни странно, получил ответ. На месте пустой глазницы Тока-младшего вдруг замелькали разноцветные пятна, которые постепенно сложились в картину. Он увидел родичей волчицы. Те преследовали троих мускусных быков, но охотники и их жертвы завязли в глинистой трясине, обреченные на гибель. Разглядеть окрестности не представлялось возможным: только воронка, куда неотвратимо засасывало зверей. Кто-то громко скулил, совсем по-собачьи. Перепуганный волчонок, отчаянно нуждающийся в любви и защите старших…

Он сумел вырваться, этот растерявшийся детеныш… Бегство неведомо куда. Блуждания по глинистым и песчаным островкам, поднимавшимся среди умирающего моря. И голод. Нестерпимый голод, научивший юную волчицу уже не скулить, а выть.

А потом Ток увидел рядом с нею человеческую фигуру, закутанную в черный плащ. Из недр плаща протянулась рука и погладила зверя. Тепло. Участие. Ток сразу понял, что это — древний бог. В мозгу зазвучал голос: «Ты — единственная и последняя из вашей породы. Когда-нибудь ты мне понадобишься, но это будет еще не скоро… Я обещаю вселить в тебя… потерянную душу, лишившуюся тела. Но учти: поиски могут занять много времени. Научись терпению, малышка. Я обязательно сдержу свое слово… А пока — прими этот дар…»

Маленькая волчица закрыла глаза и тут же заснула. Теперь она не была одинокой, но петляла по северным равнинам со стаей айев. Целую вечность проводила она в упоительных снах, полных радости. Но потом наступало горькое пробуждение, и тогда бедняжка вновь ощущала себя потерянной и несчастной.

«Баалджаг, не знающая себе равных среди айев из мира сновидений. Мать неисчислимого потомства, рожденного ею там, где не было времени. В том мире всегда хватало добычи, и волки не знали голода. Иногда они видели вдали двуногих охотников, но это случалось редко. Зато сколько двоюродных братьев и сестер появилось у Баалджаг. Она познакомилась с агкорами — лесными волками, с белыми бендалами и рыжими ай’тогами, обитавшими на крайнем юге… Их имена запечатлелись в ее уме… Она постоянно слышала тихие голоса сородичей, которые вместе с т’лан имассами обрели бессмертие. То время называлось Слиянием. Баалджаг и представить себе не могла, что существуют бессмертные волки».

Острые глаза одинокой волчицы видели гораздо больше, чем мог понять и объяснить ее разум… Наконец она получила подарок, обещанный древним богом. Душа, лишенная тела, слилась с ее душой. Однако вместе с радостью это принесло Баалджаг боль и странное чувство утраты. И теперь она интуитивно искала нечто, способное изменить ее состояние… восстановить равновесие.

«Чего ты просишь у меня, зверюга? Впрочем, нет — ты ведь просишь не у меня, верно? Ты хочешь чего-то от моего спутника, немертвого воина. Оноса Т’лэнна. Это ведь его ты ожидала, странствуя вместе с госпожой Завистью. А что собой представляет пес Гарат? Еще одна загадка, но у меня сейчас нет ни малейшего желания ее разгадывать».

Ток растерянно заморгал единственным глазом. Их мысленная связь с волчицей оборвалась. Баалджаг, как и раньше, спала почти у самых его ног. У бывшего вестового кружилась голова и дрожали ноги. Он повернулся и в десяти шагах от себя увидел Тлена. На поясе т’лан имасса висело несколько убитых зайцев. Тлен глядел на него так, словно бы чего-то ждал.

«Боги милосердные! Я слишком слаб. Слаб изнутри и снаружи. Я устал от запутанной истории этого мира и его бесконечных трагедий».

— Скажи, т’лан имасс, чего хочет от тебя эта волчица? — хрипло спросил Ток-младший, ибо в горле у него пересохло.

— Чего она хочет? Прекращения своего одиночества. Больше ничего.

— И ты дал ей ответ?

Тлен отвернулся. Он отцепил добычу, бросив зайцев на землю. Когда т’лан имасс заговорил снова, Тока поразил его голос, полный неприкрытой скорби:

— Мне нечем ей помочь.

Его всегдашний тон, холодный и бесстрастный, исчез. Впервые малазанцу приоткрылась другая сторона неупокоенного воина.

— Тлен, я ни разу не слышал, чтобы ты говорил с такой болью. Я не думал…

— Ты ошибся, Ток-младший, — по-прежнему безучастно произнес т’лан имасс. — Кстати, ты уже сделал оперение для своих стрел?

— Да. Все, как ты мне показывал. В результате получилось двенадцать на редкость уродливых стрел, но я рад, что у меня есть хотя бы такие.

— Стрелы нужны не для красоты. Они тебе хорошо послужат.

— Надеюсь. — Ток со вздохом встал. — Пойду-ка я займусь ужином.

— Это обязанность Сену.

Ток поморщился:

— И ты туда же? Не забывай: вообще-то, они — сегулехи. Они служат госпоже Зависти, но это не значит, что мы имеем право относиться к ним как к слугам. Я считаю всех троих нашими спутниками. И для меня большая честь находиться в их обществе.

Он оглянулся на сегулехов. Те смотрели на него через прорези своих масок.

— Да они даже говорить с тобой не желают, — насмешливо бросил ему т’лан имасс.

— Это их дело.

Ток-младший забрал у него зайцев, пристроился возле очага и принялся свежевать тушки.

— Забыл тебя спросить, Тлен. Когда ты охотился, тебе никто не встречался? Неужели, кроме нас, на равнине Ламатат больше нет путников?

— Я не видел никаких следов торговых караванов или одиночных странников. Но равнина не вымерла. Мне встречались стада бхедеринов и антилопы, волки и койоты, лисы и зайцы. В одном месте я даже видел равнинного медведя. Тут много птиц. Есть хищные, есть пожиратели падали. А еще разные змеи и ящерицы.

— Внушительный список, — пробормотал Ток-младший. — Но почему же когда я вглядываюсь в даль, то не вижу совсем никого?

— Равнина велика, — ответил Тлен. — Звери и птицы издали чуют людей. Со мной же все обстоит по-другому. Меня окружает сила магического Пути Телланна, хотя она значительно истощилась. Кто-то высасывает мою жизненную силу. Но не спрашивай кто. Я и сам этого не знаю. И все же смертным зверям трудно совладать даже с остатками чародейства. Между прочим, за нами по следам идет стая ай’тогов — рыжих равнинных волков. Пока они стараются не показываться нам на глаза. Но рано или поздно любопытство возьмет свое.

Ток вновь посмотрел на спящую Баалджаг:

— Я видел картины ее воспоминаний.

— Это память льда. — Глубоко посаженные глаза т’лан имасса остановились на малазанце. — Твои слова подсказывают мне, что в мое отсутствие здесь произошло соединение душ. Твоей и ее. Но как это случилось?

— Я не знаю ни о каком соединении душ, — ответил юноша, поглядывая на спящую волчицу. — Я увидел… словом, картины очень далекого прошлого. Баалджаг поделилась со мной… своими воспоминаниями. Каким образом? Понятия не имею. Но ее воспоминания повергли меня в отчаяние.

Ток-младший тяжело вздохнул и продолжил возиться с заячьей тушкой.

— Всякий дар — обоюдоострый.

Малазанец поморщился:

— Обоюдоострый, говоришь? Должно быть, ты прав. Я начинаю подозревать, что легенда насчет того, что когда лишаешься глаза, то взамен якобы получаешь дар истинного ви́дения, — вовсе не выдумка.

— А где и как ты потерял свой глаз, Ток-младший?

— Во время осады Крепи. Семя Луны поливало нас дождем из раскаленных каменных осколков. Один попал в меня.

— В тебя угодил большой камень?

— Ну, тогда бы меня вообще убило. Всего лишь осколок.

Даже сейчас Току-младшему не хотелось об этом вспоминать.

— Обелиск, — сказал Тлен. — В древней Колоде Обителей эта карта называлась Курган… Смертный, который был отмечен камнем: Чен’ре арал лих’фаиль… Отныне я даю тебе новое имя — Арал Фаиль.

— Кажется, я ни о чем таком тебя не просил.

— Имена не выпрашивают, смертный. Их заслуживают.

— Ну прямо как у сжигателей мостов.

— Это давняя традиция, Арал Фаиль.

«Худ тебя побери с твоими традициями!»

— Ладно, пусть так! Только все равно не понимаю, чем я это заслужил… — Ток уже начинал терять терпение. — Может, объяснишь?

— Тебя, смертный, забросили на магический Путь Хаоса. Ты выжил. Одно это уже достойно удивления. Но ты не просто выжил. Ты добрался до Разрыва, как называют портал в Морне. Он должен был бы тебя поглотить, однако выбросил наружу. Камень забрал твой глаз, а волчица приоткрыла тебе душу. Баалджаг увидела в тебе редкие достоинства, Арал Фаиль.

— Да пойми ты, Тлен: не хочу я никаких новых имен!

Малазанец аж взмок от пота. Ему отчаянно захотелось сменить тему разговора, и он стал прикидывать, о чем бы еще спросить т’лан имасса.

— Между прочим, ты никогда не рассказывал мне о значении своего собственного имени. Онос Т’лэнн — это как переводится?

— «Онос» значит «человек без клана», «Т’л» — «сломанный», «потрескавшийся», а «энн» — «кремень». Если сложить все вместе, то получается, что «Т’лэнн» — это «ущербный кремень».

— Ущербный кремень, — задумчиво повторил Ток-младший.

— Вообще-то, любое имя имеет несколько значений.

— Да, я догадываюсь.

— От цельного куска камня откалывают пластины, но они не одинаковы. Если внутри камня скрыты прожилки или вкрапления другого камня, из такой пластины хорошего лезвия не сделаешь. Скажу больше: когда ударяешь по цельному куску, все слабое, что скрыто в нем, отламывается. Там бывают и пустоты, внутренние щербины. Словом, стукни по камню, и ты сразу узнаешь все его изъяны… Так было и в семье, где я родился. Жизнь била по нам и постоянно обнажала изъяны.

— Я что-то не вижу в тебе изъянов.

— В чистом кремне все крупицы одинаковы и расположены правильно. Все его зерна повернуты в одном направлении: в них есть единство цели. Из таких камней получаются надежные мечи. Я происхожу из клана Тарад. Тарад уповал на меня, но ошибся: теперь его больше нет. На Слиянии решили, что предводителем кланов Первой империи будет Логрос. Он надеялся, что моя сестра войдет в число его служителей. Она была заклинательницей костей. Но сестра отказалась участвовать в Ритуале, и Логросовы т’лан имассы утратили прежнюю силу. Первая империя пала. Мои братья — Т’бер Тендара и Хан’ит Айят — повели охотников на север и бесследно сгинули. В этом проявился их изъян: они тоже оказались никуда не годными. Меня избрали первым мечом, но я покинул Логросовых т’лан имассов и странствовал в одиночестве. Как видишь, Арал Фаиль, я совершил величайшее преступление против соплеменников.

— Погоди сокрушаться, — возразил Ток-младший. — Ты ведь говорил, что направляешься на Второе Слияние. Значит, ты возвращаешься к соплеменникам.

Неупокоенный воин ничего не ответил. Его взгляд был устремлен к северу.

Проснувшаяся Баалджаг потянулась и неслышно подошла к Тлену. Волчица села, замерев рядом с т’лан имассом.

Тока-младшего прошиб озноб.

«Худ меня побери, да во что же такое мы ввязались?»

Он оглянулся на Сену и Туруля. Сегулехи все так же невозмутимо наблюдали за ним.

— Вижу, вы проголодались и начинаете терять терпение. Если вы не против, то я могу…

Внезапно он ощутил ярость.

Холодную. Незнакомую. Какую-то нечеловеческую…

Ток-младший вновь оказался где-то далеко от равнины и очага, на котором собрался готовить ужин. Он опять видел мир звериными глазами, только теперь это не были глаза волчицы. Изменились и сами картины. Но самое удивительное — трансформировалось его сознание. Привычные мысли и чувства пропали в вихре чужих мыслей и ощущений.

Он полз по траве, оставляя за собой густой кровавый след. Кровь сочилась из рваных ран на боку. Он уже потерял ее слишком много. Вместе с кровью уходили и силы. Истерзанные мышцы отказывались ему подчиняться. Но он все равно упрямо двигался вверх по склону.

«Я возвращаюсь. Ползком. Ползу к самому краю. Иногда мне кажется, что я сплю, а память бодрствует отдельно от меня…»

Последние дни (как же они теперь далеки) запомнились неистовым безумством. Никто не ждал и не думал, что Ритуал все-таки свершится. Одиночники будто взбесились. Наиболее могущественные его сородичи не справились с бешено хлещущей из портала магической силой. Так появились кровожадные д’иверсы. Прежнего единства больше не существовало. Империя сама разрывала себя на части.

Но это было давно… очень давно.

«Меня зовут Трич. Это лишь одно из многих моих имен. Есть и другие: Трейк, Тигр Лета, Коготь Войны, Бесшумный Охотник. Когда т’лан имассы нас разгромили, я оказался в числе немногих уцелевших. Сражение… нет, то было не сражение, а жестокая, безжалостная бойня. Теперь-то я понимаю: они не могли поступить по-другому, хотя тогда все мы пылали жаждой отмщения. Слишком свежими были наши раны.

Боги милосердные! Мы хлынули на далекий континент и едва не разнесли магический Путь. Восточные земли превратились в расплавленный камень. Когда он остыл, в нем открылось свойство отвращать магию. Т’лан имассы гибли тысячами, только бы извести под корень ядовитую опухоль, в которую мы превратились. Так окончила свои дни Первая империя. Какое высокомерие — присвоить себе название, по праву принадлежащее т’лан имассам…

Мы, кучка уцелевших, спаслись бегством. Рилландарас, мой давний приятель. Мы с ним вдрызг рассорились, разошлись и сражались на разных континентах. Он забрался дальше всех нас, найдя способ управлять и одиночниками, и д’иверсами. Где-то ты теперь, Белый Шакал?.. Ай’тог. Агкор. А куда подевался другой мой спутник — Мессремб? Добрая душа, правда несколько искалеченная безумием. Но он всегда оставался верным, очень преданным другом…

Восхождение. Первые Герои. Темные, мрачные времена.

Я помню бескрайнюю равнину, поросшую густой травой. В надвигающихся сумерках на отдаленном холме застыл волк. Его единственный глаз светится, точно маленькая луна. Почему эта картина с такой непонятной силой врезалась мне в память? И почему она всплыла сейчас?

Тысячи лет меня носило по земле в теле зверя. Человеческие воспоминания постепенно меркли и стирались. Но, вспомнив того волка, я вдруг начал вспоминать и все остальное.

Я — Трич. Воспоминания захлестывают меня, а тело тем временем все коченеет и коченеет».

Движимый неутихающим любопытством, он мог целыми днями напролет выслеживать неизвестных ему зверей. Незнакомый запах будоражил его старую кровь. Он ничего и никого не страшился, думая только о нападении и победе, как делал это всегда, не зная себе равных. Вот уже несколько веков, как нет Белого Шакала. Скорее всего, он погиб. Трич сбросил его с горного уступа в бездонную расселину. С тех пор у него не осталось достойных врагов. Надменность Тигра Лета не знала пределов, что и неудивительно. Ведь его никто еще ни разу не победил.

Вскоре он наткнулся на четырех к’чейн че’маллей. Те ждали его и знали, что он придет сразиться с ними.

«Я бросился на них. Захрустели кости, на траву полетели куски разрываемой плоти. Я свалил одного врага, вонзив клыки в его мертвую шею. Их оставалось всего трое. Я был близок к победе…»

Трич умирал от дюжины тяжелых ран. Он мог бы умереть раньше, но звериная ярость, питаемая гневом, еще поддерживала в нем жизнь. К’чейн че’малли отличались не меньшей надменностью, чем он сам, и потому просто-напросто бросили его подыхать, зная, что Тигру Лета уже не подняться.

Беспомощно распростершись на траве, он замутненным взором провожал удалявшихся к’чейн че’маллей. Одного он все-таки уничтожил. Другому перекусил руку, которая теперь болталась на тоненькой полоске кожи. Трич видел, как рука наконец-то оторвалась и упала, однако лишившийся ее монстр отнесся к этому с полным безразличием.

К’чейн че’малли достигли вершины холма, и там произошло нечто странное. Из травы вдруг вылетела черная молния. Трич почувствовал недюжинную магическую силу, исходящую от неведомого существа. Первый к’чейн че’малль, оказавшийся на пути черной молнии, рухнул замертво.

Битва переместилась на другой склон холма. Силы оставляли Трича, но его неудержимо тянуло посмотреть на исход сражения. И он заставил себя ползти туда.

Через какое-то время все звуки на невидимой стороне холма стихли, однако Трич продолжал двигаться вперед, оставляя за собой липкий след. Янтарные глаза жадно глядели на вершину. Звериное упрямство мешало ему уверовать в собственную гибель.

«Я видел, как это происходит у других. У антилоп и бхедеринов. Упорное нежелание прощаться с жизнью, бессмысленная борьба, такие же бессмысленные попытки убежать, когда из располосованного мною горла вовсю хлестала кровь. Мои жертвы отчаянно сучили ногами, думая, будто убегают, хотя я уже начинал свой пир. Тогда я не понимал их. Теперь понимаю».

Трич успел забыть, зачем ползет на вершину холма. Знал только, что должен обязательно туда добраться и посмотреть: а что же там, по другую сторону?

«Там заходит солнце. Там бескрайние просторы равнины. Я хочу в последний раз увидеть все это, пока ненавистные врата Худа не затянули меня внутрь».

Однако внезапно он узрел перед собой коренастую мускулистую женщину. Ее плечи прикрывала шкура черной пантеры. Такие же черные волосы блестели в лучах заходящего солнца. У незнакомки были миндалевидные глаза (янтарного цвета, как и у него самого) и румяное лицо, продолговатое и сужающееся книзу.

«Я встречал женщин гораздо красивее. Но почему же при виде тебя у меня разрывается сердце?»

Она подошла поближе, присела, приподняла его крупную голову и положила к себе на колени. Нежные маленькие пальцы протерли ему глаза, удалив запекшуюся кровь и грязь.

— Они уничтожены, — сказала она на древнем наречии, языке Первой империи. — Это было не так уж и трудно. Ты здорово потрепал их, Бесшумный Охотник. Стоило мне прикоснуться, и они рассыпались в прах.

«Ты обманываешь меня».

Женщина улыбнулась:

— Наши пути, Трич, пересекаются уже не впервые. Но прежде я никогда не отваживалась приблизиться к тебе. Я ведь помню твой гнев в те времена, когда мы разрушили вашу империю. Правда, это было очень давно.

«Тот гнев давно остыл, имасска. Вы делали то, что необходимо. Врачевали раны».

— Нет, это не заслуга т’лан имассов. Поврежденные магические Пути восстанавливали другие. А мы просто истребляли ваш род. Всех, кто нам попадался. Это единственный наш талант.

«Умение убивать».

— Да. Умение убивать.

«Я не могу вернуться в человеческое обличье. Мне не найти его внутри себя».

— Прошло слишком много времени с тех пор, как ты перестал быть человеком, Трич.

«И теперь мне суждено умереть».

— Да. Я не владею искусством врачевания.

Он мысленно улыбнулся.

«Конечно, ты ведь умеешь только убивать».

— Увы, это так.

«Тогда прекрати мои страдания».

— Это в тебе говорит человек. Зверь никогда не станет просить, чтобы его добили. Куда подевалось твое упрямство, Трич? Ты же всегда отличался умом и хитростью.

«Да ты, никак, пришла издеваться надо мной?»

— Нет, Трич. Я пришла, чтобы хоть как-то облегчить твою участь. Скажи, а кто еще живет в тебе?

«Разве внутри меня кто-то есть?»

— Но ведь кто-то снял оковы с твоей памяти, Трич? Кто вернул тебя себе самому? Веками ты оставался зверем и тобой управлял звериный разум. Когда человек становится животным, обратной дороги нет. И тем не менее…

«И тем не менее я лежу здесь».

— Мне почему-то кажется, что, когда твоя жизнь в этом мире окончательно погаснет, ты окажешься вовсе не перед вратами Худа, а где-то в ином месте. Мне нечем подкрепить свои слова. Но я ощутила бурление магических сил. Кто-то из древних богов вновь пробудился. Возможно, древнейший из всех. Пока его шаги скрытны. Но он избрал нескольких смертных для воплощения дальнейших своих замыслов. Зачем это ему понадобилось? К чему он стремится? Ответов я не знаю. Но тебя ждет не смерть, а другая жизнь. Началась новая игра, которая закончится очень не скоро.

«Новая война? Ты это хотела сказать?»

— А разве ты перестал быть Тигром Лета? Древний бог решил, что вскоре ему понадобится твоя помощь.

Эти слова несколько удивили Трича.

«Прежде никто еще не испытывал потребности во мне».

— Наступает время перемен. Похоже, они коснутся всех нас.

«Значит, нам суждено встретиться снова? Я был бы не прочь опять увидеть тебя в облике черной пантеры».

Т’лан имасска негромко засмеялась:

— А вот теперь в тебе говорит пробудившийся зверь. Прощай, Трич.

И в этот самый последний миг она увидела то, что он теперь мог лишь почувствовать. Тьма обволокла его. Поле зрения сузилось: теперь вместо двух глаз был лишь один-единственный.

Этот единственный глаз смотрел на ночную равнину и видел… оборотня, имеющего облик громадного тигра. Он пировал над убитым ранагом. Вот яростно вспыхнули два зеленых огонька… О, как же давно все это было.

Потом видение исчезло.

Чья-то рука в перчатке довольно сильно шлепнула его по лицу. Ток-младший открыл свой единственный глаз и увидел Сену:

— Эй… В чем дело?

— Неподходящее время для сна, — бесстрастным голосом ответил сегулех и удалился.

В воздухе витал аромат жареного мяса. Потирая лицо после шлепка, Ток медленно сел. Он выдыхал из себя воздух, стремясь попутно изгнать из души чужую безутешную печаль и сожаления о былом.

«Боги, умоляю вас, избавьте меня от видений».

Малазанец несколько раз встряхнул головой и огляделся. Тлен и волчица не сдвинулись ни на шаг. Оба по-прежнему глядели вдаль. Только сейчас Ток уловил исходящую от них настороженность, однако нимало не удивился. Юноше даже показалось, что он знает причину.

— Она совсем неподалеку и быстро движется сюда, — сказал он т’лан имассу.

«Вместе с наступающей ночью, следом за убегающим солнцем. Смертоносное величие, суровая красота. И древние глаза, каких теперь не встретишь».

Тлен повернулся к нему:

— Что ты видел, Арал Фаиль? И куда странствовал?

Малазанец с трудом встал.

— Худ тебя побери! До чего же я проголодался. Я бы сейчас и сырым мясом не побрезговал. — Он замолчал и глотнул свежего воздуха. — Хочешь знать, что я видел? Я, т’лан имасс, был свидетелем смерти Трича. Или Трейка, как здесь называют Тигра Лета. Где это было? Не так уж и далеко отсюда. Чуть севернее. Только не спрашивай, откуда сие мне известно.

Тлен молча выслушал его, а затем кивнул:

— Чен’ре арал лих’фаиль. Курган — это сердце памяти.

Баалджаг вдруг поднялась на лапы и ощетинилась.

Наконец в сумерках появилась знакомая Току пантера. Ее туловище вдвое превосходило человеческий рост, а глаза находились почти вровень с его единственным глазом. В воздухе пахнуло чем-то пряным и терпким. Тело пантеры подернулась дымкой и почти смешалось с темнотой… Теперь перед ними стояла невысокая женщина.

— Здравствуй, брат, — устремив взгляд на Тлена, сказала она.

Т’лан имасс кивнул, медленно и словно бы нехотя:

— Здравствуй, сестра.

— А ты постарел, — продолжала она, неслышно ступая по траве.

Баалджаг испуганно попятилась.

— Зато ты совсем не изменилась.

Женщина улыбнулась, отчего ее суровое лицо стало почти красивым.

— Раньше ты редко говорил мне приятные слова… А я смотрю, у тебя появилась смертная спутница.

— Она такая же смертная, как и ты сама, Килава Онасс.

— Неужели? Наверное, бедняжка испугалась моего обличья. Какая великолепная волчица.

Она протянула руку. Баалджаг подошла ближе.

— Да, я принадлежу к племени т’лан имассов. Но, как и ты сама, состою из плоти и крови… Теперь припоминаешь?

Рослая волчица пригнула голову и ткнулась Килаве в плечо. Женщина спрятала лицо в густой шерсти, глубоко вдыхая запах Баалджаг.

— Не ожидала я такого подарка, — прошептала она.

— И это еще не все, — заметил Ток-младший.

Когда женщина посмотрела на малазанца, у него внутри аж все перевернулось. Была в этом взгляде такая неприкрытая чувственность, такая естественность, что Ток в тот же миг понял: это предназначалось не ему лично, а всякому, на кого Килава обратила свой взор.

«Так вот, значит, какими были все т’лан имассы до Ритуала. Они бы такими и остались, если бы не отринули свою смертную природу».

Разглядывая юношу, Килава вопросительно сощурилась. Ток кивнул ей.

— А я тебя видела, — сказала она. — Ты смотрел на меня глазами Трича.

— Обоими сразу?

Его собеседница улыбнулась:

— Нет. Только одним. Тем, которого у тебя больше нет. Хотела бы я знать, что такое затевает древний бог… какую участь он уготовил для нас.

Ток-младший покачал головой:

— Не знаю. Откровенно говоря, не помню, чтобы когда-нибудь с ним встречался.

— Брат Онос, кто этот смертный?

— Я назвал его Аралом Фаилем.

— И дал ему каменное оружие.

— Да. Совершенно случайно, без всякого умысла.

— Но ты должен был…

— Я ничего не должен! — прорычал Тлен. — Я не служу никому из богов.

Глаза Килавы сверкнули.

— А разве я служу? Но сейчас мы действуем не по своей воле, Онос! Мы не знаем, кто пытается помыкать нами — лучшей заклинательницей костей и первым мечом т’лан имассов! Однако кто-то делает это, рискуя навлечь на себя наш гнев.

— Довольно, сестра, — устало вздохнул Тлен. — Мы с тобой всегда шли разными путями и никогда не могли найти общий язык. Не знаю, куда нынче направляешься ты. Я следую зову Второго Слияния.

Круглое лицо Килавы сморщилось в язвительной усмешке.

— Думаешь, я не слышала этот зов?

— Но кто нас позвал? Ты знаешь?

— Не знаю и знать не хочу. Лично я туда не пойду.

— Тогда зачем ты здесь?

— Это мое дело.

«Она стремится… загладить прошлую вину, — вдруг отчетливо вспыхнуло в мозгу Тока. Он сразу понял, что эта мысль принадлежит не ему, а тому древнему богу. Теперь бог говорил с ним напрямую, и слова, будто струйка песка, сыпались и сыпались в его мысли. — Исправить прежние ошибки. Исцелить старые раны. Вашим путям вновь суждено пересечься. Ваши успехи или неудачи меня мало волнуют. Меня заботит окончательная встреча, но она, скорее всего, произойдет только через несколько лет. Мне не пристало выказывать такое нетерпение, но, увы… Пойми, смертный: дети Паннионского Провидца страдают. Ты должен найти способ освободить их. Это трудно, и ты даже представить себе не можешь, насколько велик риск… но придется отправить тебя в объятия к Провидцу. Вряд ли ты простишь мне это».

Ошеломленный, Ток все же сумел сосредоточиться, чтобы спросить у бога: «А зачем вообще нужно их освобождать?»

«Меня удивляет твой вопрос, смертный. Я действую из сострадания. Усилия, потраченные на освобождение, являются драгоценными дарами. Один человек, способный путешествовать в сновидениях, показал мне их. И ты тоже их увидишь, причем совсем скоро. О, какие это дары…»

— Сострадание, — повторил Ток, раздосадованный внезапным исчезновением древнего бога.

Тлен и Килава пристально уставились на него. Лицо женщины побледнело.

— Моей сестре неведомо сострадание, — заметил первый меч.

О чем брат и сестра говорили до внезапного появления древнего бога? Ток тщетно напрягал память, пытаясь вспомнить это.

— Брат Онос, жаль, что ты до сих пор не понял: все вокруг изменилось, — произнесла Килава, медленно выговаривая каждое слово. Она еще раз посмотрела на Тока и улыбнулась, только теперь ее улыбка была грустной. — Я ухожу.

— Килава, погоди. — Тлен подошел к ней — оживший труп рядом с живой, полной сил женщиной. — Ритуал разлучил тебя с сородичами и разорвал кровные узы. Быть может, Второе Слияние…

Ее лицо смягчилось.

— Дорогой брат, тому, кто позвал вас, нет до меня дела. Вину за мое давнее преступление искупить невозможно. Скажу больше: Второе Слияние окажется совсем не таким, каким вы его представляете. Но все равно… спасибо тебе, Онос Т’лэнн, за добрые намерения.

— Я сказал… что мы всегда шли… разными путями, — прошептал т’лан имасс. Каждое слово давалось ему с заметным трудом. — Я был сердит на тебя. Но это старый гнев, Килава.

— Да, это давнишний гнев. Но ты был прав. Мы с тобой никогда не могли найти общий язык. Прошлое и сейчас наступает нам на пятки. Быть может, однажды мы все же сумеем исцелить наши общие раны. Эта встреча дала мне… надежду.

Она погладила волчицу по голове, а затем повернулась и растворилась в сумерках.

Ток долго смотрел в сумеречную даль, поглотившую Килаву.

Скрип костей заставил малазанца обернуться… Тлен стоял на коленях, опустив голову. Вряд ли из глаз нежити могут литься слезы, однако…

Юноша нерешительно приблизился к т’лан имассу:

— В твоих словах, Тлен, я услышал неправду.

У него за спиной послышался свист рассекаемого мечами воздуха. Малазанец обернулся. На него надвигались Сену и Туруль.

Тлен махнул им рукой:

— Спрячьте оружие, сегулехи. Меня невозможно оскорбить, даже если это пытается сделать тот, кого я привык считать своим другом.

— Это не оскорбление, а наблюдение, — спокойно возразил Ток-младший, вновь поворачиваясь к т’лан имассу. — Как ты назвал тот обряд? Разрыв кровных уз? — Он опустил руку Тлену на плечо. — Так вот, мне предельно ясно: разорвать их не получилось. Узы сохраняются и поныне. Быть может, это тебя утешит, Онос Т’лэнн.

Т’лан имасс поднял голову. Низко нахлобученный шлем совсем скрыл его глаза.

«Боги, вот я смотрю на него и ничего не вижу. А что, интересно, сейчас видит он сам?»

Ток-младший напряженно подыскивал слова, но так и не нашел подходящих. Потом молча протянул т’лан имассу руку.

К его удивлению, Тлен принял ее. Малазанец помог неупокоенному воину встать и едва не рухнул сам.

«Никогда бы не подумал, что мешок с костями может быть таким тяжелым!»

— Эй, Каменный Меч и Каменная Стрела, поторопитесь. Ужин ждет вас, — раздался за спиной чеканный голос Сену.

«Худ меня побери! Ну и вечер нынче выдался! Мало того, что я сохранил дружбу с т’лан имассом. Похоже, что и сегулех удостоил меня своим признанием».

— Я близко знал только двух смертных людей, — сказал Тлен. — Оба недооценивали себя. Для первой это закончилось очень печально. Сегодня, друг Арал Фаиль, я поведаю тебе о падении адъюнктессы Лорн.

— И мне, конечно, предстоит извлечь из этой истории мораль? — иронически хмыкнул Ток.

— Непременно.

— А я-то собирался перед сном поиграть с Сену и Турулем в кости.

— Иди ужинать, Каменная Стрела! — сурово приказал Сену.

«Кажется, я перегнул палку. Впредь надо будет учесть, что сегулехи не терпят фамильярности».

Сточные канавы были полны крови. Сверху она успела покрыться твердой пыльной коркой, под которой словно бы продолжала жить и дышать: там, где ее дыхание прорывало преграду, виднелись темно-красные вязкие лужицы. Кровь залила булыжники мостовых. Было видно, что земля просто-напросто не в состоянии впитать ее всю. Кровавые ручьи (теперь уже высохшие) текли по улочкам вниз, к мутным, илистым водам бухты.

Уцелевших в Низинах не осталось. Еще на подходе к городу госпожу Зависть встретили пепелища погребальных костров. Тридцать тысяч жителей: их уничтожили всех до единого.

Гарат вбежал под арку городских ворот и исчез. Его хозяйка не спеша шла следом. Торопиться ей было некуда.

Когда-то Низины услаждали взор и очаровывали душу каждого, кто попадал сюда впервые. Такие города любят воспевать поэты: куполообразные, отливающие медью крыши, минареты, живописные кривые улочки. Балконы домов утопали в цветах. Тенистые сады поражали множеством диковинных растений, привезенных сюда издалека…

Госпожа Зависть шла по главной улице. Под ногами хрустели пожухлые, высохшие листья. Такие же сероватые и бурые стебли перевешивались через балконные решетки.

Низины жили за счет торговли и считались настоящим раем для купцов. Гавань и сейчас пестрела застывшими мачтами кораблей. Но эти суда никогда уже не выйдут в море. Их пробитые трюмы были полны воды, а сами они успели врасти в придонный ил.

Когда же это случилось? Дней десять назад, не больше.

«Худ небось просто обезумел от такого щедрого подарка, — усмехнувшись, подумала госпожа Зависть. — Но ты рано обрадовался, любезный. Бойня в Низинах — предвестье большой беды, которая затронет и твое царство тоже».

Гарат хорошо знал дорогу. Он безошибочно сворачивал с одной улицы на другую. Наконец пес нырнул в неприметный переулок. Там почти не осталось булыжников. Ноги утопали в грудах мусора, который не убирали здесь годами. Гарат остановился возле маленькой покосившейся хибары. Дом этот ничем не отличался от множества таких же лачуг в бедной части города. Вернее, почти ничем, ибо он стоял на старинном фундаменте, камни которого были обтесаны тщательно и с изяществом. Госпожа Зависть толкнула перекошенную дверь.

Единственная комната с толстым дощатым полом, покрытым грязными камышовыми подстилками. Скудная мебель, очаг с бронзовой подставкой для утвари. Тошнотворный запах гниющей пищи. Посередине помещения валялась опрокинутая игрушечная повозка, у которой не хватало двух колес.

Гарат, поскуливая, закружился на одном месте. Его хозяйка подошла и откинула подстилки. Никакого люка под ними не оказалось. Обитатели дома даже не подозревали о существовании подземелья. Госпожа Зависть открыла свой магический Путь, провела рукой по доскам. Посыпалась древесная труха, и в полу возникла большая дыра. Из темноты потянуло влажным солоноватым воздухом.

Гарат подполз к самому краю, затем прыгнул в дыру. Вскоре он уже царапал когтями каменное дно. Поморщившись, женщина последовала за псом.

Ни лестницы, ни даже перил тут не было. Ей пришлось снова воспользоваться магией, чтобы плавно опуститься вниз…

Когда ее глаза привыкли к темноте, госпожа Зависть огляделась и принюхалась. Храм был невелик и успел уже порядком зарасти грязью. Когда-то над головой нависал низкий потолок, но его балки давно сгнили. Ни алтаря, ни даже алтарного камня здесь не было. Впрочем, этому Взошедшему они и не требовались: для него подобную функцию выполнял весь каменный пол.

«Как в давние времена, когда кровь лилась не ручьями, а реками…»

Гарат разлегся на полу, готовый уснуть.

— Теперь я понимаю, что побудило тебя вспомнить про этот храм. Вся пролитая в Низинах кровь текла сюда, к твоему алтарю. Честно сказать, мне больше по нраву твоя обитель в Даруджистане. Там я чувствую, что нахожусь в святилище. А здесь…

Она не договорила, презрительно сморщив нос.

Пес тихонько посапывал.

«Добро пожаловать, госпожа Зависть».

— Ты так отчаянно звал меня, К’рул. Кстати, произошедшее наверху — это дело рук Матери и ее охотников? Если так, то мое присутствие здесь излишне. Я прекрасно знаю, что они никогда и никого не оставляют в живых.

«Не горячись, госпожа Зависть. Увечный Бог скован цепями, но сковать его мысли невозможно. Даже в столь жалком состоянии он продолжает свои игры. И, должен признать, делает это мастерски. Он заставляет нас видеть то, что выгодно ему. Он одинаково жестоко обращается как с врагами, так и со своими неразумными прислужниками. Взять хоть того же Паннионского Провидца… Кстати, Низины погубили пришельцы с моря. Их флот вынесло из магического Пути. Безжалостные убийцы с холодными глазами. Они не нашли здесь тех, кого искали. И теперь плывут дальше по океанским просторам».

— А кого же, позволь спросить, они искали?

«Достойных противников».

— Как зовут этих убийц-мореходов?

«Не торопись, госпожа Зависть. Учись терпению. Не все сразу. Нам и без них хватает врагов».

— Не думала, К’рул, что когда-нибудь мы с тобой увидимся снова. Древние боги ушли, и никто о них не жалеет, в том числе и я сама. Я говорю обо всех древних, включая и моего отца Драконуса. Скажи, разве двести тысяч лет назад у нас с тобой были общие дела? По-моему, нет, хотя я довольно смутно помню те времена. Знаю только, что врагами мы точно не были. А друзьями? Союзниками? Вряд ли. И вдруг ты просишь о помощи. Я собрала твоих собственных невольных прислужников, как ты и просил. Что дальше? Ты хоть представляешь себе, сколько сил у меня уходит на то, чтобы держать в узде троих сегулехов?

«Прости, я как-то забыл о них. Где сейчас Третий?»

— Я усыпила его и оставила в полулиге от Низин. Нужно было увести его от т’лан имасса. Боги свидетели, я не звала этого Тлена с собой… Но ты, видимо, не понял меня, К’рул. Сегулехами невозможно управлять. Их подчинение мне — не более чем видимость. Я часто спрашиваю себя: кто кем управляет? Рано или поздно Мок с Тленом непременно устроят поединок. Признаюсь, я бы не прочь насладиться таким зрелищем! Но ведь гибель любого из них — что сегулеха, что т’лан имасса — совершенно не входит в твои замыслы. Ты же знаешь: Туруль едва не расправился с первым мечом. А уж если за него возьмется Мок… сам понимаешь, каков будет финал.

В ее голове зазвенел тихий смех К’рула.

«Надеюсь, если это и произойдет, то уже после того, как Мок и его братья попадут в тронный зал Паннионского Провидца. К тому же Онос Т’лэнн гораздо более скрытный, чем тебе кажется. Пусть сражаются, если им так хочется. Однако сдается мне, что Третий еще удивит тебя своей… сдержанностью».

— Сдержанностью? Скажи, неужели Первый отправил бы столь искусного воина высшего ранга командовать их карательной армией?

«Вряд ли. Насколько я понимаю, сегулехам важно заставить Паннионского Провидца воевать на два фронта. Правда, для этого хватило бы трех-четырех сотен воинов Одиннадцатого уровня. Их появление вынудило бы Провидца оттянуть пару армий от наступающих сил малазанцев. Но учти: Второй сегулех пропал, что делает Мока более влиятельным. Думаю, у Первого были веские причины послать сюда Третьего».

— Тогда последний вопрос. Почему я вообще должна помогать тебе? — раздраженно поинтересовалась госпожа Зависть. — С какой стати мне заниматься чужими делами?

«И когда только ты уже научишься обуздывать свои чувства? Однажды из-за мелочного каприза ты не пожелала нам помочь. Несмотря на все трудности, мы все же сумели пленить Увечного Бога. Будь ты тогда с нами, остальным не пришлось бы платить столь высокую цену… Но это дело прошлое. Беда в другом: за минувшие тысячелетия Увечный Бог так и не угомонился. Разбитый, искалеченный, снедаемый болью изнутри и снаружи, он все равно продолжает строить козни. Боль и гнев он сделал своей силой. Им движет жажда мщения».

— Глупцов, которые заманили его на землю, давно уже нет в живых. Так что пресловутая жажда мщения — просто очередная уловка. На самом деле Увечным Богом движет ненасытное честолюбие. Жажда власти — вот что по-настоящему питает его поганое сердце.

«Может быть, ты права, а может быть, и нет. Как говорят смертные: поживем — увидим. В свое время ты не захотела участвовать в пленении Увечного Бога. Но отвертеться во второй раз тебе не удастся. Слышишь, госпожа Зависть?»

— А по какому праву ты так со мной разговариваешь? — злорадно усмехнулась женщина. — С каких это пор, К’рул, ты сделался моим повелителем?

Внезапно в ее мозг хлынули картины. К’рул показывал ей прошлое всей Вселенной… Тьма. Хаос. Необузданные силы, вовлеченные в бессмысленную, нескончаемую битву. Война ради войны, когда победители и побежденные постоянно меняются местами… Рождение света, перепугавшее тех, кто привык жить во тьме… Боль… Вселенная, до сих пор знавшая только холод, изведала жар… Жестокая упорядоченность. Сердце, из которого неиссякаемыми потоками хлещет кровь. У этого сердца две части. Одна — Куральд Галейн — Путь Матери Тьмы. А вторая — Старвальд Демелейн — Путь… Драконов.

Теперь кровь мчится по венам и артериям, которые разветвляются, пронизывают все мироздание…

И тут она вдруг с содроганием поняла: «Да ведь все эти жилы — это же не что иное, как магические Пути! Но кто создал их? Кто?»

К’рул вновь тихо рассмеялся.

«Ответ нетрудно угадать, и я больше не собираюсь потворствовать твоей дерзости, госпожа Зависть. Ты же колдунья. С тех пор как возникла неистовая Грива Света, ты питаешься кровью моей бессмертной души. И чем ты платишь мне взамен? Послушанием?»

Видения измотали бедную женщину, словно подъем в гору по каменистой дороге. Ее сердце бешено колотилось. Госпожа Зависть шумно втянула в себя воздух:

— Но кому известна… правда, К’рул? Кто задумывается над тем, что, перемещаясь по магическим Путям, мы путешествуем по твоему телу? Что, черпая их силу, мы черпаем твою кровь? Кто это знает?

Ей показалось, что древний бог пожал плечами.

«Кто знает? Аномандер Рейк, Драконус, Озрик. Могу назвать еще несколько имен. Теперь к ним добавилось еще и твое. Прости меня, госпожа Зависть. У меня нет ни малейшего желания становиться тираном. Внутри магических Путей я никогда не обнаруживал своего присутствия. Ты вольна делать что пожелаешь, как и любое другое существо, плывущее в моей бессмертной крови. Но у меня есть уважительная причина, по которой я призвал тебя и попросил о помощи. Увечный Бог… не знаю, из каких далеких углов Вселенной он явился… Я его боюсь».

Эти слова пробрали ее до костей. Странный, неведомый холод сковал все тело. А слова К’рула продолжали звучать в мозгу женщины:

«По собственной глупости мы растеряли всех союзников. Мы лишились Дассема Ультора. В момент пленения Увечного Бога Худ забрал его дочь. Это был сокрушительный удар. Дассем Ультор, возрожденный первый меч…»

— Полагаешь, если бы я откликнулась на призыв и примкнула к вам, Худ пощадил бы дочь Дассема? Ты считаешь, что я повинна в ее гибели?

«На этот вопрос может ответить только сам Худ, а он, скорее всего, солжет. Поборник Дассема — Дэссембрей набрал силу, уже сравнимую с его собственной… Сейчас бесполезно ломать голову. Это тоже дело прошлое. Я вспомнил о Дассеме, чтобы показать тебе, как опасно бездействие, когда нужно решительно сделать выбор. Только подумай, госпожа Зависть: из-за падения Дассема империя смертных нынче находится на краю хаоса, а Престол Тени обрел нового хозяина. Из-за падения Дассема… я могу назвать тебе еще множество событий, однако случившегося не вернешь».

— Так чего же ты хочешь от меня, К’рул?

«Я хотел показать тебе всю широту и глубину опасности, грозящей нашему миру. Паннионский Домин — всего лишь частичка громадного целого, но ты должна привести тех, кого я избрал, в самое сердце этой империи».

— А что потом? Думаешь, мне по плечу тягаться с тамошней силой?

«На мой взгляд, сие не исключено, но, пожалуй, это было бы не самым мудрым решением, госпожа Зависть. От тебя требуются способность здраво рассуждать и умение подтолкнуть других к правильным действиям. Причем абсолютно всех: и мудрых, и глупых. Возможно, ты решишь одним махом разрубить узел, сокрытый в сердце Паннионского Домина. Или же отыщешь способ развязать его и освободить всех, кто триста тысяч лет томится в неволе».

— Об этом мы будем говорить, когда настанет время… А сейчас ты позволишь мне уйти? Мне не терпится вернуться назад. Я соскучилась по Току-младшему. Он очень мил. Согласен?

«Будь к этому юноше повнимательнее. Оберегай его. Не забывай, что Увечный Бог как раз таки выискивает себе в служители искалеченных — телом и душой. Я постараюсь, чтобы душа Тока не оказалась во власти Павшего, но и ты тоже будь начеку. Да, кстати, в этом человеке есть что-то… дикое и неистовое. Он пока и сам ни о чем таком не подозревает. Подождем, пока эта сторона его личности не пробудится… И еще об одном хочу попросить тебя, госпожа Зависть».

— О чем же?

«Ты и твои спутники находитесь у самых границ Паннионского Домина. Когда вы вступите на землю империи, не пытайся использовать свой магический Путь, чтобы ускорить странствие».

— Но почему?

«В пределах Паннионского Домина моя кровь отравлена. Тебе эта отрава не страшна, но Тока-младшего она погубит».

И с этими словами К’рул исчез. Проснувшийся Гарат терся о ноги хозяйки.

— Надо же, — прошептала госпожа Зависть. — Его кровь там… отравлена! — Ее внезапно прошиб холодный пот. — Мне нужно принять ванну, и как можно скорее… Идем, Гарат. Надо забрать Третьего. Как ты думаешь, может, мне разбудить его поцелуем?

Пес вопросительно покосился на хозяйку.

— Представляешь, к символам его ранга прибавятся отпечатки накрашенных губ! Кем он тогда станет? Четвертым? Или Пятым? Наверное, Пятым, если сегулехи посчитают каждый след от помады за самостоятельный знак… Брр, ну до чего же здесь неуютно! Давай уже выбираться из этого склепа.

Впереди над холмами клубились облака темной пыли. Там шла битва магических сил.

— Никак наши союзники уже поймали их в ловушку, несокрушимый щит? — спросил Фаракалиан.

Итковиан наморщил лоб:

— Пока не знаю. Остается ждать, когда они появятся и сами нам обо всем расскажут.

— Чую, нас ожидает тяжелый бой, — вздохнул воин. — Ох, не люблю я, когда к сражению приплетают магию.

— Никто этого не любит, — ответил несокрушимый щит. — Всадники, слушай мою команду. Построиться «вогнутым полумесяцем». Оружие держать наготове. Двигаться медленным шагом, пока не достигнем перевала.

Остатки двух отрядов образовали «вогнутый полумесяц» и тронулись с места.

Похоже, они находились вблизи торгового тракта. Попадись на пути к’чейн че’маллей обычный караван, все давно уже было бы кончено. Но с караваном ехали один или двое магов, чего нежить никак не ожидала. Судя по резкому запаху серы, чародеи не растерялись и дали отпор.

На подступах к холму всадники Итковиана увидели т’лан имассов, стоявших к ним спиной. Их было не меньше дюжины. Остальные, скорее всего, еще сражались. Заметив Прана Чоля, несокрушимый щит направился к шаману. Вместе они поднялись на вершину холма. К этому времени грохот магических ударов уже прекратился. Стихли и все звуки сражения.

По другую сторону холма, вдоль его подножия, вилась дорога. Подвергшийся нападению караван состоял из двух повозок, причем одна была значительно больше второй. Досталось обеим. Пространство вокруг опрокинутых фургонов было завалено щепками, кусками плюшевой обивки и обрывками одежды. На холмике справа, в черном кольце опаленной травы, лежали трое бездыханных путников. Поблизости от повозок Итковиан заметил еще восемь поверженных фигур. Двое мужчин в черных кольчугах определенно были живы. Они упирались руками в землю, пытаясь встать.

Страшная картина, что и говорить. Но несокрушимого щита поразило другое. Вокруг изуродованных трупов пятерых к’чейн че’маллей бродили сотни громадных костлявых волков. У них были такие же бездонные глаза-ямы, как и у т’лан имассов.

Волки двигались абсолютно бесшумно, и это пугало еще сильнее.

— А эти звери, они… тоже ваши? — спросил Итковиан.

Т’лан имасский шаман пожал плечами:

— И да и нет. Мы зовем их т’лан айями. Они часто сопровождают нас, но ничем с нами не связаны… если не считать самого Ритуала.

Пран Чоль умолк. Итковиану пришлось терпеливо ждать, когда он заговорит снова.

— Мы думали, что т’лан айи совсем исчезли. Но, как видишь, они тоже услышали призыв. Последний раз мы видели их три тысячи лет тому назад.

Итковиан повернулся к неупокоенному шаману:

— Судя по голосу, ты рад возвращению этих зверей, да?

— Да. Но в моем голосе есть и оттенок грусти.

— С чего бы тебе вдруг грустить? В сражении с демонами т’лан айи не потеряли ни одного сородича. Четыреста, а может, и пятьсот волков против пятерых чудовищ. Они же мигом разорвали к’чейн че’маллей в клочья.

Заклинатель костей кивнул.

— Эта порода умеет охотиться на крупных зверей. Но грущу я совсем по другому поводу. Когда-то мы проявили ложное сострадание. Мы очень любили айев. Ко времени Первого Слияния их оставалось совсем немного, и мы пошли на… теперь я понимаю, что это был жестокий шаг. Мы ввели в Ритуал бессмертия и их тоже. Оказавшись жертвами собственных корыстных устремлений, мы погубили этих гордых, благородных хищников. Подобно нам, ныне они — живые мертвецы, терзаемые памятью о прошлом.

— Но даже в этом обличье они прекрасны и величественны, — возразил несокрушимый щит. — То же самое можно сказать и о т’лан имассах.

— Что касается т’лан айев, то я с тобой абсолютно согласен. А вот насчет нас, смертный, ты ошибаешься. Нет в нас никакого величия.

— Значит, здесь мы с тобой расходимся во мнениях, Пран Чоль.

Итковиан повернулся к «Серым мечам»:

— Осмотреть всех павших. Если вдруг окажется, что кто-то жив, немедленно доложить мне.

Когда несокрушимый щит подъехал к путникам в черных кольчугах, те уже успели подняться на ноги и стояли рядом с обломками большего из двух экипажей. Их кольчуги были все в дырах. Оттуда сочилась кровь, но эти люди словно бы не замечали кровавых лужиц у себя под ногами. Что-то в облике незнакомцев насторожило Итковиана, но он тут же подавил в себе это чувство.

Заметив подъехавшего всадника, бородатый путник махнул ему рукой.

— Приветствую тебя, воин, — со странным акцентом произнес он. — К счастью, чрезвычайные обстоятельства, в которых мы оказались, уже миновали.

Невзирая на присущее Итковиану самообладание, его тревога все возрастала. Однако он заставил себя изобразить на лице подобие улыбки:

— Так и есть, путник. Признаться, меня изумляет, что после нападения к’чейн че’маллей вы оба еще держитесь на ногах.

— По правде говоря, мы оба довольно крепкие и выносливые, — пояснил бородач, глядя на лежавшие тела. — Увы, наши спутники оказались недостаточно стойкими.

Тут к несокрушимому щиту подъехал Фаракалиан, успевший переговорить с солдатами, которые осматривали павших:

— Позвольте доложить: из троих баргастов, что лежат на холме, один мертв. Двое других ранены, но при должной помощи выживут. Что касается остальных, то один уже не дышит, еще двое тоже могут умереть. Множественные ранения. Все эти люди находятся без сознания. Такое ощущение, будто их погрузили в необычайно глубокий сон.

Итковиан вопросительно посмотрел на бородатого путника:

— Не знаешь, что это за сон такой?

Тот в ответ лишь пожал плечами:

— Боюсь, что нет. — Он повернулся к Фаракалиану. — Скажи, солдат, ты видел среди уцелевших двух мужчин: один — высокий и худощавый, волосы с проседью, а второй — намного ниже и старше?

— Я видел обоих, господин. Первый, надо сказать, очень близок к вратам Худа.

— Его нужно спасти во что бы то ни стало.

— Если угодно знать, — вмешался в разговор Итковиан, — воины из отряда «Серые мечи» — искусные врачеватели. Мы сделаем все, что в наших силах, но чудес, разумеется, не обещаем.

— Конечно, конечно, — забормотал бородатый. — Это мои слуги, и я очень дорожу ими.

— Понимаю. — Несокрушимый щит повернул голову к Фаракалиану. — Действуй! И если понадобится, позаимствуй силу у дестрианта.

— Слушаюсь!

Фаракалиан отсалютовал и отправился выполнять приказ.

— Воин, я забыл представиться, — произнес бородатый. — Меня зовут Бошелен, а это — Корбал Брош, мой спутник. Признаюсь, меня разбирает любопытство по поводу ваших неупокоенных прислужников: четвероногих и двуногих.

— Они нам не слуги, а союзники. Неупокоенные воины — это т’лан имассы. А волки — т’лан айи.

— Т’лан имассы, — тоненьким голоском повторил Корбал Брош. Его глаза вдруг вспыхнули и впились в фигуры древних воителей, стоявших на вершине холма. — Нежить, порожденная величайшим в истории Ритуалом некромантии! Мне обязательно нужно поговорить с ними! — Он повернулся к Бошелену. — Можно?

— Да пожалуйста, — равнодушно пожал плечами Бошелен.

— Постойте! — спохватился Итковиан. — Вы же оба серьезно ранены и нуждаетесь в уходе. Ваши раны продолжают кровоточить.

— Спасибо за заботу, несокрушимый щит, но нам не требуется помощь. Мы справимся сами. Пусть лучше твои солдаты помогут нашим бедным слугам… Удивительно, но ни волы, ни лошади не пострадали. Это очень кстати. Как только починю повозку, мы сможем отправиться дальше.

Итковиан скептически оглядел искореженные обломки — «Что тут вообще можно ремонтировать»? — и сказал Бошелену:

— Мы должны спешно возвращаться в Капастан и забрать всех вас с собой. На починку нет ни одной лишней минуты.

— Я никого не задержу.

Со стороны холма раздался пронзительный визг… Глазам Итковиана предстало странное зрелище: Корбал Брош, кувыркаясь, летел по воздуху. Пран Чоль с презрением взирал на него. Вскоре Брош ударился о землю и покатился к подножию.

Бошелен вздохнул.

— У бедняги дурные манеры, — сказал он, глядя на компаньона, который с кряхтеньем поднимался на ноги. — Брош, к сожалению, все детство провел взаперти. Никто не занимался его воспитанием, отчего он вырос… несколько диковатым. Надеюсь, т’лан имасс не очень рассердился. Ты, случаем, не знаешь, несокрушимый щит, эти неупокоенные воины… они мстительны?

В душе Итковиан позволил себе улыбнуться.

«Об этом тебе надо будет спросить у яггутов, если мы вдруг на них набредем».

— Понятия не имею, Бошелен. Но сердить их никому не посоветую.

Из обломков меньшего фургона сделали трое саней-волокуш, которые скрепили вместе. Из ремней т’лан имассы соорудили упряжь и впрягли в нее нескольких айев. Лошадей предоставили заботам Фаракалиана и новобранки.

Корбал Брош подвел волов к повозке, которую починил его спутник. Итковиан старался не глядеть на нее: от одного вида «подручных материалов» по спине несокрушимого щита ползли мурашки. Разнесенные в щепки деревянные части Бошелен заменил… костями к’чейн че’маллей. При помощи магии он вплавил их в нужные места поврежденного остова, отчего тот стал напоминать скелет. Похоже, самому чародею это тоже не понравилось, и он прикрыл «скелет»… серой пупырчатой кожей, содранной с мертвых чудовищ. Словом, зрелище было абсолютно дикое. Впрочем, владельцы повозки тоже не вызывали у Итковиана желания возобновить с ними беседу.

Рядом, словно бы из воздуха, появился Пран Чоль:

— У нас все готово, несокрушимый щит.

Итковиан кивнул и тихо спросил:

— Как тебе эта парочка магов?

— Скопец, которого я скинул с холма, просто безумный, а вот второй намного опаснее. Не нравятся мне такие попутчики.

— Как ты сказал? Скопец?.. Ну конечно, теперь понимаю, почему у него такой тоненький голосок. Они что, оба некроманты?

— Да. Кастрат ловит рыбку возле врат Худа. У второго запросы повыше. Он умеет призывать могущественные силы, да и сам достаточно силен.

— Но не можем же мы бросить их тут на произвол судьбы.

— Это тебе решать. — Пран Чоль помолчал. — Все раненые по-прежнему спят и видят сны.

— С чего ты взял?

— Знакомый запах, — пояснил т’лан имасс. — Этих смертных… кто-то оберегает. Мне не терпится дождаться их пробуждения, в особенности жреца. Твои солдаты оказались очень искусными целителями.

— Нашему дестрианту доступен Высший Дэнул. В случае нужды мы можем черпать через него магическую силу. Правда, сейчас дестриант не знает, что произошло. Чувствует отток сил, однако причина ему неведома. А Карнадас не любит неопределенности, равно как и Брухалиан — это наш смертный меч.

Итковиан подтянул поводья и выпрямился в седле.

— Кастрат впряг волов. Можем ехать. Придется путешествовать ночью. К утру достигнем ворот Капастана… Большая просьба к тебе, Пран Чоль: если возможно, пусть твои т’лан имассы и т’лан айи войдут в город невидимыми. Естественно, кроме тех волков, что тянут волокуши. Раненых мы заберем к себе в казарму.

— У тебя есть причины скрывать наше присутствие?

Итковиан кивнул.

Солнце уже клонилось к закату, когда процессия наконец-то двинулась в путь.

Принц Джеларкан вызывал у дестрианта самую искреннюю симпатию. Пожалуй, даже больше чем симпатию: сострадание. Сложив руки на коленях, Карнадас наблюдал за утомленным правителем Капастана.

У самого Карнадаса голова буквально раскалывалась: громко стучало в висках и в затылке. Его магический Путь Дэнул был опустошен. Дестриант не решался облокотиться на стол, чтобы не выдать дрожь в руках.

За его спиной расхаживал взад-вперед Брухалиан. От дозорных отрядов, еще рано утром выехавших из города на западные равнины, до сих пор не было никаких вестей. Там явно что-то случилось. Но вот что именно? В каждом шаге смертного меча ощущались настороженность и тревога.

Принц Джеларкан сидел, закрыв глаза. Его пальцы нервно теребили волосы у висков, касаясь короны, выкованной из меди. Этому человеку было лишь двадцать два года, но выглядел он на все сорок. Особенно сейчас, когда лицо его осунулось, а на лбу и возле глаз залегли морщины. На выбритой макушке темнели родимые пятна — отличительный знак его династии. Чем-то они напоминали капли засохшей потемневшей крови. Похоже, Джеларкан давно хотел что-то сказать, но никак не решался. Наконец, глубоко вздохнув, он произнес:

— Поймите, смертный меч, мне не перебороть упрямство Совета масок. Они требуют разместить джидратов на всех внешних укреплениях.

— Принц, вы же прекрасно знаете: едва начнется осада, эти укрепления будут отрезаны от Капастана, — сердито отозвался Брухалиан.

— Мы оба это понимаем. Сначала отрезаны, а потом и разрушены. Паннионские войска перебьют наших солдат, а их женщины поторопятся изнасиловать еще теплые трупы. Наши жрецы мнят себя великими стратегами. На все у них один ответ: «Это религиозная война, и отборные войска наших храмов должны нанести первый удар».

— Не сомневаюсь, что так и будет, — сказал Брухалиан. — Да вот только их первый удар окажется одновременно и последним.

— Им ведь тоже не хочется погибать, как скоту на бойне, — возразил Джеларкан. — Жрецы уверяли меня, что командиры джидратов четко продумали все действия на случай отступления. Заградительные коридоры и так далее.

— Коридоры, которые только увеличат число жертв и будут сметены в первые же минуты… Я уже не раз говорил вам, принц: мои воины — не самоубийцы. И не пытайтесь на меня давить. Согласно условиям контракта мы обязаны оборонять Капастан. И по-прежнему считаем самым разумным удерживать городские стены. Редуты крайне уязвимы: для нас они — обуза, а для врага — желанный подарок. Представляете, как обрадуется паннионское командование, получив такие удобные и надежные точки, где можно разместить штабы. Мы не зря настаивали на уничтожении редутов. Командиры джидратов забывают одну простую вещь: оттуда очень удобно обстреливать город из катапульт. За это враги тоже скажут вам спасибо.

— А вот Совет масок утверждает обратное. Жрецы не допускают и мысли, что редуты могут пасть, а все ваши страхи считают необоснованными и с ходу отметают. Более того, кое-кто уже откровенно намекает на трусость «Серых мечей».

В зале стало тихо. Только Брухалиан продолжал расхаживать взад-вперед. Впрочем, теперь его шаги больше напоминали крадущуюся походку кошки. Некоторое время Джеларкан следил за ним, затем резко встал. В потухших карих глаза принца не было ничего, кроме безмерной усталости.

— Смертный меч, мне нужен рычаг воздействия на Совет масок. Прошу вас придумать выход, причем как можно скорее.

И с этими словами Джеларкан шагнул к дверям зала, возле которых застыли двое его телохранителей.

Едва лишь за принцем закрылись тяжелые расписные двери, Брухалиан подбежал к Карнадасу:

— Они все еще продолжают тянуть из тебя силы?

Дестриант покачал головой:

— Теперь уже нет. Они прекратили донимать меня вскоре после неожиданного прихода принца. Но я и так выпит до дна. Мне понадобится несколько дней, чтобы окончательно восстановиться.

Брухалиан шумно выдохнул:

— Там произошла битва. Пусть мы не знаем подробностей, но одно ясно: войска Паннионского Домина переправились через реку. Весь вопрос: в каком количестве?

— Полагаю, в достаточном, чтобы уничтожить два дозорных отряда.

— Но Итковиану было четко приказано избегать вооруженного столкновения.

— Несокрушимый щит не безгрешен, однако в легкомыслии его никак не упрекнешь, — сказал Карнадас. — Видимо, у него просто не было иного выхода.

— Я и не упрекаю его, — угрюмо отозвался Брухалиан. — Просто…

У ворот казармы послышался цокот копыт, а потом раздались чьи-то голоса. Оба «Серых меча» замерли, не зная, чего ожидать.

Двери распахнулись. На пороге стояла Сидлис, вестовая Итковиана. Шагнув внутрь, женщина остановилась и отсалютовала командирам:

— Смертный меч! Дестриант! Несокрушимый щит отправил меня с донесением.

— Вам пришлось сражаться? — упавшим голосом осведомился Брухалиан.

— Так точно, пришлось. — Сидлис тщательно закрыла за собой двери. — Мы натолкнулись на демонов — прислужников Паннионского Домина. Вернее, сначала обнаружили следы одного из них и атаковали противника. Мы действовали безупречно. В любом ином случае наша тактика увенчалась бы полной победой. Однако мы слишком поздно сообразили, что это чудовище принадлежит к нежити. Наши стрелы и удары копьями не причиняли ему ни малейшего вреда. Правда, в конце концов нам все-таки удалось ликвидировать этого демона, хотя и очень дорогой ценой.

— Погоди, Сидлис, — прервал ее Карнадас. — Битва, которую ты описываешь, должна была случиться где-то после полудня, иначе ты бы все еще добиралась сюда. А как ты объяснишь, что силу из моего магического Пути перестали черпать лишь совсем недавно?

Вестовая смутилась:

— Тем, кто уцелел после этого сражения, ваша сила не требовалась… Позвольте мне закончить рассказ, и, быть может, тогда ситуация несколько… прояснится.

— Продолжай, — кивнул Брухалиан.

— Уничтожив одного демона, мы вскоре повстречали еще четырех.

Дестрианта аж передернуло.

— Ты сама понимаешь, что говоришь? Четыре демона! И что же, они попадали замертво, едва увидев вас? Или перепугались и пустились наутек?

— Никак нет, дестриант. Они бы наверняка нас раздавили. Но как раз в этот момент неожиданно появились… союзники. Они-то и уничтожили всех монстров. Союз сей, разумеется, был неформальным, и вопрос этот требует согласования с командованием. На данный момент совместные действия продиктованы признанием общего врага: я полагаю, они продолжаются и сейчас, поскольку остатки наших отрядов во главе с несокрушимым щитом примкнули к союзникам и вместе отправились на поиски, полагая, что еще не все демоны ликвидированы.

— Судя по тому, сколько сил вычерпали из дестрианта, их поиски увенчались успехом, — предположил смертный меч.

Сидлис кивнула:

— Так точно!

— Это все? — уточнил Карнадас.

— Никак нет, дестриант. Со мной прибыли посланцы наших потенциальных союзников. Несокрушимый щит полагает, что в переговорах должны участвовать исключительно «Серые мечи» и наши… новые друзья, а принца Капастана или же Совет масок следует поставить в известность лишь потом, когда вы сами все хорошенько обсудите.

— Где же эти посланцы? Ждут в казарме? — нетерпеливо спросил Брухалиан.

Вместо ответа слева от вестовой закружился столб пыли. Когда пыль рассеялась, смертный меч и дестриант увидели троих иссохших т’лан имассов в полуистлевших меховых одеждах. Их лица были вполне человеческими, только очень древними, обтянутыми темно-коричневой кожей. Костлявые руки плохо сочетались с массивными широкими плечами.

У дестрианта округлились глаза. Он изумленно привстал со стула. А вот Брухалиан даже не шевельнулся. Он молча разглядывал троих живых мертвецов. В воздухе вдруг запахло подтаявшей грязью.

— Они называют себя Кроновыми т’лан имассами, — пояснила Сидлис. — По подсчетам несокрушимого щита, их армия насчитывает не менее четырнадцати тысяч.

— Т’лан имассы, — прошептал Карнадас. — Я мог ожидать кого угодно, но только не их.

— Разрешите представить наших гостей, — продолжала вестовая. — Все они — заклинатели костей, то есть шаманы. Маги. Крайний слева, в шкуре белого медведя, — это Бек Окхан. Рядом с ним, в мехах полярного волка, — Бендал Хом. А возле меня стоит Окрал Лом. Его одежды сшиты из шкуры равнинного медведя. Я намеренно перечислила этих зверей, поскольку наши гости — одиночники и каждый из них способен принимать соответствующий облик. Во всяком случае, так они мне сказали.

Тот, кого звали Бендалом Хомом, шагнул вперед.

— Смертные, я привез вам приветствие от Крона, нашего предводителя, — тихо, почти шепотом произнес он. — К тому же могу сообщить последние сведения, которые получил от кланов т’лан имассов, сопровождающих вашего несокрушимого щита и его воинов. Они наткнулись на охотников К’елль — особо опасных к’чейн че’малльских воинов. Те напали на две повозки. Все к’чейн че’малли были уничтожены. Ваши солдаты занимались исцелением ран путников, оставшихся в живых. Сейчас все возвращаются в Капастан. Новых схваток в пути можно не опасаться. К рассвету они будут здесь.

Карнадаса трясло. Он вновь сел, ощущая страшную сухость в горле.

— К’чейн че’малли? Неужто они ожили?

— Спасибо тебе за донесение, Сидлис, — поблагодарил Брухалиан. — Иди отдыхай.

Он взглянул на Бендала Хома:

— Скажи, заклинатель костей, я не ослышался? Крон действительно ищет союзников в войне против Паннионского Домина и… к’чейн че’маллей?

Шаман поднял голову. Из-под волчьего черепа, служившего ему шлемом, выбивались длинные седые волосы.

— Мы пришли на эту землю не ради войны, а в ответ на призыв. Мы совершенно не ожидали, что встретим тут к’чейн че’маллей, но смириться с их присутствием никак не можем. Нас также очень занимает тот, кто именует себя Паннионом. Вы считаете его смертным человеком, однако мы в этом сомневаемся. Крон решил, что мы должны помочь вам в этой войне — пока что. Однако сразу хочу предупредить: та, что призвала нас, движется сюда. С ее прибытием начнется Второе Слияние т’лан имассов. С этого момента она уже сама будет решать, станем ли мы сражаться дальше. Может случиться и так, что после Слияния… мы уже не будем вам так полезны, как сейчас.

— Карнадас, у тебя есть вопросы к Бендалу Хому? — поинтересовался Брухалиан, ошеломленный до глубины души.

— У меня их столько, что даже и не знаю, с которого лучше начать. Скажи, заклинатель костей, о каком Слиянии идет речь?

— Это, смертный, касается только т’лан имассов.

— Понимаю. Тогда сразу закроем эту тему… Теперь насчет Паннионского Провидца. Здесь я с тобой не согласен, ибо видел его собственными глазами. Позволь тебя заверить: это самый обычный смертный человек, из плоти и крови. К тому же совсем старик.

— А кто стоит за его спиной? — хрипло осведомился Бек Окхан.

— Насколько я знаю, никто, — пожал плечами дестриант.

Т’лан имассы выслушали этот ответ в полном молчании, однако Карнадас заподозрил, что они мысленно переговариваются между собой, причем вполне возможно, что в беседу были вовлечены также и их далекие родичи.

— Смертный меч, должны ли мы рассказать принцу об этой встрече? И должен ли о ней узнать Совет масок? — спросил дестриант.

— Пока не знаю. Но давайте не будем предпринимать поспешных шагов, — сказал Брухалиан. — Во всяком случае, нужно дождаться возвращения несокрушимого щита и хорошенько все обсудить. И потом, ты не забыл, что сегодня ночью нам предстоит еще один разговор?

«А ведь и правда. Спасибо, что напомнил».

— Ну разумеется, я помню о нем.

«Быстрый Бен… Клянусь раздвоенным копытом Фэнера, союзники, что называется, просто лезут из всех щелей».

Бендал Хом заговорил вновь:

— Смертный меч Брухалиан, твой воин Итковиан решил доставить в вашу казарму раненых путников из того каравана. Волокуши с ними тянут шестеро т’лан айев. Хочу на всякий случай предупредить, чтобы ты не пугался.

— Т’лан айи? — удивился Карнадас. — А это еще кто такие? Про т’лан имассов я слышал. Но про т’лан айев — никогда.

— Это древние волки. Они жили в эпоху льда. Такие же неупокоенные, как и мы сами.

Брухалиан улыбнулся. Глядя на него, улыбнулся и Карнадас.

— Помнится, принц просил найти ему рычаг воздействия на Совет масок…

— Похоже, теперь он его получит, да?

— Именно так.

— Если мы вам снова понадобимся, просто позовите нас, — обратился к Брухалиану Бендал Хом.

— Благодарим вас за важные сведения, уважаемые гости.

Т’лан имассы растаяли в облаке пыли.

— Думаю, они не обиделись, что мы не предложили им кров и угощение, — сказал дестриант.

— Я тоже так думаю… Вставай, и пошли. Нам еще нужно многое обсудить, а времени совсем мало.

Карнадас поднялся.

— Опять впереди бессонная ночь.

— Увы, — вздохнул смертный меч.

За два колокола до рассвета Брухалиан наконец-то сумел уединиться. Усталость, сгибавшая его плечи, напоминала насквозь промокший плащ. Но смертный меч упрямо не поддавался ей. Вскоре в Капастан должен вернуться несокрушимый щит с горсткой уцелевших воинов из дозорных отрядов. Брухалиан считал, что просто обязан встретить своих солдат, попавших в подобную передрягу, — таков долг командира.

Комната освещалась единственной тусклой лампой, порождавшей бледные тени. Посередине темнел очаг, в котором давно погас огонь. Смертный меч зябко поежился от предрассветной прохлады — только она и помогала Брухалиану не заснуть в неподобающем месте.

Невзирая на внешнюю учтивость, магическая встреча с Быстрым Беном и Каладаном Брудом прошла довольно напряженно. Потенциальные далекие союзники явно чего-то недоговаривали. Буквально в каждом их слове ощущалась какая-то неопределенность, мешавшая принять окончательное решение. Смертный меч с Карнадасом и не ждали от них полной откровенности, но у обоих остался не слишком приятный осадок. Из всего сказанного Брухалиан заключил, что главной задачей для армий Каладана Бруда и Дуджека Однорукого является отнюдь не освобождение Капастана. Можно было бы напрямую попросить у них помощи. Смертный меч невесело усмехнулся, ибо предвидел результат. На словах они согласятся, но все ограничится лишь тактическими уловками и мелкими столкновениями с паннионцами. В лучшем случае оба полководца с запозданием подойдут к стенам Капастана, но в открытый бой с войсками Паннионского Домина не вступят. Брухалиан подозревал, что хваленая армия Каладана Бруда на самом деле не так уж и хороша, что она порядком поистрепалась за годы войны с Малазанской империей и в результате либо потеряла всякий вкус к сражениям, либо (и это гораздо хуже) утратила свою боеспособность.

Но, как бы там ни было, нельзя отмахиваться даже от таких союзников: сейчас ценен любой, кто собрался в поход против Паннионского Домина. Нужно найти способ сделать их полезными. Зачастую бывает достаточно одного лишь предчувствия надвигающейся угрозы…

«Хорошо бы порастрясти боевой пыл септарха, измотать его накануне подхода армий Бруда и Дуджека».

А если оборона города все-таки будет прорвана, что тогда?..

Брухалиан не впервые задавал себе этот вопрос. «Серых мечей» никто не мог назвать трусами. Но и оголтелыми фанатиками они тоже не были. Если, допустим, Капастан окажется частично захваченным, а принц Джеларкан погибнет, то защищать болтунов из Совета масок наемники вовсе не обязаны. Пусть жрецов спасают их высокомерные джидраты… Нужно, обязательно нужно продумать пути возможного отступления.

За спиной у Брухалиана послышался треск, как будто кто-то осторожно разрывал тонкую ткань. Воздух всколыхнулся от ветра. Однако ветер этот был каким-то… мертвым. Брухалиан медленно обернулся.

В серой арке магического портала виднелась фигура в облегающих доспехах. Лицо незваного гостя было совершенно бледным и высохшим. Темные пещеры глазниц не позволяли увидеть его глаза. Брухалиан сразу отметил покатый, выпирающий лоб и блестящие клыки, торчащие из нижней губы.

Рот пришельца слегка искривился в насмешливой улыбке.

— Здравствуй, смертный меч Фэнера, — почти шепотом произнес он на элинском языке. — Я явился к тебе с приветом от Худа, Владыки Смерти.

Брухалиан молчал.

— Воин, меня поражает твоя… сдержанность. Ты стараешься показать мне свое спокойствие. Неужели ты и впрямь настолько невозмутим?

— Я — смертный меч Фэнера, и этим все сказано, — ответил Брухалиан.

— Знаю, — усмехнулся явившийся яггут. — А я — Вестник Худа. В прежней жизни мое имя было Гетоль. История моего… вынужденного служения Худу достойна обширной баллады. Пожалуй, даже не одной, а целых трех. Тебе интересно ее узнать?

— Нет.

Яггут изобразил на лице притворное отчаяние. Потом глаза его вспыхнули.

— Я почему-то считал тебя более впечатлительной натурой, смертный меч… Ладно, можем обойтись и без моей истории… Важно другое. Мой господин велел передать тебе следующее. Никто не станет отрицать, что Худ вечно испытывает неутолимый голод. Он с нетерпением ожидает начала осады этого города. Но есть обстоятельства, заставляющие моего господина сделать воинам Фэнера одно предложение.

— В таком случае тебе нужно говорить не со мной, а с Фэнером, — без обиняков заявил яггуту Брухалиан.

— Увы, смертный, это невозможно. Внимание Фэнера сейчас поглощено чем-то иным. Твоего бога теснят к самым границам его владений. — Глаза яггута сузились. — Фэнеру грозит большая беда. Ваш покровитель неизбежно утратит свою власть, причем произойдет сие в самое ближайшее время. Так вот, испытывая братские чувства к вашему богу, Худ решил оказать вам редкую милость.

— И что же он предлагает?

— Капастан обречен, и ты это знаешь. Но славной армии «Серых мечей» совсем не обязательно пополнять ряды тех, кто вскоре будет толпиться у врат Худа. Это было бы бессмысленной жертвой и досадной потерей. Паннионский Домин — всего лишь малая веха в войне, размеры которой недоступны человеческому уму. Достаточно сказать, что в эту войну будут втянуты все боги, и давним соперникам поневоле придется объединиться. Ты спросишь: против кого? Против могущественного врага, который задумал уничтожить весь этот мир. И потому Худ предлагает воспользоваться его магическим Путем, дабы избавить вас от этой бойни, кровопролитной и бессмысленной. Но решение нужно принять как можно скорее. С появлением паннионских войск мой господин будет вынужден закрыть здешний портал.

— Предложение твоего господина толкает нас на нарушение обязательств. В нашем мире это называется предательством.

Вестник Худа расхохотался:

— А разве людям не свойственно нарушать обязательства, когда появляются более выгодные условия? Или желаешь, чтобы я привел примеры, наглядно иллюстрирующие вероломство смертных?

— «Серые мечи» еще ни разу не запятнали себя вероломством, — угрюмо произнес Брухалиан. — Мы заключили с правителем Капастана контракт, который обязаны выполнить.

— Что есть ваш контракт с Джеларканом? Фразы, написанные на пергаменте и скрепленные его печатью? Но разница между моим господином и этим жалким принцем гораздо больше, чем разница между твоим тусклым светильником и солнцем. Или ты посмеешь торговаться с Худом?

— Если мы примем его предложение, то подставим под удар не только Джеларкана. Мы подведем также и нашего бога. Фэнер станет еще более слабым и уязвимым. Потому-то Худ и торопится. Он думает вовсе не о спасении «Серых мечей». Он заманивает нас в свои владения, чтобы сделать вечными рабами.

— Ох и глупый же ты человек, — язвительно усмехнулся Гетоль. — Разве ты не понимаешь, что в войне с Увечным Богом Фэнер станет первой жертвой? Вепрь Лета погибнет, и никто его не спасет. Учти, смертный: Худ крайне редко предлагает кому-либо свое покровительство. Это большая честь.

— Честь? Да неужели? — Голос Брухалиана зазвенел, как сталь клинка, ударившего по камню, а глаза его бешено засверкали. — Что ж, сейчас я от имени Фэнера дам достойный ответ на предложение твоего господина!

Мелькнул выхваченный из ножен меч. По морщинистому лицу Гетоля заструилась темная кровь. Вестник Худа попятился, прикрывая физиономию руками.

Брухалиан опустил меч и, едва сдерживая ярость, сказал:

— Только подойди ко мне, и я продолжу.

— Мне не нравится твой тон, смертный, — спокойно произнес Гетоль, обтирая губы. — Это вынуждает и меня самого ответить на том же языке, но уже не от имени Худа, а исключительно от своего собственного.

В каждой его руке появилось по длинному мечу цвета расплавленного золота. Глаза Вестника вспыхнули, отражая блеск лезвий. Он шагнул вперед и… вдруг остановился, загородившись клинками.

— Здравствуй, яггут, — послышалось у Брухалиана за спиной.

Позади стояло трое т’лан имассов. Смертный меч сперва удивился, насколько призрачными были их тела, но потом сообразил: они готовы вот-вот принять другое свое обличье, превратившись в тех самых зверей, о которых говорила Сидлис. В комнате удушливо запахло чем-то пряным.

— Наш поединок совершенно вас не касается, — прошипел т’лан имассам Гетоль.

— Поединок с этим смертным? — спросил Бек Окхан. — Верно, нам нет никакого дела до вашего спора. Но нам есть дело до тебя, яггут.

— Не забывайте, я — Вестник самого Худа, Владыки Смерти. Вы что же, осмелитесь напасть на его служителя?

— А с какой стати нам отступать? — усмехнулся т’лан имасс. — Лучше спроси у своего господина, осмелится ли он бросить вызов нам.

Гетоль пробормотал что-то сквозь зубы, и его буквально втянуло внутрь магического Пути. Еще через мгновение дрожащие очертания портала исчезли.

— Худ явно не хочет с нами связываться, — заключил Бек Окхан.

Брухалиан убрал меч в ножны:

— Жаль, что ваше появление прервало наш поединок.

— Мы понимаем твое разочарование, смертный меч. Ты бы сумел проучить этого яггута, если бы он сражался честно, по всем правилам. Но против его мерзких уловок ты бессилен. Мы уже давно охотимся за ним, и он постоянно ускользает. Теперь мерзавец докатился до того, что пошел в услужение к Худу. Мы слышали ваш разговор. Нам понравилось, с какой решимостью ты отверг «милости» Худа. Это делает тебя достойным соратником.

Брухалиан усмехнулся:

— Похоже, теперь этот яггут стал и моим врагом тоже. Я бы простил ему колкости в мой адрес. Но Гетоль позволил себе оскорбить нашего покровителя.

— Мы понимаем, — почтительно произнес Бек Окхан.

Его спутники молча кивнули.

— Думаю, сегодня он уже более не явится, — сказал т’лан имассам Брухалиан. — Простите, дорогие гости, но мне бы хотелось остаться одному.

Все трое поклонились и растворились в воздухе.

Брухалиан подошел к очагу, вновь обнажил меч и медленно поворошил рукояткой пепел. Вспыхнуло пламя, угли ожили, замерцали. Капли яггутской крови зашипели, темнея и испаряясь.

Он еще долго всматривался в зев камина, призывая на помощь силу своего освященного меча и пытаясь разглядеть будущее… Но видел перед собой лишь пепел. Один только пепел.

Сначала кругом была сплошная тьма. Затем появились вспышки боли, разрывавшие мозг ярким светом молний. Потом огненная стена погасла, и снова вернулась темнота… Что-то вгрызалось в его тело, пробивало насквозь и разрывало на куски.

Ворчун застонал и очнулся… До этого он вроде бы лежал поперек чего-то движущегося. Это что-то скрипело и покачивалось, продолжая ползти вперед. Внезапно движение прекратилось. Он снова открыл глаза и увидел, что теперь лежит в тени. Слева, на расстоянии вытянутой руки, поднималась каменная стена. В воздухе пахло пылью и лошадьми, а где-то совсем близко — потом и кровью.

Справа от него лучи раннего утреннего солнца освещали старинное здание. Вокруг двигались солдаты, фыркали лошади. Но откуда здесь… волки? Громадные, отощавшие звери. Или все это ему снится?

Рядом заскрипел гравий. Солнце загородила чья-то тень. Ворчун запрокинул голову.

На изможденном лице Каменной темнели полоски запекшейся крови. Волосы, которыми она так гордилась, свисали, точно промасленные веревки. Рука женщины дотронулась до его груди.

— Мы в Капастане, — глухим, каким-то не своим голосом сказала она.

Он кивнул.

— Слушай, Ворчун… — Каменная замолчала. В ее потухших глазах стояли слезы, от которых по спине командира стражников пополз противный холодок. — Ох, Ворчун… Харло погиб. Его… похоронили там, у дороги, просто завалили камнями. Бросили одного… И Неток тоже… мой бедный мальчик… такой милый и наивный. Я ведь сделала его мужчиной: хоть это, по крайней мере, успела… Они мертвы. Мы потеряли их обоих.

Каменная отошла. Ворчун слышал, как затихают вдали ее сбивчивые шаги.

Потом над ним склонилось другое лицо, тоже женское. Пожалуй, даже девичье, совсем юное. На голове у этой девушки был солдатский шлем. Глаза смотрели с удивительным спокойствием.

— Мы в безопасности, — произнесла она с капанским акцентом. — Нам удалось исцелить твои раны, солдат. Я скорблю о ваших погибших. Не я одна. Все «Серые мечи». Но знай: тем демонам жестоко отомстили…

Девушка говорила еще о чем-то, но Ворчун уже ее не слушал. Он смотрел на безоблачное голубое небо, раскинувшееся над головой.

«Я все помню, Харло, дурень несчастный. Это ведь ты меня спас. Я видел, как ты бросился наперерез этой твари, буквально встал между нами…»

Ворчун не раз встречал такие придорожные могилы. Обычно мертвеца просто заваливали камнями. И все, конец — не будет уже ни солнечного света, ни улыбки на застывших губах.

— Эй, командир! — послышался знакомый голос.

Ворчун еле-еле повернул голову и с таким же неимоверным трудом вытолкнул из глотки слова:

— Наши обязательства выполнены, Керулий. Мы доставили вас в Капастан. А теперь… уйдите с глаз моих долой.

Жрец молча поклонился. Он медленно, словно бы преодолевая гнев Ворчуна, выпрямил спину и послушно убрался прочь.

Глава восьмая

Чем неподатливее мир, тем больше доблести в его завоевании.

Танцор

Окрестные холмы слагались из… костей. Эти жуткие костяные нагромождения тянулись во все стороны. Гетоль карабкался вверх по склону. Раненое лицо уже не кровоточило, хотя один глаз по-прежнему не видел. Застрявший в нем осколок кости порождал в мозгу вспышки света: то белые, то красные. Правда, пульсирующая боль успела за это время притупиться.

— Нет, я вовсе не страдаю от избытка гордости, — бормотал сквозь зубы яггут. Он выпрямился, стараясь удержаться на холме с остроконечной вершиной. — Этот жалкий человечишка нанес мне неслыханное оскорбление, даже сам Владыка Смерти не смог бы предвидеть такую… наглость. Ничего, я умею выжидать. Но увы и ах! Разве Худу нужен Вестник с разбитым лицом? Разбитое и сломанное всегда отшвыривают прочь. Выбрасывают…

Гетоль огляделся. Сплошные холмы под бесцветным небом. Мертвый воздух. И повсюду кости. Яггут изогнул бровь над зрячим глазом:

— Но я оценил твою шутку, Худ. Ты сам подтолкнул меня к этому решению, забросив сюда. Думаешь, я здесь погибну? Как бы не так! Я спасусь, уползу восвояси. И отныне я тебе более не слуга!

Яггут открыл свой магический Путь и шагнул в холодный, почти лишенный воздуха мир Омтоза Феллака.

— Я-то знаю, кем ты являешься, Худ. Утонченная ирония — вот отражение твоей сущности. Но вот знаешь ли ты меня? Любопытно было бы услышать ответ.

Гетоль вошел в портал. Привычный холод заглушил боль в изувеченном глазу. Ледяные глыбы сверкали зелено-голубым светом. Яггут остановился и принюхался. Он не почувствовал зловония т’лан имассов. Никаких следов вторжения. Но сила магического Пути была уже не та. За тысячи лет т’лан имассы успели порядком изгадить это пространство. Да и сами яггуты тоже внесли свою лепту, Омтоз Феллак умирал. Медленной мучительной смертью.

— Да, друг мой, — прошептал яггут, — с нами почти кончено. Мы оба погружаемся в… забвение. Нехитрая истина, да вот только от знания ее не становится легче. Дать выход гневу? Нет. К тому же моего гнева окажется недостаточно. Его всегда было мало.

Гетоль двинулся дальше. Глыбы льда казались ему застывшими воспоминаниями. Но и они тоже медленно умирали.

Внезапно путь яггуту преградила расщелина — глубокий разрез наискосок. Оттуда шел теплый воздух с привкусом гнили. Лед по краям трещины пронизывали темные полосы, похожие на кровеносные сосуды. Гетоль остановился и прислушался к своим ощущениям.

— А ты времени даром не терял, — прошептал он. — Ты оставил мне приглашение? Но зачем? Я ведь — часть этого мира, а вот ты как был здесь чужаком, так им и остаешься.

Гетоль отклонился было в сторону, намереваясь обойти расселину. Его израненные губы скривились в зловещей усмешке.

— Я теперь уже не Вестник Худа, — шепотом продолжал он. — Изгнан за нерадивость. Я более ему не нужен. Интересно, что я услышу от тебя, Увечный Бог?

Он знал: ответа не будет, пока он не примет решение и не спустится вниз… Гетоль шагнул в трещину.

Глазам яггута предстало удивительное зрелище — оказывается, Увечный Бог устроил себе шатер. Скованный, весь покрытый зловонными, незаживающими ранами, он, однако, не утратил былой гордости.

Гетоль остановился у входа и громко крикнул:

— Убери свои лохмотья! Я не намерен заползать внутрь на животе!

Стены шатра задрожали и пропали. На куче сырой глины восседала бесформенная фигура в полуистлевшем мешковатом плаще с глубоко надвинутым капюшоном. Рядом дымила жаровня. Увечный Бог размахивал покалеченной рукой, направляя струйки сладковатого дыма себе в лицо.

— Какая незаслуженная жестокость, — скрипучим голосом произнес он. — Не удивляюсь, что дерзость того смертного пробудила в тебе желание отомстить. Я понимаю тебя, яггут. Но твоя вспыльчивость угрожает расстроить тщательно продуманные планы Худа. Ты ведь и сам это осознаешь, правда? Владыка Смерти очень раздосадован твоим поведением. Его Вестник должен быть послушным, лишенным собственных желаний и амбиций. С такими устремлениями тебе стоило бы выбрать другого повелителя.

Гетоль огляделся по сторонам.

— Мои ноги ощущают жар. Мы приковали тебя к телу Огни, к ее костям. Ты отравил богиню?

— Да, яггут. Я стал гнойником на ее теле. Этот гнойник все время растет и скоро ее погубит. А со смертью Огни погибнет весь ваш мир. Ее сердце прекратит биться и закоченеет. Неужели вам хочется умереть вместе со Спящей Богиней? Разбей цепи и освободи меня.

Гетоль засмеялся:

— Все миры рано или поздно умирают. Я участвовал в твоем пленении, Увечный Бог, и я не окажусь слабым звеном, поддавшись на уговоры.

— Ты всегда был слабым звеном. Таковым и остаешься, — прошипел в ответ калека. — Ты рассчитывал заслужить доверие Худа, но потерпел неудачу. И она — далеко не первая. Мы оба это знаем. Когда твой брат Готос обратился к тебе…

— Довольно! — сердито перебил его яггут. — Не забывай, я могу повернуться и уйти отсюда, а ты останешься здесь. Так кто из нас слабый?

— Мы оба таковы.

Увечный Бог жадно глотнул дым и закашлялся, а потом взмахнул рукой. В воздухе повисли лакированные деревянные карты, обращенные изображениями к Гетолю.

— Изволь взглянуть, — прошептал Скованный. — Перед тобой — дом Цепей.

Яггут сощурил зрячий глаз:

— Что… что ты сотворил?

— Я больше не чужак, Гетоль. Я… вступил в вашу игру. Смотри внимательно. Видишь? Место Вестника… пока свободно.

— Ну, положим, не только Вестника, — хмыкнул яггут.

— О да, это только начало. Так сказать, первые шаги. Хотел бы я знать, кто станет Королем в моем доме? Не в пример Худу, я поощряю честолюбие. Я люблю тех, кто мыслит самостоятельно. И вполне понимаю желание отомстить за обиды.

— Но Колода Драконов отвергнет тебя, Скованный. Твой дом… подвергнется нападению.

— Я привык отражать нападения. Ты говоришь о Колоде так, будто она — живое существо. Ее создатель давно превратился в прах, и мы оба это прекрасно знаем. У Колоды нет господина, Управителя. На наших глазах возродился и набрал силу дом Тени. Согласись, Гетоль, весьма вдохновляющий пример… Ты мне нужен, яггут. Очень нужен. Я благословляю твои увечья. Все в моем доме Цепей должны быть увечными — телом или духом. Посмотри на меня, на эту искалеченную, измученную плоть: мой дом — отражение того, что ты видишь перед собой… А теперь оглянись назад, на мир боли, неудач и разочарований, зовущийся миром смертных. Совсем скоро, Гетоль, у меня появятся легионы приверженцев. Скажи, неужели ты в этом сомневаешься?

Яггут долго молчал, а затем промолвил:

— Дом Цепей нашел своего Вестника. Что прикажешь, повелитель?

— Кажется, я окончательно рехнулся, если до сих пор продолжаю играть, — пробормотал Мурильо, однако очереди своей не пропустил.

Резные фаланги закружились, подпрыгивая, а затем остановились. Игроки склонились над ними, разглядывая выпавший узор.

— Печально, друг мой, но «подножка властителя» налицо! — воскликнул Крупп, подгребая кости к себе. — А теперь… Извольте новую затравку — Крупп вдвое повышает ставку! О, даже в рифму получилось!.. Ну-ка, что мы видим?

Кости, словно по волшебству, все легли рисунком вниз.

— Ха! Выигрыш снова пожаловал к смиренному Круппу! Любезный маг, тебя не затруднит собрать кости?

Растерянно покачивая головой, Быстрый Бен сгреб их:

— Видел я разный мухлеж: от неумелого до мастерского. Но ты, Крупп, превосходишь всех шулеров. Ну никак мне за тобой не уследить.

— Мухлеж?! Шулеров?! Да чтоб меня поразила кара всех богов! Друзья мои, я искренне скорблю над вашими денежными потерями, но ничего не могу поделать. Такие вечера бывают раз в столетие. Сегодня все силы Вселенной взялись помочь славному Круппу.

— Чего-чего? — хмыкнул Мурильо. — Ну ты и загнул! Это какие еще «силы Вселенной»?

— Известно какие. Небесные покровители таких вот жуликов, — буркнул Колл. — Делай уже ставку, Бен. Мне не терпится расстаться с очередной толикой своих кровных.

— Я понял! — хлопнул себя по лбу Мурильо. — Вся закавыка — в столе, на котором мы играем. Он ведь кособокий, и Крупп расчухал, как надо кидать кости, наперед просчитал расклад с учетом наклона… Да-да, и не морщи лоб, бочка с салом! Я тебя расколол!

— Смиренному Круппу ничего не остается, как решительно отмести все заведомо ложные обвинения в свой адрес. Ни о каком, с позволения сказать, «расчухивании» не может быть и речи. Мало того, Крупп только сейчас узнал из слов дорогого друга Мурильо, что означенный стол, оказывается, имеет наклон. Крупп был настолько поглощен игрой, что не обратил на это ни малейшего внимания. Еще раз позвольте развеять все нелепые подозрения и подчеркнуть, что Крупп неукоснительно стоит на страже честной игры, ибо вы даже не представляете, насколько претит его благородной и восприимчивой натуре любое нарушение правил, каковые…

— Умолкни! — рявкнул на него Быстрый Бен. — Ставлю на «черное сердце» и «череп в углу».

— Смелое заявление, мой дорогой маг. Крупп же осмелится утроить ставку, выбрав, в свою очередь, «руку истины».

— Сколько играю, ни разу еще не видел, чтобы выпал такой узор.

Чародей потряс кости и бросил их на стол. Отполированные желтоватые костяшки образовали четкий узор в форме раскрытой ладони.

— Мне очень жаль, дорогой маг, но удача вновь сопутствует Круппу, и вскоре сундук его, похоже, перестанет закрываться от избытка монет!

Быстрый Бен глядел на «руку истины», украшавшую щербатую поверхность стола.

— Есть ли смысл играть дальше? — вздохнул Колл. — Крупп выигрывает каждый раз, постоянно повышает ставки и при этом еще имеет наглость утверждать, будто ему покровительствуют какие-то там высшие силы!

— Вот она, тяжкая участь кристально чистого человека! — всплеснул руками коротышка. — Да любой жулик, окажись он здесь, подтвердил бы, что успешно мухлевать несколько раз подряд никак невозможно. Конечно, вы вольны прекратить игру, но, если вселенские силы решили взять Круппа под покровительство, он никак не может помешать им.

— И все-таки, ловкач, как тебе удается водить всех за нос? — шепотом спросил Быстрый Бен.

Коротышка вытащил из рукава платок из ткани в горошек и обтер пот со лба.

— Досточтимый чародей, даже если ты раскроешь все свои магические Пути или окутаешь Круппа незримым пламенем колдовского огня, все равно не представляется возможным ответить на твой вопрос, ибо, только не обижайся, он, будучи неправильно сформулированным, вообще не имеет смысла. Бедному Круппу только и остается, что молить тебя о снисхождении.

Быстрый Бен повернулся к Скворцу. Тот сидел в стороне, привалившись спиной к стенке шатра и полузакрыв глаза.

— Признаться, такое со мной впервые. Могу поклясться: этот тип жульничает, но мне никак не схватить его за руку. Скользкий, как угорь. Правда, слишком толст для угря.

— Отцепись ты от него, — посоветовал Скворец магу. — Все равно не поймаешь.

— Ты совсем не тот, кем кажешься, — сказал Быстрый Бен Круппу.

— Почему же не тот? — вмешался Колл. — Приглядись к нему хорошенько. Жирный, скользкий. Просто он из другой породы угрей: не продолговатый, а шарообразный. Нет, дружище, Крупп перед нами как на ладони: весь потный, красный, глаза выпучил! Смотри, как он извивается! Угорь и есть.

— Бедный Крупп сейчас сквозь землю провалится от смущения! — возвестил коротышка. — Какое пристальное внимание к его скромной персоне. И в то же время сколь жестокие и несправедливые слова!

Он вновь приложил платок ко лбу. Игроки не поверили своим глазам: пот струйкой стекал с мокрой тряпки, капая на стол.

Скворец громко расхохотался:

— Он и сейчас вас дурачит. Присмотритесь-ка хорошенько! Это же всё фокусы.

— Смиренный Крупп сгибается под тяжестью столь проницательного наблюдения! Он тает, растворяется, распадается на составные части. Скоро от Круппа совсем ничего не останется, и тогда, быть может, вы спохватитесь и ужаснетесь своим жестоким обвинениям, погубившим несчастного. — Он подался вперед и стал сгребать выигранные монеты. — Крупп томится от жажды и вопрошает: осталась ли в этом презренном кувшине хоть капля вина, чтобы увлажнить его пересохшее горло? Но Крупп вынужден временно отложить поиски ответа на сей вопрос, поскольку следом в его голове возникла пара других: что привело сюда Корлат? И почему в столь поздний час эта достойная женщина, уставшая после дневного перехода, еще не спит?

Полог шатра откинулся, и на пороге действительно появилась тисте анди. Устремив свои лиловые глаза на Скворца, она сказала:

— Командор, мой господин просит почтить его присутствием.

— Прямо сейчас? — удивился Скворец.

Корлат кивнула.

— Ладно, я принимаю приглашение.

Он медленно встал, стараясь не опираться на больную ногу.

— Я все равно тебя подловлю, — пообещал Быстрый Бен, сердито глядя на Круппа.

— Дорогой маг, я уже не знаю, какие доводы могли бы на тебя подействовать, — отозвался толстяк. — Ты подозреваешь меня в хитроумных уловках, хотя Простота — верная спутница Круппа. Добавлю также, что сия достойная дама является также и лучшей подругой Истины, которую Крупп вправе назвать своей возлюбленной супругой. Наш тройственный союз имеет долгую и славную историю, которая началась…

Выйдя из шатра, Скворец облегченно вздохнул. От витиеватой болтовни толстяка у него уже начинала гудеть голова.

Они с Корлат направились к лагерю тисте анди.

— А я думал, твой господин вас покинул. Его уже несколько дней не было видно.

— Пока что он решил нас сопровождать, — ответила Корлат. — Просто Аномандер Рейк терпеть не может сидеть на военных советах. Карга и так сообщает ему обо всем.

— Интересно, что же владыке Семени Луны понадобилось от меня?

Женщина слегка улыбнулась:

— Это ты узнаешь у него самого. Мне Рейк подобных вещей не рассказывает.

Шатер Рыцаря Тьмы ничем не отличался от остальных шатров тисте анди: никакой охраны, обычная палатка посередине ряда. Из-под полога выбивалась полоска неяркого света.

— Дальше иди один, — произнесла Корлат и растворилась в темноте.

Аномандер Рейк сидел на складном походном стуле с кожаной спинкой. Еще один такой же стул располагался по другую сторону небольшого стола, на котором стояли графин и два бокала.

— Спасибо, что откликнулся на мое приглашение, — сказал Рейк. — Садись. Устраивайся поудобнее.

Скворец расположился на втором стуле.

Рейк наклонился к графину, наполнил бокалы, один из которых протянул гостю. Скворец поблагодарил его кивком и стал ждать, когда хозяин шатра заговорит.

— Знаешь, командор, раньше меня удивляло, когда смертные называли свою жизнь долгой. А ведь они правы. Ваше существование тоже может быть долгим и насыщенным. Многие из вас находят себе спутников и дальше уже идут вместе. Одни проходят совсем короткий путь, у других он растягивается на десятки лет. Но пожалуй, только у вас случайная встреча может изменить всю дальнейшую жизнь.

— Ты прав, владыка Семени Луны. Добавлю, что многие люди жаждут таких перемен и не видят в них ничего пугающего.

— Не надо титулов, командор. Можешь называть меня просто Рейк. Поверь, почитания мне более чем достаточно… Вот ты говоришь: смертные люди не видят в переменах ничего пугающего. Пожалуй, это справедливо, хотя и не всегда… Думаю, ты осведомлен о трениях, существующих между командующими нашими армиями?

Малазанец кивнул.

Рейк задержал на нем взгляд, потом вновь стал рассматривать стену.

— Я понимаю, после стольких лет взаимной вражды трудно полностью доверять друг другу. Вспоминаются старые обиды. Появляются новые. Начинается соперничество. Это ведет к обособленности. Каждый сам за себя. Не скажу, чтобы меня это так уж сильно пугало. Главное, чтобы обособленность не переросла в отчуждение. Хочется надеяться, что здравый смысл возобладает и все вспомнят про общего врага, с которым нам предстоит сражаться.

Глаза тисте анди еще раз скользнули по малазанцу.

— А что внушает тебе такую надежду? — спросил Скворец.

— Моя интуиция. За тысячи лет я привык на нее полагаться. Какой бы мимолетной ни была встреча, я сразу чувствую, кто достоин доверия. Взять хоть того же Ганоса Парана. Впервые мы встретились с ним неподалеку от этих мест. Тогда он был игрушкой в руках Опоннов. Считаные мгновения отделяли парня от страшной участи — быть растерзанным Гончими Тени. В глазах этого молодого офицера я прочел всю историю его жизни. Потерь в ней было больше, нежели побед. Признаюсь, мне было все равно, останется ли он жить или погибнет. Но тем не менее…

— Паран тебе чем-то понравился.

Аномандер Рейк улыбнулся, отхлебнул из бокала и кивнул:

— Очень правильно подмечено.

Воцарилась тишина, мужчины молча сидели, глядя друг на друга. Спустя долгое время Скворец медленно выпрямился в кресле, сообразив, зачем его сюда пригласили.

— Предполагаю, — наконец сказал он, разглядывая вино в кубке, — что тебя заинтриговал Быстрый Бен. Ты хотел бы узнать о нем побольше, да? Я угадал?

Аномандер Рейк склонил голову набок.

— Абсолютно верно, — произнес он, выказывая легкое удивление догадливостью собеседника. И вопросительно приподнял брови, поощряя того к рассказу.

— Ну что ж. Впервые я увидел Бена в Семиградье. Точнее, в священной пустыне Рараку. — Гость долил вина в опустевшие бокалы и уселся поудобнее. — Рассказ будет долгим. Надеюсь, у тебя хватит терпения его выслушать?

Рейк в ответ улыбнулся краешком рта и чуть заметно кивнул.

— Что ж, думаю, ты не пожалеешь о потраченном времени.

Скворец обвел глазами пространство шатра и остановил взгляд на золотистом пламени лампы, что висела на опорном шесте.

— Полное имя этого человека — Бен Адаэфон Делат. Во времена Арэнского бунта он был магом средней руки в свите одного из Семи Святых Защитников. Кроме него, в отряд входило еще одиннадцать колдунов. Малазанские кадровые маги значительно превосходили их по силе. Беллурдан, Ночная Стужа, Тайскренн, А’Каронис, Тезоморландис, Коренастый — целое магическое созвездие! Все они неукоснительно выполняли волю императора Келланведа и порой действовали при этом очень жестоко. Город, в котором засел упомянутый Святой Защитник, был осажден и взят, а стены его разрушены. На улицах началась настоящая бойня. Мы все утратили разум, поддавшись безумию битвы. Дассем Ультор лично убил Святого Защитника. Отборный отряд первого меча Малазанской империи вовсю крушил вражеские ряды. Увидев, что их господин мертв, а армия разгромлена, маги, состоявшие на службе у Святого Защитника, решили спасаться бегством. Дассем приказал моему отряду отправиться в погоню за ними. Естественно, мы совсем не знали пустыню, и нам понадобился проводник. Им стал один из местных уроженцев, которого совсем недавно приняли в ряды когтей…

Широкое темнокожее лицо Калама Мехара блестело от пота. Он пожал плечами, стряхивая дорожную пыль со своей грязной телабы.

— Маги по-прежнему держатся вместе, — объявил проводник. — Я-то думал, они изберут другую тактику: разделятся, чтобы заставить разделиться и ваших людей тоже. Или же кто-то один оттянет погоню на себя, дав сбежать остальным. Но этого не случилось… Дорога уходит вглубь Рараку. Они отправились туда.

— Насколько они нас опередили? — спросил Скворец.

— На полдня, не больше. К тому же у них нет лошадей.

Над пустыней висела охристая завеса. За спиной Скворца, ожидая решения командира, замер его отряд, состоявший из пехотинцев, кавалеристов, саперов и военных моряков. Когда-то все они входили в другие полки, отряды и взводы, но те боевые подразделения давно уже прекратили свое существование. Это странное воинство, несмотря на все передряги трех лет войны, ухитрялось держаться вместе. Дассем Ультор считал их резервным отрядом, которым в случае необходимости можно и пожертвовать.

Размышления Скворца прервал голос Калама:

— Командир, хочу тебя предупредить. Рараку — не просто пустыня. Это священное место, исполненное особой магической силы.

— Вперед! — рявкнул Скворец.

На пустой бесплодной равнине клубились песчаные вихри (их здесь называли «песчаными дьяволами»). Отряд ехал шагом. Иногда, чтобы дать отдохнуть лошадям, воины спешивались и брели, утопая по щиколотку в песке. Вслед им ветер доносил дым горящего города. А впереди, казалось, пылает вся пустыня, подожженная раскаленным солнцем.

На первый труп они наткнулись вскоре после полудня. Изодранная, обожженная телаба развевалась на горячем ветру, а под ней — скорчившаяся, иссушенная фигура женщины: лицо обращено к небу, пустые глазницы, словно бездонные ямы. Калам слез с лошади и, опустившись на корточки, долго осматривал страшную находку. Потом он встал и подошел к Скворцу:

— Думаю, это Кебарла. Она была не столько колдуньей, сколько ученой женщиной, ловко умела разгадывать разные тайны… Командир, мне, признаться, не все понятно.

— А что тут непонятного? — Скворец подъехал ближе и, не слезая с лошади, осмотрел мертвое тело. Потом хмыкнул. — Ну и ну, она как будто лет сто назад умерла. Совсем в мумию превратилась. Тебя это удивило, Калам?

Тот в ответ лишь молча нахмурился.

За спиной Скворца кто-то прыснул со смеху.

— А ну, весельчак, давай-ка сюда! — не оборачиваясь, приказал командир.

К нему подъехал совсем еще молоденький щуплый парнишка. На голове у него был нахлобучен тяжелый семиградский шлем, богато украшенный, с обилием различных узоров.

Скворец смерил солдатика взглядом.

— Выкинь ты эту кастрюлю, пока у тебя мозги не сварились, — посоветовал он. — А что это болтается у тебя за спиной? Ломаная скрипка? Зачем она тебе?

— Осмелюсь доложить, шлем покрыт изнутри холодным песком.

— Чем покрыт?

— Здесь это так называется — «холодный песок». Похоже на опилки, но можно пригоршню в костер бросить, и он совсем не нагреется. Диковинная штука.

Скворец покосился на шлем:

— Постой… никак это шлем самого Святого Защитника?

Солдат важно кивнул:

— Когда Дассем ударил его мечом, шлем слетел с головы и упал мне прямо в руки.

— А следом тебе в руки прилетела эта ломаная скрипка?

Парнишка зашмыгал носом:

— Никак нет. Скрипка моя собственная. Я купил ее еще в Малазе и собирался выучиться играть.

— Видно, у тебя никак не получалось, и ты с досады въехал по бедной скрипке кулаком? — усмехнулся Скворец.

— Никак нет. Это не я ее проломил, а Колотун. Вон тот, что стоит рядом с Хваткой.

— Сами посудите, командир, кому понравится постоянное кошачье мяуканье прямо над ухом? — выкрикнул в свое оправдание солдат, которого назвали Колотуном.

— А как можно научиться играть на скрипке, если не упражняться? — резонно возразил ее владелец. — Ничего, после войны я обязательно починю инструмент.

Скворец вздохнул:

— Возвращайся в строй, Скрипач, и чтоб впредь вел себя тихо, ясно?

— Так точно. Но, осмелюсь доложить, у меня… э-э-э… у меня дурные предчувствия… насчет всего этого.

— Ну, здесь ты не одинок.

— Так-то оно так. Но, видите ли… Мне кажется…

— Позвольте мне сказать, командир! — подал голос Колотун, подъезжая ближе. — Этот парень не врет насчет предчувствий. Интуиция у него будь здоров — еще ни разу его не обманула. Вот, например, недавно он предупредил Нубера, нашего сержанта, чтобы тот не пил из кувшина. Нубер в ответ лишь посмеялся и не послушался. А потом помер.

— В кувшине была отравленная вода?

— Никак нет. Там плавала дохлая ящерица. Когда Нубер стал пить, она застряла у него в глотке. Подумать только: умереть, подавившись дохлой ящерицей!.. Вот откуда, спрашивается, парень знал это наперед? А славное прозвище вы ему придумали — Скрипач. Ха, Скрипач! — Он повернулся к товарищу. — Так теперь и буду тебя звать.

— Прекратить балаган! — рявкнул на них Скворец. — Калам, веди нас дальше.

Уроженец Семиградья кивнул и забрался в седло.

Одиннадцать пеших магов, бредущих по пустыне без воды и пищи… Погоня за ними обещала быть недолгой. Через несколько часов отряд Скворца наткнулся на второй труп, такой же высохший на горячем ветру, как и первый. Третий валялся прямо на дороге. Его нашли, когда день уже клонился к вечеру. Впереди, на расстоянии полулиги, поднимались известковые скалы. Закатное солнце окрасило их в ярко-красный цвет. По словам Калама, остальные чародеи могли укрыться там.

Дневной переход одинаково вымотал и людей, и лошадей. Запасы воды, что они взяли с собой, почти закончились. Командир приказал разбить лагерь.

После ужина, когда расставили часовых и начали устраиваться на ночлег, Скворец заметил, что Калам продолжает сидеть у костра. Он подошел и опустился рядом.

Темнокожий проводник подбросил в огонь сухую навозную лепешку. На треножнике висел помятый котелок, в котором закипала вода.

— Выпей этого отвара, командир. Завтра будешь меньше мучиться от жажды. Это редкие травы, и их становится все труднее найти. Только не удивляйся: моча у тебя сделается густая, как похлебка. И мочиться будешь реже. Правда, когда пьешь такой напиток, потеешь по-прежнему, однако…

— Я знаю, Калам, — перебил его Скворец. — Мы уже давненько болтаемся в этом вашем проклятом Семиградье и кое-чему научились.

Его собеседник оглянулся на солдат, укладывающихся спать.

— Прошу прощения, командир. Я все время забываю. Вы все такие… молодые.

— Как и ты сам, Калам Мехар.

— Ах, командир! Много ли я видел в жизни? Служил телохранителем у Святого фалах’да в Арэне.

— Телохранителем? Не скромничай. Ты был его личным убийцей.

— Но все равно мое путешествие только началось. А ты и твои солдаты… вы уже столько всего успели повидать. — Он тряхнул головой. — Это же заметно по вашим глазам.

Скворец настороженно глядел на проводника, молчание затягивалось.

Когда отвар был готов, Калам снял с треножника котелок и наполнил кружки темной жидкостью с неприятным запахом, напоминающим снадобья целителей.

— Завтра мы непременно настигнем беглецов, — пообещал он.

— Да уж пора бы. Сегодня мы ухлопали на погоню весь день. И ведь двигались вдвое быстрее пеших чародеев. А они ускользали, оставляя трупы. Наверное, применили свои магические штучки.

Проводник хмуро покачал головой:

— Нет, командир, иначе я бы их потерял. Если бы они нырнули внутрь магических Путей, следы бы сразу исчезли.

— Следы есть, а самих колдунов нет. Почему?

— Не знаю, командир.

Скворец допил горькое зелье, бросил латунную кружку на землю и молча пошел за своей подстилкой.

Вопреки предсказанию Калама на следующий день малазанцы не настигли беглецов. И еще через день — тоже. Следы вели их по равнинам, заставляли спускаться в расселины и подниматься на известковые горы. В пути маги регулярно умирали, и Калам называл имя очередного найденного малазанцами покойника: Рениша, чародейка Высшего Меанаса; Келуджер, жрец-септим Д’река, Червя Осени; Наркал, боевой маг, посвященный Фэнера, мечтавший стать смертным мечом этого бога; Улана, одиночница и жрица Солиэль.

К счастью, отряд Скворца не потерял ни одного солдата. Но число лошадей неуклонно сокращалось. Конина поддерживала силы людей, ибо взятые с собой припасы давно закончились. Уцелевшие животные тощали с каждым днем. Если бы не умение Калама находить потаенные источники воды, малазанцы навсегда остались бы пленниками бескрайних просторов священной пустыни Рараку.

Но даже вода не спасала преследуемых магов. Пал Сэт’алахд Круль — ягг-полукровка, который однажды, вооружившись мечом с полыхающим благословением неведомого Взошедшего, сумел не только отразить натиск Дассема Ультора, но и заставить того отступить… Следом за ним Этра, колдунья, владевшая магией Рашана… Бирит’эрах, маг Пути Серка, способный вызывать бури… Геллида, ведьма Пути Тэннеса…

Оставался двенадцатый, и последний, чародей. Он словно бы дразнил малазанцев, упрямо двигаясь вперед и оставляя на песке цепочку легких следов.

Пустыня изменила солдат Скворца. Давно уже смолкли шутки и праздные разговоры. Теперь люди шли и ехали молча. Сосредоточенные, прокаленные солнцем. Под стать им были и лошади: поджарые, упрямые, с горящими глазами. От их изможденности не осталось и следа; теперь они были готовы без устали скакать днем и ночью.

Постепенно Скворец начал замечать, какое странное выражение появляется на лице Калама, когда тот смотрит на малазанских солдат и их командира. Глаза проводника недоверчиво щурились, и в них читался восторг, смешанный со страхом. Однако и сам Калам тоже изменился. Если прежде в своих странствиях он никогда не уходил далеко от родного Семиградья, то сейчас словно бы прошел вдоль и поперек целый мир.

Священная пустыня Рараку завладела их душами.

Двенадцатого мага они нашли на вершине холма, склоны которого были изборождены трещинами. Он сидел возле русла пересохшего ручья, на большом круглом камне. Просто сидел и ждал. От его одежды остались лишь жалкие лохмотья. Темная кожа на руках и ногах потрескалась. Только глаза блестели ярко и дерзко, как два кусочка обсидиана.

Скворец видел, каково сейчас Каламу. Однако их провожатый молча развернул лошадь и хриплым голосом доложил, глядя командиру малазанцев прямо в глаза:

— Адаэфон Делат, маг Меанаса. — Губы Калама искривились в усмешке. — Знаешь, командир, я никогда не считал его настоящим чародеем. Мне казалось, он и защиту толком выстроить не может.

Скворец молча проехал мимо него и остановился перед сидящим чародеем.

— Можно тебя спросить?

Голос мага был не громче шепота, но окрестные скалы усиливали его.

— Ну?

— Да кто вы такие, во имя Худа?

— А почему это тебя волнует? — удивился Скворец.

— Потому, что и вы, и я пересекли всю пустыню Рараку. По другую сторону этих холмов находится тропа, ведущая в Г’данисбан. Вы гнались за мной по всей священной пустыне. И не только за мной!

— Остальным повезло меньше, чем тебе.

Адаэфон Делат пожал плечами:

— Я был среди них самым молодым и самым выносливым. Но даже мое тело наконец не выдержало. Я выдохся и не в состоянии идти дальше. — Он повернул голову туда, где молча стоял отряд Скворца. — Видишь ли, твои солдаты…

— Что с ними?

— Твои солдаты уже не те, какими были прежде. Они одновременно стали и больше… и меньше, чем раньше. Рараку сожгла мосты в их прошлое… все до единого. У них больше нет прошлого. — Маг с нескрываемым восхищением смотрел на Скворца. — Они теперь твои, командир. Сердцем и душой. Ты это знаешь?

— Ага, знаю. И не только это… Эй, Колотун, Скрипач! — крикнул Скворец. — Вы на месте?

— Так точно! — хором ответили оба.

Лицо чародея изменилось. Он напрягся всем телом. Командир малазанцев не спеша оглянулся. Сзади, в десяти шагах от него, восседал в седле вспотевший Калам. По обе стороны от его лошади стояли Колотун и Скрипач. Их арбалеты были направлены на темнокожего проводника. Улыбнувшись, Скворец вновь повернулся к Адаэфону Делату:

— Вы оба затеяли хитроумную игру. Если бы не Скрипач, она бы вам удалась на славу. Этот парень так и не научился играть на скрипке, но зато умеет вынюхивать то, мимо чего обычно проходят другие. Он разгадал язык ваших тайных посланий. То какие-то странные царапины на камнях, то труп очередного мага лежит в диковинной позе, и пальцы у него загнуты. Причем с каждым разом загнутых пальцев становилось все больше. Я бы мог прекратить эту игру еще неделю назад, однако… мне самому стало любопытно. Одиннадцать магов. Когда самая первая чародейка открыла тебе свое тайное знание, которым она не могла воспользоваться, — это был вопрос торговли, попытка отсрочить смерть. Да и другие — что им оставалось, какой у них был выбор? Погибнуть от тягот Рараку или от рук малазанских солдат — разница невелика. И тогда ты предложил им… спасение. В обмен на их знания ты помещал души магов в свою собственную. Да вот только можно ли считать это спасением? Наверное, теперь бедняги поняли, что ты обманул их, и бьются, пытаясь вырваться из тюрьмы. Тебя не донимают их крики? Я вот силюсь понять и не могу: ради чего вы с Каламом затеяли эту игру?

Изможденность Адаэфона Делата тоже оказалась иллюзией. Теперь на его лице не было ни малейших признаков усталости. Маг натянуто улыбнулся:

— Их крики, командир, понемногу стихают. Даже такая жизнь лучше, чем объятия Худа. Мы достигли… некоторого равновесия.

— И теперь ты можешь распоряжаться силами одиннадцати своих собратьев?

— Да. Все они нынче подчиняются мне, но у меня нет желания их призывать. Ты спросил, для чего мы вообще затеяли эту игру. Поначалу — только ради собственного выживания. Честно говоря, мы не верили, что ты и твои солдаты дойдете до конца. Мы думали, Рараку поглотит вас. Она и поглотила, но не так, как мы предполагали. Ты и твои солдаты неузнаваемо изменились.

— Не забывай, что это случилось не только с нами, — возразил ему Скворец. — Вы с Каламом тоже изменились, пройдя через священную пустыню.

Маг кивнул:

— Именно поэтому мы сегодня и встретились, командир… Отныне мы с Каламом готовы идти за тобой. Конечно, если ты нас возьмешь.

— Император может забрать вас у меня, — проворчал Скворец.

— Если будешь помалкивать, не заберет.

— А ты что скажешь, Калам? — спросил малазанец, оглядываясь на профессионального убийцу.

— Когтям это не очень понравится, — пробасил тот и с усмешкой добавил: — Бедняжка Стерва. Она будет очень разочарована.

Скворец повернулся в седле, глядя на своих солдат. Их лица казались высеченными из камня. А ведь совсем недавно этих бойцов считали отбросами, которыми в случае чего не жалко и пожертвовать.

— О боги, да что же мы такое тут сотворили? — чуть слышно прошептал он.

В ту же ночь новоиспеченные сжигатели мостов приняли боевое крещение. Убийца, маг и семьдесят солдат ворвались в захваченный мятежниками Г’данисбан и перебили четыре сотни врагов.

Свет лампы потускнел, но, впрочем, в ней уже не было особой нужды, ибо снаружи занимался рассвет. Лагерь просыпался, готовясь к новому дню, и звуки, долетавшие в шатер, постепенно заполняли тишину, которая установилась после рассказа Скворца.

— Переселение душ, — наконец прервал молчание Аномандер Рейк.

— Да.

— Я слышал про переселение одной души — как ее отправляли в заранее приготовленное вместилище. Но чтобы сразу одиннадцать… — Тисте анди покачал головой, как будто до сих пор не мог поверить в правдивость услышанного. — Дерзко, ничего не скажешь. И отчаянно смело. Теперь понятно, почему Быстрый Бен противился моим попыткам узнать о нем побольше… Не ожидал, что сегодня ночью ты раскроешь мне его загадку. Вообще-то, я ведь не просил тебя об этом, командор.

— Не все просьбы, Рейк, выражаются словами.

— Рад, что ты понял меня.

— Большое дело — интуиция, — улыбнулся малазанец. — Подобно тебе, я тоже привык доверять своему чутью.

Тисте анди поднялся на ноги. Скворец последовал его примеру.

— Знаешь, командор, я сильно удивился, когда ты встал на защиту Серебряной Лисы.

— Я и сам удивился не меньше… когда ты сумел сдержаться.

— Да уж, — выдохнул Рыцарь Тьмы, слегка нахмурившись. — Тут не столько моя заслуга, сколько этого… ангелочка.

— Виноват, не понял. Ты кого имеешь в виду?

— Ну конечно же Круппа! — усмехнулся Рейк. — Просто вспомнил нашу первую с ним встречу.

— Боюсь, что Крупп — одна из тех загадок, которые всем нам не по зубам. Вряд ли мы хоть что-нибудь о нем узнаем, как бы ни старались.

— Ты прав, Скворец. Ох и хитер толстяк.

— Утром Быстрый Бен отправится к Парану и сжигателям мостов.

Владыка Семени Луны кивнул:

— Я постараюсь держаться подальше от капитана, чтобы не беспокоить его. — Тисте анди протянул гостю руку. — А мы неплохо посидели.

Скворец смутился:

— Я не ахти как умею байки травить. Благодарю за терпение.

— В другой раз я тоже поведаю тебе что-нибудь любопытное. У меня есть о чем рассказать.

— Не сомневаюсь.

Они разняли руки. Скворец направился к выходу.

— Передай Серебряной Лисе, чтобы не боялась меня. И скажи ей, что я непременно вразумлю Каллора.

— Спасибо, — коротко ответил командор и вышел.

«Боги милосердные! Мог ли я предполагать, что сегодня… подружусь с самим Аномандером Рейком? Когда в последний раз судьба преподносила мне такой подарок? Не могу вспомнить. Худов дух, ну и дела».

Стоя у входа в шатер, Аномандер Рейк провожал взглядом удалявшегося Скворца. Командор заметно прихрамывал.

Сзади послышалось знакомое хлопанье крыльев.

— Хозяин, стоило ли это затевать? — спросила Карга.

— Ты о чем? — рассеянно осведомился Рейк.

— О дружбе со смертными. Она всегда длится недолго. Или тебе мало своих горьких воспоминаний?

— Поосторожней, Карга!

— Ты решишься отрицать справедливость моих слов?

— В быстротечности есть своя ценность.

Великая ворониха насмешливо задрала голову:

— Это что же, плоды беспристрастных наблюдений? Или предостережение? А может, просто мудрость, столь же печальная, сколь и абсурдная? Сомневаюсь, что ты удостоишь меня более или менее подробным ответом. Нет, разумеется, ты этого не сделаешь. Ты оставишь меня терзаться любопытством, в недоумении терзая клювом землю. Ох, напрасно ты заводишь себе новых друзей, забывая о старых!

— Принюхайся, дорогая. Чуешь, падалью потянуло? Почему бы тебе не слетать туда и не набить свое ненасытное брюхо? А когда сделаешь это, разыщи Каллора и пришли его ко мне.

Ворчливо каркая, Карга взлетела и скрылась из виду. Аномандер Рейк вернулся в шатер. Вскоре туда зашла Корлат:

— Ты звал меня, владыка?

— Я на время покину лагерь. Хочу побыть рядом с Силаной.

— Она будет рада твоему возвращению.

— Я отлучусь всего лишь на несколько дней. Задерживаться там я не собираюсь.

— Понятно, господин.

Рейк повернулся к ней лицом:

— А ты пока будешь защищать Серебряную Лису.

— С радостью.

— Установите незримое наблюдение за Каллором. Если вдруг что-то заподозришь, немедленно сообщи мне. Можешь взять себе в помощь всех тисте анди, дабы противостоять ему вплоть до уничтожения, но это уже на самый крайний случай.

— Правильно ли я поняла тебя, владыка? Всю мощь нашего народа? Мы уже очень давно не действовали совместными усилиями. Ты думаешь, иначе нам с Каллором не справиться?

— Я не хочу рисковать понапрасну, только и всего.

— Стало быть, пора начинать подготовку к объединению магических сил?

— Вижу, тебя что-то тревожит, Корлат. Что именно?

— Нас тысяча сто, владыка.

— Я это помню, Корлат.

— В момент пленения Увечного Бога присутствовало всего сорок тисте анди, но мы уничтожили создаваемый им мир. А уж в таком количестве… мы можем разнести этот континент в пыль.

Глаза Рейка подернулись пеленой.

— Я надеюсь на твой опыт, Корлат. Будь особенно осмотрительна, если понадобится общими усилиями открыть Куральд Галейн. Каладану Бруду это вряд ли понравится… Честно сказать, я не жду от Каллора каких-либо безрассудных шагов. Но осторожность не помешает. Ясно?

— Да, владыка.

— Ты свободна, Корлат, — сказал Рейк, поворачиваясь к ней спиной.

Давненько уже Мхиби не снился этот сон… Она вновь брела по северной равнине. Ее ноги утопали во мхах, а в лицо дул сухой ветер, принося запах талого льда. Мхиби шла, не ощущая ни боли в ногах, ни тяжести в груди. Ей дышалось легко. Она вернулась в те места, где родилась ее дочь.

«Магический Путь Телланн. Я понятия не имею, где он пролегает, но точно знаю, какое это время. Время юности: всего мира и моей собственной».

Она подняла руки и полюбовалась упругой гладкостью кожи, под которой едва просвечивали кровеносные сосуды.

«Я совсем молодая. Такая, какой и должна быть сейчас».

Но сон ее был не желанным даром, а мучительной пыткой. Мхиби знала: она спит. Потом наступит пробуждение, а с ним — и возвращение в реальность.

Она продолжала идти. Вдалеке неспешно бежало стадо каких-то давным-давно исчезнувших животных. Их горбатые спины то скрывались за низкими холмами, то появлялись опять — движущиеся темно-коричневые пятна среди серо-зеленых просторов. Рхиви залюбовалась их неброской красотой.

«Наверное, это предки бхедеринов. Когда-то они были крупнее, с длинными, загнутыми рогами».

Глянув под ноги, Мхиби заметила чужие следы. Судя по примятым лишайникам, здесь прошло человек восемь или девять.

«Кто же на этот раз забрел в мои сны? Может, снова древние т’лан имассы? Наверное, опять Пран Чоль и его соплеменники…»

Мхиби заморгала и открыла глаза. В шатер пробивался грязно-серый утренний свет. Как всегда, кости тупо ныли. Ей было зябко. Скрюченными руками рхиви почти до подбородка натянула шкуру, которой укрывалась. Но почему у нее все расплывается перед глазами? Бедняжка заморгала, стряхивая слезы, посмотрела на островерхий потолок шатра и шумно вздохнула.

«Да сколько же еще будут продолжаться эти мучения?» — подумала она и чуть слышно прошептала:

— Духи рхиви, умоляю, заберите меня из этого мира. Избавьте меня от жизни в этом теле. Прошу вас. Ягган, Ирут, Мендалан, Си’рен Таль, Парид, Непроль, Манек, Ибиндур… Я назову вас всех. Только возьмите меня отсюда, духи рхиви.

Хриплое дыхание, тяжелый стук сердца и… больше ничего. Увы, духи не слышали ее молитв. Или слышали, но не желали отвечать. Изможденная старуха тихонько всхлипнула и потянулась за одеждой.

Лагерь рхиви проснулся. Мхиби выбралась из шатра, прислушиваясь к привычным утренним звукам: мычанию бхедеринов, топоту ног, крику подростков, гордых тем, что им доверили ночью пасти стадо. Из соседних шатров выходили ее соплеменники, негромко напевая ритуальное приветствие рассвету: «Ирут мет инал барку сен нетрал… ах’рхитан! Ирут мет инал…»

Мхиби не пела. Ее не радовал еще один день столь убогой и никчемной жизни.

— Доброе утро, милая девушка. У меня кое-что для тебя есть.

Рхиви обернулась. Ее уже давно никто не называл девушкой. К ней проворно семенил даруджиец Крупп, сжимая в пухлых ручках деревянную шкатулку.

Мхиби заставила себя улыбнуться:

— Спасибо, конечно, но я и раньше не слишком любила подарки. А сейчас мне и подавно ничего не надо.

— Дорогая моя, Крупп умеет видеть сквозь любую завесу. Всегда и во всем. Моей повелительницей является Вера. О, это давняя и преданная спутница Круппа, чье ласковое прикосновение всегда приятно. — Толстяк подбежал ближе и встал перед женщиной. — Дела Круппа, при всей их суетности, порою приносят неожиданные и удивительные дары. В этой скромной шкатулочке лежат сокровища, которые я с радостью вручаю тебе.

— Благодарю, Крупп, но рхиви — люди бедные. Они не привыкли иметь дело с сокровищами.

— В таком случае, милая девушка, Крупп смиренно просит тебя выслушать одну историю, которая явно того заслуживает… В запутанной паутине туннелей, что ведут к знаменитым пещерам с бесценным газом, которые лежат под славным градом Даруджистаном, там и сям находили странные помещения, этакие высеченные в камне чертоги. На их стенах, куда вделаны рога древних животных, запечатлены удивительные сцены из седого прошлого. Картины эти были написаны древесным углем, охрой, иногда кровью и Худ знает чем еще. Но и это еще не все! В тех подземных залах также обнаружили… алтари. Конечно, не такие, как в нынешних даруджийских храмах. Те алтари были совсем грубые, сложенные из неотесанных камней. И на каждом лежали такие вот вещицы.

И с этими словами Крупп откинул крышку шкатулки.

Сначала Мхиби решила, что видит кремневые ножи, уложенные на такие же каменные браслеты. Но затем она пригляделась и чуть не вскрикнула от удивления.

— Ага, милая девушка, ты, похоже, догадалась! — прошептал коротышка. — Да, эти вещи выглядят так, словно их сделали из кремня, но это медь. Особая медь холодной ковки. Такая работа требовала немалого искусства и усердия, учитывая, что наковальнями тогдашним мастерам служили обыкновенные камни. — Глазки толстяка блеснули. — Милая девушка, Крупп понимает, сколько страданий доставляет тебе твое одряхлевшее тело. И Крупп безмерно скорбит. Но сегодня у него появился повод для радости. Все эти медные ножички на самом деле ничего не режут. Их носят на теле. Видишь отверстия? Украшения можно связать между собой кожаным ремешком и надеть на себя. А еще тут есть браслеты для запястий и лодыжек, торквесы и даже… ожерелья. Своей силой они… облегчат твою боль. Медь была первым даром богов.

Мхиби крайне редко давала волю своим чувствам, особенно на людях, и сейчас смутилась, заметив, что слезы так и текут по ее впалым щекам. Она вытерла их рукавом и сказала:

— Спасибо тебе, добрый Крупп. Наше племя хранит знания о целебных свойствах этого металла. Но против старости медь, увы, бессильна…

Глаза толстяка вспыхнули.

— Милая девушка, Крупп еще не закончил свой рассказ… Когда под Даруджистаном стали находить эти странные чертоги, туда, конечно же, отправились и наши ученые, поднаторевшие в разгадках древних тайн. Они сразу поняли: подземные залы служили некоей определенной цели. Попросту говоря, это были храмы. Всего таких помещений оказалось восемь: в каждом свой алтарь, и каждый посвящен иной силе. Рисунки представляли собой довольно грубые, но непреложные изображения. Традиционные образы. Восемь пещер, и все легко распознать. Мы знаем руки, сотворившие каждую из них, ибо художники потрудились указать свои имена, а лучшие провидцы Даруджистана подтвердили эту истину. И сейчас смиренный Крупп счастлив, что может пересказать тебе их слова. — Он запустил руку в шкатулку и извлек медное лезвие. — Вот это, например, сделано Ягганом. — Толстяк положил его обратно и достал ножной браслет. — Эта вещица явно принадлежит Си’рен Талю. А вот здесь — еще более странный предмет, похожий на наконечник игрушечной стрелы… Догадываешься, чья это работа? Да, творение Манека — этого проказника из легенд рхиви, весельчака и насмешника. Должен заметить, Крупп узнаёт в нем родственную душу. Несмотря на легкомысленный нрав, у Манека большое и щедрое сердце. Ты согласна?.. А теперь взгляни на торквес. Видишь, как блестит? Конечно же, он принадлежал Ируту. Здесь, в кусочке металла, навсегда сохранился цвет утренней зари.

— Быть того не может, — прошептала Мхиби. — Ты говоришь о них как о смертных людях. Я привыкла думать, что они — духи.

— Но когда-то, дорогая моя, они были смертными рхиви. Возможно, одними из первых. — Коротышка задумчиво улыбнулся. — Вера — надежная спутница не только для Круппа, но и для всякого, кто ее позовет… Крупп смиренно ожидает, что после утренних омовений ты наденешь эти украшения. И во все грядущие дни и ночи, милая девушка, крепко храни веру. Не сомневайся в том, что услышала от меня.

Мхиби молчала. Крупп протянул ей шкатулку. Рхиви взяла ее, почувствовав тяжесть в ослабевших руках.

«Откуда он узнал? Я проснулась, проклиная наступивший день. Что еще страшнее, я чувствовала, как из моего сердца уходит вера. Как же ты обо всем догадался, даруджистанский плут?»

Толстяк отступил назад и вздохнул:

— Обязанность, вынудившая Круппа встать в столь ранний час, невзирая на свое приятное свойство, изрядно его утомила и вызвала острый приступ голода. Крупп страдает.

Рхиви улыбнулась:

— Да неужели? Я бы согласилась променять приступы боли на приступы голода.

— Не сомневаюсь, милая девушка. Но этот скромный дар изменит твое состояние к лучшему. Вот увидишь. А теперь позволь мне откланяться.

Он повернулся и зашагал обратно, однако буквально через пару шагов остановился и снова повернулся к растерянной Мхиби:

— Крупп забыл сказать еще одну важную вещь. У Веры есть несколько замечательных братьев, которых зовут Сновидениями. Я бы не советовал тебе, милая девушка, пренебрегать их приятным обществом.

Вскоре он завернул за шатры и исчез из виду.

«А ты и впрямь похож на Манека, Крупп. Ты ведь подарил мне не только шкатулку с украшениями. Ты подарил мне веру и… сны. Сновидения, полные надежд и желаний… Так чьи же следы я видела этой ночью?»

Капрал Хватка лежала в густой траве на склоне холма и внимательно следила за удаляющимися кворлами. Они летели на запад, постепенно исчезая в голубых небесных просторах.

— Если меня еще раз заставят оседлать эту тварь, я благословлю того, кто вонзит мне кинжал в спину, — проворчал Мураш.

Хватка прикрыла глаза:

— Если таким образом ты позволяешь свернуть себе шею, бьюсь об заклад: кто-нибудь из наших непременно доставит тебе это удовольствие. Возможно, даже сегодня.

— Что за жуткие вещи ты говоришь, Хватка? Неужели меня так ненавидят? За что? Я ведь никому ничего не сделал и вообще никогда не делал, не так ли?

— Дай мне немного подумать, чтобы понять, что ты только что сказал, и я отвечу — честно и откровенно.

— Да нечего тут думать: я глупость сморозил, и ты сама это знаешь. — Он понизил голос. — Как ни крути, а это капитан во всем виноват…

— Капитан тут ни при чем. И вообще, я терпеть не могу эти перешептывания за спиной. Гляди, как бы не плюнула тебе в физиономию. А слюна у меня, говорят, ядовитая. На самом деле все это состряпали Скворец с Дуджеком. Коли испытываешь желание навести критику — вали к ним.

— Дурак я, что ли, критиковать Скворца и Однорукого?

— Тогда не нуди.

— За разговор в таком тоне со старшим по званию я имею полное право объявить тебе сегодня наряд вне очереди. И завтра тоже, если мне этого захочется.

— Боги, до чего же я ненавижу коротышек с большими усами!

— Так-так, капрал. Переходим на личности, стало быть? Ну ладно, будешь у меня вечером мыть миски и драить котлы. А ужин сегодня намечается знатный. Зайцы, фаршированные инжиром. Весьма пикантный вкус! А уж аромат — просто сногсшибательный!

Хватка даже села, вытаращив на сержанта глаза:

— Сногсшибательный аромат, говоришь? Уж не собрался ли ты скормить нам вонючую власяницу Штыря, натолкав туда фиг?

— Дура! Ну при чем тут Штырь? Я видел у нашего повара несколько заячьих тушек. Надо их отварить, потом нафаршировать инжиром и подавать под соусом из жестяники и пресноводных устриц. Устрицы — это такие большие улитки…

— Жестяные улитки? Нет уж, спасибо, — пробурчала Хватка. — Я лучше закушу власяницей.

Путешествие сюда выдалось утомительным. Остановки были редкими и совсем короткими, а черные моранты не отличались общительностью. Молчаливые, замкнутые, с вечно хмурым лицом. Хватка еще ни разу не видела, чтобы кто-то из этих воинов снимал доспехи. Блестящие черные панцири словно бы служили для морантов второй кожей. Как раз сейчас капитан Паран о чем-то совещался с Меченым, их командиром, оставшимся здесь.

«Ох и тяжелая тебе выпала доля, парень, — с сочувствием подумала капрал. — Если Опонны тебе сегодня улыбнутся, возможно, вы с ним и договоритесь».

Хватку до сих пор передергивало, когда она вспоминала о ночном полете. Кворлы летели на большой высоте, где от пронизывающего холода не спасала никакая теплая одежда. У бедной женщины до сих пор саднило все тело. Хватка опять закрыла глаза, вслушиваясь в окружающие звуки. Ее товарищи готовились к дальнейшему пешему переходу. Мураш, устроившись рядом, что-то неразборчиво бормотал: вечно этот тип жалуется и причитает.

Стук тяжелых шагов вывел Хватку из полудремы. Она приоткрыла один глаз: капитан Паран. Однако, как выяснилось, пришел он не по ее душу, а разыскивал Мураша.

— Эй, сержант.

— Я! — рявкнул Мураш, разом перестав бормотать.

— Похоже, Быстрый Бен запаздывает. Твой взвод останется здесь и будет дожидаться его прилета. Остальные отправятся вместе с Ходоком. Деторан уже отложила вашу часть амуниции и продовольствия.

— Слушаюсь, капитан. Интересно, когда же маг прилетит на этой крылатой твари?

— Штырь уверяет, что задержка кратковременная. Быстрый Бен должен прибыть еще сегодня.

— А если он не появится?

— Обязательно появится.

— Ну а все-таки? Разное ведь в жизни бывает.

Выругавшись сквозь зубы, Паран ушел прочь.

Мураш очумело взглянул на Хватку:

— По-моему, нас учили продумывать все варианты. Вот я и спросил: а что, если Быстрый Бен сегодня вообще не прилетит?

— Ну и болван ты, Мураш!

— Худ тебя побери! Я же задаю вполне здравый вопрос, разве нет? Так что вы все так на меня ополчились?

— Если твои мозги, сержант, еще не провалились в задницу, почему ты ими не шевелишь? Сам посуди. Коли маг вообще сюда не прилетит, значит случилось что-то совсем уж поганое. И тогда нужно будет рвать когти и давать деру. Срочно спасать свои шкуры.

Румяное лицо Мураша побледнело.

— Слушай, а разве с нашим чародеем может случиться что-то поганое? Скажи, Хватка, что ты имеешь в виду? Бен же всегда выпутывался из любых передряг.

— Да ничего с ним не сделается, успокойся ты! Быстрый Бен будет здесь сегодня — это так же верно, как и то, что солнце только взошло и уже поджарило тебе мозги. И вообще, перестань пугать свой взвод, сержант! Гляди, вон Молоток с Колотуном уже дрожат от страха.

Мураш, бормоча проклятия, вскочил на ноги и напустился на стоявших рядом подчиненных:

— Ну, что зенки вылупили? Принимайтесь за дело! Ты, Молоток, помоги Деторан уложить камни в очаге. Если котлы опрокинутся, будете ужинать травой, как лошади. А ты, Колотун, немедленно разыщи мне Штыря.

Сапер махнул в сторону холма:

— Вон он, сержант. Разглядывает дерево, что торчит вверх тормашками. Ишь как уставился!

Мураш повернул голову:

— Тут всякому будет любопытно. Разве нормальные деревья растут корнями вверх? Умному человеку всегда важно определить причину, дознаться до истины.

— Ну, если тебе так важно дознаться до истины, то чего же не сходишь туда и не посмотришь сам? — поддела его Хватка.

— У меня и других дел невпроворот. Эй, Колотун, сгоняй за Штырем. Бегом марш!

— Бегом? На вершину холма? Худ тебя побери, Мураш. Мы, кажется, не в бою.

— Ты слышал приказ? Выполняй!

Хмурый Колотун трусцой двинулся вверх по склону, однако вскоре перешел на обычный шаг. Хватка ухмыльнулась.

— А Мутная где ошивается? — спросил сержант.

— Прямо позади тебя, командир!

— Худов дух! — Он обернулся. — Мутная, прекрати так делать! Где ты пряталась?

— Нигде. Тут была.

— Врешь, — сказала Хватка. — Я же видела, как ты улизнула. Ты у нас пока что не бесплотный дух, чтобы шастать по другим мирам. Куда это тебя носило?

Мутная кокетливо передернула плечами:

— Да вот, гуляла. И между прочим, услышала интересный разговор между Параном и Ходоком. Оказывается, наш придурок-баргаст когда-то был в своем племени важной шишкой. Вроде как все его картинки на теле это доказывают. А закинули нас сюда не просто так. Дуджеку с Брудом нужны дополнительные союзники в войне против Паннионского Домина. Мы должны найти самое большое племя — клан Белолицых — и завербовать их, перетянуть на свою сторону.

Хватка хмыкнула:

— Вот так неожиданный поворот! А зачем еще, по-твоему, нас подвезли сюда и высадили у самого подножия Баргастовой гряды? Ясное дело, чтобы встретиться с баргастами!

— Тут не все так просто, подруга, — ответила Мутная, занявшись любимым делом — разглядыванием собственных ногтей. — Ходок отправится на переговоры один, без нас. Но вроде как у этих придурков есть такой обычай: когда кто-то приходит за помощью, он должен сперва показать свою силу, приняв участие в поединке. Может, даже не в одном, а в нескольких — я толком не поняла. Так вот, если Ходок победит, Белолицые баргасты пойдут с нами. А коли его убьют…

У Мураша сам собой открылся рот, а затем опустился один ус и следом другой.

Хватка застонала: не то от страха, не то пытаясь сдержать смех.

— Капрал, найди Ходока, — скомандовал сержант.

— Зачем?

— У тебя же есть особый точильный камень. Наточи ему меч так, чтобы не дотронуться было.

— Мураш, ты это серьезно?

— Но надо ведь что-то делать!

— С чем или с кем делать? — спросил чей-то новый голос.

— Ну наконец-то! — пропыхтел Мураш. — Слушай, Штырь, мы тут узнали, что Ходок может запросто всех нас погубить!

Чародей в ответ лишь невозмутимо пожал плечами. Хватка поморщилась: на солнце власяница становилась особенно зловонной.

— Теперь я понимаю, почему так задергались духи на холме. Они почуяли исходящую от Штыря вонь.

— Далась тебе эта вонь! — взвился Мураш. — А то, что баргасты нас всех порешить могут, тебя не колышет?

Парана удивила суматоха, царившая во взводе сержанта Мураша. И сам он, и его бойцы возбужденно размахивали руками и что-то кричали, но ветер дул в другую сторону, и их голосов слышно не было.

— Да что у них там такое стряслось? — вслух спросил капитан.

Ходок усмехнулся и пояснил:

— Здесь крутилась Мутная. Она все слышала.

— Только этого еще не хватало! Почему ты меня сразу не предупредил?

Баргаст молча пожал широкими плечами.

Почесывая лоб, Паран отправился к командиру черных морантов:

— Скажи, Меченый, твой кворл уже отдохнул? Можешь подняться и покружить над лагерем? Я хочу знать, когда Белолицые баргасты нас обнаружат.

— Они уже знают о нашем появлении, знатнорожденный, — невозмутимо ответил морант, который в черном хитиновом шлеме смахивал на огромного жука.

— Сколько раз повторять: достаточно называть меня просто капитаном. Я не жажду, чтобы мне постоянно напоминали о моем благородном происхождении… Белолицые баргасты уже знают, что мы здесь? Но откуда?

— Мы же стоим на их земле, капитан. У нас под ногами — кровь их предков. А кровь умеет разносить вести. Моранты это слышат.

— Удивительно, как ты вообще еще что-то слышишь внутри этого своего панциря, — раздраженно и устало пробормотал Паран. И добавил: — И все-таки, Меченый, я прошу тебя подняться в воздух.

Командир морантов кивнул.

Паран оглядел свой полк. Многие из сжигателей мостов были вдвое старше его. И все сплошь — опытные солдаты, которых жизнь и война научили очень многому. Мужественные, немногословные, до тонкостей знающие ратное ремесло. Капитану вдруг захотелось посмотреть на мир их глазами, прочувствовать все пласты их душевной усталости, которую сам он еще только-только начинал ощущать.

«Они до последнего вздоха останутся солдатами. В отставку не уйдет никто. Сжигатели мостов боятся тишины и одиночества. Ведь тогда наружу прорвется то, что сейчас они удерживают благодаря заслону повседневных дел и забот. Эти люди живут настоящим, и лишь это помогает им не сойти с ума».

Скворец как-то проговорился Парану, что после этой войны сжигателей мостов отправят в отставку. Если понадобится — насильно.

В армиях разных стран всегда, в любую эпоху, существовали традиции. Зачастую они складывались вопреки разного рода уставам и циркулярам и были связаны с природой человеческой души. Например, принятие в свои ряды — первый ритуал, через который проходил каждый новобранец. Традиции имели совершенно иную ценность, нежели все награды и поощрения от начальства. Были ритуалы радостные и печальные, но все они так или иначе оберегали солдатский рассудок, ибо даровали своего рода защиту от безумия, возможность пережить все без особых потерь, выстоять, справиться. Нельзя отправлять солдата прочь без наставлений, бросать в каком-то незнакомом мире, равнодушном к его жизни. И если спросить тех же сжигателей мостов, наверняка каждый из них предпочтет погибнуть в сражении, нежели очутиться в непривычной атмосфере, среди чужаков, которым нет до тебя никакого дела.

«Неужели сам Скворец верит, что его давние соратники удовлетворятся пышной прощальной церемонией и обрадуются наградным? Речи отзвучат, деньги закончатся. И что останется у бывшего солдата? Безрадостное существование с постоянной оглядкой на прошлое — с его тяготами и ужасами, страданиями и потерями. Даже если сжигатели мостов и попытаются приспособиться к новым обстоятельствам, прошлое будет атаковать их снова и снова. Если не днем, то по ночам уж точно».

Печаль, охватившая Парана, была тихой, как воды омута. Но недаром говорят, что в омуте утонуть легче, чем в море.

«А когда Белолицые баргасты нас найдут… Неужели у них и впрямь все решает исход поединка? Наверное, объяви я сейчас солдатам, что после войны с Паннионским Домином их ждет отставка, они согласятся погибнуть от рук этих дикарей. Боги, помогите мне. Хоть кто-нибудь из вас…»

Под негромкий шелест крыльев кворл поднял в воздух Меченого. Командир черных морантов неподвижно застыл в жестком седле. Паран некоторое время следил за его полетом. В животе капитана зашевелилась знакомая боль. Он стиснул зубы и повернулся к своим бойцам:

— Сжигатели мостов, подъем! Отправляемся дальше.

Вокруг было темно. К удушливому воздуху примешивался ядовитый туман. Быстрый Бен пробивался сквозь него, ощущая себя пловцом, сражающимся с бешеным течением. Вскоре он оставил эту затею, уйдя в сторону, а затем и вовсе скользнул на другой магический Путь.

Но и там было немногим лучше. Зараза проникла и сюда тоже. Открыв еще несколько Путей, колдун обнаружил, что все они поражены точно такой же зловонной гнилью.

«Это зловоние исходит от Увечного Бога, хотя наш враг — Паннионский Провидец. Странное совпадение, которое трудно объяснить. Да и когда это я верил в совпадения? Здесь нужно копать глубже. Увечному Богу искалечили тело, а самого его сковали цепями. Но его скрюченные руки продолжают плести невидимые нити и дергать за них. Даже тут, внутри магических Путей. — Едва заметная улыбка тронула губы чародея. — Достойный у меня противник, что и говорить».

Быстрый Бен опять сменил магический Путь и вдруг почувствовал, что он тут не один. Кто-то прошел здесь раньше его, оставив свой след: холодный и странным образом безжизненный.

«Чему же удивляться? Как-никак я иду по самой границе владений Худа. И все-таки…»

В душе шевельнулась тревога. Противная, точно слякоть под ногами. Усилием воли чернокожий колдун подавил это чувство. Но как бы то ни было, Тропа Худа, его магический Путь противился заразе сильнее, чем все остальные, которые Быстрый Бен открывал до сих пор.

Поскольку чародей был в легких сапогах, ноги его уже успели замерзнуть. Внизу чавкала вязкая глина. С неба, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, лился тусклый сероватый свет. Дорогу по обе стороны окутывала густая маслянистая дымка, скрывая от глаз все, что находилось за нею.

Быстрый Бен замедлил шаги. Глина под его ногами внезапно стала твердой. Теперь ее поверхность покрывали какие-то причудливые линии, значки и письмена. Они располагались столбиками. Маг нагнулся:

— Похоже, нацарапано совсем недавно. Или… слишком давно. — От значков исходила магическая сила. — Ага, да это охранительные заклинания. Может, и связующие тоже.

Теперь Бен шел почти на цыпочках, стараясь не задевать письмена.

Вскоре он обогнул большую яму, до краев заполненную расписными камешками. Приношения Худу. Наверное, молитвы и просьбы от его бесчисленных приверженцев.

«И вот они лежат здесь. Незамеченные, заброшенные или забытые. А ведь молившиеся тебе, Худ, наверняка думали, что подобными приношениями облегчат собственную участь, когда попадут в твой мир. Воистину наивность человеческая неистребима».

Письмена множились, теперь уже занимая собой почти все пространство дороги. Маг пошел еще медленнее. Он с трудом находил свободные пятачки, куда можно было ступать. Весь путь во владения Худа был испещрен охранительной магией. Чтобы Владыка Смерти вдруг ставил преграды на пути в свои владения? Ну не странно ли!

Впереди показался какой-то холмик. Похоже, кто-то собирался развести здесь костер и заготовил лучинки и пучки сухой травы.

Вскоре Быстрый Бен понял, что ошибся. Это был вовсе не костер.

«Знакомые палочки. Только вместо ниток — жгутики травы. Заклинания, помогающие пленить душу. Я и сам делал такие для Локона. Кто же тебя сюда заточил, дружище? Любопытно».

Маг присел на корточки, разглядывая крошечную фигурку.

— Что, плохо тебе здесь, приятель? — участливо спросил он.

Голова величиной с желудь повернулась в его сторону и запрокинулась вверх.

— Смертный! — пропищала фигурка на языке баргастов. — Надо обязательно рассказать все кланам! Мне самому не шевельнуться. Видишь, я опутан по рукам и ногам? Эта магия не выпускает меня. Я в ловушке.

— Вижу. Полагаю, ты был шаманом Белолицых баргастов?

— Я остаюсь им и поныне.

— Но ты сумел выбраться из погребального кургана, прорваться сквозь заклинания своих сородичей и сбежать. Думаешь, они обрадуются твоему возвращению, о древний?

— Глупец, я вовсе не сбежал! Меня вытащили из кургана. Тебе предстоит встреча с кланом Белолицых? Не отрицай, я вижу это по твоим глазам. Я должен поведать тебе свою историю, а ты перескажешь ее моим соплеменникам. Так они узнают правду. Я сообщу тебе свое настоящее имя.

— Смелое предложение. А ты не боишься, что я просто-напросто подчиню тебя своей воле?

Фигурка скрючилась и сердито пропищала:

— Ты ничем не лучше моих прежних хозяев, но у меня нет выбора… Я — Таламандас, рожденный в Первом очаге клана Узла. Я был первым ребенком, родившимся на этой земле. Понимаешь ли ты, смертный, всю значимость такого события?

— Боюсь, что не очень, Таламандас, — честно признался Быстрый Бен.

— Мои прежние хозяева… эти проклятые гадатели на мертвечине… они были очень дотошными. И чуть-чуть не узнали мое истинное имя. Правильнее сказать — едва не вырвали его из меня своими жестокими когтями, не знающими чужой боли. Выведав мое имя, они бы узнали тайны, давно забытые даже моими соплеменниками. Скажи, смертный, тебе понятен смысл деревьев на наших курганах? Уверен, что нет. Наверное, ты слышал: курганы заключают в себе души умерших, не дают им странствовать по свету. Но зачем удерживать души?

— Сие мне неведомо, древний.

— Мы приплыли сюда по морю, на резных челнах. Этот мир тогда был еще совсем молодым, а наша густая кровь хранила тайны прошлого. Присмотрись к лицам баргастов, смертный. Нет, лучше взгляни на их черепа, лишенные кожи и мышц.

— Мне случалось видеть… черепа баргастов, — тихо сказал Быстрый Бен.

— А ты видел… похожие черепа… у живых существ?

— Да, видел. Только они более грубые, и черты лица поострее.

— Ага! Ничего удивительного: мы ведь не знали голода. Море всегда давало нам пищу… Мало того, с нами были еще тартено и тоблакаи…

— Так вы когда-то были т’лан имассами? Худ меня побери! Значит, твои соплеменники воспротивились Ритуалу?

— Воспротивились? Нет. Мы просто не сумели вовремя туда добраться. Мы преследовали яггутов. Нам пришлось плыть за ними по морям, среди ледяных глыб, и высаживаться на пустынных островах, где не было деревьев. Тартено оторвались от других племен. Мы замкнулись на себе и сильно изменились. А наши сородичи остались прежними… Мы добрались до этой земли и поняли, что на ней можно жить. Когда в племени родился первый ребенок, мы навсегда закопали резные челны. Так возник обычай ставить деревья на вершинах курганов… Сейчас баргасты забыли, по какой причине он появился. Это ведь было так давно…

— Я готов выслушать твою историю, Таламандас. Но сначала скажи: если я вызволю тебя из этой паутины, что ты станешь делать?

— Ты не можешь этого сделать, смертный.

— Это не ответ.

— Хорошо, я тебе отвечу… Я бы постарался, в свою очередь, вызволить духов первых семей. Кланы живущих до сих пор поклоняются им. Но древнее заклятие удерживает всех нас. Наложившие его думали, что делают это во благо соплеменникам, да вот только забота их, увы, обернулась сущим проклятием. Мы должны освободиться и обрести силу.

— Уж не хотите ли вы примкнуть к сонму Взошедших и стать богами? — осведомился Быстрый Бен, с удивлением разглядывая фигурку из прутиков и пучков травы.

— Баргасты ненавидят перемены. Живущие ныне рассуждают так же, как их далекие предки. Поколения сменяют друг друга, однако ничего не меняется. Наша раса вымирает. Мы сами себя подтачиваем, гнием изнутри. Ибо пращурам мешают наставлять потомков на верный путь, не дают обрести истинную силу — нашу силу. Нам не достучаться до живых… Отвечая на твой вопрос, смертный: я бы спас живых баргастов, если бы мог.

Быстрый Бен слушал его, прикрыв глаза.

— Скажи, Таламандас, выживание — это право или привилегия?

— Привилегия, смертный. И ее нужно заслужить. Я жажду получить шанс. Ради всех своих соплеменников.

Маг медленно кивнул:

— Достойное желание, о древний. — Быстрый Бен протянул руку и принялся разглядывать собственную ладонь. — Эта глина пропитана солью. Чувствуешь? Я ощущаю запах. Обычно глина ничем не пахнет. Она лишена жизни. Потому-то на глине ничего не растет. Но когда появляется соль… — Рыхлый кусок на его ладони обрел форму и начал извиваться. — Иногда простые создания таким же простым способом могут противостоять самой сильной магии.

Из глины появились кольчатые черви, кроваво-красные и длинные. Быстрый Бен дал им сползти с ладони и позволил упасть на испещренную письменами поверхность земли.

— Эти черви родом из далеких краев. Они кормятся солью. Во всяком случае, соляные копи вблизи Сетты полны этих тварей, особенно в засушливое время. Они умеют не только пожирать соль. Самую твердую глину эти создания способны превратить в песок. Иными словами, они несут воздух туда, где прежде его не было.

Червяки деловито вгрызались в сухую глину, делая в ней бороздки.

— Они плодятся быстрее, чем личинки мух… Видишь эти знаки? Скоро черви подточат их силу. Наверное, ты уже ощущаешь, как слабеют твои путы.

— Кто ты, смертный?

— В глазах богов, Таламандас, я — такой же неприметный соляной червяк… Так я слушаю твою историю, о древний.

Глава девятая

На субконтиненте Стратем, за южным хребтом гор, что зовутся Корелри, есть обширный полуостров, куда не отваживаются заглядывать даже боги. Там на тысячи квадратных лиг, от берега до берега, простирается громадная площадь. Да-да, именно площадь: я не оговорился, дорогие читатели. Более точного слова мне просто не подыскать… Мысленно вообразите себе темно-серые, почти черные, каменные плиты, не тронутые временем. Волнистые линии темной пыли, крохотные дюны, созданные стонущими ветрами, — только они хоть немного нарушают гнетущее однообразие этого места.

Кто же замостил столь гигантский кусок суши? Следует ли нам верить строкам из древнего фолианта «Блажь Готоса»? Осмелимся ли мы вслед за его автором произнести наводящее ужас имя древних строителей? Если да, то уста наши должны вымолвить: «К’чейн че’малли». Но кем же были эти пресловутые к’чейн че’малли? Одной из коренных рас, как уверяет нас Готос. Расой, исчезнувшей прежде, чем появились яггуты, т’лан имассы и форкрул ассейлы.

Неужели это правда? В таком случае темно-серым плитам должно быть… полмиллиона лет, а то и больше. Однако сие — просто несусветная чушь: таково мнение вашего скромного летописца.

Эсслей Монот, прозванный Сомневающимся. Мои нескончаемые странствия

Скажи, Ток-младший, чем ты измеряешь жизнь? Не молчи, дорогой, мне очень любопытно узнать твое мнение на сей счет. Надеюсь, ты согласишься со мной, что наши дела и поступки — главное мерило жизни?

Ток покосился на спутницу своим единственным глазом:

— Может, ты еще скажешь, что одних добрых намерений достаточно?

— А разве добрые намерения сами по себе не обладают ценностью? — простодушно спросила госпожа Зависть.

— Ну-ну. Я одного только не пойму, кого ты пытаешься сейчас убедить: меня или себя?

Женщина прибавила шагу.

— Какой же ты скучный, — бросила она малазанцу, уходя вперед. — И надменности в тебе через край. Уж лучше я поговорю с Тленом — у него-то настроение не меняется каждую секунду!

«Да уж, этого типа вообще ничем не пробьешь», — подумал Ток.

Однако тут же осознал, что это не так. На прошлой неделе, после встречи с сестрой, которая вновь покинула его, т’лан имасс тоже дал волю чувствам.

«Пожалуй, никто из нас не защищен от мук сердца».

Бывший вестовой Второй армии опустил руку на мускулистую спину Баалджаг. Впереди проступал в дымке зубчатый силуэт горного хребта.

Горы служили естественной границей Паннионского Домина. Госпожа Зависть говорила, что у их подножия находится город со странным названием Оплот. Нет, оно, пожалуй, даже не столько странное, сколько зловещее.

«Чужаков там явно не ждут… Так чего же мы, Худ побери, лезем в самое пекло?»

Дуджек Однорукий объявил войну Паннионскому Домину. Т’лан имасс сообщил Току немало удивительных подробностей из жизни империи религиозных фанатиков. Малазанец не сомневался в правдивости этих сведений и все больше укреплялся в мысли, что старый полководец решил… отомстить за прошлые обиды. Верховный кулак всегда ненавидел тиранию.

«Забавно. Если вдуматься — император Келланвед тоже ведь был тираном… Хотя, может, я и ошибаюсь, кто их там разберет. Деспотом — несомненно. Самовлюбленным и, пожалуй, даже отчасти безумным…»

Ток оглянулся назад. За ним шли трое сегулехов. Их глаза сверкали из прорезей масок. С возвращением госпожи Зависти отношение сегулехов к нему вновь стало прежним, словно бы неделю тому назад они и не выказывали ему почти дружеского расположения.

«Что-то здесь не так, а что — не пойму. Похоже, все пошло наперекосяк после посещения Низин. Мок явился оттуда с дополнительным узором на маске — ярко-красным следом губной помады. Причем бедняга даже и не подозревает об этом. Интересно, будь я на месте Сену или Туруля, осмелился бы я сказать ему об этом? Да и сама госпожа Зависть изменилась. Эти нескончаемые взгляды в мою сторону, вроде бы мимолетные. Видно, ставки повысились и меня вовлекли в игру, о которой я ничего не знаю. А главное — я понятия не имею, кто же мои противники».

Ток вдруг обнаружил, что госпожа Зависть вновь сбавила шаг и идет рядом с ним.

— Вижу, и ответы Тлена тебя тоже не удовлетворили?

Его спутница поморщилась.

— А тебя самого никогда не интересовало, как рассуждают т’лан имассы? — спросила она.

— Откровенно говоря, не припоминаю, чтобы хоть раз размышлял на эту тему, госпожа.

— Ты же знаешь, у них когда-то были свои боги.

— Скорее духи, а не боги, — поправил ее Ток-младший.

— Хорошо, пусть будут духи. Их духи жили в земле и камнях, в деревьях и животных, на звездах, в воде и даже в их собственной крови…

— Можешь дальше не перечислять. Я уловил суть.

— Ты очень грубо перебиваешь меня, молодой человек. Это так принято среди вашего поколения? Если да — то ничего удивительного, что мир неизбежно катится в пропасть… Так вот, у т’лан имассов были духи, которых теперь уже больше нет, от них остался лишь прах воспоминаний. Понимаешь? Т’лан имассы пережили своих божеств. Это трудно вообразить, но они… сущие безбожники. Их вера превратилась в ничто. Скажи, дорогой, а как ты представляешь себе загробную жизнь?

Ток фыркнул:

— То есть что будет, когда я пройду сквозь врата Худа? Честно говоря, я стараюсь об этом не думать. Много ли проку в таких мыслях? Мы умираем, и наши души отправляются к Худу или к кому-то из его приспешников, и те решают, что делать с ними дальше. Если наши души вообще еще на что-то годны.

— Вот именно, — произнесла госпожа Зависть таким тоном, что по спине юноши пробежал холодок. — А если бы ты узнал, что Худу совершенно не нужна твоя душа? Что она обречена на скитания, вечные и бесцельные? Что она продолжит существовать, лишенная всяческих надежд?

— Ты говоришь правду? Знаешь это наверняка или просто решила меня подразнить?

— Конечно же, я дразню тебя, любовь моя. Откуда мне знать о мрачном мире Худа? Но подумай о внешних проявлениях смерти. О городских кладбищах, о курганах посреди равнины, заброшенных и всеми позабытых. Никому не придет в голову устраивать на кладбищах празднества или плясать на вершинах погребальных курганов. И не потому, что это кощунственно. Подобные места не пробуждают радостных мыслей. Конечно, ты можешь возразить, что в честь Худа тоже проводятся торжества. Тучи мух; жрецы, вымазанные кровью; каркающие вороны; лица приверженцев, густо покрытые пеплом сожженных покойников. Не знаю, как к этому относишься ты, но меня на такой праздник можно разве что на аркане приволочь.

— Тогда тем более стоит сменить тему беседы, госпожа. К чему говорить о том, что неприятно нам обоим?

— Я просто подумала о нашем т’лан имассе и о его соплеменниках.

Ток-младший вздохнул:

— Цель всей их жизни — война с яггутами. Это придает смысл их существованию. Вряд ли т’лан имассы так уж нуждаются в богах, духах или вере. Они живут во имя войны и, пока где-то остается хотя бы один яггут…

— Ты думаешь, где-нибудь еще остались живые яггуты?

— Ну, это вопрос не ко мне. Поинтересуйся у Тлена.

— Я уже спрашивала его об этом.

— И что же?

— Он… не знает.

Услышав подобное заявление, Ток едва не споткнулся. Он замедлил шаг, вперившись единственным глазом в т’лан имасса.

— Быть такого не может!

— Представь себе.

«Неужели и правда не знает? Или просто не захотел отвечать?»

— А если война окончилась? — настаивала женщина. — Чем теперь займутся т’лан имассы?

Ток-младший задумался.

— У них вроде как близится Второе Слияние.

— Допустим. А после него?

— Кхм…

— Думаешь, тогда расе т’лан имассов придет конец? — предположила госпожа Зависть. — И некому будет принять и успокоить их уставшие, истерзанные души…

«Конец?! А ведь не исключено, что она права…»

Малазанец посмотрел на широкую спину Тлена, продолжавшего неутомимо шагать вперед, и сердце его сжалось от предчувствия скорой утраты. Громадной, невосполнимой. Неужели в этой жизни ему суждено изведать только потери?

— Но ты ведь можешь и ошибаться, — упрямо произнес он.

— Могу, — с учтивой улыбкой согласилась госпожа Зависть. — И теперь ты цепляешься за эту мысль. Убеждаешь себя, что я ошиблась, да?

Ток кивнул.

— Но почему?

«И в самом деле: почему? Это ведь совсем другая раса, не знавшая ничего, кроме войн и истребления тех, кто от них отличался. Жестокие, неумолимые существа. Непреклонные в своем стремлении убивать».

Кивком Ток указал на шедшего впереди древнего воина:

— Да потому, что он — мой друг.

Они оба забыли, что ветер дул в сторону Тлена. Услышав последнюю фразу, т’лан имасс, не останавливаясь, обернулся. Его взгляд скользнул по Току, задержавшись всего на мгновение. Затем голова их спутника вновь повернулась вперед.

— Самое забавное, что та, кто призвала т’лан имассов к Слиянию, находится в рядах вашей малазанской армии, — сказала госпожа Зависть. — Все встретятся в Паннионском Домине: мы, они и уцелевшие кланы т’лан имассов. Сражений там будет предостаточно. Любую империю уничтожить не так-то просто. Говорю это по своему опыту.

Ток внимательно посмотрел на нее, однако ничего не ответил. Госпожа Зависть понимающе улыбнулась:

— Жаль, что нельзя соединиться с малазанцами раньше. Они движутся с севера, а мы — с юга. И путь нам предстоит нелегкий.

— Я тоже об этом думал, — признался Ток-младший. — Не представляю, как мы сумеем пройти по земле этих фанатиков.

— Очень просто, любовь моя. Мы будем пробивать себе дорогу. Прорубать.

«Боги милосердные! Если я не сбегу из этой компании, меня ждет верная смерть».

Госпожа Зависть улыбалась, искоса поглядывая на Тлена.

— Мы уподобимся раскаленному кинжалу, вонзенному в ледяную глыбу. Острие кинжала достанет до самого сердца… доберется до застывшей, неподвластной времени души. Или мы не сумеем этого сделать? Что скажешь, Онос Т’лэнн?

Т’лан имасс остановился.

Волчица, мягко выскользнув из-под ладони Тока, рванулась вперед. Гарат последовал за ней.

Сзади послышался звон мечей, спешно извлекаемых из ножен.

— К нам кто-то приближается, — с тревогой в голосе промолвила госпожа Зависть.

Ток начал без промедления готовить оружие. Он торопливо снял лук с плеча и стал привязывать тетиву.

— Сама я пока ничего не вижу, но доверяю сегулехам и зверям.

На вершину ближайшего холма выскочил к’чейн че’малль. До него было всего каких-нибудь сто шагов. Громадное чудовище не прыгало, а скользило на двух ногах. Поблескивали лезвия мечей, которыми оканчивались его руки.

Волчица и пес испуганно попятились.

Встреча с этим существом пробудила в Токе болезненные воспоминания о смерти Трейка, и у малазанца перехватило дыхание.

— Охотник К’елль, — пояснил Тлен. — Тоже из числа нежити.

Свой кремневый меч он пока не вынимал. Т’лан имасс переглянулся с сегулехами, затем кивнул.

Сену и Туруль, опережая Мока на шаг, устремились к к’чейн че’маллю.

— Опасная игра, — прошептала госпожа Зависть.

— Настало время испытать, на что они годны, — сказал ей Тлен. — И лучше сделать это здесь, на границе Паннионского Домина. Мы должны увидеть их истинную силу.

Ток приладил стрелу.

— Я тоже не останусь в стороне, — пробормотал он.

— Не торопись, — остановил его Тлен. — Не стоит понапрасну тратить стрелы. Нельзя разбрасываться силой.

— Но и пропадать втуне она тоже не должна. Эх, жаль, у меня всего один глаз и мне трудно приноровиться к расстоянию. А эта тварь быстро движется.

— Оставь расправу сегулехам, — посоветовал ему т’лан имасс.

— Как скажешь, — ответил Ток, пытаясь унять громко стучащее сердце.

К’чейн че’малль молнией врезался в сегулехов, однако те оказались проворнее. Сену и Туруль, почти не поворачивая головы, нанесли ему несколько метких ударов, после чего скользнули в стороны, дабы не угодить под тяжелый, так и хлещущий по земле хвост. Мок остановился прямо перед мордой монстра и замер.

Чудовище вскинуло обрубки рук, которые братья успели отсечь по локоть. Им навстречу взметнулись мечи Мока. Лезвия пронзали тело к’чейн че’малля, поворачивались, увлекая за собой куски плоти, а потом возвращались за новой «добычей». Тяжелая голова охотника К’елль уже болталась на тонких жилах. Наконец Третий нанес завершающий удар, едва успев отскочить, чтобы не оказаться сбитым с ног падающей головой страшилища.

К’чейн че’малль с грохотом рухнул на землю, отчаянно дрыгая ногами и стуча хвостом. Вскоре он затих.

— Я думал, воевать с этими тварями гораздо труднее, — с напускным весельем заметил Ток, переведя дыхание. — Они только выглядят устрашающе. Ну и отлично, учтем на будущее. Теперь путь в Паннионский Домин открыт, не так ли? Поглазеем на Оплот и отправимся дальше.

— Не ожидала от тебя таких откровенных глупостей, — нахмурилась госпожа Зависть. — Развязность тебе не к лицу, милый. Остановись, пока я не разочаровалась в тебе. — (Ток послушно закрыл рот.) — Лучше пойдем взглянем на это чудовище. Не знаю, как ты, а я сгораю от любопытства.

И женщина решительно зашагала вперед.

Ток поплелся следом. Проходя мимо Тлена, он кисло улыбнулся:

— Ну что, теперь можно и отдохнуть?

Т’лан имасс повернул к нему высохшее лицо:

— Ты видел, как Третий исполосовал к’чейн че’малля?

— Видел. И что?

— Я бы так не сумел. Какая… сноровка!

Ток прищурил глаз:

— Не спорю, Мок великолепно отделал эту тварь. Но неужели ты уступаешь ему в скорости?

— Не знаю. Может, и уступаю.

— Учти, Моку здорово помогли братья, которые отсекли эти страшные руки-мечи. А если бы чудовище, вместо того чтобы пустить в ход зубы, попыталось бы раздавить сегулехов своими мощными ногами? Я, кажется, понял ошибку к’чейн че’малля: он сражался против троих одновременно. Это большая глупость. Он был излишне самонадеян.

— Самонадеянность — извечный недостаток нежити, Ток-младший.

Улыбка малазанца стала шире.

— А твое самомнение, как я понимаю, только что пошатнулось, да, Тлен?

— Ошибаешься, малазанец.

Ток уже собирался догнать госпожу Зависть, когда заметил, что т’лан имасс держит в руке кремневый меч.

— Я должен сразиться с Моком.

Юноша мгновенно перестал улыбаться:

— Друг мой, не надо. Воздержись от своих давних привычек.

— Это не привычка. Это обязанность. Я должен сразиться с ним. Прямо сейчас.

— Но зачем?

— Запомни, Арал Фаиль: у первого меча т’лан имассов не должно быть равных ему по силе.

— Тлен, сейчас не время для турниров! Мы не знаем, кого встретим в пределах Паннионского Домина.

Древний воитель молча направился к сегулеху.

— Эй, Тлен! Подожди!

Первый меч т’лан имассов обернулся:

— Наверняка в душе ты со мной согласен.

— Пожалуйста, остановись! Одумайся! Мы идем во вражеское логово. Нам очень нужна сила каждого из вас.

— Довольно слов, Арал Фаиль.

Братья стояли возле мертвого к’чейн че’малля. Госпожа Зависть присела на корточки, разглядывая голову чудовища. Предчувствуя недоброе, Ток пошел следом за т’лан имассом.

Первым из сегулехов их заметил Сену. Он медленно убрал свои мечи и отступил в сторону. Потом то же самое сделал Туруль. Мок неспешно повернул голову.

— Худ тебя побери, Онос Т’лэнн! — произнесла госпожа Зависть и встала.

Лицо женщины было суровым и мрачным.

— Я, кажется, предупреждала: никаких поединков!

Она взмахнула рукой, и Мок повалился на землю. Тлен остановился.

— Разбуди его, госпожа, — прохрипел он.

— И не подумаю. Сену, Туруль, соорудите волокуши для своего брата. Вы же сами их и потащите.

— Но, госпожа…

— Я все сказала, т’лан имасс.

Она повернулась к Тлену спиной, давая понять, что разговор окончен.

Все замерли. Наконец неупокоенный воин убрал меч.

— Когда-нибудь его все равно придется разбудить, — произнес он, обращаясь к Зависти. — Ты просто оттягиваешь неизбежное.

Она не ответила.

— Какая удивительная женщина, — выдохнул Ток.

Госпожа Зависть услышала и наградила его обворожительной улыбкой:

— Правда? Вот спасибо!

— Это не то, о чем ты подумала… — Юноша запнулся.

Она подняла одну бровь:

— А откуда тебе знать, о чем я подумала?

— Ну… э-э-э…

«Боги, лучше бы я помалкивал!»

Госпожа Зависть буквально из воздуха сотворила два толстых древка от копья. Они стали полозьями волокуш. Между ними сплели замысловатую паутину из кожаных ремней. Из других ремней — подлиннее и потолще — сделали нечто вроде упряжи. Сену и Туруль накинули ее на плечи и потащили спящего Мока. Ток видел (несомненно, и т’лан имасс тоже это заметил), что оба брата очень бурно переживали случившееся. Но ясно было, что ослушаться повеления хозяйки они вряд ли посмеют.

Под вечер путники достигли пограничной гряды. Ветер нагнал с севера дождевые облака, которые закрыли горы. Похолодало.

Вдоль гряды, будто пограничные столбы, тянулись могилы. Повсюду виднелись следы каменных изгородей и остатки фундаментов. Видно, когда-то жизнь здесь была более богатой и счастливой. Дорога, по которой они шли сейчас, прежде служила главным торговым трактом. Сквозь траву кое-где поблескивали остатки каменных плит. Заросшую дорогу пересекали другие, тоже некогда мощеные. Холмы сменились широкой низменностью. По ней струилась речушка, которая текла на север. Вдали виднелись три приземистые крестьянские усадьбы. По обоим берегам речки теснились хижины, но моста не было, — наверное, местные жители пользовались бродом. Обычно на подходе к селению непременно услышишь лай собак, мычание коров, детские голоса и множество других звуков. Однако на сей раз уши путников не улавливали ничего, кроме шелеста ветра. Ни из одной деревенской трубы не поднимался дым.

Ток-младший поймал себя на мысли, что его вовсе не радует переход от бесплодных равнин к зеленым пастбищам со следами человеческой деятельности. Он успел привыкнуть к суровому пейзажу равнины Ламатат. Ему не хотелось видеть незнакомых людей. Чужаков.

«Может, и мои спутники не жаждут общения с незнакомцами? — подумал малазанец и невольно поморщился, представив себе, что их ждет: незнакомые лица, оценивающие взгляды. Чувства напряжены до предела; ты пытаешься угадать, что на уме у тех, кого видишь перед собой. А вдруг у всех нас развилось желание оставаться невидимыми и незамеченными? Чужие глаза и уши нам явно мешают».

— О чем ты печалишься, дорогой? — проворковала госпожа Зависть.

Ток вздрогнул.

— Тебе не кажется, что мы… слишком заметны? Согласись, что для обычных путников мы выглядим весьма странно: воины в масках, громадная волчица, собака и т’лан имасс.

Тлен остановился и повернулся к ним:

— Сейчас я стану невидимым.

— Скажи, а когда ты вот так обращаешься в пыль, — заинтересовался Ток, — ты ступаешь на свой магический Путь Телланн?

— Нет. Я просто возвращаюсь в то состояние, в каком бы и пребывал сейчас, если бы не Ритуал. Открывать Телланн в пределах Паннионского Домина очень опасно. Но можешь не волноваться, Ток-младший, — я буду рядом.

— Я как-то привык постоянно тебя видеть, — посетовал малазанец. — Во плоти, так сказать.

Т’лан имасс пожал плечами и растворился в облачке пыли.

— Ты беспокоился насчет зверей, — произнесла госпожа Зависть, подчеркнуто не замечая исчезновения Тлена. — Гляди. — Она подошла к Баалджаг. — Боюсь, малышка, если оставить тебя в твоем нынешнем виде, ты всех перепугаешь. Не сделать ли тебя поменьше?

Волчица молча следила за тем, как изящный пальчик госпожи Зависти коснулся ее лба.

В мгновение ока здоровенный ай уменьшился до размеров Гарата. Госпожа Зависть улыбнулась:

— Забавно. Рыжие волки до сих пор идут вслед за нами. Но теперь им придется повернуть назад. Едва ли они захотят встречаться с людьми. — Женщина потерла лоб. — Что же сделать с нашими сегулехами? Превратить их в детей? Это вряд ли удачное решение. Ты согласен, Ток-младший?

Малазанец представил себе двух устрашающего вида «ребятишек» в масках и поежился.

— Ага, — торопливо пробормотал он.

— Устроим-ка мы небольшую проверку, — предложила госпожа Зависть. — Вот зайдем в ту деревушку и выясним, как местные реагируют на сегулехов. Если понадобится — окружим себя разными обманными уловками… Ну как, дорогой, я развеяла все твои тревоги?

— Кажется, да, — нехотя ответил Ток.

— Быть может, в селении есть постоялый двор.

— Я бы на это не рассчитывал. По здешним дорогам давно уже не ходят торговые караваны.

— Надо же, в какую глушь мы забрели! Но не оставаться же здесь. Вперед, Ток-младший!

Первые капли дождя разбились о камень дороги, когда Ток и его спутники наконец-то добрались до ближайшего из полудюжины убогих и ветхих домишек. Госпожа Зависть не ошиблась: когда-то здесь действительно был постоялый двор с конюшней и просторным сараем для повозок торговцев. Но, судя по полуразвалившимся стенам, гости тут в последний раз останавливались очень давно. Деревянные балки сгнили, мебель и утварь растащили. В кухонной стене зияла большая дыра, все вокруг сплошь поросло травой.

За нежилым постоялым двором обнаружились еще три таких же заброшенных строения: кузница, продовольственная лавка и домик местного сборщика податей. Вскоре путники убедились: искать какие-либо признаки жизни на этом берегу бесполезно. Единственное обитаемое здание находилось на другом берегу речушки. Его окружали высокие каменные стены, причем камни были обтесаны довольно непривычным способом. Под полукружьем арки темнели массивные деревянные ворота. Единственным, что удавалось разглядеть снаружи, была островерхая крыша, покрытая блестящими медными чешуйками.

— По-моему, это храм, — предположил Ток-младший, стоя посреди пустой деревенской улицы и глядя на противоположный берег.

— Ты прав, дорогой, — ответила госпожа Зависть. — И те, кто находится внутри его, уже знают о нашем появлении.

— И откуда же им это известно?

— Один из тамошних монахов обладает кое-какими магическими способностями. Он прощупал нас и узнал, что мы — чужестранцы, явившиеся сюда с равнины Ламатат. Но не волнуйся, этого жреца очень легко сбить с толку. — Она улыбнулась. — Не забывай, дорогой: я уже очень давно живу на свете и научилась заботиться о своей безопасности. Ведь это так важно, когда ты слабая и безобидная, а мир вокруг — коварен и жесток.

«Боги! Это ты-то слабая и безобидная?»

— Я уже сумела направить разум монаха в нужную для нас сторону. Разумеется, сам он ни о чем не догадывается. Уверена: если мы попросим, нас разместят со всеми возможными удобствами. Идем со мной.

Ток неуверенно переминался с ноги на ногу:

— О каких удобствах ты говоришь? Это безумие — ожидать здесь радушного приема.

— Помолчи, молодой человек. Не серди меня понапрасну. Я вполне дружелюбно к тебе настроена. Неужели ты хочешь меня разозлить?

— Нет… нет, конечно, — промямлил малазанец. — Но мы рискуем…

— Чепуха! Ты должен научиться доверять моим словам, Ток. — Она обняла его за талию и привлекла к себе. — Идем со мной, мой несравненный. Нам там будет очень уютно. Наши бедра соприкоснутся, а сердца застучат в унисон, предвосхищая… А стук дождя будет нашей музыкой, когда…

— Хорошо! Только не надо больше подробностей! — взмолился Ток. — Иначе я начну спотыкаться.

Женщина рассмеялась:

— Наконец-то мне удалось околдовать тебя, любовь моя. И теперь я в раздумье: каким путем тебя повести? Выбор огромен, и это так будоражит. Скажи, Ток-младший, ты считаешь меня жестокой?

Бедный юноша старался глядеть только на крышу храма.

Они спустились к броду. Речка оказалась мелкой — всего по щиколотку. Малазанец шел, чувствуя, что спутница по-прежнему ожидает от него ответа.

— Да, считаю, — тихо произнес он.

— Ты прав. Я могу быть жестокой. Чаще всего именно такой и бываю. Думаю, ты это сразу понял. Знаешь, мне очень нравится то, что ты упорно сопротивляешься моим чарам. Как ты думаешь, что ждет нас впереди?

— Понятия не имею. Мы уже подошли к воротам. Постучать?

— Я слышу шарканье ног.

Левая створка ворот со скрипом отворилась. За нею стоял голый по пояс изможденный мужчина неопределенного возраста, с выбритой головой и выщипанными бровями. Кожа у него была нездорового, бледного оттенка. Водянистые серые глаза внимательно изучали незнакомцев.

— Добро пожаловать, господа, — произнес этот человек. — Прошу вас, входите. Паннионский Домин рад предложить вам свое гостеприимство. — Он обвел глазами волчицу, собаку и троих сегулехов. — И вашим спутникам — тоже, — добавил бритоголовый, освобождая вход.

Бросив на Тока взгляд, который трудно было истолковать, госпожа Зависть спокойно последовала за жрецом.

Едва ступив за ворота, малазанец зажал нос. В сыром и жарком воздухе воняло… разлагающимися трупами. Вскоре Ток увидел и самих покойников. Их было не меньше двадцати. Они висели вдоль внутренней стены. Из груди каждого торчало острие большого железного крюка. Вся стена за их спинами была в желтых и темно-красных пятнах. Свесившиеся головы не позволяли увидеть лица; только растрепанные волосы, мокрые от дождя.

Заметив, куда обращены взоры гостей, монах слегка улыбнулся:

— Это — спасенные жители деревни. Когда возведение храма было завершено, они получили вознаграждение. И остаются здесь как напоминание о безграничном милосердии нашего Провидца.

— Довольно странное проявление милосердия, — пробормотал Ток-младший, борясь с подступающей тошнотой.

— Со временем вы поймете и оцените это милосердие, господин, — ответил жрец. — Прошу сюда. Для вас уже готовят угощение. Кальт, настоятель этого храма — у нас их называют стражами Домина, — ожидает вас в зале для гостей.

— Очень любезно с его стороны, — сказала госпожа Зависть. — Какое удивительное здание — этот ваш храм.

Оторвав взгляд от жертв паннионского «милосердия», Ток принялся рассматривать само строение. Пирамида храма опускалась до самой земли и была почти сплошь обшита блестящими медными чешуйками. Лишь в нескольких местах в стенах имелись окна со вставленными в них тонкими пластинами розового кварца. Входом служил узкий высокий портал, обрамленный четырьмя массивными ограненными камнями: широкий порог под ногами, два конусообразных менгира по бокам и один булыжник-перемычка над головой. Ведущий вглубь коридор в три шага длиной показывал, насколько велико основание пирамиды.

Внутри оказалось еще жарче, чем во дворе. Широкое помещение заливал розоватый свет. Гостей ждал низкий стол, уставленный кушаньями. Стулья заменяли мягкие подушки. Дверь в это помещение была треугольной формы. Напротив располагалась другая такая же дверь. Возле нее замер крепкий стражник в черных доспехах. Слева от него стоял прислоненный к стене обоюдоострый боевой топор с длинной рукояткой. Шлема у стражника не было. Выбритая макушка блестела от пота. Угловатое безбородое лицо возле рта и носа покрывали старые шрамы.

«Худ меня побери! Я знаю, как появляются такие шрамы. Их оставляет шлем с нащечниками, если по нему изо всей силы ударить булавой».

Госпожа Зависть остановилась на пороге и повернулась к монаху:

— Из твоих слов я поняла, что верховный жрец ожидает нас. Это так?

Полуголый слуга улыбнулся:

— Совершенно верно, госпожа.

Он поклонился воину в черных доспехах:

— Перед вами — страж Домина Кальт, настоятель и хозяин этого храма. Стражи Домина, да будет вам известно, самые одаренные из детей Паннионского Провидца. Бесподобные воины и ученые, которым нет равных. А теперь, чтобы я смог надлежащим образом вас представить, не будете ли вы так любезны назвать свои имена?

— Изволь. Я — Исла’Дракон, — сказала госпожа Зависть, устремив глаза на стража Домина. — Моего спутника зовут Ток-младший. А это — мои телохранители: Сену, Туруль и ныне спящий Мок. Хочешь знать имена животных?

Монах покачал головой:

— Это излишне. В пределах Паннионского Домина мы не почитаем скотов, лишенных разума. Поскольку животные подчиняются вашей воле, мы, дабы не нарушать законы гостеприимства, согласны терпеть их присутствие. Благодарю, госпожа, что соизволили представиться. А теперь позвольте мне смиренно удалиться.

Он поклонился и вскоре исчез за боковой дверцей.

Страж Домина Кальт шагнул вперед, звеня доспехами.

— Прошу рассаживаться, — мягким бесстрастным голосом произнес он. — Мы нечасто имеем удовольствие принимать гостей.

— Да неужели? — удивленно спросила госпожа Зависть.

Кальт улыбнулся.

— По правде сказать, вы первые. Паннионский Домин — самодостаточное государство, чьи территории… изолированы. К тому же о нас распускают множество нелепейших и лживых слухов. Немногие отваживаются посетить нас, а если и приезжают, то ограничиваются одним визитом. Конечно же, встречаются и те, кто обрел мудрость и принял истинную веру, — таких мы приветствуем как братьев и сестер. Того, кто стал правоверным, ожидают великие награды. — Его глаза вспыхнули. — Я горячо надеюсь, что дары эти изольются также и на вас.

Ток и госпожа Зависть расположились на подушках. Сегулехи и звери остались возле самого входа. Страж Домина Кальт сел напротив гостей.

— Никак один из ваших слуг болен? — участливо спросил он. — Не прикажете ли позвать целителя?

— Благодарю, но в этом нет необходимости. Со временем Мок поправится сам. Признаться, страж Домина, меня разбирает любопытство. Зачем было строить храм в такой жалкой деревушке? Кто в нем будет молиться, если вы казнили всех местных жителей?

— Жителей не казнили, а вознаградили, — помрачнев, возразил Кальт. — У нас казнят только преступников.

— А жертвы ощутили разницу?

«Ох, Зависть, боюсь, у тебя уже совсем скоро появится возможность самой расспросить их об этом».

— Отвечаю на ваш первый вопрос, госпожа: этот храм — один из семидесяти святилищ, которые стоят на границах владений Паннионского Домина. А поскольку географические границы нашего государства также совпадают с духовными, Провидец возложил обязанность охранять наши пределы на самых достойных, вернейших из верных.

— Мы — всего лишь гости. И вы, естественно, вправе решать, допустить ли нас на территорию вашей империи или же выдворить обратно.

Кальт пожал плечами и взял с подноса ломтик какого-то местного фрукта. Сколько Ток ни вспоминал, ничего похожего на Генабакисе он не видел.

— Прошу вас, угощайтесь. Предлагаю выпить отменного алчбинского вина. А это — мясо бхедеринов со специями.

Госпожа Зависть с изяществом взяла кусок мяса и бросила его зверям. Гарат подбежал, обнюхал мясо и съел. Она улыбнулась Кальту.

— Благодарю вас, страж Домина. Мы обязательно воспользуемся вашим любезным предложением подкрепиться.

Кальт стиснул пальцы.

— То, что вы только что себе позволили, госпожа, считается у нас смертельным оскорблением, — резко бросил он, забыв про недавнюю учтивость.

— А по нашим меркам — это всего лишь проявление здравого смысла.

Страж Домина холодно улыбнулся:

— Доверие и уважение к гостям — это первейшая заповедь в Паннионском Домине. Думаю, подобный поступок весьма наглядно показывает всю глубину различий между нашими и вашими представлениями. Едва ли можно было бы найти более впечатляющий пример.

— Разумеется. Так вы рискнете подвергнуть Паннионский Домин нашему разлагающему влиянию?

— У вас нет никакого влияния, госпожа. А вот у нас оно есть.

Ток налил себе вина. Он все время пытался понять, куда клонит его спутница. Мало того что они попали в осиное гнездо, так теперь она еще с милой улыбкой обрывает осам крылышки!

Кальт обрел прежнее спокойствие:

— Разумно ли, госпожа, прятать лица ваших слуг под масками? Обычно это не принято — вопреки вашей нездоровой подозрительности, которая крайне меня огорчает.

— Видите ли, какое дело, страж Домина. Они ведь не просто слуги, а посланники. Скажите, вы знакомы с сегулехами?

Кальт откинулся на подушку, пристально разглядывая застывших воинов:

— Островной народец… они убивали всех наших монахов. А потом потребовали, чтобы мы объявили им войну и послали флот, с которым они могли бы сразиться. Подобная заносчивость им еще аукнется. В конце концов, одно дело убивать безоружных жрецов, а совсем другое… Десять тысяч стражей Домина готовы отомстить сегулехам за гибель собратьев… И что же, эти посланники явились сюда просить прощения?

— Нет, — ответила госпожа Зависть. — Они прибыли для того, чтобы…

Ток поспешно сжал ее руку. Женщина умолкла, изумленно глядя на малазанца, который пояснил настоятелю храма:

— Этих сегулехов отправили, дабы передать послание Паннионскому Провидцу. Лично вручить.

— Ну, можно и так сказать, — сухо заметила Зависть.

Отпустив ее руку, юноша откинулся назад, дожидаясь, пока сердце прекратит бешено колотиться.

Не сводя глаз с сегулехов, Кальт промолвил:

— Чтобы удостоиться встречи с нашим возлюбленным Провидцем, необходимо соблюдать ряд обязательных условий. Эти сегулехи должны быть без масок и без оружия. Возможно, требований окажется больше, но это уже решать не мне. — Взгляд стража Домина вновь переместился на госпожу Зависть. — Но как посланники могут одновременно быть вашими слугами?

— Я пустила в ход женские чары, — ответила она, сверкнув улыбкой.

Кальт вздрогнул.

«Я знаю, что ты сейчас испытываешь, жрец. Твое сердце тает, превращаясь в воду. Ты сражаешься с собой, всеми силами подавляя желание упасть к ее ногам. Ты готов извиваться перед нею, как червь, наколотый на булавку».

Желая скрыть волнение, настоятель храма старательно откашлялся:

— Не смею мешать вашему отдыху. Покои для сна готовы. Монах, встретивший вас у дверей, будет вашим провожатым. Уже достаточно поздно. Думаю, вам не терпится как следует выспаться после утомительной дороги. Благодарю за крайне интересную и поучительную беседу.

Кальт встал, взял свой боевой топор и вышел через боковую дверь.

— Поучительную беседу? — насторожился Ток. — Это что, шутка?

— Любовь моя, ты еще ничего не съел, — улыбнулась госпожа Зависть. — Советую хорошенько подкрепиться перед тем, как… получить свою награду.

Ток поперхнулся вином и закашлялся. Вытерев глаз краешком салфетки, он ошеломленно посмотрел на дерзкую женщину.

— Кто получит награду? — прохрипел он.

— Мы с тобой, конечно же. Полагаю, к сегулехам приставят сопровождающих. Баалджаг и Гарата, разумеется, изрубят на куски… Попробуй вот это. Очень вкусно. На рассвете наша кровь окрасит землю, чтобы она не отличалась от цвета утреннего неба… Конечно, мы могли бы принять здешнюю веру. Думаешь, нам удастся обмануть настоятеля храма?.. Слушай, а что это за плод? У него такой вкус, будто жуешь подошву от солдатского сапога… Нет, боюсь, вряд ли Кальт нам поверит. По-моему, он уже принял решение.

— Не без твоей помощи, — огрызнулся Ток-младший.

— Ты так считаешь? — Госпожа Зависть с задумчивым видом потянулась к столу и взяла ломтик хлеба. — Ума не приложу, как такое могло случиться. Согласна, я была несколько раздражена. Кстати, ты заметил, как ловко можно извратить слова, скрывая за ними жестокие намерения?.. Знаешь, о чем я сейчас подумала? Посмотри на сегулехов. Их лица спрятаны под масками, зато они всегда говорят правду и не плетут понапрасну словесные кружева. А наши, вроде бы открытые, лица поминутно лгут. Мы умеем придавать им десятки обманчивых выражений, причем делаем это тонко, с таким изяществом, какого простодушным сегулехам никогда не достичь… Хочешь еще вина? Вкус отменный. Алчбинское — так оно вроде бы называется? Впервые слышу об этом напитке… Сегулехи позволяют нам видеть лишь их глаза. Им не надо упражняться, придавая лицу различные выражения. Но глаза у сегулехов остаются зеркалом их души. Хотела бы я знать, откуда у них взялась традиция прятать лица под масками и в связи с чем она возникла.

— Если паннионцы задумали нас убить… — прервал ее тираду Ток.

— Дорогой мой, намерения еще ничего не значат… Какой вкусный мед. Я улавливаю в нем аромат клевера. Замечательно… Стены вокруг нас по большей части трухлявые, но не стоит думать, будто за ними никого нет… Ток, будь любезен, отнеси блюдо с мясом нашим зверюшкам… Спасибо, дорогой. Ты просто прелесть.

— Итак, они знают, что мы разгадали их намерения, — мрачно изрек малазанец. — И что теперь?

— Не знаю, как ты, а я смертельно устала. Надеюсь, постели здесь достаточно мягкие. Как думаешь, у паннионцев существует нечто вроде помещения для омовений?

— По-моему, если они и умываются, то кровью, — все так же хмуро ответил Ток-младший.

— Расстроился, бедняжка? Ну никак мне тебя сегодня не развеселить… Ты больше ничего не хочешь съесть? Тогда будем считать трапезу законченной. А где же наш голенький монашек?

Боковая дверь открылась, и оттуда появился знакомый им безбровый мужчина.

— Надо же, какое совпадение! Стоило мне только подумать, и ты уже здесь. Поблагодари настоятеля за прекрасный ужин, дружочек. А теперь проводи нас в опочивальни.

Монах поклонился:

— Прошу следовать за мной, уважаемые гости. К сожалению, вашим животным придется остаться во дворе.

— О, мы нисколько не возражаем.

Госпожа Зависть слегка щелкнула пальцами. Баалджаг и Гарат поднялись и выбежали наружу.

— Какие они у вас послушные, — пробормотал монах.

— Да, дружочек. Ты даже не представляешь, насколько они послушные.

Опочивальни, как выразилась госпожа Зависть, находились вдоль одной из стен пирамиды и представляли собой небольшие квадратные комнатки с низким потолком. Посередине стояли койки с кожаными матрасами, более никакой мебели там не было. Каждая из комнатушек освещалась единственной лампой, прикрепленной к стене. В самом конце коридора находилось помещение для омовений. Его устройство не отличалось замысловатостью: несколько бассейнов (один чуть ниже другого), через которые текла чистая прохладная вода.

Ток не испытывал никакого желания мыться. Отклонив игривые предложения госпожи Зависти «поплескаться вместе», он прошел в свою спальню и, не раздеваясь, бросился на койку. Все струны души бедного юноши были натянуты до предела. Мелодичное пение его спутницы доносилось и сюда, раздражая малазанца еще сильнее.

«А вдруг она лишилась рассудка? — подумал Ток. От этой мысли ему сделалось совсем уж тошно. — Я ни за что не буду спать, хотя глаз закрывается сам собой. Кальт наверняка что-то подсыпал в вино. Сам он к вину не притронулся. А сейчас ждет, пока мы уснем… Мы вот-вот примем истинную веру, и символ ее — ухмыляющийся череп…»

Его разбудил чей-то душераздирающий крик. В спальне было темно; лампа либо погасла, либо ее убрали. Ток понял, что он все-таки благополучно уснул. В воздухе отчетливо пахло магией. Крик повторился и вдруг захлебнулся, сменившись странными булькающими звуками.

Под дверью его комнатки кто-то царапал когтями пол.

Тело бывшего вестового покрылось липким потом. Тока бил озноб. Он вскочил на ноги и ощупью достал из дорожного мешка обсидиановый нож, изготовленный Тленом. Этот нож он зажал в правой руке, а в левую взял свой собственный, уцелевший в странствиях по магическому Пути.

«Кому могут принадлежать эти когти? Либо кто-то из одиночников сюда пожаловал, либо… Баалджаг с Гаратом решили навестить хозяйку».

Ток молил богов, чтобы правдой оказалось второе предположение.

Он так и подскочил: где-то рядом рухнула стена. Кто-то пронзительно вскрикнул и застонал. Стон сопровождался хрустом ломающихся костей. Потом по коридору протащили чье-то тело. Сжимая ножи, малазанец припал к двери.

«Проклятье, ну и темень! Но и отсиживаться здесь никак нельзя».

Дверь треснула, будто по ней врезали громадным кулаком. Не успело отзвенеть эхо удара, как она упала внутрь, придавленная тяжестью обнаженного трупа. Очертания дверного проема были едва видны в тусклых отблесках, проникавших сюда из коридора.

Еще через мгновение свет загородила большая звериная морда со сверкающими глазами. Ток судорожно вздохнул.

— Баалджаг, это ты? — спросил он, с трудом узнав волчицу. — Ты, никак, стала даже больше, чем была раньше?

Волчица, признав его, убрала морду и двинулась дальше. Юноша проводил взглядом ее гигантский силуэт, после чего выбрался в коридор.

Вначале Току показалось, что произошло землетрясение. Коридор был усеян обломками камня, дерева, обрывками тряпок и… окровавленными кусками человеческих тел. На стенах темнели брызги крови.

«Боги, неужели волчица проломила стену толщиной в полруки? Как она сумела это сделать?»

Опустив голову, Баалджаг пробиралась к помещению для омовений. Ток крался за ней. Из тьмы вынырнул Гарат… Его морда была перепачкана в крови, а глаза светились, как два раскаленных угля, разглядывая малазанца.

«Боги! Что сталось с этим смирным, всегда ласковым псом?»

Спина Гарата была белой от пыли. Он отскочил в сторону, давая Баалджаг пройти.

— Гарат, как ты изменился, — прошептал Ток, опасливо приближаясь к собачьей морде. — Что же, интересно, было подмешано в то мясо бхедерина, которое ты съел?

Ласкового пса больше не существовало. Гарат превратился в умелого, хладнокровного убийцу. Глаза его предвещали смерть каждому, кто встретится на пути… Он пропустил Тока, а затем повернулся и скрылся во тьме.

Дальняя стена купальни освещалась несколькими свечами. Баалджаг, пригнув морду к плиткам пола, двигалась бочком, стараясь не касаться воды в бассейнах. Вода все так же журчала, но теперь она стала кроваво-красной. Над ней поднимались струйки пара. Ток сумел разглядеть четыре трупа в доспехах. Они лежали на дне. Току вдруг показалось, что этих людей… заживо сварили в кипятке.

Малазанец привалился к стене, нагнулся и… исторг из себя все, чем угощал их за ужином страж Домина.

Пол под его ногами сотрясался от ударов в другом конце храма-пирамиды.

«Гарат продолжает свою кровавую охоту. Что, напыщенный Кальт, не ожидал таких гостей?»

— Вот ты где!

Тока продолжало мутить. Он с трудом повернул голову и увидел госпожу Зависть, в белоснежной ночной сорочке. Черные волосы чародейки были стянуты в тугой пучок.

— Вот же не повезло беднягам, — вздохнула она. — Нельзя надевать такие тяжелые доспехи.

Поочередно обведя глазами каждый из четырех трупов, она обратилась к Баалджаг:

— А ты, моя дорогая, поспеши на помощь Гарату и Сену с Турулем. Нужно расправиться с остатками отряда стража Домина.

— Их здесь много? — изумился Ток.

— Человек двадцать наберется. Правда, теперь уже меньше. Кальт был у них одновременно командиром и верховным жрецом. Воин-жрец — самое нелепое сочетание… Дорогой мой, давай бегом в спальню и забери оттуда свои пожитки. Встретимся во дворе.

И с этими словами госпожа Зависть повернулась и вышла.

Току ничего не оставалось, как последовать за ней.

— Тлен не показывался? — спросил он.

— Не видела. Ничего, мы управимся и сами. Больше опасаться некого.

— И ты позволила мне спать, вместо того чтобы позвать на помощь?

— Любовь моя, ты сильно утомился. Разве я могла нарушить твой сон? И потом, Баалджаг в этих делах проворнее тебя… Бери вещи и скорее во двор. Сейчас Гарат будет рушить храм.

— Да, я как раз хотел спросить насчет Гарата…

— Ты, по-моему, еще продолжаешь спать на ходу. Давай поговорим потом, хорошо?

— Ладно, — проворчал Ток, переступая через труп паннионца.

Внутренние помещения храма сотрясались от ударов. В воздух поднимались новые облака белой пыли. Сегулехи снимали с крюков разложившиеся трупы деревенских жителей, нанизывая вместо них тела воинов из отряда стража Домина. Среди них был и Кальт, убитый одним ударом в сердце.

— Он яростно сражался, — сказала госпожа Зависть, кивая в сторону Кальта. — Топор его так и мелькал повсюду. А вот Туруль вроде бы даже и не двигался. Мне никак не удавалось заметить, когда же он успевает отражать удары. Потом он совсем спокойно взмахнул рукой и поразил настоятеля прямо в сердце. Поразительное мастерство.

— Не сомневаюсь, — ответил Ток-младший. — Как ты думаешь, Паннионский Провидец уже знает о нас?

— Определенно знает. Представляю, как его огорчит уничтожение храма.

— Тогда он пошлет против нас армию своих головорезов.

— Вполне вероятно, но если только отзовет часть своих войск с северных границ. У Провидца появится желание отомстить нам, однако вряд ли он сумеет это сделать. Добавлю, что его действия не очень-то помешают нам углубиться в пределы Паннионского Домина.

— Я готов хоть сейчас отказаться от этой затеи.

— Что это ты вдруг засомневался? — изумилась госпожа Зависть.

— Ну, я ведь не сегулех, на которого возложена карательная миссия. Не волчица, которая не сегодня завтра станет Взошедшей. Не т’лан имасс. И даже не собака, готовая примкнуть к стае Гончих Тени. И уж конечно, я — не ведьма, способная одним щелчком пальцев превратить воду в кипяток и заживо сварить в ней людей!

— Ты назвал меня ведьмой? Вот это уже настоящее оскорбление! — Скрестив на груди руки, госпожа Зависть стала надвигаться на Тока. Глаза ее сердито пылали. — Ведьма, говоришь? Да ты хоть раз видел, чтобы я щелкала пальцами? Какая глупость!

Ток попятился назад:

— Это просто образное выражение. Я…

— Успокойся, мальчик!

Она обхватила лицо Тока руками и привлекла к себе. Ее пухлые губы слегка раскрылись. Малазанец пытался вырваться, но чувствовал, что тело ему не подчиняется. Мускулы вдруг словно бы растаяли.

Внезапно госпожа Зависть остановилась:

— Нет. Не буду, пожалуй. Ты мне нравишься… свободным… Да, свободный ты лучше, хотя сегодня ты чересчур сильно испытываешь мое терпение.

Женщина разжала руки, одарив его насмешливым взглядом:

— Надо переодеться… Сену! Когда закончишь, подай мне дневную одежду.

Ток дрожал всем телом. Его кидало в холод при одной мысли о том, чем мог бы обернуться такой поцелуй.

«А поэты еще пишут о цепях любви и думают, что выражаются иносказательно! Ха! Да эта женщина воплощает то, о чем они говорят фигурально. Если бы существовала богиня Желания…»

Мысль оборвалась. Во дворе, из столба пыли, появился Тлен. Т’лан имасс повернул голову и поискал глазами Мока. Тот по-прежнему лежал на волокушах.

— На нас движутся охотники К’елль, — сказал древний воитель.

Похоже, он хотел добавить что-то еще, но передумал и вместо этого вновь исчез в облаке пыли.

— Слышал? — крикнула малазанцу госпожа Зависть. — Теперь ты, наверное, рад, что я дала тебе выспаться?

На перекрестке двух мощеных дорог виднелась пара покосившихся, вросших в землю менгиров. Их поверхность была покрыта затейливыми письменами, уже выцветшими и почти стершимися.

Подперев голову рукой, госпожа Зависть разглядывала буквы.

— Любопытно, — наконец сказала она. — Корни этого языка явно уходят в имарийский. Скорее всего, это его геностелианский диалект.

Ток вытер с потного лба налипшую на него пыль.

— И что здесь написано? Дай-ка попробую угадать… «Всякий явившийся сюда будет рассечен пополам, заживо сожжен, обезглавлен и избит до неузнаваемости».

Госпожа Зависть усмехнулась.

— А у тебя богатое воображение, юноша. Твои догадки не лишены смысла. Однако надпись на менгире куда прозаичнее. Это всего-навсего дорожный столб, и потому на нем написано, что дорога справа ведет в Кель-Тор, а слева — в Оплот. Теперь я могу с уверенностью сказать: когда-то земли Паннионского Домина были геностелианской колонией. Геностелианцы славились искусством мореплавания. Увы, их времена давно прошли. Геностелианский архипелаг находится на другом конце света. Представляешь, какими отважными мореходами были эти люди?

Ток вглядывался в горбатую дорогу, уходившую в сторону Оплота.

— Наверное, эти города тоже основали геностелианцы. Но сами паннионцы изначально были обыкновенными кочевниками. Гоняли стада по равнинам. Враждовали с такими же дикими племенами гадробийцев и даруджийцев. А в один прекрасный момент напали на геностелианскую колонию и завоевали ее.

— Так всегда и бывает, — вздохнула госпожа Зависть. — Цивилизованные народы что-то строят, изобретают, преобразуют мир вокруг себя. А потом являются дикари с близко посаженными глазами и все захватывают и разрушают. Малазанской империи стоило бы иметь это в виду.

— «Недооценивать варваров опасно», — пробормотал Ток. — Это еще покойный император Келланвед говорил.

— На удивление мудрые слова. Кажется, он погиб?

— Да. Его убила женщина с близко посаженными глазами. Но она не была дикаркой… Для напанки — очень даже умная и разносторонне образованная. И она вовсе не происходила из кочевого племени, а родилась и выросла в большом городе, в самом сердце империи.

— Смотри, дорогой, что-то наша Баалджаг забеспокоилась. Надо двигаться дальше. Неизвестно, откуда появятся эти двуногие ящерицы.

— Тлен говорил, что их отделяет от нас не менее двух суток пути, поэтому пока можно не опасаться. Далеко ли еще до Оплота?

— Если надписи на менгирах не врут, завтра под вечер мы будем там.

Наверное, во времена таинственных геностелианцев ездить по здешним дорогам было легко и удобно. Но с тех пор прошла уже не одна сотня лет. Булыжники глубоко вросли в землю и покрылись густой травой. Никто не обгонял путников, никто не попадался им навстречу. На окрестных лугах желтели скелеты коров и овец, давным-давно съеденных волчьими стаями. Судя по обилию костей, стада было некому пасти. Из всех домашних животных вернуться к дикой жизни обычно удается только лошадям и козам.

В разгар дня путники остановились вблизи еще одной опустевшей деревни. Правда, храма в ней не было. Ток в который уже раз осмотрел свое оружие и сердито поморщился.

— Что тебя печалит, любовь моя? — участливо спросила сидевшая напротив госпожа Зависть.

— Бессмыслица здешней жизни. Паннионский Домин хищно расширяет свои пределы. Армии нуждаются в пище. Да и города тоже. Но если в сельской местности не осталось никого, кроме призраков, то кто же тогда кормит этих проклятых паннионцев?

— Увы, я не в силах тебе ответить, — улыбнувшись, пожала плечами госпожа Зависть. — Заботы о хлебе насущном всегда нагоняли на меня отчаянную скуку. Возможно, когда мы придем в Оплот, ты отыщешь там ответы на свои неуместные вопросы.

— Неуместные?

— Да, мой дорогой. Ты прав: Паннионский Домин стремительно расширяет свои пределы. У него есть армии и города. Этого никто не станет отрицать. Но откуда солдатам и горожанам поступает пропитание… Оставь эти заботы здешним чиновникам Паннионского Провидца. Не стоит ли нам сейчас подумать о более важных вещах? Например, о собственном выживании?

Малазанец долго смотрел на женщину своим единственным глазом, потом печально улыбнулся:

— Я и так уже, можно сказать, ни жив ни мертв. К чему мне об этом думать?

— Глупые слова! Ты мне очень дорог, и я не допущу, чтобы ты бесследно сгинул в этих страшных краях. Любовь моя, научись уже мне доверять.

Ток отвернулся. И промолвил:

— Из ответов на вопросы, которые, по-твоему, должны заботить исключительно чиновников, можно почерпнуть массу ценных сведений. Из таких вот осколков слагается целостная картина. Главный закон войны: досконально изучи своего врага. — Он помолчал, а затем продолжил: — И кстати, когда выбираешь себе союзников, тоже важно приглядываться к мелочам. Они способны рассказать гораздо больше, чем все слова и заверения.

— Понимаю твой намек. И что бы ты хотел узнать?

Ток поймал ее взгляд:

— Прежде всего: что именно ты здесь делаешь?

— Какой же ты забывчивый, Ток-младший! Твой дружок т’лан имасс говорил, что секреты Разрыва в Морне можно узнать только в Паннионском Домине.

— И тебе позарез нужно выведать эти тайны? — сердито спросил малазанец. — Не верю. Это лишь повод. Ты ловко манипулируешь всеми нами. Мною, сегулехами, даже Тленом. — Кивком он указал на Гарата. — И наверняка способна превратить своего любимого песика в Гончую Тени.

— Да, способна, — согласилась она. — Только вот ему самому этого очень не хочется.

— Разве тебя волнуют чьи-то желания?

— Дорогой, как же ты легко раздражаешься и приходишь в ярость. Если тебя бросили, словно листок, посреди широкой и глубокой реки — перестань дрожать, расслабься и плыви по течению. Мне эта заповедь всегда помогала, хотя тебе, наверное, и трудно поверить. А что касается «манипулирования», как ты изволил выразиться… неужели ты и впрямь считаешь, что я могу командовать т’лан имассом? С сегулехами дело обстоит несколько по-иному: у нас схожие интересы, а посему ни о каком помыкании не может быть и речи.

— Это пока. А потом… как знать.

Она пожала плечами:

— Честно говоря, у меня нет власти и над Гаратом с Баалджаг. Уверяю тебя, милый.

— Прекрасно. Стало быть, остаюсь только я.

Госпожа Зависть легонько коснулась его плеча:

— А здесь, дорогой, я просто женщина.

Ток-младший резко сбросил ее руку:

— Все твои чары насквозь пропитаны магией. Не пытайся меня уверить, будто это не так.

— Магией? Что ж, можно назвать это и так. А еще — тайной. Чудом. Сердечным трепетом. Надеждой. Новыми возможностями. Желание, мой дорогой, — самая удивительная на свете магия. И против нее у меня тоже нет никакой защиты. — Госпожа Зависть наклонилась к нему ближе и прищурилась. — Я ведь не пытаюсь насильно тебя поцеловать, Ток-младший. Выбор остается за тобой, иначе мой поцелуй и впрямь тебя поработит. Ну, что скажешь?

— Пора двигаться дальше, — ответил Ток и встал. — Надо понимать, честных ответов я от тебя так и не услышу.

— Я только что ответила тебе абсолютно откровенно, — возразила женщина и тоже поднялась.

— С меня хватит! — Юноша подхватил с земли свой мешок. — Я больше не хочу играть в твои игры, госпожа Зависть. Поищи себе для этого кого-нибудь другого.

— До чего ты мне не нравишься… вот таким!

— Отвяжись! — грубо бросил ей малазанец и зашагал прочь. Пройдя немного, он обернулся. — До наступления темноты нужно преодолеть еще несколько лиг. Советую не рассусоливать и поторапливаться.

Госпожа Зависть досадливо топнула ногой:

— Ну и характер! Ты совсем как Аномандер Рейк!

Единственный глаз Тока округлился. Потом малазанцу стало смешно.

— Не драматизируй, красавица.

— Представь: он всегда говорил мне то же самое! Возмутительно! История повторяется. И откуда ты только взялся на мою голову?

Ток снова засмеялся, но уже не зло, а по-дружески:

— Вставай, Зависть. Хватит дуться. Обещаю по дороге нагнать на тебя скуку, подробно рассказывая о своем детстве и юности. Интересного там не очень много, но хоть время скоротаем. Начну с того, что родился я на борту корабля, и случилось это за несколько дней до того, как Ток-старший узнал, что ему предстоит стать отцом. Моя мать приходилась сестрой капитану Картерону Красту, а Краст, надо сказать, обладал весьма крутым и тяжелым характером…

Казалось, что на подступах к городу произошло крупное сражение, причем совсем недавно. Дымились черные головешки сожженных крестьянских домов. Поля напоминали рваные раны на теле. За невысокими стенами Оплота виднелись курганы из белого пепла — остатки больших костров. И нигде вокруг ни одной живой души.

Над убогими городскими лачугами тоже поднимался дым. Выше его серых полос белыми флагами реяли чайки. Их приглушенные крики были единственными звуками, долетавшими до ушей Тока, госпожи Зависти и их двуногих и четвероногих спутников. Едкий дым перебивал запах ила (с другой стороны Оплота находилось озеро). В горячем воздухе густым облаком висела пыль.

Их встретили настежь распахнутые городские ворота. Под аркой мелькнула чья-то тень и быстро скрылась. Току было муторно, он едва держал себя в руках.

— Что здесь случилось? — громко спросил юноша.

— Похоже, нечто очень мерзкое, — отозвалась госпожа Зависть.

Они вошли под арку и сразу же ощутили сладковатый запах горелого человеческого мяса. Ток сжал зубы.

Баалджаг и Гарат, оба вернувшиеся в свое прежнее обличье, побежали вперед, опустив голову.

— Вот тебе и ужасающий ответ на вопрос о пропитании, — сказала чародейка.

Ток кивнул:

— Они жарят и едят убитых. Нам лучше вовремя убраться из этого города.

— А разве тебе не любопытно?

— Проявлять любопытство здесь очень опасно: все может плохо закончиться.

— Ничего не бойся. Идем дальше.

— Послушай, Зависть…

Ее глаза сделались жесткими.

— Если здешние обитатели настолько глупы, что вздумают нам угрожать, они узнают силу моего гнева. И гнева Гарата — тоже. Ты же сам говорил: врага нужно изучить во всех его проявлениях. У тебя будет прекрасная возможность это сделать. Идем.

— Идем, — обреченно повторил Ток.

— И не надо быть таким серьезным. Понимаю: сейчас неподходящее время и место для шуток. Но смех помогает сохранить рассудок.

Сегулехи молча шли следом, таща по щербатым камням волокуши со спящим братом. Улица вывела всю компанию на городскую площадь.

Площадь была усеяна обглоданными человеческими костями: некоторые уже успели побелеть, другие еще оставались красными и липкими. Дома с густо закопченными стенами глядели черными глазницами распахнутых окон и дверей. Присмотревшись, Ток заметил, что среди человеческих костей попадаются кости животных: собак, мулов, волов и лошадей. И они тоже были начисто обглоданы и обкусаны.

Посередине площади стояли трое сухопарых бритоголовых жрецов, чьи бледные изможденные лица почти не отличались от их выцветших ветхих одежд. Похоже, они заблаговременно знали о появлении путников. Завидев Тока и госпожу Зависть, один из жрецов шагнул им навстречу:

— Добро пожаловать, странники. Наш послушник увидел вас на дороге, и мы поспешили сюда. Знаменательный день избрали вы, чтобы почтить своим присутствием славный город Оплот. Но, увы, этот же самый день сопряжен с немалыми опасностями для ваших жизней. Мы постараемся кое-что вам рассказать, и это повысит ваши шансы пережить жестокое… перерождение. Прошу следовать за нами вон туда. — Он махнул в сторону боковой улицы. — Это Ильтарийская улица. Мы встанем в самом ее начале, дабы не мешать исходу и в то же время лицезреть чудо.

— Прекрасное предложение, — одобрила госпожа Зависть. — Благодарим вас, уважаемые жрецы.

До указанного места было не более полусотни шагов. Пока все шли туда, тишина сменилась отдаленным гулом. Он доносился из центра города, постепенно нарастая и распадаясь на множество отдельных звуков. Баалджаг и Гарат двигались по бокам от хозяйки. Сену и Туруль оставили волокуши у ближайшей стены. Лица сегулехов были обращены к площади, а руки сжимали рукоятки мечей.

— На жителей Оплота снизошла истинная вера, — сказал жрец. — Она охватывает всех, будто лихорадка, противиться которой невозможно. Только смерть способна потушить сей священный огонь. Нельзя забывать, что впервые Обращение произошло именно здесь, в Оплоте. Это было четырнадцать лет тому назад. Наш Провидец спустился тогда со Святой горы, возвещая Слова Истины, и сила его слов устремилась в мир…

Жрец умолк и закрыл глаза. Голова служителя опустилась, и он содрогался всем телом, заново переживая события тех дней.

Рассказ пришлось продолжать уже другому служителю:

— Здесь впервые расцвела истинная вера. Случилось так, что возле городских стен остановился торговый караван из Элингарта. В ту же ночь все чужестранцы получили вознаграждение. И спустя девять месяцев на свет появился Анастер, первенец мертвого семени. Ныне он достиг совершеннолетия. Это событие вызвало новый расцвет истинной веры — произошло второе Обращение, уже под командованием самого Анастера… Посмотрите, вон он. Рядом его мать. Они ведут новообращенных тенескариев. Далеко отсюда, на севере, их ждет война. Им предстоит завоевать Капастан, погрязший в безверии.

— Уважаемые жрецы! — Гул толпы мешал говорить, и госпоже Зависти пришлось возвысить голос почти до крика. — Простите мое невежество, но я ничего не знаю о детях мертвого семени. Кто они такие?

— Вознаграждение, даруемое неверным мужского пола, вызывает у них непроизвольное истечение семени… которое продолжается и после того, как жизнь оставит их тело. Истинно верующие женщины стремятся не пропустить этот краткий миг, дабы успеть оседлать труп и принять в себя семя мертвого мужчины. Дети, рожденные таким образом, считаются самыми чистыми и святыми среди всех возлюбленных чад Паннионского Провидца. Анастер — первый из них, вошедший в зрелый возраст.

— Просто уму непостижимо, — прошептала госпожа Зависть.

За все время их странствия Ток впервые видел ее мертвенно-бледной.

— Это — великий дар нашего Провидца, — продолжал жрец. — Любое дитя мертвого семени несет в себе истину поцелуя смерти, который и есть великая правда вознаграждения. Мы знаем, чужестранцы боятся смерти. Однако истинно верующим она не страшна.

Ток наклонился к уху жреца:

— После того как армия тенескариев покинет Оплот, в городе останется хоть кто-то живой?

— Обращение неизбежно для всех, чужестранец.

— Иными словами, те, кто не ощутил в себе эту… лихорадку истинной веры… получили… вознаграждение?

— Совершенно верно.

— И были съедены.

— Тенескарии не способны питаться исключительно словами Паннионского Провидца. У них есть смертные тела, требующие пищи.

Разговор прервался. Толпа тенескариев быстро заполоняла площадь. Впереди двигался их предводитель — совсем еще юнец, почти мальчишка. Он был единственным, кто восседал на лошади — чалой кляче со сгорбленной спиной и натертой шеей.

Неожиданно голова Анастера повернулась в ту сторону, где стояли Ток и остальные путники. Юнец взмахнул длинной тонкой рукой, похожей на прут, и пронзительно вскрикнул. Он не издал ни единого слова, однако последователи хорошо его поняли. К чужестранцам повернулись сотни лиц. Но этим дело не ограничилось. Приверженцы Анастера устремились к ним.

— Что им от нас нужно? — с заметным испугом спросила госпожа Зависть.

Второй жрец стал пятиться:

— К сожалению, нашей защиты оказалось недостаточно. Приготовьтесь получить вознаграждение, чужестранцы!

С этими словами все трое жрецов опрометью понеслись прочь.

Госпожа Зависть подняла руки. Волчица и собака вновь превратились в громадных зверей, бросившихся навстречу толпе. На мостовую хлынула кровь, и первые погибшие повалились на землю.

К женщине подбежали сегулехи.

— Разбуди нашего брата! — потребовал Сену.

— Ладно, — согласилась госпожа Зависть. — Уверена, Тлен не замедлит здесь появиться. Но им обоим будет не до поединка.

Скрипнули кожаные ремни. Мок вскочил на ноги. В руках его грозно блестели мечи.

«Похоже, все про меня забыли», — подумал Ток.

Решение пришло к нему неожиданно.

— Ладно, развлекайтесь тут как умеете, а я пошел, — пробормотал он и двинулся по пустой Ильтарийской улице.

Предоставив зверям и дальше терзать орущих тенескариев, госпожа Зависть обернулась назад. И изумленно воскликнула:

— Эй, Ток! Ты куда это собрался? Что ты задумал?

— Я обрел истинную веру! — крикнул он в ответ. — Этой толпе предстоит сражаться с малазанской армией. Правда, сами они пока этого не знают. Я пойду вместе с ними!

— Ток! Послушай меня! Мы расправимся с этим быдлом и их гнусным юнцом-предводителем. Не надо…

— Прошу тебя, не трогай их! Слышишь, Зависть? Проложите себе путь, но не убивайте всех, они нужны мне.

— Но…

— Время дорого! Я так решил, и некогда объяснять. Если Опонны нам улыбнутся, мы с тобой еще встретимся. А сейчас я должен найти своих друзей.

— Стой!

Махнув ей рукой, Ток бросился бежать по улице.

В спину ему ударило магической волной, но он даже не обернулся.

«Боги, вразумите эту женщину. Сделайте так, чтобы уцелела хотя бы часть армии тенескариев».

На первом же перекрестке дорогу малазанцу преградил поток возбужденно орущих людей. Они бежали к главной улице, чтобы влиться в ряды истинно верующих. Ток-младший присоединил к их крикам свой — бессловесный, более похожий на мычание немого — и растворился в толпе.

Словно листок, который несет течением по волнам широкой и глубокой реки…

Глава десятая

Матерь Тьма трех детей породила.

Тисте анди — первых и самых любимых,

Раньше Света явившихся в мир.

Позже в муках родились вторые,

Тисте лиане — вот как нарекли этих чад,

Чьей колыбелью стал пламенный Свет…

О, неистов был первенцев гнев:

Мать отвергли они,

Но и сами отвергнуты были,

Обреченные вечно скитаться во Тьме.

Разразилась война не на шутку…

И тогда третьих отпрысков

Милосердная Мать породила.

Тисте эдур пришли в эту жизнь

Между Светом и Тьмою, а потому

Тень уже от рожденья легла им на души.

Себун Иманан. Басни Кильманара

Шлепок был сильным, но боль заслонило желание уразуметь, кто и почему его ударил. Однако Ворчун так ничего и не понял, а потому лежал в тупом оцепенении, готовый вновь провалиться в черную пустоту.

Однако за первой оплеухой последовала вторая.

Командир стражников с трудом поднял веки.

— Убирайся, — еле-еле выговорил он и опять закрыл глаза.

— Ты пьешь не просыхая, — послышался сердитый голос Каменной. — А уж какая от тебя вонища! Боги, на чем ты лежишь?! На собственной блевотине… Ну что, Бьюк, теперь убедился, в каком виде пребывает твой дружок? Гниет заживо. Ладно, возись с ним, если тебе охота, а я пошла в казарму.

По кривым, дребезжащим половицам его убогой каморки застучали тяжелые сапоги Каменной. Потом она вышла, громко хлопнув скрипучей дверью. Ворчун вздохнул и повернулся на другой бок, намереваясь спать дальше.

Однако на лицо его вдруг упала тряпка, мокрая и холодная.

— На, протри свою физиономию, — сказал Бьюк. — Ты мне нужен трезвым, дружище.

— Да никому я не нужен трезвым, — возразил Ворчун, отбрасывая тряпку. — Хоть ты оставь меня в покое.

— Вот я-то тебя как раз и не оставлю. Поднимайся!

Руки Бьюка встряхнули его и усадили на вонючей постели. Ворчун попытался схватить друга за запястья, но силы в руках не осталось даже на то, чтобы стиснуть пальцы. Голову сжало в тисках такой сильной боли, что бедняга зажмурился.

Желудок скрутило, и Ворчун нагнулся. Изо рта и ноздрей на пол хлынула густая, отвратно пахнущая желчь.

А затем рвотные позывы прекратились. В голове неожиданно просветлело. Выплюнув остатки мокроты, командир стражников сумрачно уставился на Бьюка:

— Я тебя не звал. И чего ты вообще лезешь в мою жизнь?

— Замолчи.

Ворчун обхватил руками голову:

— Сколько мы уже здесь?

— Шесть дней. Ты уже упустил все возможности, Ворчун. Безнадежно опоздал.

— Ты о чем вообще толкуешь?

— О том, что нам отсюда уже не выбраться. Слишком поздно. Войска паннионского септарха переправились через реку. Капастан накануне осады. Говорят, уже сегодня паннионцы могут напасть на редуты за городскими стенами. Здешним солдатам их не удержать. У септарха большая армия, да причем не какие-то сопливые юнцы, а опытные воины. Им не привыкать к осаде городов.

— Довольно слов. У меня голова распухает от твоей болтовни. Я сейчас даже думать не могу.

— Можешь, но не хочешь. Однако деваться-то все равно некуда. Харло мертв. Пора протрезветь, хватит уже оплакивать его.

— Ой, кто бы говорил.

— Я свое уже отплакал, дружище. Давным-давно.

— Ага, Худа с два.

— Ты не понял, приятель. Ты и раньше меня не понимал. Я отгоревал свое. Нельзя вечно жить в скорби. Но она ушла, и осталась пустота. Моя душа подобна темной пустой пещере, где нет ничего, кроме пепла. Однако ты — другой, не такой, как я. Может, ты и думаешь, что мы похожи, но ошибаешься.

Ворчун, кряхтя, нагнулся, чтобы подобрать с пола мокрую тряпку. Бьюк подхватил ее и всунул ему в руку. Прижав холодную ткань к раскалывающейся от боли голове, командир стражников застонал:

— Какая бессмысленная смерть.

— Любая смерть бессмысленна, если оставшиеся в живых не извлекают из нее уроки. Скажи, Ворчун, чему тебя научила гибель Харло? Прислушайся к моему совету: пустая пещера — не самое уютное место. Там точно не найти утешения.

— Да не ищу я никакого утешения.

— И совершенно напрасно. В жизни нет ничего более важного; жаль, я не понял этого раньше. Харло — он ведь был и моим товарищем тоже. «Серые мечи»… это они нас нашли… прикинули, как все происходило. К’чейн че’малль свалил тебя и хотел добить, а Харло поступил как настоящий друг. Он загородил тебя своим телом и принял все удары на себя. Он погиб, но сделал то, что намеревался, — спас твою шкуру. А ты что теперь творишь со своей жизнью, Ворчун? Это все равно что взглянуть в глаза его призраку и сказать, что жертва того не стоила!

— Я не просил Харло спасать меня!

— Прекрати!

В каморке стало тихо. Ворчун поскреб щетину на подбородке, затем поднял мутные глаза на Бьюка.

По впалым щекам седого стражника текли слезы. Ворчун поспешно отвернулся.

— Каменная готова прибить тебя собственными руками, — сказал Бьюк.

Он прошел к маленькому окошку и рывком распахнул ставни. Внутрь хлынул солнечный свет, освещая грязные углы убогого временного пристанища.

— Бедняжка уже потеряла одного друга и теперь не хочет лишиться второго.

— Ошибаешься, Бьюк. Она потеряла двоих друзей. Или забыл того мальчишку-баргаста?

— Ты прав. Кстати, Хетаны с Кафалом почти не видно. Удивительно, как быстро они поладили с «Серыми мечами». Похоже, что-то там вместе затевают. Наверное, Каменная знает об этом больше. Она ведь и сама постоянно толчется в казарме.

— А ты?

— Я по-прежнему нахожусь в услужении у Бошелена и Корбала Броша.

— Ну и дурак.

Бьюк отер рукавом лицо и через силу улыбнулся:

— Ну вот, узнаю прежнего Ворчуна. С возвращением тебя!

— Да иди ты к Худу в задницу!

Спустившись по нескольким истертым ступенькам, они вышли наружу. Ворчун был вынужден цепляться за Бьюка. Кровь громко стучала в висках, и его все еще поташнивало.

У него остались лишь обрывочные, никак не связанные между собой воспоминания о городе, да и те затмили сначала потрясение от случившегося, а затем эль, который командир стражников хлестал пинта за пинтой.

Ворчун в замешательстве огляделся по сторонам.

— Слушай, а что это за место такое? — удивленно спросил он Бьюка.

— Окраина старого Даруджийского квартала, рядом с Храмовым. Если пойти на север, до следующего перекрестка, там уже начинается красота: роскошные особняки да сады. Совсем рядом, буквально на соседней улице, царит чистота и все утопает в зелени. Ты каким-то непостижимым образом ухитрился отыскать единственный грязный закоулок и самый паршивый домишко в этом закоулке.

— Наверное, останавливался там раньше, — пробормотал Ворчун, косясь на окрестные строения.

— Возможно, хотя что-то не припомню, чтобы тебя привлекали трущобы, — усмехнулся Бьюк.

Ворчун хмуро оглядел свой истрепанный наряд, от которого вдобавок выразительно пахло:

— Мне бы вымыться, и побыстрее. Да и одежонку сменить тоже бы не помешало. Слушай, а куда подевалось мое оружие?

— Каменная забрала. Сказала, так целее будет. И бóльшую часть твоих денег тоже. А то бы ты мигом промотал все, что заплатил Керулий. С долгами твоими она рассчиталась сполна. Так что теперь ты — вольная птица. Можешь лететь куда угодно.

— Пойду-ка я для начала прогуляюсь.

— Я тебя провожу. Мне все равно нужно зайти в казарму.

— Боишься, как бы я не заблудился? — криво усмехнулся Ворчун. Бьюк кивнул. — Хуже всего, что меня донимают приступы лихорадки. Через пару колоколов наверняка опять начнет колбасить.

— Дестриант может тебе помочь, если хорошенько попросишь. Заодно и от похмелья избавишься.

Друзья свернули в южном направлении, прошли мимо каких-то полуразвалившихся лачуг и попали на широкие улицы между стоянками, как здесь назывались городские кварталы. Встречных прохожих можно было пересчитать по пальцам. Вид у всех был испуганный. Люди двигались осторожно, словно бы враг уже проник в город.

Ворчун понял, сколь многое изменилось в Капастане, пока он валялся в полузабытьи. От этого стало совсем уж тошно. Он плюнул в канаву и, чтобы хоть как-то развеяться, спросил:

— Ну а хозяева твои что поделывают?

— Нашли какой-то заброшенный особняк и поселились там.

Голос Бьюка звучал глухо и сдавленно. Командир стражников насторожился:

— Рассказывай.

— Рассказывать особо не о чем. Минувшей ночью караул джидратов наткнулся на труп. Совсем рядом с этим особняком, и сотни шагов не будет. Живот вспорот. Все внутренности… исчезли.

— Бьюк, надо немедленно сообщить местному принцу. Тут каждый час дорог. Сам понимаешь: когда в осажденном городе вдруг начинаются такие фокусы…

— Не могу. — Бьюк остановился и схватил Ворчуна за руку. — Этого делать нельзя. Ты не видел, на что способны мои хозяева, если загнать их в угол.

— Эту парочку нужно вышвырнуть из города. Пусть обнимаются с паннионцами: небось мерзавцы быстро найдут общий язык. Только сперва тебе от них надо свалить. И пожалуй, старика Риза с собой прихватить.

— Мы не можем их оставить.

— Сможете, если не побоитесь.

— Дело тут не в смелости, — возразил Бьюк, больно стиснув руку товарища.

Тот насупился. Дела принимали совсем уж скверный оборот.

— Я не трус, Ворчун. Просто пытаюсь объяснить тебе, насколько опасна эта парочка. Стоит им только что-то заподозрить — мигом начнут крушить городские стены. Бошелен с Корбалом Брошем погубят сотни солдат, выпустят демонов, оживят трупы и натравят их на нас. Они сровняют Капастан с землей. А паннионцы сочтут, что это очередное чудо, сотворенное их Провидцем. А теперь попытайся взглянуть на все с другой стороны. Представляешь, что будет, если могущество моих хозяев обратится против паннионцев?

— Представляю, — вздохнул Ворчун. — Однако пока еще до этого дойдет… А тем временем эти двое выпотрошат кучу народу. Нынешней ночью могут произойти новые убийства. Ты видел, какие лица у прохожих? Еще немного, и в Капастане поднимется паника. Откуда горожанам знать, кто убивает и уродует людей? Каждая стоянка — свой мирок, тесно связанный кровными и брачными узами. Достаточно одной стоянке заподозрить другую в помощи паннионцам… да тут сразу такое начнется!

— Одному мне точно не справиться, — сказал Бьюк.

— С чем?

— Я не сумею следить за ночными прогулками Корбала Броша. Если бы мне удалось… помешать его охоте, но так, чтобы он при этом меня не увидел и ни о чем не догадался…

— Да ты совсем спятил! — прошипел Ворчун. — Он же маг! Ты и шагу ступить не успеешь, как Брош тут же обо всем узнает!

— Да, если я буду действовать в одиночку…

Ворчун только сейчас заметил, что за прошедшие дни Бьюк еще больше исхудал. Лицо его совсем осунулось, а в глазах появилась растерянность. На руках белели давнишние шрамы — следы того страшного утра, когда он разгребал угли и головешки, охваченный безумной надеждой, что сумеет найти своих родных живыми где-то под развалинами… спасти их.

Поймав на себе взгляд собеседника, Бьюк поежился.

— Мне не хватает хитрости, дружище, — выдохнул он, отпуская руку Ворчуна. — И без помощи никак не обойтись. Нужно, чтобы кто-нибудь придумал способ переиграть Корбала Броша.

— Ты хотел сказать — Бошелена?

— Ну, Бошелен-то как раз не шастает по ночам. Это все Брош вытворяет, а Бошелен лишь терпит его дикие пристрастия. У Броша разум ребенка, но злобного и необузданного. Теперь-то я разобрался, кто из них чем занимается.

— Интересно, сколько дурней уже пытались перехитрить Бошелена? — спросил Ворчун.

— Наверное, одного кладбища на всех не хватит.

— Даже если ты и сделаешь то, что задумал… толку-то? С превеликим трудом спасешь несколько жизней, а через пару дней этих людей все равно убьют, раздерут на куски и сожрут тенескарии!

— По сравнению с тем, что творит Корбал Брош, даже это более милосердная смерть…

— Худ тебя побери, Бьюк. Мне надо подумать.

— Я вечером загляну в казарму. Может, рассказать обо всем Каменной?

— А то ты не знаешь, каков характер у нашей красавицы! Ее тут же потянет охотиться за Брошем, а действовать скрытно она не умеет.

— Ты прав. Ее сразу пристукнут, — согласился Бьюк.

— Боги, у меня сейчас голова лопнет, — простонал Ворчун.

— По-моему, тебе нужен жрец, — улыбнулся Бьюк.

— Это еще зачем?

— Жрец, умеющий исцелять. Идем, я знаю такого.

Несокрушимый щит Итковиан стоял возле ворот казармы, в полном боевом облачении. Забрало его шлема было поднято, хотя нащечники оставались на месте. Первый послеполуденный колокол отзвенел сотню ударов сердца тому назад. Те, кого он ждал, запаздывали. Итковиан, который славился своей пунктуальностью, уже давно привык к тому, что ему вечно приходится дожидаться смертного меча и дестрианта. Задерживались также и двое баргастов, которые вдруг заявили о своем желании присутствовать на их встрече с Советом масок.

Итковиан предвидел, с чего начнется эта встреча: как обычно, со взаимных издевок и оскорблений.

«По правде говоря, обе стороны не скрывают своего презрения друг к другу. Переговоры все больше заходят в тупик, никакого диалога не получается. Ну и кто выигрывает от подобных перебранок? Никто. Но хуже всех приходится Джеларкану: бедный принц оказался между двух огней».

Все утро несокрушимый щит провел на городских стенах, наблюдая за подходом и размещением сил Домина. Под командованием септарха Кульпата находилось десять легионов беклитов, как у паннионцев называли регулярную пехоту. Эти воины в красно-золотых островерхих шлемах являлись основной силой вражеской армии. Всего их насчитывалось сто тысяч, и под стены Капастана Кульпат стянул ровно половину. Помимо них, у септарха было еще не менее восьми тысяч урдов — отборных тяжелых пехотинцев. Если враг сумеет прорвать оборону, они первыми устремятся в образовавшуюся брешь. Эти силы укреплялись вспомогательными войсками: бетаклитами (то есть средней пехотой), по меньшей мере тремя отрядами бетруллидов (легкой кавалерии), а также дивизией десандиев (инженеров и саперов) и скаландиев (стрелков). Всего выходило не менее восьмидесяти тысяч воинов.

Дальше, за впечатляюще организованным лагерем армии септарха, взору представала совершенно иная картина: к югу, до самого берега реки и дальше на восток, вплоть до каменистого морского побережья, все пространство было заполнено хаотичной людской массой — тенескариями. Крестьянской армией Провидца — стервятниками и пожирателями падали в одном лице. Эти не щадили никого, включая и своих — из числа тех, кто был постарше и послабее. Особым почетом и властью у тенескариев пользовались неистовые женщины с всклокоченными волосами — так называемые матери мертвого семени — и их звероподобные дети. Страшно было даже подумать о том, что сделает с беззащитными горожанами, ворвавшись в Капастан, эта вечно голодная и озлобленная орда. Если легионы Кульпата несокрушимый щит разглядывал с отрешенностью стратега, то при виде тенескариев он вдруг почувствовал, что теряет самообладание. Когда он спускался вниз, его шатало. Никогда еще Итковиан не ощущал себя таким беспомощным.

Сколько же их тут собралось? Тысяч сто, не меньше. А по морю, на переполненных суденышках, прибывали все новые и новые тенескарии. Голодные. Готовые убивать всех без разбору и так же без разбору пожирать все, что попадется.

Солдаты Капантальского гарнизона, несшие караул на стенах, были мертвенно-бледными. Страх лишил их дара речи и сковал движения. Итковиан терпеть не мог трусов и поначалу глядел на них с откровенным презрением. Но вскоре леденящий страх передался и ему тоже. Несокрушимый щит даже позавидовал отрядам джидратов, занимавшим редуты на подступах к городу. Они обречены на неминуемую смерть, но хотя бы погибнут быстро и в честном бою. А вот что ожидает защитников Капастана и простых горожан?

Негромкое позвякивание сделанных из монет кольчуг возвестило о появлении двоих баргастов. Хетана шла впереди. Лицо женщины, как и лицо ее брата Кафала, было вымазано пеплом. Подобные траурные маски баргасты будут носить столько, сколько сочтут нужным. Несокрушимому щиту подумалось, что он не доживет до того дня, когда они смоют «пепел скорби». Но даже под этой серой коркой лицо Хетаны оставалось странно привлекательным: красивым весьма необычной, какой-то дикой красотой.

— А где горный медведь со своим костлявым псом? — сердито спросила Хетана.

— Смертный меч Фэнера и дестриант только что вышли из дверей казармы позади тебя. Можешь сама убедиться.

Она оскалила зубы:

— Тогда идем побыстрее к этим брехливым жрецам.

— Мне до сих пор непонятно, зачем вы испросили эту аудиенцию, — сказал Итковиан. — Если ты хочешь объявить о прибытии племен баргастов, которые будут сражаться на нашей стороне, то зал, где заседает Совет масок, — не слишком подходящее для этого место. Жрецы тут же начнут плести интриги. Каждый попытается перетянуть баргастов на свою сторону. Кому-то наверняка захочется руками ваших воинов свести старые счеты. Если ты не желаешь ничего рассказывать «Серым мечам», я настоятельно советую поговорить с принцем Джеларканом.

— Ты слишком много болтаешь, Волк, — отрезала Хетана.

Итковиан замолчал, раздраженно прищурившись.

— Ничего, в постели тебе будет не до разговоров, — продолжала баргастка. — Обещаю.

В это время к ним подошли Брухалиан и Карнадас. Итковиан поднял руку, салютуя им.

— Смотрю, у тебя лицо порозовело, — заметил Карнадас. — А со стены спустился бледный, как покойник.

Хетана покатилась со смеху:

— Еще бы ему не раскраснеться! Он сегодня возляжет с женщиной — впервые в жизни.

— А как же принесенные обеты, несокрушимый щит? — удивился Карнадас.

— Я помню о своих обетах и не собираюсь их нарушать, — сердито ответил Итковиан. — Хетана ошибается.

— Разве ты не скорбишь по убитому брату? — спросил баргастку Брухалиан.

— Скорбеть, горный медведь, — это чувствовать, как медленно умирает цветок. А возлечь с мужчиной — значит вспомнить этот цветок во всей его красе.

— Придется тебе поискать другой цветок, Хетана, — слегка улыбнувшись, промолвил Карнадас. — Несокрушимый щит принес обет воздержания от плотской любви.

— Тогда он просто смеется над своим богом! Баргасты тоже знают о Фэнере. В его крови пылает огонь!

— Огонь битвы.

— Нет, костлявый пес. Огонь страсти!

— Не будем терять время, — оборвал их спор Брухалиан. — Идемте в Невольничью крепость. По дороге мне надо еще кое-что вам рассказать.

Все пятеро вышли за ворота и свернули влево, пересекая обширное пространство, примыкавшее к южной городской стене. Таких пространств между стоянками в городе хватало. Их без особых сложностей превратили в возможные поля сражений. Укрепления здесь строили из всего, что имелось под рукой: из камня, дерева и даже стогов сена, обильно политых горючими жидкостями. Расчет был прост: если враг пробьется в город, он сразу же наткнется на эти баррикады. Принц Джеларкан потратил половину своей казны на луки, стрелы, метательные снаряды и ядра. Капастан покрылся целой сетью таких укрепленных площадок, и Брухалиан радовался, что правитель внял его советам.

«Ни одной пяди не сдадим, пока там не будет по щиколотку паннионской крови».

Несколько горожан в ярких одеждах, завидев «Серых мечей» и баргастов, поспешили убраться с их пути.

— У нас состоялся разговор с Кроновыми т’лан имассами, — начал Брухалиан. — Бек Окхан предложил нам свою помощь, но только в сражении против к’чейн че’маллей. Со смертными они воевать не станут. По сведениям т’лан имассов, охотники К’елль собрались в полулиге к северу от города. Там около восьмидесяти этих тварей. Я предполагаю, что септарх Кульпат держит их там, дабы нанести удар с севера. Расчет прост: появление подобных чудовищ должно смертельно перепугать защитников. К’чейн че’малли разнесут Северные ворота, ворвутся в Капастан и начнут бойню. Тем временем Кульпат двинет своих урдов на штурм остальных ворот. К вечеру паннионцы рассчитывают овладеть городом.

Брухалиан замолчал, будто взвешивая произнесенные слова, а затем продолжил:

— Септарх уверен в успехе своего замысла. Но, к счастью для нас, ни один к’чейн че’малль к Капастану не прорвется. На пути этих чудовищ встанут четырнадцать тысяч т’лан имассов и столько же т’лан айев. Бек Окхан обещает полностью уничтожить охотников К’елль.

Они подошли к Даруджийскому кварталу.

— Кульпату придется спешно менять тактику, — сказал Итковиан.

— И делать это не в тиши штабного шатра, — добавил Карнадас.

— И мы должны предугадывать его решения, — кивнул Брухалиан.

— К тому же септарх не сразу узнает, что т’лан имассы сражаются только против к’чейн че’маллей. И в наших интересах, чтобы он догадался об этом как можно позже, — заметил несокрушимый щит.

— Ну может, т’лан имассы еще и передумают, — промолвил дестриант. — Пока неизвестно, как они поведут себя после Слияния.

— Что-нибудь удалось узнать о том, кто их призвал? — спросил Итковиан.

— Только то, что это женщина и что она движется вместе с армией Каладана Бруда.

— Когда они рассчитывают добраться до Капастана?

— Месяца через полтора, не раньше.

— Плетутся нога за ногу, — презрительно фыркнула Хетана.

— Они в несколько раз уступают Кульпату по численности, — напомнил Брухалиан. — К тому же дорога изматывает солдат. Бруд правильно делает, что не гонит их без отдыха. Я не вижу никаких недочетов в избранной им тактике. Наоборот. Септарх намерен в один день овладеть Капастаном. И в то же время он знает: осада города не может продлиться дольше шести недель. Если за это время он не сумеет взять Капастан, ему придется отступить. Возможно, надолго.

Несокрушимый щит обвел глазами храмы, стоящие по обе стороны улицы. За храмами виднелись высокие стены Невольничьей крепости.

— Нам не продержаться столько времени, — вздохнул Итковиан. — Полтора месяца… Это слишком долго.

— Мы должны, — тихо возразил ему Брухалиан.

— Сетта пала через три недели, — напомнил несокрушимый щит. — А ведь к’чейн че’маллей там не было. Сам город больше Капастана и был лучше укреплен. Да и споров между собой защитники не вели. Думаю, вам не надо напоминать, как обстоят дела в Капастане. Со времени осады Сетты армия тенескариев выросла вдвое. Да и беклиты с урдами получили дополнительную закалку… Полтора месяца… Нет, это невозможно.

— Мы должны совершить невозможное. Просто обязаны, несокрушимый щит, — настаивал Брухалиан.

Итковиан только стиснул зубы, ничего ему не ответив.

Невдалеке от высоких ворот Невольничьей крепости смертный меч остановился.

— Вы слышали наш разговор, — обратился он к Хетане. — Если клан Белолицых баргастов согласятся поднять копье войны, то сколько воинов они смогут сюда послать? И как скоро эти воины доберутся до Капастана?

Женщина ухмыльнулась так, что блеснули зубы.

— Наши кланы никогда прежде не выступали вместе, но случись такое… думаю, тысяч семьдесят. — Улыбка Хетаны стала холодной и дерзкой. — Только баргасты этого не сделают. Они не придут вам на подмогу. Можешь не надеяться, горный медведь.

— Учти, Хетана, после завоевания этого города паннионцы обратят свои жадные взоры на ваши земли, — сказал ей Итковиан.

Баргастка в ответ лишь равнодушно пожала плечами. Брухалиан не выдержал.

— Какова же тогда, — пророкотал он, — цель вашей встречи с Советом масок?

— Тебя это не касается. На этот вопрос я отвечу жрецам.

— Как я понимаю, ты с братьями отправилась на юг узнать, кто такие к’чейн че’малли, — попытался зайти с другого конца Итковиан.

— Я не собираюсь рассказывать тебе, Волк, куда и зачем мы отправились. С первым поручением наших шаманов мы справились. Теперь нужно выполнить и второе тоже… Так вы проводите нас к этим дурням-жрецам? А то мы в крайнем случае и сами дойдем.

Зал, где собирался Совет масок, знавал лучшие времена. Правда, он и сейчас еще производил впечатление своими размерами и убранством. Задняя стена помещения была полукруглой. В ней находилось четырнадцать дверей, обращенные к главному входу. Куполообразный потолок некогда украшали золотые пластины, от которых ныне сохранились лишь блестящие островки. Золото барельефов давно облупилось; на них лишь с трудом можно было разглядеть человеческие фигуры в церемониальных одеждах. Пол был выложен яркими, геометрически правильной формы глазурованными плитками, из которых не складывался никакой явный узор, а в центре чернел диск из полированного — и весьма истертого — гранита.

Зал освещался желтоватым пламенем размещенных на каменных стенах факелов, которые к тому же испускали клубы черного дыма. По обеим сторонам от входа и возле каждой из многочисленных дверей застыли джидраты в доспехах и шлемах.

Четырнадцать жрецов из Совета масок занимали самый верхний из трех ярусов. Их одежды были темных тонов, а лица скрывались за деревянными масками богов, которым они служили. Благодаря особым шарнирам маски меняли выражение, но при этом всегда оставались уродливой пародией, карикатурой на живых людей. Пока что все четырнадцать масок демонстрировали полнейшее безразличие.

Громко стуча сапогами, Брухалиан вышел на середину зала. Там в пол был вделан тяжелый жернов-диск, называемый «пупком». Встав на него, смертный меч произнес:

— Имею честь представить Совету масок Хетану и Кафала — посланцев баргастов из клана Белолицых. На этом «Серые мечи» считают свою миссию выполненной и просят разрешения удалиться.

Он сошел с диска.

Жрица Рат’Дэссембрей взмахнула худенькой ручкой:

— Погодите, смертный меч. Пока что мы ничего не знаем о намерениях этих баргастов. Возможно, у нас появятся вопросы, которые нам потребуется обсудить с вами по окончании аудиенции.

Брухалиан поклонился:

— В таком случае позвольте уведомить уважаемый Совет, что нам также ничего не известно о намерениях баргастов. Дабы не мешать им говорить с вами, мы отойдем в сторону.

— Разумеется, — проворковала жрица, и печальный лик ее бога украсился слабой улыбкой.

Брухалиан прошел туда, где стояли Итковиан и Карнадас.

Хетана с братом заняли его место на «пупке». Баргастка обвела глазами жрецов, подняла голову и выкрикнула:

— Белолицые скорбят!

Схватившись за перила, Рат’Д’рек вскочил на ноги. На маске Червя Осени запечатлелось укоризненное выражение.

— Опять за свое?! Ты смеешь предъявлять нам требования кланов сейчас, в столь тяжелые времена? Хватит! Довольно с нас ваших прошлых визитов! Мы постоянно слышим от баргастов одни и те же идиотские слова. Наш ответ был и остается: нет! Все, аудиенция окочена!

— Нет, не окончена!

— Да как ты смеешь говорить с нами в таком тоне?

— Еще как смею, вонючий коротышка!

Итковиан ошеломленно переводил взгляд с Хетаны на членов Совета и обратно.

Баргастка взмахнула руками и заявила:

— Или вы будете нас слушать, или пеняйте на себя.

Ее брат затянул негромкую заунывную песню. Баргастов обволокло клубящимся туманом. Джидраты схватились за мечи.

Карнадас столь поспешно протиснулся вперед, что чуть не сбил Итковиана с ног.

— Прошу меня выслушать! — воскликнул он. — Служители и служительницы богов! Неужели вы допустите гибель своих верных стражников? Неужели вы хотите, чтобы эти стены рухнули и погребли всех нас под обломками? Присмотритесь повнимательнее к ритуалу, что совершается прямо сейчас! Это не просто колдовство, которое практикуют заурядные шаманы. В зале собираются духи баргастов. Вслушайтесь в мои слова, братья и сестры! Духи баргастов уже тут, среди нас!

Стало тихо. Кафал продолжал петь.

— Что здесь вообще происходит? — с тревогой спросил смертный меч, наклонившись к уху Итковиана.

— Сам не понимаю. Наверное, это и есть то второе задание, о котором говорила Хетана.

— Но чего же Белолицые добиваются?

— Признания. Они утверждают, что Капастан якобы стоит на земле баргастов. Кланы уже не раз отправляли сюда своих посланцев. И всегда их выгоняли чуть ли не пинком под зад. Я даже не предполагал…

— Смотри. Жрецы все же предоставили Хетане право говорить.

Члены Совета масок вновь замерли, изображая на лицах ярость и недовольство. Если бы не крайняя серьезность момента, Итковиан наверняка улыбнулся бы при виде подобного «гнева богов».

— Вот так-то лучше, — процедила баргастка, презрительно глядя на маски. — Имейте в виду: то, что прежде было просьбой, теперь стало требованием. Я перечислю прежние доводы, на основании которых вы отклонили наше прошение, и вновь повторю ответы наших посланников. Быть может, в этот раз у вас хватит мозгов принять правильное решение. Если нет, то я заставлю вас это сделать.

Рат’Худ презрительно расхохотался:

— Ты нас заставишь? Неужели ты не понимаешь, очаровательная дикарка, что Капастан находится на грани уничтожения? Какой сейчас смысл в угрозах? Прежние ваши посланцы были поумнее.

Хетана встретила его слова все с той же улыбкой, больше смахивающей на хищный оскал:

— Итак, повторяю ваши прежние доводы. Вы постоянно талдычили про какие-то старинные даруджийские хроники. В них будто бы написано, что земля эта была ничейной и пустовала, если не считать нескольких заброшенных зданий, которые построили явно не баргасты. У капанцев летописей не было, но их предания подтверждают: здесь никто не обитал. И те и другие утверждают: баргасты жили к северу от этих мест, на склонах гор, а также на самой гряде. Здесь появлялись только шаманы-паломники, но они никогда подолгу не задерживались… Пока что я правильно все излагаю? Именно так вы говорили нашим посланцам, да? Хорошо. На эти возражения мы прежде давали простой ответ. Баргасты не живут на священных землях и не ставят шатров на костях предков. Разве вы селитесь на своих кладбищах? Нет. Вот и мы тоже. Первые капанские племена нашли здесь только баргастские курганы. Они разрушили их и вместе с даруджийцами стали строить город.

Деревянные лица выражали скуку, какую испытывают взрослые, вынужденные слушать детскую болтовню. Но Хетана даже не глядела на маски. И продолжала:

— Это святотатство, но ничего уже не исправить. За подобное оскорбление наших предков теперь уже спрашивать не с кого. Прошлое не изменишь. Мы не глупцы, чтобы требовать невозможного. Наши просьбы были совсем скромными. Признать, что эти земли изначально принадлежали баргастам, и позволить нам совершать паломничества к уцелевшим курганам. — Хетана вскинула голову. — Но вы постоянно отказывали нам и прогоняли посланцев. Знайте, жрецы: наше терпение лопнуло!

Теперь уже смех разобрал Рат’Престола Тени.

— Замечательно! — произнес он, всплеснув руками. — Потрясающе! Братья и сестры! Призываю вас незамедлительно удовлетворить требование баргастов. Какая изысканная ирония: по доброй воле отдать то, что вскоре все равно потеряешь! Интересно бы знать, а как паннионцы отнесутся к баргастским святыням? С трепетным уважением? Сомневаюсь!

Хетана взмахнула рукой:

— Напрасно смеешься, жук под корягой! Повторяю: наше терпение кончилось. Мы знаем, что этот город падет. Паннионцам нет дела до чужих святынь. Но желание баргастских паломников должно быть удовлетворено. Вот так-то.

Она замолчала, застыв в угрожающей позе, со скрещенными на груди руками.

Тишина становилась невыносимой. Затем Рат’Королева Грез вдруг громко ахнула.

— Что, почуяли правду в моих словах? — оскалилась Хетана, глядя на жрицу.

Теперь маска Рат’Королевы Грез выражала неподдельную тревогу. Поза женщины и ее жесты показывали, насколько она испугана.

— Да, баргастка, почуяли. Однако не все, а лишь некоторые из нас. Очень немногие.

И жрица обвела взглядом братьев и сестер.

Первой откликнулась Рат’Огнь. Из прорези в нарисованных губах вырвался тревожный вздох.

— Надо что-то решать, — проворчал Рат’Худ. — Причем быстро.

— Конечно! — подхватил Рат’Престол Тени, ерзая на своем месте. — Здесь не нужно никаких тайных знаний. Давайте же наконец рассмотрим их притязания. Что мы потеряем, если пойдем навстречу баргастам? Что приобретем в случае отказа?

— Ничего! — бросила им Хетана. — Если вы опять нам откажете, то баргасты не бросятся защищать эти земли. Хумбрал Таур, мой отец, предвидел, что вы снова приметесь ловчить. Если ответ будет отрицательным, баргасты готовы признать поражение. Но знайте: в этом случае мы с братом, прежде чем уйти, убьем вас всех. Вы готовы погибнуть из-за собственного упрямства?

И снова воцарилось долгое молчание, которое нарушила наконец Рат’Королева Грез:

— Хетана, можно тебя спросить?

Серолицая баргастка кивнула.

— Как вы намереваетесь переправить к себе… то, что ищете?

— В этом вопросе содержится намек на какую-то тайну! — заверещал Рат’Опонны, одна половина маски которого изображала мужское лицо, а другая — женское. — Вы трое — ты, Рат’Худ и Рат’Огнь — явно о чем-то догадываетесь. Объясните же и остальным! Мы все имеем право знать!

— Пошевели остатками мозгов, — съязвил Рат’Престол Тени. — Чему обычно поклоняются паломники?

— Не знаю… Костям, наверное. Или… Ну, в общем, всяким священным реликвиям.

Его собеседник снисходительно кивал, изображая терпение, с каким наставник слушает ответ туповатого оболтуса.

— Замечательно, брат. И каким способом можно прекратить паломничество?

Рат’Опонны пожал плечами. Его маска выражала полное непонимание.

— Убрать эти предметы из мест поклонения, дурень! — выкрикнул Рат’Престол Тени.

— Постойте, братья! — вмешался Рат’Беру. — Не подразумевают ли ваши слова, что местоположение баргастских святынь известно? Но разве наши предки сровняли с землей не все курганы? Проклятье бездны! Это сколько же особняков и простых домов внутри стоянок нам придется перерыть и перевернуть вверх дном, чтобы найти на полке какую-нибудь старинную баргастскую урну?

— Нам нет дела до погребальных сосудов, — угрюмо заявила Хетана.

— Секрет чрезвычайно прост! — тоном ярмарочного фокусника возвестил Рат’Престол Тени, обращаясь к Рат’Беру. — Две наши сестры и брат знают, где лежат священные для баргастов кости!

Он повернулся к Рат’ Королеве Грез:

— Что скажете, дорогая сестра? Благодаря чьей-то глупости… или, наоборот, редкостной мудрости все эти кости много веков назад собрали в одном месте, которое существует и по сей день. Я угадал? Оставьте вашу тошнотворную застенчивость для опочивальни и расскажите нам, что к чему!

— Мужлан! — прошипела жрица.

Перепалка в Совете масок продолжалась, но Итковиану надоело это слушать. Несокрушимый щит внимательно смотрел на Хетану и очень жалел, что не видит выражения ее глаз. Это бы наверняка подтвердило его подозрения.

Баргастку трясло. Едва заметно, так слабо, что вряд ли кто-то другой обратил на это внимание.

«И кажется, я знаю, почему ты дрожишь, милая».

А Карнадас тем временем вернулся на свое место рядом с Брухалианом. Дестриант сосредоточенно взирал на жрецов Совета и прежде всего — на молчаливого Рат’Фэнера, что сидел в правом углу. Ни одного, даже мимолетного, взгляда в сторону Хетаны. Однако, судя по напряженной позе дестрианта, он пришел к тому же выводу, что и сам Итковиан.

«Серые мечи» не имели к происходящему никакого отношения и должны были оставаться всего лишь беспристрастными зрителями, однако несокрушимый щит не удержался и мысленно пожелал Хетане успеха.

Потом дестриант повернул голову и, как бы невзначай, взглянул в сторону Итковиана. Их глаза встретились. Несокрушимый щит ответил едва заметным кивком. Глаза Карнадаса округлились, и он вздохнул.

«Да. Ты тоже понимаешь суть этой игры. Баргасты веками совершали паломничество в эти места… задолго до того, как здесь появились капанцы и даруджийцы. Задолго до строительства города. А ведь баргастам не свойственно так почитать своих умерших. Значит, кости, что собраны в каком-то тайном хранилище, принадлежат не воинам и не шаманам. Эти останки необычайно важны для всего народа. Настолько важны, что баргасты на протяжении многих столетий отправлялись сюда, дабы им поклониться.

И недаром Хетана дрожит. Может, она улавливает трепет баргастских духов, униженных святотатством и многовековым забвением?.. Священнее этих останков у баргастов нет ничего. Сохранились только воспоминания, что передаются из поколения в поколение. А время всегда превращает воспоминания в легенды. Красивые, но ничем не подтвержденные сказки о духах, ставших богами.

А ведь Хетана стоит сейчас на пороге раскрытия тайны. Смутные догадки Хумбрала Таура вот-вот подтвердятся. Ее отец затеял дерзкую… отчаянно дерзкую игру, повелев дочери найти останки… первых баргастских племен.

Белолицые сознают, что после падения Капастана Паннионский Домин устремится в их владения. А значит, их ждет война, к которой они не готовы. Кланы еще ни разу не выступали против общего врага. Они увязли в давнем соперничестве и кровной вражде, подтачивающей их изнутри. Хумбралу Тауру очень нужны эти священные останки. Они — как знамя, под которое он надеется собрать баргастские кланы, положив конец всем распрям.

Но в любом случае уже слишком поздно. Даже если Совет масок раскроет ей местонахождение баргастских святынь, то как, интересно, Хетана собирается вывозить эти сокровища из осажденного Капастана?»

Размышления Итковиана прервал звонкий голос Рат’Королевы Грез:

— Хетана, дочь Хумбрала Таура! Мы удовлетворим твое требование. Мы вернем тебе смертные останки ваших предков.

Женщина встала и подала знак командиру джидратов. Когда он приблизился, Рат’Королева Грез что-то прошептала ему на ухо. Воин кивнул и скрылся за одной из четырнадцати дверей.

Жрица вновь обратилась к баргастке:

— Нам понадобится некоторое время, чтобы добраться до… места погребения. Пока идут приготовления, мы должны поговорить со смертным мечом Брухалианом о делах, касающихся обороны города.

— Мне-то что? Делайте, как считаете нужным, — пожала плечами Хетана. — Но имейте в виду: долго ждать мы не будем.

Маска жрицы изобразила улыбку.

— Не волнуйся, Хетана. Ты сама сможешь следить за извлечением останков.

Баргастка сошла с каменного диска.

— Подойдите к нам, смертный меч, — пророкотал Рат’Худ. — Только на этот раз, что называется, держите свой клинок в ножнах.

Командир наемников вышел вперед, ответив жрецу холодной улыбкой.

— Ставлю вас в известность: Совет масок наконец признал неизбежность захвата и разрушения Капастана, — сообщил ему Рат’Престол Тени и, сделав небольшую паузу, добавил: — Для нас с вами это было очевидно с самого начала.

— Вы ошибаетесь, — ответил Брухалиан, и голос его раскатился по всему залу. — Если помните, я говорил не о падении города, а о его неизбежной осаде и необходимости совместных оборонительных действий.

— Нужно как можно дольше удерживать редуты! — выкрикнул Рат’Беру.

— Не говори глупостей! — накинулся на него Рат’Престол Тени. — Это повлечет за собой сотни напрасно погубленных жизней. Вот уж паннионцы обрадуются столь щедрому подарку!

— Перестаньте! — вмешалась Рат’Королева Грез. — Сейчас речь вовсе не о редутах. Многие наблюдали за возвращением воинов несокрушимого щита. Всех удивило появление… крупных волков… весьма странного обличья. Таких зверей в Капастане еще не видели…

Она не договорила. Внутренняя дверь распахнулась, и оттуда строем вышли джидраты. Доспехов на солдатах не было, а в руках они держали кирки. В конце зала джидраты разошлись, и каждый стал осматривать свой участок пола.

— Я могу обсуждать сей вопрос лишь в присутствии принца Джеларкана, — заявил смертный меч.

Мельком взглянув на джидратов, Рат’Королева Грез вновь повернулась к Брухалиану:

— У нас уже был разговор с принцем. Он отвечал весьма уклончиво. Нам показалось, что в обмен на эти сведения Джеларкан хотел бы выторговать для себя определенные уступки со стороны Совета. Но мы не станем участвовать в подобном торжище. Мы желаем знать, откуда ваши солдаты привели этих зверей, и очень надеемся, смертный меч, что вы окажетесь более словоохотливым.

— Осмелюсь напомнить уважаемому Совету: нас в Капастан пригласил именно принц Джеларкан, и в его отсутствие мы не вправе отвечать на ваши вопросы. Если правитель даст свое разрешение…

Джидраты принялись долбить кромку пола. Осколки глазурованных плиток градом сыпались им под ноги. Хетана подошла ближе. Заунывное пение Кафала превратилось в шепот. Горящие глаза баргаста следили за каждым движением солдат.

«Неужели кости собраны здесь, в самом сердце Невольничьей крепости? И сколько же, интересно, они тут пролежали?»

— Так мы ничего не добьемся, — сказал Рат’Престол Тени. — Надо послать за принцем. А пока я спрошу командира «Серых мечей» о другом. Вы спасли нескольких человек из торгового каравана, в том числе и двух магов. Может, у них эти неумершие волки — нечто вроде домашних животных? Насколько мы знаем, уцелевшие чародеи обосновались в Даруджийском квартале. Как, впрочем, и еще один участник этого каравана; более того, он даже купил небольшой дом и испросил у Совета разрешение на его реконструкцию. Весьма странное поведение, должен вам заметить. За городскими стенами собралось не менее сотни тысяч паннионских людоедов, а эти пришельцы приобретают недвижимость! И держат волков вместо собачек! Что вы на это скажете, Брухалиан?

Тот пожал плечами:

— Вы рассуждаете вполне здраво, Рат’Престол Тени. Признаться, поведение магов и торговца также представляется мне странным: я не понимаю, какая причина заставляет их покупать дома накануне осады. Лучше всего было бы расспросить их самих.

— Можете не сомневаться, я обязательно это сделаю.

Под глазурованными плитками оказались огромные каменные плиты прямоугольной формы. Джидратам удалось подцепить одну из них и сдвинуть ее в сторону. Плиты покоились на фундаменте из просмоленных деревянных балок, которые опирались на дополнительные столбы. Снизу потянуло застоявшимся воздухом, тяжелым запахом подземелья. После вскрытия первой плиты работа пошла быстрее.

— Полагаю, нам нужно прервать беседу со смертным мечом, — объявил Рат’Худ. — А то мы не заметим, как в ответ на требование Хетаны лишимся пола. Надеемся, что в присутствии принца Джеларкана командир наемников станет более красноречивым. А пока будем наблюдать за историческим событием, без сомнения приковавшим к себе внимание всех собравшихся.

— До чего же ты болтлив! — не выдержал Рат’Престол Тени. — Но придется последовать твоему совету… Эй, джидраты, пошевеливайтесь! Нам не терпится увидеть заплесневелые кости!

Итковиан встал рядом с Хетаной.

— Здорово ты их обыграла, — негромко сказал он.

Баргастка от волнения еле дышала. Значимость момента не позволяла ей ответить в своей обычной манере, и она промолчала.

Джидраты подняли и оттащили в сторону еще несколько плит. Кто-то принес зажженные фонари, однако тьма все еще продолжала господствовать в подземелье.

Кафал наконец закончил петь и встал по другую руку Итковиана.

— Они здесь, — громко сообщил баргаст. — Вокруг нас.

Несокрушимый щит понимающе кивнул.

«Да, они здесь. Духи баргастских предков, которых ритуальное песнопение привело в наш мир. Им тоже не терпится увидеть свои святыни. Я и сам ощущаю их присутствие…»

На месте снятых каменных плит зияла большая яма, правильной, почти квадратной формы, хотя и с неровными краями. Итковиан прикинул ее размеры: шагов семь в длину и примерно столько же в ширину. Яма простиралась до самого «пупка», который, как теперь оказалось, покоился на вершине каменной колонны. Жрецы и жрицы из Совета масок не усидели на своих местах и спустились вниз. Один из жрецов подошел к «Серым мечам».

Брухалиан и Итковиан поклонились, приветствуя Рат’Фэнера. Его щетинистая клыкастая маска хранила бесстрастное выражение. Скрытые под ней человеческие глаза глядели прямо на Карнадаса.

— Я добрался до самых копыт нашего бога, — сообщил Рат’Фэнер. — Сперва целых четыре дня постился, а потом проскользнул между камышами и оказался на залитом кровью берегу. Я понял, что нахожусь во владениях Фэнера. Позвольте узнать, когда вы бывали там в последний раз? — спросил он у Карнадаса.

Дестриант улыбнулся. И ответил вопросом на вопрос:

— И что же вы сумели там увидеть?

— Тигр Лета мертв. Его тело гниет далеко от этих мест. Убит приспешниками Паннионского Провидца. Но посмотрите на Рат’Трейка. По нему этого не скажешь. Он полон сил. Точнее, преисполнен молчаливой радости.

— Похоже, история Трейка еще не закончилась, — заметил Карнадас.

— Разве это честная игра? — прошипел Рат’Фэнер. — Есть лишь один бог войны!

— Нам не стоит оглядываться на чужих богов, Рат’Фэнер, — ответил ему дестриант. — Лучше уделять больше внимания своим собственным делам.

Жрец недовольно фыркнул и отошел. Итковиан проводил его взглядом, затем наклонился к Карнадасу:

— Завидую твоей невозмутимости. Или для тебя это не новость?

— Ты имеешь в виду смерть Трейка? Да, я знал об этом. — Дестриант продолжал наблюдать за Рат’Фэнером. — Такие, как он, лишь изредка наведываются во владения нашего бога и считают это большой заслугой. Я же пребываю там постоянно.

Карнадас повернулся к Брухалиану:

— Смертный меч, настало время разоблачить этого напыщенного болтуна и положить конец его претензиям на превосходство.

— Нет, — отрезал Брухалиан.

— Но он насквозь пропитан отчаянием. Отсюда один шаг до безрассудных поступков. Мы не можем доверять такому собрату.

— А о последствиях ты подумал? — спросил Брухалиан. — Или, может, ты займешь его место в Совете масок?

— Что ж, пожалуй, в этом был бы определенный резон.

— Мы в чужом городе, Карнадас. И позвали нас сюда совсем для других целей. Впутываться в здешние свары крайне рискованно. Поэтому я говорю тебе «нет».

Джидраты зажгли лампы, прикрепили их к шестам и с превеликой осторожностью начали опускать вниз. Все присутствующие затаили дыхание и сгрудились возле краев ямы.

Глубина подземелья оказалась меньше человеческого роста. Фонари высветили покрытый искусной резьбой нос большого челна. Он уже успел потрескаться: то ли от времени, то ли в давние времена налетел на скалы. Лодка была сделана на совесть и густо просмолена.

Трое джидратов с фонарями в руках спрыгнули вниз. Итковиан подошел еще ближе. Судно было выдолблено из цельного ствола дерева. По-видимому, изначально его длина превышала десять шагов, но здешнее пространство было ýже, так что корпус несколько сплющился. Рядом с первой лодкой Итковиан заметил вторую, а чуть дальше — третью. Все подземелье под залом, где собирался Совет масок, было заполнено… резными челнами. Итковиан ожидал увидеть что угодно, только не это.

«Но ведь баргасты давно уже не плавают по морям. Очень давно. Боги милосердные! Получается, этим лодкам тысячи лет!»

— Десятки тысяч, — шепнул ему дестриант. — Даже магия, предохраняющая их от порчи, начала слабеть.

Хетана тоже спрыгнула вниз. Баргастка была изумлена не меньше, чем остальные. Она протянула дрожащую руку, но дотронуться до поверхности челна не решалась.

Один из солдат переместил шест с фонарем, осветив внутренность лодки.

Все дружно ахнули.

Судно заполняли хаотично лежащие мертвые тела; каждое было тщательно запеленато в рыжеватую грубую парусину, причем все конечности обернуты отдельно. Но самое удивительное: трупы не выглядели иссохшими, словно мумии.

— В старинных летописях упоминается о таких лодках, — заговорила Рат’Королева Грез. — Их не раз находили, когда срывали курганы. В каждом корабле было по нескольку тел, как здесь. Многие челны вытащить не удалось: они раскалывались на куски. Но строители Капастана все же отдали дань уважения чужим покойникам. Все уцелевшие трупы собрали в неповрежденные челны… Здесь находится девять лодок и более шестидесяти мертвецов. Ученые того времени сочли, что захоронения не принадлежат баргастам. Причина, думаю, вам понятна. Никто не верил, что баргасты когда-то плавали по морю. Да и обнаруженные мертвецы крупнее представителей этого народа: обратите внимание на телосложение. Это скорее тоблакаи. Между тем нынешние баргасты — и обликом, и по характеру — сильно напоминают тоблакаев. Сама я убеждена, что у тоблакаев, баргастов и треллей были общие предки, хотя по крови баргасты ближе к человеческой расе. Но при отсутствии доказательств это, увы, всего лишь гипотеза, а доказательств у меня почти нет: я исхожу исключительно из своих наблюдений относительно физических характеристик и образа жизни упомянутых народов.

— Это наши Исконные Духи, — сказала Хетана. — Так говорит мне сердце, которое истина сжимает железными пальцами.

— Духи нашли вместилище своей силы, — добавил Кафал, стоявший на краю ямы.

Карнадас кивнул:

— Ты прав. Здесь все перемешано: радость и боль… ликование, притушенное скорбью о тех, кого потеряли. Несокрушимый щит, мы являемся свидетелями рождения богов.

Итковиан опустил руку на плечо Кафала:

— Воин, я понимаю твою радость. Но как вы с сестрой собираетесь вывозить эти останки из города? Паннионцы признают только своего собственного бога. Все прочие для них — заклятые враги. Они мигом уничтожат все ваши священные реликвии.

Жесткие глазки баргаста впились в Итковиана.

— Мне нечего тебе ответить, Волк. Пока нечего. Но мы не боимся. Теперь мы больше неподвластны страху.

Итковиан кивнул:

— Я понимаю твои чувства, Кафал. Хорошо находиться под защитой бога.

— Богов, Волк! У нас их много. Это первые баргасты, что пришли в эту землю. Самые первые.

— Ты считаешь, что все ваши предки стали Взошедшими?

— Да. И кто теперь решится посягнуть на нашу гордость?

«А это мы скоро увидим, парень».

Каменная вышла с плаца, где упражнялись новобранцы «Серых мечей».

— Вообще-то, тебе не мешало бы извиниться, — бросила она Ворчуну, вытирая вспотевший лоб.

— Так я за этим и пришел, — ответил Ворчун.

— Да не передо мной, дурень! Что толку извиняться за то, чем ты был и всегда будешь? Можно подумать, я тебя не знаю.

Каменная придирчиво осмотрела узкое лезвие своей рапиры и нахмурилась, увидев зазубрину. Новобранка, с которой они упражнялись, по-прежнему стояла на плацу, ожидая новых противников.

— Настырная девка! Совсем зеленая, а все схватывает на лету… Извиняться, чурбан, тебе надо не передо мной, а перед Керулием.

— Керулий мне больше не хозяин.

— Не забывай: он спас нам жизни. Да-да, Ворчун. В том числе и твою драгоценную шкуру.

— И как же, интересно, он это проделал? — насмешливо спросил командир стражников. — Помнится, Керулий сразу куда-то слинял, как только началась заварушка. И что-то я не заметил, чтобы его древний бог метал в наших врагов молнии…

— Какой же ты глупец! Керулий обманул к’чейн че’маллей. Он забрал наши души и унес их так далеко, что эти поганые ящеры решили, будто мы мертвы. Неужели ты забыл свои сны? Керулий спрятал нас в магическом Пути своего бога. Я, например, помню все до мелочей.

— Не знаю, как умиралось тебе. Но лично я умирал по-настоящему. И прекрасно помню, как жизнь уходила из тела. И переломанные кости тоже.

— Вечно ты споришь. Говорю тебе: Керулий спас наши души. Без них никакие целители нам бы уже не помогли. Свинья ты неблагодарная! А я вот помню: к’чейн че’малль подкинул меня вверх и вдруг… я очнулась совсем в другом месте. И надо мной стоял громадный волчара. Не настоящий, а вроде призрака. И я сразу поняла: этот никого сюда не пропустит. Он охранял меня. Понимаешь?

— И кем же был тот волк? Верным слугой древнего бога?

— Нет. У этого бога нет слуг. Зато у него есть друзья. Друзья, а не безмозглые приверженцы! Чувствуешь разницу? Не знаю, как ты, но я с того момента решила, что всегда буду с ним, Ворчун, душой и телом. Теперь я готова сражаться за него, потому что он всегда меня поддержит. И после этого древних богов называют ужасными? Я тут подумала: сколько же всякой чепухи с детства вбивали нам в головы! А мы верили. Да этот бог куда выше нынешних, которые только и знают, что вечно цапаться между собой и требовать себе все больше новых храмов и богатых приношений.

Командир стражников смотрел на свою давнюю подругу и лишь растерянно качал головой.

— Кажется, я все еще продолжаю бредить, — пробормотал он.

Каменная со звоном убрала рапиру в ножны.

— Можешь мне не верить. Твое дело. Только не забывай, Ворчун: Керулий и его древний бог спасли и твою жизнь тоже. Поэтому сейчас мы пойдем к Керулию, ты поблагодаришь его и извинишься за свою грубость. А если к’чейн че’малль не вытряхнул из тебя последние мозги, ты останешься у него на службе.

— Я скорее поцелую Худа в задницу. Ладно, так и быть, я еще согласен извиниться за грубые слова, но в богах, красавица, абсолютно точно не нуждаюсь. Ни в древних, ни в новых. И от жрецов я всегда предпочитал держаться подальше.

— Другого ответа я и не ждала. Так, предложила на всякий случай. Ладно, идем. А куда это Бьюк запропастился?

— Не знаю. Довел меня сюда и исчез.

— Древний бог спас ведь также и его. И старика Манси. Этим поганым магам было ровным счетом наплевать на жизнь своих слуг. Если Бьюк не дурак, он уйдет от них. Я бы на его месте уже давно так и сделала.

— Ну, милая, не все же такие умные, как ты.

— Да, это верно, — усмехнулась его собеседница.

Они вышли за ворота цитадели. Ворчун по-прежнему страдал от похмелья, но живот, наполненный едой, а не вином и элем, равно как и помощь целителя — жреца «Серых мечей» Карнадаса — возымели свое благотворное действие. Походка командира стражников стала увереннее, а боль в затылке притупилась. И все равно он с трудом поспевал за своей стремительной спутницей. Редкие прохожие заглядывались на красивую женщину, но решительная походка и свирепый блеск в ее глазах заставляли их поспешно убираться с дороги.

Каменная повела его в обход старинного кладбища с колоннами, внутри которых стояли замурованные покойники. Впереди было другое кладбище — даруджийское, с надгробьями и урнами, хорошо знакомыми Ворчуну по родному городу. Стражница свернула налево, в узкий кривой переулок между низкой оградой кладбища и площадью Тура’ла. Проход вывел их на открытую площадку поменьше, которая примыкала к восточной оконечности Храмового квартала.

Это открытие рассердило Ворчуна.

— Знал бы я, куда ты меня тащишь! Я же отсюда и пришел. Если Керулий устроился где-то поблизости, зачем вся эта круговерть? Просто зашла бы ко мне и проводила. А то плетусь за тобой, как собачонка!

— Я сперва и зашла, но от тебя воняло, как из отхожей ямы в какой-нибудь задрипанной таверне. Неужели ты согласился бы позориться перед Керулием? Тебя нужно было отмыть и накормить, а я не нянька, чтобы возиться со всякими пьяницами.

Ворчун ничего не ответил.

«Боги, ну почему все женщины в мире не могут быть покорными и молчаливыми? — Однако, подумав еще немного, он хмуро почесал лоб и рассудил: — Хотя, пожалуй, это было бы еще хуже. Мужчинам все же приятнее гасить пламя, чем раздувать едва тлеющие угли».

— Да проснись ты уже, — одернула его Каменная. — Мы пришли.

Моргая, Ворчун уставился на покосившийся домик. Ничего особенного: щербатые кирпичи со следами штукатурки, плоская крыша с подгнившими стропилами. Чтобы войти внутрь, им с Каменной пришлось бы пригнуться. Но командир стражников входить туда не торопился.

— Он что, не мог купить жилище поприличнее? — удивился Ворчун.

— Керулий — скромный человек, — парировала Каменная. — Его древний бог не любит пышность и церемонии. И потом, учитывая недавние обстоятельства, дом этот достался Керулию почти даром.

— Какие еще недавние обстоятельства?

— Чтобы освятить землю для древнего бога, нужно пролить кровь. А тут целая семья покончила жизнь самоубийством. Это случилось почти неделю назад. И Керулий…

— Обрадовался? — подсказал Ворчун.

— Ну, только отчасти. Его, разумеется, опечалила безвременная смерть нескольких человек.

— Еще бы!

— А затем предложил сбавить цену.

— Кто бы сомневался.

— В общем, теперь здесь храм.

Ворчун резко повернулся к женщине:

— Учти: если я иду к Керулию, то это еще вовсе не значит, что я собираюсь принять его веру.

— Тебя никто и не заставляет, — поморщилась Каменная.

— Ты меня хорошо поняла? И Керулий пусть тоже зарубит это себе на носу. Я не намерен преклонять колени перед его богом или хотя бы подходить к алтарю. Если это Керулия не устраивает, я лучше вообще к нему не пойду.

— Да успокойся ты! Никто тебя никуда не втягивает. Очень нужно!

Командир стражников предпочел не заметить насмешки на лице спутницы.

— Ладно, веди, — буркнул он.

Каменная потянула дверь на себя:

— Местные меры безопасности: дверь открывается наружу и ее не так-то просто выбить. Еще одна хитрость: сама дверь шире, нежели дверной проем. Разумно, правда? Это «Серые мечи» придумали. Если паннионцы прорвутся в город, их тут на каждом шагу будут ждать ловушки.

— А что, «Серые мечи» опасаются уничтожения городских стен? Веселого мало. Получается, мы все в западне. Когда тенескарии будут жарить нас на обед, едва ли Керулий вторично спасет наши души.

— Какой же ты пессимист.

— Скорее уж реалист, дорогая.

Каменная пригнулась и вошла в узкий дверной проем. Ворчун немного помешкал, а затем тяжело вздохнул и двинулся следом.

Они попали в небольшую переднюю с голыми стенами и полом, выложенным грубыми плитками. В нишах горело несколько светильников. На железных крючках висела простая одежда. Напротив первой двери находилась вторая, занавешенная длинным кожаным фартуком. Пахло щелочным мылом с легкой примесью желчи.

Женщина сняла плащ, повесив его на свободный крюк.

— Керулию рассказали, что хозяйка дома выползла сюда из комнаты и тут умерла. А кишки волочились по полу следом. У властей возникло подозрение, что здесь не все так просто. Либо ее принудили к самоубийству, либо она потом передумала.

— А может, молочник постучал в дверь и она хотела крикнуть, что сегодня молоко брать не будет, — предположил Ворчун.

Каменная некоторое время молча смотрела на него, как будто всерьез оценивая эту версию, а затем пожала плечами:

— Мне кажется, малость заковыристое объяснение, хотя кто знает? Всякое бывает.

Отодвинув кожаный занавес, она пошла в комнату. Ворчун, тяжело вздыхая, поплелся следом.

Большая комната занимала все остальное пространство дома. В задней стене имелось несколько ниш, занавешенных простыми тряпками. Скорее всего, альковы эти служили либо кладовыми, либо спаленками. Узенький коридор под сводчатым потолком вел в сад во внутреннем дворике. В одном углу громоздились простые деревянные скамьи и сундуки. Середину комнаты занимал очаг, совмещенный с горбатой глинобитной печью. Оттуда исходили приятное тепло и еще более приятный запах свежевыпеченного хлеба.

Керулий сидел прямо на полу, слева от очага, поджав под себя ноги. Жрец склонил голову, на выбритой макушке блестели капельки пота.

Каменная сделала шаг вперед, остановилась и припала на одно колено:

— Хозяин, мы пришли.

Жрец поднял голову. Его круглое лицо озарилось улыбкой.

— Я сумел стереть все плохое с их жизненных дощечек, — сообщил он. — Теперь их души успокоились. У них очень интересный призрачный мир. Я даже слышу детский смех.

— Ваш бог милосерден, — прошептала Каменная.

Морщась, Ворчун направился к сундукам.

— Керулий, я пришел поблагодарить вас за то, что спасли мне жизнь, — выпалил командир стражников. — Простите мою тогдашнюю грубость. Вижу, ваше имущество уцелело. Очень рад… А теперь позвольте откланяться.

— Подожди, командир. Иди сюда.

Ворчун подошел.

— Я хочу кое-что передать для твоего друга Бьюка… это поможет… в его затее.

— Неужели? — удивился Ворчун.

Краешком глаза он заметил, что Каменная следит за ним внимательно и даже ревниво.

«Совсем тронулась девка».

— Будь добр, открой второй сундук… Да-да, вон тот, железный… Видишь, что лежит на темно-сером сукне?

— Вы про глиняную птичку?

— Да. Скажи Бьюку, что птичку следует истолочь в порошок, а потом смешать с охлажденной водой. Воду нужно хорошенько прокипятить. Пусть отсчитает сто ударов сердца и только тогда снимает с огня. Запомнил? Когда раствор глины остынет, его надо выпить. Вот и все.

— А с какой стати Бьюку хлебать эту мутную жижу?

— Глина снимет боли у него животе и поможет кое в чем другом. В нужное время он обо всем узнает.

Ворчун очумело глядел на жреца:

— Бьюк у нас, вообще-то, не из легковерных.

— Передай своему другу, что иначе у него не получится осуществить задуманное: тот, за кем он охотится, легко ускользнет. И еще скажи Бьюку, что ему понадобятся союзники. Вернее, вам обоим. Я разделяю ваши тревоги по этому поводу. Так вот, другие союзники сами найдут его… со временем.

— Хорошо. Я все передам, — с некоторым недоумением ответил Ворчун.

Он взял глиняную птичку и спрятал ее в своей поясной сумке.

— О чем это вы там шепчетесь? — ласково осведомилась Каменная.

Ворчун хорошо знал этот тон — предвестник очередного бурного скандала. Ничего не подозревающий жрец широко улыбнулся:

— Да так, небольшой мужской разговор. У меня есть поручение и для тебя тоже, так что задержись, пожалуйста… Ну что, командир, все недоразумения между нами улажены. Мы друг другу ничего не должны. Ступай с миром.

— Да, Керулий. Благодарю, — глухо ответил Ворчун. — Теперь я волен идти своим путем.

— Мы еще поговорим об этом, — сказала Каменная. — Согласен?

— Конечно, дорогая.

«Только сначала тебе придется хорошенько меня поискать».

Вскоре он покинул жилище Керулия, ощущая на душе странную тяжесть, вызванную, как ни странно, теплым приемом, который оказал ему жрец. Ворчун немного постоял возле дома, глядя на редких прохожих, стремящихся поскорее убраться с улицы.

«Словно муравьи в развороченном муравейнике. Еще удар — и от муравейника останется только мокрое место».

— Какое у вас для меня поручение, хозяин? — спросила Каменная, когда дверь за гостем закрылась.

— Нашего друга Ворчуна ждут нелегкие испытания и удивительные приключения.

Женщина усмехнулась:

— Ворчун не любит приключений. Он сразу чует беду и спешит убраться в сторону.

— Иногда выбора нет.

— Хорошо. А что требуется от меня?

— Его время стремительно приближается. Все случится уже совсем скоро. Я прошу лишь о том, чтобы ты была рядом с ним.

— Ну, это не так-то просто. У него просто талант исчезать бесследно.

Керулий подошел к печи и пошевелил угли.

— Боюсь, Ворчун скоро утратит этот дар.

Помимо джидратских фонарей, в яму попадали рассеянный свет факелов и отблески солнца. «Причал» древних кораблей занимал больше половины зала, где заседал Совет масок. Над подземельем маяком высилась каменная колонна.

Хетана, склонив голову, стояла на коленях перед самой первой лодкой. Баргастка застыла неподвижно и, казалось, даже дышать перестала.

Итковиан решил спуститься вниз и теперь осторожно шел между челнами. Кафал молча двигался следом. Несокрушимого щита больше всего интересовали резные картинки на носах судов. Они не повторялись; наоборот, искусно выполненные изображения дополняли друг друга, складываясь в целое повествование на тему морских сражений. Баргасты, которых легко было узнать по характерным низким челнам, сражались с одним и тем же противником — с расой высоких узколицых существ, имевших большие миндалевидные глаза. Их корабли были значительно крупнее баргастских.

Видя, что Итковиана заинтересовали сцены баталий, Кафал негромко пояснил:

— Это т’истен’ур.

— А кто они такие? — спросил несокрушимый щит.

— Враги наших Исконных Духов. Т’истен’ур, которых также называли серокожими, настоящие демоны. У нас есть сказания про них. Т’истен’ур отсекали голову своим жертвам, но эти головы оставались жить. Они могли видеть, слышать и даже говорить. А обезглавленные тела работали, не ощущая усталости.

— А где жили эти… т’истен’ур? — осторожно осведомился Итковиан.

— Т’истен’ур переводится как «демоны, обитающие в тени». Наши Исконные Духи сражались с ними в Голубой бездне… — Кафал вдруг замолчал, будто что-то вспоминая. — Мы не знаем, где находилась Голубая бездна. Баргастские шаманы считали ее местом рождения нашего народа. Но теперь ясно, что имеются в виду моря и океаны.

— Истинная родина баргастов.

— Да. Исконные Духи изгнали т’истен’ур из Голубой бездны и сбросили демонов обратно в нижний мир. Он назывался Лесом Теней и находился где-то очень далеко отсюда.

— На другом континенте?

— Не знаю. Может, и так.

— Похоже, Кафал, ваши старинные повествовании говорят правду. Сам я родом из Элингарта. Наш город располагается к югу отсюда, и до него нужно долго добираться. У нас тоже существуют легенды о далеком материке, где растут гигантские ели и пихты — первозданный лес, корни которого укрывает вечная тень, а населяют его смертоносные призраки… — Итковиан продолжал разглядывать резные изображения. — Положение несокрушимого щита требует от меня знания не только военного дела, но и других наук тоже. История занимает среди них едва ли не первое место. Слушая тебя, я сразу понял, кого ты называешь т’истен’ур. Должно быть, ты слышал о тисте анди — детях Тьмы. Но очень редко можно найти упоминания о родственной им расе, именуемой тисте эдур. Те действительно были серокожими. Их считают бесследно исчезнувшими, и можно только молить всех богов, чтобы так оно и было, ибо все, что нам известно о тисте эдур, навевает смертельный ужас… Не буду утомлять тебя учеными рассуждениями, но слово «т’истен’ур» указывает на сходство вашего языка с наречием имассов. Весьма близкое родство. Скажите, а баргасты понимают по-морантски?

Кафал поморщился:

— Моранты говорят на языке баргастских шаманов — священном наречии, что явилось из… тьмы времен, откуда вообще пришли все слова и мысли. Моранты заявляют о родстве с баргастами и называют нас своими «падшими братьями». Но, по правде говоря, это они пали, а не мы. Они поселились в Облачном лесу и переняли у т’истен’ур их колдовское искусство. Моранты еще давным-давно заключили мир с демонами и обменялись с ними разными секретами. Теперь они живут в местах, куда не добраться, и прячут лица за масками, похожими на головы насекомых… Не спрашивай меня больше о морантах, Волк. Они никогда не раскаются. Мы не хотим их знать.

— Это ваше право, Кафал. — Несокрушимый щит распрямил плечи. — Но прошлое не желает оставаться погребенным. На твоих глазах оно восстало после многих веков забвения. В нем сокрыто множество истин. Среди них есть как горькие, так и радостные… Теперь пути назад нет. Коли уж прошлое начало пробуждаться, то его уже не загнать обратно в подземелье.

— Я это понял, — угрюмо ответил баргастский воин. — Отец нас предупреждал: в любом торжестве всегда есть семена отчаяния.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с Хумбралом Тауром, — пробормотал Итковиан.

— Мой отец так силен, что способен задушить в объятиях взрослого мужчину и сломать ему ребра. А если возьмет в каждую руку по кривой сабле, ты и глазом моргнуть не успеешь, как он убьет десяток воинов. Но особенно в кланах боятся острого ума вождя. Из всех его десяти детей Хетана, самая старшая, больше остальных похожа на отца: как умом, так и характером.

— Ага, решительная и на редкость прямолинейная.

Кафал довольно усмехнулся:

— Вот и отец у нас такой же. Предупреждаю тебя, несокрушимый щит: Хетана уже направила свое копье в твою сторону. Тебе не сбежать. Она уложит тебя в постель, и все твои обеты разлетятся, как плитки этого пола, когда по нему ударили кирками. Ты и сам не заметишь, как станешь безраздельно принадлежать ей.

— А вот здесь ты ошибаешься, Кафал.

Баргаст оскалил острые зубы и больше ничего не сказал.

«А ты, парень, как я погляжу, тоже унаследовал отцовский ум. Вон как ловко увел меня от разговора о древних тайнах баргастов, причем сделал это самым чувствительным образом — нанеся неприкрытый удар по моему достоинству».

Наконец Хетана поднялась и обратилась к жрецам и жрицам из Совета масок, которые кольцом окружили яму:

— Можете поставить все камни на прежние места. Возвращение останков наших Исконных Духов следует отложить.

— До каких пор? — усмехнулся Рат’Престол Тени. — Пока войска Домина не сровняют Капастан с землей? А почему бы вам не позвать сюда вашего отца вместе с кланами баргастов? Пусть отгонят паннионцев и спокойно забирают эти кости. Мы будем только рады!

— Нет. Это ваша война, вы и сражайтесь.

— Да пойми ты: уничтожив нас, они двинутся на ваши земли! — воскликнул Рат’Престол Тени. — До чего же вы все глупы! Ты со своим братцем! Ваш отец! Ваши кланы! Ну как можно быть такими идиотами?

— Что я вижу? — засмеялась Хетана. — Страх на лице бога?

Жрец попятился:

— Престол Тени не знает страха.

— Он-то, может, и не знает. А вот смертный под его маской струсил! — с неприкрытым злорадством констатировала баргастка.

Шипя проклятия, Рат’Престол Тени растолкал собратьев и поспешил прочь из зала.

Хетана выбралась из ямы:

— Устала я, Кафал. Пошли обратно в цитадель.

Брухалиан помог Итковиану вылезти и сразу же шепнул ему:

— Проследи за баргастами. Они явно придумали какой-то способ перемещения останков.

— Не представляю, что тут вообще можно придумать. По воздуху они летать пока еще не научились.

— И все равно нам нужно узнать их замыслы.

— Постараюсь.

— Выяснить это любой ценой, несокрушимый щит.

Темные глаза Брухалиана смотрели жестко и требовательно.

— Но мои обеты… — начал было Итковиан.

— Я — всего лишь смертный меч Фэнера. Требование узнать о замыслах баргастов исходит не от меня, а от нашего бога. Пойми, несокрушимый щит, приказ сей продиктован страхом. Да, наш бог перепуган. Это тебе ясно?

— Нет, не ясно, — отрезал Итковиан. — Но я подчиняюсь приказу.

Брухалиан отпустил его руку и обратился к Карнадасу:

— Свяжись с Быстрым Беном. Любым способом.

— Не уверен, что у меня получится, но я попытаюсь, — ответил дестриант.

Перед глазами Брухалиана, вопреки его воле, встала картина ближайших событий.

— Осада города подобна кровавому цветку, и уже к вечеру он грозит распуститься. Схватив его стебель, мы сумеем узнать, где скрываются самые ядовитые шипы.

К «Серым мечам» подошел Рат’Трейк. Его сонные глаза совсем не вязались со свирепой полосатой маской тигра.

— Нас ждет битва, — по-кошачьи лениво произнес он.

— Да неужели? — иронически протянул Брухалиан. — А мы и не знали.

— И наши боги вскоре окажутся в самой гуще яростного сражения. Оба: и Вепрь, и Тигр. Один из Взошедших в опасности, а некий дух готов пробудиться к истинной божественности. Вы не задавали себе вопрос, уважаемые «Серые мечи»: чья это война на самом деле? Кто решил скрестить оружие с нашими покровителями и сделает это в ближайшем будущем? Но любопытнее всего узнать другое: что кроется за судьбоносным Восхождением Трейка? Как поладят между собой два бога войны, два Повелителя Лета?

— Мы никогда не вмешивались в дела Трейка и не оспаривали его права, — ответил дестриант.

— Я прекрасно вижу, что мои слова встревожили вас, Карнадас. Но не будем об этом. Остается последний вопрос: когда же вы низложите нашего Рат’Фэнера, воспользовавшись своим правом истинного дестрианта? Вот уже более тысячи лет никто не носил титул дестрианта… вы первый за все это время… И кстати, почему Фэнер вдруг решил возродить этот — наивысший — уровень посвящения именно сейчас? — Не дождавшись ответа, Рат’Трейк небрежно пожал плечами. — Ладно, я, вообще-то, хотел сказать другое. Знайте: Рат’Фэнер не является союзником — ни вашим, ни вашего бога. Он чувствует угрозу, исходящую от Карнадаса, и постарается любым способом погубить не только его самого, но и весь отряд. Если вам понадобится помощь, разыщите меня.

— Однако из ваших слов, сударь, следует, что вы считаете себя и своего бога нашими соперниками, — сердито заметил Брухалиан.

Маска ответила свирепой улыбкой.

— Да, сейчас это выглядит именно так, смертный меч. Однако все может измениться. А сейчас, с вашего позволения, позвольте откланяться. Всего хорошего, друзья.

«Серые мечи», словно зачарованные, глядели вслед удаляющемуся Рат’Трейку. Брухалиан очнулся первым:

— Итковиан, я тебя больше не задерживаю. А нам с дестриантом нужно еще кое-что обсудить.

Взбудораженный до глубины души, несокрушимый щит двинулся догонять баргастов.

«Земля качается у нас под ногами. Равновесие нарушено. Считаные часы отделяют нас от кровопролития. Беда надвигается со всех сторон. Молю тебя, Фэнер, избавь нас от неуверенности, ибо любые сомнения сейчас — самый опасный и коварный враг».

Глава одиннадцатая

Хвастливые утверждения малазанских полководцев об умении их армии приспосабливаться к любому виду боевых действий, который только избирает противник, не соответствовали действительности. Пресловутая «гибкость» малазанских войск была иллюзией, под которой скрывалась непоколебимая уверенность в превосходстве имперской военной доктрины. На самом деле за успехами малазанцев стояло нечто совсем иное: незыблемая структура войска, неуклонное соблюдение основополагающих принципов стратегии и тактики, высокий профессионализм командиров и всестороннее изучение множества самых различных способов, включая и те, которые в корне отличались от их собственных.

Полное собрание сочинений Энета Обара по прозвищу Безжизненный (часть XXVII, книга VII, том IX). Рецензия на 13-страничный трактат Темула «Малазанская военная доктрина»

На Штыре загорелась его знаменитая власяница. Кашляя от зловонного дыма и вытирая рукавом слезящиеся глаза, Хватка смотрела, как сухопарый маг катается по земле. Вечернюю тьму наполняли заковыристые проклятия, извергаемые несчастным чародеем, который походил сейчас на жаровню с углями. Поскольку все остальные держались за животы от смеха, не собираясь помогать Штырю, Хватка подтащила к себе бурдюк с водой и, зубами вырвав затычку, сдавила его собственными ляжками, направляя струю на незадачливого колдуна. Вскоре послышалось шипение, и вместо зловонного дыма в лицо капралу повалил не менее вонючий пар.

— Хватит! — заорал Штырь, отчаянно махая руками. — Прекрати лить воду! Я сейчас захлебнусь!

Колотун, которого трясло от хохота, не заметил, как очутился возле самого костра. Хватка тут же дала ему ощутимого пинка и рявкнула:

— Да успокойтесь вы уже, наконец! Не хватает еще, чтобы весь взвод покрылся хрустящей корочкой!

Из тьмы послышался голос Мутной:

— Капрал, мы и так тут дохнем со скуки, а ты портишь нам забаву!

— Скука еще никого не убила, иначе на свете не осталось бы живых солдат. Так что это жалкое оправдание, Мутная. Наша проблема в другом: весь этот Опоннами проклятый взвод, начиная с самого сержанта, который вон там корчится от смеха, свихнулся.

— Разумеется, кроме тебя.

— Нечего лизать мне сапоги, красавица. Они не благоухают розами. И потом, ты же знаешь: на лесть меня не возьмешь. Я-то как раз безумнее всех. Будь у меня хоть капелька мозгов, я бы давно сбежала от вас подальше. Боги, вы только взгляните, какие редкостные идиоты меня окружают! Взять хотя бы чародея, который щеголяет в рубашке из волос покойной мамаши. Стоит ему открыть свой магический Путь, как на нас отовсюду прут злющие суслики… А наш сапер с его незаживающими ожогами? Должно быть, у него тоже есть свой портал, где чудесным образом исчезают моча и дерьмо, ибо я не видела, чтобы за эти три дня он хоть раз отлучался по нужде… А чего стоит напанка, которую упорно преследует отбившийся от стада бхедерин? У этого зверя либо плохо с глазами, либо он видит в ней нечто такое, чего не видим мы… А еще у нас есть бесподобный целитель, умудрившийся так обгореть на солнце, что его до сих пор лихорадит.

— Ты забыла назвать Мураша, — подсказала ей Мутная. — Он всем даст сто очков вперед.

— Погоди, доберемся и до него. А ты, часом, не знаешь особу женского пола, которая страсть как любит незаметно подкрадываться сзади и может до смерти напугать товарищей? Не знаешь? Так я и думала… Ну и наконец, наш дорогой Мураш. Утверждает, будто бы отличается стальными нервами и железной логикой. Тем не менее вбил себе в голову, что это боги похитили Быстрого Бена, причем исключительно по его, Мураша, вине. Да уж… — Капрал ухитрилась засунуть палец под браслеты, что красовались на ее руке у самого предплечья, после чего насупилась еще сильнее. — Как будто богам есть дело до Быстрого Бена, не говоря уже про нашего сержанта. Можно подумать, они вообще обращают на нас внимание, что бы мы ни делали.

— Что, капрал, опять браслеты Трича тебя донимают?

— Попридержи язык, Мутная. Я сегодня не в том настроении, чтобы шутить, — процедила сквозь зубы Хватка.

Промокший Штырь встал. Вид у него был весьма жалкий.

— Чую искру зла! — прошептал он. — Вон и звуки знакомые: как будто кто пальцами легонечко прищелкивает. Здесь полно злых духов. Они так и кружат возле нас, попомните мои слова.

— Не волнуйся, не забудем, — пообещала ему Хватка. — Я вырежу их на твоем надгробии, Штырь. Устраивает?

— Боги милосердные, ну и вонища! — не выдержал Колотун. — Ты отпугнешь даже баргастов! Давайте проголосуем всем взводом. Кто за то, чтобы содрать со Штыря его вонючее одеяние и зарыть власяницу поглубже? Вот ты, сержант, что скажешь?.. Эй, Мураш! Ты, никак, спишь с открытыми глазами?

— Тише вы! — зашипел сержант, сидевший дальше всех от костра. — Там кто-то есть.

— Если это опять какой-нибудь злобный суслик… — начала Хватка.

— Да не открывал я магический Путь! — прорычал Штырь. — И еще, имейте в виду: пока я дышу, никто не посмеет сжечь мою власяницу. Даже и не мечтай, сапер. Мы здесь не имеем привычки устраивать голосование по разным пустякам. Один Худ знает, о чем думал Скворец, направляя таких идиотов, как ты, в Девятый взвод. Но ты здесь временно и не забывай об этом.

— Тихо! — скомандовал Мураш. — Рядом и впрямь кто-то есть. Громко сопит. Неужели не слышите? Ходит вокруг и вынюхивает!

Из темноты выскочил здоровенный самец бхедерина. Мураш с воплем отпрыгнул, едва не угодив в костер.

— Эй, Деторан! — крикнул Колотун. — Твой ухажер явился!.. Ой, чем это ты меня треснула? Булавой? Худов дух… Кулаком? Врешь! Ты, Мураш, совсем распустил своих солдат. Она мне едва голову не пробила. Совсем шуток не понимает… Да отстань ты, дура! Вон, лучше с ним воюй!

— Хватит, Деторан! — одернула подчиненную Хватка. — Слушайте, отгоните уже этого быка. Он нам весь вечер испортил.

— А ведь хорош бычок, — давясь от смеха, произнесла Мутная. — Какие рога! Какие копыта! А мужское достоинство? Почти до земли достает!

— А ну прекрати! — прикрикнула на подругу Хватка. — Здесь не все такие бесстыдные девки, как ты. Вон, гляди: наша Деторан вся аж покраснела от смущения. Не зли ее, иначе она забьет Колотуна насмерть.

— Не беспокойся, капрал, — не унималась Мутная. — Это бедняжка от усердия раскраснелась. Наш сапер юркий. Чтобы ему врезать, надо хорошенько покрутиться.

Воздух прорезал новый вопль Колотуна.

— Угомонись, Деторан! — заорала Хватка. — Ты ему нос своротила. Моли богов, чтобы все обошлось.

— Между прочим, — вклинился Штырь, — у него в сумке полно «ругани». Одно неверное движение, и…

Как ни странно, эти слова подействовали на напанку. Она опустила свои кулачищи и отошла в сторону. Колотун зашатался, точно пьяный, а затем шумно плюхнулся на землю. Из разбитого носа хлестала кровь.

— Шуток не понимает, — пробубнил он распухшими губами и потерял сознание.

— Дело дрянь, — пробормотала Хватка. — Если к утру парень не оклемается, потащишь его на волокушах. Слышишь, Деторан?

Рослая плечистая напанка что-то пробубнила себе под нос и пошла устраиваться на ночлег.

— Кто тут ранен? — послышался писклявый голос. Молоток, завернувшись в одеяло, трусцой двигался к огню. — Меня разбудила ваша потасовка.

— А вот и наш вареный рак пожаловал, — провозгласил Штырь. — Что, целитель, впредь не будешь спать на солнцепеке?

— Колотуну здорово досталось, — пояснила Хватка. — Погладил Деторан против шерсти. Теперь валяется бездыханный.

Молоток склонился над сапером:

— Да, капрал. Веселого мало. — Целитель присел на корточки, продолжая осматривать пострадавшего. — Худ вас побери! Нос сломан… челюсть треснула… да еще и сотрясение мозга. Его же вытошнило… А остальные что, просто глазели на происходящее? Ни у кого не хватило ума их остановить?

Тут бхедерин, о котором все забыли, топнул копытом и с громким фырканьем умчался в темноту.

— А это еще кто?! — изумился Молоток.

— Соперник Колотуна, — тихо ответила Мутная. — Насмотрелся тут всяких ужасов и решил попытать счастья в другом месте.

Хватка привалилась к своему заплечному мешку и смотрела, как Молоток возится с бездыханным сапером.

«Взвод у нас явно не склеивается. Мураш — это отнюдь не Скворец, Штырь не заменит Быстрого Бена, да и мне тоже далеко до капрала Калама Мехара. А ведь когда-то Девятый взвод был самым лучшим среди всех сжигателей мостов, и Деторан ничем не уступала Ходоку».

— Ну и куда же, интересно, наш чародей запропастился? — вздохнула Мутная. — Уж поскорее бы нашелся…

Хватка растерянно кивнула, вглядываясь во тьму:

— Ох, боюсь, капитану и ребятам сейчас там совсем не сладко. Про этих Белолицых разное болтают. Если мы опоздаем…

— Толку-то от нас в любом случае немного, — возразила Мутная. — Если мы запоздаем, то всего лишь пропустим потешное зрелище.

— Ну, положим, веселого предвидится мало.

— Слушай, ты начинаешь рассуждать совсем как Мураш.

— Просто дело пахнет жареным, — почти шепотом ответила подруге Хватка. — Наш самый могущественный маг исчез. А этот юнец-аристократ — капитан Паран — не чета Скворцу. Да и со всеми нами что-то случилось. В общем, сжигатели мостов уже не те, что были прежде.

— Все изменилось после Крепи.

В мозгу Хватки пронеслись жуткие картины того страшного дня: осада города, рушащиеся туннели, тьма, кровь, смерть. Капрала аж передернуло.

— Знаешь, Мутная, мне до сих пор делается худо, как вспомню, что нас тогда предали. Когда мечом лупят — привычное дело. Да и магией нас не удивишь: всякого навидались. Даже демонов. Но когда тебе свои же втыкают нож в спину…

Она плюнула в костер.

— Это нас и сломало, — тихо сказала ее собеседница. Хватка молча кивнула. — Ну не победит Ходок Белолицых, ну перебьют нас всех до одного… мне уже, честно говоря, как-то наплевать, — призналась Мутная. — Пойдут баргасты вместе с нами или не пойдут… я что-то не рвусь на эту войну.

— А на войну, подруга, рвутся только сопливые новобранцы, — заметила ей капрал, разглядывая затухающий костер.

— Я не о том. У нас все души в трещинах. В таком состоянии не больно-то повоюешь.

— Да уж. Некому верить. Не за что сражаться.

— Неправда, есть ведь еще Дуджек Однорукий, — заметила Мутная.

— Ага, наш верховный… отступник.

Мутная усмехнулась.

— Чего скалишься? Разве не так? — удивилась Хватка.

— Ты прямо как маленькая. Никакой он не отступник, — тихо возразила ей подруга. — Нас записали в мятежники только для виду… чтобы с Брудом и тисте анди можно было договориться. Иначе никакого союза у нас с ними бы не вышло. Кстати, капрал, ты не интересовалась, кто теперь у Однорукого в знаменосцах?

— Этот… как его… Аранталь, что ли? Нет, Артантос. Ну, видела я парня. И что?

— А то: откуда он вообще взялся? Не успели нас объявить отступниками и все такое, как чуть ли не на следующий день — хлоп! — у Дуджека невесть откуда появляется новый знаменосец.

— Я как-то об этом не задумывалась. Ну и кто же он, по-твоему?

— Скорее всего, коготь, причем самого высокого ранга. Прислан сюда самой императрицей.

— А доказательства у тебя есть?

— Доказательств нет.

Хватка покосилась на костер, затем повернула голову в сторону кустов:

— Опять там кто-то в темноте шастает, что ли?

— Успокойся. Других бхедеринов здесь нет… Так что, подруга, никакие мы не отступники и не предатели. Действуем по приказу императрицы Ласин, как бы это со стороны ни выглядело. Скворец об этом прекрасно знает. Наверное, и наш целитель знает. И Быстрый Бен тоже.

— То есть весь Девятый взвод в курсе?

— Угу.

Хватка подошла к Молотку и присела рядом:

— Как там наш сапер?

— Лучше, чем я думал, — ответил Молоток. — Легкое сотрясение. Колотуну повезло, а то у меня с магическим Путем Дэнулом что-то неладно.

— Не открывается, что ли?

— Открывается. Но он… как будто запачкан чем-то. Словно бы какая-то зараза туда попала. Штырь говорил, что и с его магическим Путем такая же штука. Может, потому наш Быстрый Бен и запаздывает.

— Мог бы сказать об этом и раньше, — проворчала Хватка.

— Я же очухивался от того, что вы приняли за солнечный удар, капрал.

Женщина прищурилась:

— Интересно. Если виновато не солнце, что же тогда?

— То же, что повредило и мой магический Путь. Во всяком случае, так мне показалось.

— Молоток, — после небольшой паузы произнесла капрал, — ходят слухи, что якобы нас не совсем по-настоящему объявили вне закона, но Скворец с Дуджеком тщательно скрывают правду. Дескать, это военная хитрость: на самом деле императрица, наоборот, отдала нам приказ.

Целитель бесстрастно выслушал слова Хватки и пожал плечами:

— Впервые слышу. Очень похоже на выдумки нашего Мураша.

— Я не от него узнала. Но ему определенно такая байка понравится.

Глазки Молотка вперились в лицо капрала.

— А зачем ему вообще про это говорить?

— Зачем говорить Мурашу? Ну, знаешь, люблю смотреть, как он пугается. Весь краснеет, пыхтит, руками машет… Значит, всего лишь пустые слухи, да? — Она поднялась. — Постарайся к завтрашнему дню поставить Колотуна на ноги.

— Стало быть, мы выступаем, капрал?

— Угу. Конечно, если наш чародей появится.

— Ясно. Сделаю, что смогу.

Магический Путь напоминал тесную улочку, заваленную помоями. Быстрый Бен плелся еле-еле. У него отчаянно кружилась голова. Через каждые три-четыре шага чародей сплевывал горькую слюну. Наконец впереди блеснули звезды. Оказавшись на чистом ночном воздухе, Быстрый Бен остановился, чтобы вдохнуть полной грудью и привести мысли в порядок.

Он чуть ли не полдня выбирался с Тропы Худа. Временами бедняге уже начинало казаться, что он обречен вечно бродить в этом унылом сером мире. Когда становилось совсем уж невыносимо, Быстрый Бен напоминал себе, что Тропа Худа отравлена меньше, чем остальные доступные ему магические Пути. Там он сейчас наверняка бы погиб. От этой мысли Бен почувствовал себя слабым и подавленным: кому нужен маг, лишенный своей силы, способности повелевать собственным могуществом?

Прохладный ночной воздух приятно омывал вспотевший лоб и липкие дрожащие ладони. С небесных высот на Быстрого Бена равнодушно взирали звезды. Впереди, за кустами и полянами, поднимались темные силуэты холмов. У подножия ближайшего из них светилось желтоватое пятно костра.

Быстрый Бен вздохнул. Все его попытки установить с кем-либо магическую связь неизменно проваливались. Причина была ему понятна, но легче от этого не становилось.

«Паран оставил ждать меня целый взвод… На сколько же дней мы запаздываем? Я же должен был прикрывать Ходоку тылы, на случай если события вдруг примут худший оборот».

Он резко тряхнул головой; остатки невидимой грязи с Тропы Худа до сих пор цеплялись к нему.

«Увечный Бог пошел войной на магические Пути. Когда-то благодаря чародейству его пленили и заковали в цепи. Похоже, теперь он силится уничтожить это оружие и сделать своих врагов беспомощными».

Где-то рядом пронесся какой-то крупный зверь. Быстрый Бен поправил плащ и пошел дальше.

«Нет, не такие уж мы беспомощные. До наших мозгов Скованному не добраться, ум и хитрость остались при нас. Мы способны разнюхать, где он расставил ловушки. Во всяком случае, я это сумею. И главная из его приманок — Паннионский Домин, расползающийся, точно опухоль. Каким-то образом Увечный Бог сумел сломить защитные преграды вокруг магического Пути Хаоса. Паннионский Провидец даже не подозревает, что действует не по собственной воле, а является всего-навсего пешкой, брошенной вперед в хитроумном гамбите. Он решил проверить мощь и волю своих противников. Что ж, приятель, мы дадим тебе такую возможность. Но сначала сметем с доски твою пешку. И сделать это нужно как можно быстрее».

Быстрый Бен вступил в круг тусклого света, отбрасываемого костром, услышал приглушенные голоса и почувствовал, что вернулся домой.

Вдоль гребня горы выстроились шесты, увенчанные оскаленными черепами. Их было не меньше тысячи. К каждому черепу прицепили косу из густо промасленной травы, которую потом подожгли. Огненные венки создавали пламенную гриву над костяными оскалами смерти, делая их еще более свирепыми. Возле шестов стояли шаманы и старейшины кланов, гнусавя нескончаемую песню. Неподалеку от Парана бились юные воины, вооруженные короткими крюк-ножами. Поединки были отнюдь не бескровными. Дух вечного соперничества ощущался не только в этих состязаниях, больше похожих на сражения, а буквально во всем.

Между сжигателями мостов ходили баргастки, которые почти насильно уводили к себе в шатры как мужчин, так и женщин. Сперва капитан хотел было запретить все эти плотские утехи, но потом лишь махнул рукой.

«Все равно они меня не послушаются. Да и глупо противиться, учитывая, что завтра или послезавтра все мы можем погибнуть».

Здесь собрались представители всего клана Белолицых баргастов. Долину заполняли шатры племен сенанов, гилков, акратов, баренов и нит’риталов. Не менее ста тысяч воинов прибыли на зов Хумбрала Таура, чтобы держать совет. И не только за этим.

«Они явились ответить на вызов, брошенный Ходоком. Он — последний баргаст своего клана; татуировка на его изуродованном шрамами теле рассказывает всю долгую историю племени. Пятьсот поколений. Ходок пришел сюда, требуя признать свое родство со здешними баргастами. И наверняка его миссия заключается не только в этом. Тут кроется что-то еще, но из баргастов ведь лишнего слова не вытянешь. Скрытны до предела. И тайн у них как колючек на кусте…»

Нит’ритальский воин испустил предсмертный крик: у него было перерезано горло. Он упал вблизи главного костра, густо залив землю вспененной кровью. Соплеменники яростно проклинали побежденного. Его убийца гордо расхаживал рядом, наслаждаясь приветственными криками своих сородичей.

Паран заметил, что к нему направляется Меченый. Черный морант шел спокойно и невозмутимо, глубоко равнодушный к злым взглядам баргастов и ругани, раздававшейся у него за спиной.

— А вас тут не жалуют, — заметил капитан. — Неужели моранты забирались так далеко на восток?

— Мы в этих краях не бывали, — возразил Меченый. Голос его, и без того глухо звучащий из-под шлема, тонул в окружающем гвалте. — Их вражда к нам — очень давняя. Баргасты верят тому, что говорили о нас их предки. Ну не хотят они жить своим умом.

— Думаю, ты не станешь пытаться их переубедить?

— Бесполезно. В отличие от баргастов мы свою жизнь ценим… Скажи, капитан, а ваш Ходок — он действительно умелый боец?

— Признаться, я его в сражениях не видел. Знаю только, что он побывал во многих передрягах.

— А что говорят другие сжигатели мостов?

— Презрительно усмехаются. Но они презрительно усмехаются по любому поводу, поэтому я не очень доверяю их суждениям. Скоро сами все увидим.

— Хумбрал Таур выбрал для поединка не просто лучшего воина, — сказал Меченый. — С Ходоком будет биться один из его сыновей.

— А ты откуда знаешь? — удивился Паран. — Ты что, понимаешь язык баргастов?

— Он сродни нашему. Да и нет тут никакой тайны. Все сейчас только это и обсуждают. У парня пока нет имени. До Ночи смерти — обряда взросления — еще две луны. Говорят, он родился с оружием в руках. До сих пор ни одного поражения в поединках, а ведь младший сын Хумбрала Таура состязался и с опытными воинами. Жестокосердный, не знающий пощады… не буду утомлять твои уши. Это все слова. Вскоре мы своими глазами увидим, кто на что способен.

— Я до сих пор никак не пойму: ну зачем вообще нужен этот поединок? — недоумевал капитан. — С какой стати Ходоку что-то доказывать? Вся история его рода запечатлена у него на теле. Неужели кто-то здесь сомневается в ее подлинности? Ходок — баргаст до мозга костей. Достаточно лишь взглянуть на него, и любые сомнения отпадают.

— Тут все не так просто, капитан. Он претендует на право вождя. Ходок — потомок очень древнего рода, который берет начало от самих Основателей. Его кровь чище, чем у любого представителя здешних кланов. Законы баргастов заставляют его бросить вызов. Только так Ходок сумеет доказать, что он не самозванец.

Паран поморщился. У него вновь свело живот. Рот наполнился кислятиной, от которой не избавят ни эль, ни вино. Всю ночь его преследовали видения. Ему снились холодная пещера под домом Азата, каменные плиты с изображениями карт из Колоды Драконов, смысл которых давно утрачен. Даже сейчас стоило капитану закрыть глаза и ослабить хватку воли, как он оказывался в Обители Зверей — родовом доме т’лан имассов с пустующим троном из оленьих рогов. Он как будто перемещался в ту странную хижину и в то время.

«В какое? Может, то время уже настало? Трон ждет. Было ли так и с покойным императором, когда он очутился перед пустующим Престолом Тени? Стоял ли и он в раздумье, прежде чем сделать последний шаг, дарующий ему власть над домом Тени, власть над Гончими?»

— Ты плохо выглядишь, капитан.

Паран повернулся к Меченому. На полуночно-черной броне моранта играли отсветы огня, создавая иллюзию глаз в складках шлема. Единственным доказательством того, что перед ним живое существо, была изуродованная, висящая плетью правая рука Меченого.

«Проклятие духа рхиви и сейчас иссушает ему плоть. Вскоре у него омертвеет плечо. Потом бесчувствие перекинется и на грудь. Через год этот морант будет мертв. Спасти его может лишь исцеляющее прикосновение бога. Но кому из богов есть дело до смертных морантов?»

— Да вот, животом мучаюсь, — ответил Паран.

— Ты не говоришь мне правду, — пожал плечами Меченый. — Ладно, дело твое. Допытываться не стану.

Возле главного костра начался очередной поединок.

— Хочу тебя кое о чем попросить, — обратился к моранту капитан. — Мне нужна помощь. Конечно, если твой кворл не слишком устал.

— Мы оба достаточно отдохнули, — заверил его Меченый. — Проси, и я исполню.

Капитан шумно втянул в себя воздух:

— Хорошо. Спасибо.

На востоке зажглась розовая полоска, оттенив цепь невысоких холмов. Ночью Паран так и не смог уснуть. Дрожа от утреннего холода и бессонной ночи, он поплотнее завернулся в теплое покрывало. Потирая воспаленные глаза, капитан всматривался в пробуждавшуюся долину, серую не только от утренней мглы, но и от дыма многочисленных костров. На шестах замерли диковинные племенные знамена. По описаниям Паран знал их почти все. Перед отправкой сюда Скворец подробно рассказал ему о баргастских кланах, не забыв назвать наиболее вероятных возмутителей спокойствия.

По одну сторону от ристалища, где вскоре предстояло сойтись Ходоку и младшему сыну Хумбрала Таура, стояли шатры акратов. Их собралось здесь около тысячи. Акратов было легко опознать по кольцам в носу, длинным косам и разноцветным трофейным доспехам, снятым с убитых морантов: зеленым, черным, красным и даже золотым. Эти представители баргастов прибыли издалека и, несмотря на малую численность, считались наиболее свирепыми и коварными из всех. Акраты издавна были заклятыми врагами клана Ильгресов, сражавшихся в рядах армии Каладана Бруда, что создавало дополнительные препятствия для союза с малазанцами.

Основным соперником Хумбрала Таура был Марал Эб — предводитель баренов. Этот клан явился сюда во всем своем могуществе — свыше десяти тысяч воинов. Их тела были разрисованы красной охрой, а покрой бронзовых доспехов позаимствован у разбойников, грабящих караваны. Волосы этих баргастов закручивались на особые шпильки с торчащими иглами дикобразов. Хумбрал опасался, что Марал при случае попытается оспорить первенство. За минувшую ночь между баренами Марала и сенанами Таура произошло не менее полусотни поединков. Все это грозило межклановой войной. Правда, сейчас не время враждовать в открытую.

Больше всего Парана удивляли гилки. Их волосы были собраны в узкие клинья, а доспехи состояли из кусков черепашьих панцирей. Гилки не отличались высоким ростом, но их коренастые, крепкие воины запросто могли бы оказать достойное сопротивление тяжелой пехоте паннионцев.

Десятки собравшихся в долине более мелких племен дополняли гремучую смесь союза, который представлял собой клан Белолицых. Все они постоянно враждовали друг с другом, не желая забывать давние обиды, насчитывавшие десятки и даже сотни лет. Казалось настоящим чудом, что Хумбралу Тауру вообще удалось собрать здесь все племена и в течение четырех дней поддерживать относительный мир.

«Сегодня все должно решиться. Даже если Ходок выиграет поединок, это еще не будет означать его полного признания. Кровопролитие может начаться по любому поводу, даже самому ничтожному. А уж если Ходок потерпит поражение…»

Паран усилием воли отогнал тревожные мысли.

Раздался протяжный крик, приветствующий новый день. Лагеря мгновенно ожили, наполнившись молчаливым движением. Послышались отдаленный звон оружия и лязганье доспехов. Все это сопровождалось лаем собак и гоготанием гусей. Воины стали стекаться к месту ристалища.

Паран оглянулся на сжигателей мостов. Те медленно собирались, будто звери, потревоженные охотничьим рожком. Чуть больше трех десятков малазанцев, готовых, если понадобится, вступить в сражение и прекрасно понимавших, что долго им не продержаться. Капитан всматривался в небо на юго-западе, надеясь заметить темное пятнышко — Меченого верхом на кворле. Однако серебристо-голубой простор был пуст: ни облаков, ни летуна-моранта.

Тишина в стане баргастов насторожила Парана. Обернувшись, он увидел Хумбрала Таура, который направлялся на свое место. С момента прибытия сюда капитан во второй раз видел вождя вблизи. Обликом своим Таур напоминал равнинного медведя. На нем была тяжелая кольчуга из монет, которую украшал пояс с человеческими скальпами, прицепленными за потускневшие волосы. Судя по старинному виду монет и их количеству, баргасты не один век промышляли грабежом, причем занимались этим весьма усердно.

«Да их монетами можно нагрузить целый корабль, — подумал Паран. — Или наполнить храм от пола до потолка».

Хумбрал Таур обходился без слов. Он отцепил булаву, унизанную шипами, взял ее в правую руку и поднял вверх. Рука вождя медленно очертила в воздухе круг. Глаза всех баргастов были устремлены на Таура. Возле самого ристалища собрались лучшие воины кланов; остальные заняли места сообразно своему положению и возрасту. Вскоре все пространство до самых склонов заполнилось зрителями.

Какого-то неразумного пса угораздило выбежать на середину площадки. Таур остановился. Ловко брошенный кем-то камень угодил собаке в спину, и она с воплями метнулась прочь. Вождь клана Белолицых что-то буркнул себе под нос, а затем взмахнул булавой.

Из толпы вышел Ходок. На нем были доспехи, какие носили малазанские военные моряки: основа из вываренной кожи, железные заклепки и железные обручи на плечах и бедрах. Легкий шлем на голове Ходока был трофеем времен сражения в Арэне, где баргаст снял его с какого-то убитого семиградского офицера. Лобную пластину шлема и нащечники украшала затейливая серебряная инкрустация. Шею защищала кольчужная бармица. В левой руке Ходок держал круглый щит (на пальцы он надел тяжелую полуперчатку с шипами), а в правой сжимал палаш с закругленным лезвием.

Появление Ходока баргасты встретили презрительным гулом, на который он ответил не менее презрительной усмешкой, обнажив подпиленные синие зубы. Хумбрал Таур ненадолго задержал на нем взгляд, как будто выказывая недовольство выбором малазанского, а не баргастского оружия, после чего вторично махнул булавой.

Из круга вышел младший сын вождя.

Паран ожидал увидеть юного крепыша, а никак не этого худощавого, высокомерно улыбающегося парнишку в легких кожаных доспехах, с одиноким крюк-ножом в правой руке.

«Что это? Утонченное оскорбление? Или Таур заведомо решил обречь свою сторону на поражение? Но какой ценой? Неужели он готов пожертвовать жизнью младшего сына?»

Баргастские воины принялись громко топать. Вероятно, это заменяло им барабанный бой. Вся долина и окрестные холмы сотрясались от дроби, которую выбивали тысячи ног.

Безымянный сын Таура медленно прошел к ристалищу и встал напротив Ходока. Их разделяло не более пяти шагов. Заметив сжигателей мостов, юнец самодовольно оскалился.

— Капитан! — вдруг окликнули Парана сзади.

Он обернулся:

— Капрал Недотепа? В чем дело? Говори быстрее.

Вечно кислая физиономия капрала сегодня выглядела еще более недовольной.

— Мы тут подумали… Если окажется, что дело совсем уж дрянь… мы с ребятами припасли «морантских гостинцев». Есть и «ругань»… штук пять наберется. Можем пробить проход. Видите холм? Удобное местечко, чтобы свалить туда и закрепиться. И склоны крутые.

— Отставить, капрал, — прошептал Паран. — Мой приказ не изменился: сидеть тихо и не рыпаться.

— Конечно, этот мальчишка — вроде как хлюпик и недомерок, но если…

— Ты меня слышал?

Недотепа дернул головой:

— Так точно, слышал… Только вот какое дело. Тут есть человек девять, может, десять — недовольных. И они хотят взять все в свои руки. Говорят: ну, мол, к Худу этого капитана… сами разберемся…

Паран был вынужден оторвать взгляд от ристалища, где уже застыли готовые к поединку соперники.

— Так… А ты, стало быть, их полномочный представитель?

В водянистых глазах Недотепы мелькнуло удивление.

— Я?! Нет, что вы, капитан! Да я сроду не бывал никаким представителем. Этого еще только не хватало. Просто я пришел… доложить о настроениях.

— И сейчас все смотрят в нашу сторону и думают, что сумели навязать мне свою волю. Нет, капрал, я считаю тебя их посланцем, нравится тебе это или нет. Скажу больше: я едва сдерживаюсь, чтобы не убить полномочного представителя на месте, ибо мне надоело слушать его глупые речи.

Кислая мина на лице Недотепы сменилась мрачной.

— Не советую пытаться, — с расстановкой произнес он. — Как-то один капитан попробовал замахнуться на меня мечом. Так я сломал ему шею.

«Боги милосердные! А я и забыл, с кем имею дело: от этих и впрямь можно ожидать чего угодно».

— Хорошо, капрал. Будем считать, что мы оба пошутили. А теперь ступай к своим товарищам и прикажи им стоять смирно, пока я не дам сигнал. Передай, что без боя мы не сдадимся, но не стоит понапрасну провоцировать баргастов, ибо излишняя агрессивность может иметь фатальные последствия.

— Мне прямо так им все это и сказать, капитан?

— Можешь изложить своими словами, если хочешь. Главное, чтобы смысл был понятен.

Недотепа вздохнул:

— Тогда проще… Так я пошел?

— Иди.

Теперь Хумбрал Таур стоял между соперниками. Если он что-то и говорил им, то совсем тихо. Затем вождь отошел в сторону и снова поднял булаву. Топот стих. Ходок крепче сжал щит. Левую ногу он отвел назад, приготовившись к плотной обороне. Сын Таура продолжал стоять как ни в чем не бывало. Крюк-нож по-прежнему висел на поясе.

Хумбрал Таур остановился на краю ристалища. Там он в последний раз взмахнул булавой, после чего резко опустил руку. Поединок начался.

Ходок отступил назад, пригнулся и поднял щит на уровень глаз. Правую руку он слегка вытянул вперед. Сын Таура повернулся к нему. Нож в руке юного баргаста слегка вздрогнул, чем-то напоминая змеиную голову. Ходок незаметно переместил тяжесть тела на другую ногу. Парень сдвинулся влево. Он как-то странно размахивал своим оружием, как будто дразнил соперника, однако Ходок не поддавался на его уловки. Расстояние между воинами оставалось прежним.

«Каждое движение этого заносчивого мальчишки говорит Ходоку все больше, он составляет о сопернике всестороннее представление. Смотрит, что его настораживает, а что заставляет медлить или отступать. Словом, Ходок пока все подмечает. Но неужели парень настолько самоуверен? Где же хваленая тактическая хитрость баргастов?»

Сын Таура сделал несколько шагов вперед. Он намеренно избрал невыгодное для противника направление; тот мог только прикрываться щитом. Еще шаг. Меч Ходока скользнул в сторону. Юнец отскочил, но вскоре опять приблизился — уже под другим углом.

Как всякий опытный пехотинец, Ходок качнулся в сторону. И тут сын Таура ринулся в атаку.

Паран успел лишь фыркнуть: от тяжеловесности Ходока не осталось и следа. Забыв о своем преимуществе в росте, он нагнулся, дополнительно загородившись щитом. Видимо, парень метил ему в горло, но крюк-нож лишь слабо чиркнул по шлему. Зато тяжелый щит Ходока ударил юного баргаста прямо в грудь, отшвырнув его назад.

Сын Таура упал и закувыркался в облаках пыли. Наверное, он ожидал, что противник бросится следом и нарвется на неожиданный удар ножом: клубящаяся, пронизанная солнцем пыль служила отличной завесой. Однако Ходок просто отступил, не забывая прикрываться щитом. Наконец мальчишка не выдержал и вынырнул из клубов пыли, размахивая оружием. Чувствовалось, что теперь он улыбается через силу.

«К такой манере сражения юнец явно не привык. Он вообще впервые столкнулся с подобным. Ходок вполне мог бы сражаться в передовых отрядах малазанской пехоты. Не один раз ее живая стена останавливала и уничтожала варварские орды. Мальчишка еще многого не знает. Но едва ли и опытные воины из клана Белолицых баргастов знакомы с имперской тактикой боя».

Сын Таура решил двигаться кругами. Он то приближался, то отскакивал обратно, взяв себе в союзники солнце. Взмахи его ножа порождали слепящие блики, заставляя Ходока щуриться. Там, где солнце мешало парню, он взбивал пыль. Ходок невозмутимо поворачивался, всегда оставаясь лицом к противнику. Казалось, сжигатель мостов медлит. На самом деле Ходок с усердием туповатого новобранца выполнял все, что предписывала малазанская пехотная выучка. Сын вождя пытался поймать его на ложных выпадах, даже и не подозревая, что в сражениях Ходок сталкивался с куда более хитроумными ловушками.

В ближнем кольце воинов послышались крики разочарования. Баргасты привыкли к совсем другим поединкам. Но Ходок не желал играть по правилам, которые навязывал ему безымянный юнец. Паран вполне понимал чувства зрителей. Ходок, заявлявший о своем родстве, дрался как чужак, и это делало его еще более опасным.

Мальчишка предпринял новую атаку. После нескольких обманных взмахов крюк-ножом он нанес удар книзу, нацелившись Ходоку в правое колено (точнее, в незащищенную полоску в месте соединения доспехов). Однако Ходок успел опустить щит. Меч плашмя ударил парня по голове. Сын Таура пригнулся еще ниже и полоснул ножом по сапогу противника. Но удар не имел силы, и кривое лезвие только чиркнуло по голенищу. И тут Ходок вдавил тяжелый щит сопернику в лицо.

Из носа хлынула кровь. Не обращая на нее внимания, сын Таура сумел обойти кромку щита и ударил Ходока в щель в доспехах на левой руке. Кривой нож вонзился в кожу и тут же принялся рвать ее. Однако Ходок не растерялся. Он сделал единственное, что было в его силах: отсек мальчишке правую кисть.

Теперь уже оба воина истекали кровью, но их поединок еще не закончился. Паран в немом изумлении смотрел, как левая ладонь юнца метнулась вверх, напряженно сжатые пальцы вошли под нижний щиток шлема, прямо в горло Ходоку. Послышался какой-то булькающий звук. Рука со щитом безвольно обвисла в потоке крови, колени подогнулись, и сжигатель мостов рухнул на землю.

Но и это еще не было концом сражения. Молниеносным ударом Ходок сумел вогнать свой меч противнику в живот. Лезвие вспороло гладкую кожу, и наружу вывалились кишки. Следом хлынула кровь. Сын Таура корчился в судорогах.

Ходок лежал возле умирающего противника. Его ноги молотили воздух, а правая рука вцепилась в изуродованное горло.

Капитан рванулся было вперед, но его опередил Соломка — не ахти какой опытный целитель из Одиннадцатого взвода. В руке солдата блеснул маленький нож с выкидным лезвием. Он наклонился над извивающимся от боли воином и резко запрокинул ему голову, чтобы осмотреть горло.

«Какого Худа он там творит?..»

Священный круг перестал существовать. Пространство вокруг ристалища превратилось в ад кромешный. Баргасты напирали со всех сторон. Они потрясали оружием, толком не зная, с кем или против кого сражаться. Обернувшись назад, Паран увидел, что вокруг сжигателей мостов сжимается кольцо разъяренных баргастов.

«Боги, неужели это конец?»

Сквозь гул и крики прорвался басовитый голос рога. Воины из племени сенанов оттесняли всех прочь, пытаясь восстановить священные границы ристалища. Хумбрал Таур опять поднял свою булаву: молчаливый, но недвусмысленный призыв к порядку.

Баргасты, окружавшие сжигателей мостов, никак не желали успокаиваться. Малазанцы стояли, подняв над головой «морантские гостинцы». Баргасты отступали, однако их копья были угрожающе опущены.

Паран бросился к своим.

— Сжигатели мостов! — кричал он на ходу. — Немедленно спрятать эти треклятые штуковины! Вы меня слышите? Это приказ!

Опять запел рог.

«Морантские гостинцы» исчезли под плащами.

— Вольно! — сам не понимая зачем, скомандовал Паран и, понизив голос, добавил: — Остыньте, дурачье! Никто не рассчитывал, что поединок закончится вничью. Теперь любой неверный шаг может обернуться большой бедой. Капрал Недотепа, бегом к Соломке! Узнай, зачем ему понадобился ножик. И главное — выясни, в каком состоянии Ходок. Ох, похоже, бедняга не жилец. Но и парень в нелучшем состоянии. Вдруг по их условиям поединка важно, кто умрет первым.

— Капитан, — окликнул Парана один из сержантов, — мы ведь не просто так «гостинцы» достали. Баргасты поперли на нас. А мы крепились. Ждали вашего сигнала.

— Приятно слышать. А теперь — смотреть во все глаза, но сохранять спокойствие. Я иду совещаться с Хумбралом Тауром.

И с этими словами Паран повернулся и зашагал к ристалищу.

Лицо вождя баргастов посерело. Он то и дело поворачивал голову туда, где на окровавленной земле застыл его самый младший и любимый сын. Вокруг Таура толпилось с полдюжины предводителей мелких племен. Все они что-то говорили ему. Даже сейчас каждый стремился перекричать и оттеснить остальных. Но Хумбрал не слушал никого.

Паран протиснулся сквозь толпу. Капрал Недотепа сидел на корточках рядом с Соломкой. Он зажимал рану на левой руке Ходока и что-то шептал, прикрыв глаза. Судя по слабым движениям, раненый был еще жив! И перестал биться в конвульсиях. Значит, Соломка сумел каким-то непостижимым образом восстановить ему дыхание. Паран недоуменно покачал головой: он всегда думал, что перебитое горло означает верную смерть.

«Конечно, если поблизости нет опытного целителя, которому доступен магический Путь Дэнул. Но Соломка точно не из таких. Он простой лекарь, освоивший парочку примитивных заклинаний. И как он только сотворил подобное чудо?»

— Эй, малазанец! — Взгляд Хумбрала Таура застыл на Паране. — Иди сюда. Надо поговорить.

Эти слова были произнесены на даруджийском. Потом Таур что-то крикнул на своем родном языке, обращаясь к толпящимся вокруг вождям. Те нехотя отошли, бросая на капитана злобные взгляды.

Теперь Паран и Таур стояли лицом к лицу.

— Твои воины непочтительно отзываются о тебе. Говорят, что у тебя жидкая кровь.

— Они — солдаты. Я — их новый командир. Они меня еще не знают.

— Ну и что? Они обязаны тебе подчиняться. Ты для острастки убей одного или двоих — остальные сразу научатся тебя уважать.

— У нас так не принято: командиры должны не убивать солдат, а заботиться о сохранении их жизни.

Хумбрал Таур сощурился:

— Ваш баргаст сражался на иноземный манер. Тот, кто ищет родства, не будет биться как чужак. У моего сына еще не было имени, но он успел победить в двадцати трех поединках. Он выиграл их все, не получив даже мелкой царапины. Ему было суждено стать великим воином. А теперь я его потерял.

— Но Ходок до сих пор жив, — сказал Паран.

— Со сломанной глоткой не живут. Наверное, ты и сам это знаешь. И как только у него хватило сил ударить противника мечом? Мой сын пожертвовал рукой, чтобы его убить. Даже если бы мальчишка остался жив, каково воину без правой руки?

— Я ценю доблесть твоего сына, предводитель.

— Напрасная жертва. Так ты утверждаешь, что Ходок поправится?

— Не знаю. Мне нужно спросить нашего целителя.

— Духи замолчали, — через некоторое время произнес Хумбрал Таур. — Они ждут. Вот и нам нужно ждать.

— Младшие вожди могут не согласиться с тобой, — осторожно заметил Паран.

Таур нахмурился:

— Это дело баргастов. Возвращайся к своим солдатам, малазанец. Убереги их… если сумеешь.

— Так что, наша судьба теперь зависит от того, выживет ли Ходок?

— Не только! — прорычал Хумбрал Таур. — А пока довольно разговоров.

Он повернулся к капитану спиной. И вновь соперничающие предводители племен окружили его, требуя внимания.

Преодолевая вспыхнувшую в животе боль, Паран вернулся туда, где лежал Ходок. Капитан опустился на землю рядом с целителем Соломкой. Между ключицами раненого торчала костяная трубка, через которую Ходок со свистом дышал. Его горло выглядело сплошным кровавым месивом. Баргаст находился в сознании; в его открытых глазах застыла боль.

— Я соединил сухожилия на его левой руке, — сообщил Соломка. — Руку он сохранит. Но чтобы она совсем поправилась, моего умения мало. Как же здесь нужен Молоток!

— А это еще что? — спросил Паран, указав на костяную трубку.

— С магическими Путями творится что-то неладное, — пояснил целитель. — Да и не силен я по части исцеления чародейством. А это — хитрость костоправов. Когда я еще служил в Шестой армии, подсмотрел у Бычары, тамошнего целителя. У него тоже не особо ладилось с магией, вот он и напридумывал разных способов обойтись без колдовства.

— Но штучка-то хлипкая. Полагаю, это лишь временное средство.

— Так и есть, капитан. Потому я и сказал, что нам очень нужен Молоток.

— И все равно ты молодец, Соломка. Не дал Ходоку задохнуться, а это главное, — сказал Паран и встал.

— Спасибо, капитан, — смущенно пробормотал целитель.

— Капрал Недотепа! — крикнул Паран.

— Я здесь.

— Возьми нескольких бойцов, и охраняйте Ходока. Мало ли что у баргастов на уме. Как только Соломка даст позволение, перенесете его в наш лагерь.

— Слушаюсь.

Капрал бросился выполнять приказ.

Капитан обвел глазами небо и облегченно вздохнул:

— Ну наконец-то!

Соломка тоже встал:

— Вы к ним Меченого послали, да, капитан? Смотрите, он возвращается с пассажиром. Хотя, может, это Быстрый Бен…

Паран продолжал всматриваться в черное пятнышко:

— Только если морант нарушил мой приказ…

— Неужели Молоток? Клянусь копытом Фэнера, а вы здорово придумали, капитан.

— Наша встреча с баргастами не должна повлечь гибель ни одного сжигателя мостов. Такой приказ я получил.

Соломка растерянно кивнул и снова склонился над Ходоком.

Нельзя сказать, чтобы склон был слишком уж крутым. Но Быстрый Бен поднимался по нему с заметным трудом.

— Слушай, маг, может, позвать ребят, чтобы они тебя понесли? — предложила Хватка.

Быстрый Бен отер пот со лба и покачал головой:

— Не надо. Мне уже лучше. Здесь полным-полно баргастских духов. Их становится все больше. Они стойко противятся заразе. Скоро я совсем оправлюсь.

— Верится с трудом, — хмыкнула капрал.

— Тропа Худа — не место для веселых прогулок. Там явно творится неладное.

— Это дурная новость. Чего же нам тогда ждать дальше?

Быстрый Бен промолчал.

— Не хочешь говорить? — насупилась Хватка. — Я и так знаю. Когда наш сержант услышит про баргастских духов…

— Тебе нравится, когда Мураш дергается? — спросил маг, заставив себя улыбнуться.

— Естественно. Должны же у нас быть хоть какие-то развлечения!

На вершине холма сжигателям мостов попалось еще несколько гробниц, меньшей величины. В выгоревшей траве прыгали длинноногие серые птички. Все так же неутомимо жужжали насекомые. Люди шли молча. Говорить на жаре — лишь понапрасну тратить силы, а впереди еще несколько часов пути по солнцепеку.

Рано утром неожиданно прилетел Меченый и забрал с собой Молотка. С тех пор взводу не встретилось ни души. Поединок наверняка уже закончился, но вот с каким исходом?

«А вдруг мы, точно жертвенные бараны, сами идем на заклание?» — невольно подумалось Хватке.

Что Штыря, что быстрого Бена сейчас лучше было не трогать. Оба чародея даже не пытались открыть свои магические Пути. Бледные, с дрожащими руками, они явно не были настроены беседовать. У Колотуна распухла челюсть. Сапер издавал лишь нечленораздельные звуки, но, судя по свирепым взглядам, какие он бросал на идущую впереди Деторан, чувствовалось, что Колотун задумал жестоко ей отомстить и теперь выискивает способ. Мутная опять где-то рыскала; может, впереди, а может — сзади или даже за спиной. Хватка на всякий случай оглянулась, но увидела только Мураша. Сержант замыкал процессию, погруженный в разговор с самим собой.

«Ишь жужжит, муха двуногая. И не надоест ведь!»

Природа не баловала красотами: только травянистый покров холмов и чахлые деревца в низинах, где почва дольше удерживала влагу весенних дождей. Над головой простиралась безупречная синь неба: ни облачка, ни птицы. На севере и востоке белели зубчатые вершины Баргастовой гряды.

По словам Меченого, кланы собрались в долине, что лигах примерно в четырех к северу. Если не случится ничего непредвиденного, то взвод успеет добраться туда еще засветло.

Вначале Хватке показалось, что Быстрый Бен просто кашлянул. Обернувшись, она так и застыла на месте: вокруг ног мага неожиданно появился «забор» из двух десятков костлявых, перепачканных землей рук. Земля под его сапогами вспенилась. Быстрого Бена тащили вниз. Упрямые костлявые пальцы впились ему в ноги; чьи-то иссохшие руки дергали его, торопясь утащить вниз.

— Держись, чародей! Я сейчас! — крикнула Хватка.

Быстрый Бен ошеломленно взглянул на нее. К этому времени он провалился уже по пояс. Женщина успела схватить его за левую кисть. Маг погружался все глубже. Из оживших недр снова высунулись костлявые пальцы и потянулись к его правой руке.

— Отпусти мою руку, — тихо сказал Быстрый Бен.

— Да ты спятил!

— Отпусти, иначе ты мне ее оторвешь!

Правое плечо мага постепенно скрывалось под землей.

Подскочивший Штырь ухватил Быстрого Бена за шею.

— Не трогай его, дурень! — крикнула Хватка, которая сообразила, что чародей прав, и подчинилась его требованию.

— Как это не трогать? — очумело спросил Штырь. — Его же уволокут вниз.

— Говорю тебе, отпусти!

Взводный маг разогнул руку и отошел в сторону, бормоча проклятия.

Запоздало прибежал Мураш с саперной лопаткой. К этому времени голова Быстрого Бена уже успела скрыться, вздыбив фонтан земли. Мураш несколько раз ткнул лопаткой в холм.

— Прекрати копать! — прикрикнула на сержанта Хватка. — Ты еще макушку ему снесешь!

Мураш замер, потом вдруг отскочил.

— Худ меня побери! — забубнил он, оглядывая лезвие лопаты. — Никакой крови! Кто-нибудь видит здесь кровь?.. Боги, а это еще что? Никак волосы? Чьи это волосы?

— Да успокойся, ты! — Штырь вырвал у него лопатку. — Какие там волосы?! Это корни! Значит, они все-таки уволокли его.

— Кто они? — не поняла Хватка.

— Духи баргастов. Их тут целое скопище! Мы попали в засаду!

— А почему же они тебя не тронули? — удивилась женщина.

— Я для них не настолько опасен. Хочется надеяться, — добавил Штырь, озираясь вокруг. — Но вообще-то, свалю-ка я поскорее с этого проклятого холма. Нечего мне тут делать!

И маг начал торопливо спускаться.

— Колотун, присмотри за ним, — велела Хватка. — Боюсь, как бы он не спятил.

Держась за больную челюсть, сапер молча кивнул и поплелся вслед за Штырем.

— А нам теперь чего делать? — спросил Мураш. Усы его нервно подергивались.

— Подождем тут. Если маг не выкарабкается, пойдем дальше.

Голубые глаза сержанта превратились в два блюдца.

— Мы что же, бросим его? Не поможем товарищу?

— А чем тут поможешь? Можно хоть весь холм подчистую срыть, да вот только Бена мы все равно не найдем. Духи уволокли его на свой магический Путь. А с этими Путями сам знаешь как: то ли они есть, то ли их нет. Авось, Штырь маленько успокоится и попробует его найти.

— Сколько знаю этого Быстрого Бена, вечно от него одни неприятности, — сел на любимого конька Мураш. — На магов вообще нельзя положиться. Ты права. Какой смысл торчать тут понапрасну? Толку от Бена все равно никакого. Идем дальше.

— От тебя не убудет, если мы немного подождем, — отрезала Хватка.

— Можно и подождать. К баргастам в лапы мы всегда успеем.

— Не мешало бы перекусить, — вздохнула капрал. — Сержант, у тебя ничего вкусненького не припрятано?

— Есть маленько. Финики, плоды хлебного дерева и немного копченых пиявок. Купил их в Крепи, на рынке у южной стены.

— Звучит неплохо, — подмигнула ему Хватка.

— Сейчас принесу.

Мураш двинулся туда, где оставил заплечный мешок.

«Боги, в кого мы превращаемся? Что с тобой стало, Мураш? Да я и сама не лучше: стоило ему заикнуться про финики и копченых пиявок, так у меня сразу слюнки потекли…»

В болоте гнили высокие остроносые челны. Веревки, соединяющие их между собой и с ближайшим толстым кедром, успели покрыться мхом. Лодок было несколько десятков. На холмиках валялись заплесневелые мешки с припасами. Вокруг них буйно росли грибы, в основном поганки. С неба лился неяркий желтоватый свет. Отряхиваясь от склизкой жижи, Быстрый Бен встал. Во рту булькала вода. Маг выплюнул ее и огляделся по сторонам.

Тех, кто напал на него и затащил сюда, нигде видно не было. Над головой лениво кружили комары. Квакали лягушки. Звонко капала вода. В воздухе ощущался соленый привкус.

«Я попал в один из мертвых магических Путей. Причина его запустения — в забвении живущих. Нынешние баргасты даже не подозревают об этом Пути. Но сюда попадают их умершие… если, конечно, добираются».

— Вот он я, — произнес чародей. В густом воздухе его голос звучал непривычно глухо. — Ну и чего вы от меня хотите?

Из-за стены тумана стали появляться фигуры тех, кто его пленил. Они двигались осторожно, но не бесшумно, поскольку брели по колено в бурлящей черной воде. Обликом своим незнакомцы абсолютно не походили на баргастов из мира смертных. Эти создания были ниже ростом и крепче, с более мощными костями: они скорее смахивали на помесь имассов и тоблакаев.

«Боги милосердные, да сколько же тысяч лет этому месту?»

Под выступающими надбровными дугами чужаков блестели глубоко посаженные глаза. По впалым щекам сбегали кожаные полоски, привязанные под безбородыми челюстями к маленьким трубчатым костям. Черные волосы с пробором посередине заплетены в грубые косы. На всех, мужчинах и женщинах, была облегающая одежда из тюленьей кожи, украшенная косточками, кусочками рогов и раковинами. У пояса висели длинные ножи с узкими лезвиями. Несколько воинов держали в руках зазубренные копья, целиком сделанные из звериных костей.

На замшелом пне появилась знакомая Быстрому Бену фигурка из прутиков и пучков травы, с желудем вместо головы.

— Здравствуй, Таламандас. А я-то думал, что ты вернулся к Белолицым баргастам.

— Я и вернулся. Еще раз хочу поблагодарить тебя за проявленную мудрость.

— Странный ты выбрал способ выразить признательность, — усмехнулся Быстрый Бен. — Ты хоть скажи, древний, где это мы?

— На Первой стоянке. Здесь ожидают воины, не дожившие до конца путешествия. Ты даже не представляешь, маг, какое великое множество лодок отправилось в плавание. Но под конец в половине из них оставались одни только трупы. Кого сгубила стихия, кого — постоянные сражения, которые мы были вынуждены вести.

— А куда же теперь отправляются умершие баргасты?

— Никуда и в то же время куда угодно. Они потеряны. Но тебя, я думаю, больше волнуют дела в мире живых. Так вот, маг: баргаст из твоих воинов убил в поединке младшего сына Хумбрала Таура. Духи затаили дыхание. Они выжидают, поскольку ваш воин серьезно ранен и может умереть.

Быстрый Бен вздрогнул:

— А если он умрет, что тогда?

— Тогда погибнут и твои солдаты. У Хумбрала Таура нет иного выбора. Ему угрожает межплеменная война. Между духами тоже не существует единства. Не удивляйся: твое появление в долине, где собрались баргасты, вызвало бы еще больше распрей. Однако я позвал тебя сюда совсем по другой причине. — Таламандас обвел ручкой-прутиком стоящих за ним воинов. — Видишь, чародей? Здесь собралась целая армия. Но… ее некому вести. Нет предводителей. Исконные Духи исчезли давным-давно, и баргасты не знали, где их искать. К счастью, они не пропали бесследно. Старшая дочь Хумбрала Таура нашла их. Представляешь?! Она их нашла!

— Неужели? Только, подозреваю, не все так просто.

Фигурка поникла.

— Да, маг. Наши Исконные Духи находятся в плену. В Капастане.

В мозгу Быстрого Бена начала складываться цельная картина событий. Недостающие фрагменты мозаики послушно становились на свои места.

— А Хумбрал Таур знает о находке? — спросил он у Таламандаса.

— Нет. Его шаманы прогнали меня. Они, видите ли, не желают знаться с древними духами. Шаманы доверяют лишь молодым духам, а у тех мало силы. Для молодых главное — спокойная жизнь. Вот и у баргастов появилась тяга к спокойному, беззаботному существованию. Но так было не всегда. Между нынешними и древними баргастами пролегла глубочайшая пропасть. Утрачена память. Для наших детей мы — совсем чужие. Они не хотят прислушиваться к нашим мудрым советам и в то же время боятся нашей силы.

— Значит, Хумбрал Таур понадеялся, что его дочь отыщет Исконных Духов?

— Да, маг. Он пошел на великий риск. Но иначе было нельзя. Таур прекрасно сознает, насколько уязвим клан Белолицых. Молодые духи слишком слабы, чтобы противостоять Паннионскому Домину. Их либо поработят, либо уничтожат. Сегодня баргасты забавляются в постыдных состязаниях, убивая своих же собственных соплеменников. О чем это говорит? У них нет ни настоящей силы, ни подлинной веры. Таур понимает: рано или поздно войска Домина вторгнутся и на земли Белолицых. И тогда кланы падут один за другим. Вождь отчаянно нуждается в силе, но ищет ощупью.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал ему о находке? — спросил Быстрый Бен. — И считаешь, он мне поверит?

— Ты — моя единственная надежда, чародей. Ты должен его убедить.

— Не забывай, Таламандас: я освободил тебя.

— Чего ты хочешь взамен?

— Ходок должен остаться в живых. Более того, баргасты должны честь по чести признать его победителем, чтобы он по праву занял свое место на совете вождей племен. Нужно прекратить все распри между баргастами.

— Пойми, маг, я не могу туда вернуться. Шаманы вновь прогонят меня.

— А ты можешь сделать источником силы смертного человека? — (Таламандас вопросительно задрал свою маленькую головку-желудь.) — У нас есть целитель Пути Дэнул. Но он, как и я, не решается открывать свой магический Путь, поскольку там полно паннионской отравы.

— Чтобы дать твоему целителю нашу силу, его перво-наперво следует привести сюда, — заметил Таламандас.

— Тогда давай подумаем, как это лучше сделать. Что скажешь, древний?

Таламандас медленно обвел глазами соплеменников, затем вновь повернулся к Быстрому Бену:

— Хорошо, я согласен.

Спускающийся кворл, который нес на себе Меченого и Молотка, был встречен баргастским дротиком. Крылатый зверь сумел увернуться, а затем стал быстро снижаться над местом недавнего ристалища. Баргасты выкрикивали ругательства, насмехались над летающей тварью, но нападать на нее больше не пытались.

Паран еще раз взглянул на караул, выставленный вокруг Ходока и Соломки, и побежал к месту посадки. Баргасты намеренно преградили ему путь, угрожающе бряцая оружием.

— А ну, прочь с дороги! — крикнул малазанец, оттолкнув какого-то сенана.

Тот угрожающе зарычал, но это на капитана не подействовало. Вскоре Паран уже был возле Меченого и Молотка.

— Ну и дела, капитан… — начал встревоженный целитель.

— Да, Молоток. Здесь становится все жарче. Идем со мной… Меченый, лучше бы ты не дразнил их своей зверюшкой, — сказал он моранту.

— Я тоже так считаю. Уж лучше я вернусь к Мурашу и его взводу. А что тут у вас случилось?

— Много чего. Ходок выиграл поединок, но мы можем проиграть войну. Давай лети скорее в безопасное место.

Взяв целителя за руку, Паран стал вновь протискиваться через толпу баргастов.

— Ходоку очень нужна твоя помощь. Бедняга в тяжелом состоянии. Сын Таура сломал ему горло.

— Со сломанным горлом не живут, это всем прекрасно известно. Тогда почему Ходок еще дышит?

— Соломка проделал ему дырку между ключицами и вставил туда костяную трубку. Это все, что я знаю.

Молоток одобрительно кивнул:

— Молодец парень. Только вот ума не приложу, чем я смогу помочь Ходоку.

— Думай, целитель. И побыстрее. Если наш драчун помрет, баргасты перебьют всех малазанцев.

— Но мой магический Путь…

— Не желаю слушать никакие оправдания. Поставь Ходока на ноги — вот и весь сказ!

— Слушаюсь, капитан, но, просто чтобы вы знали, это, скорее всего, убьет меня.

— Фэнеровы яйца!

— Это вполне равноценный обмен, капитан. Я понимаю. Не волнуйтесь, я исцелю Ходока — вы все уйдете живыми, только это сейчас и важно.

Паран остановился и закрыл глаза. Живот обдало волной жгучей боли. Стиснув зубы, капитан произнес:

— Я верю в тебя, Молоток.

— Недотепа машет, чтобы мы шли побыстрее.

— Иди, не жди меня.

Целитель осторожно высвободил свою руку и поспешно зашагал к месту, где лежал Ходок.

Паран через силу открыл глаза.

«Из чего же сделаны эти люди? Своим приказом я обрек его на верную смерть, а он идет себе как ни в чем не бывало и даже не споткнется!»

Оттолкнув Соломку, Молоток присел на корточки возле Ходока. Глаза раненого были открыты. Целитель протянул руку к его горлу.

— Опомнись, приятель! — зашептал Соломка. — Твой магический Путь…

— Хватит уже причитать! — оборвал его Молоток.

Он закрыл глаза и осторожно коснулся изуродованного горла.

Молоток открыл свой магический Путь, и его сознание буквально взвыло, когда туда хлынул поток ядовитой силы. Он почувствовал, как его собственное тело разбухает, лопается кожа, брызжет кровь. Сквозь стук в висках слышались испуганные возгласы Соломки. Потом привычный мир растворился в бурлящем море боли.

«Боги, найдите мне хоть какой-нибудь магический Путь, не затронутый отравой. Слышите?.. Помогите мне! Как всегда, вам нет дела до смертных… Крепись, дружище! — уговаривал себя Молоток. — Ты не имеешь права сойти с ума и не выполнить свое обещание. Держись любой ценой…»

Но его разум трещал, как истлевшая парусина. Все, что составляло его сущность, распадалось на куски, а он лишь беспомощно наблюдал за катастрофой. Чтобы спасти Ходока, нужно было зачерпнуть целительные силы из собственной души и влить их через кончики пальцев в раздавленное горло баргаста… Душа исчезала. Неведомая сила поглощала ее, как песок вбирает в себя пролитую воду.

К Молотку тянулись чьи-то руки. Дух еще противился чужакам, еще пытался отбить нападение. Уши разрывались от криков, как будто вокруг непрерывно шли казни. Уничтожение душ. Чьих? Сейчас было не время искать ответ. Его куда-то влекло. Молоток не видел этих настойчивых рук, но ощущал их безжалостную цепкость.

А потом… Он не сразу понял, что вокруг стало совсем тихо. Молоток вдруг увидел себя стоящим на коленях среди зловонной лужи. Тишина сменилась едва слышимым шепотом, который быстро нарастал. Целитель вскинул голову.

«Возьми нашу силу, — повторяли тысячи голосов. — Возьми нашу силу. Возвращайся туда, откуда пришел, и в полной мере воспользуйся тем, что мы тебе даем. Но торопись — мы проложили тропу дорогой ценой — о, сколь же много пришлось за это заплатить…»

И Молоток полностью доверился силе, бурлящей вокруг него. У него просто-напросто не было выбора: он сознавал себя абсолютно беспомощным перед ее напором. Руки, ноги, все тело ощущались куском влажной глины, из которой его словно бы лепили заново. И точно так же кто-то заботливо собирал заново его истерзанную, расчлененную душу.

Целитель встал, повернулся и зашагал вперед. Под ногами чавкала жирная глина. Он не глядел вниз, а просто шел себе и шел… Молоток чувствовал, что находится внутри магического Пути Дэнул. Отрава, будто свора цепных собак, выла в бессильной злобе, но дотянуться до него не могла.

Вернулось ощущение пальцев. Они по-прежнему лежали на изуродованном горле баргаста, однако в мыслях своих Молоток продолжал идти. Шаг за шагом он неутомимо продвигался вперед. Он шел по дороге, вымощенной трупами, ведущей через отравленный ужас его магического Пути.

«Воистину, сколь же много пришлось за это заплатить…»

Видение пропало. Молоток открыл глаза. Глядя на горло Ходока, можно было подумать, что баргаст продирался через кустарник и поцарапался о колючки. Но не более того.

«А ведь они открыли сразу два магических Пути. Один для меня, а второй — для тебя, баргаст».

Ходок вяло поднял правую руку. Целитель стиснул ее.

— Ну что, вернулся? — прошептал он. — Дуракам всегда везет.

— Но кто? — с усилием прохрипел Ходок. — Кто заплатил за это?

Молоток пожал плечами.

— Не знаю. Во всяком случае, не я. У меня таких денег нет. — (Баргаст взглядом указал на окровавленные руки собеседника.) — Да говорю тебе: я тут ни при чем, — заверил товарища Молоток.

Паран не осмеливался подойти ближе. Издали ему были видны лишь спины сжигателей мостов, окруживших Ходока и Молотка.

«Боги, простите меня. Я приказал целителю пожертвовать собой, но любой ценой вылечить баргаста. Сейчас мне кажется, что я вижу улыбку трупа. С меня довольно! Ох и дрянной же командир из тебя получился, Ганос Паран. Ты отдаешь приказы и сразу начинаешь сомневаться, имел ли на это право. В самом деле, кто ты такой, чтобы распоряжаться чужими жизнями, считая одну более, а другую менее ценной? Проклятье! Это выматывает сильнее любого сражения».

Капитан и не заметил, как возле него очутился Соломка. Побелевшее лицо целителя и вытаращенные глаза могли означать что угодно. Соломка нерешительно переминался с ноги на ногу.

«Не хочу я тебя слушать. Лучше молча уйди».

— Ну, что? Говори уже.

— Там… с Ходоком… в общем, все в порядке. Теперь он поправится.

— А Молоток?

— Руки слегка поцарапаны. Пустяки, я ему помогу. Только не спрашивайте, капитан, почему он остался жив.

— Проваливай!

— Не понял.

— Ступай обратно к Молотку. Уйди прочь с глаз моих.

Целитель с ошалелым видом поплелся обратно. Паран отвернулся и закрыл глаза, ожидая, когда начнет стихать боль в животе. Он знал: передышка будет короткой, после чего огненный кулак ударит его снова. Но боль не возвращалась. Капитан глубоко вздохнул.

«Все живы. Мы выберемся отсюда. Нужно пойти к Хумбралу Тауру и сказать, что Ходок выиграл поединок, а потом… одному Худу известно, что будет дальше. Хотя, наверное, и он этого тоже не знает».

Соломка и Недотепа увидели, как сгорбленная спина Парана вдруг выпрямилась. Затем капитан поправил перевязь с мечом и направился к штабному шатру Хумбрала Таура.

— Крепкий он парень, даром что знатных кровей, — сказал целитель.

— Холодный, как яггутская зима, — отозвался Недотепа и поморщился. — А Молоток-то наш, похоже, был при смерти.

— Ну да, так и есть.

Они помолчали, после чего Соломка наклонился и смачно сплюнул.

— Пожалуй, капитан все-таки переупрямит Таура.

— Ага, этот переупрямит, — согласился Недотепа.

— Эй! — крикнул им один из солдат. — Гляньте-ка вон туда! Никак это наша Деторан спускается с холма? Точно, она! И Штырь с нею. А кого же это они волокут на себе?

— Наверное, Быстрого Бена, — ответил Соломка, выгибая затекшую спину. — Загулялся в магических Путях, придурок.

— И зачем только они вообще нужны, эти маги? — презрительно бросил Недотепа. — Сколько служу в армии, не припомню, чтобы от них был хоть какой-то прок.

— Серьезно, капрал? Наверное, ты и о целителях невысокого мнения? — поддел его Соломка.

Вытянутое лицо Недотепы стало еще длиннее. Вопрос застал его врасплох, отчего бедняга разинул рот. А затем поспешно заверил собеседника:

— Нет-нет, целители очень даже нужны. Как же без них? А вот все эти маги и чародеи…

— Ты лучше заткнись, Недотепа, пока не сморозил явную глупость… Ну вот, все наши в сборе. Знать бы, что теперь Белолицые с нами сделают.

— А что они могут сделать? Ходок ведь победил!

— Ну и что с того? Это еще ничего не значит!

У бедного капрала снова отвисла челюсть.

Внутри шатра было дымно. Хумбрал Таур стоял спиной к круглому железному очагу.

— Зачем пришел? — угрюмо спросил он, увидев Парана.

— Ходок будет жить. Он подтвердил свои притязания на власть.

— Но у него нет племени…

— Есть, предводитель. Тридцать восемь сжигателей мостов. И он показал это, выбрав определенную манеру сражения.

— Да, я заметил.

— А еще кто-нибудь это понял?

— Довольно и того, что я понял.

Таур умолк. Паран разглядывал скудное убранство шатра, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая позволила бы ему разгадать характер баргастского воина. Пол был устлан шкурами бхедеринов. Возле стены лежало несколько копий, одно из них треснутое. В дальнем конце стоял громоздкий сундук, сделанный из цельного ствола дерева. Капитан вдруг задумался о том, сколько… трупов можно там спрятать. Крышка сундука была поднята. На внутренней стороне темнел массивный хитроумный замок. Рядом с сундуком громоздились шкуры, заменявшие Тауру постель. Стены шатра тускло отливали монетами. Их ряды поднимались вверх и даже свисали с потолка, скрепленные тонкими кожаными ремешками. Эти монеты были совсем черными от многолетней копоти.

— Ты больше не командир, — нарушил молчание Хумбрал Таур.

Паран спокойно выдержал взгляд его темных глаз.

— Я только рад этому, — ответил он.

— Никогда не признавайся, что не хочешь власти, малазанец. То, чего ты боишься в себе самом, запятнает все суждения о действиях твоего преемника. Страх ослепит тебя, и ты не увидишь ни его мудрости, ни его глупости. Командирами рождаются, а Ходок не из таких. Я это увидел сразу, едва лишь он вышел на ристалище. Тебе придется следить за ним, и при этом глаза твои должны оставаться ясными.

Вождь Белолицых прошел к сундуку и предложил:

— Давай выпьем медового вина.

«Боги, что будет с моим желудком!» — ужаснулся Паран, но вслух сказал:

— Спасибо за приглашение.

Хумбрал Таур достал из сундука глиняный кувшин и две деревянные кружки. Он откупорил кувшин, осторожно принюхался, потом одобрительно кивнул и разлил тягучее вино по кружкам.

— Подождем еще день. Назавтра я буду держать речь перед кланами. Ходок получит право говорить. Он заслужил свое место среди вождей. Но хочу, чтобы ты знал, капитан, и говорю тебе это сейчас. — Таур подал ему кружку. — Мы не пойдем в Капастан. Нам нечего и некого там защищать. С каждым годом их торговцы сманивают все больше нашей молодежи. Они приезжают сюда, привозят разное барахло. Наши желторотые юнцы слушают их сладкие рассказы о беззаботной городской жизни и… убегают туда. Баргасты отродясь не жили в городах. Но попробуй растолкуй безмозглым парням, что змеи тоже бывают очень красивыми, однако их яд от этого не становится менее смертоносным.

Паран глотнул вина. Оно было крепким и сразу обожгло горло.

— Капастанские торговцы — пустяки в сравнении с войсками Паннионского Домина, — возразил капитан.

— Думаешь, я этого не понимаю, малазанец? Очень даже понимаю. После того как они захватят Капастан, придет и наш черед. Войны нам не избежать.

— Но если ты все это понимаешь, то почему тогда…

— Да потому, что в нашем клане двадцать семь племен! — Таур залпом осушил свою кружку и вытер рот рукавом. — Двадцать семь, капитан! И только вожди восьми из них готовы встать на мою сторону. Этого мало. Мне нужно согласие всех. А теперь скажи: этот ваш новый предводитель… сумеет ли он убедить остальных? Найдет ли он такие слова, чтобы его послушали?

— Честно сказать, не знаю. Ходок у нас, вообще-то, не из разговорчивых. Да и не было у него прежде поводов выступать в роли оратора. Дождемся завтрашнего дня.

— Твои сжигатели мостов по-прежнему в опасности, — вдруг заявил Таур.

Капитан весь внутренне сжался, но выказывать свою тревогу не стал. Чтобы немного успокоиться, Паран покачивал кружкой, глядя на янтарное вино.

— И почему же они в опасности? — наконец спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Барены, гилки и акраты — эти племена объединились против вас. Сейчас они рассказывают разные небылицы. Говорят, что якобы ваши целители — гадатели на мертвечине, знающие особые ритуалы. По их словам, Ходок уже умер, а целители при помощи некромантии его воскресили. Учти: у Белолицых нет причин любить малазанцев. Вы явились издалека и начали устанавливать свои порядки. Баргасты знают, что вы якшаетесь с морантами. Вы завоевали земли на севере и на этом не успокоились. Кто будет вашей новой жертвой? Мы? Паннионский Домин — это тигр. А вы — равнинный медведь. Охотник всегда знает повадки тигра, но вот медведь непредсказуем. Наших людей это настораживает, вот почему вы в опасности.

— Ничего, как-нибудь выкрутимся.

— Ладно, дождемся завтрашнего дня, — заключил Хумбрал Таур.

Паран допил вино и поставил пустую кружку на край сундука. В животе опять закололо. В приторно-сладком вине ему вдруг почудился привкус крови.

— Пойду взгляну, как там мои солдаты, — сказал он.

— Дай им отдохнуть в эту ночь.

Паран кивнул и вышел наружу.

В нескольких шагах от шатра его поджидали Хватка и Мутная.

— Ну что, еще какие-нибудь приятные новости? — проворчал он себе под нос, видя, как обе женщины заспешили ему навстречу.

— Разрешите обратиться, капитан… — начала Хватка.

— Слушаю тебя, капрал. Что случилось?

— Ну… мы… прибыли, — хлопая глазами, промямлила Хватка. — Я посчитала, что нужно вам об этом доложить.

— А где Мураш?

— Он неважно себя чувствует.

— Съел что-нибудь не то?

Мутная усмехнулась:

— Да уж. Наш сержант хавает все подряд.

— Тут такое дело, — вклинилась Хватка, наградив подругу сердитым взглядом. — У нас на время пропал Быстрый Бен. Потом он снова появился, да вот только мы никак не можем его добудиться. Штырь считает, что он вроде как в обмороке. Его насильно затащили на магический Путь баргастов.

Паран чуть не поперхнулся:

— Быстрый Бен был у баргастских духов? Немедленно веди меня к нему! Мутная, а ты беги за Молотком! Эй, капрал Хватка! В чем дело? Почему мы стоим? Вперед!

Седьмой взвод устраивался в лагере сжигателей мостов. Деторан и Колотун разворачивали шатры под надзором бледного, дрожащего Мураша. Штырь сидел возле Быстрого Бена, растерянно теребя обгоревшую власяницу. Поблизости стоял Меченый. Все прочие сжигатели мостов держались на расстоянии и подходить не торопились.

Паран прошел туда, где лежал на земле маг.

— А чем это вы отпугнули остальные взводы? — нарочито громко спросил он Хватку.

— Видите, какой Колотун у нас красавчик? Это его Деторан приголубила. А когда она бывает не в настроении, к ней лучше не подходить.

— Это она что, таким образом выражает свою симпатию?

— Кто ее знает? Не прививаются девчонке хорошие манеры.

Капитан только вздохнул и пристроился рядом со Штырем:

— Что у вас произошло? Хватка сказала, что якобы Бен угодил в магический Путь баргастов.

— Похоже, что так оно и есть. Мы проходили через курганы.

— И чего только вас туда понесло? — сердито спросил капитан. — Или места на равнине не хватило?

Штырь виновато втянул голову в плечи:

— Так мы не впервой, и сроду ничего такого не происходило. Наверное, те духи спали. А эти проснулись и утянули Бена вниз. Мы решили: подождем немного. Потом они вытолкнули его обратно. Плохо дело, капитан. Магические Пути прогнили, насквозь прогнили. Быстрый Бен считает, что это происки Паннионского Провидца. Точнее, не его самого, а некоей тайной силы, которая за ним стоит. А еще наш маг говорил, что, вполне вероятно, скоро всем нам крышка.

К Парану быстро приближались Молоток и Мутная. Позади них, пошатываясь, плелся Ходок. Соратники приветствовали его несколькими язвительными выкриками, сменившимися менее пристойными звуками. Баргаст молча двинулся в сторону шутника. Того как ветром сдуло.

— Иди сюда, Ходок, — велел Паран. — Нужно поговорить.

Молоток еле держался на ногах. Подойдя к командиру, он сразу же сел на землю:

— Простите, капитан, но что-то мне нехорошо.

— Не бойся, я не стану тебя просить снова открывать свой магический Путь. Но нужно разбудить Быстрого Бена. Есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Молоток взглянул на посапывающего чародея:

— Понимаете, я не то чтобы ослабел. Просто неважно себя чувствую. Если уж говорить начистоту, с Ходоком мне помогли. Наверное, духи баргастов. Они… вроде как объединили усилия. Один Худ знает, что они сделали… словом, я распадался по кускам, а они меня собрали. Такое чувство, будто у меня теперь другие руки, другие ноги… вообще все другое.

Целитель дотронулся до лба Быстрого Бена:

— Он скоро проснется. Сам. Это защитные чары заставляют его спать.

— А ты можешь еще ускорить его пробуждение?

— Попробую.

Молоток легонько шлепнул мага по щеке. Быстрый Бен открыл глаза:

— Тебя тут только не хватало, дурень. Дай человеку отдохнуть.

— Спать будешь потом. Капитану нужно с тобой поговорить.

Темные глаза колдуна нашли вначале Парана, а затем Ходока.

— Между прочим, вы у меня в долгу, — усмехнулся Быстрый Бен.

— Не обращайте внимания, — посоветовал капитану Молоток. — Он это всегда и всем говорит. Ну до чего высоко ставит собственную персону! Эх, жаль, Скворца тут нет. Он бы нашему чародею быстро мозги вправил. Меня так и подмывает сделать это вместо командора.

— Даже не думай! — Быстрый Бен сел и протер глаза. — Как наше положение, капитан?

— Наши головы все еще на плахе, — негромко ответил Паран. — Друзей у нас тут почти нет, а враги с каждым часом смелеют. Хумбрал Таур того и гляди потеряет власть, и сам он это прекрасно знает. Бедняга впустую пожертвовал любимым сыном, что еще сильнее осложнило ситуацию. Тем не менее Таур на нашей стороне. Ну, более или менее. Ему плевать на судьбу Капастана, но он понимает, насколько опасен Паннионский Домин.

— Ему плевать на Капастан? — улыбнулся Быстрый Бен. — Я могу изменить его отношение к этому городу… Молоток, ты не испытываешь никаких странных ощущений?

— Ты о чем говоришь? — непонимающе заморгал целитель.

— Неужели не ясно, дурень? Я спрашиваю, нет ли у тебя ощущения, что тело как будто… не совсем твое?

— Да, именно так он и сказал, — вмешался Паран. — А разве тебе что-нибудь про это известно?

— Еще бы! Капитан, нам нужно идти к Хумбралу Тауру. Втроем… нет, вчетвером. Ходока тоже возьмем… И Меченого заодно прихватим. Он знает куда больше, чем говорит. Я не вижу под этим шлемом твоей улыбки, морант, но уверен, что ты потихоньку скалишь зубы… Боги, ну и вонища! Штырь, отойди подальше, пока я не сорвал с тебя эту дрянь!

— Я, вообще-то, спас твою шкуру, и вот пожалуйста — благодарность, — проворчал Штырь, но послушно отошел.

— Ну что ж, принимай гостей, Хумбрал Таур, — сказал Паран. — Кажется, завтра уже наступило.

Солнце садилось за холмы, предвещая скорые сумерки. Похоже, баргасты уже успели забыть о том, что младший сын Хумбрала Таура погиб. Дикие пляски и жестокие поединки возобновились. Хватка сидела в нескольких десятках шагов от шатра вождя, среди беспорядочно разбросанных доспехов и прочей амуниции. Настроение у капрала было далеко не радужным.

— Ну сколько можно там торчать? Ушли — и с концом! А нам что прикажешь делать? Смотреть, как эти придурки калечат друг друга? Нам-то с тобой какое до всего этого дело? Ну вот скажи, Мутная, разве это справедливо?

— Соскучилась по нытью Мураша? Могу его найти.

— Не трудись. Слышишь из-за кустов его похрюкивания? Наш сержант повел прогуляться какую-то девчонку из племени баренов. Скоро явится с довольной рожей.

— А девица будет тащиться следом.

— Угу, — подхватила Мутная. — В полном недоумении.

— Вот-вот. Да еще спросит: «Как? И это все?»

— А он ей скажет: «Да, милая. Не надо было глазами хлопать».

Обе женщины зашлись ехидным смехом. Но их веселье оказалось недолгим. Через пару минут лицо Хватки вновь помрачнело.

— Не больно-то я верю в доводы Быстрого Бена. Таур их, конечно, выслушает, а потом нас утром… чик-чирик по горлу — и готово. Видно, и капитан того же мнения. Не зря дал нам полную свободу на всю ночь.

— Помнишь стишок? «Заря накрыта Худа капюшоном…»

— Помню.

— Ходок прямо героем себя чувствует, — проворчала Мутная. — Велико геройство — расправиться с сопливым мальчишкой!

— Эх, жаль, наша Деторан не баргастка. Тогда бы ничьей даже и не пахло. Она бы мигом отделала этого сопляка. Я слышала, Ходок особо и не напрягался. Сынок Таура на него наскакивал, а он лишь отражал удары. Стала бы Деторан стоять на месте! Она бы сразу рванулась вперед… У нее есть любимый удар — «невесомое перышко» называется.

— «Перышко»? Ха! Это с ее-то булавой?

— Но согласись, подруга, что Ходоку недостает ее свирепости, — сказала Хватка.

— Нам всем и тягаться с Деторан нечего, — усмехнулась Мутная. — Кстати, она как уволокла того гилка в кусты, так с тех пор и не возвращалась.

— Колотуна ей никак не поймать. А тут гилк подвернулся. Бедный парень. Может, он уже и дух испустил.

— Будем надеяться, Деторан хотя бы это заметит.

Вовсю полыхал главный костер. Поединки следовали один за другим, притягивая к себе новых зрителей. Хватка не успела и глазом моргнуть, как очередной баргаст упал на землю. Из его горла торчал кривой нож соперника.

«Если так будет продолжаться, завтра им придется возводить новый курган для жертв своих диких поединков… А может, и сразу два. Второй — для нас».

Капрал вертела шеей, выискивая среди баргастов одинокие фигуры сжигателей мостов. От дисциплины не осталось и следа. Спасение Ходока породило было в сердцах малазанцев надежду, но ее тут же уничтожили слухи о том, что баргасты все равно могут их убить. Просто так, со злости.

— Воздух какой-то странный, — заметила Мутная.

«Да… все как будто полно невидимого огня. А мы — в самой середине этого пламени. — Браслеты на руках Хватки становились все горячее. — Может, опять влезть в бочку с водой? Хоть временное, но облегчение».

— Помнишь ту ночь в Чернопсовом лесу? — продолжала Мутная. — Наше отступление…

«Как не помнить? На священных землях рхиви все было сожжено дотла, и тогда их разгневанные духи восстали прямо из пепла…»

— Такое не забывается.

«Если бы отряд черных морантов тогда не заметил нас и не вытащил на своих кворлах…»

— У меня схожие ощущения, — сообщила Мутная. — Мы как будто выпустили баргастских духов.

— Но не самых главных. Это всего лишь их ближайшие предки. В них нет такой силы. Будь это древние баргасты, у нас бы с тобой волосы дыбом встали.

— Интересно, а где же их древние духи? Баргастские боги?

— Явно не здесь. Надеюсь, их и завтра тут тоже не будет.

— Странно. По-моему, духи любят такие зрелища. Их это притягивает, как навозная куча мух.

Хватка поморщилась:

— Слушай, подруга! Ну почему тебе одни гадости в голову лезут?

— Можно подумать, у тебя в голове полно светлых, радостных мыслей! — парировала Мутная и встала. — Пойду прогуляюсь. Может, заодно чего разнюхаю.

— Ты же не понимаешь языка баргастов.

— Есть вещи, понятные без слов.

— Ты ничем не лучше остальных наших! — бросила ей Хватка. — Может, это наша последняя ночь, а ты решила пуститься во все тяжкие.

— Каждый развлекается на свой лад.

Мутная исчезла в темноте…

«Вот же противная девка. А я, выходит, торчи здесь одна. И кто знает, где обитают баргастские боги. Может, и тут: притаились за одним из холмов. Ждут утра, чтобы напугать нас так, что мигом помрем — и в штаны наложить не успеем. Я, конечно, не колдунья, чтобы влезть в мысли этого Таура и узнать нашу завтрашнюю судьбу. Однако в поглаживание по головке плохо верится. А вот ножом по горлу — это у них запросто. Своими глазами видела».

Откуда-то появился Штырь. Опаленная власяница воняла еще отвратительнее, чем прежде. Неудивительно, что даже баргасты расступались, когда он проходил мимо. Лицо мага было мрачным. Штырь опустился на корточки рядом с Хваткой и объявил:

— Плохи дела, капрал.

— Без тебя знаю, — огрызнулась она.

— Половина наших уже напилась, а остальные близки к этому. И Паран до сих пор так и не показывался из шатра вождя. Тоже тревожный знак. Боюсь, к рассвету нам просто-напросто перережут глотки. Пока славные сжигатели мостов будут храпеть, как уличные бродяги.

Хватка оглянулась на шатер Хумбрала Таура. Его полог был по-прежнему плотно задернут.

— Даже если и так, Штырь, что изменится от наших разговоров? Иди вон лучше развлекись.

— В смысле? — удивился маг.

— Никак ты уже забыл, что такое развлечение? Ну так я напомню: это то, что доставляет удовольствие, вызывает приятные ощущения и все такое прочее. Найди себе симпатичную баргастку. Это парни у них горазды глотки друг другу резать, а девчонки хотят того же, что и везде. Только я бы на твоем месте сперва сняла власяницу. Попробуй. Без нее твои шансы резко возрастут.

— Как я могу снять власяницу? Что подумает мама?

Слова Хватки явно не на шутку перепугали мага.

— Что ты трясешься, Штырь? Твоя дорогая матушка давно мертва. Уж не знаю, где обитает ее дух, но точно не здесь. А тебе почему-то кажется, что она до сих пор следит за тобой. Ну позволь себе немного пошалить, а?

Чародей резко наклонился, как будто его внезапно шлепнули по макушке. Хватке почудилось, что она видит костлявую руку, отвесившую ему подзатыльник. Капрал потрясла головой, отгоняя наваждение. А Штырь поплелся прочь, что-то бормоча себе под нос.

«Может, здесь и впрямь собрались все наши предки? — Хватка передернула плечами и оглянулась по сторонам. — Если и ты тоже здесь, дорогой папочка, давай не стесняйся, покажись, и я опять перережу твою проклятую глотку, как уже сделала это однажды…»

Пошатываясь от усталости и потирая кулаком воспаленные глаза, Паран выбрался из шатра. Его встретила серая предрассветная мгла. Над долиной висел похожий на дым туман. По склону холма лениво брело несколько псов. Собаки были единственными в округе, кто сейчас бодрствовал.

«Нет. Мне это только кажется. На самом деле они не спят. Они все здесь. Настоящая битва закончилась. Я их почти вижу — древних баргастских духов. Они встречают рассвет. Впервые за много тысяч лет встречают рассвет в смертном мире».

К нему подошел Быстрый Бен.

— Ну как? — спросил Паран.

— Древние духи баргастов покинули тело Молотка, — ответил маг. — Сейчас он спит. А ты ощущаешь их присутствие, капитан? Ты чувствуешь, что они здесь? Все преграды сметены, и древние духи соединились с молодыми. Забытый магический Путь перестал быть таковым.

— Все это хорошо, но нас ждет Капастан, — напомнил ему Паран. — Что, если Таур поднимет знамя войны, а соперники его не поддержат?

— Они не посмеют повернуться к нему спиной. Все шаманы из клана Белолицых взбудоражены переменами. Они чувствуют силу и понимают, откуда она исходит. Думаю, духи уже втолковали шаманам, что истинные боги баргастов заперты в Капастане. Исконные Духи, как их здесь называют, пробудились. Настало время вызволить их из плена.

Капитан немного помолчал, а потом вдруг спросил:

— А ты знал, что моранты — родственники баргастов?

— Догадывался. Тауру и его соплеменникам это может не нравиться, но если сами духи признали Меченого…

Паран вздохнул.

«Эх, поспать бы сейчас. Но времени уже не остается».

— Ладно, пойду тормошить сжигателей мостов.

— Теперь это клан Ходока, — усмехнулся Быстрый Бен.

— Тогда почему он до сих пор храпит?

— Еще не успел привыкнуть к своему новому положению. Тебе придется его учить.

«Учить чему? Как жить под бременем власти? Я и сам не освоил это умение. Достаточно взглянуть на Скворца, и сразу поймешь: подобным вещам научиться невозможно. Для этого нужно иметь каменное сердце. Мы учимся совсем другому: скрывать свои мысли, маскировать чувства, прятать глубоко в душе все то, что делает нас людьми. Этому учишься, глядя на других».

— Разбуди нашего новоявленного предводителя! — потребовал Паран.

— Слушаюсь, господин капитан, — ответил Быстрый Бен и шутовски отсалютовал ему.

Глава двенадцатая

Она ждала в самом сердце Горы, мечтая о мире… Когда он нашел свою возлюбленную, ею владело такое горе, что, кроме этого, она ничего не видела вокруг… Однако его поиски окончились, и он принял на себя все ее шрамы, ибо объятия силы — это любовь, способная ранить.

Сцинталла из Оплота (1129–1164). Расцвет Паннионского Домина

Лучи заходящего солнца окрасили горную цитадель у озера Пилигримов в цвет разбавленной водой крови. Вокруг крепости, которая носила название Обзор, кружили кондоры. Они были чуть ли не вдвое крупнее великих воронов. Изогнув шеи, украшенные воротниками из перьев, эти хищные птицы разглядывали людей, что разбили свои лагеря возле крепостных стен и теперь сидели у многочисленных костров.

Одноглазый тенескарий (в прошлом — разведчик Второй малазанской армии) следил за полетом кондоров так внимательно, словно бы их круги и зигзаги несли в себе послания богов. Те, кто знал его в лицо, даже и не думали спрашивать, почему он примкнул к крестьянской армии. Окружающие полагали, что этот чужак, который влился в ее ряды три недели назад на улицах Оплота, обратился в истинную веру. За все это время никто не слышал от него ни единого слова, и неофита сочли немым. Его единственный глаз сверкал неукротимой жаждой битвы. Говорили, что сам Анастер, первенец мертвого семени, заметил этого человека и приблизил к себе. Более того, вскоре одноглазый тенескарий получил лошадь и теперь скакал вместе с другими лейтенантами Анастера впереди пешей крестьянской армии.

Правда, Анастер менял своих лейтенантов со зловещей регулярностью, но об этом предпочитали помалкивать.

Расположившись под стенами Обзора, разрозненная и вечно голодная крестьянская армия ждала рассвета. На заре Провидец выйдет на балкон центральной крепостной башни и возденет руки в благословении. Звериный рев, который вырвется из нескольких десятков тысяч глоток, мог бы повергнуть в смертельный ужас кого угодно, но только не его самого. Да, этот деспот был стар, но он отличался от обычных смертных, ибо являл собой воплощение бога Панниона — единственного истинного бога.

Когда Анастер поведет армию на север, к Капастану, он понесет с собой силу, которую дарует ему Провидец. Враги будут разбиты и уничтожены, они станут пищей для тенескариев. Никто из сотни тысяч воинов не сомневался в этом. Их уверенность поддерживалась рукой голода, железной и неумолимой.

Одноглазый неофит продолжал напряженно следить за полетом кондоров. Теперь их силуэты почти сливались с сумеречным небом.

«Быть может, — шептали некоторые из тех, кто наблюдал за молодым человеком, — он смотрит вовсе не на птиц, а на крепостные стены, пребывая в мысленной беседе с самим Паннионским Провидцем».

Голодные крестьяне даже не предполагали, насколько их домыслы близки к правде. Ток-младший внимательно разглядывал крепостные сооружения. Обзор обзавелся цитаделью сравнительно недавно, превратив в нее старинный монастырь. Это сильно изменило первоначальные очертания строения: появились стены с бойницами, караульные помещения и глубокий ров. Работы продолжались и сейчас, не прерываясь на ночь. Каменщики трудились при свете высоких жаровен, куда беспрестанно подбрасывали дрова.

«Ну-ну, торопись, старик. Что, прежде ты не ведал этого чувства? А нам оно хорошо знакомо: это страх. Вчера ты послал на юг семерых охотников К’елль. Один встретился нам по пути сюда… Они не вернутся. Тебя пугает зарево, разливающееся по южному краю неба? Это — отблески магии. Они становятся все ближе. И причина их появления проста: ты рассердил госпожу Зависть, а когда она злится, то забывает об учтивых манерах. Ты соизволил собственными глазами взглянуть на бойню в Оплоте? Ты послал туда своих любимых урдов, дабы они подробно рассказали тебе о случившемся? Что, небось ноги подкосились от ужаса, когда ты услышал вести оттуда? А знаешь, кто все это учинил? Громадный пес и еще более огромная волчица, которые умеют в мгновение ока перегрызать глотки. С ними был еще т’лан имасс. Видел бы ты, как его кремневый меч крушит самый цвет твоих войск! Но я совсем забыл про сегулехов… Да-да, там были еще и сегулехи. Карательная армия, состоящая всего из трех бойцов. Они проделали долгий путь. И уже совсем скоро заставят тебя держать ответ за свои деяния».

Боль в животе Тока-младшего притупилась. Постепенно он привык к чувству голода, и теперь оно стало напоминать рану, затянувшуюся коркой. Нет, разумеется, сам голод никуда не исчез; просто теперь он беспокоил не так сильно, как в первые дни. Малазанец заметно отощал, хотя живот его при этом раздулся. Гораздо хуже, что начали болеть суставы и шататься зубы. За время пути ему всего несколько раз перепадали чужие объедки. Труднее было сжиться с горьковатым привкусом собственной слюны. Чтобы перебить его, Ток постоянно пил затхлую, чуть подкрашенную вином воду, которую везли в бочках. Иногда Анастер милостиво угощал его кружкой эля, припасенного для немногих избранных.

Ни Анастер, ни остальные лейтенанты не голодали. Пищи для них хватало — каждый день пути стоил жизни нескольким тенескариям. Командир крестьянской армии и не думал беречь своих солдат. Даже мертвые, они продолжали ему служить, заполняя дымящиеся котлы.

«Поневоле вспомнишь рассуждения циничных наставников. „Власть пожирает своих подданных“ — так говорили они. Мне это казалось метафорой, однако теперь стало реальностью. Тенескарии не знают, что такое метафора, но зато им очень хорошо знаком голод. А разве где-то природа власти иная? Если правители не покушаются на наши тела, они пожирают нашу волю, чувства, душу. Да вся моя солдатская жизнь — лучшее тому доказательство!»

Ток и сам чувствовал, насколько он изменился. Увиденное за эти дни буквально разорвало его душу в клочья. Молодой человек погрузился в трясину всеобщей безнравственности, порожденной голодом и фанатизмом. В результате он стал совсем другим. Исчезла вера — вера во что бы то ни было, и прежде всего — в доброе начало в человеке. Ее место заняла холодная, звериная жестокость.

Оставалась лишь одна-единственная преграда: табу на людоедство. Ток до сих пор еще не пробовал человечины.

«Уж лучше поедать себя изнутри, слой за слоем уничтожая собственное тело, растворяя жир и мускулы».

Но он все чаще ловил себя на мысли, что со временем и эта преграда может рухнуть. В такие моменты Току становилось по-настоящему страшно.

Бывший разведчик малазанской армии не понимал, чем он так приглянулся Анастеру. Ток упорно разыгрывал из себя немого, неизменно отказывался от предложенного мяса, всячески старался не привлекать внимания, лишь сам зорко наблюдал за происходящим вокруг своим единственным острым глазом, не упуская ни малейшей детали… И тем не менее Анастер выделил его среди множества других и приблизил к себе, назначив лейтенантом.

«Странный из меня получился лейтенант. Я никем не командую. Даже в такой неорганизованной армии, как тенескарии, приходится решать вопросы тактики, стратегии, довольствия. Я регулярно присутствую на совещаниях у Анастера, но лишь молча сижу там. Никто не спрашивает моего мнения и не требует от меня донесений. Казалось бы, от меня нет никакого толку. Тогда зачем я нужен первенцу мертвого семени?»

Подозрения не оставляли Тока. Рутинные повседневные мысли притупляли их, но ближе к ночи они, словно призраки, являлись снова. А вдруг Анастер каким-то образом узнал, кто он такой на самом деле? Что, если командир тенескариев задумал передать его в руки Паннионского Провидца? А что, не исключено. В этом мире вообще все возможно, даже то, что совсем недавно казалось невозможным. Здесь действовали совсем иные законы. Тут живые зачинали от мертвых. Когда женщины тенескариев опускались на умирающих воинов или на еще не успевшие остыть трупы, их глаза пылали какой-то дикой любовью. Как они торопились впитать своим лоном последние капли семени, истекающего из мертвеца. Ток собственными глазами видел это.

«Ими двигала не звериная похоть, а любовь. Эти женщины отдавали сердца мгновению смерти. Они нетерпеливо ждали, когда семя пустит в них корни…»

Анастер был самым старшим из первого поколения таких детей. Бледнолицый, долговязый, с желтоватыми глазами и прямыми черными волосами. И этот юнец вел за собой громадную армию. Его лицо поражало нечеловеческой красотой — совершенной, как красота бездушной статуи. Тенескарии обоего пола жаждали его прикосновения; они умоляли Анастера благословить их, но он неизменно прогонял всех. Приближаться к себе он разрешал только матери. Лишь она могла гладить волосы сына и класть ему на плечо свою морщинистую, обожженную солнцем руку.

Вот эту женщину Ток боялся сильнее всех остальных: больше, чем Анастера с его непредсказуемой жестокостью, больше, чем даже самого Провидца. Во взгляде ее глаз просвечивало что-то демоническое. Она первая совокупилась с умирающим, успев выкрикнуть обеты, какие невеста произносит в первую брачную ночь. А когда ее «супруг» испустил дух, громко завыла и запричитала, словно деревенская вдова. Ее поступок стал легендой, которую без устали рассказывали, тем более что имелись многочисленные свидетели того совокупления. Мать Анастера постоянно окружала целая толпа почитательниц, отличавшихся таким же демоническим блеском в глазах и фанатичным восторгом на лице. Ток часто спрашивал себя: чем на самом деле был продиктован ее поступок? Жаждой власти над беспомощными мужчинами? Стремлением «по-хозяйски» распорядиться напрасно изливающимся семенем? Или просто безумием?

Двигаясь к Обзору, армия проходила через деревню, жители которой не пожелали примыкать к тенескариям и даже оказали им сопротивление. Ток видел, как Анастер приказал матери и ее приверженкам «заняться делом». Их ножи не щадили ни зрелых мужчин, ни зеленых юнцов. Нанеся смертельные удары, эти женщины затем вдохновенно предавались совокуплению со своими жертвами — даже дикие звери не стали бы так вести себя!

Наблюдая за происходящим, Ток был потрясен до глубины души.

«А ведь когда-то они были самыми обыкновенными женщинами, — думал малазанец. — Жили в деревнях вроде этой или в городах. Были чьими-то женами и матерями, варили пищу, прибирались в домах, ухаживали за скотиной. Они работали и плясали, смеялись и плакали. Они почитали прежних богов. Словом, жили как нормальные люди».

Паннионский Провидец отравил эти земли. Он и неведомый бог, вещавший через него. Они ударили по семейным узам — по самому крепкому, что издревле держало людей.

«Как это могло произойти? Быть может, неведомый бог пробудил в Провидце воспоминания далекого детства? Показал ему маленького мальчишку, обманутого и преданного жестокими взрослыми? Вновь заставил пережить давнишние детские страхи? И это оказалось заразительным. В результате и с матерью Анастера произошло нечто подобное, и это заставило ее возненавидеть привычный уклад жизни и преобразиться в злобное чудовище. Кто она теперь? И не мать, и не жена, и даже вообще не женщина».

Размышления Тока прервали крики тенескариев. Он взглянул туда, куда указывали десятки рук. Из крепостных ворот выехал и теперь спускался по пандусу отряд всадников. Сумерки почти скрывали их облик. Ток лишь отметил, что все они в доспехах. Впереди ехал урдомин — командир урдов — в окружении двух стражей Домина. Дальше — по трое в каждом ряду — двигались урды. Ток насчитал семь рядов. Процессию замыкал к’чейн че’малль.

Анастер махнул рукой, подзывая к себе лейтенантов. Ток вместе с остальными поспешил к холму, где располагался штаб.

В пламени факелов глаза первенца мертвого семени казались янтарными, со зрачками цвета серого сланца. Лицо его сохраняло алебастровую белизну, зато губы стали ярко-красными. Анастер вновь оседлал свою усталую лошадь.

— Есть новости, — хриплым шепотом произнес он.

Ток ни разу не слышал, чтобы Анастер говорил громче. Возможно, он попросту не мог из-за какого-то врожденного дефекта гортани или языка. А может, не испытывал необходимости, ибо все и так слушали его, затаив дыхание.

— Провидец удостоил меня мысленной беседы, и теперь я знаю больше, чем его приближенные за благословенными стенами Обзора. Провидец вызвал к себе септарха Ультенту из Коралла. Тут есть над чем задуматься.

Лейтенантам, по-видимому, не очень хотелось утруждать себя размышлениями. Один из них сразу же спросил:

— Славный перворожденный, а что слышно с севера?

— Приготовления к осаде почти закончены. Чувствую я, дети мои, что мы не поспеем к осаде Капастана.

Со всех сторон послышались встревоженные вздохи.

«Скажи лучше, что голод будет продолжаться, — усмехнулся про себя Ток-младший. — Рядовым тенескариям об этом лучше не знать, не то у них пропадет всякое желание двигаться на Капастан».

— Говорят, что Каймерлор — это небольшой городок к востоку отсюда — до сих пор заражен неверием, — сказал другой лейтенант. — Быть может, славный перворожденный…

— Нет, — перебил его Анастер. — После Капастана мы двинемся на баргастов. Насколько я знаю, их там сотни тысяч, и между племенами нет согласия. Их вера слаба. Там, дети мои, мы найдем все, что нам нужно.

«Нам не добраться до баргастов».

Ток это прекрасно понимал, как, наверное, и остальные лейтенанты. Больше никто не произнес ни слова.

Анастер следил за приближающимися всадниками.

— Заботами Провидца нам приготовлен подарок, — сказал он. — Правитель знает о нашей потребности в пище. А жители Коралла, они… жаждут вознаграждения. Я сообщаю вам правду, чтобы вы могли отличить ее от домыслов. Дабы насытиться, нам достаточно пересечь спокойные воды Ортналова Разреза. Сейчас сюда подъедет урдомин и доложит, что для переправы через него уже приготовлено достаточно лодок.

— Вот уж попируем! — прорычал один из лейтенантов.

Анастер улыбнулся.

«Попируем… Худ, лучше забери меня к себе… — Ток вдруг почувствовал, как в нем зашевелился и стал нарастать голод. Желание насытиться грозило опрокинуть все преграды, что он возводил внутри себя. — Пир… Боги, до чего же я хочу есть!»

— Я еще не все сказал, — продолжил Анастер. — Урдомин имеет также и второе поручение. — Неистовый взор юнца остановился на Токе-младшем. — Провидец желает видеть нашего Непокорного, чей единственный глаз ночь за ночью неуклонно менялся на пути сюда, хоть сам он этого и не заметил. Впрочем, сие абсолютно не важно. Главное то, что тебе, Непокорный, выпала великая честь быть гостем Провидца. Жаль, конечно, что ты не видишь, как светится в темноте твой волчий глаз. Ну а поскольку гости прибывают к стопам Провидца безоружными, то все свое оружие ты сейчас отдашь мне. Я лично позабочусь о его сохранности.

Малазанец послушно вручил перворожденному стрелы с обсидиановыми наконечниками и кинжал, изготовленный т’лан имассом.

Подъехали всадники. Ток сделал несколько шагов в их направлении и встал на колени перед лошадью командира.

— Возьмешь его с собой, — сказал урдомину Анастер. — Он удостоился чести быть приглашенным к Провидцу.

Благодарность Тока была искренней. Волны облегчения разлились по его отощавшему телу. Какое счастье, что он не увидит стен Коралла. Не увидит повторения ужасов, случившихся в Оплоте…

На крепостных стенах плясали отблески факелов. Покрытые пылью, чумазые ремесленники пыхтели от усердия, возводя дополнительные укрепления. Идя за лошадью урдомина, Ток устало и отрешенно глядел на все эти лихорадочные усилия. Камень, дерево и земля — хлипкие преграды для чародейства госпожи Зависти. Он был свидетелем того, как разбушевались ее магические силы в Оплоте. Волны колдовства, исходившего от этой женщины, захлестнули город; они уничтожали буквально все на своем пути. Трупы исчислялись сотнями. Ничего удивительного, ведь госпожа Зависть — как-никак дочь самого Драконуса, одного из древних богов. Подумав об этом, Ток испытал странную гордость.

Паннионский Провидец бросил против госпожи Зависти своих чародеев (во всяком случае, так говорили тенескарии). Однако она без труда разметала их, как щепки, выдула из них силу, а заканчивать игру предоставила Гарату и Баалджаг. Та же участь постигла и к’чейн че’маллей. Гарат находил особое удовольствие в преследовании тех, кто каким-то чудом ускользал от испепеляющей силы его хозяйки. Пес предпочитал действовать в одиночку, но иногда к нему присоединялась Баалджаг. Они оба были проворнее к’чейн че’маллей и куда сообразительнее.

Трижды Паннионский Провидец пытался уничтожить госпожу Зависть. Он направил против нее легионы бетаклитов, поддерживаемых конными бетакуллидами, скаландиями и боевыми магами. Казалось, сил, брошенных против горстки вторгнувшихся чужаков, хватило бы для уничтожения целой вражеской армии. В результате родились слухи, шепотом передававшиеся из уст в уста: истории о т’лан имассе — удивительном создании, о котором паннионцы ничего не знали и которого называли просто Каменным Мечом, — и сегулехах; в первых битвах их было всего двое, но в последней к ним вроде бы присоединился также и третий. Образно выражаясь, на одном фланге «армии» госпожи Зависти находился Каменный Меч, а на другом — сегулехи. Сама она занимала середину. Гарат и Баалджаг, словно две шаровые молнии, носились повсюду.

Три сражения. Три поверженные армии. Тысячи убитых. Гнев госпожи Зависти легко настигал даже тех, кто сумел бежать.

«Ну что, мой дорогой бледнолицый Анастер, как это тебе понравится? Не одному только вашему Паннионскому Домину наводить ужас. Не зря говорят, что гнев женщины опаснее всего. Тлен и сегулехи признают за противником право на отступление: им достаточно того, что враг покинул поле боя. Даже пес и волчица через какое-то время прекращают погоню и поворачивают назад. Но госпожа Зависть не такая. Честно говоря, ее тактика попросту неразумна. Тот, кто знает, что отступление невозможно, будет стоять насмерть и сражаться из последних сил. И сегулехов, и зверей можно ранить. Тлену проще. Он просто обратится в пыль, оставив вражеских солдат недоуменно крутить головой, а потом преспокойно появится в другом месте. Говорят, нескольких копейщиков госпожа Зависть остановила в десяти шагах от себя. А ведь одно умело пущенное копье, и…»

Нет, Ток не жалел, что покинул своих спутников. Оставшись в подобной компании, он бы не уцелел.

На парапете стены застыли стражи Домина. Малазанец едва не присвистнул от изумления: их было несколько десятков.

«Эти сумели бы не только замедлить наступление сегулехов, а и остановить „карательную армию“. Здесь у Провидца проходит последняя линия обороны».

Пандус круто поднимался вверх и вел к внутренним воротам. Под его отвесными скатами, во рву, в изобилии белели человеческие кости. Еще через сотню шагов Ток оказался под аркой внутренних ворот. Урдомин велел своим солдатам поставить лошадей в конюшню, после чего спешился. По обе стороны от Тока появились стражи Домина. В это время через ворота прошел к’чейн че’малль. Он двигался, низко опустив свои страшные руки-мечи. Безжизненные глаза скользнули по малазанцу. Затем к’чейн че’малль повернулся и исчез в темном крытом коридоре, тянущемся вдоль стены.

Урдомин поднял забрало шлема.

— Непокорный, слева от тебя — вход в башню Провидца. Он ждет тебя внутри. Иди.

«Кто знает, может, я здесь вовсе и не пленник? Может, просто решили показать старику диковинку? — На всякий случай Ток поклонился урдомину и побрел к дверям башни. — Видно, Паннионский Провидец знает, что меня ему бояться нечего. Надо мной и так витает тень Худа. Осталось совсем недолго».

Первый этаж башни состоял из одного-единственного помещения с высокими сводами. Малазанец поднял голову вверх, но так и не смог понять назначение этого запутанного потолочного лабиринта с нагромождением опор, балок, арок и переходов. Из центра вниз спускалась, не доходя примерно одной ладони до пола, бронзовая винтовая лестница, которая медленно, со скрипом крутилась вокруг своей оси. В зале царил полумрак; единственным источником света была жаровня у противоположной стены. Но даже такое скудное освещение позволило Току разглядеть грубые каменные стены и полное отсутствие какой-либо мебели. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Юноша прошел по щербатым плитам пола и остановился возле винтовой лестницы.

Он осторожно взялся за перила. Массивный кованый пролет неудержимо потащил его за собой, продолжая вращаться, так что бедняга чуть не упал. Поморщившись, он запрыгнул на первую ступеньку.

«А Паннионский Провидец, видать, шутник. Не удивлюсь, если помещение, в котором он меня ждет, начнет раскачиваться в разные стороны. Только вот доберусь ли я до верха? Вдруг где-нибудь на середине у меня остановится сердце. А этот старый пень будет сидеть себе и ждать аудиенции, которая не состоится. Да уж, вот так шуточка, самого Худа развеселит».

Но деваться все равно было некуда, и Ток начал подниматься.

Через сорок две ступеньки он оказался на площадке второго этажа. Ноги горели и подгибались. Юноша припал лицом к холодной грязной бронзе. Голова кружилась. Ему пришлось на время закрыть глаз и пролежать так несколько минут.

Вокруг было темно, однако Ток прекрасно видел все до мелочей. Полки, забитые орудиями пыток. Несколько приземистых деревянных колод, ржавых от следов крови. Возле одной стены темнела груда тряпья. Остальные стены заполняли… «О боги, да тут даже и слово подходящее не сразу подберешь!» Это были… кожаные оболочки людей. Причем кожа была содрана мастерски — вплоть до пальцев и ногтей. Эти искусно сделанные оболочки крепились к стене, создавая искаженное подобие человеческих тел. Вот только лица выглядели чересчур сплющенными, а вместо живого блеска глаз в прорезях темнел камень стены. Ток заметил, что ноздри и рты у всех зашиты. Волосы были убраны на одну сторону и стянуты некрепкими узлами.

От столь ужасного зрелища беднягу едва не вытошнило. Его трясло и раскачивало во все стороны. Ток закричал, но из горла вырвался лишь слабый стон. Кое-как поднявшись, молодой человек продолжил восхождение.

Малазанец останавливался и на других этажах. К счастью, он не видел, что скрывают темные помещения. Ток делал короткие передышки и шел дальше. Подъем был бесконечным. Время словно бы перестало существовать. Стены башни трещали и поскрипывали, покачиваясь на ветру.

Эта лестница вдруг показалась Току олицетворением жизненного пути человека, от рождения и до последнего вздоха. Холодный металл, камень. Кое-где комнаты слабо освещались, на других этажах он погружался в кромешную тьму. Где она, слава? Где пресловутое величие? Здесь не было даже их отблеска. Тысячелетия и целые эпохи сменяли друг друга, цивилизации рождались и умирали, и все это ради иллюзии.

Его ноги продолжали идти вверх, а разум, кувыркаясь, падал, погружаясь все больше в трясину безумия.

«Худ, я никогда не искал встречи с тобой, но теперь молю: забери меня отсюда. Возьми меня из владений этого безумного бога. Прекрати постыдное издевательство надо мной. Да и осталось ли от меня хоть что-то?»

— Восхождение окончено, — возвестил старческий голос, высокий и скрипучий. — Подними голову. Я хочу взглянуть в твое испуганное лицо. У тебя совсем нет силы. Я одолжу тебе свою.

Иссохшие мускулы и жилы наполнялись чужой силой. Нет, не просто чужой. Она была чуждой Току, отвратительно-водянистой на вкус. Он застонал, пытаясь воспротивиться ей, но все его усилия оказались тщетными. Между тем его дыхание стало ровнее, да и сердце тоже перестало бешено колотиться. Ток поднял голову. Он стоял на бронзовой площадке последнего этажа. Поблизости в деревянном кресле сидел… сморщенный труп старика. Его глаза светились, но их свет тоже был мертвым. Да, Паннионский Провидец являл собой труп, внутри которого обитала некая загадочная сила, оживлявшая и поддерживавшая его. Наверное, эта сила могла принимать любое обличье. Току она казалась призрачной фигурой.

— Ну вот, теперь я тебя вижу, — неподвижными губами произнес труп. — У тебя совсем не человеческий глаз. Волчий. Удивительно. Насколько я знаю, тебя считают немым. Может, ты все-таки соблаговолишь отверзнуть предо мною уста?

— Как пожелаешь, — ответил Ток, вздрогнув от звука собственного голоса, которого не слышал вот уже три недели.

— Что ж, я очень рад. Знаешь, я так устал слушать самого себя… У тебя не совсем чистый выговор. Наверное, ты не уроженец Оплота?

— Я малазанец.

Труп со скрипом наклонился вперед. Глаза его вспыхнули ярче.

— Вот как? Значит, ты — сын далекой и величественной империи? Но ты пришел сюда с юга, а армия твоих соплеменников движется с запада, из Крепи. Никак ты отбился от своих и заблудился?

— Провидец, я ничего не знаю о той армии, — ответил юноша. — Теперь я — тенескарий, и этим все сказано.

— Смелые слова. И как же тебя зовут?

— Ток-младший.

— Хорошо, к малазанцам мы потом еще вернемся. А пока скажу тебе вот что: до недавнего времени с юга не исходило никакой угрозы моему народу. Однако положение изменилось. Меня начинают раздражать дерзкие чужаки… эти… сегулехи с горсткой союзников. Кто они? Твои друзья, Ток-младший?

— У меня нет друзей.

— А как же твои соратники-тенескарии? Или Анастер — славный перворожденный, кому суждено встать во главе армии детей мертвого семени? Он ведь… выделил тебя среди прочих. А что ты скажешь обо мне? Разве я не твой господин и повелитель? Разве я не оказал тебе милость, позвав сюда?

— Я не знаю, кто из вас двоих позвал меня сюда, — вырвалось у Тока.

Призрак и труп одновременно вздрогнули. Перед юношей бешено замелькали размытые картины, вызвав резь в глазу.

«Их двое, и живой прячется за мертвого».

Призрак набирал силу, пока совсем не заслонил собой труп. Тот распадался; руки и ноги отчаянно дергались. Но вскоре ярость призрака уменьшилась, и он опять спрятался за мертвеца.

— Да у тебя не только волчий глаз, но еще и отменное чутье! Ты сумел разглядеть то, чего пока не увидел никто другой. Сколько магов и чародеев пытались заглянуть в меня, призывая на помощь все свое колдовское искусство. И все они обманывались. Еще никто не проникал за эту завесу. А ты…

— Я вижу то, что вижу, — ответил Ток.

— И которым же глазом? Тем, который есть? Или же тем, которого у тебя более нет?

Юноша пожал плечами: ответа он и сам не знал.

— Кажется, мы говорили о друзьях, Ток-младший. В моих священных объятиях никто не чувствует себя одиноким. Стало быть, Анастер обманулся насчет тебя.

— Провидец, я не говорил, что чувствую себя одиноким. Я лишь сказал, что у меня нет друзей. Находясь среди тенескариев, я постоянно ощущаю твою священную волю, изливающуюся на меня. Но женщина, идущая рядом… или уставший ребенок, которого я взял на руки… или кто-то еще… если они умрут, то станут моей пищей. Где же здесь место для дружбы? Каждый из нас является для другого всего лишь возможным источником пропитания.

— Однако до сих пор ты отказывался есть подобных себе.

Ток промолчал.

Паннионский Провидец вновь подался вперед:

— Ты и сейчас откажешься от угощения? Это необходимо любому человеку, чтобы выжить.

«И тогда безумие окутает меня, словно мягкий и теплый плащ».

— Если только человек этот вообще хочет жить дальше…

— А разве жизнь не имеет для тебя смысла, Ток-младший?

— Не знаю.

— Давай проверим.

Морщинистая рука поднялась. Пространство перед Током заполнилось волнами магической силы. Малазанец увидел столик, уставленный подносами с горячим мясом.

— Вот твоя пища, — сказал Паннионский Провидец. — Редкостное по вкусу мясо. Во всяком случае, так мне говорили. Видел бы ты, каким голодным огнем сейчас пылает твой глаз! В тебе живет зверь, и его совершенно не волнует, чье это мясо. И все же советую тебе не набрасываться на еду. Твой желудок успел привыкнуть к голоду. Каждый лишний кусок он немедленно вытолкнет обратно.

С тихим стоном малазанец опустился перед столиком на колени. Его руки сами потянулись к пище. Едва начав жевать, он ощутил, как заныли расшатанные зубы. К сочному мясу прибавился привкус его собственной крови. Ток разжевал и проглотил пару кусков. Желудок сжался, отказываясь принимать даже такую малость. Усилием воли юноша заставил себя остановиться.

Паннионский Провидец встал с кресла и на негнущихся ногах подошел к окну.

— Я убедился, что смертные армии бессильны против угрозы, надвигающейся с юга, — сказал труп. — Я приказал своим солдатам отступить. Врагов я уничтожу своими руками. — Он повернулся к гостю. — Говорят, что волки отказываются есть человеческое мясо, если у них есть выбор. Я умею быть милосердным, Ток-младший. Можешь есть смело, это оленина.

«Сам знаю, старый ублюдок! Похоже, у меня теперь не только волчий глаз, но и волчье чутье».

Ток потянулся за новым куском.

— Сейчас мне уже все равно.

— Отрадно слышать. Чувствуешь, как к тебе возвращается сила? Я взял на себя смелость исцелить тебя, но делаю это медленно, дабы не повредить дух. Ты нравишься мне, Ток-младший. Немногие знают, каким добрым умею я быть. Вряд ли сыщется повелитель милосерднее и заботливее, чем я.

Паннионский Провидец опять повернулся к окну.

Ток продолжал есть. Его тело наполнялось забытой силой. Он жевал, внимательно глядя на двигающийся труп старика.

«Какая странная магия. Она пахнет ледяным ветром. Это память о древнем, очень древнем мире. Только вот чей это мир?»

Стол, мясо, Провидец — все куда-то пропало… Ток видел мир глазами Баалджаг. Волчица неспешно бежала. Потом она повернула голову. Сзади шла госпожа Зависть, а чуть поодаль — Гарат. Громадный пес был весь изранен. Раны кровоточили и сейчас, роняя на землю темные, тягучие капли. Слева от Гарата шагал Тлен. К прежним шрамам добавилась целая паутина новых. Из высохшего тела торчали обломки костей и оборванные жилы. Уму непостижимо, как т’лан имасс еще держался на ногах и даже был способен идти.

Сегулехов Ток не видел, но ощущал их присутствие. Волчица, как и он сам, находилась во власти воспоминаний, пробужденных ледяным северным ветром. Каким-то образом они были связаны с Тленом.

Т’лан имасс замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Спутники последовали его примеру.

— Откуда эта магия? — спросила у него госпожа Зависть.

— Ты знаешь не хуже меня, — хрипло ответил ей т’лан имасс, продолжая принюхиваться. — Это не Паннионский Провидец, а кто-то стоящий за ним.

— Невероятный союз, однако похоже, что…

— Да, похоже на то, — согласился Тлен.

Глаза Баалджаг вновь обратились к северу. Над зубчатой линией горизонта разливалось странное сияние. Оно наполнило долины и теперь двигалось сюда. Шелест ветра превратился в вой. Току почудилось, будто все вокруг скованно льдом.

— Это яггутская магия, — сказал т’лан имасс.

— Тлен, ты способен ей противостоять? — поинтересовалась женщина.

— Для этого нужна поддержка клана, а я один. Сражения отняли у меня много сил. Если ты не сумеешь уничтожить эту магию, нам придется спасаться бегством. Но в покое они нас точно не оставят.

И куда только девалась прежняя беспечность госпожи Зависти? Она с нескрываемым испугом глядела на зловещее сияние, наползающее с севера.

— К’чейн че’малли и… яггуты. Если это союз, то самый невообразимый. Скажи, а в прошлом бывало нечто подобное?

— Нет, — коротко ответил Тлен.

Снежная крупа, сыпавшаяся с неба, превратилась в град. Ток чувствовал удары градин, обжигающие шкуру Баалджаг. Волчица опустила голову. Вопреки словам Тлена госпожа Зависть и ее спутники двинулись навстречу слепящему ветру.

Горы впереди покрывались мантией — белой с зеленоватыми прожилками…

Ток моргнул и вытер слезящийся глаз. Он опять был в башне, возле стола с угощением. Провидец стоял к нему спиной, окутанный яггутским чародейством. Теперь загадочное создание, прятавшееся внутри трупа старика, стало отчетливо видимым: высокий, костлявый, совершенно безволосый, с зеленоватой кожей. Малазанец пригляделся. От ног этого существа отходили серые корни. Они хаотично извивались по каменному полу.

«Корни питают яггута! — догадался юноша. — Он черпает силы из другого магического источника, и тот гораздо древнее Омтоза Феллака».

Паннионский Провидец отошел от окна.

— Ты меня разочаровал, Ток-младший. Неужто ты думал, что сможешь отправиться на свидание к своей волчице, а я об этом не узнаю?.. Впрочем, сейчас важно не это. Тот, кто внутри тебя, готовится к возрождению.

«Тот, кто внутри меня?»

— Увы, — продолжал Паннионский Провидец, — Звериный трон пустует. Что ты, что звериный бог — вы оба не можете тягаться со мною силой. Но все равно, прояви я беспечность, ты сумел бы меня убить. Ты мне соврал! — Последнюю фразу он выкрикнул, и Ток вдруг увидел перед собой не старика, а ребенка. — Лгун! Мерзкий обманщик! И за это ты познаешь страдания!

Паннионский Провидец неистово взмахнул руками.

Тело Тока-младшего сжало железными обручами боли. Боль подняла его в воздух. Хрустнули кости. Бедняга закричал.

— Я разломаю тебя! Да, разломаю на куски. Но я не стану тебя убивать. Нет, ты проживешь еще долго, очень долго. Ну что, каково корчиться от боли? Не обольщайся, смертный, это пока еще цветочки. Что ты можешь знать об истинном страдании? Но погоди, я дам тебе познать настоящую боль, Ток-младший. Не сомневайся: ты отведаешь ее.

Паннионский Провидец сделал еще один взмах.

Ток вдруг оказался в полной темноте. Мучительная боль не ослабевала, но и не усиливалась. Воздух вокруг был тяжелым и спертым. Юноша застонал, и стоны его отдались от стен глухим эхом.

«Он отверг меня. Мой бог прогнал меня, и теперь я… совсем одинок. По-настоящему одинок…»

Кто-то надвигался на него, шумно дыша. Послышался какой-то странный, мяукающий звук, который становился все громче. И вдруг чьи-то костлявые руки обвились вокруг малазанца, заключив его в удушающие объятия. Некто прижал его к дряблой, шершавой груди. Малазанец увидел множество трупов: одни были полностью разложившимися, другие — лишь наполовину. И всех их обнимали огромные змееподобные руки.

У Тока были сломаны ребра, а кожа взмокла от крови. Однако исцеляющая магия, дарованная ему Паннионским Провидцем, еще продолжала действовать. Раны затягивались, кости срастались, чтобы вновь треснуть в диких объятиях неведомого существа.

В мозгу зазвучал голос Провидца:

«Остальные мне наскучили, но тебе я сохраню жизнь. Ты достоин занять мое место и испытать всю сладость материнских объятий. Она безумна, но в ней еще остались искры желания. Великого желания. Берегись, иначе она поглотит тебя, как прежде поглотила меня. А потом настолько изжевала, что выплюнула обратно. Желание, затмевающее собой все, становится ядом. Запомни это, Ток-младший. Безграничное желание убивает любовь. Оно начнет уничтожать и тебя самого. Твою плоть. Твой разум. Чувствуешь? Это уже началось. Милый мой юноша, ты ведь ощущаешь это?»

Току не хватало воздуха, чтобы закричать, но громадные руки уловили дрожь его тела и сжали несчастного еще сильнее… И теперь они оба тихо всхлипывали: Ток и его безумная мучительница.

Глава тринадцатая

В те времена войско Дуджека Однорукого было, пожалуй, самой лучшей армией, которой когда-либо располагала Малазанская империя, даже с учетом того, что бо́льшая часть сжигателей мостов погибла при осаде Крепи. Состав этой армии был далеко не однородным: она собрала под свои знамена уроженцев Семиградья, Фалара и острова Малаз. Личный состав ее насчитывал десять тысяч солдат (в том числе четыре тысячи девятьсот двенадцать женщин). При этом одна тысяча двести шестьдесят семь бойцов были совсем молодыми и еще не перешагнули рубеж в четверть века, а семьсот двадцать были старше тридцати пяти лет.

Еще более знаменательным является то обстоятельство, что среди солдат Дуджека Однорукого можно было встретить ветеранов Виканских войн (причем представителей обеих враждующих сторон) и участников Арэнского бунта (см. главу, посвященную Колтейну), а также битв в Чернопсовом и Моттском лесах.

С какими мерками нам следует подходить к оценке этой армии? Критерий тут один — одержанные победы. Пройдя через испытания, ожидавшие его на землях Паннионского Домина, войско Однорукого стало легендой, достойной того, чтобы быть запечатленной на каменных скрижалях.

Гауридд Палах. К востоку от Сольтана: История Паннионских войн

Высокие травы на равнинах уже успели выгореть, и к их сочному зеленому цвету добавилась желтизна. Неизменными оставались лишь тучи злой прожорливой мошкары. Отчаянно мычали и ревели волы, у которых все тело, включая даже глаза, было покрыто жужжащей черной коркой. Мхиби не удивлялась: таковы тяготы лета. За многие века рхиви нашли способ отпугивать этих маленьких демонов как от животных, так и от людей. Мазь из сала бхедеринов, перемешанная с толчеными семенами лимонной травы, хорошо помогала быкам, да и сами кочевники вовсю пользовались чудесным средством, правда чуть более жидкой его разновидностью. Большинство солдат из армии Каладана Бруда по достоинству оценили эту довольно вонючую, но зато действенную смесь. Тисте анди мошкара вообще не кусала. Оставались малазанские солдаты, которые нынче и служили основной пищей для окрестных кровососов.

«Опять чужеземцы шагают по Генабакису, этому забытому богами континенту. Долгие годы войны измотали их. И все это время малазанцев здесь ненавидели и боялись. Однако теперь эти солдаты в серых мундирах — наши новые союзники. Их выцветшие знамена обещают верность и преданность общему делу — войне с Паннионским Провидцем. Они идут, повинуясь приказам одного-единственного человека, не рассуждая и не спрашивая, зачем это надо».

Из-за облаков проглянуло солнце. Его косые лучи заставили Мхиби поглубже надвинуть на глаза капюшон плаща, сшитого из грубой ткани. Она сидела задом наперед в рхивийской повозке, разглядывая малазанский обоз и сопровождавших его солдат.

«Надо же, малазанцы подчиняются приказам Каладана Бруда, с которым еще недавно воевали не на жизнь, а на смерть! Он был первым полководцем, который сумел нанести поражение имперской армии. Малазанцев никто сюда не звал. Они явились на Генабакис сами, решив сделать наши исконные земли частью своего государства. Мы знали, за что воюем, и радовались, что у нас есть армия и командир, способные дать врагам достойный отпор. Теперь над нашей родиной нависла другая угроза, и опять Каладан Бруд ведет нас в бой. Если он прикажет отправиться в бездны Хаоса — пойдем ли мы за ним? А как поведу себя я сама, с учетом того, что теперь знаю?»

С Каладана Бруда мысли Мхиби переметнулись на Аномандера Рейка и тисте анди.

«А ведь они тоже чужеземцы. Да вдобавок еще и представители иной, нечеловеческой расы. Но тисте анди почему-то сражаются за нашу свободу. Они беспрекословно повинуются Рейку. Если бы тот велел, не раздумывая прыгнули бы в пропасть. По нашим меркам, глупцы».

Рхиви снова переключилась на малазанцев.

«Десять тысяч несгибаемых душ, свято следующих кодексу чести. Интересно, почему честь так много значит для этих людей?»

Мужество солдат Дуджека Однорукого пугало Мхиби. Внутри ее собственного одряхлевшего тела обитал сокрушенный дух. Женщина прекрасно понимала, что опорочила себя трусостью, запятнала собственное достоинство. Кто она теперь? Никто. Пожалуй, уже и не мать. Никчемный пустой сосуд. Исчезни она, соплеменники ее даже и не хватятся.

«Дочь допивает мои жизненные соки. Теперь я вижу ее лишь издали, да и то не каждый день. Еще не женщина, но уже и не девочка. Серебряная Лиса стала выше ростом, раздалась в бедрах, у нее налились груди и еще сильнее округлилось лицо. Она все больше становится похожей на Рваную Снасть, а малазанская колдунья явно не была тростиночкой. Дочка забирает из меня последнее — эта незнакомка с сонными глазами, пухлыми губами и плавной походкой».

Сзади к повозке подъехал всадник в запыленном плаще. Он натянул поводья, останавливая норовистого скакуна. Сквозь поднятое забрало шлема виднелись короткая седая бородка и жесткие серые глаза.

— Ну как, Мхиби, со мной ты будешь говорить или тоже прогонишь? — спросил он, заставляя лошадь идти вровень с повозкой.

— Мхиби? Эта женщина мертва, — ответила она. — А ты, Скворец, можешь оставаться, если тебе нравится глядеть на труп.

Она видела, как малазанец стащил с широких, покрытых шрамами рук перчатки из дубленой кожи, а затем долго смотрел на них, положив на луку седла.

«Вроде бы грубые руки каменщика, но есть в них, однако, и своя привлекательность. Да любая живая женщина пожелала бы их прикосновения. Вот именно, живая…»

— Хватит болтать глупости, Мхиби. Нам нужен твой совет. Корлат рассказывала мне о твоих вещих снах. Как я понял, ты говорила ей о… какой-то страшной беде, которая якобы неумолимо надвигается на нас. Не пытайся отрицать. Я же вижу: даже сейчас в твоих глазах вспыхнул неподдельный ужас. Прошу тебя, поведай мне о своих видениях.

У рхиви бешено заколотилось сердце. Она через силу рассмеялась.

— Что за глупость вас всех обуяла? Вы, никак, собрались биться с моим врагом? Сражаться, даже не зная, кто он? Ты готов выхватить меч и занять мое место?

— Да, если это нам поможет, — без тени улыбки ответил Скворец.

— В этом нет нужды. Тот враг, что гонится за мной во сне, рано или поздно приходит ко всем. Однако мы пытаемся смягчить его истинный облик, который нас пугает… И он становится просто человеческой фигурой, неясной и размытой, как в сумерках. Даже увидев оскал черепа… мы вздрагиваем, а потом убеждаем себя, что в нем нет ничего страшного. Нам становится намного спокойнее. Мы строим храмы, дабы облегчить себе переход в мир вечности. Мы возводим курганы.

— Так твой враг — смерть? — с усмешкой спросил командор. — А я-то думал… Слушай, Мхиби, мы же с тобой не дети, чтобы бояться смерти.

— Думаешь, смерть — это оказаться лицом к лицу с Худом? — презрительно бросила рхиви. — Неужели, Скворец, это видится тебе именно так? Тогда ты глупец! Худ — это маска, за которой прячется тот, кто недоступен твоему пониманию. Но я-то видела! Я знаю, что меня ожидает!

— Значит, ты больше уже не торопишься оказаться по ту сторону?

— Прежде я ошибалась. На протяжении многих лет заблуждалась. Я верила в духов предков. Мне казалось, будто я их чувствую. Однако на самом деле все это — просто легенды. Воплощение памяти. Человека поддерживает его собственная сила воли, а вовсе не духи предков. Да, сила воли, и больше ничего. Стоит ей исчезнуть, и все потеряно. Навсегда.

— Неужели мир забвения, куда попадают умершие, настолько ужасен?

Мхиби вцепилась в стенки повозки. На посеревшем дереве остались борозды от ее острых ногтей.

— Ну почему малазанцы не понимают простых вещей? В том мире нет забвения! Представь себе место, наполненное осколками воспоминаний. Воспоминаний боли и отчаяния — эти чувства глубже всего врезаются нам в душу. — Разговор утомил женщину. Она вновь откинулась на подстилку и закрыла глаза. — Любовь, Скворец, развеивается, будто пепел на ветру. Даже твоя сущность и та тебя покидает. А то, что от тебя остается, обречено целую вечность мучиться от боли и ужаса. Причем не только твоих собственных. Тебе передаются боль и ужас всех, кто когда-либо жил на этом свете. В своих снах… я вижу себя стоящей на самом краю. Во мне не осталось сил. Воля ослабла. Я понимаю, что умираю, и лицезрю свое будущее. Я вижу, кто с таким нетерпением ждет меня, вместе со всеми моими воспоминаниями и болью. — Мхиби открыла глаза и поймала на себе взгляд собеседника. — Это и есть настоящая пропасть, Скворец. Бездна. Никакие сказки и легенды не сравнятся с тем, что я видела. Ненасытная бездна.

— Иногда сны — не более чем отражение наших страхов, — возразил малазанец. — Тебе видится возмездие за совершенные ошибки.

— Уйди с глаз моих долой! — потребовала Мхиби и отвернулась.

Она поплотнее надвинула капюшон, отгородившись от окружающего мира — всего, что лежало за кривыми щербатыми досками днища повозки.

«Уходи, Скворец. Я не хочу слушать твои слова. Они — ненадежные доспехи, которыми ты прикрываешь собственное невежество. Или у малазанцев принято вот так разговаривать с женщинами? Ты не можешь ответить мне одной фразой, простой и жестокой.

Имей в виду: я — неподходящий камень для твоих грубых рук. Ты мигом затупишь о меня свое зубило… Может, в твоих словах и есть определенная мудрость. Только ей не достичь моего сердца…»

Скворец легким галопом поскакал вперед. К тому времени, когда он добрался до авангарда малазанцев, и всадник, и лошадь вдоволь наглотались пыли. Дуджек Однорукий ехал в сопровождении Корлат и Круппа. Толстый даруджиец восседал на муле и яростно молотил руками воздух, отгоняя насекомых.

— Комары, — изрек он, — это сущая чума, доводящая Круппа до отчаяния!

— Ничего, скоро их сдует ветром, — проворчал верховный кулак. — Мы подъезжаем к холмам.

Корлат наклонилась к Скворцу и спросила:

— Ну, как там она?

— Да все так же, — поморщился седобородый командор. — Дух у нее под стать телу: уставший и истерзанный. Мхиби преследуют видения смерти. Неудивительно, что и мир вокруг представляется ей ужасным.

— Серебряная Лиса говорит, что мать совсем забыла о ней. Отсюда ее желчность. Сколько я ни уговаривала ее ехать вместе с нами — ни в какую не соглашается. Она больше не рада нашему обществу.

— И она тоже? По-моему, если Серебряная Лиса хочет видеть мать, нет ничего проще, чем найти Мхиби. Просто две упрямицы ведут между собой войну. Одиночество губительно для девчонки. Особенно сейчас.

— Ты все верно понял, — кивнула тисте анди, — Серебряная Лиса очень похожа на мать.

Скворец протяжно вздохнул. Мысли разбегались: командор сильно устал. Нога по-прежнему болела. Ночами он почти не спал. До сих пор не было никаких вестей о судьбе Парана и сжигателей мостов. Магические Пути сделались непроходимыми. Положение Капастана тоже оставалось неизвестным. Самое скверное, если осада города уже началась, а он и понятия об этом не имеет. Командор стал жалеть, что опрометчиво отослал всех черных морантов. Армии Дуджека Однорукого и Каладана Бруда двигались навстречу неизвестности. Даже вездесущая Карга и та не появлялась вот уже больше недели.

«Кто бы мог подумать, что магические Пути подвержены заразе…»

— Тригалльцы опаздывают, — пробормотал Дуджек Однорукий.

— Наверняка лишь немного задерживаются, о чем Крупп оповещает всех и каждого. Вспомните их последнее появление. Они приехали почти в сумерках. Переднюю повозку везли всего три лошади. Остальных убили по дороге. Четверо пайщиков бесследно исчезли, а их души и состояние унесли ветры преисподней. А что хозяйка каравана? Она была чуть ли не при смерти. Словом, друзья мои, предзнаменование яснее некуда: магические Пути стали невероятно опасными. И чем ближе мы подходим к Паннионскому Домину, тем больше вреда причиняет сия… хм, вредоносная порча. Прошу прощения за тавтологию.

— И все же ты настаиваешь на продолжении поставок.

— Да, верховный кулак! Крупп настаивает на этом. Тригалльская торговая гильдия безукоризненно соблюдает взятые на себя обязательства. Рискну повториться: этим людям важнее не собственная шкура, а репутация заведения. Не стоит их недооценивать. Ныне наступил день доставки припасов. А посему указанные товары будут доставлены сполна. И если тригалльцы учтут пожелания Круппа, то среди прочего нам привезут также и превосходное снадобье от комаров, изготовленное лучшими алхимиками Даруджистана!

— Где мне искать Серебряную Лису? — спросил Скворец, нагнувшись к Корлат.

— В самом хвосте, позади колонн и обозов.

— Кто-то за ней приглядывает?

Тисте анди растерянно покосилась на него:

— А разве в этом есть необходимость?

— Откуда я знаю! — огрызнулся малазанец. Но тут же, спохватившись, добавил: — Прости, Корлат… Попробую ее разыскать.

И, развернув лошадь, командор поскакал в обратную сторону.

— Терпение все истончается, — заключил коротышка-даруджиец, — чего никак не скажешь о самом Круппе. И в этом есть неоспоримое преимущество, ибо все грубые слова пролетают у него над головой без всякого вреда и теряются в эфире. А те ядовитые стрелы, что направлены ниже, ах, они лишь отскакивают от утеса невозмутимости Круппа…

— От его внушительного брюха, ты хотел сказать, — заметил Дуджек Однорукий, выплевывая набившуюся в рот пыль.

— В ответ на этот выпад верховного кулака Крупп может лишь пожать плечами и благосклонно улыбнуться. Солдатская прямолинейность. Она напоминает Круппу о том, что походная жизнь весьма отличается от привычного для него существования в благословенном Даруджистане. Должен заметить, подобное заявление послужило бы неплохим противоядием от укусов двуногих крыс и от утонченных издевок знати. Признаться, Круппу привычнее булавочные уколы, однако у него хватит сил выдержать и удар молота. Что сделает Крупп, услышав слова досточтимого Дуджека? О, он всего лишь глубоко вздохнет… правда, не настолько глубоко, чтобы засорить горло пыльным зловонием окружающей природы. Разум нуждается в проворстве, и мощному интеллекту Круппа следует перестроиться, дабы с одинаковой легкостью чувствовать себя и среди мягкого шелеста нарядов на каком-нибудь балу, и среди оглушительного топота солдатских сапог на марше.

— А ты все-таки сумел его зацепить, — шепнула Дуджеку Корлат.

Верховный кулак улыбнулся — совсем как мальчишка, довольный тем, что шалость удалась.

Скворец отъехал в сторону и остановился на обочине, дожидаясь подхода арьергарда. Куда бы командор ни поворачивал голову — везде взгляд его натыкался на рхиви. Они двигались поодиночке или небольшими группами, неся на плечах копья. Почти коричневые от загара, кочевники легко ступали по равнинам и холмам, неутомимо проходя внушительные расстояния. Параллельно с колонной, приблизительно в одной трети лиги к северу, гнали стада бхедеринов. Пространство между ними было заполнено рхиви, снующими в обе стороны. Пока Скворец ждал, в направлении стада проехала пустая повозка. Сейчас она возвращалась обратно, тяжело нагруженная тушами быков.

«Неумолимый закон: смерть одних во имя жизни других», — невесело усмехнувшись, подумал командор.

Арьергард был уже виден. Обозы окружали малазанские отряды, достаточные по численности, чтобы отразить внезапное нападение с тыла и продержаться до подхода основных сил. Скворец достал фляжку и сделал несколько глотков, пристально рассматривая своих солдат.

Удовлетворенно кивнув, он пустил коня шагом, щурясь в клубах пыли, которыми был окутан арьергард.

Он не сразу заметил Серебряную Лису. Казалось, та нарочно предпочитала эту пыльную завесу, чтобы ничто не нарушало ее уединения. Ее манера идти настолько напоминала походку Рваной Снасти, что Скворец невольно вздрогнул. В двадцати шагах позади нее, с арбалетами на плече, двигались две малазанки в форме военных моряков, обе в шлемах с опущенным забралом.

Командор пропустил всех трех женщин вперед, а затем тронул поводья лошади. Вскоре он уже ехал рядом с морячками. Заметив Скворца, обе ограничились короткими кивками. В бою и на марше малазанский устав освобождал солдат от излишних церемоний.

— Что, командор, захотелось отведать пыли? — спросила одна из женщин.

Скворец кивнул и, в свою очередь, поинтересовался:

— Интересно, а вот вы обе каким образом заслужили такую привилегию?

— Мы сами вызвались, — ответила вторая морячка. — Это же Рваная Снасть. Пусть она и называет себя теперь Серебряной Лисой, нас не одурачишь. Она была и остается нашей кадровой колдуньей.

— И вы добровольно возложили на себя обязанность охранять ее?

— Да, командор. Мы перед ней в долгу. В свое время ее магия спасла нам жизнь.

— Полагаете, вас двух достаточно?

Первая женщина чуть приподняла забрало и усмехнулась:

— Да будет вам известно, командор, мы с сестрой очень хорошо умеем убивать. По две стрелы за семьдесят ударов сердца запросто пускаем. Коли нет стрел, берем в каждую руку по мечу — и вперед. А если и стрелы сломаются, то мы и стилетами не побрезгуем.

— В крайнем случае, командор, — прорычала другая, — будем врагов зубами грызть.

— Славные сестрички, нечего сказать. Сколько же, интересно, у вас было братьев?

— Семеро. Только они дома не задерживались. Чуть подрастут — и кто куда. И папаша тоже свалил, но мамке нашей, по правде говоря, без него стало гораздо лучше.

Скворец подъехал еще ближе и закатал левый рукав. Наклонился, не слезая с коня, и продемонстрировал собеседницам свое предплечье.

— Видите шрам? — спросил он. — Нет, не тот, а вот этот.

— Славный укус, — одобрила одна из морячек. — Только зубки больно уж маленькие.

— Моей сестричке, этой крохотной ведьме, было тогда пять. А мне — шестнадцать. Первый бой, в котором я потерпел поражение.

— Наверное, потом эта храбрая девчонка стала отличным солдатом?

Командор разогнулся, поправляя рукав.

— Нет. Когда сестренке исполнилось двенадцать, она покинула родительский дом. Сказала, что намерена выйти замуж за короля. Или за принца. Сейчас уж точно и не помню. Только с тех пор я ее ни разу не видел и ничего о ней не слышал.

— Уверена: она своего добилась, — сказала первая женщина. — Если хоть немного пошла в брата…

— А вот теперь я чуть не подавился. И не только пылью, — скороговоркой произнес Скворец и направился к Серебряной Лисе.

— Теперь они готовы умереть за тебя, — сказала ему колдунья, как только малазанец подъехал поближе. — Я знаю: ты делаешь это не нарочно. Нет никакого расчета в том, что проявляешь человечность. Это и делает тебя таким… смертельно опасным.

— Тогда неудивительно, что ты прячешься от всех нас и идешь здесь, в самом конце.

Серебряная Лиса язвительно улыбнулась:

— Мы с тобою очень похожи. Сам знаешь. Достаточно подставить ладони, и к нам тут же слетятся десять тысяч душ. И стоит лишь об этом вспомнить, как мы моментально спохватываемся и стараемся как можно глубже спрятать, затолкать внутрь все человеческое, что в нас есть. И не замечаем, как все лучшее в нас истончается и слабеет.

— Нет, Серебряная Лиса. Не слабеет. Просто мы становимся более внимательными к себе и гораздо реже раскрываемся перед другими. Все лучшее в тебе никуда не исчезло. Оно продолжает жить, иначе бы ты даже не заговорила об этом.

— Хотя, если подумать, разница между нами двоими все-таки есть. Десять тысяч душ, готовые слететься на подставленные ладони, — это для тебя. А для меня — сто тысяч.

Скворец в ответ лишь пожал плечами.

Их разговор прервал оглушительный треск, раздавшийся сзади. Оба резко обернулись и увидели, как на расстоянии тысячи шагов от них небо вдруг разорвалось и оттуда хлынула ярко-красная река. Поток стремительно приближался. Храбрые сестры-защитницы сочли за благо отступить.

Вспыхнули и мгновенно сгорели дотла окрестные травы. Издали слышались тревожные крики рхиви. Кочевники решили, что начался пожар.

Первый вынырнувший из разрыва фургон Тригалльской торговой гильдии полыхал черным огнем. Пламенем были охвачены и лошади, которые с отчаянным ржанием устремились вперед, пытаясь спастись. Но тщетно: колдовской огонь поглотил их, и дальше повозка катилась уже по инерции. Одно из передних колес отвалилось и исчезло в алом потоке. Тяжелый экипаж накренился и сильно качнулся, отшвырнув от себя обожженные человеческие тела. А затем опрокинулся, и над ним взметнулось черное пламя.

Вторая повозка, выкатившаяся из портала, тоже была окутана черным чародейским огнем, но здесь с ним еще продолжали бороться. Над восьмеркой лошадей виднелся защитный магический колпак. Колпак этот трещал даже сейчас, когда фургон выехал на равнину. А из портала все текла и текла река ярко-красной крови. Возница второго экипажа — настоящий призрак в плаще, пылающем черным пламенем, — привстал и крикнул двум морячкам, чтобы убирались прочь с дороги. В следующее мгновение он изогнулся и обрезал постромки. Лошади дернулись, приподняв над землей передние колеса экипажа. Только чудом эта повозка не опрокинулась вслед за первой. Стражника, ехавшего сбоку, отшвырнуло в кровавый поток. Его рука отчаянно цеплялась за воздух, но вскоре и она скрылась в багровых недрах.

Храпящие лошади остановились в нескольких шагах от изумленных малазанок. Черное пламя стало гаснуть.

Появилась третья повозка, затем четвертая, пятая. За ними выкатился целый дом на высоких колесах с железными спицами. Его окружал мерцающий ореол чародейства. Этого гиганта тянули более трех десятков лошадей-тяжеловозов, но главной движущей силой, конечно же, была магия.

А затем портал столь же внезапно закрылся, оставив облако кровавых брызг.

Лошадиные копыта утопали в крови. Сама река не исчезла, она лишь замедлила свое течение. Скворец взглянул на Серебряную Лису. Та замерла, разглядывая свои босые ноги.

— Это ведь… его кровь, — ошеломленно произнесла она.

— Чья?

Юная колдунья повернулась к командору. Она была сильно испугана:

— Кровь древнего бога… нашего друга. Она заполняет магические Пути. Его ранили… Не знаю, кто и как сумел это сделать. Но он ранен… может быть, даже смертельно. Что же теперь будет с магическими Путями?

Выругавшись сквозь зубы, Скворец пришпорил лошадь и поскакал к дому на колесах.

На стенах затейливо расписанной повозки виднелись дыры и вмятины. Черные пятна — это все, что напоминало о стражниках, ехавших снаружи. Над громадой фургона и сейчас еще поднимались струйки дыма. Скрипнула дверь. Люди выбирались ощупью: они пошатывались и спотыкались, будто ослепли, и стонали так, словно их души вырвали из тела. Охранники падали на колени в мутную кровь и начинали рыдать или просто склонялись, замирая в потрясенном молчании.

Скрипнула еще одна боковая дверь. Оттуда на нетвердых ногах вышла женщина. Стражники помогли ей спуститься. Она махнула рукой, веля им отойти. Скворец спешился и приблизился к даме. Это и была хозяйка каравана.

— Прошу извинить нас за опоздание, — устало произнесла она.

— Я так думаю, вы не станете возвращаться в Даруджистан тем же путем, — сказал Скворец, разглядывая опаленную повозку.

— Решим, когда оценим повреждения. — Женщина кивком указала на пыльное облако, висевшее над дорогой. — Ваша армия остановится на привал? — спросила она.

— Да. Приказ уже отдан.

— Отрадно слышать. Мы не в состоянии двигаться дальше.

— Я это понял.

Тем временем со стороны первого фургона к ним подошли три стражника-акционера. Они сгибались под весом огромной звериной лапы, оторванной у самого плеча, из которого все еще капала кровь. Пять когтистых скрюченных пальцев угрожающе покачивались в опасной близости от лица одного из мужчин. Между тем стражники довольно улыбались.

— Как тебе эта ручонка, Харада? Жаль, остальные три потерялись в пути. Смотри, какая красивая!

Однако хозяйка каравана не разделяла их веселья. Она прикрыла воспаленные глаза, вздохнула и промолвила:

— Нас преследовали демоны. Целая стая. Наверное, заблудились и перепугались не меньше нашего.

— А почему они на вас напали? — спросил Скворец.

— Это было вовсе не нападение, господин командор, — пояснил стражник. — Просто демоны хотели выбраться из этого кошмара. Мы были не прочь их вывезти, да уж слишком тяжелыми они оказались.

— И слишком требовательными, — прибавил его товарищ. — Как будто мы им слуги…

— Хватит уже болтать, — оборвала стражников Харада. — И уберите свой трофей.

Но мужчины подошли слишком близко к переднему колесу. Как только демоническая рука коснулась обода, пальцы ее решительно сомкнулись. Стражники в испуге отскочили. Оторванная рука осталась висеть на гигантском колесе.

— Какой ужас, — поморщилась Харада. — И как же мы теперь поедем?

— Да очень просто, — беспечно ответил самый бойкий из стражников. — Колесо эти пальчики быстро обомнет. Сами отвалятся. Ты уж прости, Харада. Недоглядели.

Подъехали малазанские всадники.

— Это ваши сопровождающие, — пояснил Скворец. — Госпожа Харада, мы бы хотели услышать подробный рассказ обо всем, что приключилось с вами по дороге. Полагаю, проследить за разгрузкой смогут и ваши помощники.

Хозяйка каравана молча кивнула.

Скворец поискал глазами Серебряную Лису. И она, и малазанки продолжали идти вперед, унося на своих ногах кровь раненого бога…

Раздумья Каллора, как всегда, были мрачными.

«Пепел и прах — вот что нас ждет. А эти глупцы исправно собираются в штабном шатре и развлекаются пустопорожней болтовней. Смерть заполняет магические Пути. Хотя мне-то что до этого? Порядок превращается в хаос из-за своих же собственных правил, которыми он опутал все вокруг. Мир лишь вдохнет с облегчением, когда в нем не останется чародеев. Я уж, во всяком случае, определенно не буду скорбеть по поводу уничтожения магии».

Шатер заполнял дым свечи, в воск которой был добавлен порошок из высушенных морских червей. Эта порода, редкая даже в древности, нынче и вовсе исчезла. Язычок пламени слегка колебался, и вместе с ним двигались тени на стенах. В неярком свете поблескивали старинные доспехи Каллора.

Он сидел на древнем резном троне из железного дерева и вдыхал дым свечи. Кому-то этот дым показался бы дурманящим и удушливым, но для бывшего Верховного Короля он был животворным.

«Алхимия значительно превосходит чародейство. Мир природы скрывает в себе гораздо больше чудес, чем чудеса магов. Проживи эти хвастуны хоть тысячи жизней, они и тогда не сравнятся с природой. Взять те же вековые свечи. Моя жизнь давно бы уже оборвалась, но они подпитывают плоть и кровь. Каждый вдох дарует мне новые силы. Я понимаю страх людишек перед вечной жизнью. Они боятся дряхлости, жалкого существования в иссохшем теле. Я бы тоже на такое не согласился. Но для избранных у природы есть средства, сохраняющие телесную крепость. За одну ночь я продлю свою жизнь еще на сто лет. Мне достаточно вот этой небольшой свечечки, а их у меня припасено достаточно».

У долгой жизни была такая же давнишняя спутница — скука. Временами у Каллора пропадало всякое желание что-либо делать, и он впадал в апатию. Но только не сейчас.

«Бывают моменты, когда необходимо действовать быстро и решительно. Все, что может показаться напрасно потраченными годами и даже столетиями, суть не более чем приготовления. Есть животные, которые охотятся неподвижно; когда эти звери замирают, они наиболее опасны. И я — как раз такой хищник. Я всегда был таким; просто те, кто меня прежде знал… их давно уже нет. От них остались лишь пепел и прах. Те, кто окружает меня сейчас, представляются мне глупыми ребятишками. Они беспечно резвятся и даже не подозревают, что среди них притаился охотник. О, как же они слепы…»

Бледные морщинистые руки Каллора сжимали подлокотники трона. Его мысли бродили по долинам воспоминаний, доставая их, словно трупы из могил, и снова возвращая обратно.

«Их было восемь. Восемь могущественных чародеев (во всяком случае, они считали себя таковыми). Они стояли, взявшись за руки, и нараспев произносили слова заклинания. Эти маги жаждали силы и надеялись найти ее в далеких мирах, о которых ничего не знали. Один тамошний бог, повинуясь любопытству, поддался на их зов и сам не заметил, как очутился в ловушке. Ну и глупец. Да и маги тоже ничуть не умнее: надеялись превратить плененного бога в своего послушного раба. Они не подозревали, насколько опасно соединять между собой силы из разных миров. Падение неведомого бога должно было закончиться его гибелью: этот мир буквально разрывал его в клочья. Однако бог-чужак не умер. Его падение всколыхнуло целый континент, сместило и уничтожило немало магических Путей. Но бог выжил, оставшись хромым калекой…

Восемь напыщенных идиотов. Они искали способ расправиться со мной, а в результате породили кошмар. Тогда он еще только-только начинался, чтобы потом много тысяч лет подряд ожидать своего продолжения. Где вы теперь, беспечные колдуны? От вас не осталось ни пепла, ни праха. А я до сих пор живу.

Не только эти маги мечтали о расправе со мной. Три бога вторглись в пределы моей империи. Слишком много оскорблений я им нанес. Не желая мириться с моим существованием, эти трое объединились, чтобы раздавить меня — раз и навсегда. Однако и боги оказались не умнее каких-нибудь жалких смертных. Они решили, что я стану играть по их правилам: либо вступлю в сражение, либо сдамся. Как же эти глупцы удивились, не найдя на землях моей империи ни единой живой души. Повсюду их встречали лишь обгоревшие кости и пепел.

Они упустили из виду, что я никогда не отдаю своего. Капитуляция не для меня. Не колеблясь, я уничтожил все, что создавал на протяжении долгого времени. Такова привилегия творца — давать и отбирать. Я никогда не забуду предсмертный крик мира, ибо то был ликующий голос моей победы…

И вот сейчас один из той троицы вновь решил преследовать меня. Конечно же, это ты, К’рул. Увы, ты никогда не блистал умом. Ты хотел расправиться со мной, однако встретил другого врага, и сейчас он убивает тебя. Медленно, с наслаждением. Помнишь, я говорил тебе, что возвращение сюда окончится твоей гибелью? Ты это знал, но не захотел прислушаться к моим словам. И твоя сестра тоже подвластна моему давнему проклятию. Она сейчас на грани смерти, и, кроме меня, ей никто не поможет».

На морщинистом лице Каллора появилась едва заметная улыбка.

Неожиданно перед ним обозначился портал. Оттуда потянуло затхлостью и зловонием. Из портала вышел некто высокий и худощавый. Его лицо было обезображено несколькими шрамами, а из незажившей раны торчали осколки сломанной кости. Магический Путь закрылся, оставив яггута наедине с Каллором. Черные глаза — две маленькие бездны — спокойно и даже несмешливо глядели на бывшего Верховного Короля.

— Я пришел передать привет от Увечного Бога тебе, Каллор, и твоей обширной империи, — объявил яггут.

— Не зли меня, Гетоль, иначе твое лицо станет еще уродливее, — хрипло ответил Каллор. — Пусть у меня сейчас нет империи, но свой трон я не уступлю никому. Тебе лучше, чем кому-либо, известно, что мое честолюбие не угасло. Я терпелив и умею ждать.

Гетоль засмеялся:

— Терпение принято считать добродетелью, но ты, дорогой Каллор, кажешься мне исключением из правила.

— Не забывайся, яггут. Мне все равно, у кого ты нынче служишь. Я ведь запросто могу расправиться с тобой. Судя по твоему мерзкому лицу, кто-то уже пытался это сделать, причем довольно умело. Я не прочь закончить начатое. Ты сомневаешься?

— Ни в коей мере, — беззаботно произнес Гетоль. — Я видел, сколь искусно ты владеешь своим двуручным мечом.

— Тогда перестань щекотать меня словесными ножичками и говори прямо, зачем явился.

— Прошу простить, что нарушил твое… уединение. Сейчас я все объясню. Теперь я — Вестник Увечного Бога… Не удивляйся, в Колоде Драконов появился новый дом — Высокий дом Цепей. И он уже заявил о себе. Скоро о нем узнает каждый гадающий.

— И ты думаешь, эта затея удастся? — презрительно усмехнулся Каллор. — Да этот ваш дом подвергнется нападению. Его мигом разрушат.

— Да, дорогой Каллор, битва уже идет. Ты явно замечаешь ее признаки, равно как и то, что мы побеждаем.

Каллор прищурился:

— Уж не отравление ли магических Путей ты называешь победой? Тогда Увечный Бог еще глупее, чем я думал. Какой смысл уничтожать силу, в которой он нуждается для осуществления своих замыслов? Без магических Путей Колода Драконов превратится в жалкий набор картинок.

— Ты ошибаешься, говоря об отраве, Каллор. Скорее это инфекция, которая должна вызвать определенные… изменения… в самих магических Путях. О да, те, кто ей противится, расценивают эту силу как смертоносное проявление, истинный «яд». Но лишь потому, что она в первую очередь призвана сделать магические Пути непроходимыми для таких людей. Однако служители Увечного Бога смогут свободно перемещаться по любым Путям.

— Я сроду никому не прислуживал и впредь не собираюсь, — отрезал Каллор.

— Место Верховного Короля в доме Цепей пока вакантно.

— Чтобы занять это место, я должен буду встать на колени перед Увечным Богом, — раздраженно заметил Каллор.

— От Верховного Короля он этого не потребует. Дом Цепей неподвластен влиянию Увечного Бога. Разве ты до сих пор не понял столь очевидной истины? Он же пленен. Заперт в безжизненном пространстве давным-давно умершего магического Пути. Увечный Бог телесно связан со Спящей Богиней. Но и власть над нею у него тоже ограниченна. Вот как обстоит дело, Каллор: Скованный бросает дом Цепей в мир и воистину оставляет его на волю судеб. Дальнейшее существование дома всецело зависит от тех, кто решится занять в нем места и принять титулы. Кое на кого из них Увечный Бог еще способен повлиять, но и то лишь косвенно. Однако Верховный Король дома Цепей абсолютно самостоятелен и ни от кого не зависит.

Каллор в упор взглянул на яггута:

— Если это правда, то почему же ты сам не стал Королем?

Гетоль склонил голову.

— Для меня это слишком большая честь, — без всякой иронии ответил он. — Я вполне доволен скромным положением Вестника.

— Ну да, ты, как и многие, считаешь, что посланца в любом случае пощадят, какую бы весть тот ни принес. Впрочем, в отличие от своего брата ты никогда не отличался сообразительностью. Представляю, как потешается Готос, где бы он в настоящий момент ни был.

— Ну, положим, Готосу сейчас не до веселья. А учитывая, что я знаю, где обретается мой братец, смеюсь я сам. И довольно часто… Послушай, Каллор, я не могу долго ждать твоего ответа. Если меня здесь обнаружат… Да и с тисте анди я бы тоже не хотел встречаться.

— А они рядом. Можно сказать, в двух шагах отсюда. И Каладан Бруд тоже. Скажи спасибо, что здесь нет Аномандера Рейка. Вернулся на Семя Луны. Один Худ знает, куда исчез этот обломок базальта.

— Расположение базальтовой крепости следует выяснить. И немедленно сообщить об этом Увечному Богу.

Седой воин приподнял бровь и усмехнулся:

— Поручение, достойное Короля?

— А что, предательство уязвляет твое чувство собственного достоинства? — спросил Гетоль.

— Если назвать это… внезапным изменением стратегии… то нет, не уязвляет. Но взамен я тоже прошу оказать мне услугу. Я желаю получить возможность, сотворенную так, как того захочет Увечный Бог. Мне нужен шанс.

— О чем ты говоришь, Верховный Король?

Каллор улыбнулся, выражение его лица стало жестким.

— Есть некая особа по имени Серебряная Лиса. Мне нужно застать ее врасплох, причем тогда, когда она будет наиболее уязвима. Это все, о чем я прошу.

Гетоль медленно поклонился:

— Я твой Вестник, господин, и посему обязан передать твою просьбу Увечному Богу.

— Еще один вопрос, Гетоль. Как по-твоему, этот трон… он соответствует дому Цепей?

Яггут присмотрелся к древнему креслу, заметил многочисленные трещины в спинке и подлокотниках и кивнул:

— Трудно представить себе более подходящий трон, Верховный Король.

— Тогда ступай.

Вестник опять поклонился. Портал перед ним раскрылся. Яггут шагнул внутрь и исчез.

Струйки дыма от свечи чертили зигзаги под куполом шатра. Каллор поправил фитиль. Ничего, если будет надо, он зажжет и вторую. Ведь сейчас так нужны силы… О, ему потребуется очень много сил.

Каллор застыл… Охотник в засаде, готовый к внезапному смертельному броску.

Скворец вышел из штабного шатра и запрокинул голову, разглядывая россыпи звезд. Давненько уже он не чувствовал себя таким изможденным.

Сзади послышались легкие шаги. На его плечо мягко легла рука с длинными пальцами, и от этого прикосновения по всему телу пробежала дрожь.

— В последнее время мы не слышали ни одной доброй вести, — сказала Корлат.

Скворец молча кивнул.

— Я вижу тревогу в твоих глазах, командор. Что же тому причиной? — продолжала тисте анди. — Наверное, причин наберется немало, получится длинный список, правда? Сжигатели мостов, Серебряная Лиса, Мхиби, а теперь еще — состояние магических Путей. Мы движемся вслепую. Куда ни ткнись — сплошная неизвестность. Что с Ходоком? С Параном? Как там Быстрый Бен?

— Можешь не перечислять, Корлат. Я в курсе, — угрюмо ответил он.

— Прости, Скворец. Но я ведь тоже о них беспокоюсь.

Он повернулся к тисте анди:

— Беспокоишься? Но почему? Вот чего я никогда не мог понять. Ведь это не ваши битвы. И мир, куда занесло твоих соплеменников, тоже не ваш. Так почему же вы откликаетесь на чужие беды? — Малазанец тряхнул головой и вновь стал глядеть на звезды. — Не я один задаю себе этот вопрос. Помню, в Чернопсовом лесу мы наткнулись на убитых тисте анди. Их было пятеро или шестеро. Всех скосила морантская «ругань». Взвод местных военных начал обшаривать трупы в надежде поживиться. Слышала бы ты, как они ругались, не найдя ничего стоящего. Несколько связанных в узел цветных ленточек; блестящие камешки, каких полно на речном дне; заурядное оружие, которое можно купить на любом рынке в любом городе… — Скворец помолчал и продолжил: — Я тогда задумался: а как, интересно, жили эти тисте анди? У них ведь тоже были свои мечты, надежды и стремления. Как сородичи восприняли их гибель? Мхиби рассказывала мне, что рхиви возложили на себя заботу об убитых тисте анди: готовили их к погребению, потом хоронили… Мы делали то же самое. И тогда, в лесу, тем мародерам так досталось, что они бежали не оглядываясь. Наши ребята хоронили ваших убитых, Корлат. Предавали их земле по малазанским обычаям.

Глаза его собеседницы, и без того темные, стали цвета ночи.

— Но почему вы это делали? — тихо спросила она.

— Почему?! — нахмурился командор. — Да потому, что мы — армия, а не шайка разбойников. Мы уважали своих врагов, кем бы они ни были. Но тисте анди мы уважали больше остальных. Они никогда не убивали пленных. Они лечили раненых и не бросались в погоню за отступавшими. Это я говорю тебе по своему опыту. Нам не раз приходилось спешно уносить ноги. Тисте анди ничего не стоило бы догнать нас и перебить. Но они всякий раз позволяли нам уйти.

— А разве сжигатели мостов не возвращали этот долг — раз за разом, командор? И вскоре точно так же начали поступать все остальные солдаты Дуджека Однорукого.

— Большинство кампаний чем дольше продолжаются, тем более жестокими становятся, — задумчиво проговорил Скворец. — Но только не эта. Война сделалась более… цивилизованной. Появились неписаные правила…

— Когда вы взяли Крепь, многое изменилось в худшую сторону.

Скворец кивнул:

— Да, многое. Больше, чем ты думаешь.

Рука Корлат оставалась на его плече.

— Пошли в мой шатер, — тихо промолвила тисте анди.

Брови командора взметнулись, затем он улыбнулся и ответил сухо:

— Понимаю, такую ночь тяжело провести в одиночестве…

— Не будь глупцом! — огрызнулась Корлат. — Я приглашаю тебя не потому, что мне вдруг стало скучно. Мне нужна не просто компания, а именно ты. Если бы мне захотелось поболтать, я бы, наверное, предпочла Круппа, у которого так хорошо подвешен язык. Ну что, теперь понятно?

— Не совсем.

— Хорошо, Скворец. Скажу открытым текстом: я хочу, чтобы мы с тобой стали любовниками. Прямо сейчас. Я хочу просыпаться в твоих объятиях. А еще я желаю знать, нравлюсь ли тебе.

Командор ответил не сразу:

— Только глупец может остаться равнодушным к такой женщине, как ты, Корлат. Но я всегда считал, что еще более глупо делать попытки сблизиться с тобой. Мне казалось, что тебя связывают отношения с кем-нибудь из тисте анди, причем ваш союз длится не один век.

— А какой смысл в таком союзе?

Вопрос несколько озадачил малазанца.

— Ну, не знаю, как это принято у тисте анди. У нас люди сходятся, чтобы быть вместе. Стать супругами. Завести детей.

— Дети появляются и у нас. Но редко. В основном от скуки, а не от любви, как у вас. Тисте анди не ищут супругов среди себе подобных. Браки у нас давным-давно изжили себя. Но еще реже бывает, чтобы тисте анди вышел из тьмы в смертный мир, дабы избавиться от… от…

Скворец поднес палец к ее губам:

— Не надо ничего говорить. Твое предложение — большая честь для меня, Корлат. Вряд ли ты это поймешь. Я постараюсь быть достойным твоего подарка.

Женщина покачала головой и опустила глаза:

— Не преувеличивай. Это жалкий дар. Загляни поглубже в мое сердце, и ты разочаруешься.

Малазанец развязал свою поясную сумку. Пошарив в ней, он извлек кожаный мешочек и высыпал на ладонь содержимое: несколько монет, связка выгоревших разноцветных ленточек и, наконец, темный речной камень-голыш.

— Я тогда подумал, что когда-нибудь сумею вернуть все это соплеменникам убитых тисте анди. Ведь любой солдат всегда носит с собой только самое ценное… Возьми, Корлат.

Корлат прикрыла его ладонь своею. А потом они сомкнули руки и пошли к шатрам тисте анди.

Мхиби спала и видела сон. Она так отчаянно цеплялась за кромку расселины, что пальцы у нее побелели. Узловатые кривые корни трещали и ломались. Земля сыпалась ей в лицо. Бедная женщина стиснула зубы.

«Удержаться! Только бы удержаться!»

Ей было бы не страшно упасть на ледяные глыбы или острые камни. Но внизу была… пропасть. Настоящая Бездна. Там бушевала буря воспоминаний, там текли реки боли, страха, гнева, ревности и самых темных желаний. Буря стремилась поглотить рхиви и тянула к ней свои щупальца. Она знала, что Мхиби беззащитна.

Руки женщины слабели.

Стонущий ветер вцепился в ноги, дернул, отрывая женщину от уступа, и… Мхиби не смогла удержаться. Ее пальцы разжались, и она стала падать, добавив свой крик к хаосу звуков, доносящихся снизу. А ветер швырял бедняжку в разные стороны, заставляя раскачиваться и кувыркаться.

Ее бедро ударилось обо что-то холодное и жесткое. Скала? Следом рхиви обдало струей ледяного воздуха. Вокруг ее талии сомкнулись чьи-то когти. Мхиби кое-как сумела повернуть голову. Она больше не падала; наоборот, неведомое существо поднимало ее все выше и выше.

Грохот бури постепенно стих, а затем и вовсе пропал.

Рхиви вновь задрала голову, пытаясь разглядеть своего спасителя.

Ее нес громадный немертвый дракон. Его высохшая чешуйчатая кожа висела складками. Крылья дракона были почти прозрачными, и их равномерные бесшумные взмахи уносили Мхиби все дальше и дальше от страшной пропасти.

Женщина глянула вниз… Под нею расстилалась унылая серо-коричневая равнина, испещренная длинными бороздами с тускловато поблескивающим льдом. На склоне холма Мхиби заметила темное пятно с неровными краями.

«Стадо. Я уже бывала здесь. Я ходила по этой равнине… в своих снах. И следы тоже помню…»

Неожиданно дракон замер, согнул крылья и начал быстро спускаться.

Мхиби услышала протяжный крик. Свой собственный вопль. Она с удивлением поняла, что кричит вовсе не от ужаса, а от радостного возбуждения.

«Духи предков, теперь я знаю восторг полета! Теперь я понимаю, почему люди завидуют птицам!»

Земля стремительно приближалась. Мхиби вдруг подумалось, что дракон сейчас упадет и придавит ее своей тяжестью. Но он широко раскинул крылья, поймал воздушный поток, плавно скользнул вниз и опустился на одну заднюю лапу. После чего начал опускать и другую, а затем, уже почти у самой земли, разжал когти, высвободив пленницу.

Рхиви мягко упала на спину, затем села. Дракон поднимался в небо.

Мхиби оглядела себя… у нее было прежнее, молодое тело. Какой жестокий сон! Она вскрикнула, потом еще раз — и упала ничком, уткнувшись во влажную глинистую землю.

«Зачем ты спас меня, дракон? Чтобы я снова проснулась?»

«Дракон просто пролетал мимо», — раздался в мозгу чей-то голос на языке рхиви.

Мхиби вскинула голову. Оглянулась по сторонам:

— Кто со мной говорит? Где ты?

«Мы здесь. Когда ты будешь готова, то увидишь нас. Похоже, у твоей дочери воля под стать твоей. Она сумела повелевать величайшими из заклинателей костей. Они приходят в ответ на зов ребенка… Спешат на Слияние. Правда, немного отклонились с дороги. И тем не менее… мы удивлены».

— Моя дочь?

Голоса заговорили наперебой:

«Ее все еще обжигают жестокие слова. Мы это чувствуем. Потому мы и пришли, чтобы жить здесь».

«Тот маленький толстый человечек скрывает под своей плотью острый обсидиановый нож. Кто бы мог подумать?»

«Знаешь, что он сказал твоей дочери? „Мхиби полностью отдала тебе себя. А теперь, девочка, пришло время для ответного дара. Крупп не допустит, чтобы твоя мать осталась наедине со своей плачевной судьбой. И так думает не только Крупп, поверь мне“».

«Он открыл ей глаза. Твоя дочь была занята лишь собой и своими думами. Но коротышка-толстяк заставил Серебряную Лису прислушаться к его словам, хотя, по правде говоря, он тогда беседовал с ней только во сне. Однако она прислушалась».

«Ну как, теперь ты нас видишь?»

Мхиби поглядела на свои молодые сильные руки и закричала:

— Перестаньте мучить меня этим сном! Прекратите! Слышите?

Она открыла глаза. В шатре было темно. Как всегда, у нее ныли кости, и каждый уголок ее одряхлевшего тела отзывался тупой болью. Бедная женщина сжалась в комок и горько заплакала.

— О боги, — прошептала она, — как же я вас ненавижу! Как я вас всех ненавижу!

Книга третья. Капастан

Последним смертным мечом Тайного ордена Фэнера был Фанальд из Кон-Вора, убитый во время пленения Увечного Бога. Последним дестриантом, облаченным в плащ Вепря, был Ипшанк Корелрийский, который бесследно сгинул в битве на ледниках Стратема. Некто, ожидавший получить этот титул, оказался изгнанным из храма, а имя его — вычеркнутым из всех списков и летописей. Удалось, однако, установить, что человек тот родился в Унте и в начале своего жизненного пути промышлял воровством на грязных улочках имперской столицы, где обитала беднота. Известно также, что отлучение его сопровождалось невиданной карой со стороны Тайного ордена Фэнера…

Биррин Тунд. Жизнь служителей храма

Глава четырнадцатая

Нет ничего страшнее, друзья мои, чем оказаться в осажденном городе. Всеми силами постарайтесь избежать подобной участи.

Убиласт по прозвищу Безногий

Зал таверны, расположенной на юго-востоке Старо-Даруджийской улицы, был почти пуст. Посетителей — раз-два и обчелся, да и те в основном приезжие. Все они, подобно Ворчуну, застряли в осажденном Капастане, оказавшись в ловушке. Вот уже пять дней подряд армия паннионцев стояла под городскими стенами, не предпринимая никаких действий. Говорили, что к северу, за цепью холмов, якобы замечены густые облака пыли. Это явно что-то означало… но вот что именно? Так или иначе, с тех пор прошло уже несколько дней, однако все оставалось по-прежнему.

Никто не знал и другого — почему септарх Кульпат медлит с началом штурма. Чего выжидает паннионский полководец? Как всегда, недостаток правдивых сведений обильно восполнялся слухами, по большей части самыми глупыми и нелепыми. По реке к городу подплывали все новые и новые лодки с тенескариями. Казалось, половина империи Провидца влилась в ряды его крестьянской армии.

— Даже если нас всех здесь съедят, каждому дикарю достанется лишь по маленькому кусочку, — пошутил кто-то.

Ворчун был единственным, кто посмеялся, оценив зловещую шутку по достоинству. Командир стражников вспоминал сейчас об этом, привалившись спиной к грубо оштукатуренной стене. Его столик стоял почти у самого входа, что позволяло обозревать весь зал с низкими закопченными потолочными балками. На земляном полу копошилась мышь, деловито подбирая крошки. Попировав в одном месте, она перебиралась в другое, опасливо огибая башмаки сидящих людей и стараясь не вылезать на свет. От нечего делать Ворчун следил за перемещениями грызуна.

«И чего бы мышке не двинуть в кухню?» — лениво думал он. Судя по запахам, доносившимся оттуда, еды там хватало. Пока еще хватало. Если осада затянется, то этому изобилию быстро настанет конец.

На потолочной балке, свесив лапы и хвост, дрых местный кот.

«Погоди, лентяй, скоро тебе придется вспомнить, как охотятся».

Мышь вдруг прекратила свои кружения по залу и поползла мимо стойки на кухню.

Ворчун отхлебнул разбавленного вина и поморщился. Еще немного, и тут начнут подавать воду, подкрашенную вином. Остальные шестеро посетителей сидели поодиночке за столами или опирались на стойку. Временами они обменивались парой слов, как правило бессмысленными комментариями, которые в основном сопровождались лишь неопределенным хмыканьем.

Ворчун разделил всех людей, посещающих эту таверну, на две группы. Сейчас перед ним были представители первой категории — эти чуть ли не жили в общем зале, медленно потягивая вино и эль. Они были чужими в Капастане, не имели тут приятелей, зато сдружились между собой, пусть и объединяло их лишь совместное ничегонеделание… Посетители второго типа появлялись вечером. Шумные, хвастливые, они приводили с собой уличных девок и сорили деньгами направо и налево, не желая думать о том, что будет завтра. А зачем об этом думать? Каждый новый день мог таить в себе встречу с Худом. Однако ночь безраздельно принадлежала им. Худу некуда торопиться. Подождет до утра. Ворчуну посетители трактира напоминали пенистые морские волны, бьющиеся о неподвижные, безразличные ко всему скалы.

«Море и скалы. Чем ближе дыхание Худа, тем неистовее желание моря урвать от жизни последнее. А вот скалы… те слишком давно смотрят в пустые глазницы властителя Смерти. Днем раньше, днем позже — не все ли равно. Разве это повод, чтобы шуметь или затевать пьяное веселье? Море раскатисто хохочет над своими грубыми шутками. Скалы же одним своим видом способны утихомирить весь зал».

Кот проснулся и выгнул полосатую спину, навострив уши. Бедная мышь в ужасе замерла на самом пороге кухни.

— Кис-кис-кис, — позвал Ворчун.

Котяра удивленно повернулся к нему. Мышка, радуясь своему удивительному спасению, юркнула на кухню.

Входная дверь с громким скрипом отворилась, и вошел Бьюк. Он огляделся, заметил товарища, протопал к его столику и опустился на стул.

— Я знал, где тебя искать, Ты очень предсказуем, — пробормотал седой стражник и, поймав взгляд трактирщика, жестом приказал принести им еще два кубка вина.

— Ничего удивительного, — отозвался Ворчун. — Я же скала.

— Скала? Уж лучше скажи — жирная ящерица, прицепившаяся к скале. А как только нахлынет волна…

— Никто не знает, когда она нахлынет… Ты ко мне по делу? Или просто соскучился?

— Хотел поблагодарить за помощь.

— Опять язвишь?

— Я вполне серьезно. Эта глинистая водичка, зелье Керулия, и впрямь сотворила чудо. Чудо, — повторил Бьюк и подмигнул собеседнику.

— Рад слышать. Есть еще какие-нибудь ошеломляющие новости? Если нет…

Бьюк откинулся на спинку, чтобы кабатчик смог поставить на стол две кружки, а когда тот заковылял прочь, продолжил:

— Я встречался со старейшинами здешних стоянок. Вначале они порывались идти прямо к принцу.

— Но ты их образумил, — усмехнулся Ворчун, отхлебывая жиденькое вино.

— Пришлось немного попотеть.

— И теперь ты заручился их поддержкой? Сумасшедший кастрат больше не разгуливает ночью по улицам, воображая себя помощником Худа. Приятно слышать. В особенности когда двести с лишним тысяч паннионцев зажали город в кольцо.

— Насколько я знаю, в осажденных городах тем более не церемонятся с разной мразью, — сказал Бьюк, укоризненно глядя на друга.

— Не сердись. Я не хотел тебя обидеть.

— Да плевать на обиды. Мне по-прежнему нужна твоя помощь.

— Сам подумай: ну чем я могу тебе помочь? Уж не хочешь ли ты, чтобы я снес Корбалу Брошу его поганую голову? Это мне по силам, но тогда тебе придется отвлечь Бошелена. Устроить в доме пожар или еще что-нибудь в этом роде. Мне хватило бы и минуты. Но надо торопиться. Когда городские стены рухнут и тенескарии заполонят улицы…

Бьюк улыбнулся:

— Думаю, мы успеем.

Ворчун осушил очередную кружку и потребовал еще одну.

— В общем, ты знаешь, где меня найти, — заключил он, вытирая рот.

— Пока волна не накрыла скалу, — подмигнул ему Бьюк.

Заприметив на полу таракана, кот соскочил вниз, ловко поймал насекомое и затеял с ним предсмертную игру.

— Что еще слышно? — через силу спросил Ворчун.

— Говорят, Каменная пошла добровольцем к «Серым мечам», — нарочито равнодушным тоном сообщил Бьюк. — Паннионцы уже вроде как подготовились к первому штурму. Готовы начать его в любой момент.

— К первому штурму? Вряд ли им понадобится второй. Они уже несколько дней как готовы. Если Каменной не терпится расстаться с жизнью, защищая этот поганый город… что ж, это ее личное дело. Я-то тут при чем?

— Паннионцы — это тебе не малазанские воины. Наверное, и сам слышал, что пленных они не берут. Если мы не хотим подохнуть, как скот, нам придется сражаться. Альтернативы нет.

«Это ты так думаешь, дружище».

— Правда, может, ты захочешь принять новую веру, — помолчав, добавил Бьюк. — Не по зову сердца, а, так сказать, в силу жестокой необходимости.

— А что, тоже выход.

Бьюк нахмурился:

— Ворчун, да ты в своем уме? Ты что, готов стать людоедом? Неужели возьмешь в рот человеческое мясо? У тенескариев это основная пища.

— Мясо есть мясо, оно все одинаковое, — ответил Ворчун, глядя на кота.

Игра с тараканом закончилась. Котяра деловито уплетал добычу.

— М-да, — растерянно произнес Бьюк и встал. — Никак не ожидал услышать от тебя такое. Мне-то казалось, что я хорошо тебя знаю.

— Вот именно: ключевое слово «казалось».

— И за этого человека Харло отдал свою жизнь.

Ворчун медленно поднял голову. Бьюк вдруг увидел в его глазах нечто такое, что невольно отпрянул.

— В которой стоянке тебя искать? — спокойно поинтересовался командир стражников.

— В Ульдане, — только и мог прошептать ошеломленный Бьюк.

— Я непременно загляну туда. Попозже. А пока, дружище, сделай милость — убирайся с глаз моих долой.

Ближе к полудню тени отступили к стенам гарнизона, так что Хетана и Кафал оказались на самом солнцепеке. Они развернули старую выцветшую подстилку и опустились на корточки, склонив головы. По их лбам и щекам обильно катился пот, перемешанный с пеплом. Между братом и сестрой стоял треножник жаровни с тлеющими углями. Сновавшие по двору солдаты и посыльные принца недоуменно косились на странную парочку.

Несокрушимый щит стоял у входа в цитадель и тоже глядел на детей Хумбрала Таура. Он знал, что у баргастов принято вот так опускаться на корточки (или садиться со скрещенными ногами) и забывать об окружающем мире. Но Хетана с Кафалом в последнее время только и делали, что предавались своим непонятным размышлениям. Во всяком случае, после встречи с Советом масок ничем другим они не занимались. Есть эти двое отказывались, разговаривать с кем-либо — тоже. А тут еще выбрали себе самое людное место, превратив его в неприступный островок.

«Нет, они не просто отгораживаются от нашего мира. Они странствуют среди духов. Брухалиан требует любым способом узнать, чтó у баргастов на уме. По его мнению, у Хетаны есть какой-то секрет. Но что эта женщина скрывает? Тайный путь, который позволит им с братом покинуть осажденный город, забрав с собой останки Исконных Духов? Или, может, баргасты усмотрели в нашей обороне слабые стороны, о каких мы и не догадываемся? А вдруг они обнаружили бреши в замыслах паннионцев?»

Итковиан вздохнул. Все его попытки что-либо выведать у баргастов оказались безуспешными. Надо попробовать еще. Прямо сейчас.

Но ему помешали. Обернувшись, Итковиан увидел принца Джеларкана. За то время, что они не встречались, правитель Капастана еще больше осунулся. Его красивые руки с длинными пальцами беспокойно теребили пояс. Взгляд блуждал по пространству двора.

— Несокрушимый щит, я должен знать, каковы замыслы Брухалиана. Он ведет какую-то странную игру. У него есть нечто — то, что вы, солдаты, называете картой в рукаве, — это мне ясно. Однако я тщетно пытаюсь добиться аудиенции у человека, который состоит у меня на службе. — Джеларкан и не пытался скрыть горькую, язвительную улыбку. — Вам не кажется странным, что у смертного меча постоянно не находится времени для встречи со мной? С принцем Капастана!

— Сударь, вы можете задать свои вопросы мне. Я буду только рад помочь.

— Брухалиан уполномочил вас говорить от своего имени? — удивился принц.

— Совершенно верно. Я готов отвечать.

— Итак, я знаю про Кроновых т’лан имассов и их странных волков. Совместными усилиями эти неупокоенные воины и звери уничтожили к’чейн че’маллей септарха.

— Да, это верно.

— Однако эти демоны — лишь капля в море. У Паннионского Домина есть сотни подобных страшных чудовищ.

— Да, принц. И здесь вы правы.

— Тогда почему т’лан имассы медлят и не вторгаются в пределы вражеской империи? Удар по землям Паннионского Домина наверняка вынудил бы Кульпата снять осаду. Вокруг Капастана сосредоточено слишком много войск. Провидцу не осталось бы ничего иного, как вернуть их для защиты своих владений.

— Если бы армия т’лан имассов состояла из смертных воинов, их командиры наверняка именно так и поступили бы, и мы только благословили бы их поход на Паннионский Домин, — ответил Итковиан. — Увы, Крон и его неупокоенные сородичи подчиняются иным законам, о которых мы совсем ничего не знаем. Т’лан имассы лишь вскользь обмолвились о каком-то Слиянии, на которое их призвали. И это для них сейчас важнее всего. Т’лан имассам и их волкам — т’лан айям — нет дела до судьбы города. Тех к’чейн че’маллей они уничтожили только потому, что чудовища угрожали помешать Слиянию.

— Меня такие объяснения не устраивают. Они весьма расплывчаты.

— Я вас вполне понимаю, сударь. Вы хотите получить точные сведения, однако, к сожалению, мы ими пока не располагаем. То, о чем я скажу дальше, — не более чем наши предположения. Похоже, есть еще одна причина, удерживающая т’лан имассов от похода на юг. Видите ли, слово «Паннион» яггутского происхождения. Возможно, вам известно, что яггуты были заклятыми врагами имассов. Лично мне кажется, что сейчас Крон ожидает… подхода союзников. Других т’лан имассов, которые тоже откликнулись на призыв о Слиянии.

Джеларкан задумчиво почесал вспотевший лоб:

— Вы полагаете, что этот Крон побаивается Паннионского Провидца?

— Да. И возможно, считает его яггутом.

Принц умолк. Несколько минут он сосредоточенно обдумывал услышанное. А потом заметил:

— Даже если т’лан имассы и двинутся на Паннионский Домин, для нас это будет слишком поздно.

— Согласен, — почти шепотом ответил Итковиан.

— Оставим это. Теперь другой вопрос. Насколько я понял, упомянутое… Слияние должно произойти в Капастане. Но почему именно здесь?

Итковиану очень не хотелось отвечать на этот вопрос. Однако Джеларкан ждал.

— Видите ли, принц, тот, кто призвал т’лан имассов, движется к Капастану… вместе с армией.

— С какой еще армией?

— С той, что объявила войну Паннионскому Домину. Но вначале они рассчитывают прибыть в Капастан и снять с города осаду.

— Что?! Я не ослышался?

— Не торопитесь радоваться. Они находятся в пяти неделях пути отсюда.

— Нам столько не продержаться.

— Мы это понимаем, принц.

— Призвавший т’лан имассов одновременно командует и этой армией?

— Нет. Армия находится под совместным командованием Каладана Бруда и Дуджека Однорукого.

— Дуджек? Верховный кулак? Прославленный малазанский полководец? И давно вы об этом узнали?

Несокрушимый щит откашлялся.

— Некоторое время назад. Мы общались через магические Пути. Теперь это, увы, стало невозможным.

— Я знаю: магические Пути сделались непроходимыми… Продолжайте, Итковиан!

— О том, что с армией идет и Воззвавшая, нам сообщили лишь недавно: так сказал заклинатель костей из Кроновых т’лан имассов…

— Что еще вам известно про это войско, которое намерено снять осаду?

— Уж не знаю, по какой причине, но императрица Ласин объявила Дуджека и его солдат отступниками. Теперь Однорукий действует самостоятельно. Численность его армии — примерно десять тысяч солдат. Под командованием Каладана Бруда находятся несколько не особо крупных полков наемников, воины трех баргастских кланов, кочевники-рхиви, а также тисте анди. Думаю, всего наберется тысяч тридцать.

У Джеларкана округлились глаза. По лицу принца было видно, что услышанное породило в нем всплеск надежд, которые, однако, быстро угасли.

— Да, сударь, — тихо сказал несокрушимый щит, — нам не на что надеяться. Пять недель — громадный срок. Даже если бы упомянутые армии завтра подошли к Капастану… Вы понимаете: по сравнению с паннионцами… это просто жалкая горстка. Уповайте на то, что они отомстят, ибо ничего иного им не остается…

— Это выводы Брухалиана или ваши собственные?

— Увы, в этом мы с ним абсолютно солидарны.

— Какие же вы глупцы! — вырвалось у Джеларкана. — Глупцы, Худ вас побери!

— Сударь, вы можете называть нас любыми словами, но мы не сможем пять недель сдерживать натиск паннионцев.

— Как будто я и сам не знаю! Зачем вообще вы подбили меня на это противостояние?

— Простите, принц, но мы вас ни на что не подбивали, — нахмурившись, возразил Итковиан. — Если помните, вы позвали «Серых мечей» для обороны города. Мы подписали соглашение.

— Теперь об него можно вытирать ноги! Соглашение! Жалкий кусок пергамента! Ведь «Серые мечи» уже настроились на поражение. Вас не заботит судьба капастанцев. А мне важнее всего сохранить жизни своим подданным… Насколько я понимаю, эти армии идут с запада и еще не переправлялись через Серп. Нужно двинуться на соединение с ними.

— Принц, это равносильно самоубийству. Нас перебьют всех до единого.

— Мне странно слышать такие слова от профессионального воина. Мы должны сосредоточить все силы в западной части Капастана. Затем дерзкий прорыв и исход жителей под прикрытием всех войск, что есть в городе. И тогда…

— Повторяю: нас уничтожат, — прервал его Итковиан. — Мы перебрали все варианты, включая и этот. Можете сколько угодно сердиться, сударь, но исход лишь несколько отсрочит бойню. Кавалерия септарха окружит нас со всех сторон и принудит остановиться. Следом подоспеют беклиты и тенескарии. Если здесь мы еще как-то можем защищаться, то на равнине вместо городских стен будет только воздух. Час-полтора — и от нас ничего не останется.

Отношения между «Серыми мечами» и Джеларканом не всегда были гладкими. Но такое презрение, такую откровенную ненависть в глазах правителя Капастана Итковиан видел впервые.

— Потрудитесь сообщить Брухалиану следующее, — отчеканил Джеларкан. — Впредь пусть «Серые мечи» не пытаются думать за принца. Не в вашей компетенции решать, что ему надлежит знать, а что — нет. Необходимо докладывать обо всех делах, невзирая на то, кажутся они вам важными или же второстепенными. Правитель сам в этом разберется. Вам понятно, несокрушимый щит?

— Можете не сомневаться, ваше высочество, я в точности передам эти слова Брухалиану.

— Не удивлюсь, если Совет масок знает еще меньше моего.

— Вероятнее всего, так и есть. Видите ли, интересы Совета предполагают…

— Избавьте меня от своих заумных рассуждений, Итковиан. До свидания.

Принц развернулся и зашагал к воротам. Он двигался как заведенная кукла, однако в его походке все равно сквозило что-то величественное и благородное.

«Мне жаль тебя, Джеларкан, но какое это сейчас имеет значение? И потом, я не имею права выказывать свои личные симпатии. Я — всего-навсего выразитель воли смертного меча. Мои собственные мысли и чувства не играют никакой роли».

Усилием воли Итковиан подавил закипающее в душе раздражение. Пока он говорил с принцем, Хетана и Кафал вышли из своего оцепенения. Теперь они сидели почти вплотную к жаровне. Над нею плавали, поднимаясь вверх, кольца белого дыма.

Подойдя ближе, Итковиан заметил на углях нечто вроде куска мяса, красноватого по краям и молочно-белого в середине. Лопатка. Только вот чья? Для бхедерина слишком легкая. Человеческая? Нет, эта длиннее и тоньше. Лопатка оленя, наверное, или антилопы. Баргасты начали ритуал прорицания, используя этот артефакт. Ну конечно! Недаром их шаманов называют заклинателями костей.

«Как же я раньше не понял, что эти двое не просто воины? Достаточно вспомнить заунывную песнь Кафала на заседании Совета масок. Он — шаман, а Хетана — его помощница».

Итковиан остановился за спиной юноши. От жара углей лопатка начала трескаться. Жир пузырился на толстых краях кости, шипел и вспыхивал, словно огненная мантия.

Самым простым видом гадания было изучение узора трещин. Охотникам такой узор служил чем-то вроде карты, подсказывающей, где искать добычу. Однако ритуал, к которому прибегли Кафал и его сестра, был куда сложнее, а стало быть, и трещины представляли собой отнюдь не просто карту земного мира. Несокрушимый щит стоял не шевелясь и пытался вникнуть в суть разговора между баргастами.

Естественно, брат и сестра говорили на своем родном языке, которого Итковиан почти не знал. Но это не помешало ему понять, что в беседе также участвует и некая третья сторона. Оставалось загадкой, каким образом ее ответы слышали Кафал и Хетана; тем не менее их оживленные кивки свидетельствовали, что так оно и есть.

Лопатка успела покрыться целым лабиринтом трещин. Она чуть посинела, затем сделалась бежевой и, наконец, опять стала белой, но молочная гладкость сменилась известковой шершавостью. От лопатки начали отваливаться куски, словно бы дух уступил неукротимой силе огня.

Странная беседа прекратилась. Кафал погрузился в забытье. Хетана отодвинулась от жаровни, подняла голову и только сейчас заметила Итковиана:

— Рада, что ты здесь, Волк. В мире случились перемены. Удивительные перемены.

— Они благоприятны для тебя? — спросил Итковиан.

— А ты бы хотел этого? — улыбнулась Хетана.

«Хотел бы я шагнуть в пропасть?»

— Возможно, — уклончиво ответил несокрушимый щит.

Баргастка, посмеиваясь, встала. Она потянулась и вдруг поморщилась, точно от боли:

— Как же кости ломит. И мышцы стосковались по заботливым рукам.

— Разве ты не умеешь растирать затекшие мышцы?

— Умею, Волк. Давай сделаем это вместе. Хочешь?

— Сначала расскажи, о чем ты узнала.

Хетана презрительно усмехнулась, уперев руки в бедра:

— Разочаровал ты меня, Волк. Теперь-то я понимаю: тебе велели лечь под меня и выведать все тайны. Так? Чего молчишь? Но имей в виду: со мной в такие игры играть опасно.

— Наверное, ты права, — пробормотал Итковиан и двинулся прочь.

— Эй, постой! — со смехом окликнула его Хетана. — Ты улепетываешь, как кролик. Зря я назвала тебя Волком. Придется сменить тебе имя.

— Как хочешь, — на ходу ответил несокрушимый щит.

Его догнал заливистый смех Хетаны.

— Вот эта игра уже позабавнее. Беги быстрее, кролик! Не то догоню!

Итковиан вошел внутрь здания и свернул в коридор, сокращавший ему путь до башни. Там он громко хлопнул дверью и, звеня доспехами, начал подниматься по крутым каменным ступенькам. Облик Хетаны неотступно преследовал несокрушимого щита, продолжая дразнить его: хохочущее чумазое лицо, бешено горящие глаза, призывно выгнутая спина и дерзко выставленная, почти обнаженная грудь. Но Итковиана бесило не столько вызывающе откровенное поведение дикарки, сколько свои собственные, вдруг пробудившиеся плотские желания. Его клятвы и обеты рушились, все мольбы, обращенные к Фэнеру, оставались без ответа, словно богу и не были нужны жертвы, принесенные его приверженцем.

«Возможно, это и есть последняя, самая сокрушительная истина. Богам ровным счетом наплевать на аскетизм смертных. Им нет дела до нравственных установлений и извращенной морали монахов и храмовых жрецов. Наверное, богам откровенно смешны наши цепи и вериги, а еще более забавной кажется наша неукротимая жажда выискивать греховную природу жизненных потребностей. Хотя не исключено, что боги вовсе и не смеются; наоборот, они гневаются на нас. А вдруг наше отрицание радостей жизни — величайшее оскорбление для тех, кому мы поклоняемся и служим?»

Итковиан не заметил, как поднялся до самого верхнего этажа башни, где находился арсенал. Он рассеянно кивнул двоим караульным и полез по лесенке на крышу.

Дестриант был уже там.

— Что случилось? — спросил он. — Чем это ты так взбудоражен?

— Да уж есть причина. Приходил принц Джеларкан. Я попытался объяснить все как есть. В пух и прах разнес его нелепый замысел исхода из города. Джеларкан в ответ наговорил мне резкостей. Потребовал, чтобы мы ставили его в известность о каждом нашем шаге.

— Рано или поздно это должно было случиться. Принц вспыльчив, да и устал он не меньше нашего.

— Потом я говорил с Хетаной. Дестриант, я вдруг ощутил… шаткость своей веры.

— Ты усомнился в принесенных тобой обетах?

— Да. Я усомнился в их истинности.

— Стало быть, ты верил, что правила поведения, которым ты следуешь, существуют для ублажения Фэнера?

Итковиан облокотился на зубец башни. Над равниной висел дым многочисленных паннионских костров.

— В общем-то, да.

— Ты заблуждался, несокрушимый щит.

— Я прошу объяснений.

— Попробую объяснить… Ты испытывал потребность сковать себя цепями. Считал, что ограничения воспитывают силу духа, а их необходимость диктуется принесенными тобою обетами. Увы, Итковиан, твои обеты явились результатом бесед с самим собой, а вовсе не с Фэнером. Он не заковывал тебя в цепи и не опутывал запретами. Это твои цепи. Но у тебя же есть и ключи, чтобы отомкнуть замки и снять цепи, когда в них отпадет надобность.

— Отпадет надобность?

— Да. Когда жизнь вокруг перестанет угрожать твоей вере.

— По-твоему, дело тут не в вере, а в моих обетах. Получается, я… перемешал одно с другим?

— Как ни печально, несокрушимый щит, но это так.

— А ты представляешь, что это повлечет за собой? Безудержный поток плотских желаний!

— Вот тогда ты и поймешь, что в тебе истинно, а что ты лишь принимал за истину. Иногда такая встряска бывает полезна, друг мой, — засмеялся дестриант.

— Не самый удачный предмет для шуток, — морщась, ответил ему Итковиан. — Да и время нынче не располагает к веселью.

— Ну почему же?

— Смотри, уже началось! — почти крикнул несокрушимый щит, сразу забыв про болезненную тему. — Беклиты пришли в движение!

Карнадас перестал улыбаться и тоже повернулся лицом к равнине.

— Взгляни вон туда, — подсказал ему Итковиан. — Урды тоже зашевелились. Скаландии заняли фланги. Стражи Домина принимают на себя командование.

— Паннионцы не настолько глупы, чтобы лезть на стены, не подавив вначале редуты, — предположил дестриант. — Скоро Совет масок убедится, чего стоят их хваленые джидраты. Нам это даст хоть какой-то выигрыш во времени.

— Разыщи моих вестовых, — сказал Карнадасу Итковиан. — Предупреди офицеров и… принца, разумеется.

— Разумеется. Ты пока останешься здесь?

Итковиан кивнул.

— Отсюда все хорошо видно. Пока можно лишь наблюдать, буду наблюдать. А потом… Ступай!

Беклиты сжимали кольцо вокруг редута. Наконечники их копий отбрасывали множество солнечных зайчиков. Ни один из бликов не достигал плоской башенной крыши, однако несокрушимый щит все равно прищурился.

— Вот и началось, — прошептал он.

Ворчун шел по Кальманарскому переулку. И переулок, и все окрестные улочки словно вымерли, и причиной тому было отнюдь не жаркое послеполуденное солнце, застывшее на безоблачном небе. Перебравшись через очередную груду мусора, Ворчун оказался возле круглой стены Ульдана — одного из замкнутых районов, которые в Капастане по давней традиции называли стоянками.

Он постучался в массивную дверь. Вскоре ему отворили. Человек неопределенного возраста, в котором он не сразу узнал Бьюка, молча кивнул в сторону прохода. Коридор довольно круто опускался вниз и выводил на залитый солнцем круглый внутренний двор.

— Не думал, что ты откликнешься так скоро. Что-нибудь случилось?

— А вы тут, похоже, находитесь в блаженном неведении? — раздраженно осведомился бывший командир стражников. — Паннионцы двинулись на редуты. Вестовые так и шастают взад-вперед.

— Ты на какой стене был? — уточнил Бьюк.

— А какая разница? — огрызнулся Ворчун. — Ну, на северной. Там, где дом Лектара. Да, забыл спросить: этот ублюдок выходил на охоту прошлой ночью?

— Нет. Я же тебе говорил: помощь стоянок — дело нешуточное. По-моему, Брош пытается докумекать, почему и в позапрошлую ночь у него тоже все сорвалось. Ходил такой злющий, что даже Бошелен заметил.

— А вот это, Бьюк, нам уже ни к чему. Бошелена лучше сюда не впутывать.

— А я ведь предупреждал: дело это рискованное.

«Да уж, задачка явно не из легких: попытаться сделать так, чтобы безумный убийца не нашел себе жертв — и сам не понял почему — в осажденном городе… Худ тебя побери, Бьюк, во что ты меня втягиваешь?»

— И твои новые друзья поверили, что Брош опасен? — спросил Ворчун. — Я слышал, в Капастане не больно-то жалуют чужаков.

— Поверят, если дорога жизнь собственных детей. А Корбалу Брошу нужны здоровые внутренности.

— По-моему, ты только напрасно напугал этих людей. Меньше всего ночные прогулки нашего приятеля угрожают детям. Думаю, с закатом солнца родители вряд ли выпускают их на улицу.

— Так-то оно так. Но в городе хватает беспризорной ребятни. Четверых я отрядил вести постоянную слежку за особняком. Бездомные сорванцы. Вряд ли Брош обратит на них особое внимание. И за небом они тоже присматривают.

Бьюк вдруг резко замолчал, как будто сболтнул лишнее.

«Больно мне нужны твои тайны!» — внутренне усмехнулся Ворчун. И насмешливо поинтересовался:

— Слушай, а за небом-то чего следить? Или Брош умеет летать?

— На всякий случай. Вдруг его потянет на крыши.

«Дружище, ты, никак, забыл, что мы не в Даруджистане? Здесь нельзя запросто перепрыгнуть с одной крыши на другую».

— Главное, что их дом под присмотром, — продолжал Бьюк. — К счастью, Бошелен не вылезает из подвала. Уж не знаю, какую нору он себе устроил, но торчит там круглые сутки. А Корбал днем спит. Я тут начал говорить…

Ворчун резко взмахнул рукой, прервав его рассказ:

— Слушай!

Оба замерли.

Земля под ногами слегка задрожала. Со стороны городских стен доносился нарастающий гул.

Бьюк вдруг побледнел и выругался.

— Где Каменная? — спросил он. — Только не заговаривай мне зубы и не уверяй, что ты не знаешь.

— Знаю. Возле Восточных ворот, что ведут на Портовую дорогу. Там пять взводов «Серых мечей», полк джидратов и около дюжины лестарийских гвардейцев.

— Как раз с той стороны и громыхает.

— Вот же глупая девка, — нахмурился Ворчун. — Спрашивается, ну какого Худа туда она поперлась? А ведь Каменная правильно угадала, что именно оттуда все и начнется.

Бьюк стиснул его запястье:

— Так что ж ты, Худ тебя побери, прохлаждаешься здесь? Осада уже началась, и Каменная оказалась в самом пекле.

Ворчун выдернул руку:

— И что, предлагаешь мне отправиться ее спасать? Еще чего не хватало! Думаешь, я не предупреждал эту красавицу? Сто раз ей говорил! Все уши прожужжал. И тебе тоже объяснял: это не моя война! Ну что вы ко мне привязались?

— Тенескариям ровным счетом наплевать, твоя это война или нет. Они просто-напросто обезглавят тебя и бросят в котел!

Ворчун молча повернулся, побежал к двери и распахнул ее, изо всех сил рванув тяжеленный засов, который с громким лязгом упал. Пригнувшись, бывший командир стражников выскочил наружу.

Он сразу понял, насколько сильно стены стоянки заглушали звуки атаки. В переулке все грохотало. Повсюду слышались звон оружия, рев, громкие крики. Воздух сотрясали невидимые волны, летевшие от тысяч двигающихся вооруженных людей. Казалось, в движение пришли даже стены — осаждаемые и обороняемые одновременно. Но самым страшным в этом вихре звуков были тяжелые, ухающие удары паннионских стенобитных орудий.

Затянувшееся ожидание наконец-то закончилось. Началась осада.

«Им не удержать стены. И ворота тоже. К сумеркам враг будет в Капастане». Ворчун прикинул, не напиться ли с горя в стельку, и подобная перспектива несколько успокоила бывшего командира стражников.

И тут внимание его привлекло какое-то движение наверху. Ворчун поднял голову. С запада летели огненные шары. Несколько десятков. Их строй постепенно редел: снаряды падали на крыши и врезались в стены домов. Повсюду гремели взрывы и полыхали пожары.

«А вот и передовой отряд паннионцев пожаловал», — подумал Ворчун, добавив заковыристое даруджистанское ругательство.

Вторую волну шаров выбросили катапульты, обстреливающие Капастан с севера. На этот раз звук был гораздо громче. Он все усиливался… Одно из зловещих паннионских «солнц» летело прямо к Кальманарскому переулку.

Ворчун бросился назад, к спасительной двери.

Метательные снаряды паннионцев состояли из обычных булыжников, густо покрытых смолой. Подожженная, она не гасла даже в полете. Расчет был прост: поджигать и рушить одновременно.

По Кальманарскому переулку поползла огненная змея — запылал сухой мусор. Паннионское «солнце», стукнувшись о землю, отскочило и вторично ударило в стену стоянки. Удар пришелся в каких-нибудь десяти шагах от двери. Упавшие обломки тут же загорелись.

Ворчун на время оглох. Осколки исцарапали ему руки и лицо. Кое-как пробравшись по мосткам над сточной канавой, он очутился возле лестницы. Из дыры в стене валил дым. Кажется, кто-то кричал, но звон в ушах мешал воспринимать окружающие звуки.

«Плохо оказаться в огненной ловушке».

Ворчун уже почти добрался до двери, когда та неожиданно распахнулась сама. На пороге стоял Бьюк. На руках он держал бесчувственную женщину.

— Вас сильно задело? — крикнул бывший командир стражников.

— А, ты еще здесь? — удивился Бьюк, поднимая голову. — Обошлось. Огонь почти потушили. Чего медлишь? Беги куда-нибудь, прячься.

— Спасибо за совет, — буркнул Ворчун.

Небо заволокло дымом. Густые клубы его поднимались в восточной части города, образуя завесу, которую ветер гнал на запад. В Даруджийском квартале, среди храмов и домов, виднелись языки пламени. Рассудив, что безопаснее всего сейчас держаться поближе к городским стенам, Ворчун побежал к Портовым воротам, мысленно убеждая себя, что лишь по чистой случайности направляется туда, где сейчас находится Каменная.

«Ладно, эта дура может воевать, раз ей так хочется. Но меня ни за какие сокровища на эту их бойню не заманишь. Меня не раз звали в армию, чтоб им всем провалиться к Худу в задницу. Но я не настолько глуп».

Вражеские катапульты дали новый залп. Вскидывая голову и мельком оглядываясь на дымные хвосты, Ворчун побежал быстрее, но вскоре понял, что в этом нет никакого смысла. Огненные шары были уже далеко от него, над центром города, где и падали, выбивая зловещую дробь.

«Еще несколько залпов — и я точно тронусь умом».

Впереди в дыму мелькали бегущие люди. Звон оружия усилился. К нему примешивался какой-то непонятный шелест, похожий на шум волн, что обрушиваются на прибрежную гальку.

«Я почти рядом. Осталось найти ворота и вытащить оттуда эту глупую девку. Задерживаться тут я не собираюсь. Будет фордыбачиться — просто оглушу. А потом нужно будет по-быстрому уносить отсюда ноги».

На пути у него оказались лотки небольшого рынка, за которым начиналась Предпортовая улица. Проходы между ними были густо завалены разной дрянью. Попади сюда хоть один огненный шар, мало не покажется. Сама Предпортовая улица скрывалась за пеленой дыма. Кое-как пробравшись через завалы, Ворчун оказался на улице. Слева едва виднелись ворота. Их массивным створкам здорово досталось. Возле них громоздились тела убитых. Из бойниц почерневших башен тоже валил дым. Башни приняли на себе все виды ударов, от паннионских стрел и до булыжников катапульт. Но внутри еще продолжался бой, и оттуда слышались крики и лязг оружия. По парапетам стен ползли солдаты в форме «Серых мечей».

Справа от Ворчуна из дыма вынырнуло несколько взводов наемников. Их передние ряды, готовые вступить в бой, яростно размахивали мечами. Замыкали колонну стрелки с заряженными арбалетами. Они пробежали почти под самым носом у даруджийца и рассыпались, заняв позиции возле створок. Тела убитых служили им заграждением.

Ветер изменил направление, и глазам Ворчуна открылись новые груды трупов. Он узнал воинов Капантальского гарнизона, лестарийских гвардейцев и паннионских бетаклитов. В полусотне шагов от этого места, на забаррикадированном перекрестке, тоже высилась гора тел.

Только сейчас до Ворчуна вдруг дошло: «А ведь враг уже в городе!» Следом явилась другая мысль: «Сколько паннионцев успело прорваться сквозь заслоны у ворот? Сколько их сейчас рассыпалось по капастанским улицам?» Ответ он надеялся получить у «Серых мечей».

Ворчун бросился вслед за наемниками. Не увидев никого из офицеров, он обратился к ближайшей арбалетчице:

— Как обстановка?

Женщина повернула к нему на удивление спокойное, перепачканное копотью лицо. Ворчун с удивлением понял, что перед ним капанка. Надо же, кто бы мог подумать, что «Серые мечи» принимают их в свои ряды.

— С башен враг выбит. Вскоре с вылазки должен возвратиться ударный отряд. Мы их впустим и останемся оборонять ворота.

Ворчун уставился на собеседницу.

«Совсем еще девчонка. Как она сказала? Ударный отряд?! Они что, совсем спятили — бросаться за стены навстречу паннионцам?»

— Чтобы удерживать ворота, их вначале нужно закрыть, — рассудительно заметил он. — Сама видишь, как створки исколошматили.

Однако арбалетчицу его слова ничуть не смутили.

— Ничего, скоро сюда подойдут наши саперы и добровольцы из числа горожан. Они починят ворота.

— Ты, случаем, не знаешь, сколько проломов в стене? Погибших много?

— Сейчас об этом лучше не думать.

— Прекратить разговоры! — крикнул женщине кто-то из солдат. — И скажи этому штатскому, чтобы уносил ноги. Сейчас здесь будет жарко!

Следом раздалась команда. Арбалетчики припали к земле и стали приближаться к башням.

— Это мы, лестарийцы, — послышалось впереди. — Мы возвращаемся.

«Серые мечи» встретили это известие без всякого ликования. Они замерли в напряженном ожидании. В следующий миг из-под арки ворот появились первые бойцы из тех, что участвовали в вылазке. Потрепанные, с ранеными на руках, солдаты закричали, чтобы наемники дали им дорогу. Взводы наемников образовали живой коридор.

Ворчун не столько глядел на возвращающихся лестарийцев, сколько прислушивался к шуму битвы, продолжавшейся за стенами города. Звуки ее приближались. Ну конечно! Как он сразу не догадался? Этих солдат с ранеными прикрывал арьергард, и давление на него все усиливалось.

— Контратака! — крикнул кто-то. — Скаландийские застрельщики!

С парапета стены тоскливо пропел рожок. Гул за воротами нарастал. Под ногами Ворчуна начала сотрясаться земля. Он сразу вспомнил разговоры в таверне. Если все это не досужий вымысел, скаландии наступают целыми легионами и в каждом — не менее пяти тысяч солдат.

Подошли новые отряды «Серых мечей», расположившиеся вдоль Предпортовой улицы. Вместе с капантальскими стрелками они выстраивали живую заградительную стену. Солдаты подтаскивали катапульты. Приглядевшись, даруджиец понял, что стрелять они намерены раскаленными булыжниками.

Появление арьергарда лестарийцев сопровождалось дождем копий, летевших им вслед. Копья ударялись о тяжелые доспехи и падали. Только одно нашло свою жертву, ударив солдата в шею. Лестариец повалился, отчаянно стараясь вырвать зазубренный наконечник. Чтобы умирающего не затоптали, его оттащили в сторону.

Паннионский Провидец не слишком заботился о вооружении и амуниции скаландиев. Их задачей было завязать бой и, насколько возможно, истощить силы противника. Кожаные доспехи и шлемы, копья с кривоватыми древками, трофейные мечи. У некоторых, правда, имелись щиты, но… сплетенные из лозы. Даже отступая, лестарийские пехотинцы продолжали косить скаландиев, однако те упорно лезли вперед, подбадривая себя гортанным боевым кличем.

— Назад! Рассредоточиться!

Громогласный приказ мигом возымел действие. Лестарийцы вышли из боя, развернулись и рванулись прочь по коридору, оставив павших, — тех схватили скаландии, поволокли назад. Нужда в живом коридоре отпала, и «Серые мечи» развернулись в заградительную цепь на пути хлынувших в ворота паннионцев. Щелкнули пружины арбалетов. Скаландии падали десятками, загораживая путь идущим сзади. Защитники города спокойно перезарядили арбалеты и приготовились к новому залпу. Тех немногих врагов, кто все-таки прорвался вперед, встретили мечи наемников.

Вторую волну наступающих постигла та же участь. Проход заполнялся телами убитых. Скаландии, появившиеся следом, были и вовсе безоружными. Пока «Серые мечи» перезаряжали арбалеты, паннионцы отступили, утащив с собой убитых и раненых соплеменников.

Дверь левой привратной башни распахнулась. Ворчун резко обернулся на звук, схватившись за свои гадробийские сабли. Из двери, пошатываясь, вылезли несколько окровавленных солдат Капантальского гарнизона. Среди них была и бесшабашная стражница Менакис по прозвищу Каменная.

От ее рапиры осталась лишь половина. Обломок лезвия, эфес и дужка гарды были густо заляпаны человеческой кровью. Кровь покрывала и всю правую перчатку доспехов женщины. К левой руке ее прицепилось что-то липкое, похожее на покрытую тиной веревку, с которой падали отвратительного вида бурые капли. Кожаные доспехи (помнится, Каменная заплатила за них кругленькую сумму и очень их берегла) зияли многочисленными дырами. Один из косых ударов распорол ей не только доспехи, но и рубашку, надетую под них. Из прорехи выглядывала правая грудь с кровавыми бороздами, оставленными чьими-то ногтями.

Каменная не сразу заметила Ворчуна. Ее взгляд застыл на арке ворот. Утащив последние трупы, скаландии вновь ринулись в атаку. Первые ряды, как и прежде, были встречены залпом стрел, однако это не остановило орущую толпу. Яростно размахивая руками, они двинулись на «Серых мечей». Наемники понимали, что силы неравные. Их ряды разделились надвое, и обе половины устремились вдоль по Предпортовой улице, где нападавших уже поджидали капантальские лучники.

Каменная что-то рявкнула своим боевым товарищам, и они послушно отошли в сторону, почти вжавшись в стену. Вот тогда-то храбрая воительница и увидела Ворчуна. Их глаза встретились.

— Пробирайся сюда, бык ленивый! — прошипела Каменная.

Ворчун подбежал к ней:

— Худ тебя побери, глупая девка! Приключений захотелось? Что тут происходит?

— А ты как думаешь? Когда эти сволочи проломили ворота, они сразу поперли на башни. Самые отчаянные лезли прямо по стене. — Каменная вдруг запрокинула голову, будто отшатнувшись от невидимого удара. Выражение ее глаз при этом было пугающе спокойным. — Нам пришлось отступать наверх. Биться буквально за каждый этаж. Я напоролась на стража Домина. — Голова женщины опять дернулась. — Представляешь, он пощадил меня. Наверное, хотел оставить на закуску. Ничего, я его отблагодарила… Что мы здесь стоим? Скорее отсюда!

Они побежали. Каменная взмахнула левой рукой, забрызгав Ворчуна смесью из желчи и жидкого человеческого дерьма.

— Я выпотрошила этого ублюдка. Слышишь? — Она сплюнула. — Он даже толком не сопротивлялся. Мямлил какую-то чушь. Хныкал, как сопливый мальчишка…

«Дура, ты родилась в рубашке. Со стражами Домина шутки плохи!»

Каменная вдруг остановилась и повернулась к Ворчуну. Ее лицо стало бледным и испуганным.

— Так это был… настоящий бой? Война? А этот дурень — их… — Она привалилась к стене. — Боги, во что же мы вляпались!

Ее боевые товарищи, не обращая внимания на женщину, пробежали мимо. Ворчун придвинулся к напарнице поближе.

— Говоришь, ты его выпотрошила? — переспросил он, не решаясь взять ее за руку.

Каменная кивнула. Глаза ее были плотно зажмурены, а дыхание вырывалось из груди болезненными, хриплыми толчками.

— Значит, на мою долю ничего не оставила? — уточнил Ворчун, пытаясь пошутить.

Она покачала головой.

— Жадная ты, красавица. Ну ничего, стражей Домина у них много. На всех хватит.

Каменная уткнулась ему в плечо. Ворчун обнял ее.

— Давай выбираться из этой заварушки, — сказал он, уговаривая ее, точно ребенка. — У меня есть чистая комната. Там найдется и где помыться, и чего поесть. Дом находится неподалеку от северной части стены. Ты не волнуйся, там безопасно. Я нарочно выбрал комнату в самом конце коридора. Всего одна дверь. Я встану за дверью и никого не пропущу. Обещаю тебе.

Ворчун почувствовал, как женщина кивнула. Потянулся вниз, чтобы взять подругу на руки.

— Я сама могу защитить себя.

— Не сомневаюсь. Но хочешь ли? Вот в чем вопрос, девочка.

Каменная медленно покачала головой. Ворчун легко подхватил ее на руки:

— Там тебе будет спокойно. Ты и вздремнуть сумеешь.

Бывший командир стражников двинулся вдоль стены. Каменная замерла, уткнувшись ему в плечо. Грубая ткань его рубашки в этом месте уже совсем промокла.

А позади них сотнями умирали скаландии. Вряд ли эта бойня была по нраву «Серым мечам» и солдатам Капантальского гарнизона, но Паннионский Домин получал то, что заслужил.

Ворчуну вдруг захотелось оказаться среди «Серых мечей». В первых рядах. Убить стража Домина. Даже не одного, а тысячу. Нет, и этого было бы недостаточно.

«Не сейчас».

Внезапно Ворчуну показалось, что его кровь превратилась в какую-то иную жидкость, которая вытекает из жил прямо в мышцы, наполняя их странной, непреклонной силой. Никогда прежде он не чувствовал ничего подобного, но думать об этом не было смысла. Даже слов подходящих, дабы выразить это, и то подобрать невозможно.

Однако Ворчун ошибался. На самом деле такие слова существовали. И они весьма точно описывали все, что ожидало его в не таком уж далеком будущем.

Предсказания Брухалиана оправдались: истребление к’чейн че’маллей, предпринятое Кроновыми т’лан имассами и т’лан айями, повергло септарха в смятение. Несколько дней Кульпат медлил со штурмом, и эта отсрочка явилась для несокрушимого щита настоящим подарком. Однако теперь колебания противника остались в прошлом, и на плечи Итковиана легли все тяготы обороны города. И здесь уже ни т’лан имассы, ни т’лан айи ему не помогут.

«Да и дружественная армия вряд ли явится в самый последний миг, когда уже не на что надеяться. Нет, чуда не будет: Капастан предоставлен самому себе. Повсюду лишь страх, боль и отчаяние, а это — никудышные союзники».

Башня, где стоял сейчас Итковиан, была самой высокой в городе. Вскоре после ухода Карнадаса сюда зачастили вестовые с донесениями. Несокрушимый щит и сам видел, что основные удары враг наносит по восточному и юго-восточному участкам стены. Паннионцы с грохотом выкатывали осадные орудия. Беклиты и тяжело вооруженные бетаклиты выстроились напротив Портовых ворот, а за ними и на флангах скопились скаландии. Ими командовали стражи Домина. Возле стен суетились десандии — паннионские саперы. Эти тащили стенобитные орудия и меняли положение катапульт, чтобы еще ощутимее лупить по Капастану. А вдоль реки, до самого побережья, исходили ожиданием орды голодных тенескариев.

Итковиан с тревогой следил за штурмом Восточного редута, уже несколько дней отрезанного от города и плотно окруженного врагами. Беклиты разнесли узкую дверь и двинулись внутрь. Шаг, другой, третий. И вдруг они замерли, а потом… начали отступать. Паннионцы отходили, оставляя тела убитых. Что бы ни говорили о джидратах, однако сейчас эти заносчивые воины продемонстрировали высокую дисциплину и решимость. Они изгнали захватчиков, а на месте снесенной двери воздвигли баррикады.

Немного оправившись, беклиты снова пошли в атаку на Восточный редут.

Битва продолжалась уже несколько часов. Всякий раз, когда несокрушимый щит поворачивал голову в ту сторону, из его груди вырывался вздох облегчения. Джидраты еще держались. Подступы к редуту устилали вражеские тела.

«Да уж, септарх явно не ожидал, что Восточный редут, подобно острому шипу, столь глубоко вонзится в тело его армии».

Но главной заботой Итковиана оставалось положение в самом Капастане. Атака на северную часть стены была лишь неуклюжим отвлекающим маневром. Такой же грубой уловкой стало и нападение с запада. Основные удары пришлись на восточный и южный участки городской стены. Нападавшие упрямо стремились прорваться через ворота. Местонахождение башни позволяло Итковиану одновременно следить за развитием событий на востоке и на юге. Враги его, конечно же, видели. По башне был выпущен не один огненный шар, однако стрелявшие неизменно промахивались. Несокрушимый щит понимал: столь вызывающее поведение сойдет ему с рук лишь в первый день боевых действий.

«Как ни хорош этот наблюдательный пункт, завтра нужно будет покинуть башню. Не стоит понапрасну искушать судьбу…»

Когда беклиты и бетаклиты пошли на стены вместе с десандиями, которые несли штурмовые лестницы, Итковиан отдал приказ об ответной атаке с парапетов и привратных башен. Этого захватчики не ожидали. Они даже не позаботились о каком-либо прикрытии и теперь погибали целыми толпами.

И все же паннионцы, не считаясь с жертвами, сумели протаранить ворота. Правда, по другую сторону ворот их ждала смерть. Стрелки «Серых мечей» и Капантальского гарнизона встретили наступавших перекрестными залпами стрел из луков и арбалетов.

Стратегия, предложенная несокрушимым щитом, оказалась на удивление действенной. Паннионцев уничтожали почти у самых ворот, не пропуская даже на прилегающие улицы. Более того, лестарийские гвардейцы дерзнули выйти за пределы города и ударить в тыл отступавшим.

Первый день штурма закончился явной победой защитников Капастана. Однако никто из командиров не обольщался достигнутыми успехами. Все ждали ночи, чреватой любыми неожиданностями.

У Итковиана от усталости подгибались ноги. Он стоял, подставляя лицо прохладному ветру, дувшему с берега. Вспотевший лоб еще не высох, глаза слезились от дыма. Темнота скрыла очертания Восточного редута, но, судя по глухим ударам, паннионцы продолжали обстреливать его булыжниками.

Только сейчас несокрушимый щит позволил себе повернуться и взглянуть на город… В Капастане горели целые кварталы. Языки огня вздымались в темное небо, подпираемые столбами густого дыма.

«Почему это меня удивляет? Я ведь знал, что увижу. Тогда почему картина пожаров так ужасает меня, что, кажется, аж кровь стынет в жилах?»

Он привалился спиной к зубчатке парапета.

— Тебе пора отдохнуть, — донеслось со стороны лестницы.

— Ты прав, дестриант, — не открывая глаз, ответил Итковиан.

— Да вот только отдыхать нам не придется. Паннионцы готовятся к новой атаке. Ночь — лучшее время для штурма.

— Знаю, — устало отозвался несокрушимый щит.

— Брухалиан приказал…

— Думаешь, меня надо уговаривать? Какие распоряжения он передал?

— Все сложнее, чем я думал, — сказал дестриант, подойдя к Итковиану. — Магические Пути поражены, и это хуже всего.

Как это частенько бывало, грозящая опасность взбодрила Итковиана.

— Смертного меча недавно вызвали в Невольничью крепость. Жрецам не терпится узнать о первом дне боев. Удивительно: по тем местам без конца стреляли огненными шарами, а крепость стоит себе целехонька, ничего этим жрецам не делается… Прости, вырвалось.

— Я тоже не питаю нежных чувств к жрецам, но воинам Фэнера как-то не пристало желать их гибели.

— Ты прав, Итковиан. Тем более там ведь сейчас не только жрецы.

— А кто еще?

— Наши дорогие баргасты. Обосновались в Главном зале… Кстати, Брухалиан перед уходом просил узнать, что тебе удалось выведать у Хетаны.

— К сожалению, совсем ничего. Все мои попытки окончились крахом. А теперь сам понимаешь — мне не до расспросов и не до баргастов.

— Понимаю. Я передам смертному мечу твои слова, хотя, разумеется, сие его и не обрадует.

— Благодарю.

Карнадас вглядывался во вражеские позиции, обозначенные точками костров:

— Боги милосердные, неужели джидраты все еще удерживают Восточный редут?

— Трудно сказать, — ответил Итковиан, вставая рядом. — Но их продолжают обстреливать камнями. Редут не настолько прочен. Если джидраты и живы, то сейчас они дерутся уже за развалины. Судя по звуку, приблизительно час назад там рухнула стена.

— Легионы вновь готовятся к бою, несокрушимый щит.

— Где мои вестовые?

— Легли вздремнуть. Видел бы ты, как они замотались. Но война есть война. Я сейчас прикажу, чтобы их разбудили.

Карнадас ушел. Итковиан слышал, как он спускается по лестнице, но сам не отводил взгляда от вражеских позиций к востоку и югу от Капастана. Повсюду мелькали вспышки потайных фонарей. Паннионские войска спешно строились. Вновь появились мелкие отряды скаландиев, осторожно продвигающиеся к городским стенам.

Со стороны лестницы вновь послышались шаги. Не поворачиваясь к вестовым, Итковиан отдал приказ:

— Известите командиров лучников и требушетчиков: паннионцы собираются возобновить штурм. Пусть пошлют солдат на парапеты. Усилить охрану ворот, насколько возможно. Привлечь также и саперов.

В небо взвились два десятка огненных шаров. Они пролетели высоко над башней. От взрывов задрожали доски пола, покрытые бронзовыми листами. Итковиан невольно повернулся в сторону города.

— Почему вы все еще здесь? — накинулся он на оторопевших вестовых.

Карнадас медленным галопом ехал через площадь Тура’ла. До высоких арочных ворот оставалось каких-нибудь пятьдесят шагов, когда в них ударил паннионский огненный шар. Стена оказалась крепкой. Шар разбился на огненные осколки. Увы, не все они упали вниз; какая-то часть попала на крыши окрестных домишек, и пламя быстро охватило небольшие строения. Оттуда с криками выскакивали испуганные люди. В северной части, на границе с Храмовым кварталом, упавшие шары спровоцировали другой крупный пожар.

Выбравшись за пределы площади Тура’ла, Карнадас, не сбавляя скорости, пронесся по улице Теней, оставив храм Теней по левую руку, а святилище Королевы Грез по правую. Выехав на главную здешнюю улицу, носившую звучное название проспект Даруджийского Копья, дестриант свернул влево. Впереди темнела громада Невольничьей крепости.

У ворот стоял внушительный караул: три взвода джидратов в полном боевом облачении и с оружием наготове. Узнав дестрианта, они молча расступились, пропуская его лошадь.

Во внутреннем дворе Карнадас спешился, отдал поводья конюшему и направился прямо в Главный зал, где сейчас должен был находиться Брухалиан. Впереди он заметил какую-то фигуру в плаще с капюшоном. Странно. Невольничья крепость тщательно охранялась, и посторонние всегда ходили здесь только с сопровождающими. Незнакомец двигался весьма уверенно. Как же он сумел миновать бдительных джидратов? Пока Карнадас терзался этим вопросом, человек в плаще изящно взмахнул рукой, и тяжелые двери Главного зала распахнулись.

Дестриант прибавил шагу и подоспел как раз вовремя, чтобы услышать конец возмущенной реплики одного из жрецов:

— …да, и причем немедленно!

После этого в зале воцарилась напряженная тишина.

Карнадас проскользнул внутрь вслед за незнакомцем. Сейчас глаза всех жрецов и жриц из Совета масок были устремлены на человека в плаще. На него же глядел и смертный меч, стоявший в центре зала, возле каменного диска. Невдалеке от Брухалиана восседали на своей подстилке Хетана и Кафал. Жрецы дружно вытянули шею, разглядывая таинственного гостя. Их маски скорчились в недовольных гримасах. Исключение составлял лишь Рат’Худ, чья маска в виде деревянного черепа буквально пылала гневом.

То, что Карнадас издали принял за плащ, оказалось чем-то вроде сутаны. Незнакомец стоял, спрятав руки в рукавах своего серо-коричневого облачения. Столь враждебный прием ничуть его не смутил. Он спокойно разглядывал членов Совета масок.

— Вы осмелитесь оставить мой приказ без внимания? — раздраженно загремел Рат’Худ. — Где джидраты? Почему они не откликаются на наш призыв?

— Джидраты, увы, не в состоянии этого сделать, — спокойно произнес незнакомец на даруджийском языке. — Они только что откликнулись на призыв сна, и это позволит нам избежать ненужного вмешательства.

Удивительный посетитель повернулся в сторону смертного меча, и Карданас сразу же узнал его.

«Боги милосердные! Так это же тот самый торговец, спасенный Итковианом. А зовут его… точно, Керулий».

Водянистые глаза Керулия остановились на Брухалиане.

— Командир «Серых мечей», я приношу вам свои искренние извинения, но обстоятельства вынуждают меня обратиться к Совету масок. Не будете ли вы столь любезны уступить мне на время эту… трибуну?

— Пожалуйста, — ответил смертный меч.

— А мы возражаем! — зашипел Рат’Престол Тени.

Керулий сурово осадил жреца:

— К сожалению, у вас нет выбора. Оглядев ваше собрание, я нахожу его состав, как это ни прискорбно, неполным.

Карнадас подавил смех. Брухалиан взирал на Керулия с невинным любопытством младенца.

— Кто вы такой, чтобы вламываться сюда, да еще с ходу выносить свои суждения? — спросила Рат’Огнь.

— Мне нет нужды называть свое истинное имя, уважаемая сударыня. Сообщу вам лишь титул, который принадлежит мне по праву.

— Ну и что же это за титул?

— Рат’К’рул. Я пришел, дабы занять свое место в Совете масок и сообщить вам печальное известие: среди вас находится человек, который всех нас предаст.

Каменная сидела на жестком топчане. Длинные волосы, которые она всегда аккуратно причесывала, сейчас торчали в разные стороны, закрывая ей лицо. Ворчун взял гребень и стал осторожно разделять пряди.

— Ну до чего же это глупо, — со стоном выдохнула женщина. — Вранье все это, насчет того, что бои якобы ведутся по правилам. Правила существуют на плацах, а здесь… Только представь: я как последняя дура кинулась на стража Домина со своей рапирой… а тот в ответ лишь усмехнулся и выбил ее у меня из рук.

— Он просто недооценил тебя, — успокоил донельзя огорченную подругу Ворчун. — И дорого за это заплатил.

— Не надо меня утешать! — огрызнулась Каменная. — Такое везение бывает только один раз. — Она подняла голову. — Ворчун, ну что ты тут сидишь со мной? Только время напрасно теряешь! Я же видела, как тебе хотелось примкнуть к тем солдатам. Ты ведь не трус, чтобы отсиживаться в уголке.

Женщина оглядела себя и поморщилась:

— Иди, Ворчун. Мне нужно вымыться и… вообще оклематься. И совершенно ни к чему охранять меня, стоя под дверью. Иди, помоги солдатам. Ты же отлично умеешь сражаться. Возможно, лучше всех нас. Убей хоть нескольких паннионцев. Да Худ меня побери, прикончи их всех!

— А ты не боишься оставаться здесь одна?

— До сих пор обходилась без стражников, — хрипло засмеялась она.

Хмыкнув, он начал проверять ремешки и застежки на доспехах. Поправил стеганую подкладку. Опустил забрало шлема. Ослабил тяжелые сабли в ножнах.

Каменная молча наблюдала за ним.

Наконец Ворчун закончил все свои приготовления:

— Ладно, отдыхай, если получится. Учти, врагов на всех хватит.

— Ты уж там постарайся, — попросила она. — Покажи им, где раки зимуют.

— Непременно, — кивнул Ворчун и вышел за дверь.

Их были тысячи — беклитов и скаландиев, двинувшихся на штурм восточной стены Капастана. Град стрел с парапетов косил их десятками, однако они упорно ставили лестницы и лезли вверх. Паннионцам вновь удалось пробиться через Восточные ворота. Вражеские солдаты заполонили Предпортовую улицу и выплеснулись на площадь, где располагался Новый Восточный рынок.

Беспрестанными ударами катапульт паннионцы разнесли на юге города Главные ворота. На площадь Джеларкана хлынул легион бетаклитов. Умело пущенный огненный шар поджег западную казарму Капантальского гарнизона. Здание полыхало так, что отблески пожара были видны из самых дальних уголков Капастана.

Тем временем ударные отряды урдов и стражей Домина прорвались через Северные ворота. Они наводнили улицы Даруджийского квартала, разгромив попутно стоянку Нильдар и перебив там всех жителей.

Случилось то, чего так боялся Итковиан (хотя он и предвидел такой поворот событий): враг проник в Капастан. Оборона стен превратилась в войну на городских улицах.

Внешне, правда, несокрушимый щит оставался спокойным и собранным. Выслушав очередное донесение, он ровным голосом отдавал приказ:

— Четвертому взводу — занять позиции на Девятой баррикаде, между Восточной Внутренней башней и башней Не’рок… Если капантальцев, удерживающих обе башни, осталось мало, пополнить их число «Серыми мечами»… Седьмому полку занять оборону между Западной Внутренней башней и городской стеной. Мне нужно знать, в каком состоянии Джебарская башня… В Западной казарме было пятьсот капантальцев… скорее всего, паннионцы их разбили, а оставшихся в живых обратили в бегство… Пятому и Третьему взводам — занять позиции на улицах, примыкающих к площади Тура’ла. При необходимости объединиться с капантальцами… Первому, Седьмому и Шестому взводам — как можно быстрее двигаться на север Храмового квартала. Стягивать на себя силы паннионцев, пока мы вновь не овладеем Северными воротами… Четвертому, Второму и Восьмому взводам — выдвинуться к Новому Восточному рынку. Как только Восточные ворота снова окажутся у нас в руках, Первому, Третьему и Пятому — предпринять вылазку в тыл противника. Сбор у Восточного редута. Уничтожать обслугу всех катапульт, какие встретятся на пути, а также, по возможности, и сами катапульты. Всех раненых джидратов непременно вынести с редута… Тримастера названных взводов — ко мне.

Выслушивая донесения и отдавая приказы, Итковиан успевал следить за боями на Новом Восточном рынке и вокруг него. Правильнее сказать, довольствовался тем, что удавалось разглядеть в пламени пожаров и сквозь клубы дыма. Не щадя себя, скаландии неистово напирали на баррикады, перекрывавшие подступы к резиденции принца. Целый град камней безостановочно ударял во внешнюю дворцовую стену. Самое удивительное, что тонкая и, казалось бы, такая уязвимая стена даже не вздрагивала. Огненные шары, соприкоснувшись с нею, гасли сами собой, оставляя черные смоляные пятна, и не более того. Если паннионцы все же прорвутся во дворец, им придется брать с боем каждую ступеньку лестницы, каждый этаж, каждое помещение. Но похоже, это их не пугало. Наоборот, неприступность цитадели Джеларкана только подхлестывала боевой пыл захватчиков.

На парапет поднялся один из тримастеров, как у «Серых мечей» именовались командиры, под чьим началом находилось сразу три подразделения. Этот командовал Первым, Третьим и Пятым взводами. Он был опытным офицером, много лет отдавшим службе в отряде наемников. Высокий, худощавый; под седой бородой скрывались многочисленные шрамы — следы давнишних битв.

— Несокрушимый щит, мне уже передали приказ.

«Старый вояка, ты хочешь знать, зачем я послал за тобой. Считаешь разговоры непростительной тратой драгоценного времени. Знаю, тебе не нужны ободряющие слова, чтобы заставить отправиться туда, откуда ты и твои солдаты могут не вернуться».

— Ваша вылазка должна стать для паннионцев полной неожиданностью, — сказал Итковиан.

Тримастер прищурился и кивнул:

— Так оно и будет, несокрушимый щит. Паннионцы сейчас опьянены победой: радуются, что ворвались в город. Однако их наступление тут же потеряло согласованность. А когда такое происходит, то недалеко и до хаоса. Да еще вдобавок и ночь этому способствует… Мы приложим все силы, чтобы выполнить приказ. Уничтожим катапульты. Вынесем раненых с редута.

«Завидую твоему спокойствию, дружище. Похоже, на самом деле это мне нужны сейчас слова поддержки».

— Подмечайте все, — продолжал Итковиан. — Мне очень важно знать, как обстоят дела у паннионцев в тылу. В особенности меня интересуют тенескарии.

— Я понял.

По лестнице на крышу башни взбежала вестовая.

— Разрешите доложить! — запыхаясь, выпалила девушка.

— Слушаю тебя, — ответил Итковиан.

— Донесение от тримастера Первого, Седьмого и Шестого взводов.

«Так. Это, стало быть, Северные ворота».

Он повернул голову в том направлении. Пожар охватил многие улицы Даруджийского квартала.

— Говори, — кивнул несокрушимый щит.

— Тримастер докладывает, что он наткнулся на ударные отряды урдов и стражей Домина. Все они мертвы.

— Мертвы?

— Так точно! — Девушка кивнула, торопливо вытирая вспотевший лоб. Итковиан заметил, что шлем ей явно велик. — Какой-то горожанин взял на себя командование остатками Капантальского гарнизона, штатскими и стражниками караванов. Они вовлекли урдов и стражей Домина в непрерывную цепь уличных сражений. Немногим уцелевшим паннионцам удалось бежать. Северные ворота отбили обратно. Сейчас саперы вплотную заняты их починкой.

— Каковы потери среди этого странного ополчения? Их командир не пострадал?

— Никак нет, не пострадал. Потерь нет. Только несколько раненых. Я их видела, когда они говорили с тримастером. Ополченцы переместились к западу и преследуют отряд урдов. Те намеревались захватить дом Лектара.

— Передай тримастеру, чтобы отправил им в подкрепление Первый взвод. После этого настоятельно советую тебе отдохнуть.

— Слушаюсь, несокрушимый щит.

— По-моему, у тебя на голове чужой шлем. А где твой собственный?

— Потеряла, — потупив глаза, призналась вестовая.

— Скажи интенданту, пусть подберет тебе другой.

— Есть!

И она столь же стремительно понеслась вниз.

— Вот же беспечная девчонка, — заметил тримастер. — Умудрилась потерять шлем.

— Да уж.

— Однако наряду с этим она продемонстрировала и смекалку: нашла себе другой. — (Несокрушимый щит улыбнулся.) — Разрешите идти, сударь?

— Идите, тримастер. И да пребудет с вами Фэнер.

Напряженная тишина, установившаяся в Главном зале, где заседал Совет масок, угнетающе подействовала и на Карнадаса. По спине невольно пополз холодок. Дестриант смотрел на одного из жрецов. Слова Рат’К’рула пробудили подозрения, давно дремавшие в его душе. Он не раз упрекал себя в предвзятости, однако все равно никак не мог от них избавиться. Дестриант молчал, продолжая украдкой поглядывать на Рат’Фэнера.

Маска Вепря сохраняла безучастное выражение, но сам жрец вскочил так, словно бы его ударили.

— Времена К’рула давно миновали, — язвительно напомнил Рат’Престол Тени.

— Он вернулся, — ответил Керулий. — Думаю, это должно вызвать у вас вздох облегчения. Отрава, заполонившая магические Пути, прежде всего отравила кровь К’рула. Битва, которая началась, не пощадит никого, в том числе и ваших богов. Если вы сомневаетесь, обратитесь к своим богам и послушайте, что они вам скажут. Возможно, они ответят не сразу, попытавшись спрятаться за презрительные фразы. Но будьте настойчивы, и непременно добьетесь от них ответа.

— Это не так-то просто сделать, — возразила ему Рат’Королева Грез.

— Я готов подождать, — с легким поклоном ответил ей Рат’К’рул. — Но должен вас предупредить: времени у нас мало.

— Вы также упомянули о предательстве, сударь.

— Да, упомянул.

— Вы хотите спровоцировать раскол в наших рядах?

Рат’К’рул покачал головой:

— Тех, у кого совесть чиста, это лишь сплотит. А одному из вас придется держать ответ перед своим богом.

— Кого вы имеете в виду?

Он в ответ лишь молча пожал плечами.

— Прошу у Совета масок позволения удалиться, — произнес Брухалиан. — Несокрушимый щит уже наверняка заждался меня.

— Еще бы, — усмехнулся Рат’Худ. — Если прислушаться к звукам за пределами Невольничьей крепости, можно заключить, что враг уже пробил стены и разгуливает по городу.

Смертный меч тоже улыбнулся.

— Мы, уважаемый Рат’Худ, с самого начала предвидели, что враги захватят стены и ворота Капастана. На какое-то время, — многозначительно добавил он, поворачиваясь к Карнадасу. — Идем со мной. Я хочу знать последние новости.

Дестриант кивнул.

Неожиданно Хетана вскочила со своей подстилки. Горящие глаза баргастки были устремлены на Рат’К’рула.

— Спящий человек, скажи, твой бог и впрямь обещает помощь? Он не обманет?

— Нет. Кто из вас готов стать его союзником?

Баргастка порывисто кивнула в сторону брата.

Керулий улыбнулся.

— И что теперь? — выплевывая слова, спросил Рат’Престол Тени. — Теперь что? Я вас спрашиваю!

Кафал по-прежнему сидел со скрещенными ногами и спал, свесив голову набок.

— Если вам дорога собственная жизнь, ни в коем случае не будите его, — тихо предостерег Рат’К’рул.

Когда Ворчун решил преследовать урдов, в его отряде было почти семьдесят человек. Теперь число их уменьшилось чуть ли не впятеро: остались дюжина капантальцев и всего один лестарийский сержант. Коротконогий, с длинными руками, он безоговорочно принял на себя роль заместителя командира.

Их путь лежал к дому Лектара — так местное наречие исказило название Лестарийского дома. Это здание — один из немногих хорошо укрепленных частных особняков в Капастане — принадлежало некоему Калану Д’Арле, представителю влиятельной купеческой семьи, обладавшему связями в Совете Даруджистана, потомку древнего, но ныне впавшего в немилость лестарийского аристократического рода. Дом Лектара правильнее было бы назвать небольшим замком. Одна из его мощных каменных стен непосредственно примыкала к городской стене, а плоская крыша стала плацдармом для защитников, позволяя в случае необходимости быстро отступить.

Массивная входная дверь для большей прочности была обшита толстыми бронзовыми листами, дверной проем — выложен камнем, а петли утоплены в стену, чтобы в случае чего дверь не выломали. Над входом нависал широкий карниз, опиравшийся на две мраморные колонны; его покрывала искусная резьба в форме голов демонов. Из их раскрытых пастей изливались последние струйки кипятка, которым от души окатили скаландиев. Кое-кто из захватчиков обварился насмерть; остальные, хотя и здорово обожглись, продолжали неистово дубасить в дверь.

Ворчун и его воинство едва очухались после сражения с полутора десятками урдов. Те буквально изрубили в куски большинство ополченцев, пока бывший командир стражников лично не прикончил двух самых опасных из этих пятнадцати врагов.

Скаландии оказались более легкой добычей. По жестокости расправы с ними капантальские солдаты ничем не уступали воинам септарха. Только лестарийский сержант проявил милосердие, перерезав глотку нескольким паннионцам, корчившимся от ожогов. Вскоре крики прекратились. Ночная тишина, такая привычная еще вчера, сегодня показалась всем чем-то диковинным.

Ворчун присел над мертвецом. Вырвав лоскут из его мундира, тщательно обтер лезвия своих сабель. Все его тело словно бы налилось свинцом. Руки дрожали от усталости и напряжения.

Ветер пах солью и дымом. Этой ночью в Капастане было непривычно светло. Совсем неподалеку продолжали гореть дома.

— Глянь-ка туда! — услышал Ворчун голос сержанта.

Он поднял голову и повернул затекшую шею, не сразу сообразив, на что именно указывает лестариец.

В нескольких улицах от них возвышалась Невольничья крепость. Все строение слабо мерцало, будто его облепили миллионы светлячков.

— Что это, по-твоему? — спросил сержант.

«Магия, что же еще», — подумал Ворчун, но вслух не произнес ни слова.

— Чародейский ритуал у них там, — продолжал седовласый воин. — Защитный, наверное. Худ свидетель, нам бы такие штучки очень пригодились. Выдохлись мы, дружище. И у меня совсем силенок не осталось, и у ребят вон тоже. — Взглянув на дюжину измотанных, окровавленных капантальцев, которые сидели на корточках, стояли на коленях или опирались о стены дома, он угрюмо покачал головой. — Да уж, на них рассчитывать не приходится.

Из юго-западной части города донеслись нарастающие звуки сражения. К ним примешались другие, раздавшиеся где-то совсем близко. Ворчун задрал голову. С крыши на него глядели полдюжины капантальских солдат.

— А быстро вы с ними управились! — крикнул один из них.

— Много ли вы оттуда видели? — огрызнулся сержант. — И где были раньше?

— Да мы только что подошли. Вместе с «Серыми мечами» отбили Северные ворота. Паннионцев как ветром сдуло.

— «Серые мечи»? — сердито пробормотал лестариец, сверкнув глазами на Ворчуна. — Это ведь мы взяли эти ворота, а они присвоили нашу славу.

— О славе потом будем думать. — Командир импровизированного ополчения выпрямился и обвел глазами свое потрепанное воинство. — Привал закончен. Вставайте. Есть еще работенка.

Люди тупо глядели на него, не делая ни малейших попыток подняться.

— Похоже, возле Западных ворот сейчас очень жарко. Паннионцы там вовсю напирают, а наши защитнички готовы дать деру. Либо у них всех офицеров перебили, либо офицеры — дерьмо собачье… Сержант, отныне произвожу тебя в лейтенанты. Все остальные теперь — сержанты. Идемте, вправим мозги испуганным солдатикам. Да поднимайтесь же, не то сами превратитесь в камень! — Ворчун расправил плечи и лязгнул саблями. — За мной!

Он побежал к Западным воротам. Вскоре новоиспеченные сержанты тоже последовали за ним.

Близился рассвет. На севере и западе Капастана шум сражений утих. «Серые мечи» удерживали ворота, и новых атак на этих направлениях можно было не опасаться. По крайней мере, до утра.

Около часа тому назад Брухалиан с Карнадасом вернулись из Невольничьей крепости. Смертный меч собрал шестьсот новобранцев, которых он держал в резерве вместе с двумя взводами «Серых мечей», и отправил всех на площадь Джеларкана. Судя по слухам, туда прорвалось больше тысячи беклитов, которых требовалось остановить во что бы то ни стало, не пустив к линиям внутренней обороны.

Положение возле Западных ворот пугало своей неопределенностью. Поначалу Итковиан был уверен, что там все спокойно и ворота надежно охраняются. Он послал туда вестового, однако тот не вернулся. Не вернулись и двое других, отправленные следом. А казарма тем временем продолжала гореть, освещая развороченные остатки Западных ворот. Если паннионцы достигнут западной части площади Джеларкана и двинутся вглубь… это грозило потерей половины города.

Несокрушимый щит понуро расхаживал по крыше башни. Он был близок к отчаянию, ибо уже исчерпал все людские резервы. Ему казалось, что отряды Капантальского гарнизона и «Серые мечи», отправленные удерживать Западные ворота, самым загадочным образом куда-то испарились. Зияющая рана в том месте не просто кровоточила — кровь хлестала из нее широким потоком. Чужая, враждебная кровь…

Паннионцы не ожидали встретить сопротивление. Резервные части Итковиана подошли очень вовремя, и захватчики наткнулись на живую стену, которую нужно было преодолеть. Теперь судьба Капастана зависела от защитников этих ворот. А Итковиан мог лишь беспомощно наблюдать за тем, в какую сторону качнется чаша весов. Установившееся равновесие сил не могло сохраняться долго.

Карнадас спустился в цитадель. Оставалось только гадать, каким чудом ему еще удавалось исцелять раненых «Серых мечей», задействовав свой магический Путь Дэнул, пораженный таинственной отравой. Не меньшей загадкой было и происходящее в Невольничьей крепости. Она вся светилась мертвенно-бледным светом. Но отвлекать дестрианта вопросами Итковиан не решался.

По лестнице застучали сапоги. Мысленно приготовившись ко всему, несокрушимый щит повернулся на звук.

У вестового была сильно обожжена половина лица. Волдыри покрывали всю кожу возле рта и поднимались выше, вплоть до самого шлема. Один глаз был похож на сморщенную изюмину. Вслед за молодым солдатом наверх поднялся Карнадас.

Дестриант заговорил первым:

— Этот парень заявил, что вначале должен предстать перед тобой. Увы, его глаз я спасти не в силах, но убрать ожоги и боль…

— Вестовой, я слушаю твое донесение, — сказал несокрушимый щит, отмахнувшись от дестрианта.

— Прошу простить меня за опоздание, — выдохнул юноша.

— Ты называешь это опозданием? — не выдержал Итковиан. — А ты помнишь, когда я отправил тебя к Западным воротам?

— Паннионцам удалось пробиться к стоянке Тулар. Стоянка Сенар пала. Там уничтожены все жители. Абсолютно все. Даже дети… Виноват, несокрушимый щит, но я до сих пор не могу оправиться от увиденного.

— Понимаю. Продолжай.

— Паннионцы окружили Джебарскую башню и начали ее осаду. Так обстояло дело, когда я там оказался. Противник рассеял наших солдат. Они сражались поодиночке и маленькими группами. Паннионцы окружали их и хладнокровно убивали… Одного за другим. И так было повсюду. — Вестовой шумно втянул воздух. — Я уже собирался вернуться к вам с печальными известиями, как вдруг меня… переманили.

— Ты отдаешь себе отчет, солдат, в том, что говоришь? Как это — переманили?

— Виноват, несокрушимый щит. Просто я не знаю, каким еще словом можно описать случившееся… Неожиданно появился какой-то человек, явно не из местных жителей, а с ним — десяток… ополченцев. Во всяком случае, они так выглядели. Да, там был еще лестарийский сержант. И этот незнакомец вдруг начал всеми командовать. Понимаете, абсолютно всеми, в том числе и мной. Честное слово, я поначалу сопротивлялся…

— Но приказы незнакомца звучали весьма убедительно, и ты почувствовал необходимость им подчиниться. Продолжай.

— Этот странный человек велел своим солдатам высадить ворота стоянки Тулар. Он убеждал жителей не отсиживаться за стенами, а выходить и сражаться. За себя. И за своих детей.

— И они послушались его?

— Видите ли… у незнакомца в руках был… огрызок детского тельца… Да именно, несокрушимый щит, иначе этот ужас и не назовешь. Этот огрызок он подобрал на развалинах стоянки Сенар. Кто-то из паннионцев не просто убил бедного малыша, а начал пожирать его труп.

Карнадас незаметно подошел к вестовому и опустил руки ему на плечи.

— Стало быть, этот человек убедил жителей Тулара, — сказал Итковиан.

Вестовой кивнул. И продолжил свой рассказ:

— А потом он взял тряпку… обрывок одежды того несчастного ребенка… и привязал к шесту, сделав знаменем. Я видел это знамя. И тогда я перестал противиться приказам незнакомца… Простите меня, несокрушимый щит.

— Ничего, я тебя понимаю.

— Внутри стоянки нашлось достаточно оружия. Его раздавали капантальцы, когда готовились к обороне… Думаю, не меньше полутысячи жителей Тулара вышли сражаться. Мужчины и женщины. Незнакомец куда-то отправил своих солдат. Потом они вернулись, и с ними остатки Капантальского гарнизона, несколько джидратов, коралльцы и даже «Серые мечи». Дело в том, что тримастера убили…

— Понятно, — перебил солдата Итковиан. — Незнакомец сумел вернуть разбежавшихся солдат. Что было дальше?

— Мы отправились освобождать Джебарскую башню. Да, несокрушимый щит, под этим жутким знаменем мы сполна отомстили за бойню, учиненную паннионцами в Сенаре.

— В каком состоянии башня?

— Разрушена. Из сражавшихся в ней капантальцев уцелело всего человек двадцать. Они сразу же примкнули к незнакомцу. Тут я вспомнил о вашем приказе и сказал этому человеку, что мне нужно отправиться к своему командиру с донесением. Он меня отпустил.

— Очень великодушно с его стороны, — не удержался от улыбки Итковиан. — И какова же была на тот момент диспозиция этого странного ополчения?

— Они намеревались совершить бросок через Западные ворота и ударить паннионцам в тыл.

— Что-о?!

— Стало известно, что на подмогу захватчикам движется еще один полк беклитов. Но те не знают, что их соплеменники перебиты. Чужеземец решил перехватить их на подходе и уничтожить.

— Ты хоть выяснил, как зовут этого отчаянного храбреца?

— Нет. Он никому не говорил своего имени. Могу лишь сказать, что у него две сабли и он сражается, как… как вепрь.

Пока вестовой рассказывал, лицо его стараниями Карнадаса избавлялось от последствий ожога. Дестриант по-прежнему крепко держал солдата за плечи. Волдыри лопались, и на их месте появлялась новая розовая кожа. Увы, оживить глаз Карнадас был бессилен, и тот по-прежнему походил на сморщенную черную изюмину.

Итковиан повернулся в сторону Западных ворот… Казарма догорала. За пожарищем расстилалась тьма. Несокрушимый щит переместил взгляд к площади Джеларкана. Там было тихо. Судя по всему, паннионцы не предпринимали новых наступлений.

— Скоро рассвет, — сказал Карнадас. — Эту ночь мы продержались.

Итковиан кивнул.

По ступенькам вновь застучали каблуки. На крышу поднялся еще один вестовой.

— Докладываю: была произведена третья вылазка к Восточному редуту. Редут почти полностью разрушен. Всех выживших джидратов оттуда забрали. К юго-востоку от города замечено некое движение. Наш тримастер отправил туда разведчика… Тенескарии снялись с места.

Итковиан кивнул.

«Так и должно было случиться. С восходом солнца они достигнут городских стен. Сколько их? Тысяч триста, а то и больше».

— Дестриант, пора открывать туннели. Начнем с внутренних стоянок. Всем жителям спускаться вниз. В уцелевших казармах поднять всех, кто там есть. Все входы и выходы поставить под усиленную охрану.

На морщинистом лице Карнадаса появилась лукавая улыбка.

— Должен тебе напомнить, несокрушимый щит, что Совет масок еще не решил, дать ли добро на строительство означенных туннелей.

— К счастью для капастанцев, мы начали рыть туннели, не дожидаясь их одобрения. — Итковиан нахмурился. — А Совет масок, как видно, располагает собственными средствами защиты.

— Нет. Они располагают лишь собственными болтливыми языками. Это дело рук Хетаны, Кафала и нового жреца. Кстати, не тот ли это «торговец», которого тогда спасли твои ребята?

— Постой. У него ведь, кажется, был командир стражников. Рослый такой детина, с парой сабель у пояса.

«Сабли? Да, похоже, это клыки самого Фэнера!»

— Ну и чудеса. Дня три назад он приходил ко мне за помощью.

— Недолеченные раны?

— Не угадал. Последствия сильного запоя.

— Вот оно что. — Итковиан растерянно поглядел на обоих вестовых. — Нужно сообщить обо всем смертному мечу и… тому незнакомцу.

Ворчун держал в каждой руке по сабле и весьма ловко ими орудовал: сначала левой вдребезги разнес плетеный щит беклита, а потом правой (ее лезвие было все в зазубринах и свежей крови) рубанул по шлему паннионца и рассек врагу голову. Кольчужную перчатку даруджийца обдало горячей кровью вперемешку с вытекшими мозгами. Беклит повалился на землю, дергаясь в предсмертных судорогах.

Ворчун вытер обе сабли о грязный мундир поверженного паннионца и поднял голову. Невдалеке трепетал на утреннем ветру обрывок желтой мальчишеской рубашки. «Детское знамя», окропленное кровью. Ее пятна уже успели высохнуть и приобрести пурпурный оттенок.

Беклит, убитый Ворчуном, был последним из отряда, отправленного в Капастан на подмогу. Командир новоявленного ополчения и его солдаты находились совсем близко от Западных ворот. Когда-то на этом месте находилось поселение из двух десятков лачуг, протянувшихся до городской стены. Жители давно покинули их, перебравшись в Капастан. Паннионцы разворотили здесь абсолютно все. То, что могло гореть, сгинуло в их кострах. Остались лишь обломки черепицы да осколки битой посуды.

Дальше к западу, шагах в двухстах от того места, где сейчас стоял Ворчун, виднелись караульные посты паннионцев. За ними вдоль склона холма двигалось не менее полутысячи беклитов, сопровождаемых урдами и бетруллидами. А еще дальше в небо поднимались густые облака пыли, освещенные косыми лучами восходящего солнца.

К Ворчуну подбежал запыхавшийся лейтенант из его ополчения, который еще вчера был обыкновенным сержантом лестарийской гвардии.

— Командир, нам пора убираться отсюда.

Ворчун оглядел своих бойцов.

«Человек пятьдесят еще держатся. Ну, от силы шестьдесят. Сколько бойцов у меня было, когда мы начинали? Примерно столько же. И скольких мы потеряли за ночь? Боги, неужели мне придется постоянно привыкать к новым людям?»

— Где наши сержанты?

— Вон они… Почти все. Позвать их сюда?

«Зачем? Хотя нет, пусть позовет. Я хочу запомнить их лица».

— Скажи им, чтобы собирали свои взводы.

— Но сюда вот-вот явится паннионская кавалерия.

— Не явится. Кавалеристы служат прикрытием.

— Прикрытием? — изумился новоиспеченный лейтенант. — И кому же?

— Тенескариям. Зачем отправлять сюда опытных солдат, которых мы исправно убиваем? Вдобавок этим ублюдкам надо отдохнуть. Нет, теперь пришло время бросить на Капастан орду голодранцев.

— Худ меня побери! — прошептал лейтенант. — Как же мы против них?

— Не волнуйся. Их-то как раз убивать проще, чем беклитов.

— Нам тоже нужна передышка. Только посмотри, в каком мы виде, командир. Я уже слишком стар, чтобы сражаться целыми сутками напролет.

— Тогда какого Худа ты вообще здесь делаешь? Поскорее уноси ноги из Капастана! Ладно, забудь. Успеем еще передохнуть. Я не хочу, чтобы мы входили в город, словно толпа бродяг. Солдаты должны выглядеть соответствующим образом. Пусть подберут себе амуницию. Никаких тяжелых доспехов. Достаточно легких, кожаных. Обязательно шлемы и кольчужные перчатки.

— Но, командир…

— Это приказ. Понятно? Чем скорее он будет выполнен, тем скорее мы вернемся в город.

Возле изуродованных Западных ворот было многолюдно. Ворчун заметил скопление «Серых мечей». Вместе с ними трудились армейские саперы и городские ремесленники. С появлением Ворчуна и его войска все бросили работу и повернули голову. Разговоры стихли.

Бывший командир стражников нахмурился. Он терпеть не мог повышенного внимания к своей персоне.

«Спасибо, что хоть в трубы не трубят!»

Все глазели на «детское знамя».

Их толпы «Серых мечей» вышла женщина-лейтенант.

— С возвращением, — торжественно произнесла она. — Лицо женщины покрывала плотная корка пыли, влажная от струек пота, что текли из-под ее шлема. — За Туларом мы собрали оружейников, — сказала она. — Думаю, сударь, ваши клыки не помешает заострить.

— Милая, я воюю не зубами, а саблями.

Лейтенант смутилась:

— Несокрушимый щит… вернее, нет, не только он, но все мы хотели бы знать твое имя.

Однако Ворчун уже прошел мимо нее.

— Оружейники. Хорошая идея. Что, лейтенант, поточим зубки? — усмехнувшись, спросил он у бывшего лестарийского сержанта.

Услышав это, женщина крикнула им вслед:

— Такими вещами не шутят!

Не останавливаясь, Ворчун бросил ей через плечо:

— Хорошо, пусть это будут «тигровые коготки». А чем пыхтеть из-за пустяков, лучше подгони своих молодцов. Я тоже не шучу. Скоро здесь появятся голодные тенескарии. Ты же не хочешь, чтобы они тебя слопали?

Женщина что-то прошипела ему в ответ. Работа возобновилась.

Оружейники со своими точильными кругами и прочими инструментами расположились прямо на улице. Откуда-то доносились звуки сражения.

«Неужели площадь Джеларкана очистили не до конца?» — подумал Ворчун.

Он махнул своим солдатам, приказывая остановиться:

— Построиться. Всем хорошенько заточить оружие, сделать таким острым, чтобы им можно было бриться.

— Но, командир, у нас в отряде немало женщин, — возразил ему лейтенант.

— Приказ обязателен для всех.

Откуда-то появился всадник. Он спрыгнул с лошади, поправил перчатки, затем подошел к Ворчуну. Шлем всадник так и не снял, только слегка приподнял забрало.

— Ты и есть командир стражников, приехавших вместе с Керулием? — спросил он.

— Бывший. У тебя ко мне какое-то дело, воин?

— Я привез поздравления от несокрушимого щита, — ответил всадник. Голос из-под шлема звучал жестко и глухо. — Хочу также сообщить, что тенескарии снялись с места.

— Знаю. Мы своими глазами видели, какую пыль они подняли на равнине.

— Несокрушимый щит полагает, что главный удар тенескарии нанесут с востока. Там их командир — его называют первенцем мертвого семени — собрал свои лучшие силы.

— Так. Что дальше?

Всадник помедлил, затем продолжил:

— Несокрушимый щит просил поставить тебя в известность, что мы начинаем перемещение горожан.

— Интересно, куда их можно переместить? — удивился Ворчун. — Только в царство Худа. У него места хватит всем.

— «Серые мечи» заблаговременно вырыли под городом целую сеть туннелей. Там собрано достаточно провизии и воды, чтобы хватило на двадцать тысяч жителей.

— И на какой срок?

— Недели на две. Возможно, на три. Эти туннели довольно длинные. Во многих местах мы соединили их с древними курганами. Таковых в окрестностях города оказалось больше, чем думали. Все входы в туннели тщательно замаскированы и хорошо охраняются.

«Две недели. А что потом?»

— С горожанами понятно. А что будут делать солдаты?

Серые глаза всадника, глядящие из щели забрала, оставались непроницаемыми.

— Сражаться. Биться за каждую улицу, дом и даже комнату. Несокрушимый щит спрашивает: который квартал города вы предпочитаете оборонять? В чем испытываете надобность? Может быть, луки, стрелы? Ну и конечно, продовольствие?

— Стрелков среди нас нет, так что луки не нужны. А вот от еды не откажемся. И некрепкое вино тоже не помешает… Насчет места… — Ворчун обвел глазами соратников. — Который квартал, говоришь? Правильнее будет сказать — дом. Есть там один, на углу Старо-Даруджийской улицы. У него очень приметный фундамент из черного камня. Мы начнем сражаться у Северных ворот, а потом отступим туда. Пожалуй, там и обоснуемся.

— Отлично. Все необходимое вам доставят туда.

— А эта… эвакуация в туннели, она как — принудительная? Солдаты будут обходить дом за домом, и — пожалуйте вниз?

— Ни в коем случае. Пойдут только те, кто сам захочет. А почему ты спрашиваешь?

— В том доме, на втором этаже, в одной из комнат осталась женщина. Она ни за что не согласится лезть под землю. Вот я и хочу предупредить, чтобы не пытались тащить ее силой.

— Я же говорю: все исключительно добровольно.

Ворчун кивнул.

К нему подошел лестариец:

— Ну что, командир, пора нам уже наточить свои «тигровые коготки».

Ворчун кивнул и направился к оружейникам, даже не заметив, как вздрогнул всадник, услышав последнюю фразу.

Итковиан поднял забрало. Он глядел вслед рослому крепкому даруджийцу, который неторопливо шагал к точильщикам. За ним семенил коротконогий лестариец. Командир нес обнаженные сабли: зазубренные, со следами засохшей крови. Такое оружие цвета дымного пламени требовало сильных и умелых рук.

Выслушав донесение потерявшего глаз вестового, несокрушимый щит понял, что должен лично увидеть этого необыкновенного человека и оценить его стратегические способности… Теперь он жалел о принятом решении. Итковиан отругал себя за горячность.

«Сражается, как вепрь? О боги, нет, этот человек скорее большой равнинный тигр. Тяжелый и кряжистый, да, но это почти незаметно благодаря его смертоносной грации. Да хранит нас всех Фэнер, но я не побоюсь сказать: командира этого странного ополчения сопровождает призрак самого Тигра Лета».

Итковиан вернулся в седло. Он развернул лошадь, пустил ее шагом, а сам поднял голову, глядя на утреннее солнце.

«Эта истина огнем вспыхнула в моем сердце. Сегодня, в самый последний наш день, я встретил безымянного служителя Трича, Тигра Лета… Трич поднимается, как это солнце. Он вот-вот станет Взошедшим.

А Фэнер? Свирепый вепрь, чья звериная хитрость всегда потрясала мою душу? Что происходит с моим повелителем? Фэнер, напротив, нисходит… движется к закату. И его закат совпадает с нашим последним днем».

Со всех сторон слышался гул. Пока еще не сильный, но нарастающий с каждой минутой. На Капастан шли тенескарии.

— Да хранят нас клыки Фэнера, — прошептал Итковиан, пришпорив лошадь.

От усталости лицо Бьюка приобрело землистый оттенок. Он еле-еле брел к дому, где обосновались некроманты. Бошелен и Брош приобрели весьма внушительное строение, возвышавшееся на длинном низком холме, который имел слишком правильную геометрическую форму, чтобы быть творением природы. Особняк опоясывала высокая стена со сторожевыми башнями по углам. Башни эти служили скорее украшением и больше годились для детских игр, чем для размещения караульных. Фасадом дом выходил на Кильсбанский проезд, к улице спускалась от входа крутая насыпь. Ворота в стене представляли собой уменьшенную копию ворот Невольничьей крепости. Их створки не распахивались, а поднимались и опускались с помощью противовесов, сделанных из мельничных жерновов.

Огненный шар, ударив по воротам, разнес створки. Каменная кладка хотя и потрескалась, но уцелела. Горящая смола закоптила стену, а в остальном здание не пострадало.

Когда Бьюк, ворча и проклиная свой возраст, дотащился по насыпи до изуродованных ворот, оттуда выпорхнул высокий костлявый человек в черном одеянии. Именно выпорхнул, ибо всем обликом своим он походил на хищного черного грифа. Спотыкаясь и подпрыгивая, незнакомец уставился на Бьюка и недовольно поморщился:

— Где твое приветствие? Неужели ты меня не знаешь? Выше меня лишь сам Рат’Престол Тени! А они, видите ли, даже про меня не слышали! А ведь я не кто иной, как Крапчатый, известный также под именем Вредоносец! Невероятно могущественный чародей, которого боятся все жители Капастана! Я обладаю безграничными магическими способностями! А они!.. — Бедняга аж задыхался от ярости. — Они посмели прогнать меня пинком под зад! Клянусь, я им жестоко отомщу!

— Полагаю, это несколько опрометчивое решение, — заметил Бьюк, вполне понимая чувства Крапчатого. — Мои хозяева…

— Парочка высокомерных мерзавцев — вот кто они такие!

— Может быть, и так. Но лучше их не злить, сударь.

— Не злить? Да когда мой хозяин узнает об этом… чудовищном оскорблении, которое нанесли его верному и преданному служителю, он им покажет, как летают тени!

Пробормотав что-то еще, обладатель безграничных магических способностей поспешил вниз по переулку. Фалды его одежды развевались, еще больше придавая ему сходство с грифом. Бьюк провожал Крапчатого взглядом, пока тот не скрылся за углом.

Звуки сражений доносились со всех сторон, но громче они не становились. Бьюк знал о туннелях, прорытых «Серыми мечами». Минувшей ночью он помогал обитателям стоянок и домов в Даруджийском квартале, провожая их до сборных пунктов. Именно в то время паннионцам удалось прорваться в город. Но это как раз было вполне ожидаемо. Удивительным оказалось другое: каким-то образом разношерстная толпа защитников Капастана сумела дать врагам отпор, причем весьма успешно. Тела убитых валялись по всему Кильсбанскому проезду.

Бьюк протиснулся сквозь остатки воротных створок, твердо пообещав себе, что больше не покинет владений Бошелена и Корбала Броша. Он замедлил шаги, чтобы не греметь сапогами, однако Бошелен уже заметил его. Наверное, выпроводив Крапчатого, чародей задержался во внутреннем дворе.

— Вот и наш усердный слуга. А мы уже гадали, куда ты подевался.

Бьюк втянул голову в плечи:

— Извините, господин Бошелен. Вы велели мне отнести городским властям прошение об освобождении от уплаты налогов.

— Замечательно. И как, они согласились с нашими аргументами?

Бьюк виновато отвел глаза:

— Я выяснил, что даже осадное положение не освобождает домовладельцев от налогов. Деньги все равно должны быть уплачены. К счастью для вас, взимать их некому. Присутственное место опустело.

— Ах да! Это… перемещение жителей в туннели. Умная затея. Очень даже толково придумано. Но мы отклонили предложение покинуть дом.

— Разумеется, — растерянно пробормотал Бьюк.

Он только сейчас заметил на дворе трупы урдов. Их было не менее десятка. Бьюка насторожило полное отсутствие крови, а также то, что лица под шлемами почернели.

— Они так стремительно ворвались сюда, — словно бы даже с каким-то сожалением произнес Бошелен. — Зато Корбал обрадовался. Мой компаньон сейчас готовит все необходимое. Отныне паннионцы будут нам служить.

— Как это — служить? Хозяин, я что-то не понимаю: они ведь покойники.

Чародей насмешливо покачал головой:

— Надо же, какое совпадение. Всего час назад наш дорогой Эмансипор Риз произнес те же самые слова и точно таким же тоном. Не надо торопить события, любезный. Скоро сами все увидите.

— Да, хозяин, — ответил Бьюк, рассудив, что лучше не раздражать Бошелена.

Некромант задумчиво поскреб бородку и направился в дом. Пройдя пару шагов, он обернулся:

— Кстати, ты знаешь, что на город движутся орды тенескариев? И среди них — дети мертвого семени. Удивительные существа, должно быть. Ты только представь: семя умирающего мужчины… М-да. Самый старший из них командует всей этой голодной крестьянской ордой. Мне не терпится с ним встретиться.

— Но каким образом? — не выдержал Бьюк и тут же пожалел, что задал этот вопрос.

Бошелен улыбнулся:

— У Броша аж руки чешутся. Он задумал тщательно осмотреть этого… Анастера. Моего компаньона необычайно занимают внутренности этого юноши. Честно говоря, даже мне — и то любопытно.

Убитые урды вдруг шевельнулись. Все, как один, они протянули руки к своему оружию и подняли голову. Даруджиец в ужасе взирал на оживших мертвецов.

— Теперь, дорогой Бьюк, тебе будет кем командовать. Предлагаю поставить их охранять вход. И пожалуй, по одному на каждую угловую башню. Неутомимые защитники. О таких можно только мечтать, правда?

Из дома вышел Эмансипор Риз. У него на руках, боязливо прижимаясь к груди хозяина, сидела полосатая кошка. Старик как будто не замечал ни Бошелена, ни Бьюка. Опустив кошку на землю, Эмансипор нагнулся над одним из оживших урдов и… засунул руку ему под кольчугу. Глубже, еще глубже. Губы слуги что-то шептали. Потом он резко выдернул руку и попятился назад.

— Но как же так, — бормотал он, поворачивая морщинистое лицо к Бошелену. — Как такое возможно? Корбал… я сам видел… да, видел это собственными глазами! Он же вырезал у них сердца! Я был на кухне… Брош принес туда эти сердца и стал сшивать их в один комок. Они еще бились! — Риз ткнул пальцем в грудь урда. — А там — никакой раны! Вообще ни капли крови!

Бошелен невозмутимо взирал на ошеломленного слугу:

— Видишь ли, дорогой мой Риз, поскольку вы со своим другом Бьюком стали мешать обычным ночным занятиям Корбала Броша, моему коллеге пришлось изменить свои привычки, свой modus operandi[1], если угодно. Как видите, даже не покидая дома, Брош способен получать все необходимое. Тем не менее я настоятельно прошу вас обоих впредь отказаться от нелепых попыток помешать ему.

Взгляд немигающих серых глаз Бошелена уперся в Бьюка.

— А поскольку магическое снадобье, которое дал тебе Керулий, все еще действует, очень советую проявить благоразумие и не пытаться пользоваться этими чарами в нашем присутствии. Когда мы принимаем облик одиночников, то очень не любим, если нам мешают.

У Бьюка от ужаса подгибались ноги.

— Эмансипор, будь добр, подставь плечо нашему доблестному охраннику, — промурлыкал Бошелен.

Старик, сам сильно смахивавший на ожившего мертвеца, подошел к Бьюку. Его глаза были так широко распахнуты, что, казалось, они вот-вот вылезут из орбит. Бороздки морщин блестели от пота.

— А я ведь тебя предупреждал, — сердито и испуганно прошептал Риз. — Что сделал с тобой Керулий? Ты нас всех погубишь, Бьюк!

— Замолчи, трус! Ты прекрасно знал, что они оба — одиночники, но ничего мне не сказал. А Керулий сразу их раскусил.

Эмансипор Риз испуганно завертел головой. Но Бошелен, напевая себе под нос, уже входил в дом и вряд ли слышал их разговор. Бьюк схватил старика за воротник и развернул к себе:

— Теперь я могу следовать за ними повсюду. Это — дар Керулия. Понимаешь? Им от меня не скрыться.

— Да они просто-напросто убьют тебя! Прихлопнут как муху! Какой же ты глупец! Один Худ знает, откуда берутся такие глупцы.

Бьюк вымученно улыбнулся:

— Да, Манси, он уж точно в курсе. Худ абсолютно все про нас знает. Про каждого.

— Ты слышишь этот гул? — затрясся от страха Эмансипор Риз. — Они уже совсем близко… Тенескарии…

Меж тем внимание Бьюка было приковано к квадратной башне дома, точнее — к раскрытому окну третьего этажа. На подоконнике чинно восседали два грача.

— Думаете, я вас не вижу? — Охранник стиснул зубы. — Я даже знаю, куда вы собрались. Вам не терпится увидеть Анастера — первого из детей мертвого семени.

Дружно взмахнув крыльями, грачи вспорхнули с карниза, низко прошли над двором и полетели дальше. На юго-восток.

Бьюк оттолкнул Риза:

— Я полечу за ними! Вот здорово! Да Керулий сделал мне на редкость щедрый подарок…

«Мой собственный образ одиночника: легкие крылья, ветер свистит сверху и снизу. О боги, какая же удивительная свобода! То, чего я желаю… обретает форму…»

По всему телу Бьюка растеклось приятное тепло. Кожа начала обрастать перьями. Тело человека превращалось в тело птицы, тяжелые кости становились легкими и тонкими.

«Сладостный дар Керулия. Счастье полета! Освобождение от всего, что на меня давило и угнетало, от того, кем я был когда-то. О, теперь мне все по плечу, и этим двоим злодеям от меня не скрыться. Там, где они медлят и трепыхаются, зависая в невидимых воздушных потоках, я понесусь легко и быстро, словно молния!»

Щуря слезящиеся глаза, Эмансипор Риз оторопело следил за трансформацией Бьюка. Человек исчезал, словно бы какая-то сила утягивала его за полупрозрачную завесу. Резко запахло чем-то пряным. Бьюк, превратившийся в ястреба-перепелятника, весело кувыркаясь, поднимался в небо.

— Ну что ж, черти круги, старина Бьюк, — шептал Риз. — Только учти: когда наши хозяева решат тебя прихлопнуть, это будет отнюдь не поединок птиц. Они убьют тебя при помощи магии. Этим неповоротливым грачам не нужны ни скорость, ни изящество полета. Все, чем ты сейчас упиваешься, Бьюк, станет прахом, когда они захотят с тобой расправиться… Ох и дурак же ты, приятель…

Высоко над Капастаном кружил в небе перепелятник. Два грача — Бошелен и Корбал Брош — летели гораздо ниже, однако зоркие глаза хищника прекрасно их видели. Грачи с видимым усилием пробивались сквозь клубы дыма, держа путь к Восточным воротам.

В нескольких кварталах Капастана еще горели дома. Вверх ползли зловещие дымовые змеи. Весь осажденный город лежал внизу как на ладони. Любой из командиров «Серых мечей» дорого дал бы за возможность провести хоть несколько минут на таком наблюдательном пункте. Ведь никакие донесения, даже самые подробные и достоверные, не сравнятся с тем, что видишь своими глазами.

Сверху тенескарии напоминали копошащихся муравьев. Сколько их опоясало Капастан живым кольцом? Поговаривали, что тысяч триста, не меньше. Такого человеческого моря Бьюк никогда еще не видел. Кольцо зримо сжималось. Странная, бесцветная удавка, этакая человеческая петля вокруг немощных, разбитых стен города и горстки его защитников.

Наступление уже не остановить. Тенескарии опасны не своей выучкой или боевым опытом. Это войско почти безоружно и в то же время располагает самым страшным и безотказным оружием — голодом. Постоянным. Неутолимым. Это армия, где наказание за отступление — не позор, не бесчестье, а мучительная смерть.

Капастан находился на краю гибели. Еще немного, и тенескарии поглотят его. Недаром ведь муравьи способны сожрать любого, даже самого крупного зверя.

«Паннионский Провидец — сущее чудовище. Он создал невероятную тиранию нужды. А ведь болезнь уже выплеснулась за границы Домина и наверняка будет распространяться дальше. Можно ли уничтожить режим? Наверное, можно. Но тогда вместе с ним пришлось бы уничтожить всех, кто хотя бы раз вкусил человеческого мяса и переродился. Этих людей уже не вернуть к прежнему существованию: шутка ли, они считают возможным пожирать других, чтобы жить самим. А ведь эта зараза не ограничится Генабакисом. Ее разнесут по всем континентам.

Я вижу тебя, Провидец. Отсюда, с высоты птичьего полета, я понимаю твою сущность. Я знаю, каков ты сейчас и каким станешь. Мы обречены. Все без исключения».

Эти невеселые мысли рассеяла зловещая вспышка чародейства на востоке. Бьюк сообразил, что так называемые грачи применили магию! Знакомое свечение. Птицы кружили над небольшим отрядом тенескариев. Черные, с каким-то болезненным пурпурным оттенком, волны магических ударов летели вниз, неся смерть сотням вопящих от ужаса крестьян. Так продолжалось, пока снизу не поднялись ответные волны серой магии.

В гуще чародейской бури зоркие глаза перепелятника различили двух воронов. На равнине из разверзшихся порталов вылетали демоны, сея ужас и смерть. Но серая магия ударила и по ним тоже.

Грачи устремились вниз. Их целью был человек, неподвижно сидевший на потрепанной чалой лошади. Когда грачи находились почти над самой его головой, раздался оглушительный гром, расколовший все небо. Бьюка тряхнуло и подбросило в воздух.

Перепелятник испустил пронзительный крик. Грачи торопились убраться прочь. Серая магия догоняла их, ударяя снова и снова.

Человек на лошади даже не шевельнулся. Его окружали груды тел, на которые уже набросились голодные тенескарии. Они торопились пожрать своих соратников, которым в это утро повезло меньше, чем им самим.

Бьюк издал торжествующий клекот и стремительно понесся назад в Капастан… Он прилетел во двор намного раньше Бошелена и Корбала Броша и, сделав круг, вновь принял свой прежний облик.

Эмансипора Риза нигде видно не было. Воскресшие урды стояли на тех же местах. На Бьюка вновь навалилась прежняя усталость. Но мешкать было нельзя.

— Значит, так. Шестеро из вас — охранять ворота, — скомандовал он урдам. — Пойдете вот ты и все, кто за тобой. Ты отправишься на северо-восточную башню. А ты…

Бьюк распределил их так, как велел Бошелен. Когда он отдал последний приказ, над брусчаткой мелькнули две тени. Грачи приземлились в дальнем углу двора. Перья их были изодраны, вокруг одной из птиц клубился дым.

Первым в человеческий облик вернулся Корбал Брош. Его доспехи были помяты и изорваны в клочья. Плащ в нескольких местах тлел и дымился. Следом показался Бошелен. На его бледном лице виднелись глубокие царапины, а усы и серебристая борода покраснели от запекшейся крови.

Корбал Брош трясущимися руками сорвал с себя плащ и принялся топтать его ногами.

Бошелен невозмутимо стряхнул пыль и взглянул на охранника:

— Смотрю, у тебя хватило терпения дождаться, пока мы вернемся.

Погасив улыбку, тот молча кивнул, потом спросил:

— Вижу, вы не добрались до первенца мертвого семени. Что случилось?

— Нам просто нужно несколько отточить свои приемы, — пожал плечами Бошелен.

Инстинкт самосохранения вдруг изменил Бьюку, и он негромко рассмеялся. Бошелен застыл на месте. Одна его бровь выгнулась дугой.

— Вот так-то, Бьюк. Удачного тебе дня.

И с этими словами он скрылся внутри, а Корбал Брош еще долгое время, пока не погасли последние огоньки, продолжал топтать свой плащ.

Глава пятнадцатая

В снах я сталкиваюсь лицом к лицу

С множеством своих отражений,

Таких незнакомых и странных.

Они говорят неумолчно

На каких-то чужих языках,

Они шагают с друзьями,

Которых я не встречал ни разу,

Отправляясь туда,

Где моя не ступала нога.

В этих снах я бываю там,

Где деревья мне по колено,

А стены льда упираются в небо.

Там кочуют стада,

Растекаясь дорожною глиной,

И несется рогатый, клыкастый поток,

Заполняя собою равнину…

Такова череда моих мыслей

И кочевий моей души.

Д’араянс Рхивийский. Время, предшествующее ночи

Путь к вершине холма загораживал острый каменный выступ. Скворец привстал в стременах, помогая лошади перепрыгнуть через гранитные зубцы, выступавшие из земли. Перемахнув через них, верная спутница командора понеслась по плоской вершине к противоположному склону. Всадник умерил ее прыть, ибо склон был крутым и изобиловал валунами.

Внизу лежала долина с пересохшим руслом речушки. Почти у самого подножия холма сидели верхом на лошадях спиной к Скворцу двое малазанцев — опытные разведчики бывшей Второй армии. Неподалеку от них в каком-то причудливом танце двигалось около дюжины рхиви. Не менее странным было и избранное ими место — кладбище костей. Громадных, просто исполинских.

Командор медленно спустился по склону вниз. Среди костей поблескивали ржавые лезвия оружия, диковинного вида шлемы и фрагменты доспехов. Тут же валялись продолговатые челюсти с остатками острых зубов. Кое-где на обломках скелетов сохранились сморщенные лоскуты серой кожи.

Чем ближе к подножию холма, тем мягче становилась земля. Скворец подъехал к ближайшему всаднику и молча остановился. Разведчик привычно отсалютовал ему.

— Командор, рхиви чего-то там галдят на своем языке: никак не могу разобрать, о чем речь, — сказал он и добавил: — А здорово намяли бока этим демонам — одни кости остались! Их тут было не меньше десятка. Наверное, рхиви знают больше: недаром ведь они копошатся среди трупов.

Скворец кивнул и слез с лошади.

— Следи за ними, — велел он солдату.

Напоминание было излишним: разведчики и так не сводили глаз с кочевников. Просто Скворцу захотелось хоть что-нибудь сказать, дабы рассеять охватившее его гнетущее состояние. Здесь буквально все насквозь пропахло страхом, застарелым и в то же время новым; да к тому же — что было куда тревожнее — тут сохранялось своеобразное напряжение, которое всегда возникает после битвы. Командор видел сотни (если не тысячи) мест сражений, но нигде ему еще не было так тягостно, как в этой долине.

«Тут все еще бурлит и клокочет. И тишина, что воцарилась здесь, — обманчивая…»

Малазанец приблизился к рхиви и стал прислушиваться. Кочевники и впрямь бормотали нечто невразумительное:

— Мертвые волки…

— Две пары следов, ноги мощные, но поступь при этом легкая.

— Двойные следы…

— Большие мертвые волки.

— И ни капли крови, согласен? Запах знакомый. Так воняет в могильниках.

— Пыль черного камня. Едкая.

— Блеск пониже плеч… кожа…

— Осколки черного стекла.

— Обсидиан. Далеко на юге…

— На юго-западе. Или на крайнем севере, за Лейдеронским плато.

— Нет. У тамошнего обсидиана прожилки красные и бурые. Иной раз попадаются и древесного цвета… Скорее уж это из Морна.

— Если только вообще из нашего мира…

— Но демоны-то из этого мира, как ты считаешь? Не со звезд же они прилетели.

— Запах… Как в кургане.

— Не только. Пахнет талым льдом. Северным ветром. И еще чем-то… вроде как мерзлым мхом.

— Так пахнет ветер тундры.

— Скажи уж, волки-убийцы…

Скворец не выдержал.

— Эй, дозорные, подойдите сюда! — крикнул он по-даруджийски.

Рхиви подняли голову и молча повернулись к нему.

— Я хочу услышать ваш доклад. Кто у вас командует отрядом?

Кочевники переглянулись. Один из них вышел вперед:

— Я говорю на твоем языке лучше остальных. Спрашивай.

— Расскажи, что вы тут нашли.

Молодой рхиви откинул назад свои косы, смазанные жиром, и широким жестом обвел кладбище костей:

— Это демоны. Из числа нежити. Они были в доспехах. Вместо рук у них — мечи. Явились они сюда откуда-то с юго-востока… хотя нет, скорее с востока. — Он демонстративно нахмурился. — Их преследовали. Потом уничтожили. Загнали сюда, как бхедеринов. На них охотились молчаливые четвероногие звери.

— Большие неупокоенные волки? — перебил его Скворец.

— Волки, которые вдвое крупнее здешних, да. — Лицо рхиви просветлело от внезапного понимания. — Они напоминают беглецов-призраков из наших легенд. Когда шаманы видят самые сокровенные свои сны, там непременно появляются волки. Они никогда не подходят близко, всегда бегут. Все они похожи на призраков, кроме вожака. У того в глазах — жизнь. Увидеть этих волков — большая удача. Это значит, что произойдет какое-то радостное событие, ибо бег их дышит радостью.

— Однако теперь они бегают не только в снах ваших шаманов, — возразил ему Скворец. — И вместо счастья несут смерть.

— Это была охота. И потом, я же сказал, что они похожи на волков из снов. Однако вовсе не утверждал, что это те же самые волки. — Рхиви и сам глядел на Скворца холодными глазами хищника, привыкшего убивать. — Волки охотились. Гнали добычу сюда, в ловушку. И здесь они уничтожили демонов. Это была битва нежити. Демоны явились из курганов, что далеко на юге. Волки же вышли из пыли северных зимних ветров.

— Спасибо, я все понял, — дипломатично сказал Скворец.

При всей витиеватости повествования рхиви довольно точно описал события, произошедшие в долине.

С холма спускались еще трое всадников: Корлат, Серебряная Лиса и Крупп. Даруджиец, обхватив пухлыми ножками бока мула, ехал позади женщин. Коротышка боялся, что мул вот-вот вытряхнет его из седла, и испуганно вопил на всю долину.

Появление новых свидетелей битвы, а в особенности шумного толстяка явно не понравилось рхиви. Они сердито поглядывали на склон.

— Что-то не так, друзья? — осведомился командор.

Кочевники в ответ лишь молча пожали плечами.

Каменистый склон заставил всадниц двигаться шагом. Мул же подчинялся иным законам движения. Он рванулся вперед, отчего Крупп едва не вылетел из седла. Затем норовистое животное подпрыгнуло и понеслось вниз. Бедного даруджийца резко швырнуло назад. Каким-то чудом он усидел в седле и на этот раз, намертво вцепившись в шею «скакуна». Столь же невероятным образом мул устоял на копытах и с грохотом промчался мимо весело хохочущих Корлат и Серебряной Лисы. Достигнув подножия, он замедлил свой бешеный галоп и остановился возле Скворца, горделиво подняв голову и навострив уши.

Крупп сидел, зажмурившись. Он не сразу сообразил, что спуск окончен. Пунцовое лицо толстяка было не просто влажным, а совершенно мокрым от пота.

— О ужас! — простонал даруджиец. — Он посмел состязаться со мною в упрямстве! Крупп никогда не думал, что в такой безмозглой скотине скрывается его достойный соперник! Ну разумеется, мул побежден! Но какой ценой! Боги, ну когда же этот негодник остановится?

— Открой глаза, Крупп, — со смехом посоветовал ему Скворец. — Твой верный товарищ уже остановился. Можешь слезать.

Крупп послушно открыл глаза, с очумелым видом огляделся по сторонам и только тогда решился отпустить шею мула. Коротышка выпрямился и трясущейся рукой достал носовой платок. После чего слез на землю.

— А вот и мои очаровательные спутницы. Ну что, милые дамы, вдоволь наглотались пыли? Рад видеть вас добравшимися сюда без приключений. Между прочим, неплохой сегодня денек для прогулок верхом. Как вы считаете?

Серебряная Лиса больше не смеялась. Ее сонные, с поволокой, глаза внимательно смотрели на кладбище костей.

«Худ меня побери, а ведь она стала совсем взрослой, — подумал Скворец. — И плащ уже больше не болтается у нее на плечах».

Он поймал пристальный взгляд тисте анди, в котором сквозила ирония.

«Нет, ей еще очень далеко до Корлат, если их вообще можно сравнивать… Что, старина, вспоминаешь ночи, проведенные в шатре красавицы? — одернул он себя. — Смотри не раздави это хрупкое чудо в своих медвежьих объятиях».

— Дозорные рхиви набрели на следы битвы, — пояснил малазанец, обращаясь к женщинам.

— К’чейн че’малли, — сказала Корлат. — Охотники К’елль. Особая порода воителей. К счастью для нас, неупокоенные, а потому менее опасные, чем живые. Здорово их здесь распотрошили.

— Это т’лан айи постарались, — включилась в разговор Серебряная Лиса. — Потому я и спустилась сюда. — Увидев недоуменное лицо Скворца, она добавила: — Я хотела убедиться. Мы приближаемся, командор. Ты и твои солдаты — к осажденному городу, а я — к предназначению, ради которого появилась на свет. Для вашего мира Слияние подобно чуме. Но даже в этом мире есть подарки.

Серебряная Лиса слезла с лошади и направилась к костям.

— И самый драгоценный из всех даров… т’лан айи. — Она замолчала, наблюдая, как ветер ласково теребит мех ее плаща из лисьих шкур. — Да, т’лан айи, — шепотом повторила молодая колдунья.

— Крупп просто вздрагивает, когда ты называешь так этих созданий… Боги, благословите мрачную красоту сих пустынных мест, порождающих сны о радужных реках, текущих с небес. — Толстяк помолчал. — Да… сладкие сны, полные скрытой поэзии… Потоки разъединились, но столь незаметно, что всем они по-прежнему казались слившимися воедино, словно переплетение волокон на ткани. Да, командор?

— Знаешь, Крупп, мне мозгов не хватает для понимания твоих отвлеченных рассуждений, — с досадой признался Скворец. — Выражайся попроще.

— Ну что ж, прямолинейный воин, пусть будет так, как ты хочешь. Впрочем, постой. Крупп видит в твоих глазах… предощущение грядущего. Сам воздух напоен этим предощущением. Неужто ты, малазанец, решишься отрицать собственную восприимчивость? О, не пытайся возражать словами. Истина кроется в твоем тяжелом взгляде и в руке, сжимающей меч.

Скворец и не пытался отрицать, что ему не по себе. Схожее состояние овладело также рхиви и двумя малазанскими солдатами, внимательно оглядывавшими холм.

— И что же грядет? — шепотом спросила Корлат.

— Дар, — ответил Крупп, лучезарно улыбаясь и поглядывая на Серебряную Лису.

«Она сейчас совсем как Рваная Снасть», — подумал Скворец.

Серебряная Лиса стояла к ним спиной, подняв над головою руки. Возле ее ног, поднимаясь все выше, кружились вихри пыли. Они обволакивали долину, окутывали холмы, превращаясь в… т’лан айев. В тысячи древних волков. Серая пыль оборачивалась тускловатым серым мехом, черными плечами, шеями цвета грозовых облаков. У одних зверей пушистые хвосты были серебристого цвета, с черным пятном на самом кончике; у других же они имели оттенок трухлявого дерева, плавно переходящий в желто-коричневый окрас шкуры. Рослые, поджарые хищники с бездонными глазами. Их массивные головы с удлиненной пастью все как одна были обращены к Серебряной Лисе.

Колдунья обернулась. Глаза под тяжелыми веками скользнули по Скворцу.

— Моя свита, — улыбнулась она.

Онемевший командор не сводил глаз с Серебряной Лисы.

«Как она похожа на Рваную Снасть и в то же время — насколько отличается от нее. Свита, говоришь? Нет, девочка. Я вижу нечто большее, и твой взгляд подтверждает мои предположения. Ты прекрасно понимаешь мои мысли.

Свита и… телохранители. Ты больше не нуждаешься в нас, Серебряная Лиса. Прошло то время, когда ты испуганно жалась к нам, ища поддержки. А сейчас ты почувствовала свободу и вольна делать все, что захочешь…»

Казалось, будто ледяной ветер с северных равнин отрезвил Скворца.

«Боги, а если Каллор с самого начала был прав? Вдруг мы действительно просмотрели опасную силу и, более того, дали ей подняться?»

Встряхнув головой, командор прогнал губительные мысли.

«Нет, мы показали, что верим в нее. Подставили ей свои плечи, когда она была еще совсем слабой. Рваная Снасть никогда бы не забыла такого…

Как она похожа на нее… и не похожа. Кто сейчас говорит в тебе, Серебряная Лиса? Ночная Стужа, ставшая жертвой предательства? Кого ненавидит истерзанная душа той колдуньи? Одного лишь Тайскренна? Или всю Малазанскую империю? А может, ее злоба распространяется также на Аномандера Рейка и Каладана Бруда? Да вдобавок еще на рхиви и баргастов? Уж не задумала ли Ночная Стужа отомстить всем нам?»

— Что ж, моя дорогая, не скрою: свита у тебя просто восхитительная, — промолвил Крупп. — Эти славные звери заставляют трепетать твоих врагов и добавляют силы твоим верным друзьям! Мы воистину изумлены. Но даже в своем изумлении мы не можем не заметить, насколько ты сама очарована этими молчаливыми, неподвижно застывшими т’лан айями. Они ведут себя как идеально вышколенные псы. Восторг Круппа таков, что превосходит все слова и жесты!

— Если только на сей раз Крупп говорит правду, — пробормотала Корлат. И, перехватив взгляд Скворца, добавила: — Командор, я немедленно покидаю вас, дабы вернуться к нашим и рассказать им о находке.

— Подожди, Корлат, — внезапно остановила ее Серебряная Лиса. — Прости, что не спросила раньше. Когда ты в последний раз видела мою мать?

— Сегодня утром, — отозвалась тисте анди. — Вот уже почти неделя, как бедняжка слегла. Я не преувеличиваю: твоя мать угасает с каждым днем. Почему ты ее не навещаешь?

— В этом нет необходимости, — жестко ответила Серебряная Лиса. — Кстати, за нею кто-нибудь присматривает?

— Советник Колл и еще Мурильо.

— Между прочим, оба — давнишние и исключительно верные друзья Круппа, — возвестил коротышка. — Вполне надежная защита, смею вас заверить.

— Обстановка накаляется, — ни на кого не глядя, произнесла Серебряная Лиса, — и в скором времени обстоятельства станут… неблагоприятными.

«А какими, интересно, они были до сих пор? О чем ты говоришь? Каллор тенью ходит за тобою. Он не оставил мыслей о расправе и лишь ждет подходящего случая. Не удивлюсь, если сейчас он притаился где-нибудь поблизости».

— Ты хочешь меня о чем-то попросить? — осведомилась тисте анди.

Серебряная Лиса с трудом подняла глаза на собеседницу:

— Да. Пусть кто-нибудь из твоих соплеменников охраняет мою мать.

Корлат нахмурилась:

— При таком обилии защитников? Почему бы тебе не послать к Мхиби несколько десятков волков?

— Они только напугают ее. Маме снятся кошмарные сны, в которых ее преследуют волки. Я не хочу, чтобы она видела т’лан айев или чувствовала их присутствие. Хотя она и выглядит дряхлой и беспомощной, но внутри ее дремлет иная сила, способная отогнать всех т’лан айев… Так ты выполнишь мою просьбу?

— Ну разумеется.

И с этими словами Корлат пришпорила лошадь и двинулась вверх по склону.

Серебряная Лиса внимательно посмотрела на Скворца, потом перевела взгляд на Круппа:

— Ну что, даруджиец? Надеюсь, теперь ты доволен?

Скворца этот вопрос озадачил, чего никак нельзя было сказать о самом Круппе.

— Вполне, драгоценная моя, — ответил толстяк, но не обычным своим легкомысленно-игривым тоном, а медленно, как будто взвешивая каждое слово.

— Как ты считаешь, долго она еще продержится?

— Посмотрим, — пожал плечами коротышка. — Во всяком случае, у Круппа есть вера.

— А ее хватит на нас обоих?

— Естественно, — улыбнулся он.

— Прекрасно, — со вздохом произнесла Серебряная Лиса. — Ты знаешь, в этом я очень на тебя рассчитываю.

— Ноги Круппа подобны каменным колоннам. Твое прикосновение, хотя и наилегчайшее, не проходит, однако, незамеченным… Дорогая моя, я слышу, что сюда приближаются всадники. Ты должна спешно решить, позволишь ли ты им созерцать своих… телохранителей.

— Это ни к чему, — ответила колдунья и вновь воздела руки.

Т’лан айи совершили обратное превращение, вновь став пылью.

Негромко хмыкнув, Скворец пошел к своей лошади. Обе армии были плотно окутаны невидимой завесой каких-то загадок и тайн, раскрытие которых сулило не больше радости, чем «морантские гостинцы».

«Паршиво, что рядом нет Быстрого Бена, — это по его части… Вот он бы мигом разобрался, что к чему. Увы, похоже, один только Худ знает, где сейчас и наш взводный маг, и капитан Паран, и остальные сжигатели мостов. Удалась ли их миссия? Или же их черепа красуются на шестах возле баргастских шатров?»

Гребень холма заполнялся всадниками головного отряда. Выстроившись неровной цепью, они молча смотрели вниз. Скворец натянул поводья и поехал им навстречу.

В стороне от всех восседал на тощей серой лошади Каллор. Под цвет лошадиной шкуры был и его выцветший плащ, натянутый на кольчугу. Отсюда лицо древнего воина казалось еще более морщинистым. Ветер трепал длинные пряди седых волос. Скворец скользнул взглядом по Каллору и сразу же перевел глаза на остальных. Каладан Бруд и Дуджек Однорукий остановились рядом. Справа от Воеводы застыл на своей лошади вестовой Хурлокель. Слева от малазанца находился знаменосец Артантос. Невдалеке от них остановилась Харада из Тригалльской торговой гильдии. Естественно, тут же была и Корлат.

Все молча ожидали, когда Скворец подъедет к ним.

— Корлат уже рассказала нам про находку рхиви. Тебе есть что добавить? — первым делом поинтересовался Дуджек.

Командор посмотрел на возлюбленную. Ее лицо хранило столь знакомое ему бесстрастное выражение.

— Нет, верховный кулак. Мне думается, Корлат и другие тисте анди знают о к’чейн че’маллях гораздо больше, чем кто-либо из нас. Там, внизу, — невообразимая свалка из обгоревших костей, обломков оружия и доспехов. Сам я что-либо утверждать не берусь. Рхиви полагают, что к’чейн че’малли были нежитью.

— К счастью для всех нас, — пробормотал Каллор. — Между прочим, не только Корлат в этом разбирается: я тоже могу кое-что рассказать о к’чейн че’маллях. Сегодня я вообще на редкость… разговорчив. Так вот, их следы можно обнаружить на всех континентах нашего мира. Даже на материке Якуруку, где некогда находилась моя империя, в ямах и расселинах постоянно натыкались на странные механизмы, оставшиеся от к’чейн че’маллей. Землекопы извлекали их буквально повсюду. Но и это еще не все. Мы также обнаружили немало курганов. Наши ученые тщательно осматривали каждую находку. Вам интересно послушать их соображения или мой рассказ уже успел наскучить?

— Продолжай, — протянул Каладан Бруд.

— Хорошо. Вероятно, вы мудрее, чем мне казалось… К’чейн че’маллей считали расой ящеров. Они умели наделять свое потомство особыми талантами и способностями. К примеру, те, кого тисте анди называют охотниками К’елль, рождались воинами. В долине ведь лежат останки воинов, правда? Неупокоенных солдат. Вместо рук у них были мечи, вросшие прямо в кости. В империи к’чейн че’маллей господствовал матриархат, так что свой род они вели по материнской линии, а не по отцовской. Как у пчелиного роя есть матка, так было заведено и у этих тварей. Матерь была родительницей не нескольких, а великого множества детей. И внутри ее были собраны магические способности всей большой семьи. Чародейство этой расы успешно противостояло древним богам, а уж наши современные божества и вовсе выглядят на их фоне весьма жалко. О, если бы к’чейн че’малли не выбрали путь самоуничтожения, то они бы, бесспорно, правили и по сей день.

— Они выбрали самоуничтожение? — переспросила Корлат. — Интересная деталь. Как это понимать?

— Сейчас объясню. Среди найденных летописей… Сама разгадка языка к’чейн че’маллей — весьма благодатная тема для обстоятельного рассказа, но, вижу, вы уже ерзаете в седлах, будто уставшие дети, которым надоел скучный урок. Не буду утомлять вас подробностями… Так вот, из обнаруженных летописей мы узнали, что каждая Матерь управляла большим поселением, сравнимым с нашими городами. И вот однажды все эти Матери собрались, чтобы объединить свои усилия и способности. Не совсем ясно, что именно они искали за гранью обширного могущества, которым уже обладали. С другой стороны, когда бал правят амбиции, разве нужен особый смысл? В общем, так или иначе, Матери воскресили другую, к тому времени уже исчезнувшую породу к’чейн че’маллей. Упомяну лишь, что та порода считалась менее совершенной. Не придумав более удачного термина, мои ученые условно навали их «короткохвостыми».

Скворец, внимательно следивший за Корлат, был единственным, кто заметил, как напряглась при этих словах тисте анди. Судя по звукам, доносившимся сзади, Серебряная Лиса и Крупп были почти рядом.

— Наверное, вы уже догадались, в чем состояло главное отличие упомянутых особей. Если у остальных к’чейн че’маллей хвосты были длинными, как у драконов, то у этих — короткими, словно бы обрубленными. Это делало их не такими проворными. Передвигаясь, «короткохвостые» держались более прямо. Мы так и не сумели узнать, в каком мире они жили и почему исчезли. Вернув их к жизни, Матери, однако, получили совсем не таких послушных детей, как ожидали. «Короткохвостые» не желали подчинять свои магические способности воле Матерей. Более того, они начали им противиться. Вспыхнула война. Этакое противоборство магических сил. Разрушения были ужасающими. Чтобы понять отчаяние Матерей, достаточно побывать на развалинах древнего города Морна.

— Разрыв, — понимающе кивнула Корлат.

В ответ Каллор наградил ее холодной улыбкой. И продолжил:

— Одна из Матерей решила завладеть порталом магического Пути. И не какого-нибудь, а Пути, ведущего в мир Хаоса. Удивительное самомнение! Она сочла, что сумеет управлять им. Каково, а? Думать, будто можно установить порядок там! — Каллор умолк, словно бы давая слушателям время осознать только что произнесенные им слова, а потом сухо рассмеялся. — Поучительная история, из которой следует извлечь горький урок, причем не один. Вы не находите?

— А не вернуться ли нам из далекого прошлого в день сегодняшний? — нетерпеливо вставил Каладан Бруд. — В долине лежат останки неупокоенных охотников К’елль. Неизбежно возникает вопрос: а как они тут оказались?

— Их просто-напросто использовали, — подала голос Серебряная Лиса.

Все оглянулись на нее. Она стояла возле своей лошади, теребя в руках поводья.

— Опять туманные фразы, — проворчал Дуджек.

— Охотниками К’елль повелевает Паннионский Провидец, — пояснила молодая колдунья.

— Такое невозможно! — воскликнул Каллор. — Охотниками К’елль — даже неупокоенными — могут повелевать только к’чейн че’малли.

— Значит, число наших врагов увеличивается, — сказала Корлат.

— Никак у Паннионского Провидца объявился союзник? — спросил Дуджек Однорукий и сплюнул. — До сих пор не было даже намека на это.

— Намека, может, и не было, однако доказательства лежат внизу, в долине, — невозмутимо парировала Серебряная Лиса.

— Матерь не способна рожать потомство без семени живых самцов, — произнес Каллор. — Чем больше самцов падет в битвах, тем лучше для нас.

— Да неужели? — иронически осведомился Каладан Бруд.

Бывший Верховный Король в ответ лишь равнодушно пожал плечами.

— Говоря об охотниках К’елль, мы как-то упускаем из виду другое, не менее серьезное обстоятельство, — продолжал Воевода. — Выходит, и у нас тоже есть неизвестные союзники. Кто-то ведь убил этих тварей.

Все, не сговариваясь, повернулись к Серебряной Лисе.

— А я ведь предупреждала, что вам всем понадобятся союзники, — улыбнулась та.

— Т’лан имассы! — прошипел Каллор. — Так говори, ведьма, с чего это они вдруг решили расправиться с к’чейн че’маллями? Никак забыли, что их заклятые враги — это яггуты? К чему добавлять твоим неупокоенным последователям новые заботы? И зачем вообще и ты, и т’лан имассы лезете в эту войну?

— Мы никуда не лезем.

Серебряная Лиса стояла сейчас так, как любила стоять Рваная Снасть, — сложив руки на животе. Даже грубый плащ из шкур не мог скрыть всех округлостей ее тела — тела зрелой женщины.

«Я помню этот взгляд, колдунья. Только учти: с Каллором подобные уловки не пройдут».

— Так ты отрицаешь, что это твои т’лан имассы уничтожили охотников К’елль? — неуверенно осведомился Каладан Бруд и нахмурился.

— А никто из вас не задумывался: почему т’лан имассы вообще воевали с яггутами? — вопросом на вопрос ответила Серебряная Лиса.

— Если можешь, объясни, — попросил Дуджек. — Хотя бы одной загадкой станет меньше.

— Первые имассы жили, что называется, в тени яггутов. Их терпели, не обращали на них внимания, но лишь до тех пор, пока имассов было мало, пока их было легко контролировать. Их выселяли на самые худшие и бесплодные земли. А потом у яггутов появились тираны. Им доставляло удовольствие порабощать имассов, чья и без того тяжелая жизнь превратилась в настоящий кошмар. Новые поколения уже рождались невольниками, ничего не зная о свободе.

Серебряная Лиса замолчала, вытирая вспотевший лоб. Каллор презрительно улыбался, но колдунья не обращала на него внимания. Она смотрела в сторону долины.

— Урок, выпавший на долю имассов, оказался тяжелым, его оказалось сложно усвоить, но правда была такова: в мире существовали разумные создания, которые эксплуатировали достоинства других. Тирания яггутов преподносилась им как воля богов. Но постепенно имассы стали прозревать. Они сообразили, что ими беззастенчиво пользуются. И не просто пользуются, а еще и издеваются над их самыми лучшими, самыми возвышенными чувствами. Неизвестно, какие имасские племена первыми поняли, что на самом деле подчиняются яггутским тиранам, прячущим свой звериный оскал за масками богов. Но когда они узнали правду, то она стала распространяться как степной пожар.

Восстание против тиранов было неминуемым и… разрушительным для имассов. Они сознавали, что слабее яггутов. Многие сомневались, нужна ли им вообще эта свобода. Не представляли, как будут жить, освободившись от тирании… Но мы не могли отступить, просто не имели права.

— Тебя послушать, так все яггуты сплошь были тиранами, — усмехнулся Каллор. — В действительности тиранов была лишь горстка.

— Нам хватило и этой горстки, чтобы сполна познать тяготы рабства. И мы отнюдь не считали всех яггутов врагами. Наоборот, мы нашли союзников среди тех, кому были невыносимы собственные тираны. Но на наших душах появились шрамы. Шрамы недоверия и предательства. Отныне мы могли верить только соплеменникам. И тогда т’лан имассы решили: яггутам нет места на этой земле. Они все должны быть истреблены. Никого из них щадить нельзя, ибо из яггутских детей могут вырасти новые тираны.

— Но каким образом все то, о чем ты нам поведала, связано с к’чейн че’маллями? — спросила Корлат.

— До яггутов миром правили к’чейн че’малли. Первые яггуты были для к’чейн че’маллей тем же, что и мы для яггутов. — Серебряная Лиса прервала рассказ и обвела слушателей тяжелым взглядом. — В каждой расе рождаются те, кто стремится повелевать остальными. Войны с яггутами ослабили нас. Они уничтожили в нас все самое лучшее. Можно даже сказать, омертвили нас. Такова была наша плата за свободу, которой вы нынче пользуетесь. Наша вечная жертва.

Серебряная Лиса опять замолчала, а когда продолжила говорить, голос ее зазвучал более сурово:

— Я спрашиваю вас — всех вас, решивших начать войну с тиранической империей, угрожающей подмять под себя остальной мир… готовы ли вы сражаться и принести себя в жертву ради блага людей, которые ничего о вас не знают, которые живут в землях, где вы никогда не бывали? Если да, то что же тогда вам непонятно в побуждениях и действиях т’лан имассов? Покончите с Паннионским Домином. Это нужно сделать. А меня и моих т’лан имассов ждет совсем другое. Мы должны уничтожить угрозу, что скрывается за спиной Паннионского Провидца. И имя ей — к’чейн че’малли. — Серебряная Лиса тяжело дышала. — Одна из Матерей к’чейн че’маллей до сих пор жива. Это самка из плоти и крови. Если только она найдет такого же самца… поверьте, тирания яггутов покажется вам детской забавой. Так что пусть это будет нашим жертвоприношением.

Молчание, воцарившееся после этих слов, нарушали лишь легкие порывы ветра.

Каладан Бруд повернулся к Каллору:

— Напрасно ты пытался очернить эту женщину!

— Серебряная Лиса лжет, — хрипло ответил Каллор. — Вся эта война бессмысленна. Просто хитроумная уловка для отвода глаз.

— Уловка? — недоверчиво повторил Дуджек Однорукий. — И с чьей же стороны, позволь спросить?

Каллор демонстративно поджал губы. Вместо него заговорила Харада:

— Полагаю, в этих словах есть определенная доля истины. Нет, не в том, что женщина по имени Серебряная Лиса лжет, — я верю в ее искренность до тех пор, пока она говорит без принуждения. Я имела в виду замечание Каллора про хитроумную уловку. Взять то же отравление магических Путей. Зараза распространяется из Паннионского Домина и являет собой магическую силу Пути Хаоса. Но тут сразу возникает вопрос: зачем Матери к’чейн че’маллей, которая хранит в себе огромный потенциал чародейской мощи, стремиться уничтожить врата собственной силы? Если эта Матерь присутствовала при разрушении Морна и появлении Разрыва, то с какой стати ей пытаться вновь подчинить себе Хаос? Я еще могу поверить в ее необузданное честолюбие, но никак не в ее глупость. Такое трудно себе представить.

Харада говорила просто, без вычурных слов, однако Скворец не сразу понял смысл сказанного ею. Этому помешало то, что на командора нахлынуло понимание совершенно иной истины.

«А ведь действительно, у нас есть и другой враг. Но, судя по выражению лиц, слова Харады не слишком-то удивили присутствующих… не считая разве что Дуджека и, разумеется, меня самого. Правда, мы с Одноруким уловили намек, однако не в силах сделать выводы. О боги, Бруд, Корлат, Каллор… даже Крупп и Артантос — это уже совершенно иной уровень игры. Вот так-то, Скворец. И впредь хорошенько помни об этом!»

Он невольно взглянул на Серебряную Лису и в сонных глазах колдуньи прочел подтверждение своим мыслям.

«Ну нет! Во второй раз это уже не сработает».

— Послушай, Серебряная Лиса, — угрюмо начал он, — ты вдохновенно поведала нам весьма впечатляющую историю. Мы почувствовали к т’лан имассам большую симпатию, если не сказать — благодарность за все их прошлые жертвы. Однако затем ты сама все испортила и добилась прямо противоположного результата. Если существует более глубинная угроза — некий третий игрок, который умело дергает за ниточки и нас, и Паннионского Провидца… то разве не разумнее было бы вам с т’лан имассами направить все усилия против этого самого манипулятора?

— Нет. Это невозможно.

— Но почему?

Скворец никак не ожидал, что голос колдуньи дрогнет и она отведет взгляд.

— Да потому, командор, что ты требуешь от нас слишком многого, — прошептала Серебряная Лиса.

Воцарилась тишина.

У Скворца волосы стали дыбом. Он переглянулся с Дуджеком. Лицо старика показалось ему зеркалом, где отражался его собственный ужас.

«Боги, да мы же стремительно несемся навстречу своей погибели. Невидимый враг… о котором мы давно знали. Знали, что он не смирился со своей участью, что рано или поздно еще заявит о себе. Неудивительно, что даже т’лан имассы отступают перед ним…»

— Какая очевидная безрассудочность! — воскликнул Крупп. — Безрассудочность? Но существует ли подобное слово? Если нет, тогда к бесчисленным талантам Круппа нужно добавить и его потрясающую способность создавать неологизмы. Друзья мои! Выслушайте меня с безраздельным и величайшим вниманием, ибо сейчас я изреку величайшую истину, какую вам когда-либо доводилось слышать. Крупп, облачившись во все мыслимые доспехи, твердо встал на пути этого неназванного, но, несомненно, опаснейшего врага всего живого! И потому перестаньте тревожиться и спите спокойно. Почивайте с безмятежностью младенца, посапывающего на руках матери… Все, даже Каллор, хотя чрезвычайно трудно представить последнего невинным младенцем…

— Худ тебя побери! — загремел Каладан Бруд. — О чем ты болтаешь, коротышка? Ты и впрямь собрался встать на пути у Увечного Бога? Тогда ты не просто глуп и самоуверен, но безумен. — И Воевода начал слезать с лошади. — А если ты в здравом уме, — угрожающе продолжал он, — изволь представить немедленное подтверждение своим словам.

Он шагнул к Круппу, выразительно коснувшись своего молота.

— Не надо, Бруд, — сказала Серебряная Лиса.

— Никак ты решила защищать эту самодовольную раздувшуюся жабу? — поморщился тот.

Ее глаза округлились.

— Крупп, тебе нужна моя помощь?

— Успокойся, дорогая. Крупп искренне заверяет тебя, что не усматривает в словах нашего славного Воеводы ничего пугающего.

Разинув от изумления рот, Скворец смотрел, как толстый коротышка в одежде, обильно заляпанной пятнами от эля, вина и пищи, вдруг выпрямился во весь рост и устремил свои блестящие глазки на Каладана Бруда.

— Ты, никак, собрался угрожать Круппу из Даруджистана? Ты требуешь объяснений? Пугаешь достойного Круппа своим молотом? Скалишь зубы…

— Замолчи! — взревел Бруд, изо всех сил пытаясь сдержать бурлившую в нем ярость.

«Боги милосердные, неужели толстяк не понимает, куда завели его опрометчивые хвастливые слова?»

— Крупп гордо отвергает все угрозы! Крупп глумится над любой демонстрацией силы, каковую собирается устроить сей порывистый муж…

И тут Каладан Бруд сорвал с пояса молот, взмахнул им и швырнул в воздух. Молот описал нисходящую дугу и ударился о землю почти у самых ног даруджийца.

Скворца и остальных подкинуло вверх. Раздавшийся грохот вобрал в себя силу нескольких десятков гроз. Отчаянно заржали лошади. В лицо командору ударил столб горячей пыли. Он сбил его с ног и потащил вниз, в долину.

Насыпь камней под Скворцом двигалась, текла вниз по склону в долину, все быстрее и быстрее, с оглушительным треском и ревом. Камни бились о его броню, громко стучали по шлему. В пыльном облаке мелькнул просвет, и малазанец с ужасом заметил, что цепь холмов по другую сторону долины становится выше. Неужели он бредит? Разве наяву холмы могут расти на глазах, разрывая поросшие травой склоны и выпячивая из недр скалы? Видение тут же пропало, заслоненное столбами пыли и дыма. В следующее мгновение пыль поглотила весь окружающий мир. Где-то над головой пролетали увесистые булыжники. Некоторые из них задевали его, выбивая из легких воздух и заставляя кашлять.

Скворцу показалось, что он несется не по земле, а по волнам, которые то вздымаются, то опускаются. А вдалеке продолжало грохотать, и звук этот отдавался во всех помятых костях командора.

Потом кувыркания прекратились. Скворец лежал, наполовину засыпанный землей и камнями. Открыв наконец воспаленные, слезящиеся глаза, он первым делом увидел рхиви — тех самых, что нашли кладбище костей. Камни еще продолжали нестись вниз, и кочевники подпрыгивали, уворачиваясь от них. Со стороны это походило на какую-то игру — нелепую, но смертельно опасную. А на другом конце долины чернели новорожденные горы. Они стремительно росли, сотрясая и искривляя землю, на которой сейчас лежал командор. Небо, еще совсем недавно радовавшее глаз своей голубизной, от дыма и пара сделалось серо-стальным.

«Худ побери этого Бруда!.. Не знал бедняга Крупп, с кем шутит».

Кряхтя, Скворец перевернулся на бок. Все его руки были исцарапаны. Камни во многих местах помяли и пропороли ему доспехи. Кувыркание по склону оставило на теле синяки и кровоподтеки, однако кости чудесным образом уцелели. Сделав новое усилие, малазанец повернулся в сторону холма, с которого его снесло взрывом.

Каменистый склон перестал существовать. Холм превратился в утес с плоской вершиной. Там сейчас копошились, пытаясь встать, спутники командора. Опасливо дрыгали ногами лошади. К их ржанию примешивался недовольный вопль мула.

А к северу, перерезая долину и холмы, тянулась узкая дымящаяся трещина. Скворцу она показалась бездонно-глубокой.

Малазанец вылез из-под каменного «одеяла» и увидел Каладана Бруда. Тот застыл неподвижно, сжимая в руках молот. Напротив Воеводы, на своем собственном островке, стоял деловито отряхивающийся Крупп. Трещина, появившаяся там, где молот коснулся земли, разошлась вокруг толстяка и сошлась сразу за ним.

Скворец подавил в себе смех, понимая, что Воеводу сейчас лучше не дразнить.

«Ну вот, теперь я собственными глазами видел его в гневе. Но Крупп-то каков! Кажется, толстый болтливый коротышка, которого можно раздавить одним пальцем. Однако выстоял против самого Каладана Бруда! Вот и подтверждение всем нам: этот даруджиец вовсе не таков, каким кажется… Так кому же на самом деле продемонстрировал сейчас свою истинную силу хитрец Крупп?»

Вопль ужаса прервал его размышления. Корлат! А ведь она не из пугливых. Уж если что-то заставило ее вскрикнуть…

Скворец обернулся.

Трещина! Она наполнилась кровью!

«Гнилая, отравленная кровь… Да это же кровь Спящей Богини! Огнь умирает во сне. — Увиденное затмило собой все потрясения, испытанные Скворцом на кладбище костей. — Увечный Бог показал нам свою тайную руку…»

Мхиби резко открыла глаза. Повозку качало, словно лодку на волнах. Со всех сторон слышались испуганные крики рхиви. У бедной старухи сразу же заныли все кости и мышцы, но с губ ее не сорвалось даже слабого стона. Она снова опустила веки и натянула на себя покрывало. Спрятаться, скрыться от всех и ничего не видеть.

Грохот постепенно стихал, сменяясь отдаленными мычаниями бхедеринов, сливающимися в общий рев переполошившегося стада. Вокруг повозки бегали встревоженные соплеменники. Мхиби знала, чего они боятся. Обезумевшее стадо могло броситься в любую сторону, сметая и подминая абсолютно все на своем пути.

«Бхедерины раздавят нас в лепешку. Это было бы для меня желанным избавлением, долгожданным концом, прекращением боли и кошмаров…»

В снах Мхиби постоянно видела себя молодой и сильной, однако это не приносило ей радости. Женщина вновь и вновь оказывалась все на той же равнине. К ней приближались какие-то незнакомые люди. Мхиби всегда убегала прочь с проворством зайца, даже из любопытства не пытаясь узнать, кто эти чужаки. Едва завидев их, она бросалась наутек.

Да, чужаки. Они явно искали ее. В этом Мхиби ничуть не сомневалась. Они выслеживали ее, как охотники выслеживают добычу. Рхиви торопилась проснуться, зная, что из кошмарного сна попадет в кошмар реальности. Бедняжка пробуждалась вся в поту, с трясущимися руками и лихорадочно хватала ртом воздух, проталкивая его сквозь упрямые легкие.

В одном из таких снов дракон спас ее от падения в пропасть, наполненную вечно страждущими, голодными душами.

«Зачем он меня спасал? Чтобы перенести в другое место и оставить на равнине, где за мной постоянно кто-то охотится?»

Мхиби не знала, сколько времени она вот так лежит, закрывшись от внешнего мира. Кажется, ее соплеменники все-таки сумели успокоить бхедеринов. Землетрясение еще продолжалось, но толчки постепенно слабели.

Повозку опять качнуло. Женщина застонала. Рядом говорили по-даруджийски. Она узнала голоса: Колл и Мурильо. Советник наклонился к ней.

— Тебя разбудил этот грохот? — негромко спросил он.

— Оставьте меня в покое, — прошептала рхиви, поворачиваясь на бок.

«Духи предков, до чего же мне холодно… В кого я превратилась, если даже в теплый день дрожу, как зимой?»

— Догадываешься, что там случилось? — спросил у Колла Мурильо.

— Похоже, у Бруда лопнуло терпение.

— Боги милосердные! И кто же вывел его из себя? Небось, Каллор? Ну, этот мерзавец вполне заслуживает наказания…

— На этот раз, приятель, ты не угадал, — засмеялся Колл. — Попробуй снова. Думаю, вторая попытка будет удачной.

Мурильо обхватил руками голову:

— Неужели Крупп?

— Худ свидетель, он постоянно испытывает наше терпение. Но чтобы со злости на него расколоть землю и поднять новые горы? У нас так не получалось.

— А что с самим Круппом? Бруд прихлопнул его?

— Как же, нашего коротышку прихлопнешь! Встал себе, отряхнулся и начал жаловаться, как вокруг пыльно. Между прочим, там вообще никто не пострадал. Правда, вестовой рассказывал мне: мул едва не лягнул Воеводу в голову.

— Мул Круппа? Эта ленивая скотина, которая вечно спит на ходу?

— Представь себе. И потом, откуда мы знаем, что ему снится. Может, мул видит себя великолепным быстроногим конем, летящим, словно ветер.

— Тогда он и впрямь необычный зверь. Но что меня больше всего удивляет, так это новая горная цепь. Знаешь, еще никогда на моих глазах не рождались горы.

— Друг Мурильо, это просто обман зрения. Эти горы только кажутся выше, потому что они ближе к нам, чем холмы на горизонте. На твоем месте я бы не забивал себе голову подобными пустяками.

«Все пустяки, — слушая их разговор, подумала Мхиби. — И горы, и мулы, и вспышка гнева у Каладана Бруда. Какое это имеет значение по сравнению с тем, что в мою дочь вселилось несколько соперничающих душ? Две женщины-чародейки и еще один теломен, прозванный Сокрушителем Черепов. Никого из этих троих я ни разу не видела, но зато я носила в своем чреве Серебряную Лису. Я, молодая, полная сил, попала в сон, который внезапно обернулся реальностью. Но какое место внутри дочери занимаю я сама? Где же кровь и сердце рхиви?

Серебряная Лиса ничего не унаследовала от меня. Я не была для нее настоящей матерью. Всего лишь сосудом, чтобы выносить и выплеснуть в мир этого странного ребенка. Чему же я теперь удивляюсь? Тому, что у дочери нет ни времени, ни желания навестить меня, взять за руку и произнести слова ободрения? А зачем ей это? Мое предназначение исполнено, и больше я никому не нужна. Удивительно, что меня вообще еще не вышвырнули из этой повозки, как выбрасывают старый прохудившийся сосуд!»

Кто-то из даруджийцев осторожно дотронулся до ее плеча.

— Кажется, она снова заснула, — сказал Мурильо.

— Так даже лучше, — отозвался Колл.

— Мне почему-то вспомнилась моя бурная молодость, — продолжал Мурильо.

— Тут и впрямь есть что вспомнить, дружище.

— Ох и необузданный я был. Растрачивал себя направо и налево.

— Да уж. Что ни вечер, то новая вдовушка, которой ты пудрил мозги, чтобы под утро бесследно исчезнуть.

— Я и вправду притягивал женщин как магнит. Ты не поверишь, Колл, но это не требовало с моей стороны никаких усилий…

— Почему же, охотно верю.

Мурильо вздохнул:

— Даже не верится, что я был таким. Но я постарел и сполна заплатил за дни беспутной молодости.

— Ты хотел сказать — за ночи.

— Какая разница? Я и не заметил, как у меня появились соперники. Молодые, горячие. Марак из Паксто. Высокий, гибкий. Женщины просто вешались на него, где бы он ни появлялся. Ловкий парень, ничего не скажешь… Или взять Перрила из М’некрае.

— Мурильо, сделай одолжение, избавь мои уши от перечисления своих конкурентов.

— Да я, в общем-то, хотел сказать другое. Хорошее было времечко. Сколько лет я жил на всю катушку, в свое удовольствие. И сейчас мне хотя бы есть что вспомнить. Дни… впрочем, и ночи тоже… былой славы. Но сейчас, глядя на эту несчастную рхиви…

— Понимаю, о чем ты. Кстати, обрати внимание на ее медные украшения. Видишь браслеты? Это подарок Круппа. Говорит, якобы привез их из Даруджистана.

— Ну и что в них особенного? Самые обычные браслеты.

— Не совсем. Ты ничего не заметил? Ну да, тебе ведь было не до этого: ты же вспоминал свое славное прошлое. Так вот, когда Мхиби спит, браслеты делаются ярче.

— Серьезно?

— Могу поклясться на кипе носовых платков Круппа.

— Странно.

— А сейчас они тусклые. Значит…

Даруджийцы умолкли, а затем оба присели рядом с Мхиби. После продолжительной паузы рука, лежавшая на плече женщины, слегка сжала его.

— Жаль, что нельзя взять свои слова обратно, — прошептал Мурильо.

«А зачем, даруджиец? Ты ведь сказал правду. Те слова исходили из твоего сердца. Какой бы беспутной ни была твоя молодость, твое сердце всегда оставалось щедрым. Ты просто высказал вслух то, что я говорю себе мысленно. Но сути это не меняет. Неужели я так жалко выгляжу? Стоит ли меня жалеть? Похоже, только когда я сплю. Мне в лицо ты ничего не говоришь и думаешь, будто это проявление доброты. Однако это обижает меня, ведь такое поведение больше похоже на равнодушие.

Я молчу, и они молчат. Просто смотрят на меня, два заботливых чужака.

Сколько же моих уродств вы сейчас видите? Но ваши чувства — ничто в сравнении с тем, что ощущаю я сама».

Цепочка ее мыслей стала рассыпаться. Перед глазами Мхиби вновь появились охристые тона далекой равнины ее снов…

«Бежать, надо бежать».

И она побежала.

Войдя в шатер, Дуджек сдернул перчатку и яростно зашвырнул ее в дальний конец шатра. На лицо Однорукого было лучше не смотреть.

Скворец откупорил кувшин с элем и наполнил две кружки, стоявшие на походном столике. Оба малазанца были с головы до ног покрыты пылью.

— Ну не безумие ли это? — рявкнул верховный кулак.

Он опрокинул в себя содержимое одной кружки и стал расхаживать по шатру.

Командор уселся поудобнее и, с наслаждением вытянув свои измученные ноги, сделал несколько больших глотков. После чего осведомился:

— Которое именно из проявлений безумия ты имеешь в виду, Дуджек?

— Да уж, список становится слишком длинным… Увечный Бог. Сколько жутких историй про него мы слышали. Самые омерзительные легенды ходят про этого искалеченного ублюдка…

— Например, «Поэма о Сковывании» за авторством Рыбака Кельтата…

— Я не ахти какой любитель всяких там баллад, но мне доводилось слышать отрывки. В тавернах чего только не услышишь! Словом, с меня хватит… Клянусь яйцами Фэнера, не ради такой войны я пошел на союз с Каладаном Брудом!

Скворец прищурился: видеть верховного кулака в подобном состоянии ему доводилось крайне редко.

— Ну что ж, расторгни этот союз… на радость Каллору.

Однорукий перестал расхаживать туда-сюда и повернулся к своему ближайшему помощнику:

— Продолжай.

— Бруд и раньше знал об этом, — произнес Скворец и мысленно добавил: «Как и Корлат». — Думаю, Аномандер Рейк тоже знал. Сюда же стоит добавить и Каллора, хотя мне очень не понравился этот жадный блеск в его глазах. Итак, двое Взошедших, к которым вскоре прибавится третий. Видишь ли, верховный кулак, это нам с тобой Увечный Бог не по зубам. Так оставим его другим: вот пусть Взошедшие и боги с ним и воюют. Как-никак Каладан Бруд и Аномандер Рейк оба приложили руку к пленению Увечного Бога.

— Ты хочешь сказать, что это их проблема, а не наша?

— Грубо говоря, да.

— Однако за их ошибки всем нам придется очень дорого заплатить, причем, похоже, уже совсем скоро. Не знаю, как ты, но я не желаю, чтобы моя армия служила кормом для к’чейн че’маллей. Мы отправлялись совсем на другую войну. Мы шли уничтожить Паннионский Домин — империю смертного человека.

— Пойми, Дуджек: и Провидца, и нас в равной степени дергают за ниточки.

— И что, теперь я должен утешаться этой мыслью?

Ярость верховного кулака вспыхнула с новой силой. Он налил себе еще одну кружку, залпом выпил эль и смахнул пустую посуду со стола. Скворец спокойно поднял ее и наполнил заново.

— Нам ли с тобой жаловаться на манипуляции?

Дуджек не ответил.

«Я вполне понимаю, каково тебе сейчас, старый вояка. Но эмоциями делу не поможешь. Здесь нужно рассуждать трезво и ясно».

— А вот я верю, — тихо сказал он Дуджеку.

— Во что? — огрызнулся тот. — Или в кого? Не томи душу, скажи!

— Может, тебя удивит, но я верю в этого болтливого толстяка, вечно озабоченного, чего бы такого съесть или выпить.

— В Круппа? Да ты, никак, рехнулся?

Скворец усмехнулся:

— Видел бы ты сейчас себя со стороны! Искры так и летят. Я понимаю: кому понравится, когда им помыкают, дергают за ниточки, словно марионетку, да еще и обманывают? Но если такие чувства испытываем мы с тобой, простые смертные, то каково Взошедшим вроде Каладана Бруда? Представляешь? Воеводой манипулируют! Вот он и схватился за свой молот, намереваясь в лепешку расплющить толстого проныру.

Дуджек некоторое время молчал, переваривая услышанное, затем невольно улыбнулся:

— Иными словами, он принял болтовню Круппа всерьез?

— Вспомни Даруджистан и наш оглушительный провал. Меня тогда не оставляло ощущение, что некто каким-то непостижимым образом очень умело управлял развитием событий. Не Аномандер Рейк. Не тайная ложа Т’орруд. И даже не Воркан со своей гильдией убийц. Кто-то другой, внешне совсем неприметный и в то же время такой смышленый и могущественный, что мы буквально оказались связанными по рукам и ногам.

Слушая своего давнего соратника, Дуджек снова помрачнел.

— А теперь вспомни переговоры с Брудом, — продолжал Скворец. — Там нам внезапно сообщили, что Рваная Снасть возродилась в облике малышки-рхиви. Кто нашел мать для Серебряной Лисы? Кто устроил роды в пределах неизвестного нам магического Пути? Наконец, кто соединил внутри этого ребенка столько абсолютно непохожих друг на друга людей: Рваную Снасть, Ночную Стужу и Беллурдана? Далее мы узнаём о возвращении древнего бога в мир смертных. И наконец, самое знаменательное — т’лан имассы и их Второе Слияние. Смотри, что получается: Рваная Снасть, Ночная Стужа, Беллурдан — кадровые маги Малазанской империи — возрождаются внутри девочки-рхиви. Сама она и ее мать находятся при армии Каладана Бруда. И все это происходит незадолго до начала переговоров. Быстро взрослеющего ребенка сделали этаким мостом, перекинутым между двумя бывшими вражескими армиями.

— Картину ты нарисовал весьма убедительную. Вот только Каллор явно из нее выпадает, — заметил Дуджек.

Скворец утвердительно кивнул:

— Но и здесь видна опытная рука. Каллору напомнили, какой силой обладает Воевода. Будем надеяться, этого оказалось достаточно, чтобы он поджал хвост.

— Думаешь, именно с такой целью все и затевалось?

— Утверждать наверняка не стану, но похоже на то. Каладан Бруд потребовал доказательств и получил их. Крупп просто умело управляет обстоятельствами. Непонятно, правда, каким образом. Я не верю, что мы обречены танцевать под его дудку. Несомненно, за спиной коротышки стоит кто-то из древних богов, однако все его действия говорят скорее о взаимовыгодном союзничестве, партнерстве, причем почти равноправном. Каждый выполняет свою часть задачи, от решения которой выигрывают все. Разумеется, это всего лишь мои догадки. Но знаешь, что я скажу тебе Дуджек: раньше и мною, и тобою уже достаточно манипулировали. Только сейчас я почему-то не ощущаю прежней враждебности. К нам относятся с пониманием и сочувствием.

— Союз равных, — протянул верховный кулак и вновь покачал головой. — И все это состряпал Крупп? Но кто же он тогда? Бог, принявший облик неуклюжего толстяка? Непревзойденный маг?

— Насчет бога я сомневаюсь. Крупп — смертный человек, но не «простой смертный», как мы привыкли говорить. Даруджиец наделен редкостным умом. Быть может, единственным в своем роде. И согласись, если древний бог решил вернуться в наш мир, то разве он станет искать себе союзников среди тупых и заурядных личностей?

Дуджек верил и не верил словам командора:

— У меня просто в голове не укладывается… Крупп.

— Представь себе. Понимаю, ты по горло сыт его докучливым шутовством. Однако если отбросить эту маску… Ну, подумай сам: кто свел нас с Тригалльской торговой гильдией — единственными негоциантами, способными снабжать армии на всем пути марша? Крупп. А кто подарил Мхиби древние украшения, наследие первых племен рхиви, чтобы уменьшить ее страдания? Тоже он. Сдается мне, эти медные браслеты и ожерелья еще совершат чудо. Между прочим, Крупп — единственный, кого Серебряная Лиса еще удостаивает беседы. И не ради пустого хвастовства толстяк объявил, что защитит всех от Увечного Бога.

— Но если он — смертный, то как ему удалось выдержать гнев Каладана Бруда?

— Видно, древний бог не захотел терять союзника и вмешался. Конечно, будь Крупп один, от него бы и мокрого места не осталось.

Дуджек допил эль.

— Ты прав, Скворец. Ну что ж, постараемся не обращать внимания на Увечного Бога. Будем по-прежнему считать главным своим противником Паннионский Домин… И все-таки что-то меня тревожит. Появился новый враг, а мы делаем вид, будто нас это не касается. Совершенно не принимаем его в расчет.

— Ну вообще-то, я бы так не сказал…

— Быстрый Бен что-то пронюхал? — спросил Дуджек.

— Думаю, да, хотя полной уверенности у меня нет. По правде говоря, я даже не знаю, жив ли он. Хотя нашего чародея не так-то просто убить. Ну а если учесть, что при нашей последней встрече он был сам не свой… В общем, полагаю, Бен не тешит себя иллюзиями и уж точно не прозябает в неведении.

— То есть Крупп и Быстрый Бен — это все наши силы в борьбе с Увечным Богом?

— А разве этого мало? Позволю себе заметить, что если Крупп — гениальнейший из жителей этого мира, то Быстрый Бен отстает от него всего лишь на шаг. На один-единственный, совсем крохотный шажок. А вместе они удивительно дополняют друг друга.

Снаружи послышались крики и топот ног. Откинув полог, в шатер вбежал знаменосец Артантос:

— В небе замечен морант на кворле. Летит с северо-востока. Это может быть только Меченый.

Скворец порывисто вскочил, забыв про неизменную боль в ноге:

— Боги милосердные, наконец-то мы получим вести.

— Надеюсь, хорошие, — проворчал Дуджек. — Они нам сейчас очень нужны.

Мхиби лежала, уткнувшись лицом в камни, покрытые лишайниками. Шершавая поверхность быстро намокла от ее пота и больше уже не царапала кожу. Сердце у рхиви бешено колотилось, а дыхание судорожно вырывалось из груди. Бедняжка тихо всхлипывала. Бежать она больше не могла. Сил не хватало даже на то, чтобы просто приподнять голову.

На просторах северной равнины ее снов появились новые враги. Теперь уже не люди, а волки. Крупные, поджарые звери, чуть ли не вдвое больше тех волков, что она видела в жизни… Вначале они просто куда-то мчались по склону холма — восемь мощных длинноногих хищников. Их шерсть была тех же оттенков, что и неброские краски местности.

Неожиданно вожак стаи остановился и стал принюхиваться. Ветер! Холодный, сухой ветер — это он нашептал о ней волкам. И тогда звери начали погоню.

Сперва Мхиби не могла нарадоваться быстроте своих гибких молодых ног, которые проворно уносили ее прочь от преследователей. Она неслась быстрее антилопы. Ни один смертный не смог бы угнаться за нею. Однако волки были неутомимы. Сначала они бежали стаей, а затем рассыпались цепью и начали охоту. То один, то другой зверь вырывался вперед, заставляя рхиви сворачивать в нужную им сторону. Как ни старалась она двигаться по равнине, волкам неизменно удавалось перерезать ей путь, вынуждая подниматься по склонам холмов. И постепенно женщина начала сдавать.

Ноги деревенели. В груди все горело огнем, во рту уже не осталось слюны. Мхиби еще бежала, а мозг сверлила страшная мысль: ей не спастись. Рано или поздно придется остановиться и покорно ждать смерти. Как и любое загнанное животное, она упадет без сил, став очередной жертвой волчьего голода.

Что хищникам до ее страха и отчаяния? Они были охотниками, и душевные переживания жертвы ровным счетом ничего для них не значили. Точно так же они загоняли до изнеможения антилоп, бхедеринов, ранагов — сильных, красивых, грациозных животных. Хотя волки вряд ли ценили красоту жертвы. Они думали о мясе, предвкушая кровавое пиршество.

Вон он — последний урок жизни. Единственный правдивый урок, свободный от каких бы то ни было надежд и упований. Каждому из нас суждено стать чьей-то пищей. Волков или червей — не все ли равно?

Слезы застилали ей глаза. Всхлипывая, Мхиби заставила себя ползти к вершине холма. Волки приближались. Она слышала хруст лишайников под их лапами. Огромные твари были повсюду: справа, слева, впереди.

Мхиби все же сумела доползти до вершины и ничком повалилась на камни. Она закрыла глаза и стала ждать, когда острые зубы вопьются в ее тело.

Волки бегали кругами, а бедная женщина в ужасе прислушивалась. Круги постоянно сужались.

В затылок ей пахнуло горячим звериным дыханием. Мхиби закричала.

Сон оборвался. Над головой синело предвечернее небо. В воздухе клубилась пыль, поднятая стадами бхедеринов. В отдалении слышались голоса, а рядом раздавался только прерывистый, хриплый звук ее собственного дыхания.

Повозка не двигалась. Закончив дневной переход, обе армии остановились на ночлег.

Сжавшись в комок, Мхиби лежала, накрытая несколькими шкурами. Даже сквозь них проникал едкий дым костров. На равнине основным топливом служили лепешки сухого навоза. Пахло шалфеем и еще какими-то травами, — похоже, варили бульон из козлятины. Мхиби опять услышала голоса, и они показались ей незнакомыми.

«К чему гадать, кто эти люди? И так ясно: мои сторожа. Мои тюремщики».

Повозка скрипнула. Кто-то перегнулся через борт.

— Мхиби, проснись, — позвала ее Корлат. — Одним сном сыта не будешь.

— Ничего, мне хватает. Если бы я проголодалась, то давно бы уже попросила сама. Не трать на меня понапрасну время, Корлат. У тебя явно есть более важные дела.

— Дела подождут. Колл приготовил замечательную похлебку из козлятины.

— У меня уже не осталось зубов.

— Ломтики мяса совсем тоненькие и прозрачные.

— Я же сказала, что не хочу есть.

— И все-таки нужно подкрепиться. Помочь тебе сесть?

— До чего же ты назойлива, Корлат! И что вы все ко мне пристаете? Или заняться нечем?

— Не упрямься, дорогая. Давай я помогу тебе сесть.

— Меня убивают твои добрые намерения. Нет, не так. Если бы убивали! А то они лишь оборачиваются пыткой…

Корлат легко приподняла рхиви. Мхиби пыталась отпихнуть ее руки, но даже на это у нее не хватало сил.

— Ты мучаешь меня своим милосердием. Вернее, оно только кажется милосердием… И не смотри на мое лицо! — Мхиби опустила капюшон. — Не хочу видеть жалость в твоих глазах… Где миска с едой? Я поем, только уйди.

— Я поужинаю вместе с тобой, Мхиби, — ответила Корлат. — Я принесла две порции.

Рхиви было страшно смотреть на свои костлявые руки, еле державшие миску с водянистой похлебкой, в которой плавали крохотные кусочки красноватого мяса.

— Еще утром эта коза паслась себе на травке и думать не думала, что угодит в суп. А потом пришел ее палач, взмахнул тесаком — и все! Интересно, он хоть призадумался, услышав предсмертные крики бедной твари, увидев ее умоляющие глаза? Дрогнула ли его рука с ножом?.. В своих снах я ничем не отличаюсь от этой козы. По вашей вине моя жизнь превратилась в сплошной кошмар.

— Козу убивал не малазанец, а твой соплеменник, — возразила Корлат. — И вообще, много ты встречала людей, которые питаются только кореньями и травами? Мы с тобой прекрасно знаем, что ни один рхиви не станет убивать животное, не совершив предварительно особого ритуала. Он призвал духов, которые успокоили козу. И поверь мне, она не кричала от страха и не глядела на человека умоляющими глазами. Я видела это сама. Подобный ритуал есть только у рхиви, и это просто невероятно: я имею в виду не намерения, которыми люди руководствуются, но то, как это срабатывает. Словно бы приходящие на зов духи являют жертве некое светлое будущее, что-то лучшее, чем ее прежняя жизнь…

— Вранье это все, — тихо возразила Мхиби. — Духи просто обманывают несчастную скотину, чтобы облегчить людям ее убийство.

Корлат молчала.

Мхиби поднесла миску к губам.

— Даже если и так, обман сей можно считать… даром милосердия, — сказала тисте анди.

— Да нет никакого милосердия! — рассердилась Мхиби. — Это все придумали убийцы, чтобы убаюкивать свою совесть. У сжигателей мостов есть поговорка: «Мертвое мертво». Эти солдаты зрят в корень. Дети Малазанской империи не тешат себя напрасными иллюзиями. Их не ввести в заблуждение красивыми словами.

— И когда только ты успела так близко познакомиться с малазанцами?

— Время от времени меня навещают две женщины из взвода сжигателей мостов, которые поклялись защищать мою дочь. Они рассказывают мне про Серебряную Лису, раз уж больше никто не удосуживается этого делать, — и я им за это благодарна.

— Надо же, а я и не знала.

— А чего ты так испугалась, Корлат? Боишься, как бы малазанки не раскрыли мне какие-нибудь ужасные тайны? Что, теперь запретишь им приходить ко мне?

Тисте анди ласково коснулась плеча собеседницы:

— Мхиби, ну зачем ты делаешь из меня какого-то монстра? С какой стати мне что-то запрещать? И поверь, я не знаю ни о каких «ужасных тайнах», которые нужно от тебя скрывать. Наоборот, я постараюсь разыскать этих женщин и поблагодарю их за заботу.

— Не лезь к ним, Корлат. Им не нужна твоя благодарность. Они — обыкновенные малазанки, солдаты своей империи. От них я узнала, что Крупп постоянно встречается с Серебряной Лисой. Должно быть, вжился в роль доброго дядюшки. Такой странный человек: представь, я не могу плохо к нему относиться, несмотря даже на то, что он наложил на меня ужасное проклятие.

— Проклятие?! Поверь мне, Мхиби, Крупп не способен проклясть даже шелудивого пса. Наверняка он и не предполагал, чем для тебя обернется возрождение Рваной Снасти.

— Здесь ты права. Как видишь, я тоже понимаю, что сделал он это вовсе не затем, чтобы причинить мне зло. Крупп выполнял повеление древнего бога, когда тот решил вмешаться в дела людей. И вот, руководствуясь добрыми намерениями, древний бог породил чудовище. Каллор ведь недаром так назвал Серебряную Лису. Высохший труп Ночной Стужи, запертая внутри душа Рваной Снасти — и все это сплетено вместе т’лан имасским колдовством. Кошмарное создание. Древний бог решил сохранить души и для этого привлек Круппа. Этот толстый человечек делал все, что мог, и свято верил, будто творит милосердие. Но не заблуждайся, Корлат. Древний бог с даруджийцем… они приспособили ребенка для своих целей. Каких именно? Тут много неясного. Мы все равно не узнаем правду. Да и нужно ли? А теперь Крупп любезничает с Серебряной Лисой. Думаешь, я слепая и не вижу, что они составляют заговор?

— Заговор? Но зачем, Мхиби? С какой целью?

— А ты не знаешь? Никогда не поверю, чтобы ты не знала.

— Догадываюсь. Ты решила, что они устроили заговор против… тебя.

— А разве не так?

Изо всех сил, какие в ней еще оставались, Мхиби отшвырнула миску, расплескав несъеденную похлебку. И услышала сначала всплеск, потом стук — и, наконец, удивленный вскрик Мурильо, который, похоже, оказался на пути у летящей посудины.

— Давайте стерегите меня! — процедила сквозь зубы Мхиби. — Кормите меня. Следите за мной, чтобы я не покончила с собой. Что это, как не заговор? Меня навещают какие-то абсолютно посторонние женщины, а моя дочь… моя дочь… почему она не приходит? Когда я в последний раз видела ее лицо? Когда?

Корлат положила руку на плечо рхиви. Ее голос звучал тихо, но твердо:

— Мхиби, я докажу тебе, что мы — не враги. Я докопаюсь до самого дна, узнаю правду и обязательно расскажу тебе. Обещаю.

— Тогда расскажи о сегодняшних событиях. Нынче днем я… что-то почувствовала. Потом Колл с Мурильо говорили про какую-то стычку между Круппом и Каладаном Брудом. Где в то время была Серебряная Лиса?

— Там же, — ответила Корлат. — Меня позвал Скворец, а она поехала вместе со мной. Не стану скрывать: между Круппом и Воеводой действительно произошла стычка. Но еще раньше твоя дочь… нашла себе защитников. Только она не решается распространить эту защиту и на тебя тоже. Понятия не имею почему, но Серебряная Лиса считает, что ты в опасности. Источника этой опасности я тоже не знаю.

«Зато я знаю. Эх, Корлат! Ты самых простых вещей не видишь, а еще говоришь о дружбе. Я действительно в опасности. И ее источник — во мне самой».

— Защитники? Кто же они и откуда?

Тисте анди шумно вздохнула:

— Серебряная Лиса просила ничего не говорить тебе о них. Я не понимала почему, но согласилась. Теперь вижу, что поступила неправильно. По отношению к тебе, Мхиби. Существует заговор или нет, но я не хочу участвовать в подобных делах. Знай же: защитниками твоей дочери оказались волки. Громадные древние звери.

Мхиби задрожала от ужаса. Издав дикий вопль, она протянула руку и ногтями впилась в щеку Корлат.

— Это те самые охотники! — закричала рхиви.

Корлат поспешно отпрянула.

— Ну конечно, они хотят меня убить! — твердила Мхиби. — А моя дочь… моя дочь ворвалась даже в мои сны. Духи предков, вы слышите? Она решила прикончить меня!

К повозке подскочили встревоженные Колл и Мурильо. Корлат зашипела на них, требуя, чтобы оба отошли в сторону и не создавали напрасной паники. Но Мхиби уже не слышала ее слов. Сморщенные пальцы с длинными, безобразными ногтями продолжали царапать воздух. Бедняжке казалось, что предательство Серебряной Лисы вот-вот разорвет ее сердце.

«Моя дочь! Может, и она была среди тех восьми волков? Они загнали меня, как дикую козу. Теперь я понимаю. Волки исполняли волю моей дочери. Напрасно я боялась, что они вопьются в мою плоть. Это сделает она сама, Серебряная Лиса. Она подойдет ко мне с ножом в руках, и в ее глазах не будет ничего, кроме холодной решимости».

Радостная улыбка мгновенно слетела с лица Скворца, когда, повернувшись навстречу Корлат, он увидел на правой щеке возлюбленной четыре параллельные царапины. Раны тисте анди еще сочились кровью, которая капала на пол, а глаза ее сверкали, будто раскаленное железо.

Малазанец невольно попятился:

— Корлат, что случилось?

— Слушай меня внимательно, — отчеканила она ледяным тоном. — Я хочу знать все тайны, которые ты от меня скрываешь. О том, как возрождалась Рваная Снасть… об этих проклятых т’лан айях… и о том, какие приказания ты отдал тем двум малазанкам, что охраняют Серебряную Лису. Отвечай немедленно.

Внутри у Скворца все похолодело, а черты его лица исказились под напором исходящей от Корлат ярости.

— Приказания? — удивленно переспросил он. — Я не отдавал тем женщинам никаких распоряжений. Я даже не велел им охранять Серебряную Лису. Они вызвались делать это добровольно. Уж не знаю, что такого особенного мои солдаты могли рассказать Мхиби, но в любом случае беру на себя ответственность как их командир. Если своей болтовней они напугали бедную женщину… можешь не сомневаться: церемониться с ними я не стану.

— Постой, Скворец.

Корлат заметно обмякла. Теперь ее била дрожь. Командору захотелось обнять тисте анди, однако он удержался. Интуиция подсказывала ему, что Корлат нужно успокоить, однако наряду с этим он чувствовал, что время для нежностей пока еще не настало.

Скворец огляделся по сторонам, нашел кусок сравнительно чистой тряпки, намочил ее в лоханке с водой и протянул Корлат, которая молча следила за его движениями. Глаза женщины постепенно стали темно-серыми. Она стояла, не делая никаких попыток взять тряпку, и Скворец медленно опустил руку.

— Почему Серебряная Лиса настаивала, чтобы ее мать ничего не узнала о т’лан айях? — осведомилась тисте анди.

— Не имею ни малейшего понятия. До этого момента я думал, что ты в курсе, Корлат.

— Ты решил, что я… знаю больше?

Он кивнул.

— Ты считал, что я… скрываю от тебя… какую-то тайну? Что-то связанное с Серебряной Лисой и ее матерью? — (Малазанец пожал плечами.) — И злился на меня за это?

— Нет, что ты.

На некоторое время в шатре воцарилась тишина А потом тисте анди подала голос:

— Ну, долго мне еще ждать, пока ты наконец решишься промыть мои раны?

Скворец облегченно вздохнул и с предельной осторожностью стал водить тряпкой по оцарапанной щеке Корлат.

— Кто это тебя так? — тихо спросил он.

— Мхиби. Похоже, все мои добрые намерения только обозлили ее.

— Увы, так часто бывает с добрыми намерениями.

— Ох уж эти трезво мыслящие малазанцы, — усмехнулась тисте анди. — Вам чужд восторженный взгляд на мир, но, может, это и к лучшему. И почему мы всегда считали вас не более чем воинами? Каладан Бруд, Аномандер Рейк, Каллор… да и я тоже… мы все смотрели на тебя и на Дуджека Однорукого как на некую вспомогательную силу. Этакий меч, которым в случае необходимости сможем защититься. Теперь-то ясно, какие мы глупцы. Никто из нас так и не понял истинного положения вещей.

— И каково же оно — это истинное положение вещей? — заинтересовался Скворец.

— Вы стали нашим хребтом. Сами того не сознавая, вы даете нам силу. Сплачиваете нас. Я знаю, Скворец, что у тебя есть от меня секреты…

Командор лукаво улыбнулся:

— Не слишком много. Один из них — самый важный — я тебе сейчас раскрою. Мы постоянно помним, что нас гораздо меньше, чем остальных. Мы не обладаем такими способностями, как Аномандер Рейк, Каладан Бруд или Каллор. Мы не живем тысячелетиями, подобно тисте анди. Мы привыкли сражаться против тех, кто численно превосходит нас. У нас нет вашей силы. Мы просто армия. А наш лучший чародей даже не имеет звания. Быстрый Бен — всего лишь взводный маг. К тому же он сейчас очень далеко отсюда и наверняка ощущает себя мухой, попавшей в паутину. Если сравнить наши объединенные силы с копьем, то малазанцы — его наконечник. В том смысле, что мы примем на себя первый удар, хотя это и может стоить нам очень дорого. Что же касается Паннионского Провидца и тех, кто прячется за его спиной… мы надеемся, что вы сумеете с ними справиться. То же самое касается и войны с Увечным Богом. Такой войны нам не выдержать. Как видишь, Корлат, мы — просто солдаты. Добавлю: уставшие солдаты. И если уж уподоблять нас хребту объединенной армии, то этот хребет окажется кривым и хрупким.

Корлат взяла руку Скворца в свою и прижала его ладонь к израненной щеке. Их глаза встретились.

— Кривым и хрупким? Я так не думаю. Не стоит прибедняться.

— Пойми, Корлат: дело тут вовсе не в ложной скромности. Я говорю правду и не знаю, готова ли ты… да и другие тоже эту правду принять. Боюсь, что нет… Чувствую, тебя огорчил разговор с Мхиби. Я угадал? — после некоторой паузы спросил Скворец.

— Серебряная Лиса очень изменилась. Мхиби уверена, что дочь ею манипулирует.

— Каким же образом?

— Не знаю. Но Мхиби кажется, что ее кошмарные сновидения на совести дочери.

— Верится с трудом.

— Ты имеешь в виду: трудно поверить, чтобы Рваная Снасть опустилась до издевательств над несчастной рхиви? Но ведь в душе стремительно повзрослевшей девочки живет не одна только душа этой колдуньи. А что ты скажешь про Ночную Стужу? Или про Беллурдана? Ты ведь их знал. Вдруг кто-то из них повинен в кошмарах Мхиби? Или даже оба сразу?

Скворец осторожно убрал остатки крови со щеки Корлат:

— По-моему, стоит позвать целителя. Мало ли что…

— Меня сейчас волнует не щека, а те двое.

— Ночная Стужа погибала с сознанием того, что ее предали. Не удивлюсь, если она готова мстить всем без разбора. Беллурдан тоже стал жертвой измены. Если это они навлекают на рхиви жуткие сны, то Рваная Снасть непременно должна им противиться.

— А если эта парочка так прижала Рваную Снасть, что она потеряла всякую власть над Серебряной Лисой?

— Пока этого не заметно.

Корлат ткнула пальцем ему в грудь:

— Ты хочешь сказать, что пока еще твои малазанки тебе об этом не докладывали.

Командор поморщился:

— Учти, они добровольно вызвались охранять Серебряную Лису. Эти женщины ничего не смыслят в магии, но зато очень хорошо помнят характер Рваной Снасти и особенности ее поведения. В случае чего они бы сразу насторожились и поспешили мне сообщить.

Корлат вздохнула:

— Я сейчас вспомнила, как ворвалась в шатер, горя желанием оторвать тебе голову… И как только ты меня терпишь, Скворец? Я обрушила на тебя целую лавину обвинений, а ты продолжаешь стоять рядом и еще что-то говоришь про целителя…

— Несколько часов назад сюда приходил Дуджек. Ему тоже очень хотелось оторвать мне голову. — Малазанец устало улыбнулся. — Бывают такие дни. А позвать целителя все-таки стоит.

— Подожди… Ты даже не представляешь, насколько ты уникальный человек.

— Да ну? — Он усмехнулся. — Наверное, каждый человек уникален, поскольку существует в единственном экземпляре.

— Я не это имела в виду. Ты все упрощаешь.

Он подошел ближе и обнял ее за талию:

— Я человек простой, и со мной лучше по-простому.

— Ответ солдата, — сказала она, — но меня тебе не одурачить.

Скворец украдкой улыбнулся.

«Нет, Корлат. Здесь ты крупно ошибаешься. Кое-что я тщательно от тебя скрываю. Если бы ты знала, насколько я боюсь тебя потерять». Однако вслух он сказал:

— Пора найти тебе целителя. Мы понапрасну теряем время.

В родном городе кое-кто считал его воришкой и скупщиком краденого. Другие никогда не видели этого человека и знали только его прозвище — Угорь. И вот сейчас Крупп из Даруджистана, бросивший вызов самому Каладану Бруду, покинул походную кухню «Моттских разгильдяев» и осторожно пробирался между шатрами. В каждой руке он держал по «натилогскому хлебцу» — ржаному куличу, обильно пропитанному густым, приторно-сладким сиропом. Следом за толстяком плелся мул. Хлебцы дразнили обоняние животного, заставляя его раздувать ноздри и беспокойно шевелить ушами.

Была уже глубокая ночь. Где-то вдали сонно мычали бхедерины, которых пригнали с пастбищ. Проход между шатрами выводил к повозкам. Составленные в виде большого прямоугольника, они служили границей лагеря. Рядом с одной из повозок, греясь у костерка, сидели две женщины из числа малазанских военных моряков. Ночь была прохладная, и обе плотно закутались в плащи.

Заметив их, Крупп свернул на огонек:

— Простите, что нарушаю ваше уединенное бдение. Не желаете ли немного подсластить тяготы службы?

Малазанки подняли голову.

— Смотри, кто к нам пожаловал, — сказала одна. — Да это же тот толстяк-даруджиец.

— Он еще везде таскается со своим мулом.

— Вы правильно угадали, красавицы. Перед вами не кто иной, как Крупп из Даруджистана. Человек предельно скромный, но обладающий редкостными способностями. В том числе и способностью внезапного угощения. Прошу!

Он протянул морячкам хлебцы, с которых так и капал сироп.

— Да они у тебя прилипли к рукам. Прикажешь лопать вместе с твоими толстыми пальчиками? — засмеялась первая женщина.

Вторая выхватила кинжал:

— Пара взмахов, и мы сами решим, чем нам лучше закусить.

Крупп попятился назад:

— Королева Грез! Или это мне снится? Неужели подобные слова, которые еще можно было бы считать уместными в устах какого-нибудь разбойника, я слышу от женщин? Да еще от каких! От стражниц Серебряной Лисы! Неужто сердце Рваной Снасти не передало вашим сердцам хотя бы частицу своей необъятной доброты?

— Здесь ты прав, даруджиец! Мы рады, что Рваная Снасть не погибла и теперь живет в этой девчонке. Она даже внешне похожа на колдунью, уж мы-то хорошо ее знали.

— Круппу весьма отрадно слышать, что наш разговор странным образом перетек в иное русло.

— Ты и впрямь отдаешь нам эти хлебцы?

— Конечно, дорогие мои. Только блеск кинжального лезвия по-прежнему неприятно слепит глаза щедрому Круппу.

— У вас в Даруджистане шуток не понимают, что ли? Да не бойся, иди к нам. Присаживайся.

Крупп с настороженной улыбкой приблизился к огню:

— Угощайтесь, дорогие. «Натилогские хлебцы».

— Как же, знаем. Когда у «Моттских разгильдяев» закончились стрелы, они стали швыряться в нас такими вот липкими комками, — засмеялась первая малазанка.

— А помнишь, как нашему Джабару влепили хлебцем по физиономии? — добавила вторая.

— Бедняга даже споткнулся и упал, а когда встал, морда у него была ну чисто как у лесовика: мох, листики, прутики и пара глаз.

— При таком обилии сиропа хлебцы становятся страшным оружием, — согласился Крупп.

Малазанки взяли угощение.

— Очень благородно с вашей стороны было принять на себя защиту сей славной девы из племени рхиви, — продолжал Крупп.

— Какая же она рхиви? Она — Рваная Снасть. А этот ее дурацкий наряд из шкур — просто для видимости.

— Значит, вы с ней общаетесь? — осторожно спросил коротышка.

— Очень редко. Да и надобности особой нет, — сказала вторая малазанка. — А все-таки без листьев и прутиков «натилогские хлебцы» намного вкуснее.

Крупп заморгал: ему в глаза попала струя дыма от костра.

— Конечно, мои дорогие. Хлеб с листьями — подходящее угощение для моего мула, но я пока не настроен баловать этого упрямца… Что ни говорите, а это большая ответственность — быть глазами вашего командора, охраняя Серебряную Лису.

Женщины прекратили жевать и переглянулись. Затем одна из них проглотила угощение и спросила:

— Чё? Чьими глазами? Дуджека?

А ее подруга добавила:

— Это еще с какой стати? Рука у него, конечно, всего одна, но со зрением вроде как полный порядок.

— Нет, мои дорогие. Крупп, конечно же, имел в виду Скворца.

— Так и Скворец тоже не слепой, ему не нужны наши глаза, хватит и своих собственных.

— И тем не менее, — улыбнулся даруджиец, — проявление инициативы с вашей стороны весьма похвально. Командор наверняка доволен вашим самоназначением.

— Чем он доволен?

— Да тем, что вы добровольно вызвались охранять Серебряную Лису и подробно ему обо всем докладываете. Будь Крупп на месте Скворца, его бы это очень порадовало.

— Что? — изумилась первая женщина. — Крупп на месте Скворца?! Да ты, никак, сам метишь в командоры?

— Даже и не надейся занять его место: таких, как ты, в армию не берут! — заявила вторая. — Ну, насмешил!

И обе женщины весело расхохотались.

— Вы превратно все истолковали, милейшие. Это просто фигура речи…

— Да какая там у тебя фигура: маленький, толстенький…

— А еще равняет себя со Скворцом! Ха!

— Да Скворец, если хочешь знать, должен был стать новым императором, когда старого свергли. Наш Скворец, а никакая не Ласин. Но она вовремя подсуетилась, чтобы избавиться от соперника. Мигом разжаловала его в сержанты и отправила прочь, запихнула в самую глушь.

— Значит, Скворец честолюбив? — осторожно поинтересовался даруджиец.

— Ничуточки, — ответила вторая малазанка. — В этом-то вся закавыка. Именно поэтому он бы и стал превосходным императором. Я тебе так скажу: когда кто-нибудь рвется на трон, добра не жди. Но если вдруг человек отказывается и упирается — лучшего правителя не сыскать.

— Любопытная мысль, моя дорогая.

— Не, сама я точно не такая.

— Прости, Крупп не понял. Какая — не такая?

— Ну, не любопытная.

— А… Так что ты там говорила про Скворца?

— Да любой, кто тянул лямку вместе с ним, подтвердит: если бы все минувшие годы Скворец не торчал в этом вашем Генабакисе и в проклятом Семиградье, Малазанская империя сейчас была бы совсем другой. Эх, кабы он тогда сделал то, чего мы все так ждали… Схватил бы эту Ласин за шиворот да и вышвырнул ее из окна башни!

Крупп запустил липкие пальцы в волосы и почесал затылок.

— А Скворец был способен на столь выдающийся шаг?

Обе женщины выглядели обескураженными. Одна повернулась к другой:

— А какой у него шаг? Вроде широкий.

Вторая малазанка покачала головой:

— Ну может, и выдающийся. Почему бы и нет?

— А сколько там шагать до башенного окна?

— Может, нужно было шагнуть как следует, кто его знает.

— Ты права, подруга.

— Кхм, — перебил их Крупп. — «Выдающийся шаг», милые дамы, это значит — «незаурядный поступок».

— Вот оно что.

— А, ясно. Ты спрашиваешь, сумел бы он сделать это, если бы захотел? Конечно. Не нужно становиться на пути Скворца: он ведь не только сильный, но еще и шибко умный. Теперь скумекал?

— Признаться, нет. Крупп искренне недоумевает, почему же в таком случае Скворец не сделал того, чего вы все от него ожидали?

Этот вопрос уже откровенно рассердил храбрых стражниц.

— В Даруджистане все такие дурни, как ты? Почему, почему? Да потому, что он солдат! Это тебе понятно? Когда Ласин захватила престол, вокруг творилась полнейшая неразбериха. Всю Малазанскую империю лихорадило. Думаешь, не было желающих спихнуть ее с трона? Сколько угодно. Да вот только к чему бы это привело?

— Вот и Крупп жаждет узнать: к чему?

— А к тому, что весь трон был бы залит кровью и императоры менялись бы каждую неделю. Настоящий солдат не может равнодушно глазеть на все это. И наш Скворец сразу понял: Ласин — меньшее зло, чем развал Малазанской империи. И когда она приказала ему навести порядок, наш командор отсалютовал и ответил: «Слушаюсь, императрица». И все остальные мигом утихомирились.

— Он дал ей шанс. Понимаешь, толстяк?

— Разумеется. И что, красавицы, вы думаете, что Скворец тогда допустил ошибку?

Обе женщины неопределенно пожали плечами.

— Что уж теперь говорить? — протянула одна. — Тут это тут, а там это там. Ну а мы-то сами сейчас здесь, а не где-нибудь еще.

— Пусть будет так, и да будет так, — заключил даруджиец, вздыхая и поднимаясь. — Крупп горячо благодарит вас обеих за эту на редкость поучительную беседу и собирается откланяться.

— И тебе спасибо за хлебцы.

— Крупп всегда рад услужить. Спокойной вам ночи, дорогие мои.

Он поковылял прочь и вскоре растворился в темноте.

Некоторое время обе малазанки старательно облизывали пальцы. Потом одна хмыкнула и поинтересовалась:

— Ну что, ловко мы изобразили идиоток?

— По-моему, вышло вполне убедительно.

— Полагаешь, Крупп поверил?

— Конечно. Мы ему капитально голову задурили. Бедняга понял, что с нами каши не сваришь, и свалил.

— А мы, часом, не перегнули палку? Неужели встречаются такие дуры?

— Да сплошь и рядом, крошка. Зато теперь он не будет принимать нас всерьез.

— Как по-твоему, о чем они постоянно толкуют с Рваной Снастью?

— Скорее всего, про ту старуху говорят.

— Вот и я такого же мнения.

— Наверное, Крупп что-то заподозрил.

— Похоже на то.

— И думает, что это якобы исходит от нашей чародейки.

— Вот-вот.

— Ну и пусть себе думает. Нас это вполне устраивает.

— Согласна… А знаешь, когда эти «натилогские хлебцы» без листьев и прутиков… вкус уже совсем не тот.

— Странно, но мне это тоже сейчас пришло в голову.

Крупп тем временем остановился возле другого костра внутри форта на колесах. Двое мужчин, ютившиеся возле него, одновременно подняли голову, глядя на земляка.

— Что у тебя с руками? — спросил Мурильо.

— Такова особенность рук Круппа, дорогой Мурильо: чего бы они ни коснулись, все моментально к ним прилипает.

— Ну, это мы давно знаем, — пробасил Колл. — А куда подевался твой мул?

— Обиделся, что я не угостил его «натилогским хлебцем». Спешу сообщить: только что у Круппа состоялся весьма интересный разговор с двумя малазанками. Крупп рад также добавить, что Серебряная Лиса находится в надежных руках.

— Таких же липких, как твои?

— Дорогой Мурильо, достаточно плеснуть на них водой, и все изменится.

— Ну хорошо. Допустим, побеседовал ты с ними, а дальше что? — осведомился Колл. — Какой толк от всех этих разговоров? В нескольких шагах от нас в скрипучей повозке спит старуха. Ее сердце разбито черствостью дочери. Однако разбитое сердце — лишь малая частица боли, обрушившейся на несчастную рхиви. Можно только удивляться, как она вообще до сих пор еще жива.

— Крупп рад вас уверить, что вскоре все коренным образом изменится. Пусть внешняя сторона происходящего не вводит вас в заблуждение.

— Чего же ты тогда не пойдешь туда и не скажешь ей об этом? — угрюмо поинтересовался Колл, кивая в сторону повозки, где лежала Мхиби.

— Потому что Крупп — человек деликатный. Он бережно относится к этой женщине, которая еще не готова к восприятию истин подобного свойства. Это, друзья мои, — путешествие духа. Мхиби должна начать его внутри себя. Вопреки нашему кажущемуся всемогуществу Крупп и Серебряная Лиса не способны ускорить ход событий.

Колл покачал головой:

— Заикнись ты вчера насчет собственного всемогущества, я бы лишь весело расхохотался. Но ты ведь и впрямь выдержал противостояние с Каладаном Брудом. Этого никто отрицать не посмеет. Он же мог раздавить тебя, как жабу. Чем ты его взял?

Брови толстяка высоко взметнулись, что свидетельствовало о крайнем его удивлении.

— Мой давнишний друг Колл! Полнейшее отсутствие в тебе веры сокрушает Круппа, наполняя отчаянием с головы до пят, а его пятки, надо признаться, сильно ноют. Крупп уже молчит про пальцы своих бедных ног — их просто выворачивает от боли.

— Только заклинаю: не показывай их нам, — попросил Мурильо. — Сколько я тебя знаю — никогда еще не видел на твоих ногах другой обуви. Только эти сапоги. Представляю, что творится там внутри! Да наверняка сама Полиэль в ужасе бы кинулась прочь.

— Что не вызвало бы у Круппа ни малейших сожалений… Так или иначе, Крупп не станет мучить Колла пространными рассуждениями, а ответит ему с надлежащей краткостью, заявив следующее. Раздражение… правильнее сказать, гнев бессилен подействовать на Круппа, для которого весь мир — это жемчужина, затерявшаяся среди извилин его острого и цепкого мозга. Однако сей намек рискует потонуть среди прочих мыслей, наводняющих голову дорогого Колла. Но Крупп не оставляет своих попыток объяснить дорогому Коллу, что мир — это всего лишь красочный сон, полный невообразимых чудес. Даже время теряет там всякий смысл… И вместе с тем время неумолимо напоминает нам о себе. Круппу, например, оно явственно шепчет: уже поздно. Сон манит Круппа в свои объятия, в тихие воды преображения и обновления бренного тела, которое означенным образом обретает новые силы и возвращает себе молодость. Сон не просто манит, он властно требует, чтобы Крупп подчинился его призывам. А Крупп, будучи по своей натуре исключительно смиренным, охотно подчиняется столь требовательному зову.

И, всплеснув руками, коротышка удалился. Мул послушно двинулся за ним.

Колл и Мурильо растерянно глядели вслед земляку.

— Если бы молот Бруда коснулся его сальной макушки… — начал Колл.

— …то молот этот попросту соскользнул бы вниз, — докончил его мысль Мурильо.

— Похоже, что так.

— Миру еще повезло, коли он затерялся среди извилин мозга Круппа. А представь, если бы мир попал в один из его вонючих носков?

— Ни слова больше, Мурильо, не то я сейчас исторгну обратно весь ужин!

Карга сложила уставшие крылья, казавшиеся ей свинцовыми, и понеслась вниз, держа путь к шатру Каладана Бруда. Как ни была она утомлена полетом, возбуждение и любопытство оказывались сильнее. К северу от спящего лагеря из трещины в земле все еще сочилась отравленная кровь Спящей Богини. Когда произошел взрыв, Карга находилась далеко отсюда, над горами Видений. Она в то же мгновение безошибочно поняла, чем он вызван. Тут могла быть только одна причина — прорвавшийся гнев Воеводы.

Всякий раз, ударяясь о землю, молот Каладана Бруда менял ее облик. Даже в кромешной темноте Карга различала очертания новорожденных базальтовых гор, поднявшихся посреди Серпинской равнины. И магия, исходящая из крови Огни, тоже была ей знакома очень хорошо.

Прикосновение Увечного Бога. В жилах Огни происходили изменения. Павший превращал ее кровь в свою.

«И ее вкус я помню слишком хорошо, ведь кровь эта была для меня материнским молоком. Когда-то очень давно. Для меня и для всего моего рода».

Мир опять менялся, и Карга ликовала. Душа каждого великого ворона пребывала в радостном волнении. Прочь сонливость! Давно уже Карга не ощущала себя настолько живой.

Она скользила в теплых воздушных потоках. Плавность спуска нарушали невидимые «карманы» холодного воздуха — остатки завихрений, вызванных дневной вспышкой гнева Каладана Бруда. Вскоре птица мягко опустилась на землю перед шатром Воеводы.

Внутри было темно. Тихо каркнув, Карга пролезла в узкую щель полога.

— Только не вздумай заводить разговор о том, что случилось днем, — загремел из темноты голос Бруда.

Воевода сидел на койке, обхватив голову руками.

— Как пожелаешь, — не стала спорить Карга.

— Давай докладывай, что узнала.

— Слушай… Сначала про Аномандера Рейка. Пока у него все идет превосходно. Семя Луны незамеченным вошло в пределы Паннионского Домина и до сих пор остается невидимым. Мои дети летают над землями империи Провидца. Могу сказать, я собственными глазами видела то же, что и они, и потому ни один из их рассказов не вызывает у меня сомнений.

— Оставь подробности на потом. Значит, Семя Луны успешно добралось до места назначения. Хорошо. Помнится, я просил тебя слетать в Капастан. Ты была там?

— Разумеется. Я провела там весь первый день и первую ночь осады.

— И каково твое мнение?

— Город долго не продержится. Защитники — просто герои. Но Капастан зажат в плотное кольцо оголтелых тенескариев. Ты бы их видел!

— Нужно будет пересмотреть расположение черных морантов.

— Это излишне, Воевода. Они находятся именно в тех местах, какие определил для них Дуджек Однорукий.

Карга попрыгала на месте, глядя на Каладана Бруда вначале одним, а затем другим глазом, некоторое время поколебалась, а затем сказала:

— У меня есть еще одна новость. Весьма примечательная. Желаешь услышать?

— Не тяни время! Какая еще новость?

— Паннионский Провидец ведет войну на два фронта. Второй — на юге. — (Бруд глядел на нее во все глаза.) — Мои дети видели, как армии Домина отходили с севера и направлялись в сторону Обзора. Что это за враг, я не знаю, но Паннионский Провидец не жалеет магических сил, пытаясь его остановить. Ох, что там творится! Ледяные реки. Целые стены изо льда. Над теми местами просто невозможно летать. Холод пробирает до самых костей. Догадайся, какая эта магия?

— Угадать нетрудно: это Омтоз Феллак — магический Путь яггутов.

— Что-то, как я погляжу, ты не слишком удивлен моим известием. Я думала, оно поразит тебя до глубины души.

— Если говорить о войне на юге Паннионского Домина, это меня по-настоящему удивило. — Воевода встал, накинул на плечи меховое покрывало и начал ходить от стенки к стенке. — А вот Омтоз Феллак… здесь я не вижу ничего необычного.

— Стало быть, Паннионский Провидец совсем не тот, кем кажется.

— У нас с Рейком давно уже были подозрения на сей счет.

— Жаль, что ты не поделился ими со мной, — обиженно каркнула Карга. — Я могла бы поподробнее разнюхать положение дел в Обзоре. Твоя скрытность всем нам только вредит.

— Не обижайся, Карга. У нас не было доказательств. И потом, мы слишком ценим твою пернатую шкурку. Мало ли, какие ловушки там расставлены для незваных гостей? Спасибо за те сведения, что ты раздобыла… Скажи, а Паннионский Провидец по-прежнему в Обзоре?

— Увы, этого нам узнать не удалось. В небе над городом полно кондоров, а они нашу породу не жалуют.

— Никак ты испугалась обыкновенных птиц?

— Они не совсем обыкновенные. Птицы мало чем отличаются от пернатых ящериц. Но те кондоры… я бы сказала, в них было больше от ящериц, чем от птиц.

— Думаешь, они служат глазами Паннионского Провидца?

— Не удивлюсь, если так.

— Тогда приятного мало.

Карга скрипнула крыльями.

— А мясца, случайно, не найдется? Я проголодалась.

— За шатром в канаве полно объедков от ужина.

— Что? Ты предлагаешь мне объедки из канавы? — взвилась она.

— Можно подумать, до сих пор ты клевала с серебряного подноса, — усмехнулся Каладан Бруд.

— Неслыханная дерзость!.. Но если больше ничего нет.

— Увы.

Что-то недовольно каркая себе под нос, великая ворониха пробралась к задней стене шатра.

— В будущем советую брать пример с меня, — сказала она, выбираясь наружу.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Бруд.

Она вновь просунула голову внутрь и потихоньку хихикнула:

— Учись владеть собой — вот что!

Воевода вскочил и бросился к ней, однако Карги в шатре уже не было.

Глава шестнадцатая

Первенцу мертвого семени

Снится отца вздох предсмертный

И крик, что заперт навечно

В родительской глотке…

Зная это, решишься ли ты

Покинуть его хоть на миг?

Первенец мертвого семени

Ведет свою скорбную рать

По дороге, мощенной костями голода,

Где чья-то мать и поет, и пляшет…

Решишься ли ты вместо него

Нежно взять ее за руку?

Первенец мертвого семени

Ходит в дырявых доспехах с чужого плеча,

Но они защищали его

Все эти суровые годы…

Так не смей же судить его строго —

Иначе судьба его станет твоею.

К’аласс. Песнь разбитого сердца

Живое море обступило город со всех сторон. Безумная человеческая волна, поднимаясь все выше и выше, наконец перехлестнула через стены и хлынула внутрь. Движимая голодом, орда тенескариев смяла все заграждения у городских ворот и понеслась дальше, затопляя Капастан.

В четырех сотнях шагов от цитадели несокрушимый щит развернул своего забрызганного кровью скакуна. Лишь специальные конские доспехи уберегали его от участи быть разодранным заживо. Тенескарии хватали жеребца за ноги, пытаясь опрокинуть, и он с холодной яростью бил копытами, ломая нападавшим кости и пробивая им голову.

Крестьянская орда заперла Итковиана и три взвода наемников на невысоком холме, где находилось древнее кладбище. Почти все колонны-гробы были опрокинуты и разбиты, и босые ноги паннионцев поддевали, топтали и давили покойников, давно превратившихся в мумии.

Возле ворот крепости росла груда тел. Тенескарии взбирались по ним, как по лестницам, чтобы перемахнуть через стену и оказаться во дворе. Но там их встречали пики с зазубренными лезвиями. Эти пики ранили и убивали, а захватчики даже не сопротивлялись. У них не было ни оружия, ни навыков сражения. Да, похоже, и инстинкта самосохранения тоже. Его уничтожил голод.

До осады Капастана Итковиан считал, что уже достаточно навидался ужасов, которыми неизбежно сопровождается любое сражение. Даже вчерашний день и минувшая ночь все же худо-бедно укладывались в его представления о войне. Но то, что он наблюдал сейчас…

Стоило какому-нибудь тенескарию помоложе упасть, сраженному ударом пики, как на него тут же бросалась одна из женщин. Она разрывала на убитом лохмотья, задирала свои и начинала совокупляться с еще теплым трупом. Закрыв глаза, она судорожно насиловала мертвеца, позабыв обо всем.

А рядом ее соратники и соратницы уже вгрызались зубами в тела погибших. Иные не успевали проглотить и первого куска человечины, как сами падали замертво. И теперь уже их терзали и рвали обезумевшие воины Провидца.

Два таких разных, но одинаково кошмарных зрелища. Итковиан не мог решить, которое из них потрясло его больше. Кровь стыла в жилах. Разум до сих пор отказывался верить в происходящее, и, содрогаясь от страха, переходящего в панику, несокрушимый щит понял, что настоящий штурм еще только начинается.

Тенескарии заполонили все широкие и узкие улицы вокруг кладбища. Их жадные глаза были устремлены к Итковиану и «Серым мечам». Туда же тянулись сотни рук (голодные люди как будто утратили чувство расстояния).

Сомкнув щиты, солдаты ненадолго восстановили нарушенное оцепление вокруг Итковиана. Скоро тенескарии сомнут и этот строй, как уже было раньше. Но пока его молчаливые бойцы еще держатся, и их квадрат, словно островок в море, поднимается все выше, возносимый падающими телами паннионцев. И пока сам Итковиан остается в седле, он способен разить мечом направо и налево, убивая всех, кто находится в пределах досягаемости. А раненых добьет копытами его лошадь.

Это было не сражение, а сущая бойня. Несокрушимый щит чувствовал себя настоящим убийцей. Его сердце захлестывала ненависть; нет, не к этим ослепленным голодом тенескариям. К Паннионскому Провидцу, лишившему своих подданных человеческого облика. К септарху Кульпату, хладнокровно и жестоко бросившему безоружных людей против обреченной армии.

Немыслимая, чудовищная тактика. Впрочем, она, похоже, сработает.

Гул перешел в рев. Тенескарии начали еще одну атаку.

Первые из достигших оцепления были изрублены в куски. На какое-то время это заняло толпу, торопившуюся насытиться. Однако человечины на всех не хватило, и теперь уже новые солдаты рвались вперед, чтобы повторить судьбу соратников. Они карабкались друг другу на плечи и взбирались по спине своих товарищей. Перед глазами изумленного Итковиана мелькнула трехъярусная живая стена. Еще через мгновение она обрушилась внутрь, погребая под собой «Серых мечей».

Выдержать такой натиск уже не представлялось возможным, и строй прогнулся под неимоверной тяжестью. Ломались копья, сплющивались щиты, летели сорванные с головы шлемы. И повсюду — куда ни глянь — обильно лилась кровь. Тенескарии оказались не совсем безоружными. Итковиан заметил в руках некоторых из них ножи, топоры и мясницкие тесаки. Нетрудно было догадаться, что главной целью паннионцев являлся он сам. Итковиан поправил лямки щита и поудобнее взял меч. Чуть коснувшись шпорами боков жеребца, он заставил своего верного спутника безостановочно двигаться по кругу. Конь мотнул гривой, после чего пригнул голову, защищая горло. Пластины доспехов, прикрывающих ему лоб, шею и грудь, во многих местах были пробиты и густо измазаны кровью. Все с той же холодной яростью он ударял копытами по месиву тел, готовый обрушиться на живых врагов и растоптать их.

Итковиан взмахнул мечом. Удар оказался точным: у тенескария слетела голова, а туловище его, еще размахивающее руками, задрожало и осело. Тем временем скакун попятился назад и наотмашь ударил копытом какую-то громко орущую женщину. Та отлетела в сторону, захлебываясь кровью. Вперед прорвался еще один тенескарий. Он повис на правой передней ноге жеребца, норовя опрокинуть грозное животное. Несокрушимый щит нагнулся и ударил врага в поясницу. И сразу же отвел глаза, зная, что рассек нападавшего пополам. Конь повернулся, отшвырнув обрубок трупа.

Несколько рук впились Итковиану в левую ногу. Он действовал вслепую, но по хрусту костей понял, что сломал кому-то ключицу. Лошадь несокрушимого щита продолжала отчаянно лягаться и кусаться. Зубы и копыта рвали и давили тенескариев, однако на месте покалеченных паннионцев тут же появлялись другие. Итковиан рубил мечом наугад, но оружие всегда находило цель. Кому-то удалось вскочить на жеребца у него за спиной. Итковиан выгнулся назад, замахнулся через голову и пропорол незваному седоку грудь, добравшись до живота. Там он всадил меч поглубже и повернул лезвие… Горячие струи крови и желчи залили ему спину. Бездыханный тенескарий соскользнул на землю.

Теперь несокрушимый щит изменил тактику. Он наносил широкие горизонтальные удары, каждый раз поворачиваясь в новом направлении, пока не описал полный круг. Всадник и лошадь слились воедино. Раскаленный шлем жег Итковиану лицо. Целостной картины происходящего он, естественно, не видел, но ему хватило и отдельных фрагментов…

«„Серым мечам“ больше не подняться».

Итковиан не заметил поблизости ни одного стоящего на ногах солдата в знакомой форме. А тенескарии продолжали напирать. Груда трупов достигла высоты человеческого роста. И где-то там, под этими мертвецами, погребенные заживо, обреченные погибнуть от удушья — его бойцы.

Паннионцы окружили его со всех сторон. Но теперь у них в руках были оброненные «Серыми мечами» пики. Еще несколько минут — и все будет кончено. Ни его собственные, ни конские доспехи не выдержат многочисленных ударов зазубренными лезвиями.

«Фэнер, мой бог и повелитель. Я вручаю себя твоим заботам и буду сражаться до последнего вздоха».

Оставаться дальше на этом холме из человеческих тел было бессмысленно.

— Прорыв!

Боевой конь давно ждал этой команды. Оттолкнувшись, он прыгнул вперед и… едва не опрокинулся. Помогая скакуну, Итковиан стал прорубать ему дорогу. Живые тенескарии отскакивали в сторону. Многих из них разъяренный жеребец успевал ударить копытами и подмять под себя. Пики продырявливали и без того изрешеченный металл доспехов, а несокрушимый щит продолжал наносить удары, раскачиваясь туда-сюда.

Внезапно его кольнули в поясницу. Пика разорвала звенья кольчуги и через подкладку ввинтилась в тело. Итковиана захлестнула волна жгучей боли. Нападавший вращал зазубренным лезвием, норовя сломать ему позвоночник.

Отчаянное ржание могло означать только одно: конь Итковиана напоролся на другое копье. Стиснув зубы, командир наемников нагнулся вперед. Железный наконечник глубоко вошел в лошадиную грудь справа. Жеребец, пошатнувшись, подался влево, склонил голову и, спотыкаясь, перекусил древко.

Кто-то навалился на щит Итковиана и взмахнул тяжелым топором, каким дровосеки рубят лес. Клин топора глубоко вонзился Итковиану в левое плечо у самой шеи и там застрял. Преодолевая боль, он ударил нападавшего в лицо. Острие меча пропороло врагу одну щеку и вышло через другую. Итковиан несколько раз повернул меч и только сейчас заметил, что плечо ему раскроила молодая женщина. Захлебываясь кровью, она упала на спину.

Самое скверное, что пика так и застряла у Итковиана в спине, и когда конь скакал и поворачивался — это всякий раз сопровождалось волной боли. Вскоре к двум ранам несокрушимого щита добавилась третья. Длинным рыбацким ножом его пырнули под левое колено, перерезав сухожилие. Итковиан качнулся вбок. Нижней кромкой щита он кое-как нанес ответный удар. Тонкое лезвие ножа переломилось. Обломок застрял под коленом. Войлочная подкладка доспеха стала быстро намокать от крови.

А потом боль вдруг куда-то исчезла. Мысли Итковиана были предельно ясными. Фэнер, его бог, находился рядом, и потому все остальное уже не имело значения. И он, и его храбрый конь будут сражаться до последнего.

Итковиан не заметил, как и когда его верному спутнику удалось освободиться от застрявшей пики. Теперь из рваной раны хлестала кровь. Однако жеребец, несмотря на это, прыгнул вперед.

Несокрушимый щит не поверил своим глазам: тенескарии отступали! К их крикам примешивался знакомый звон мечей. Еще через несколько мгновений конь окончательно спустился с холма из человеческих тел и торжествующе взвился на дыбы.

Когда Итковиан припал к шее скакуна, его пронзила боль, да такая, какой он прежде никогда не испытывал. И неудивительно: пика глубоко в спине, сломанный нож в самом центре левого колена, топор в ключице. Кое-как несокрушимому щиту удалось заставить скакуна прекратить гарцевать и развернуть его в сторону кладбища.

И тут… Это было вторым чудом: из-под груды мертвых тел, молчаливые, словно призраки, выбирались «Серые мечи». Они мотали головой и озирались по сторонам, как будто только что пробудились после кошмарного сна. Сколько их уцелело? От силы дюжина. Но это было ровно на дюжину больше, чем ожидал увидеть Итковиан.

Заслышав топот сапог, он заморгал, стряхивая скопившиеся капли пота… «Серые мечи». Рваные, окровавленные мундиры и бледные лица молоденьких капанских новобранцев.

К нему подъехал Брухалиан. Смертный меч был в черных доспехах. Из-под шлема выбивались черные, забрызганные кровью волосы. В правой руке (из-за тяжелой перчатки она казалась еще крупнее) он держал священный меч Фэнера.

Брухалиан поднял забрало. Темные глаза пристально смотрели на Итковиана.

— Прошу простить нас за… медлительность.

Только сейчас несокрушимый щит заметил за спиной Брухалиана торопливо подходящего Карнадаса. Лицо их соратника было донельзя изможденным, мертвенно-бледным, но до чего же Итковиан был рад его видеть!

— Дестриант, — слабеющим голосом произнес он, — моя лошадь… мои солдаты.

— Фэнер пребывает со мною, — срывающимся голосом ответил Карнадас. — Пусть это успокоит тебя.

Свет стал меркнуть. Итковиан чувствовал, как его осторожно вынимают из седла. Он падал в объятия друзей. В мозгу снова всплыло: «Моя лошадь… мои солдаты…»

А затем несокрушимый щит потерял сознание.

Входа в дом более не существовало. Мертвые тела завалили и дверь, и ступени крыльца. Однако желающих пробиться внутрь не уменьшилось. Карабкаясь по трупам, тенескарии поднялись до окон второго этажа, смели хлипкие ставни и хлынули в пустые комнаты. Дальше их путь лежал сквозь проход из тел, прежде именовавшийся лестницей.

«Тигровые коготки» Ворчуна успели покрыться зазубринами, а потом и вовсе обломались. Гадробийские сабли, не раз выручавшие его на дорогах, теперь больше напоминали палки. Однако бой продолжался. Ворчун оборонял коридор, методично добавляя к баррикаде из остывающих трупов новые «кирпичи».

Как ни странно, он не ощущал усталости, а руки его не утратили проворства. Не сбилось и дыхание, оно лишь стало чуть глубже. Все тело — и в особенности предплечья — покрывали пятна и полосы запекшейся темной крови. Ворчун обращал на них не больше внимания, чем на порванную одежду.

Его главной целью оставались стражи Домина. Они мелькали в потоках тенескариев тут и там (возможно, попав в этот водоворот, просто уже не смогли выбраться). Ворчун с нетерпением ждал, когда хотя бы один из них окажется в пределах досягаемости. Вот кто его настоящие противники, ибо каждый страж способен принести зла больше, чем тысячи голодных крестьян. А тенескарии — просто досадная помеха, мешающая добираться до стражей Домина.

Ворчун едва ли узнал бы себя сейчас, если бы взглянул со стороны. Закопченное лицо в брызгах чужой крови. Кровавые сгустки, застрявшие в поросших щетиной щеках. И глаза цвета пожухлой равнинной травы.

Вместе с ним сражалось около сотни ополченцев — молчаливых, готовых выполнить любой приказ командира. От одного его взгляда у них светлело лицо. Однако сам Ворчун этого не замечал и вообще о подобных пустяках не думал. Не знал он и того, что его глаза распространяли какое-то странное сияние, которое и отражалось на лице соратников.

Ворчун мстил за Каменную, за все ужасы, которые ей довелось пережить в башне у Восточных ворот. Его подруга сражалась в другом конце коридора — вместе с бывшим лестарийским сержантом обороняла черную лестницу. За несколько часов, что длился бой в доме, Ворчун видел Каменную лишь однажды. Она так до конца и не оправилась от потрясения. Вся ее бесшабашная храбрость слетела, будто карнавальная маска, обнажив лицо испуганной, потерявшей уверенность в себе женщины. Тот хаос, что воцарился в Капастане, всколыхнул и опрокинул многие из ее представлений о людях. Более того, здесь грань, отделявшая человека от зверя, не просто оказалась тонкой, но, похоже, вообще исчезла.

Ветхое старое здание, построенное в даруджийском архитектурном стиле, превратилось в настоящий «дом смерти». Смерть поджидала тенескариев повсюду: в каждой комнате, большой и маленькой, во всех углах и закоулках. Жестокая, неутомимая, она сама находила своих жертв.

Ворчун оторопел от внезапного открытия: мир внешний и мир внутренний… слились воедино. Он не понимал, как такое могло произойти: просто почувствовал это нутром. Ощущение сие передалось и горстке его ближайших соратников, в том числе и новоиспеченному лестарийскому лейтенанту.

Такое смешение миров было чревато безумием. Ворчуну уже казалось, что он сам и его солдаты сражаются не столько с ордой внешних тенескариев, сколько с их двойниками из внутреннего мира. Более того, именно там, в этом причудливом мире, они достигли удивительного совершенства боя. Там они не уставали, не вопили во все горло и не выкрикивали команды. А получив смертельный удар, просто падали, не издав ни единого стона.

Все коридоры второго этажа были завалены телами убитых. Мертвецы загораживали вход во многие комнаты. Нижний слой трупов плавал в крови, перемешанной с мочой и испражнениями.

В какой-то момент тенескарии поняли, что дальше им не пробиться, и стали отступать. Кто-то спускался, продираясь сквозь зловонное месиво трупов; иные выпрыгивали из окон. А на улице толпились тысячи других паннионцев. Им не терпелось устремиться внутрь. Однако мешали выходящие, которым они не желали уступать дорогу. Возникла давка, быстро перераставшая в потасовку. Для Ворчуна и его солдат это обернулось неожиданной передышкой.

Пошатываясь от навалившейся усталости, к Ворчуну пробрался его лейтенант. Лестарийца поразил вид командира. Нет, не изодранные доспехи, не обломки сабель (они пожелтели и действительно стали похожи на клыки), а лицо. Лейтенанту вдруг почудилось, что на него глядит морда свирепого тигра. Однако это странное видение он отнес за счет усталости.

— Нужно уходить с этого этажа, — сказал Ворчун, отряхивая кровь с сабель.

Вокруг него валялись изрубленные стражи Домина, которых не спасли ни доспехи, ни благословение Паннионского Провидца.

— Да, — согласился лейтенант, — здесь нам удерживать уже нечего.

— Зато у нас есть еще два этажа и крыша, — напомнил Ворчун, распрямляя широкие плечи.

Глаза командира и его помощника встретились. Лестарийца вначале бросило в жар, затем в холод, после чего на его душу вдруг снизошел непонятный покой.

«Я боюсь этого человека… Я люблю этого человека… Я готов идти за ним, куда бы он ни приказал…»

— Ты сейчас похож на… смертного меча Трейка, — сам того не желая, выпалил лейтенант.

Ворчун нахмурился:

— Хватит болтать ерунду. Лучше скажи, как там Каменная?

— С ней все в порядке, командир. Правда, царапнули ее несколько раз, но так, по мелочи. Она уже перебралась на третий этаж.

Неся мешки с едой и питьем, к ним подошли оставшиеся в живых солдаты, хотя никакой команды ополченцам никто не отдавал, как не приказывали им и собираться для отступления. Слова здесь не требовались: и так все было ясно. Оборона второго этажа унесла жизни почти трех десятков бойцов.

«Сколько убитых товарищей мы будем оставлять на каждом этаже? — в отчаянии подумал кривоногий лестариец. — Когда мы достигнем крыши, нас останется не больше двух десятков. Что ж, этого вполне хватит, чтобы защищать единственный люк. Ну а с крыши — прямо в гости к Худу».

Солдаты молча подбирали себе оружие получше и частично меняли доспехи, снимая их с убитых стражей Домина.

Лейтенант ошеломленно глядел, как одна из капанок подняла отрубленную кисть и вытряхнула омертвевшие пальцы из кольчужной перчатки, тут же надев ее на свою руку.

Перешагивая через трупы, Ворчун двинулся к лестнице. Вскоре все повторится: сначала они будут оборонять внешние комнаты, где окна прикрывают лишь хлипкие ставни, а затем начнут отходить по коридору. Быстрее всего тенескарии прорвутся сюда по парадной лестнице. Значит, нужно будет покрепче удерживать черную, а потом… потом отступать на четвертый этаж. Но к тому времени ненасытная глотка Худа получит еще не одну сотню паннионцев.

Судя по шуму снаружи, тенескарии вновь двинулись в атаку.

Брухалиан с грустной усмешкой вспоминал, как еще совсем недавно конюшие холили его скакуна. Сейчас весь круп и бока жеребца покрывала корка высохшего пота. Когда их вновь коснется скребок — этого не знали ни сама лошадь, ни всадник.

Целители дестрианта унесли чуть живого Итковиана в ближайший дом, наспех приспособленный под полевой госпиталь. Карнадас не забыл и о раненом жеребце Итковиана. С риском для жизни открыв магический Путь Дэнул, он сумел остановить кровотечение.

Целители осмотрели «Серых мечей», уцелевших в бойне на кладбище. Пострадали все, но одних можно было вылечить, тогда как другие могли протянуть еще от силы несколько часов. Солдаты отчаянно раскидывали в стороны трупы в надежде найти еще живых товарищей.

Теперь предстояло поочередно извлечь все оружие, что застряло в теле Итковиана. По странной иронии судьбы оно-то и спасло несокрушимому щиту жизнь, иначе он давно бы уже истек кровью. Целителям обязательно требовалось присутствие Карнадаса. Только он мог быстро остановить фонтан крови, который непременно хлынет из каждой раны, когда оттуда вытащат металлическую «затычку».

Карнадас, пошатываясь, брел вслед за лекарями. Дестриант переступил грань: уж очень много в последнее время он черпал из своего магического Пути, слишком часто обращался к нему, проявляя расточительность. И теперь ему приходилось за это расплачиваться. На суставах рук появились синяки: на плечах, локтях, запястьях и пальцах. Его вены истончились, превратившись чуть ли не в решето; жилы лопались, заливая кровью мышцы и внутренности. Излечивая солдат, Дэнул не щадил самого дестрианта, разрушая его собственное тело.

«Если Карнадас доживет до утра, это будет чудо, — подумал Брухалиан. — Мы лишимся опытного мага, однако к тому времени Итковиан встанет на ноги. Все телесные раны затянутся, а вот душевные… После случившегося на кладбище несокрушимый щит вряд ли останется прежним».

Смертный меч был человеком суровым. Отстраненность, с какой он сейчас размышлял о судьбе своих ближайших друзей и соратников, многие сочли бы проявлением душевной черствости. Но разве смертный меч решает их судьбу? И что толку лить слезы и рвать на себе волосы, если он все равно не сможет хоть что-то изменить?

Нападение на цитадель удалось отбить. Все подступы к ней были усеяны трупами тенескариев. Но это не радовало Брухалиана. «Серых мечей» как армии больше не существовало. Город пал. Правда, тут и там оставались еще разрозненные очаги сопротивления, но на судьбу Капастана это уже повлиять не могло.

С северо-запада к Брухалиану приближался вестовой. Лошадь его буквально перепрыгивала через трупы тенескариев. Заметив смертного меча, солдат направился прямо к нему:

— Господин командующий!

Только сейчас Брухалиан сообразил, что перед ним — совсем юная капанка. Кажется, он ее уже где-то видел.

— Господин командующий! — повторила девушка. — Я везу вам устное послание от Рат’Фэнера, которое мне передал его аколит.

— Слушаю тебя.

— Невольничья крепость подверглась нападению. Рат’Фэнер взывает к Восьмой заповеди Тайного ордена. Вам предлагается вместе со всеми солдатами, какие остались в вашем распоряжении, отправиться ему на выручку. Рат’Фэнер преклоняет колена перед копытами бога. Отныне вы становитесь его священными клыками и тенью Фэнера.

Брухалиан прищурился:

— Это что же получается? Чтобы передать священный призыв своего верховного жреца, аколит покинул Невольничью крепость? Однако здание окружено магической защитой. Как такое возможно?

— Я не знаю, господин командующий.

— Ты беспрепятственно добралась сюда?

— Да. Никого из живых на пути мне не встретилось, и никто не пытался мне помешать.

— И как ты это объяснишь?

— Сие выше моего понимания. Может быть, меня оберегало покровительство Фэнера?

Брухалиан некоторое время внимательно смотрел на нее.

«Храбрая девчонка. Немногие выдерживают мой взгляд».

— Вестовая, я не вправе тебе приказывать, поэтому только спрашиваю: ты хочешь поехать вместе с нами?

Девушка заморгала, потом кивнула:

— Почту за честь, сударь.

Брухалиан ответил ей шепотом, хриплым и скорбным, чем еще сильнее смутил новобранку:

— Я тоже почту за честь.

Он опустил забрало и повернулся в седле:

— Одиннадцатый взвод остается с дестриантом и его целителями. Все остальные отправляются вместе со мной к Невольничьей крепости. Рат’Фэнер воззвал к Восьмой заповеди Тайного ордена, и мы должны откликнуться!

Неожиданно Брухалиан соскочил с лошади и отдал поводья вестовой.

— Я передумал, — пророкотал он. — Ты останешься здесь и будешь охранять мою лошадь. Когда несокрушимый щит очнется, сообщишь ему о моем намерении.

— О каком намерении, господин командующий?

— Вскоре узнаешь.

Брухалиан снова повернулся к своим солдатам. Они стояли неподвижно и ждали сигнала к выступлению. Четыреста «Серых мечей». Возможно, последние из оставшихся в живых.

— Ну что, бойцы, вы готовы? — спросил смертный меч.

— Мы готовы попытаться, — угрюмо ответил ему один из ветеранов.

— Как прикажешь это понимать?

— Нам предстоит преодолеть половину города. Можем и не дойти.

— Итак, Нильбанас, ты полагаешь, что к Невольничьей крепости нам придется пробиваться с боем?

Нильбанас лишь поглядел на командира и промолчал.

Брухалиан слегка взмахнул рукой. Ему подали щит.

— Я сам поведу вас. Пойдете ли вы за мной?

Все солдаты дружно кивнули. Забрала их шлемов были наполовину опущены, однако смертный меч почувствовал исходившую от бойцов тревогу. Люди начали понимать страшную правду, которую несколько раньше осознал он сам: из этого похода им вернуться не суждено. Храбрость и натиск — это еще не все. Есть иные силы, и «Серым мечам» с ними не справиться.

Брухалиан поудобнее взял в левую руку свой массивный бронзовый щит, а правую опустил на эфес священного меча. Не оглядываясь на бойцов, он зашагал в направлении Невольничьей крепости. «Серые мечи» двинулись следом. Брухалиан избрал самый короткий путь и двигался вперед, не сбавляя шага, даже там, где пространство было густо завалено трупами.

Они шли по пустому, но отнюдь не безмолвному городу. Где-то еще слышались звуки битвы. С треском рушились балки и стены горящих домов. Солдаты старались держать шаг, хотя и нещадно топтали ногами мертвые тела. Проходов — даже совсем узких — не существовало. Капастанские улицы превратились в одну громадную шпалеру, расписанную безумным художником. Однако это уже не удивляло. Странным казалось другое: их никто не пытался остановить.

Впереди показалась Невольничья крепость, по-прежнему окруженная сиянием магической защиты. Нильбанас догнал Брухалиана и пошел с ним рядом.

— Командир, я слышал слова вестовой.

— Ничего удивительного, Нильбанас. Она говорила довольно громко.

— Я не верю, чтобы подобный приказ исходил от Рат’Фэнера.

— Однако это так.

— Но в таком случае жрец предал нас!

— Да, дружище. Он нас предал.

— Стало быть, негодяй осквернил самую сокровенную заповедь Тайного ордена! Клянусь священными клыками, сударь…

— Слова заповеди выше его оскорблений, Нильбанас. Это слова самого Фэнера.

— Жрец извратил их! Мы идем навстречу собственной смерти.

— Рат’Фэнер ответит за свое преступление. Правда, уже не перед нами.

— Я бы не раздумывая погиб в честном бою. Но служить разменной монетой, которой Рат’Фэнер оплачивает свои мерзкие замыслы…

— Только наша гибель позволит назвать содеянное им преступлением. И лишь тогда он понесет заслуженное наказание.

— Но, смертный меч…

— Друг мой, мы все равно обречены. Мы избрали такой способ умереть. Думаю, это лучше, чем быть растерзанными тенескариями.

— И все-таки… Никак не пойму, чего этот мерзавец добьется, погубив нас? Шутка ли — предать собственного бога… Что он выигрывает?

— Что он выигрывает?.. — мрачно улыбнувшись, переспросил Брухалиан. — Свою жизнь. Я разгадал его замысел. Рат’Фэнер не верит в силу защитной магии. Он надеется, что за эту услугу его пощадят, когда стражи Домина овладеют крепостью и захватят жрецов из Совета масок. Обыкновенная сделка с врагами. Увы, не он первый…

Старый солдат недоверчиво покачал головой:

— Стало быть, Фэнер позволяет возложить на свои слова бремя предательства? Хотелось бы мне взглянуть, сколько благородства будет в его зверином лике, когда он наконец загонит Рат’Фэнера в угол.

— Пойми, Нильбанас, он не сможет наказать предателя. Вероломство Рат’Фэнера уже ослабило нашего бога и даже помутило его разум. Рана глубока, и я не берусь гадать, как скоро он оправится. Увы, сейчас Вепрь Лета уязвим не меньше нашего.

— Но кто же тогда станет нашей карающей десницей? — чуть не плача, спросил Нильбанас.

Мрачная улыбка Брухалиана стала еще более суровой.

— Несокрушимый щит вот-вот очнется. Выслушает донесение вестовой и… поймет, как действовать. Нашей карающей десницей станет Итковиан… Это тебя обнадеживает?

Нильбанас ответил не сразу. Им оставалось всего несколько шагов до площади, что располагалась перед воротами Невольничьей крепости.

— Да, сударь, — умиротворенно произнес старый солдат. — Теперь я спокоен.

Брухалиан ударил мечом по щиту. По лезвию, шипя и потрескивая, разлилось черное пламя.

— Враги окружают площадь. Ну что, поспешим, друг мой?

— Да, командир. С великой радостью, — отозвался Нильбанас.

Смертный меч Тайного ордена Фэнера и четыреста его воинов вступили на площадь. Из прилегающих улиц и переулков, словно по волшебству, появились солдаты Кульпата: урды, бетаклиты и, конечно же, стражи Домина. На крышах показались до поры до времени прятавшиеся там лучники. Но это не остановило «Серых мечей» и не поколебало их решимости. У самых ворот лежали сотни стражей Домина. Издали они и впрямь выглядели убитыми. Но стоило наемникам подойти чуть ближе, как «покойники» дружно ожили и схватились за оружие.

— Устроили тут балаган, — усмехнулся Нильбанас.

Смертный меч громко рассмеялся:

— Видимо, септарх мнит себя великим стратегом.

— А нас считает глупцами, помешанными на чести и верности.

— Здесь, увы, Кульпат прав. Или ты не согласен?

Нильбанас поднял меч и испустил громкий боевой клич. Лезвие сверкнуло у него над головой. Седовласый воин закружился на месте, вспомнив древний обычай танцевать перед боем.

Брухалиан остановился. «Серые мечи» окружили его плотным кольцом. Нильбанас остался за пределами этого кольца, продолжая свою неистовую пляску. На какое-то время он приковал к себе внимание пяти тысяч паннионцев и самого септарха. Дерзость Нильбанаса восхищала и пугала врагов. Казалось, вся площадь сотрясается от его топота и криков.

А затем Кульпат резко взмахнул рукой, решив, что они достаточно уже позабавились пляской сумасшедшего старика… Воздух над площадью почернел от полутора тысяч стрел, выпущенных одновременно.

Итковиан услышал шепот этих стрел. Он открыл глаза, но увидел не комнату, куда его принесли целители, а площадь перед Невольничьей крепостью и на ней — сминаемый овальный строй обороняющихся «Серых мечей». Стрелы летели в них отовсюду. То один, то другой солдат, качнувшись, падал. Ничком, на спину, на бок. Раскинув руки или, наоборот, согнувшись пополам и пытаясь вырвать из тела паннионский гостинец.

Нильбанас напоминал большого окровавленного ежа. Из старого солдата торчало не меньше сотни стрел, щедро поливаемых его кровью. Он успел в последний раз взмахнуть мечом и рухнул, сопровождаемый фонтаном алых брызг.

Обстрел прекратился, и на площадь со всех сторон устремились паннионские пехотинцы. Уцелевшие «Серые мечи» тщетно пытались залатать бреши в своей обороне. Замысел паннионцев был прост: вклиниться, разделить солдат Брухалиана на небольшие кучки, оттеснив их подальше друг от друга, а потом уничтожать поодиночке, не считаясь с собственными потерями. При таком соотношении сил сражение быстро и неотвратимо превращалось в бойню.

Брухалиана ранило несколькими стрелами, однако его меч, пылающий яростным черным огнем, продолжал разить нападавших. Он стоял будто великан, окруженный толпой обезумевших детей.

Паннионцы сменили тактику. Подобравшись к смертному мечу, они вонзили в него дюжину пик и подняли великана в воздух. Он успел перерубить все древки и упал среди корчащихся тел.

Новое видение заставило Итковиана зажмуриться, однако страшная картина не пропала… Над поднимающимся Брухалианом взметнулся обоюдоострый топор и отсек смертному мечу левую руку по самое плечо. Из раны хлынула кровь. Отрубленная рука вместе с тяжелым щитом отлетела в сторону.

Могучий воин повалился на правый бок. Паннионцы пытались добить его пиками. Но правая рука Брухалиана еще крепко сжимала священный меч Фэнера, а черный огонь пожирал и воспламенял все, с чем соприкасался. Пехотинцы с криками попятились.

И тогда за дело принялись урды, вооруженные короткими тяжелыми мечами и такими же тяжелыми топорами. Чей-то клинок пропорол Брухалиану живот, и оттуда окровавленной змеей выползли кишки. Топор рассек ему шлем, а затем — лицо и череп.

Пылающий меч взорвался. Раскаленные осколки убили и тяжело ранили около дюжины паннионцев.

Почти обезглавленный, смертный меч еще некоторое время держался на ногах. Потом он стал медленно оседать, сгорбив спину. Стрелы и пики, торчавшие отовсюду, делали его похожим на чучело, с какими на плацу упражняются солдаты, осваивая боевое ремесло.

Однако тело Брухалиана не упало. Оно осталось стоять на коленях. Паннионцы молча отступили. Их воинственный пыл угас, сменившись неподдельным ужасом… Перед изуродованным трупом смертного меча возникла высокая призрачная фигура в черном плаще. Лицо скрывал глубокий капюшон, руки были спрятаны в широких складках истлевших рукавов.

«Да это же сам Худ! Король Высокого дома Смерти явился лично встретить душу Брухалиана… Но почему?»

Фигура пропала. Паннионцы не смели пошевелиться. С неба одна за другой упали тяжелые капли. А затем хлынул ливень. Глухой, беспросветный.

Струи дождя катились по черным доспехам Брухалиана. Звенья его кольчуги блестели от воды и крови.

Итковиан был не единственным, кто мысленным взором наблюдал страшную картину уничтожения «Серых мечей» и их командира. За побоищем на площади следила также и пара других глаз. Знакомых глаз, даже слишком знакомых. Несокрушимый щит почувствовал странное удовлетворение, не окрашенное никакими иными чувствами. Холодное, ледяное удовлетворение.

«Вот мы и встретились, Рат’Фэнер, — мысленно произнес он, зная, что его слова будут услышаны. — Мы встретились, предатель. И тебе не уйти от возмездия».

Дождевые тучи прошивали воздух крупными стежками тяжелых капель. Капли били по перьям одинокого ястреба-перепелятника и по раструбу его хвоста. Внизу, между обгоревшими домами и пепелищами, вспыхивали отсветы неяркого пламени.

День близился к концу, однако ужас не оставлял Бьюка, принявшего облик одиночника. От увиденного нынче его разум оцепенел, а между тем острые глаза хищной птицы подмечали все новые и новые страшные подробности.

Обернувшись ястребом, Бьюк поначалу долго кружил над домом Бошелена и Корбала Броша. Когда утром сотни тенескариев снесли ворота и хлынули во двор, Бошелен встретил захватчиков волнами смертоносной магии, которая обуглила их тела, покрыла трещинами, а затем начала обращать в прах. Нападавшие давно уже были мертвы, но заклинания, сотворенные Бошеленом, продолжали свое дело, пока камни не исчезли под густым слоем человеческого пепла.

Тенескариев, впрочем, это не остановило, и они еще дважды попытались взять дом штурмом. Каждая очередная атака была отчаяннее предыдущей. И снова Бошелен противопоставил голодной орде свое изощренное чародейство и невиданную жестокость неумерших воинов. Испуганные увиденным, остатки паннионцев спешно спасались бегством. Тенескарии, кстати, были не единственными, кому приглянулся богатый особняк. Днем туда наведался внушительный полк беклитов… Но и они, разумеется, не преуспели, и теперь вокруг дома и на прилегающих улицах дождь обильно поливал мертвецов.

Взмахнув уставшими крыльями, Бьюк опять набрал высоту и полетел к главной улице Даруджийского квартала… Распотрошенные здания; струйки дыма, поднимающиеся над завалами; орущие толпы тенескариев; громадные костры, на которых, шипя, жарилась человечина. Большие и малые отряды скаландиев, беклитов, бетаклитов, урдов и стражей Домина. И у всех паннионцев — одинаковое выражение лица.

«Что, злитесь и недоумеваете, куда могли подеваться жители города? Да, вы овладели Капастаном, но тем не менее ощущаете себя обманутыми».

С наступлением сумерек птичьи глаза Бьюка видели уже не так остро, чему он был только рад. Покружив над Даруджийским кварталом, он повернул на юго-восток. Там за пеленой дождя и дыма проступали силуэты башен дворца Джеларкана. Бьюк подумал о принце и его защитниках.

«Быть может, они все еще держатся? Или резиденция правителя тоже успела обезлюдеть и теперь там обитают лишь призраки? Они веками были хозяевами древнего здания, пока в этих краях не появились капанцы и даруджийцы».

Внимание Бьюка привлек дом слева. Он стоял отдельно, на отшибе. Вокруг бушевал огонь, но до самого здания языки пламени не дотягивались. Ястреб видел, как многочисленные костры бросали красные отблески на обнаженные трупы, заполонившие все пространство вокруг.

«Нет, такого просто быть не может. Наверное, меня подвело зрение… Эти мертвецы лежат на мостовой. Должны там лежать. Боги, первого этажа дома не видно. Завален. Камнями. Эти завалы не могут быть из тел, они слишком высокие… Или?.. Неужто защитники дома отправили к Худу столько тенескариев?»

Теперь Бьюк узнал этот дом. Здесь Ворчун снимал комнату… Странное здание, чьи стены не загорались… Но хлынувший дождь заставил их плакать. Не водой. Кровью.

Бьюк спустился ниже, и чем ближе он подлетал, тем сильнее становился его ужас. На всех трех верхних этажах были выломаны оконные ставни и выбиты стекла. Каждый проем затыкала «пробка» из переплетенных тел. Дом являл собой зловещий памятник прошедшему дню.

«Сколько таких „памятников“ раскидано по разным частям Капастана?»

Живых Бьюк увидел только на крыше. Их было чуть больше десятка, скрючившихся под наспех сооруженными навесами. Один из уцелевших стоял поодаль, склонив голову, словно бы внимательно рассматривая прилегающую улицу. Его руки до сих пор сжимали обрубки сабель.

В нескольких шагах от этого человека торчал штандарт, втиснутый между мешками с провизией. К шесту прикрепили окровавленную желтую тряпку — кусок детской рубашонки. Знамя тех, кто сражался за этот дом.

Бьюк подлетел еще ближе, а потом стал поспешно удаляться. Он не был готов к встрече с нынешним Ворчуном, ибо прежнего больше не существовало.

«А разве после двух дней осады хоть кто-нибудь из нас остался прежним?»

Итковиан приподнялся на локте, стараясь понять, где он находится. С низкого потолка капала вода. Пахло сырым мясом. Тускло светил фонарь. Итковиан увидел, что лежит на узкой походной койке. Его прикрыли грубым шерстяным одеялом. Кто-то сидел рядом с койкой на корточках и держал несокрушимого щита за руку.

Каждый поворот головы отзывался вспышкой боли в шее.

«Ах да, меня лечили целители… Тогда почему же мне до сих пор так плохо?»

Итковиан узнал сидящего на корточках мужчину. Карнадас. Голова дестрианта склонилась, обнажив морщинистую лысую макушку. Костлявые пальцы с мертвенно-сухой кожей ледяной хваткой вцепились в его ладонь.

Несокрушимый щит слегка сжал эту почти уже неживую руку. Карнадас медленно поднял лицо. От уголков рта тянулись глубокие борозды, белки глаз налились кровью, а зрачки зияли двумя угольно-черными ямками.

— Прости, Итковиан, — прошептал дестриант. — Мне не удалось до конца вылечить тебя.

— Ты ошибаешься, Карнадас. Я прекрасно себя чувствую, — солгал несокрушимый щит.

— Твои раны…

— Они затянулись. Ты исцелил три самые опасные: в спине, в плече и под коленом. Осталась лишь некоторая слабость в теле, но это дело поправимое.

Итковиан сел на койке, стараясь ничем не выдавать своего истинного состояния. По всему телу прокатились волны жгучей боли. От попытки согнуть колено его бросило в пот, который тут же сменился ознобом и головокружением. Но пожатие его руки было твердым.

— Я просто восхищаюсь твоим даром.

Карнадас опустил голову ему на бедро.

— Со мной все кончено, дружище, — прошептал дестриант. — Сил у меня больше не осталось.

— Зато у меня их достаточно.

В ответ его соратник только кивнул.

Итковиан огляделся. В помещении стояло еще четыре койки, и на каждой лежал солдат. Лица всех были прикрыты одеялами. На окровавленном полу, прислонившись спиной к стене, сидели двое целителей. Видимо, они присели передохнуть, но их сморил сон. У дверей комнатки застыла вестовая «Серых мечей». Судя по лицу — капанка. Несокрушимый щит вспомнил, что видел среди новобранцев похожую девушку… вероятно, ее сестру.

— Сколько времени я провалялся без сознания? — спросил Итковиан. — На дворе дождь или мне только кажется?

Карнадас ему не ответил. Оба целителя продолжали спать.

— Скоро полночь, — тихо сказала вестовая. — Дождь начался вскоре после наступления сумерек.

«Вскоре после наступления сумерек и… гибели Брухалиана».

Рука Карнадаса обвисла.

— Сколько бойцов у нас осталось? — задал Итковиан новый вопрос.

Девушка встрепенулась:

— Всего сто тридцать семь, командир. Девяносто шесть из них — новобранцы. Из взводов, что сражались вместе с вами на кладбище, уцелело одиннадцать солдат.

— Что с нашей казармой?

— У нас больше нет казармы. Здание догорает.

— Поступали какие-нибудь известия из дворца Джеларкана?

— Нет. Вестей оттуда вообще не было.

Итковиан осторожно разжал пальцы Карнадаса и взглянул на бездыханное тело дестрианта, потом несколько раз провел по его растрепанным волосам.

— Позови сюда нескольких солдат, — наконец велел он девушке. — Дестриант скончался.

Вестовая зажала рот, чтобы не вскрикнуть.

— Он встретился с Брухалианом, нашим смертным мечом. Их обоих больше нет с нами.

Произнеся эти слова, Итковиан оперся о койку и встал. В глазах сразу же потемнело от боли в раненом колене. Глотнув воздуха, несокрушимый щит выпрямился.

— У нас остались оружейники?

— Один… подмастерье, — срывающимся голосом ответила вестовая.

— Мне нужен… наколенник. Пусть парень что-нибудь придумает.

— Есть! — Новобранка немного помолчала, а затем нерешительно произнесла: — Несокрушимый щит…

Итковиан разыскивал свой мундир. Он оглянулся, получив очередную волну боли в затылок. Лицо девушки было невероятно бледным.

— Да?

— Я… взываю к Тринадцатой заповеди Тайного ордена Фэнера и прошу… наказать меня по заслугам, — дрожащим голосом произнесла капанка.

— Наказать? За что же?

— Это ведь я доставила смертному мечу послание от аколита Рат’Фэнера. — Девушка покачнулась, и ее доспехи глухо лязгнули, ударившись о косяк. — Да простит меня Фэнер! Получается, что именно я послала смертного меча на верную гибель!

Итковиан сощурился, разглядывая лицо собеседницы:

— А я ведь тебя знаю. Это же ты сопровождала наш отряд, когда мы отправились в последнюю вылазку на равнины, да? Прошу прощения за то, что раньше не признал… Значит, так. Просьбу о наказании отклоняю. Иди-ка лучше разыщи дневального и пришли мне подмастерье-оружейника.

— Но, командир…

— Ты, верно, думаешь, что Брухалиан поддался на обман? Да ничего подобного. Он предвидел такое развитие событий. Скажу больше: твое присутствие здесь подтверждает твою невиновность. Будь ты соучастницей предательства, ты бы непременно отправилась к Невольничьей крепости и… разделила бы судьбу Брухалиана и его солдат. Предателям всегда обещают жизнь, но их убивают первыми… А теперь ступай. Время дорого.

Девушка всхлипнула. Не обращая внимания на ее слезы, несокрушимый щит добрался до груды доспехов. Вестовая потихоньку выскользнула из комнаты.

Целители вовсю храпели. Боль отдавалась в голове, в затылке, в груди Итковиана. Он остановился и прошептал:

— Теперь я — носитель скорби Фэнера. Я — воплощение принесенных обетов. И сколько бы мне ни оставалось жить, не отступлю от них ни на шаг. Мы еще не сломлены. Я не сломлен. Запомните: я не сдаюсь.

Итковиан выпрямился. Боль затихала. Он знал, что вскоре вообще перестанет ее замечать.

Они стояли на темной улице, под непрекращающимся дождем. Сто тридцать семь уцелевших «Серых мечей». Итковиан жалел, что не видит их лиц.

«Скольких еще мы недосчитаемся к утру? Или считать будет уже некому?»

У них осталось всего два боевых коня: его собственный (на груди скакуна краснел свежий рубец, однако в глазах бушевал огонь) и черный жеребец Брухалиана. Вестовая держала их поводья.

Подмастерье соорудил из обрывков кольчуги и обручей достаточно удобную стяжку для раненого колена. Это приспособление не только позволяло Итковиану ходить и ездить верхом, но и служило подспорьем, когда он стоял. Дыры в его кольчуге залатали медной проволокой. От раны в плече левая рука ослабла. Карнадас не успел до конца залечить ее и опасался, как бы вновь не открылось кровотечение. Чтобы рука смогла держать щит, подмастерье придумал особые ремни.

— «Серые мечи»! — обратился к солдатам Итковиан. — Наша война продолжается. Капитан и ее сержанты разобьют вас на два отряда. Мы отправляемся к дворцу принца Джеларкана. Это не так далеко. Основные вражеские силы сейчас сосредоточены вокруг Невольничьей крепости. Если нам кто и встретится, то лишь мелкие отряды. Вероятнее всего — тенескарии, которые, как вы успели убедиться, не имеют ни настоящего оружия, ни навыков сражения. Тем не менее всем двигаться в полной боевой готовности.

Итковиан взглянул на единственного уцелевшего капитана (совсем недавно эта женщина была всего лишь старшим сержантом и обучала капанских новобранцев) и скомандовал:

— Капитан, построить отряды в боевые порядки!

— Есть!

Итковиан подошел к наспех сложенному помосту, откуда раненому было проще забраться в седло. Вестовая подала ему поводья.

— Капитан отправится вместе с солдатами. Жеребец смертного меча не должен идти без всадника. Поэтому ты поедешь на нем, — сказал девушке несокрушимый щит. — Конь опытный, на своем веку бывал в разных передрягах. Доверься ему и не пытайся мешать. Тогда точно уцелеешь. Ясно?

Вестовая ошеломленно моргнула и медленно кивнула.

— Тогда быстро в седло! Поедешь рядом со мной.

Пандус, ведущий к узкой арке дворцовых ворот, оказался на удивление чистым и свободным: ни одного трупа. Сами ворота были разнесены в щепы. Во дворе тускло мерцали факелы. Итковиан пристально глядел поверх стен, надеясь увидеть солдат Капантальского гарнизона. Никого. Дворец словно бы вымер.

Отправленные вперед дозорные доложили, что врагов нигде не обнаружено. Равно как и защитников крепости, живых или мертвых.

Между каменными стенами клубился туман, пахнущий дымом. Стук дождевых капель был на внутреннем дворе единственным звуком. Сражения в других концах города, судя по всему, тоже прекратились.

Брухалиан в свое время говорил, что нужно продержаться полтора месяца. На самом деле они не выстояли и трех дней. Эта мысль застряла у Итковиана в мозгу. Она нестерпимо жгла его изнутри, от нее сводило живот и сжимало сердце.

«Я не сломлен и не намерен сдаваться!» Он мысленно твердил эти слова, сжав зубы и стремясь держаться прямо.

Несокрушимый щит снова послал вперед разведчиков: на этот раз — в помещения дворца. Вернулся только один из них — женщина-новобранка.

— Командир, внутри тенескарии. Скорее всего, собрались в парадном зале. Все звуки слышны оттуда. Похоже, они устроили там пиршество.

— Входы в зал охраняются? — спросил Итковиан.

— Возле трех дверей — никого.

В Тронный зал Джеларкана вели четыре двери. Самая большая — парадная двустворчатая дверь — располагалась со стороны входа во дворец. Две боковые выходили в узкие коридоры, предназначенные для слуг и охранников. Четвертая дверь — маленькая, почти незаметная — находилась непосредственно за троном принца и вела в его покои. Она всегда была занавешена шпалерой.

— Итак, капитан, в нашем распоряжении — тринадцать взводов по десять солдат в каждом. Послать по взводу к боковым дверям. По коридорам двигаться бесшумно. Когда мы окажемся в зале, приоткрыть двери и быть наготове… Шесть взводов останутся охранять ворота. Пять отправятся с нами.

Несокрушимый щит осторожно слез с лошади, стараясь опираться на здоровую ногу. И покачнулся от внезапной боли, прострелившей поясницу.

— Мой щит, — коротко приказал он вестовой.

Девушка и один из солдат прикрепили к левой руке Итковиана бронзовый щит, затем подвязали дополнительные ремни. Он опустил забрало шлема, затем достал из ножен меч.

— Слушай мою команду, — почти шепотом начала капитан. — Арбалетчики, на вторую линию! Не шуметь и держать оружие под рукой, но опущенным вниз. Первая линия, составить стену из щитов, мечи на изготовку. Всем опустить забрала… Командир, мы готовы.

Итковиан кивнул.

— Ты пойдешь слева от меня, — сказал он вестовой. — А теперь — вперед!

Стараясь ступать неслышно, он двинулся по залитым дождем камням двора. Пятьдесят три молчаливых солдата последовали за ним.

Небольшая квадратной формы привратницкая освещалась одним факелом, размещенным в железном кольце на правой стене. Два взвода, выполняя приказ капитана, уже заняли позиции в узких коридорах.

Из-за массивных дубовых дверей парадного входа доносились оживленные голоса и взрывы истерического хохота. Подойдя к дверям, Итковиан, не останавливаясь, толкнул их щитом и вошел. Следом, рассредоточившись вдоль ближней стены, двинулись солдаты.

Лица всех пирующих разом повернулись к незваным гостям. Один за другим тенескарии вскакивали на ноги. Зазвенела посуда. С длинного обеденного стола на пол полетели кости. Какая-то немолодая женщина с всклокоченными волосами громко закричала и бросилась к юнцу, восседавшему на троне Джеларкана. Тот протянул к ней худую, перепачканную жиром руку. Меж тем его глаза с желтоватыми ободками неподвижно застыли на Итковиане.

— Милая матушка, успокойся, — хриплым шепотом произнес молодой человек.

Женщина вцепилась в его кисть обеими руками и, повизгивая, словно перепуганная собачонка, бухнулась на колени.

— Да успокойся же, — повторил ее сын. — Это всего лишь гости. Увы, они явились слишком поздно на наш… королевский пир.

Посередине стола стояло громадное серебряное блюдо. На нем переливались угли костра. Судя по всему, тенескарии пустили на дрова мебель и рамы от картин. Над блюдом был наспех сооружен из копий вертел… Нижняя часть жареного человеческого туловища успела обуглиться. Ноги были отсечены по колено, а ляжки туго стянуты медной проволокой. Судя по разбросанным неподалеку костям, руки своей жертвы участники трапезы уже сожрали. Поодаль валялась рассеченная обгорелая голова.

Тенескарии успели съесть не только руки. Туловище почти утратило привычные очертания, превратившись в бесформенный кусок мяса. Итковиан вгляделся в лица пирующих тенескариев. Похоже, эти принадлежали к верхушке армии и отнюдь не голодали. Нет, этой ночью здесь праздновали победу.

Слева от трона, на двух перекрещенных пиках, Итковиан увидел… содранную с принца Джеларкана кожу. И содранную, надо сказать, весьма искусно.

— Не волнуйся, бедный принц был мертв задолго до того, как мы начали жарить его тело, — пояснил юнец. — Мы проявляем жестокость по необходимости, но не ради забавы… А ты ведь не Брухалиан? Мне сообщили, что командир «Серых мечей» убит. Ага, должно быть, ты — Итковиан, так называемый несокрушимый щит Фэнера?

Из дальнего угла зала стали появляться стражи Домина в шлемах и доспехах на меховой подкладке. Их лица скрывались за металлическими сетками. В руках они держали тяжелые боевые топоры.

«Восемь… десять… двадцать. Сколько их еще на подходе?»

— У твоих солдат… усталый вид, — улыбнулся юнец. — Им не выстоять против моей свиты. А ты знаешь, с кем говоришь? Я — Анастер, первенец мертвого семени. Полководец славной армии тенескариев. Раз уж ты здесь, ответь мне на вопрос: куда подевались жители города? Что вы с ними сделали? Дай попробую угадать. Они прячутся в подземных туннелях. Их охраняют кучка джидратов, пара отрядов твоих «Серых мечей» и остатки Капантальского гарнизона Джеларкана. Наверное, там же скрывается и принц Арард. Неужели он так труслив? Признаться, мы давно хотели с ним познакомиться.

Итковиан молчал.

— Ну как, несокрушимый щит, разгадал я вашу загадку? Осталось лишь отыскать скрытые входы в туннели. Их уже ищут и обязательно найдут. И тогда Капастан будет по-настоящему вознагражден. Жаль, что ты не доживешь до этого славного дня.

Итковиан вдруг увидел в Анастере совсем не то, что ожидал:

— Первенец мертвого семени, тебя снедает глубокое отчаяние. Как бы ты его ни прятал, оно прорывается наружу. Я вижу его сейчас. Оно сквозит в твоих глазах. Я готов избавить тебя от этого отчаяния и принять твои тяготы на свои плечи.

Анастер вздрогнул, будто его ударили. Он по-детски подобрал колени к подбородку и вжался в сиденье трона. Лицо его перекосила гримаса. Он потянулся было к обсидиановому кинжалу у пояса, но отдернул руку.

Мать Анастера громко закричала и вцепилась в сына. Молодой человек с негодующим рычанием оттолкнул ее, и она повалилась на пол, свернувшись в клубок.

— Я не твой отец, юноша, — продолжал Итковиан, — но я готов заменить тебе его. Поведай мне о своих печалях, первенец мертвого семени.

Анастер некоторое время очумело глядел на него, а затем оскалил зубы.

— Кто… кто ты такой? — прошипел он.

Вместо Итковиана ему ответила капитан:

— Мы прощаем твое невежество. Человек, что стоит перед тобой, — это несокрушимый щит Фэнера. Нашему богу хорошо знакомо горе. Фэнер ведает печаль, столь великую, что попросту не способен вместить ее. И тогда он выбирает себе в помощь человеческое сердце, облаченное в броню. Смертную душу, которая взяла бы на себя скорбь мира. Эта душа и есть несокрушимый щит… За минувшие дни и ночи ты стал свидетелем великого множества проявлений скорби и позора. И все это отчетливо читается в твоих глазах. Даже не пытайся спорить: себя самого не обманешь.

— Ты много раз пробовал себя обмануть, но у тебя это никогда не получалось, — поддержал капитана Итковиан. — Отдай мне свое отчаяние, первенец мертвого семени. Я готов его принять.

Стены зала задрожали от громкого воя Анастера. Он взгромоздился на спинку трона, обхватив себя руками. Все присутствующие в изумлении уставились на полководца армии тенескариев.

Выпятив грудь, первенец мертвого семени некоторое время глядел на Итковиана. А потом решительно замотал головой.

— Нет, — прошептал Анастер. — Ты не получишь моего отчаяния.

— Почему ты упрямишься? — удивилась капитан. — Тебе предлагают великое благо.

— Нет!!!

Итковиан опустил руку с мечом, у него подгибались колени. Вестовая подошла к командиру, чувствуя, что несокрушимому щиту сейчас нужна поддержка.

— Тебе не получить моего отчаяния! Слышишь? Никогда! — завопил Анастер.

Капитан смотрела на него во все глаза.

— С какой стати этот человек отказывается? У меня подобное просто в голове не укладывается, — призналась ошеломленная женщина. — Должно быть, он безумец?

— Почему же, капитан? Я хорошо понимаю первенца мертвого семени. У него внутри нет ничего, кроме отчаяния. Отнимите это отчаяние и…

«И он превратится в ничто».

— Я требую их убить! — срывающимся голосом крикнул Анастер. — Эй, стражи Домина! Убейте их всех!

Сорок стражей, разбившись на две группы, ринулись к Итковиану и его солдатам. Капитан тоже подала команду, но совсем тихо. Первая линия бойцов слаженно припала на одно колено. Вторая вскинула арбалеты. Все двадцать четыре стрелка попали в цель. После этого передний ряд за спиной Итковиана сомкнул щиты.

В живых оставалось всего шестеро стражей Домина. Остальные, мертвые и умирающие, валялись на полу. Тенескарии спешно бросились к задней двери. Анастер бежал первым. За ним вприпрыжку неслась его мать.

Какой-то страж кинулся на Итковиана.

«Я не сломлен. Я не сдаюсь».

Он взмахнул мечом. Голова нападавшего вместе со шлемом упала с плеч. Косой удар снизу прорвал кольчугу и распорол живот другому стражу Домина.

Арбалеты дали новый залп… Вскоре «Серые мечи» остались в Тронном зале одни.

Несокрушимый щит опустил оружие:

— Капитан, пусть останки принца снимут с… вертела и с пик. В память о Джеларкане мы пока останемся здесь и будем оборонять этот зал.

— А как быть с первенцем мертвого семени? — растерянно спросила капитан.

— Мы еще встретимся с ним. Он не уйдет от нас, ибо я — его единственное спасение.

— Еще бы, — благоговейно произнесла женщина. — Вы ведь несокрушимый щит Фэнера.

«Да, несокрушимый щит. Я — печаль Фэнера и скорбь всего мира. И я выдержу. Непременно все выдержу, поскольку я не сломлен».

Глава семнадцатая

То, что способна вместить душа, для плоти непостижимо.

Имарак, первый дестриант Тайного ордена Фэнера

Шершавая, пышущая жаром кожа Матери колыхалась, словно влажный мешок, наполненный камнями. Из пор ее тела сочилась едкая маслянистая жидкость, которой пропитались все лохмотья Тока-младшего. Руки Матери — громадной, распухшей самки к’чейн че’малля — сжимали его в объятиях. Сама она лежала на грязном полу. Дождавшись, когда Матерь чуть сдвинется, Ток выскользнул из ее хватки.

Пещера утопала во тьме. Все вспышки света, какие видел малазанец, были не более чем порождениями его ума. Возможно, какими-то воспоминаниями, отрывочными и бессвязными… Холмы, поросшие желтоватой, выжженной на солнце травой. На холмах встречались люди в масках, но их он всегда видел мельком. При этом Ток не уставал удивляться тому, что одни выглядели живыми покойниками (ну просто кости, обтянутые кожей), тогда как тела других удивляли красотой и совершенством пропорций. Однако юноша не верил в реальность существования этих людей: наверняка все они были лишь иллюзиями, отражениями его собственного безумия, которое подплывало все ближе и уже парило где-то у него над головой.

Когда Тока одолел сон, ему приснились волки. Они преследовали добычу, но не ради пропитания, а с какой-то иной целью. Похоже, звери пытались подобраться к некоей одиноко бродящей женщине. Но та страшно боялась волков и, едва завидев их, тут же кинулась наутек. Во сне сам Ток тоже был волком и вместе с остальными участвовал в охоте. Погоня длилась не одну лигу. Хрупкая, испуганная незнакомка буквально выбивалась из сил. Стая гнала ее все дальше и дальше, пока бедняжка не упала без чувств. И тогда волки начали подходить ближе — неторопливо, кругами. Они уже готовились сообщить ей важную весть (какую именно, Ток не знал), но женщина вдруг загадочным образом исчезла.

Стаей овладело отчаяние. Хищники снова принялись кружить, многократно огибая холм, где совсем недавно лежала незнакомка. Задрав морду к небу, они протяжно выли. Ток присоединился к ним и… проснулся в объятиях Матери. В тяжелом воздухе пещеры еще звучало умирающее эхо волчьего воя. Матерь покрепче сжала Тока. Ее зубастая пасть упиралась ему в затылок. В отличие от зловонных испарений тела, дыхание самки к’чейн че’малля сладковато пахло молоком.

Малазанец не знал, сколько дней он уже находится в этой пещере. Ход времени он замечал по смене кошмарных видений. Безумие сна сменялось безумием бодрствования, наполненного иллюзиями. Размытые фигуры в золотом солнечном свете, наваждение — он младенец, сосущий материнскую грудь. Чистейшее безумие: у самки к’чейн че’малля не было даже намека на грудь. И тем не менее Ток не противился этим галлюцинациям. Иногда он настолько поддавался им, что и впрямь чувствовал себя грудным ребенком и, как и положено младенцу, начинал мочиться и испражняться прямо на руках у родительницы. Тогда Матерь держала его на расстоянии, чтобы не испачкаться. А затем дочиста вылизывала «детеныша», уничтожая этим в его душе последние крупицы собственного достоинства.

От ее объятий у бедняги хрустели кости. И чем громче он вопил от боли, тем крепче Матерь сжимала его в руках. Постепенно Ток научился переносить боль молча. Все поломанные кости срастались с необычайной быстротой, но подчас криво. Ток сознавал, что ласки Матери превратили его в урода, повредив бедра, плечи и ребра.

Прошло еще сколько-то времени, и вместо травянистых равнин перед мысленным взором малазанца начало появляться морщинистое лицо глубокого старика. Кажется, изо рта у него торчали клыки. Желтоватые глаза светились радостью, понятной только ему самому. В этом лице было что-то очень знакомое, но сколько Ток ни напрягал память, она ничего ему не подсказывала.

«Они в ловушке, друг мой, — звучал в мозгу Тока старческий голос. — Все, кроме т’лан имасса, который страшится одиночества, а иначе давно бы уже расстался со своими попутчиками. Они заперты. Зажаты льдом, беспомощные и дрожащие от холода… Сегулехи мне не страшны. Я никогда их не боялся, а только делал вид… Но женщина-то какова! Прекрасная заиндевелая статуя! Редкостная красота. Волчица и пес убежали от нее. Твои сородичи, между прочим… Они сбежали, поджав хвост».

Потом призрачный старик появлялся опять и заводил речь совсем о другом:

«Твоя малазанская армия слишком запаздывает! Ей уже не спасти Капастан! Город теперь мой. А твоим соратникам, дружок, топать до него еще целую неделю. Мы обязательно их дождемся и встретим так, как привыкли встречать врагов.

Я преподнесу тебе голову малазанского полководца. И не только голову. Я угощу тебя его изжаренным мясом, и мы с тобою славно попируем.

Ну, сколько еще крови может пролиться в этом скорбном мире? Ты когда-нибудь об этом задумывался, Ток-младший? Хочешь узнать? Мы это узнаем, обязательно узнаем: ты, я и наша дорогая Матерь. Ее глаза полны ужаса! Значит, в ее изъеденном безумием мозгу еще остался маленький уголок разума. Тем хуже… для нее».

А потом таинственный гость надолго исчез. Ток уже думал, что он больше не появится. Но нет, старик пришел к нему снова. На нечеловеческом лице была, словно маска, натянута дряхлая кожа, сквозь которую просвечивали клыки. Глаза пылали, однако уже не от радости.

«Обман! Это вовсе не смертные звери! Видел бы ты, с какой дерзостью они штурмуют мои твердыни! Они здесь, у самых ворот! И т’лан имасс куда-то подевался. Мне его нигде не найти. Может, он обернулся невидимкой и помогает своим спутникам?

Ну что ж, пусть врываются. Но тебя тут они уже не найдут. Мы отправимся в путь на север, туда, где окажемся вне пределов их досягаемости. А для вас двоих я приготовил… другое гнездышко. Правда, не слишком удобное…»

Ток больше не слушал бормотания призрачного старика. Его мозг едва не раскололся от нового видения… Ослепительный солнечный свет и такая же слепящая белизна пространства, скованного льдом. Ледяные горные вершины; долины, утопающие в снегу. В небе кружат кондоры. Совсем невдалеке видны дымящиеся развалины. Разрушенные строения, обвалившиеся каменные стены. Люди со всех ног мчатся прочь. Там, где они пробегают, снег краснеет от кровавых брызг.

Картина сменилась. Громадная, черная в серых пятнах собака неслась к воротам крепостной башни, отшвыривая в стороны солдат, словно те были игрушечными фигурками. Никто не осмеливался преградить ей дорогу, все испуганно шарахались в сторону.

Над плечами пса заклубилась серая пыль. Вихри превратились в руки, потом обозначилось туловище. Появилась голова в костяном шлеме. Ветер трепал поношенное меховое облачение воина. В его правой руке был зажат странный меч цвета запекшейся крови.

«У него крепкие кости, но тело никуда не годится. А вот у меня — наоборот. Может, мы с ним братья?»

Пес и воин — видения из кошмарного сна — атаковали массивные, окованные железом ворота. Немного усилий, и дерево треснуло. Воин спешно разметал обломки. В сумраке коридора мелькнули испуганные стражи Домина. Ничего подобного они не ожидали.

Вместе с волчицей Ток влетел в коридор. Вскоре стало ясно: стражи здесь не одни. Чуть дальше виднелись ящероподобные фигуры к’чейн че’маллей. Охотники К’елль. Прирожденные воины. Заметив пса и его спутника, чудовища взмахнули своими руками-мечами.

Волчица зарычала и рванулась вперед. Разбитые ворота были видны до мельчайших подробностей, хотя все, что находилось сбоку, расплывалось, как в тумане. Внезапное появление громадного зверя заставило к’чейн че’малля забыть о двух других врагах и повернуться. Он вскинул руку, намереваясь раскроить туловище волчицы пополам. Однако та успела пригнуться, потом прыгнула вперед и впилась к’чейн че’маллю в глотку. Хрустнули кости. Волчица продолжала сжимать челюсти. Ее противник отчаянно молотил хвостом по стене, которая дрожала от ударов. Челюсти зверя наконец сомкнулись и перекусили одеревеневшие связки и иссохшие мускулы, на которых держалась голова охотника К’елль.

К’чейн че’малль забился в судорогах, но успел полоснуть волчицу по правому бедру. Она дернулась от боли (ее ощущения тут же передались Току), но челюстей не разжала. Голова вместе с причудливым шлемом оторвалась от тела и запрыгала по мокрым камням.

С рычанием выплевывая остатки перекушенных жил, волчица повернулась назад. В углу коридора, скрючившись, застыл пес. Его тоже ранили. Из пропоротого бока хлестала кровь.

Тем временем воин с кремневым мечом надвигался на другого к’чейн че’малля. Тот устроил заграждение из вращающихся лезвий, но древний воитель оказался проворнее. Кремневый меч отсекал кусок за куском. Ток понял намерение имасса: припереть врага к стенке и там добить… Он угадал. Вскоре к’чейн че’малль рухнул. Воин взгромоздился на него. Вскоре и этот охотник К’елль перестал подавать признаки жизни.

Волчица подошла к раненому псу, но он почему-то оскалился и зарычал, словно бы предостерегая, чтобы она держалась подальше.

Видение погасло. В пещеру ворвался студеный ветер. Матерь подхватила Тока и крепко прижала его к себе. Она куда-то бежала, причем довольно быстро. Ток догадался: они находятся на магическом Пути, пробитом во льду. Матерь убегала из Обзора, из той самой крепости, которую только что взяли… Баалджаг, Гарат и Тлен.

«Псу срочно нужна помощь», — подумал Ток.

«Молчать!» — услышал он мысленный приказ.

Провидец был с ними, ведя их по Омтозу Феллаку.

К юноше вдруг вернулась ясность сознания. Он хрипло засмеялся.

«Тихо!»

Магический Путь сотрясался от ударов, похожих на раскаты грома. Но то был не гром. Это трещал и крошился лед, не выдерживая яростного напора чародейства.

«Госпожа Зависть. Она снова с нами».

Провидец истошно закричал.

Змееподобные руки сжали Тока. Хрустнули раздробленные кости. Разверзлась пропасть, наполненная болью.

«Мои сородичи, мои братья…» — успел подумать Ток, падая в пропасть.

Ночное небо на юге полыхало алым светом. До Капастана оставалось больше лиги, однако трагическая судьба города ясно читалась уже отсюда, со склона холма, поросшего редколесьем. Люди, наблюдавшие зарево, не проронили ни звука. Тишину нарушали лишь лязг оружия, скрип доспехов и звук шагов по раскисшей глине. С деревьев капало. От земли поднимался теплый пар, принося удушливый запах перегноя.

Неподалеку кто-то из солдат кашлянул. Паран остановился. Подошвы залепило глиной, отчего они начали скользить. Капитан достал кинжал и принялся соскребать липкие комья. Панорама горящего города не стала для него неожиданностью. Еще днем разведчики Хумбрала Таура принесли известия о печальной участи Капастана. Осада закончилась. «Серые мечи» могли бы потребовать за свою службу астрономическую плату, но вот только забрать вознаграждение было некому: от наемников остались лишь обуглившиеся и обглоданные кости. Капастан был не первым разрушенным и сожженным городом, который видел Паран, и все же зрелище заставило его содрогнуться.

Капитан был не слишком высокого мнения о наемниках, за исключением разве что Багровой гвардии. Окажись на месте «Серых мечей» отряд избранных князя К’азза Д’Авора, глазам сейчас могла бы предстать совсем иная картина.

«Будем надеяться, что дети Хумбрала Таура все-таки уцелели».

Подумав так, Паран невесело усмехнулся. В осажденном городе надежды редко воплощались в реальность. Возможно, кое-где еще сохранялись небольшие очаги сопротивления. Обреченные солдаты, у которых осталось единственное желание — забрать с собой к Худу побольше врагов. Таким уже все равно, что оборонять: переулок, дом или маленькую комнатушку.

Медлительность, с какой двигались баргастские воины, раздражала капитана.

«Тащатся нога за ногу! Если бы мы шли ускоренным маршем… — Следом явилась другая мысль: — А ты уверен, Ганос, что это повлияло бы на судьбу Капастана? Вряд ли. Слишком уж силы неравные».

К нему подошел Ходок — новый командир и предводитель «клана» сжигателей мостов. Рослый баргаст молча встал рядом и некоторое время глядел на зарево далеких пожаров.

— Такой дождь, а огонь все равно полыхает, — сказал он, морща разрисованный татуировками лоб.

— Отсветы на небе обманчивы, — ответил Паран. — Возможно, все не так плохо, как кажется. Я насчитал пять крупных пожаров. Могло быть и хуже. Я слышал рассказы об огненных бурях.

— Видели мы такую однажды. В Семиградье. Хорошо еще, что издали.

— Сейчас меня больше интересует, что думает наш Хумбрал Таур. Может, он все-таки прикажет своим воинам шагать побыстрее? Или мы здесь заночуем?

Ходок усмехнулся, обнажив подпиленные зубы:

— Он намерен послать племена акратов и баренов на юго-восток. Им приказано закрепиться там и навести мосты. Его сенаны, а также гилки направятся в Капастан. Оставшиеся кланы должны будут завладеть главным лагерем, где у септарха есть и амуниция, и продовольствие, и все остальное. Лагерь находится между городом и рекой.

— Замысел великолепный, но если мы будем прохлаждаться здесь…

— Хетана и Кафал живы и находятся в безопасности. Во всяком случае, так утверждают шаманы. Кости Исконных Духов охраняются какой-то странной, но очень сильной магией. Вот Хумбрал Таур и рассудил, что особо торопиться смысла нет…

— Что ты городишь, Ходок? В Капастане гибнут люди! Их заживо съедают тенескарии!

Баргаст ничуть не смутился. Наоборот, его улыбка стала еще шире.

— Так вот, мы с Хумбралом Тауром обо всем поговорили, и я получил позволение… вести свой клан с такой скоростью, какую сам сочту нужной. Капитан, хочешь быть среди Белолицых, которые первыми войдут в Капастан? Ты ведь рвешься в бой?

Паран молча выругался. Да, ему не терпелось обнажить меч и наконец-то (пусть и с запозданием) нанести удар по Паннионскому Домину. В те моменты, когда лихорадка отпускала Быстрого Бена и его сознание прояснялось, маг говорил о страшных тайнах Домина и о нечеловеческой злобе, разъедающей сердце этой империи. Тенескарии служили весьма наглядным тому подтверждением.

Однако за желанием ринуться в бой скрывалось и еще кое-что. Все это время боль не оставляла Парана. Неведомая сила то завязывала его живот в тугой узел, то разливала огонь по кишкам. Капитан никому не говорил, что его часто рвет кровью и едкой желчью. Боль вынуждала Парана сосредоточиваться на себе, и ее путы становились все крепче.

«Есть и еще одна истина, которую я не хочу принимать, тщательно скрывая не только от других, но и от самого себя. Она преследует меня, пробирается в мои мысли. Однако я не готов ее признать. Нет, не сейчас, когда желудок горит огнем…»

Паран придумал себе утешение. То был чистой воды самообман. Нелепый, даже безумный. И все же он крепко цеплялся за эту спасительную мысль.

«Во мне скопилась бездна жестокости. Ее нельзя и дальше носить внутри. Стоит мне выплеснуть содержимое этой бездны наружу, обрушить его на врагов, и боли оставят меня. Все успокоится. Все будет как прежде. Я вновь стану здоровым. Но не раньше, чем я это сделаю».

Капитан еще не был готов признать, что сила, заставлявшая его страдать, неподвластна ему.

— Собирай сжигателей мостов, — приказал он Ходоку. — Если мы прибавим шагу, то через пару часов будем возле Северных ворот Капастана.

— Сжигателям мостов опять придется служить примером? — язвительно поинтересовался баргаст.

— Да. Быть может, хоть тогда твои соплеменники зашевелятся.

— Я бы на это особо не рассчитывал.

Паран сердито посмотрел на него:

— Ходок, твой клан слишком малочислен. Неужели ты и впрямь думаешь, что мы в одиночку отобьем у паннионцев Капастан? Тридцать семь воинов с бесчувственным магом на буксире?

Баргаст сощурился, еще раз взглянул на далекое зарево и распрямил плечи:

— Ну, Быстрого Бена мы оставим в обозе. А что касается того, чтобы отбить город… я собираюсь попробовать.

— Рад слышать, — впервые за все это время улыбнулся Паран.

Отправившись в Капастан, Белолицые баргасты продвигались вперед мучительно медленно. В самом начале похода между воинами из разных кланов то и дело вспыхивали ссоры, оканчивающиеся поединками. Из-за этих нелепейших сражений баргасты останавливались по пять-шесть раз на дню. Все усилия Хумбрала Таура привели лишь к уменьшению числа стычек. Поэтому, когда вождь рассудил, что в грядущей битве каждому племени предстоит выполнить свою особую задачу, это его решение оказалось как нельзя кстати. Все шаманы, все командиры баргастов горели желанием поскорее освободить своих богов, однако погасить давнишнюю межклановую вражду не могли.

Когда Ходок принял на себя новую роль, став вождем сжигателей мостов, это несколько облегчило участь Парана. Признаться, капитана тяготила ответственность, которая неизбежно ложится на плечи любого командира. Чем дальше, тем этот груз давил на него все сильнее. Правда, бразды правления были переданы Ходоку лишь отчасти; так что о полном освобождении от бремени не могло быть и речи. Не слишком нравилось капитану и то, что отныне он лишился права представлять сжигателей мостов на военных советах. Теперь туда отправлялся Ходок, который далеко не всегда рассказывал ему, о чем там говорилось и какие решения были приняты.

Конечно, в глазах Дуджека и Скворца Паран по-прежнему оставался командиром сжигателей мостов. Но для баргастов малазанское устройство армии было непонятным и неприемлемым. На малазанцев они смотрели как на клан, а клан, как известно, всегда избирает себе предводителя. Эта роль, по их мнению, безоговорочно принадлежала Ходоку, ибо двух вождей в одном клане просто-напросто быть не могло.

Оставив редколесье позади, сжигатели мостов двинулись по глинистым берегам пересохшей речки, чье русло, слегка петляя, выводило к Капастану. Дым городских пожаров закрывал звезды. Дождь, исправно шедший несколько дней подряд, размягчил землю, позволяя шагать почти бесшумно. Амуницию и оружие закрепили так, чтобы не раздавалось ни единого лязгающего и клацающего звука: сжигатели мостов растаяли в ночи, словно их и не было.

Паран шел в трех шагах позади Ходока. Баргаст так и не оставил своей привычки идти впереди, задавая направление. Но теперь он был не простым солдатом из взвода Скворца. По представлениям баргастов, предводителю клана не полагалось шагать первым. Капитану это явное упрямство Ходока тоже было не по нраву. Плох тот командир, который не умеет проявлять гибкость и приспосабливаться к обстоятельствам.

«Ну вот, опять!»

Уже в третий раз за неделю Серебряная Лиса вторглась в его разум. Паран поморщился. Ее присутствие не вызывало ни боли, ни тревожных чувств и напоминало осторожное касание пальцев, но капитану от этого было не легче. Интересно, способна ли Серебряная Лиса читать его мысли? Если да, то она проникнет в его тайну, чего Парану очень не хотелось. Его тайна принадлежала только ему. Колдунья не имела права заглядывать в этот уголок его разума. Никакие, даже самые убедительные, причины не могли оправдать подобное вторжение.

Ощущение чужого присутствия сохранялось. Паран насторожился.

«А что, если это не Серебряная Лиса? Но кто же тогда?»

Ходок замер на месте, а затем припал к земле и дважды взмахнул рукой. Паран и шедший за ним Штырь поспешили к баргасту.

Впереди виднелись первые дозорные посты паннионцев. Дальше располагался лагерь, разбитый наспех, кое-как: о людях тут явно не заботились. Шатры стояли вкривь и вкось, окруженные грудами отбросов. Повсюду отчаянно воняло отхожими ямами. Оборона лагеря никуда не годилась. К тому же он был пуст наполовину, даже больше.

Первым молчание нарушил Штырь.

— Это позиция средней пехоты, — пояснил маг. — Знамена видите? Два небольших отряда.

— Их тут человек двести, — согласился Ходок. — Возможно, еще несколько десятков больных и раненых.

— Скорее больных, — сказал Штырь. — Вонищу чуете? Дизентерия. Ну и дерьмовые у них офицеры. Решили, что от недужных все равно никакого толку, вот и бросили их на произвол судьбы. Остальные, надо думать, в городе.

— До ворот недалеко, — заметил баргаст.

— Смотрите, сколько там трупов, — кивнул в сторону ворот Паран. — Никак не меньше тысячи, если не больше. Зато ни одного заграждения. Караульных тоже нет. Самоуверенность победителей.

— Будем пробиваться через их… среднюю пехоту, — усмехнулся сержант Мураш. — Эти паннионцы ведь вечно голодные. Штырь, не пора ли уже дать им попробовать «морантских гостинцев»?

— Что, сержант, никак к тебе вернулся боевой пыл? — усмехнулся щуплый маг.

— Мы, вообще-то, на войне. И кажется, я задал вопрос.

— «Гостинцев» у нас хватает. Жаль, правда, что нет бомбометов. Скрипач здорово их делал.

Паран усмехнулся. Он вспомнил тяжелые арбалеты на плечах Скрипача и Колотуна. Прилаженные к арбалетным стрелам, «морантские гостинцы» летели гораздо дальше.

— А разве у Колотуна нет бомбометов? — спросил капитан.

— Был один, да этот дурень его сломал, — скривился Штырь. — Ладно, придется кидать руками. Начнем с «ругани». Это паннионцам на закуску. Потом добавим «шрапнели». «Огневики» нам ни к чему. От них слишком много света, а нам нет никакого резона показывать свою малочисленность. Так что «шрапнель» лучше всего.

— Я думал, ты маг, — сказал Паран.

— Так оно и есть, — подтвердил Штырь. — А заодно и сапер тоже. Убойное сочетание. Особенно для врагов.

— Для нас в первую очередь, — поморщился Мураш. — Им-то не придется нюхать твою власяницу.

— Между прочим, сгоревшие волосы опять отрастают — видишь?

— Хватит уже болтать! За работу! — прорычал Ходок.

Штырь пожал плечами и побрел к саперам.

— Значит, мы просто прорвемся через них, — озабоченно произнес Паран. — Со «шрапнелью» сложностей возникнуть не должно, но ведь потом враги сомкнутся за нами с флангов…

Услышав его слова, Штырь вернулся:

— Именно поэтому мы и начнем с «ругани». Удобная штука. Капаешь кислотой на восковую затычку — и давай деру. Если не успеешь отбежать на тридцать шагов, нежная встреча с Худом тебе обеспечена.

— Готовы? — спросил у мага Ходок.

— Угу. Нас девять человек. Так что пропашем борозду шагов в тридцать.

Баргаст ухватил Штыря за власяницу и притянул к себе:

— И смотри у меня, чтобы без ошибок.

— А когда мы ошибались? — парировал чародей, опасливо косясь на острые зубы новоявленного предводителя сжигателей мостов.

Не прошло и минуты, как Штырь и еще восемь саперов неслышно двинулись к вражеским позициям.

Паран вновь ощутил чье-то незримое присутствие. Капитан напряг волю, пытаясь оборвать невидимые нити. В животе появилось знакомое жжение, предвещавшее боль. Чтобы успокоиться, Паран стал глубоко дышать, однако его усилия не увенчались успехом.

«Если придется скрестить мечи… Это будет для меня впервые. Моя первая битва за все это время…»

Вражеские пехотинцы сидели возле костров на единственном в лагере возвышении — бывшей проселочной дороге, которая шла параллельно городской стене.

«Три костра. Возле каждого — примерно по двадцать солдат, — прикинул капитан. — Взрывы уничтожат их почти полностью. Но останется еще около сотни. Если у этих пехотинцев толковые офицеры, тогда нам придется туго… Впрочем, откуда взяться хорошим командирам, если военный лагерь напоминает стоянку кочевников?»

Саперы передвигались ползком и вскоре растаяли в темноте. Паран оглянулся назад и увидел Хватку с болезненно перекошенным лицом. Он хотел было спросить, в чем дело, но помешали прогремевшие взрывы.

Костры разметало вместе с кусками человеческих тел. Ходок издал зычный боевой клич. Сжигатели мостов устремились вперед. По обе стороны от них раздались новые взрывы. «Шрапнель» погасила остальные костры, убив и ранив тех, кто сидел у огня. Впереди мелькнули силуэты саперов. Скрючившись, они ставили очередные «морантские гостинцы».

Сжигатели мостов дали залп из арбалетов. Все выстрелы попали в цель. Самую крупную «ругань» саперы приберегли напоследок. Пропустив Ходока и остальных, они капнули кислотой на восковые затычки вверху глиняных сосудов, где находилось смертоносное оружие морантов.

Кислота с легким шипением разъедала воск.

— Бегите! — завопил Колотун.

Паран мысленно выругался. Внезапно десять ударов — время, отпущенное на то, чтобы убежать, — показались ему мгновением. С «руганью» шутки плохи: одна такая «игрушка» способна создать завалы, сделав непроходимым оживленный городской перекресток.

Капитан бросился прочь, в сторону ворот.

Но что это? Трупы вдруг зашевелились!

«Как же мы не догадались? Эти дикари уверились в своей победе и преспокойно улеглись спать возле городских ворот!»

— А ну ложись! Быстро!

Паран узнал голос Колотуна. Он, Штырь и остальные саперы пронеслись мимо и швырнули «ругань» в скопище тенескариев, заполнявших пространство возле ворот. После чего сами проворно распластались на земле. Паран тоже бросился лицом в липкую, влажную глину и зажал уши. Упав, он перекувырнулся на спину. И тут громыхнули брошенные саперами снаряды. Взрывная волна закружила капитана. Сверху на него дождем посыпались окровавленные куски тел. Рядом шлепнулось что-то большое и тяжелое, едва не ударив его по голове. Паран открыл глаза и тут же закрыл их снова, боясь, как бы его не вытошнило. На земле валялся обрубок туловища — верхняя часть ляжек и половина живота, мокрого и без кишок.

У Парана звенело в ушах. Из носа капала кровь. Болела ушибленная грудь. Чья-то рука ухватила его за плащ и подняла с земли. Это был Молоток. Целитель сунул ему в руки меч:

— Вперед, капитан! Они удирают!

Паран едва слышал его слова — звон в ушах еще не прошел. Разум отказывался верить тому, что видели глаза. Саперы не обманули. Они и впрямь проложили коридор к Северным воротам. Проход сквозь человеческие тела. Шатаясь, Паран сделал несколько шагов и остановился. Память увлекала его назад, в туннель времени. На ту дорогу в Итко-Кане.

За долгие недели пути сюда Паран часто думал о мести. Ему хотелось оказаться в самой гуще сражения и наконец-то выплеснуть из себя все, что до сих пор не находило выхода и терзало его изнутри. Но сейчас… Любая душа, в которой осталась хоть капля человечности, не могла не содрогнуться от жестокости приговора, каким бы справедливым он поначалу ни казался… Побелевшие лица живых. Мертвецы, скрючившиеся в неестественных позах. Сломанные жизни. Опьянения одержанной победой не было. Вместо него сразу же наступило тяжкое похмелье, когда все представления о справедливости и несправедливости размылись, утратили всякий смысл.

Уцелевшие тенескарии опрометью бежали прочь. Саперы бросили для острастки еще несколько «шрапнелей».

Итак, сжигатели мостов возвестили врагам о своем появлении.

«А ведь по жестокости мы, пожалуй, ничем не уступаем тенескариям», — подумалось Парану.

Ворота никто не охранял, однако темнеющий проем заставил бегущих малазанцев остановиться. Арбалетчики спешно перезарядили оружие. По другую сторону их могло ожидать все, что угодно.

Ходок переругивался с Колотуном. Слух вернулся; Паран слышал каждое слово, но смысла их ссоры не понимал. Разозлившись, баргаст уже хотел что есть силы толкнуть тщедушного сапера, но тут очень вовремя вмешался Штырь и напомнил про мешок, полный «морантских гостинцев».

— Мы так и будем здесь стоять? — спросил капитан у баргаста.

— Зачем же стоять? Проход свободен. Идем дальше, не поднимая шума.

— Куда именно? — спросил Мураш.

— К Невольничьей крепости.

— А это чё такое? — допытывался сержант.

— Светящаяся цитадель. Понял, идиот тупоголовый?

Сжигатели мостов осторожно миновали арку и проскользнули на территорию Капастана. На сей раз все предосторожности оказались напрасными. Опасаться здесь было некого. Но малазанцы все равно остановились. В свете догорающих костров их взорам открылся новый кошмар.

Произошедшее здесь язык не поворачивался назвать ни сражением, ни битвой. Это была самая настоящая бойня, где людей забивали, как скот, а потом торопливо пожирали. Ноги по щиколотку утопали в костях — обгоревших или обглоданных, с ошметками мяса. Судя по внешнему виду, примерно две трети убитых были тенескариями.

— Да уж, паннионцы дорого заплатили за вторжение, — сказал Паран.

«Но каковы „Серые мечи“! Вот тебе и наемники!»

— А им людей некуда девать, — усмехнулся Штырь.

— Приди мы на пару дней раньше… — начал Молоток и осекся.

Заканчивать фразу смысла не было. Зачем, когда и так все ясно?

— Что это с тобой, Хватка? — поинтересовался Мураш, заметив, что капрал сама не своя. — Живот болит, что ли?

— Отстань! — привычно огрызнулась женщина. — Ничего у меня не болит, все в порядке.

— Так это и есть Невольничья крепость? — спросил Колотун. — Ишь ты, даже сквозь дым светится.

— Хватит болтать. Идем дальше, — приказал Ходок.

Не теряя бдительности, сжигатели мостов двинулись вслед за баргастом. За площадью, усеянной костями, начиналась широкая улица. Скорее всего, она вела прямо к освещенной башне. Архитектура домов и зданий по обе стороны улицы — по крайней мере, тех, что еще уцелели, — показалась Парану явно даруджийской. Остальной город, насколько он мог судить, глядя на боковые переулки, где все еще бушевали пожары, был выстроен в совершенно ином стиле, чуждом и непривычном. И везде — трупы. Нагромождения тел. А впереди — целые холмы из покойников. На одной лишь этой улице их было не меньше десяти тысяч. Паран заметил, что похожие холмы возвышаются чуть ли не возле каждого дома. Мокрые от дождя, распухшие трупы громоздились возле развалин бедных лачуг, у ворот богатого особняка, возле разграбленных храмов. В незрячих глазах отражались сполохи пламени, и от этого лица казались живыми. То была жуткая иллюзия, этакая пародия на жизнь.

Чтобы двигаться дальше, сжигателям мостов нужно было взобраться по этому склону.

Подойдя к холму из тел, Ходок не колеблясь стал карабкаться наверх.

Шедшие в арьергарде доложили, что, оказывается, не все тенескарии, уцелевшие при взрывах, разбежались. Несколько сотен их, будто призраки, крались за малазанцами по пятам. Оружия у них почти не было. Выслушав новость, Ходок лишь пожал плечами: это не угроза.

«Мы идем по пандусу из мертвых тел, — думал Паран. — Главное — не смотреть под ноги. Думать только о защитниках, оборонявших эти дома. Об их сверхъестественном мужестве, опрокидывающем все привычные представления. Думать о погибших „Серых мечах“. О тех, кто стоял до конца и прекращал сражаться только тогда, когда его тело разрубали на куски. Или разрывали, что больше похоже на правду.

Мы снисходительно посмеивались над „Серыми мечами“, даже не видя их и ничего о них не зная… А они посрамили всех нас. Это урок… для сжигателей мостов. Уж этих-то бойцов, казалось, ничем не удивишь. Однако вон как присмирели. Урок простой и страшный: мы вступили в войну, где милосердия нет и быть не может».

А ведь холм явно возник не стихийно. Чувствовалось, что его сложили намеренно, с определенной целью. Пандус. Это действительно был пандус, а не бессмысленное нагромождение тел. И вел он на крышу обгоревшего каменного дома, несколько не дотягивая до нее. С противоположной стороны Паран заметил еще один пандус, но огонь превратил его в тлеющий курган.

Поднявшись, насколько это было возможно, Ходок остановился. Сжигатели мостов смотрели вниз.

— Осадный холм, — тихо и не слишком уверенно произнес Штырь. — Остается только понять, до кого они хотели добраться.

— До нас, — послышался сверху чей-то глухой голос.

Малазанцы вскинули арбалеты.

Людей на крыше было совсем мало, от силы дюжина.

— Паннионцы пытались забраться по лестницам, — продолжал голос, теперь уже на даруджийском. — Но мы опрокидывали их вместе с лестницами.

Кто же эти воины? Одно было ясно: это не «Серые мечи». Доспехи, собранные из разных кусков. И странные полосы на лице и руках. Тигры в человеческом обличье.

— Ох и шикарная у вас раскраска, — восхитился Колотун. — В темноте так и испугаться можно.

Широкоплечий рослый человек с кривыми саблями в руках покачал головой:

— Это не раскраска, малазанец.

Воцарилась тишина.

— Поднимайтесь наверх, если хотите, — пригласил их странный воин.

С крыши спустили несколько лестниц. Ходок мешкал.

— Нельзя отказываться, — сказал ему Паран. — Не каждый день встречаются такие храбрецы.

— Да неужели? — хмыкнул баргаст, но все-таки подал сигнал подниматься.

Паран решил, что он будет последним. И тут его вновь удивило поведение Хватки. Обычно она везде лезла первой. Но сейчас капрал не торопилась.

— Что-то случилось? — спросил Паран. Хватка вздрогнула и принялась растирать правую руку. — Зачем ты скрываешь? Я по лицу вижу, что тебе больно. Никак тебя ранили? Надо сказать Молотку.

— Он мне не поможет, капитан. Не обращайте внимания. Все нормально.

«Я-то знаю, каково сейчас тебе».

— Тогда вперед.

Хватка шагнула к ближайшей лестнице. Вид у капрала был такой, словно лестница вела на эшафот.

Прежде чем подниматься самому, Паран еще раз взглянул вниз. Тенескарии тоже подошли к дому. Они держались в тени, на расстоянии, недосягаемом для стрел.

Преодолевая спазмы, капитан полез наверх.

Плоская крыша дома походила на небольшой лагерь беженцев. Кто-то расположился под навесом, другие смастерили себе шатры. На опрокинутых щитах дымились костры. В одном месте были собраны мешки с продовольствием и бочки с водой и вином. Поодаль, завернутые в одеяла, лежали погибшие. Шатры, как вскоре понял капитан, сделали не для отдыха, а чтобы разместить в них раненых. У дверцы люка, ведущего вниз, торчал шест с флагом — грязным обрывком детской рубашки.

Сжигатели мостов изумленно озирались по сторонам. Ходок меж тем отправил по нескольку человек на каждый из четырех углов крыши, приказав им наблюдать за улицей и окрестностями.

Внезапно командир этого расположившегося на крыше странного воинства с пугающей грацией повернулся к Хватке.

— У тебя для меня кое-что есть, — во весь голос заявил он.

— О чем ты? — не поняла порядком струхнувшая женщина.

Ничего не объясняя, незнакомец засунул в ножны одну из сабель и шагнул к малазанке. Ухватив Хватку за рукав, он сжал ее руку возле плеча. Под кольчугой что-то глухо звякнуло. Капрал тихо застонала, потом бросила меч и начала поспешно снимать с себя кольчугу.

— Боги милосердные! Наконец-то избавление! Какое счастье! — с явным облегчением тараторила Хватка. — Не знаю, кто ты и как обо всем догадался. Мне все равно, пусть даже это сам Худ тебе нашептал. Да ведь эти браслеты медленно убивали меня. Сжимали руку все сильнее. Сначала еще было терпимо, а потом… вот уже несколько дней такая боль, что хоть волком вой… Проклятый старикашка! Мерзкий врун. Говорил, что их невозможно снять, дескать, останутся со мной навсегда… Для моего же блага! Вот тварь! Я уж думала, так и помру с ними. Даже Быстрый Бен оказался бессилен. Сказал: ничего не могу поделать с Тричем. Тигр Лета лишился рассудка, и теперь к нему не подступиться.

— Трич умер, — прервал ее даруджиец.

— Как?! — пролепетала Хватка, успевшая лишь наполовину снять кольчугу. — Трич мертв? Не может быть!

— Успокойся, женщина. Тигр Лета Взошел. Трич… или Трейк, как его еще называют, нынче пребывает рядом с богами. Твои браслеты я заберу себе. Спасибо, что принесла мне их издалека.

Хватка наконец сдернула кольчугу. Три браслета, которые еще совсем недавно сжимали ей руку, теперь снялись легко, без всяких усилий.

— Вот, пожалуйста. Забирай на здоровье. Была рада оказать тебе эту услугу.

— Что ты несешь? — накинулся на капрала Мураш. — Молча отдать не могла, что ли?

Хватка завертела головой по сторонам:

— Эй, Мутная! Ты где? Или тебя тенескарии слопали?

— Да здесь я! — послышалось из-за спины Парана.

Капитан попятился.

«Худ побери эту Мутную! Ну что за идиотская привычка вечно прятаться и незаметно подкрадываться?»

— Ха! — ликующе выкрикнула Хватка. — Я избавилась от браслетов! Слышишь, подруга? Вот здорово!

Даруджиец закатал свой драный рукав, обнажив мускулистую руку. Он надел браслеты, протолкнув их повыше локтя. Послышались три легких щелчка. Янтарная вспышка осветила края его шлема.

«А ведь до недавнего времени он и сам не подозревал, что внутри его живет зверь. Древний дух, который долго ждал возможности пробудиться».

Пространство вокруг даруджийца дышало магической силой, но исходила она скорее от его прирожденных способностей повелевать, чем от притаившегося внутри хищника. Тот предпочитал уединение и прорывался наружу лишь тогда, когда его присутствие становилось действительно необходимым.

«Вместе они — грозная сила. Ох, недаром мы очутились на этой крыше. И даруджиец этот далеко не прост. Что-то вот-вот должно случиться, и мое присутствие здесь тоже не случайно».

— Позвольте представиться: я — капитан Паран из войска Дуджека Однорукого.

— А твои солдаты, капитан, не больно-то торопились, — сказал ему на это «человек-тигр».

Паран оторопел:

— Мы изо всех сил старались добраться до Капастана как можно быстрее. В любом случае дальнейшая судьба тех, кто уцелел, будет зависеть от клана Белолицых баргастов.

— Их, насколько знаю, ведет Хумбрал Таур, отец Хетаны и Кафала? Ну что ж, пришло время всем вместе изменить ход событий.

— Изменить ход событий? — пробормотал Мураш. — Да вы, похоже, уже это сделали и без нас.

— Эй, Ходок, — позвал баргаста Колотун, — погляди-ка на крышу. Ну почти как решето.

— Да и стены не лучше, — добавил кто-то из саперов. — Куда ни глянь — везде дыры и трещины.

— Ничего удивительного, — пожал плечами невысокий человек в доспехах лестарийской гвардии. — Все этажи дома плотно набиты мертвыми телами. Теперь они начали распухать.

— Я счел нужным представиться, — сказал Паран, не сводя глаз с рослого даруджийца. — Хотелось бы знать и твое имя.

— Ворчун.

— А вы все из какого-то братства? Храмовые воины?

Ворчун медленно повернул к нему голову. Лицо даруджийца почти целиком скрывалось за забралом.

— Мы — никто. Наши имена ничего тебе не скажут… И вообще, не до разговоров мне сейчас. У нас тут женщина умирает.

— В котором шатре? — раздался тонкий, почти писклявый голос Молотка.

— Дэнул, магический Путь Исцеления, отравлен.

— И ты тоже это чувствуешь? — спросил у Ворчуна изумленный целитель. — Любопытно… Так где она у вас лежит?

Лестариец указал на шатер:

— Ее тяжело ранили. Кровь в легких. Быть может, уже слишком поздно. Вдруг бедняжка уже… — Он осекся.

Молоток направился в шатер. Паран пошел следом.

На бледных губах раненой пузырилась кровавая пена. Целитель опустился на колени и протянул к женщине руки.

— Осторожней, — предупредил его Паран. — В прошлый раз ты чуть сам не сыграл в ящик.

— Мой дар тут ни при чем, капитан. Вокруг меня полно баргастских духов. Так и вьются. Кому-то ее судьба очень даже не безразлична. Хотя, возможно, мы и опоздали, но нужно попытаться. Согласны?

Паран кивнул.

Раненая была без сознания. Молоток осторожно коснулся ее и закрыл глаза. Потянулись долгие секунды.

— Ага, — наконец прошептал он, — здесь много слоев. Раненая плоть… раненый дух. Мне нужно излечить все это. Так что… вы мне поможете?

Капитан не ответил, сообразив, что вопрос адресован не ему.

Прошло еще сколько-то времени.

— Вы готовы пожертвовать своими силами ради этой женщины? — спросил Молоток. Не открывая глаз, целитель вздохнул. — Я не вижу нитей, о которых вы говорите. Ни ее собственных, ни Ворчуна, ни того человека, который стоит рядом со мной…

«Это ты обо мне, что ли, толкуешь? А меня-то с какого боку тут приплел?»

— …Но я верю вашим словам. Начинаем?

Паран снова кивнул.

Молоток застыл над женщиной. Вскоре она вздрогнула и тихо застонала.

В следующее мгновение шатер закачался и едва не рухнул, поскольку внутрь буквально вломился очумелый Ворчун. Он тяжело дышал.

— Ну? — выдохнул даруджиец. — Что?..

Ходок крепко обхватил его за плечи:

— Запомни: у нас нет такого понятия, как «слишком поздно».

К ним подошел ухмыляющийся Мураш:

— Вот так-то, Капастан. Встречай сжигателей мостов!

К северу и востоку от Капастана шло сражение, начавшееся еще с рассветом. Клан Белолицых баргастов, двигавшийся к городу, наткнулся на врага раньше, чем ожидали. Впоследствии сжигатели мостов узнали о кровопролитной битве на морском побережье и в пойме реки Серп. Племенам баренов и акратов противостояли недавно прибывшие полки бетаклитов и кавалерия бетруллидов. Командиры кочевников, посчитав, что баргастам недостойно обороняться (да к тому же и оборона была выстроена кое-как), решили контратаковать. Спесь обошлась им дорого: вскоре баргастов уже теснили со всех сторон.

Первыми дрогнули барены. Видя гибель соратников, акраты позабыли про межплеменные стычки и пришли им на помощь. Так им удалось продержаться до полудня, когда Таур отправил на подмогу воинов из племени гилков. Гилки жили на равнинах и прекрасно умели воевать со всадниками. Они тут же вступили в бой с бетруллидами и переломили ход сражения. Акраты, воспрянувшие духом, с удвоенной яростью кинулись на бетаклитов и захватили их понтонные мосты и лодки. Остатки паннионских пехотинцев были вытеснены на речное мелководье. Их там полегло столько, что вода сделалась красной. Уцелевшие бетруллиды с трудом оторвались от гилков и двинулись вдоль берега к болотам. Это оказалось грубейшим просчетом с их стороны. Лошадиные копыта увязали в просоленной глине. Вскоре паннионских кавалеристов настигли гилки и устроили настоящую бойню, длившуюся до темноты. Меньше чем за сутки септарх Кульпат лишился своего подкрепления.

Когда Хумбрал Таур вступил в город, это вызвало настоящую панику. Завидев кривые сабли и копья баргастов, десятки тысяч тенескариев обратились в бегство. Перепуганные, истошно орущие крестьяне даже не подозревали, что помогают врагам, рассеивая отряды стражей Домина, урдов, беклитов, скаландиев и бетаклитов. Ни о какой единой обороне уже не могло быть и речи. Тенескарии заполонили все улицы, большие и малые. Обезумевшее человеческое стадо отступало к Западным воротам. Давя друг друга, тенескарии протискивались сквозь бреши в стенах и опрометью неслись по равнине. Но клан баргастов настигал их и там.

Хватка сидела все на той же дырявой крыше и глядела вниз. Кое-кто из удиравших паннионцев пытался взобраться по пандусу из тел на крышу, не соображая, куда и зачем лезет. Особо упрямых встречали малазанские копья.

Несмотря на все ужасы, творившиеся внизу, Хватка продолжала радоваться избавлению от браслетов. Правда, оставшиеся от них ожоги еще болели, и боль эта отдавалась в костях руки. В мозгу капрала вертелось множество вопросов, но она упорно гнала их прочь.

Теперь звуки битвы, перемежаемые боевыми кличами баргастов, доносились и с восточной стороны. Кучкам беклитов, урдов и стражей Домина удалось создать нечто вроде единого фронта. Но их сил хватило лишь на то, чтобы ненадолго задержать наступление Белолицых. Сопротивление стремительно затухало.

Колотун без конца сетовал на хлипкость крыши и стен. Хватке уже надоело с ним пререкаться. Все равно, пока улицы не очистятся от тенескариев, идти некуда. Так почему бы и не посидеть здесь? Капрала это вполне устраивало. Главное — сжигатели мостов вошли в Капастан. В городе сейчас было жарко, особенно возле Северных ворот и вдоль стен. Но в целом дела обстояли не так уж и плохо. Идя сюда, она ожидала худшего. «Морантские гостинцы» сумели уравновесить силы, а кое-где и начисто смели превосходство паннионцев.

«Мы тут уже почти сутки, и ни одного сражения. Ну и прекрасно. Как бы Мураш ни бахвалился, мы сейчас уже далеко не те, какими были прежде».

Мысли Хватки перекинулись на объединенные силы Дуджека Однорукого и Каладана Бруда. Сколько им еще добираться сюда? Как только Хумбрал Таур собрал свои племена и был готов двинуться в южную часть города, Паран отправил Меченого к Дуджеку. Теперь, когда Быстрый Бен валяется в бреду, а Штырь слишком напуган, чтобы сунуть нос в магический Путь, даже и не узнаешь, как там этот морант.

По мнению Хватки, армиям могли угрожать две серьезные опасности. Во-первых, громадные двуногие ящерицы, о которых без конца болтали баргасты. По их словам, эти твари водились именно на равнинах. А во-вторых, отравленные магические Пути. В магии Хватка почти ничего не смыслила, однако доверяла Штырю. Тот опасался, что кто-то специально заразил Пути, чтобы самому по ним передвигаться. Подобная перспектива пугала капрала даже больше, чем гигантские ящерицы. Если эти злоумышленники заодно с Паннионским Провидцем, то им очень невыгодно подпускать войско Дуджека и Бруда к Капастану. Цепочка тревожных мыслей протягивалась все дальше, и конец у нее был совсем уж невеселый.

«А вдруг тридцать тысяч трупов гниют сейчас где-нибудь в десятке лиг от города? Тогда горстка сжигателей мостов — это все, что осталось от славной армии Дуджека Однорукого».

Услышав, что сзади заскрипели сапоги, Хватка обернулась и увидела рыжеволосую молодую женщину, ту самую, которую Молоток ночью практически вытащил с того света. В правой руке женщина держала обломок рапиры. Кожаные доспехи были сплошь в дырах и кровавых пятнах. Невзирая на воинственный вид, в незнакомке чувствовалась какая-то беззащитность.

Хватка выпрямилась. Ей надоело смотреть вниз и слушать крики, успевшие стать еще более оглушительными.

— Скоро это все должно закончиться, — сказала она рыжеволосой. — Глянь вон туда. Видишь? Это баргасты. Рубят паннионцев как капусту.

Женщина кивнула. И произнесла:

— Давай познакомимся, что ли. Менакис. Но меня чаще зовут Каменной. Я уже привыкла.

— Капрал Хватка. Тоже уже забыла, когда меня называли по имени.

— Я тут беседовала с твоей подругой Мутной, — сообщила рыжеволосая.

— Да ну? Вот чудеса. Мутная у нас, вообще-то, девушка неразговорчивая.

— Она рассказала мне про браслеты.

— Неужто разболтала? Ишь как на нее Капастан подействовал.

Каменная замялась. Чувствовалось, что ей хочется о чем-то спросить.

— Скажи, — наконец осторожно начала она, — а ты… поклоняешься Трейку? Я знаю, среди солдат этот культ весьма распространен. Как-никак Тигр Лета, Властитель Битв.

— Нет, — отрезала Хватка. — Никому я не поклоняюсь. Просто купила по дурости эти браслеты у одного старикашки. Вид у них был необычный. Вот и нарвалась.

— То есть ты даже не знала, что тебя… избрали, чтобы передать их… Ворчуну?

Капрал усмехнулась:

— Так вот что не дает тебе покоя! Ворчун — твой дружок, надо думать. Ты небось и не предполагала, что он может быть… таким.

— Честно говоря, от кого угодно ожидала, но только не от него, — поморщилась Каменная. — Я привыкла, что для него нет ничего святого. Вечно он над всем издевался. Выпить был не дурак. Конечно, в уме Ворчуну не откажешь. Но теперь гляжу я на него…

— И не узнаешь, — усмехаясь, досказала Хватка.

— Дело не только в отметинах. Меня удивляют его глаза. Они у него кошачьи… нет, тигриные. Холодные глаза… нечеловеческие какие-то.

— А нам Ворчун сказал, что сражался за тебя, красавица.

— Ему просто нужно было придумать причину, вот он и приплел меня.

— Да не все ли равно? Какая разница?

— Разница есть, капрал.

— Не буду спорить. В любом случае правда — вот она, прямо перед тобой. Вы же этот дом нашпиговали покойниками, как склеп. И потом, смотри: не один только Ворчун — все его соратники стали полосатыми. Этот человек заслонил тебя от паннионцев. Ты не веришь, что он хотел тебя защитить? Вряд ли он соврал. А к этому его желанию уже притянулось все остальное. Может, ему и в самом деле Трич помогал. Лично я бы нисколько не удивилась. А вот как Ворчун сумел разнюхать, что у меня под кольчугой были те проклятые браслеты? Ты не представляешь, до чего же я рада от них избавиться!

Слушая собеседницу, Каменная недоверчиво качала головой.

— Я не намерена склоняться перед Трейком, — заявила она. — Я нашла себе другого бога и менять свой выбор не стану.

— Да тебя вроде как и не заставляют. Может, кстати, и твоему богу от превращения Ворчуна что-то перепало. Не только ведь люди нити плетут и паутину прядут, согласна? И не только мы умеем ходить плечом к плечу и что-то делать ради общей пользы, а всех остальных при этом держать в неведении. Но, признаться, я не завидую тебе, Каменная. Когда боги обращают свое внимание на смертных…

Хватка вдруг замолчала.

«Вот именно, ходить плечом к плечу, — сощурилась она, — а всех остальных при этом держать в неведении».

Капрал поискала глазами Парана и, найдя, окликнула его.

«И ты, капитан, тоже, поди, прячешь внутри кучу секретов».

— Чего тебе, капрал? — отозвался он.

— Да вот хотела спросить: есть вести от Серебряной Лисы?

Все сжигатели мостов дружно уставились на офицера-аристократа. Капитан вздрогнул, словно бы его ударили, и одной рукой схватился за живот. Сжав зубы, он заставил себя поднять голову и процедить:

— Она жива.

«Об этом мы и без тебя догадывались. Зря ты нас за дурачков держишь и думаешь, будто мы ничего не видим. С нами так нельзя. За чужие секреты сжигатели мостов не раз платили своей жизнью. Забыл осаду Крепи? А мы хорошо помним. Много наших там полегло».

— А когда армии подойдут, капитан? Как там вообще обстоят дела?

Хватка прекрасно видела, как подействовали на Парана ее слова, однако под влиянием обиды не испытывала к капитану ни малейшего сострадания. Офицеры вечно что-нибудь утаивают. Эту черту сжигатели мостов больше всего ненавидели в своих командирах, и Паран не являлся исключением.

Капитан с трудом выпрямился и глотнул ртом воздух: раз-другой. Чувствовалось, что его корчит от боли.

— Дуджек и Бруд где-то в трех лигах от города. Таур гонит паннионцев прямо на них.

— А наши знают, какой подарочек к ним спешит? — сплевывая, спросил Мураш.

— Знают, сержант.

— И откуда же?

«Толковый вопрос. Не ожидала от тебя, Мураш. А подоплека здесь такая: насколько тесно ты, капитан, связан с возродившейся колдуньей? Мы ведь твои солдаты и, если что, обязаны сражаться за тебя. Есть вещи, которые мы должны знать, нравится это тебе или нет».

Паран исподлобья посмотрел на сержанта и промолчал. Однако Мураш не собирался так просто сдаваться. Теперь настал его черед говорить от имени всех сжигателей мостов:

— Можно подумать, что мы в Капастане одни. Нет ни Белолицых баргастов, которые не прочь поотрывать нам голову, ни тенескариев с их жареной человечиной. Да Тауру на нас плевать. Его волнуют лишь кости баргастских богов и грызня между кланами. Мы даже не в курсе, существует ли еще союз между Дуджеком и Брудом, или, может, они вспомнили старую вражду, и теперь от двух армий остались лишь гниющие трупы. А вы, оказывается, все прекрасно знаете, но при этом помалкиваете. Потому что плевать на нас хотели! Да вас убить за это мало, капитан…

— Может, и впрямь убьете меня, сержант? — ответил Паран. — И решите этим все проблемы?

— Ну, смотри, сам нарвался! — прорычал Мураш и потянулся к мечу.

Ворчун, припавший к краю крыши неподалеку, медленно обернулся и выпрямился.

«Ну и ну! — ужаснулась Хватка. — Надо немедленно это прекратить». И рявкнула:

— Эй, сержант! Да ты, никак, совсем сдурел! Думаешь, Рваная Снасть обрадуется, узнав, что мы натворили?

— Не вмешивайтесь, капрал, — приказал Паран, не сводя глаз с Мураша. — Покончим с этим. Я даже облегчу сержанту задачу.

Капитан повернулся спиной к Мурашу и застыл в ожидании.

«Да бедняге так паршиво, что он готов умереть. Докатились! Грыземся, не стесняясь чужих».

— Перестань валять дурака! — прикрикнул на сержанта Молоток. — Все обстоит совсем не так, как ты думаешь.

— Тогда расскажи нам, целитель, — быстро сориентировалась Хватка. — Давай колись. Ты ведь тоже что-то знаешь. Перед отправкой к баргастам вы со Скворцом часами напролет о чем-то говорили. Ты и Быстрый Бен. Выкладывай уже! Капитан предпочитает умереть, но не раскрыть рот. Ты несешь какую-то околесицу. Что на самом деле происходит?

Молоток поморщился, как будто наглотался горького снадобья:

— Да, Серебряная Лиса тянется к капитану, это правда, но он отталкивает ее, так что никакого обмена новостями между ними не происходит. Паран вам сказал все, что ему известно… Да, Хватка! И не делай большие глаза. Вы тут, наверное, решили, будто нас опять заманили в ловушку и потому капитан ничем с вами не делится. Так знайте: он вообще ни с кем не откровенничает. И еще, если бы у вас в животе все кишки были перекручены и продырявлены, если бы вам хотелось от боли на стенку лезть, вы бы тоже небось предпочли помалкивать! Так что нечего приставать к Парану! Немедленно прекратите этот балаган! Какой стыд! Просто смотреть противно!

Хватка упорно сверлила взглядом спину капитана, однако Паран не оборачивался. Не желал видеть своих. Или, скорее, не мог.

«Молодец Молоток, умеет все расставить по своим местам. И как мы раньше не догадывались? Капитан ведь болен, а больные люди и думают по-другому. Я, что ли, была лучше? Из-за этих проклятых браслетов чуть руки не лишилась. И тоже винила других, как будто тот старикашка силой нацепил мне украшения. Но с Параном все обстоит куда серьезнее… Ох, Хватка, во что ты превратила свою душу? На такую даже Худ не позарится!»

Паран едва слышал перепалку у себя за спиной. Присутствие Серебряной Лисы становилось невыносимым. Даже смерть казалось ему меньшим злом, нежели подчинение власти колдуньи.

«Меч, вонзенный под лопатку, и… боги уже не остановят руку убийцы. Или вдруг что-то прорвется в животе, и туда хлынет обжигающая кровь. Есть и третий способ покончить с жизнью: прыгнуть вниз и быть мгновенно растерзанным и растоптанным толпой. Глупо и бесполезно мечтать о свободе».

Серебряная Лиса была где-то совсем близко, словно бы поднималась по мосту из костей, который вел прямо к Парану… Нет, не она, а другая. В этой женщине таится сила, значительно превосходящая ту, которой обладала Рваная Снасть. Это неутомимое стремление прорваться сквозь его внутреннюю защиту куда опаснее простой любовной привязанности. Подобное нельзя объяснить даже стратегической необходимостью.

«Или армии Дуджека и Бруда вдруг подверглись нападению?.. Но я чувствую, что это не так. Понятия не имею, откуда во мне такая уверенность. Я просто знаю, и все… Нет, это точно не Рваная Снасть. Тогда кто же из двух других? Ночная Стужа? Беллурдан? Или оба сразу? Что им от меня понадобилось?»

Внезапно в мозгу Парана раздался щелчок, и на него нахлынуло видение… Пещера, плитки пола с вырезанными на них изображениями Колоды Драконов. Изображения были живыми. Они шевелились!

Обелиск. Независимая карта… На этот раз — колонна из зеленой яшмы. Она поднималась над волнами. Нет, не морскими, а песчаными. У основания колонны скрючились какие-то люди. Их было трое. Изможденные лица, лохмотья вместо одежды. Похоже, они находились на грани смерти.

Небо над зеленой колонной вдруг разорвалось. Оттуда высунулось огромное мохнатое копыто бога. Бог ступил на смертную землю. Паран ощущал его ужас. Желание спуститься в мир людей не было добровольным. Кто-то безжалостно притянул его сюда… Вся сила Фэнера исчезла. Бог стал беспомощным, как младенец… нет, как жертвенное животное на алтаре. Достаточно лишь острого ножа и уверенной руки…

Мысли о поверженном Фэнере пронеслись в мозгу Парана мимолетными тенями. Капитан вообще не хотел об этом думать. Но ужасающую картину ему показали вовсе не для размышлений. Древние силы требовали, чтобы он сделал выбор. Колода Драконов… Древние боги тасовали карты, и одной из этих карт был он сам, Ганос Паран.

«Вот, оказывается, какова роль Управителя Колоды! Знания, от которых кровь стынет в жилах, и умение любым способом смягчить положение вещей. Кажется, я понимаю, чего вы от меня хотите. Один бог пал, и нужно спешно вытолкнуть кого-то на его место. А мне надлежит заставить смертных, поклонявшихся тому богу, поклоняться другому? Так неужто я и впрямь… даже не карта, а скорее уж заурядная игральная кость, которую можно бросать как угодно?»

Парана обуял невыразимый гнев, затмивший физическую боль. Он весь буквально выворачивался наизнанку, пытаясь освободить мозг от присутствия непрошеных гостей. Но они не уходили.

«Ты добивалась моего внимания? Что ж, ты его получила. А теперь слушай, и слушай внимательно, Ночная Стужа, кем или чем бы ты ни была на самом деле. Наверное, Управители Колоды существовали и раньше. Чем Худ не шутит: вполне вероятно, что теперь ты и твои приятели из числа древних богов выбрали на эту роль меня. Но если так, то вы ошиблись. Здорово просчитались.

Имейте в виду: однажды я уже был марионеткой в руках богов. Но я оборвал ниточки, за которые меня дергали. Подробности можете узнать у Опоннов. Скажу лишь, что ради этого мне пришлось отправиться в проклятые недра Драгнипура. Если понадобится — я прогуляюсь туда снова, однако уже без былого сострадания в сердце. Я не шучу. Я сделаю это, едва только заподозрю, что мною манипулируют».

Сделав подобное заявление, Паран ощутил торжество, и кровь зверя внутри тут же отозвалась. Шерсть встала дыбом. Он оскалил клыки и издал глубокое, зловещее рычание.

Ответом ему было холодное удивление. А еще он уловил тревогу.

«Что, Ночная Стужа, такое тебе не по вкусу? Я не собачонка, чтобы ты таскала меня на поводке. Не советую пренебрегать моими словами. Сейчас я делаю шаг и встаю между тобой и остальными смертными, подобными мне. Не знаю, какие лишения пришлось испытать Ворчуну, чтобы исполнить твои прихоти. Но я чувствую всю глубину его душевных ран. Неужели боль — единственный способ, каким ты добиваешься от смертных желаемого? Так знай же: пока ты не найдешь другое средство, пока не покажешь мне иной путь, где нет ни боли, ни горя… я буду сражаться с тобой.

Мы не ваши игрушки. У каждого из нас своя жизнь. Это касается и Хватки, и Ворчуна, и Каменной.

Ты сама открыла этот путь, Ночная Стужа. С какой-то целью соединила нас. Так объясни, зачем это тебе понадобилось. Если причина окажется достойной, не только я — мы все поможем тебе. Я узнал нечто такое, чего не ведал раньше. И многое понял. Гончие Тени… их было две… из Драгнипура вернулись на Путь Тьмы. Слышишь, Ночная Стужа? Они вернулись к себе домой.

Если понадобится, я без колебаний вызову их оттуда — две души из необузданного мира Тьмы. И они придут, ибо они благодарны мне. Появятся вновь, эти любимые чада разрушения…»

Ему ответил незнакомый женский голос:

«Смертный, ты сам не знаешь, чем мне грозишь. Меч моего брата хранит куда больше тайн. Ты видел лишь ничтожную их крупицу».

Паран усмехнулся.

«Я еще не все сказал, Ночная Стужа. Рука, держащая Драгнипур, — это рука Тьмы. Аномандер Рейк — Сын Тьмы и ее повелитель. Никогда еще путь к нему не был столь прямым и коротким, как сейчас. Если только я расскажу ему о том, что произошло внутри Драгнипура…»

«Если только Рейк узнает, что ты нашел путь внутрь Драгнипура и освободил двух убитых им Гончих Тьмы… да он мгновенно разделается с тобой, смертный».

«Полагаешь? Вообще-то, у него уже была такая возможность, причем неоднократно. Да и причины имелись. Но Рейк почему-то не сделал этого. Думаю, ты не настолько проницательна, как хочешь казаться. Владыка Семени Луны непредсказуем, и это больше всего страшит тебя».

«Советую прислушаться к моим словам».

«Обойдусь без твоих советов, Ночная Стужа. Я сделаю все, чтобы оборвать твои нити. По-твоему, все смертные слабые. А раз так, то нами можно помыкать, да?»

«Борьба, которая сейчас разворачивается, намного обширнее и опаснее, чем ты думаешь».

«Пока я слышу только слова. Мне нужны доказательства».

«Я не стану их приводить, Ганос Паран, из милосердия, дабы сохранить твой рассудок».

«Ишь какая великодушная сучка!»

Его слова задели неведомую собеседницу, и он это сразу почувствовал.

«Ты утверждаешь, что мы помыкаем смертными через страдания и боль. На это я отвечу тебе лишь одно: видимость обманчива».

«Дéржите нас в неведении и называете это милосердием?»

«Резко сказано, Ганос Паран, но по сути верно».

«Управитель Колоды не может оставаться в неведении. Если мне суждено взвалить эту ношу на свои плечи, я должен знать все. А уж о своем рассудке я как-нибудь позабочусь сам».

«Всему свое время».

Паран криво усмехнулся.

«Не ухмыляйся, смертный. Ну да, всему свое время. Будь любезен, не торопи нас. Наша борьба сродни военной кампании: постоянные сражения, бои местного значения. Но поле битвы — не что иное, как само существование. Оно простирается повсюду. А потому для нас важны любые победы, даже самые скромные».

«Ты постоянно говоришь: „мы“, „для нас“. А кто вы такие?»

«Уцелевшие древние боги и… другие, кто не настолько отчетливо понимает свою роль в этой войне, а иногда и не подозревает о ней».

«Я даже знаю имя одного из древних богов. К’рул. Это он возродил Рваную Снасть. Я угадал?»

«Да. Это мой брат».

«Твой брат, но не тот, кто выковал Драгнипур».

«Нет, не он. Сейчас Драконус не может действовать напрямую, ибо является пленником меча, который сам же и сотворил. Сраженный этим мечом рукой Аномандера Рейка».

Паран почуял в ее словах тонкий подвох.

«Ты сказала, Драконус действует исподволь?»

«Да, Ганос Паран. Он действует, когда появляется возможность, а подобное всегда случается неожиданно. Например, появление души, не прикованной к Драгнипуру. Несколько вскользь брошенных слов, которым ты не придал должного значения. А затем — твой прорыв на магический Путь Тьмы. Этого оказалось достаточно…»

«Погоди».

Паран стал лихорадочно припоминать… Да, будучи в недрах Драгнипура, он действительно брел рядом с плененными душами, волочившими невообразимый груз. С одним из таких узников он и впрямь перебросился несколькими фразами. Кто бы мог подумать, что это — Драконус? Однако содержание беседы начисто выветрилось из памяти капитана… Цепи привели его внутрь Пути Тьмы. Портал располагался под днищем гигантской повозки. Стало быть, плененные души были скованны Тьмой и она держала их крепко.

«Ты хочешь, чтобы я снова отправился внутрь Драгнипура?»

«Да, Джен’исанд Рул. Представляю, как ты разозлишься, но мой брат Драконус управлял тобою, Ганос Паран. Тебе больно слышать об этом? Или ты считаешь, что я тебя обманываю? Подобно всем узникам Драгнипура, мой брат обречен на вечное заточение. Однако он не смирился с судьбой и решил выбраться из плена. Правда, Драконус не предполагал, что ему понадобится столько времени. Пойми, смертный: мой брат изменился. От его легендарной жестокости почти ничего не осталось. Пребывание в плену сделало его мудрым. Скажу тебе больше: мы нуждаемся в его помощи».

«И ты хочешь, чтобы я вызволил Драконуса из меча?»

«Да».

«Он вернется сюда, дабы отомстить Аномандеру Рейку и вернуть себе оружие. Знаешь, Ночная Стужа, я, пожалуй, предпочту иметь дело с Рейком, нежели с Драконусом».

«Поединка, которого ты опасаешься, не будет».

«Это почему же?»

«Для освобождения моего брата Драгнипур должен быть уничтожен».

Парану показалось, что ему между ребрами вонзили стальной клинок.

«Но ведь с освобождением Драконуса наружу вырвутся и все остальные пленники Драгнипура. Все! Нет, Ночная Стужа, на такое я не пойду».

«Меня тоже ужасает несметное число злобных душ, собранных внутри Драгнипура. Если и существует какой-то способ сдержать их, то его знает только…»

«Ясно. Это ведомо лишь Драконусу».

«Да… Подумай над тем, что услышал от меня. Не торопись. Время у нас еще есть».

«Рад слышать».

«Мы не так жестоки, как тебе казалось».

«Неужели желание мести не терзает твою душу?»

«Я жажду отомстить, смертный, но только не жалким пешкам, предавшим меня. Я заранее знала, что стану жертвой измены. Это древнее проклятие. И изрекший его — единственный, кого я по-настоящему желаю наказать по заслугам».

«Удивительно, что сей предатель до сих пор жив».

«Он жив, ибо в этом заключалось адресованное ему мое собственное проклятие».

«Ну и ну. Похоже, вы друг друга стоите».

Ночная Стужа ответила не сразу.

«Возможно, так и есть, Ганос Паран».

«Что ты сделала с Рваной Снастью?»

«Ничего. Ее внимание поглощено другими заботами».

«Значит, я льстил себе, когда думал иначе. Проклятье, Паран, ты такой же глупец, как и прежде».

«Не бойся, мы не в состоянии причинить ей вред. Но даже если бы и могли, то не сделали бы этого. В этой женщине есть достоинство. И цельность натуры. Редкие качества для столь могущественной чародейки. Мы верим в нее…»

Парана тронули за плечо. Он мотнул головой, заморгал, огляделся и увидел плоскую дырявую крышу.

«Ну, вот я и вернулся».

— Капитан, вы, часом, не заснули стоя? — спросил Молоток.

— С чего ты взял?

— Да нам показалось… вы вроде были и в то же время… вас не было.

Парану захотелось отговориться какой-нибудь резкостью, но целитель глядел на него с искренним участием.

— И долго меня… не было?

— Пару минут, я думаю.

— И всего-то? Наверное, я действительно заснул. А сейчас нам пора спускаться и идти к Невольничьей крепости.

— Не рано ли, капитан?

«Не рано, целитель. Похоже, я теперь оказался между ними и нами. Но „нас“ куда больше, чем ты думаешь. Жаль, я ничего не могу вам объяснить. Вы сразу подумаете, что я несу какую-то высокопарную чушь».

— Вперед, Ходок, Невольничья крепость уже заждалась нас, — сказал Паран баргасту.

— Так точно, капитан.

Сжигатели мостов старались не встречаться глазами с Параном. Его это удивляло: с чего бы? Но доискиваться ответов сейчас не хотелось.

— Ты тоже идешь с нами, — сказал он, подойдя к Ворчуну.

— Я не возражаю.

«Конечно, еще бы ты возражал. Отлично, давайте уже займемся делом».

Дворцовая башня напоминала копье. Ее темные каменные стены вбирали в себя солнечный свет. Облака, что клубились вокруг, казались измятыми знаменами. Триста тридцать девять ступенек винтовой лестницы выводили на открытую площадку под остроугольной крышей из медных пластин, которых, как ни удивительно, не коснулась патина времени. Между колоннами площадки гудел и завывал ветер, однако сама башня не раскачивалась.

Подставив лицо ветру, Итковиан глядел на восток. У него пылало все тело — верный признак крайнего измождения. Да уж, его запас сил не беспределен.

«Серые мечи» выполнили свое обещание. Они достойно защищали останки принца. Сражались остервенело, беспощадно. Паннионцы в очередной раз учинили настоящую бойню. Зловоние настолько въелось Итковиану в кожу, что даже ветер не мог выдуть этот отвратительный, ни с чем не сравнимый запах мертвой плоти.

Как сообщил несокрушимому щиту единственный уцелевший разведчик, битвы на побережье и в речной пойме близились к концу. Остатки наголову разбитых бетруллидов отступали на север, двигаясь вдоль берега. Итковиан предвидел их конец: лошади увязнут в соляных болотах, а подоспевшие баргасты добьют тех, кого не успели уничтожить на равнине.

Казалось, на лагеря паннионцев обрушился смерч. Несколько сотен баргастов — в основном старики и дети, — как могли, стаскивали трупы в большие кучи, отгоняя нахальных, громко кричащих птиц. Над развалинами Восточного редута, будто над погребальным костром, поднимались тонкие струйки дыма.

Кланы баргастов вовсю теснили захватчиков. Паннионцы лихорадочно отступали. Тенескарии просто удирали, солдаты еще пытались сопротивляться. Волна сражений быстро миновала окрестности дворца и покатилась дальше. Какой-то отчаянный паннионский офицер сумел собрать арьергард на площади Джеларкана, и там все еще кипел бой. Ничего, скоро баргасты их уничтожат. Да паннионец и не рассчитывал на победу; он просто оттягивал часть сил на себя, выигрывая время для своих соратников, отступавших к Южным и Западным воротам, которые большей частью уже превратились в развалины.

Итковиана удивило поведение баргастов. Несколько дозорных забежали во дворец, удостоверились, что защитники еще держатся, и тут же повернули обратно.

Несокрушимый щит только сегодня узнал имя храброй капанской новобранки, что стояла сейчас рядом с ним. Вельбара. Впрочем, она теперь уже больше не новобранка, а опытный солдат. Капанка на лету схватывала все премудрости воинского ремесла. Битва — не плац; здесь либо быстро учишься, либо попадаешь в царство Худа. Главный урок эта девчонка усвоила: она осталась в живых. Не только Вельбара, все новобранцы показали себя настоящими солдатами и заработали право называться «Серыми мечами».

— Мы уходим из дворца, — нарушил долгое молчание Итковиан.

— Да, командир.

— Мы воздали принцу все почести, какие смогли. Его доброе имя восстановлено. А у нас еще остались кое-какие дела в Невольничьей крепости.

— Но сумеем ли мы туда добраться? — недоверчиво спросила Вельбара. — Баргасты очень воинственны. Вдруг они примут нас за паннионских солдат? Может, лучше вначале связаться с их предводителем?

— Не бойся, они не спутают нас с врагами. Слишком много наших соратников полегло на улицах, чтобы баргасты не узнали нашей формы, хотя она и порядком истрепана. Думаю, пока мы идем к площади Джеларкана, паннионцев разобьют и там. Они сейчас торопятся вырваться на равнины. Вряд ли кто-то помешает нам добраться до Невольничьей крепости.

Вельбара отсалютовала и ушла. Итковиан в последний раз взглянул на развалины редута. Вместе с «Серыми мечами» Главный зал обороняли двое джидратов. Спесивые, упрямые, но в мужестве им не откажешь. Один минувшей ночью был ранен, и, скорее всего, смертельно. Другой — настоящий буйвол из отряда Рат’Худа — лишился способности спать. Четыре дня и четыре ночи после захвата Главного зала он лишь бродил взад-вперед, не обращая внимания ни на что вокруг. Расхаживал туда-сюда, погруженный в себя, и что-то бормотал. Глаза его светились неистовой лихорадочной решимостью. Наверное, эти двое были последними джидратами за пределами Невольничьей крепости.

«Ну не удивительно ли, что джидрат, присягавший на верность Худу, вдруг беспрекословно подчинялся моим приказам? Возможно, просто соблюдает субординацию. Да и потом, когда всем нам грозит опасность — тут уже не до соперничества. И тем не менее… кажется, я перестаю доверять собственным объяснениям».

Невзирая на усталость, несокрушимый щит чувствовал непонятное волнение и даже тревогу. Что-то случилось. Неизвестно где, но случилось. Он стал подыскивать слова, в которые можно было облечь свои ощущения. Сравнение, которое пришло на ум, было странным: тело, из которого через неведомую рану вытекла вся кровь. Тело продолжало жить, но сознавало собственную неполноценность.

«Я как будто отринул свою веру, хотя знаю, что это не так. „Пустота на месте утраченной веры быстро заполняется непомерно раздувшимся эго“. Это слова покойного дестрианта. Веры не лишаются, ее заменяют чем-то другим. Появляется другая, вроде бы „разумная“ вера, наполненная сомнениями, отрицаниями, скептицизмом. Но я ведь ни от чего не отказывался, никого не предавал. Раньше я без конца вел диалог с самим собой и тем поддерживал свои внутренние устои. Сейчас внутри меня тишина. Я опустошен. И как будто жду… обновления».

Пора было спускаться вниз и идти к солдатам.

Из ста двенадцати еще способных сражаться «Серых мечей» не было никого, кто бы избежал ранений. Еще семнадцать лежали возле стены — мертвые или умирающие. В воздухе сильно пахло потом, мочой и гниющей плотью. Все входы в Главный зал были густо залиты почерневшей кровью; чтобы не поскользнуться, ее пришлось отскребать. Зодчий, в свое время спроектировавший этот дворец, наверняка ужаснулся бы, увидев, в какой кошмар превратилось его детище.

На троне восседали… наполовину съеденные останки принца Джеларкана. Их, как сумели, засунули в содранную тенескариями кожу… Безглазое лицо; отвисшие пересохшие губы, распахнутые в язвительной, издевательской улыбке. Смерть и не могла улыбаться по-иному.

«Мы были твоей последней свитой, Джеларкан. Посмертной свитой. Ты оказался мужественным человеком, принц. Ты не укрылся где-нибудь в подземных покоях, хотя мог бы. Ты любил свой народ и разделил участь многих подданных».

А теперь нужно убираться отсюда. Это чувствовали все. Итковиан стоял в проеме парадной двери и пристально смотрел на «Серых мечей». Солдаты тоже глядели на своего командира. Неподвижные лица, окаменевшие глаза. Двое капанских новобранцев держали поводья чудом уцелевших лошадей. Одинокий джидрат (его товарищ совсем недавно умер) все так же расхаживал вдоль стены. В каждой руке он держал по зазубренному мечу. Лезвие того, что находился в левой, было странным образом согнуто. Итковиан помнил, когда это произошло: пару дней назад, отражая удар, джидрат изо всех сил полоснул по мраморной колонне.

Несокрушимый щит хотел было произнести короткую речь, обратившись к солдатам. Он обдумывал ее, стоя на башне, и уже почти составил. Но сейчас вдруг понял, что нельзя нарушать словами скорбную торжественность этих минут. Да и не было таких слов — способных выразить то, что связывало их всех, подходящих для той странной, холодной и отстраненной гордости, которую он сейчас испытывал за своих солдат. Так ничего и не сказав, Итковиан молча повернулся, поправил щит, обнажил меч и направился прочь из зала.

Ему пришлось идти по узкому проходу между трупами, которыми было заполнено почти все вокруг. Двигаясь по этому мрачному коридору, несокрушимый щит миновал покосившиеся разбитые двери и вышел на солнечный свет. К своим раненым паннионцы относились с жестоким равнодушием. Тенескарии, как известно, их попросту съедали, а прочие солдаты в лучшем случае стаскивали в одно место, предоставляя Провидцу решать участь их менее удачливых товарищей. Здесь же, торопясь ворваться во дворец, паннионцы отбрасывали упавших в сторону, не разбирая, кто убит, а кто только ранен. Возможно, какая-то часть раненых могла бы выжить, но их придавило другими телами, и люди погибли от удушья.

На дворе Итковиан остановился и прислушался. Со стороны площади Джеларкана еще доносились звуки сражения. Во всех остальных местах было тихо, и тишина эта потрясла его сильнее, чем недавняя какофония осады.

«Дорогой Фэнер, дай мне ощутить радость победы».

Он спустился по скользким ступеням, прошел по усеянному трупами пандусу и выбрался на улицу. «Серые мечи» молча шли следом. На этот раз им никто не противостоял. И тем не менее путь к Невольничьей крепости оказался долгим. Солдатам Итковиана приходилось сражаться с тем, что видели их глаза, обоняли носы и ощущали ноги. В этом сражении любое оружие и любые доспехи были бесполезны. Единственной защитой была душа, перешедшая за грань человеческих страданий.

«Пусть меня именуют несокрушимым щитом. Я капитулирую перед тем, что меня окружает. Сам воздух здесь пропитан горем. Мертвый воздух, заполняющий мертвый город. Те, кому суждено выйти из подземелий, не раз пожалеют, что дожили до этого дня».

Путь к Невольничьей крепости пролегал между кладбищами. Итковиан бросил взгляд на место, где «Серые мечи» отчаянно бились с тенескариями. Все оставалось по-прежнему, и этот холм из тел ничем не отличался от множества других холмов. Как и обещал Брухалиан, ни один булыжник не уступили врагу без боя. Небольшой город сделал все, что было в его силах. Паннионцы еще вчера считали, что полностью овладели Капастаном. Однако судьба порою делает странные повороты, сметая недавних победителей.

Теперь настал черед баргастов торжествовать победу. Они принесли возмездие, которого захватчики никак не ожидали.

«Нет, ни баргастам, ни нам нельзя упиваться победой, — вдруг подумал Итковиан. — И нас, и кочевников эта война толкает в пучину безумия. Мы должны удержаться сами и помочь удержаться им. Ужас приносит горе, но из горя рождается сострадание».

Первых баргастов они встретили на границе Даруджийского квартала. Те размахивали окровавленными кривыми мечами. Кровью были забрызганы и их белые от краски лица.

— Эй, защитники! — крикнул Итковиану рослый баргаст (судя по всему — их командир). На капанском наречии он говорил с сильным акцентом. — Вы рады, что мы вас освободили?

— Радоваться пока рано, — ответил несокрушимый щит, стараясь говорить как можно спокойнее. — В Невольничьей крепости находятся ваши соплеменники. Мы идем им на подмогу. Защитное магическое сияние вокруг крепости заметно ослабело.

Кочевник понял его слова по-своему:

— Да. Скоро мы увидим кости наших богов. — Темные глазки баргаста с любопытством разглядывали «Серых мечей». — А ты — предводитель племени женщин?

— Это капанки. Мы даже не подозревали, что они проявят в бою такую отвагу. Теперь эти женщины — полноправные солдаты «Серых мечей».

— Мы повсюду встречали тела ваших соратников, — оскалил зубы баргаст. — Будь они нашими врагами, мы радовались бы их гибели.

— А если они — союзники?

Все баргасты дружно сделали странный жест, быстро приложив тыльную сторону правой ладони ко лбу, а затем их командир ответил:

— Куда бы ни падали наши тени, они падают на тела убитых. Вы здорово нам помогли. Враг, с которым нам пришлось воевать, был слаб и надломлен.

— Меня это не удивляет. У паннионцев нет настоящей веры. Только слепое подчинение, за которым пустота… Так вы пойдете с нами к Невольничей крепости? — спросил Итковиан.

— Для нас честь идти рядом с вами.

Даруджийский квартал почти целиком выгорел. Обрушившиеся остатки домов загромождали улицы. По виду развалины почти не отличались друг от друга, но один дом все же привлек внимание Итковиана. Стены здания были странным образом искривлены. Чувствовалось, что его неоднократно пытались сжечь. Камни фасадной стены почернели от копоти. И все же стены и крыша дома уцелели. Все окна были надежно забаррикадированы.

— Ну и странные курганы возводят твои сородичи, — хмыкнул шедший рядом баргаст.

— Пока не началась война, это был обыкновенный жилой дом, — пояснил Итковиан, думая, что его спутнику не приходилось еще видеть четырехэтажных зданий.

— Вам лень выносить своих покойников за пределы города, — продолжал баргаст. — Вы считаете, что могильные курганы портят вид. Вам нравится, когда с городских стен видно далеко. А мы ни за что не станем жить рядом с мертвецами.

Удивленный словами баргаста, несокрушимый щит повнимательнее присмотрелся к дому и оторопел: баррикады в оконных проемах состояли из… трупов.

«Боги милосердные, и здесь тоже! Кому же понадобилось столь упорно штурмовать это здание, не считаясь с потерями? Склеп в четыре этажа!»

— Мы тут уже были, — пояснил ему другой баргаст. — Стены просто горячие, а из трещин сочится густая кровь.

Баргаст сделал причудливый жест, означавший отвращение. Рукоятка кривого меча звякнула по кольчуге, сделанной из монет.

— Клянусь костями предков, мы сбежали отсюда.

— А больше похожих домов вам не встречалось? — осведомился Итковиан.

— Таких — нет. Но мы проходили мимо одного богатого особняка. Его охраняли ожившие мертвецы. Стояли в карауле у ворот и на стенах. А в воздухе пахло колдовством, гнилым порождением некромантии. По правде говоря, нам не терпится поскорее убраться из этого города.

Несокрушимый щит почти не слышал баргаста. Тайный орден Фэнера провозглашал истину войны. Он не скрывал правды о жестокости, которую люди способны обратить против себе подобных. Это только кажется, что стратеги разыгрывают сражения на столах, где вместо равнин и гор — пергамент карт. Устав Ордена проповедовал сдержанность, учил, что к славе не следует стремиться вслепую, в основе ее должно лежать просветление и понимание. В безграничной реальности таилось обещание искупления.

Однако теперь подобная философия обернулась против Итковиана. Все представления, на которых строилась его жизнь, стремительно распадались. Несокрушимый щит ощущал себя зверем в клетке. Сквозь железные прутья его со всех сторон кололи острия копий. Выбраться оттуда было невозможно, ибо клетку построил он сам. Возвел сознательно, скрепив каждый прут словами принесенных им обетов. Итковиан понимал, что и сейчас он не имеет права разломать эти прутья и вылезти наружу. Пока он жив, сила принесенных обетов сохраняется. И придется нести свою ношу, не считаясь ни с чем.

Пламя мести преобразилось в его душе: в конечном счете он сам станет искуплением — искуплением для душ тех, кто пал в этом городе.

«Искупление. — Для всех, кроме него самого. Ибо несокрушимый щит мог рассчитывать лишь на своего бога. — Фэнер, где ты? Что происходит? Я преклоняю колена, ожидая твоего прикосновения, но тебя нигде нет. Твой мир… пуст. Ну и куда же мне тогда идти? Может, ты не хочешь показываться, поскольку мои сражения еще продолжаются? А когда они закончатся, что ждет меня? Кто примет меня в свои объятия?»

Итковиан содрогнулся и усилием воли подавил дальнейшие размышления. Нужно продолжать начатое. Выбора нет. Он станет выразителем скорби Фэнера. Карающей десницей своего бога. Звучит красиво, что и говорить. Но это лишь видимость. А когда груз обязанностей давит на плечи…

«Серые мечи» и два десятка сопровождавших их баргастов уже почти добрались до Невольничьей крепости. Отдаленные звуки битвы, которые они слышали на всем пути сюда, стихли. Паннионцев вытеснили с площади Джеларкана и из города. Баргасты едва ли станут преследовать их на равнине. Кланы кочевников отправились в Капастан, дабы защитить священные останки своих богов, и теперь, когда угроза реликвиям миновала, им не терпится поскорее вернуться в родные места.

Если септарх Кульпат жив, он, скорее всего, попытается собрать остатки потрепанной паннионской армии. Что дальше? Ну, возможностей у него две: либо контратака, либо отступление на запад. И в том, и в другом случае он рискует. Чтобы отбить Капастан, септарху не хватит сил. К тому же его армия лишилась всех запасов продовольствия, а пути снабжения перерезаны. Кульпату не позавидуешь. Капастан — заурядный город на восточном побережье Генабакиса — стал для полководца сущим проклятием. И это ведь еще только начало войны, объявленной Паннионскому Домину.

До места гибели Брухалиана было рукой подать. Тела убитых исчезли. Итковиан не сомневался, что их прихватили с собой отступавшие паннионцы. Не для погребения, разумеется, а для очередного «королевского пиршества».

«Для Брухалиана это уже не имеет значения. Сам Худ явился за его душой. Интересно, было ли это знаком уважения или всего лишь насмешкой со стороны бога, решившего позлорадствовать?»

Несокрушимый щит еще раз обвел глазами побуревшую от крови брусчатку мостовой, а затем повернулся к воротам Невольничьей крепости… Магическое защитное сияние померкло. В тени арки ворот мелькнуло несколько силуэтов.

Баргасты теснились по краям площади, однако незримую границу не переступали.

За спиной Итковиана все так же молча стояли «Серые мечи». Он подозвал к себе капитана и Вельбару. И объявил:

— Мы пойдем туда втроем.

Женщины кивнули.

Тысячи глаз следили за ними, когда они шли к воротам. Баргасты возбужденно переговаривались, а потом принялись звенеть мечами, ритмично ударяя лезвием по лезвию.

Справа на площадь вышел еще один отряд. Одеяние воинов было Итковиану незнакомо, а их лица и руки покрывали странные татуировки, придававшие солдатам сходство с тиграми. А вел их… Несокрушимый щит замер.

«Ворчун! — Это имя, будто боевой молот, ударило его в грудь. Мысли потекли с пугающей ясностью. — Смертный меч Трейка, Тигра Лета. Первый Герой Взошел. Получается, что нас… заменили другими».

Скрепя сердце, Итковиан двинулся дальше и остановился посередине площади.

Рядом с Ворчуном шел человек в форме, которую несокрушимый щит никогда прежде не видел. Ухватив даруджийца за полосатую ручищу, он что-то крикнул остальным. Те остановились. Ворчун и незнакомец направились прямо к Итковиану.

Со стороны ворот донеслись шум и крики. Из-под арки выходили члены Совета масок. Один из жрецов упирался руками и ногами, не желая идти. Его тащили силой. Процессию возглавлял Рат’Трейк. Следом шел Керулий, тот самый даруджистанский торговец.

Ворчун с незнакомым офицером подошли к Итковиану. Из-под забрала шлема на несокрушимого щита глядели тигриные глаза.

— Итковиан из «Серых мечей», — пророкотал он. — Все кончено…

— Пока еще нет, — перебил его иноземный офицер. — Но я приветствую тебя, несокрушимый щит. Позволь представиться: капитан Паран, сжигатели мостов, войско Дуджека Однорукого.

— Вообще-то, он не просто капитан, — пробормотал Ворчун. — Паран нам тут такое рассказал…

— Мне тяжело дались эти слова, и произнес их я не по своей воле… Несокрушимый щит, знайте: Фэнер был вынужден покинуть свои владения. Нынче он пребывает далеко отсюда. У вас и ваших солдат больше нет бога.

«Скоро об этом будут кричать на каждом углу».

— Нам это известно, господин капитан.

— Ворчун утверждает, что вы уже сыграли свою роль. По его словам, «Серые мечи» должны освободить место, ибо теперь в силу вошел новый бог войны. Но это не означает вашего полного ухода с арены. Вам подготовлен иной путь…

Взгляд Парана скользнул в сторону.

— Добро пожаловать, Хумбрал Таур. Твои дети, наверное, уже заждались тебя в Невольничьей крепости.

Итковиан обернулся. В десяти шагах от него стоял здоровенный вождь баргастов.

«Откуда, интересно, они взяли столько монет на свои кольчуги?» — вдруг подумалось несокрушимому щиту.

— Ничего, подождут, — пробасил Хумбрал Таур. — Я должен это увидеть.

— Упрямый как бык, — тихо заметил Паран, обращаясь к Ворчуну.

— По нему видно.

Малазанец намеревался сказать Итковиану еще что-то, однако тот махнул рукой:

— Не сейчас.

Упирающимся жрецом, которого волокли насильно, был, конечно же, Рат’Фэнер. Его маска сбилась набок, и оттуда торчали клочья седых волос.

— Несокрушимый щит! — вскричал жрец, увидев Итковиана. — Во имя Фэнера…

— О да, во имя Фэнера, — перебил его Итковиан. — Настало время свершить правосудие! Я взываю к законам Тайного ордена. Капитан Норула, ко мне!

— Слушаюсь, — ответила седовласая женщина, подходя к своему командиру.

— Вы не имеете права! — пронзительно завопил Рат’Фэнер. — Только смертный меч способен вершить правосудие!

Итковиан замер.

Жрец ухитрился высвободить одну руку и ткнул в него пальцем:

— Мой сан равен сану дестрианта! Или вы дерзнете претендовать на это место?

— Дестриант Карнадас мертв.

— Этот человек не был дестриантом! Возможно, он и занимал высокое положение в иерархии «Серых мечей», но я все равно выше. Согласно Уставу Тайного ордена Фэнера только смертный меч может судить меня, и вы это прекрасно знаете.

— Паран успел рассказать мне о предательстве, — вмешался Ворчун. — Этот жрец продал жизнь Брухалиана паннионцам. Гнусный поступок. И вдобавок весьма опрометчивый… Говоришь, непременно нужен смертный меч? Любой подойдет? Если так, то я взываю к законам Тайного ордена. Требую наказать предателя!

«Нас заменили. И облик бога войны тоже изменился. Воистину у нас новый Повелитель Битвы».

— Он не вправе вершить суд! — закричал Рат’Фэнер.

— А это легко проверить, — с усмешкой возразил жрецу Итковиан. — Дабы оспорить право этого человека называться смертным мечом, призовите Фэнера и попросите у него защиты. Если он оградит вас, можете отправляться куда угодно. Никто не станет вас преследовать.

— Вы же знаете, что это невозможно! — бешено вращая глазами, прохрипел Рат’Фэнер.

— Тогда ваше право на защиту исчерпано. Процедура соблюдена. Закон Тайного ордена должен быть исполнен. Я сам осуществлю правосудие Фэнера и стану его карающей дланью.

— В этом нет необходимости, — заговорил стоявший рядом Рат’Трейк. — Отсутствие вашего бога меняет все. Думаю, вы понимаете последствия наказания, которое намереваетесь осуществить. Существует ведь самая обычная казнь, не по законам Тайного ордена Фэнера.

— Просто казнь — не для этого человека… Капитан Норула, приступайте!

Женщина вытащила жреца из круга его недавних собратьев. В ее сильных, испещренных шрамами руках Рат’Фэнер выглядел безвольной тряпичной куклой. Приподняв изменника, Норула швырнула его лицом на землю. Потом она вытянула ему руки вперед…

Куда только девалась недавняя надменность Рат’Фэнера? Осознав свою страшную участь, он дико, по-звериному завыл.

Итковиан обнажил меч. Лезвие дымилось. Встав над жрецом, несокрушимый щит произнес:

— Именем нашего Тайного ордена я обвиняю этого человека в измене. Он предал Брухалиана, обменяв его жизнь на свою. Предательство — самое гнусное из преступлений, как перед нашим братством, так и перед самим Фэнером. Я выношу ему приговор и назначаю наказание в соответствии с нашим Уставом. Да свершится правосудие так, как нам предписывает Вепрь Лета. — Итковиан сделал паузу, а потом обратился к жрецу: — Моли Фэнера, чтобы он получил то, что мы ему посылаем.

— Но Фэнер этого не получит! — вмешался Рат’Трейк. — Как вы не понимаете? Ваш бог покинул свои пределы!

— Он это знает, — тихо сказал Паран. — Однако личная ненависть несокрушимого щита столь велика, что застилает ему глаза. Поверьте, я бы дорого дал, чтобы не видеть всего этого.

— А вы кто будете, малазанский воин?

— В данный момент, жрец, я — Управитель Колоды. И явился я сюда, чтобы вести переговоры… от имени вашего бога. Увы, — печально добавил Паран, — несокрушимый щит потрясающе… упрям.

Итковиан почти не слышал ни слов Парана, ни увещеваний Рат’Трейка. Его глаза были устремлены на предателя.

— Наш бог… да, он покинул нас… Молись, Рат’Фэнер, и, может быть, милосердие твоего недавнего собрата возымеет какое-то действие.

Рат’Трейк подскочил как ужаленный:

— Да поймите же, Итковиан! Ни одно, даже самое отвратительное, преступление не сравнится с тем, что вы намереваетесь сейчас совершить. Вы же разорвете ему душу в клочья! Там, где несчастный окажется, милосердия нет и в помине! Опомнитесь, сударь!

— Довольно слов, жрец! Тайный орден Фэнера вынес ему приговор. Я — лишь орудие исполнения.

Рат’Фэнер снова взвыл.

Итковиан взмахнул мечом. Кромка лезвия полоснула по истертой брусчатке. Из культей Рат’Фэнера вытекли две лужицы крови. Отсеченные кисти… исчезли.

Плоскостью лезвия Итковиан коснулся окровавленных культей. Обожженная плоть зашипела. Крики Рат’Фэнера мгновенно стихли. Он потерял сознание.

— Прошу вас, несокрушимый щит, выслушайте меня, — заговорил Паран. — Фэнер покинул свое обиталище и ныне пребывает в мире смертных. Он не в состоянии вас поддержать и благословить. Вам теперь некуда идти, и нет способа облегчить ношу, которую вы упорно тащите на своих плечах.

— Все, о чем вы говорите, капитан, мне прекрасно известно, — ответил Итковиан. Он смотрел, как к Рат’Фэнеру возвращается сознание. — Однако это пустые и бесполезные знания.

— Но есть и другой путь.

Несокрушимый щит повернулся к капитану, и глаза его сузились. А Паран продолжил:

— У вас есть выбор. Сие предложение исходит не от меня. Я в этом деле всего лишь посредник…

— Мы будем рады видеть вас в своих рядах, Итковиан, — сказал Рат’Трейк. — Вас и ваших солдат. Тигр Лета нуждается в таких, как вы, и готов принять вас в свои объятия.

— Нет, — отрезал несокрушимый щит.

— Поймите, сударь, — снова заговорил Паран, — древние силы предвидели, что события в Капастане примут подобный оборот. Древние боги вновь пробудились. Они приготовили вам иной путь. Я готов рассказать, чего они ждут от вас.

— Не трудитесь, капитан. Я поклялся в верности Фэнеру. Если понадобится, я безропотно разделю судьбу своего бога. Предательство для меня неприемлемо.

— Но вам предлагают спасение, а не предательство! — воскликнул Рат’Трейк.

— Слова — надежное прикрытие для чего угодно. Довольно слов! — Он поглядел на очнувшегося Рат’Фэнера и шепотом добавил: — Я пока что еще в строю.

По телу Рат’Фэнера пробежали судороги. Из горла вырвался душераздирающий вопль. Он молотил в воздухе культями, будто отбиваясь от чьих-то невидимых рук. На коже проступили темные узоры татуировки, но не те, что принадлежали Фэнеру, ибо Вепрь Лета не востребовал отрубленные кисти жреца-предателя. Письмена были чужие. Кто-то из богов подтверждал свое право на душу Рат’Фэнера, и каждое слово впивалось, вплавлялось ему в кожу. Потом тело изменника покрылось волдырями. Они быстро лопались, исторгая густую желтую жидкость.

Вся площадь сотрясалась от невыносимых криков Рат’Фэнера. Его плоть сгорала на внутреннем огне. Казалось, бывший жрец вот-вот умрет. Однако жизнь не оставляла его.

Итковиан убрал меч в ножны.

Паран был первым, кто догадался о его намерении. Малазанец схватил несокрушимого щита за руку:

— Заклинаю вас, не делайте этого!

— Капитан Норула! — позвал Итковиан.

Мертвенно-бледная женщина взялась за рукоятку меча.

— Капитан Паран, — звонким, натянутым голосом произнесла она, — извольте не мешать нам!

— Даже вас ужасает затеваемое несокрушимым щитом.

— Я выполняю приказы своего командира. Уберите руку, или мне придется вас убить.

Малазанец оторопел, но Итковиану было сейчас не до Парана. Рат’Фэнер понес достаточное наказание, и теперь следовало прекратить его страдания.

Паран разжал пальцы.

Итковиан склонился над корчащимся телом отступника, в котором было невозможно узнать прежнего напыщенного жреца.

— Рат’Фэнер, выслушай меня… Да, это я. Ты согласен принять мои объятия?

Вопреки зависти и злости, наполнявшим душу истерзанного жреца, вопреки всему тому, что привело его к предательству не только смертного меча Брухалиана, но и самого Фэнера, в сердце этого человека еще теплилась искра сожаления. Сожаления и понимания. Тело жреца дернулось в сторону, конечности затряслись, словно он пытался выползти из тени Итковиана.

Несокрушимый щит наклонился и поднял перепачканного гноем жреца.

«Я понял твой жест. Ты не жаждешь искупления, но я помогу тебе, Рат’Фэнер. Я приму твою боль в себя. Не сопротивляйся оказываемой тебе милости. Я освобожу твою душу, и она найдет успокоение…»

Парану и всем остальным казалось, что несокрушимый щит замер, держа в руках Рат’Фэнера. Окровавленный жрец сделал последнюю отчаянную попытку вырваться, но затем смирился и затих.

А перед мысленным взором Итковиана разворачивалась вся жизнь этого человека. Он видел чистого сердцем юного послушника, стремившегося к вере и благочестию, но вместо этого получавшего циничные уроки борьбы за мирскую власть. Будущий Рат’Фэнер воспитывался в змеином гнезде, наблюдая вечное соперничество мелких и тщеславных умов, гонявшихся за призрачными благами. Невольничья крепость с ее унылыми холодными залами и коридорами выхолостила душу молодого жреца. Место утраченной веры заполнили страх и зависть. И конечно же, больше всего Рат’Фэнер боялся за собственную жизнь. Инстинкт самосохранения превратил все лучшее, что еще оставалось в нем, в товар, который можно предложить покупателю по сходной цене.

Но Рат’Фэнер торговал не только собой. Падая все ниже и ниже, он постепенно начал торговать жизнями других людей. Вступление в сговор с тайными посланцами Паннионского Домина было неизбежным и закономерным. Этот человек уже не имел сил остановиться. Знал ли он, что его не пощадят ни собратья по Совету масок, ни паннионцы? Не мог не знать. Однако жрец ушел слишком далеко от поруганной веры, чтобы думать о возвращении к ней.

«Я видел все ступени твоего предательства, Рат’Фэнер, и понимаю, что двигало тобою. Однако злодеяния нельзя оставлять безнаказанными. Я свершил правосудие, заставив тебя испытать боль, которую ты причинял другим.

После исполнения закона Тайного ордена Фэнер должен был принять твои отсеченные кисти, дабы надзирать за отступником до конца его дней и запечатлеть на твоей коже слова, которые предназначены только для тебя. После твоей смерти наш бог должен был даровать тебе прощение грехов… Но Фэнер покинул свои владения. А у тех сил, что стремятся подчинить твою душу… иные желания. Не бойся, я не позволю им завладеть твоей душой».

Рат’Фэнер вновь пронзительно закричал. А в мозгу несокрушимого щита отчетливо послышался крик его души: «Итковиан! Не смей вмешиваться! Прошу тебя, оставь меня. Я никогда не покушался на твою душу. Не тронь же и ты мою, Итковиан».

Однако несокрушимый щит лишь крепче сжал Рат’Фэнера в своих духовных объятиях, ломая последние преграды.

«Нельзя оставлять ничью душу отягченной горем. Даже твою».

Когда последнее препятствие исчезло, Итковиана едва не сбило с ног невидимым ураганом. На него обрушилась лавина боли и страхов, долгие годы терзавших Рат’Фэнера. Несокрушимый щит раскрылся навстречу боли, оглушаемый ее многоголосием.

Когда утихает битва, на поле сражения остаются не только трупы погибших. Остается еще и боль. Она проникает в землю, заполняет все трещины в камнях; она разносится по воздуху, сплетая сети памяти. Память без умолку поет свои поминальные песни. Иногда они бывают беззвучными. Однако клятва, принесенная Итковианом, отвергала дар тишины и молчания. Он слышал скорбную песнь, заполнившую все его существо. Несокрушимый щит добавил к ней свой голос, прозвучавший наперекор: «Они не получили твоей души, Рат’Фэнер. Ты не потерян, и я возвещаю об этом».

Внезапно среди хаоса и боли пришло обоюдное узнавание: Итковиан ощутил чужое присутствие. То была некая громадная сила. Не злобная, нет… просто совершенно иной природы. Итковиан уловил ее изумление и страдание. Это она приняла две отсеченные кисти, чтобы сотворить из них… нечто прекрасное. Но никакая человеческая плоть не выдержала бы подобной красоты.

«Слышишь, Рат’Фэнер? Даже боги плачут. Что ж, я готов взять на себя и боль богов тоже».

Незримый свидетель поспешил было прочь, но, как оказалось, слишком поздно: Итковиан заключил в свои духовные объятия и его тоже. Душа несокрушимого щита вдруг начала таять и распадаться на куски.

Лица богов были холодными, словно маски, но под масками ощущалось тепло. Смертным боги всегда казались непостижимыми. Однако на самом деле все обстоит как раз наоборот: это смертные непостижимы. А боги — они всего лишь платили смертным.

«Мы — та дыба, на которой они распяты».

Потом удивительное ощущение пропало. Неизвестный бог удалился, оставив Итковиану отблески горестей далекого мира. Мира, у которого хватает своих собственных мучений и жестокостей; мира, чья история запутана и далеко не безоблачна… Потом угасли и отблески.

Бог исчез, а душа Итковиана начала заполняться болью всех жертв капастанской бойни. Он принимал абсолютно каждого, ибо был не вправе никого отвергать. А души все несли и несли ему свою память, полную страданий, надежд, любви, разочарований. И каждый отдавал воспоминания о страшных последних мгновениях жизни. Несокрушимый щит чувствовал вкус железа, запахи огня и дыма. И конечно, запах праха… Кто-то завершал свое земное существование с благочестивой молитвой на устах, кто-то посылал проклятия всем богам. Иные умирали молча. Десятки тысяч душ, боль которых Итковиан принял в себя.

«Я должен искупить эти смерти, дать освобождение от страданий. Я должен им ответить. Каждой душе. Да, абсолютно каждой».

Лавина чужого горя грозила опрокинуть Итковиана, однако он не сдавался. Он без устали дарил душам мир, очищая их от боли, дабы они отправились… куда? К стопам бесчисленных богов? В мрачные владения Худа? В пропасть Хаоса? Это уже зависело не от него. Он всего лишь выполнял свой долг, вызволяя эти души, пойманные в ловушку собственных мучительных смертей.

«Ты — несокрушимый щит, — мысленно твердил он себе. — Ты обязан стоять до конца. Освобождать души, провожая их в дальнейшее странствие. Такова суть принесенных тобой клятв. В свое время ты добровольно вызвался ходить среди мертвых и дарить им успокоение. Ты — целитель изломанных, сокрушенных душ. Без тебя смерть становится бессмысленной, а отсутствие смысла — величайшее преступление против настоящего и грядущего. Держись, Итковиан… будь стойким».

Но у Итковиана не было бога, к которому он смог бы прислониться и попросить о помощи. Он, смертный, взвалил на себя ношу, которая была по силам только богам.

«Пусть так. И все равно я не имею права сдаваться. Боги, услышьте меня. Я могу не быть вашим. Но ваши павшие дети — они мои. Так узрите же, что скрывается за моим холодным лицом. Узрите!»

Среди воцарившейся на площади звенящей тишины Итковиан медленно опустился на колени. Он по-прежнему сжимал в руках обезображенный труп Рат’Фэнера. Для Парана этот командир «Серых мечей» стал средоточием всех мировых скорбей. Капитан знал: подобное зрелище уже никогда не изгладится из его памяти.

Вряд ли те, кто наблюдал странное поведение Итковиана, догадывались о страшной буре, бушевавшей у него внутри… Несокрушимый щит долго стоял на коленях, а затем развязал тесемки шлема и снял его. Потные волосы приклеились ко лбу. Итковиан склонил голову. Труп в его руках зримо превращался в пепел.

Парану показалось, что несокрушимый щит перестал дышать. Он испуганно метнулся к Итковиану, обхватил его за плечи и хорошенько встряхнул:

— Не вздумайте делать вторую глупость, Худ вас побери! Не для того я с таким трудом добирался в Капастан! Поднимайтесь, пленник чести!

Голова Итковиана вздрогнула. Он не то вздохнул, не то всхлипнул.

«Боги, ваши бессмертные глаза видели все это. Но вы не сделали ни шагу. Вы не откликнулись на мой крик о помощи. Почему?»

— Эй, Молоток, быстрей сюда! — крикнул Паран, обернувшись через плечо.

Пока целитель бежал к ним, Итковиан отыскал Парана глазами, медленно поднял руку.

— Не знаю, каким образом, но вам удалось вернуть меня, — сказал он, преодолевая смятение.

Капитан заставил себя улыбнуться:

— Ничего удивительного. Вы же — несокрушимый щит.

— Да, — прошептал Итковиан. «Но не думай, малазанец, что ты совершил милосердное деяние». — Я… несокрушимый щит.

— А знаете, я чувствую изменения в воздухе, — заметил Паран, пытаясь перехватить взгляд Итковиана. — Он… он очистился.

«Ты прав, малазанец. Но моя миссия еще не завершена».

Ворчун вполглаза следил, как малазанец и его целитель о чем-то говорили с командиром «Серых мечей». После всех этих безумных дней туман, окутывавший его мысли, наконец-то начал рассеиваться. Теперь можно было хорошенько обмозговать произошедшие с ним перемены, но вот о них-то ему как раз думать и не хотелось. Перемены пугали Ворчуна.

Что-то произошло с его глазами. Он и раньше не жаловался на зрение, однако теперь стал просто невероятно зорким. Любое движение, даже самое незначительное или далекое, привлекало его внимание, заставляло насторожиться. Он сразу определял, но не разумом, а на уровне инстинкта: одно совершенно не важно, а другое заслуживает внимания; это может стать потенциальной добычей, а вот это представляет собой угрозу.

Ворчун ощущал каждую свою мышцу, каждую связку и кость, мог сосредоточиться на любой из них отдельно от других, достигая такой чувствительности, которая даровала абсолютный контроль над своим телом. У него обострилось пространственное восприятие. Если понадобится, он мог теперь бесшумно пройти по густому подлеску, не хрустнув ни одной веточкой. Ворчун обрел способность застывать на месте и оставаться в таком состоянии столько, сколько ему было нужно.

Однако изменения не ограничивались одними только телесными ощущениями. Ворчун вдруг почувствовал в себе жестокость хищника. Он понял, что способен убивать с холодной неумолимостью, без тени сомнения или сострадания. И это открытие страшило его больше всего.

«Смертный меч Тигра Лета. Да… Трейк, я чую твою близость. Я знаю, чтó ты сделал со мной. Проклятье, можно было сперва хотя бы спросить, согласен ли я».

Ворчун оглянулся на своих солдат, зная, что точно такие же перемены произошли и с ними. Ужасающая истина. Изменились все, кроме Каменной. Она избрала себе древнего бога, которому служит Керулий.

«Ну, хоть это радует. Не хватало только, чтобы она преклонила передо мной колена. Молодец девчонка».

Почувствовав на себе его взгляд, Каменная повернулась. Ворчун подмигнул ей. Женщина поморщилась, и в глазах ее мелькнула тревога.

«Ее пугает жестокий убийца, таящийся во мне. Боги милосердные, да я и сам его боюсь».

Каменная помешкала, но все же подошла к нему:

— Как дела, Ворчун?

— Такое чувство, будто я только что проснулся.

— Очередной запой кончился. Пора трезветь.

— А что со мной было?

— Ты разве не помнишь?

— Вроде помню, но… что-то я не слишком доверяю своей памяти… Мы обороняли наш дом, и это было паршивее, чем оказаться между ног у Худа… Еще помню: тебя ранили. Ты умирала. Тебя спас малазанский целитель… А это Итковиан, и жрец-предатель только что рассыпался в пыль прямо у него в руках… Командиру «Серых мечей» не помешало бы хорошенько вымыться.

— Худ побери, Ворчун! Теперь я тебя узнаю. А я уж думала, мы тебя навсегда потеряли.

— Похоже, я потерял часть самого себя. Безвозвратно утратил.

— И давно ты стал говорить как жрец?

— Я намеренно так выразился, чтобы подшутить над Трейком. Этот громадный котяра здорово промахнулся с выбором. Ты же меня знаешь: я скорее помочусь на алтарь, чем поцелую его.

— Возможно, тебе все-таки придется целовать алтарь. На твоем месте я бы так не шутила.

— Ха-ха.

Он встряхнулся, повел плечами и вздохнул.

Это движение заставило женщину еле заметно отпрянуть.

— Ты чего? — удивился Ворчун.

— Просто ты стал слишком уж похож на тигра. Прежде у тебя никогда не было таких мускулов. Да и кожа с полосками больше напоминает тигриную шкуру.

— Так разве это плохо? Подумай о новых… возможностях, дорогуша.

— Размечтался, чурбан!

Несмотря на привычные шуточки, веселье было хрупким, и они оба это чувствовали.

Каменная немного помолчала, а затем сказала:

— Как-то там наш Бьюк? Наверное, погиб.

— Не беспокойся, жив. Кружит у нас над головой. Видишь вон того перепелятника? Это Бьюк. Он стал одиночником. Получил эту способность в дар от Керулия, чтобы было легче следить за Корбалом Брошем.

Каменная вскинула голову:

— Здорово. Я бы тоже так хотела. — Она сердито поглядела на Керулия, который скромно стоял в стороне, как всегда спрятав руки в рукавах одежды. — Все что-то получили, кроме меня. Где же справедливость?

— Ты получила подарок раньше остальных: боги благословили тебя несравненной красотой.

— Еще слово — и я оборву тебе хвост! Обещаю.

— У меня нет хвоста.

— Да ну? А я как-то и не заметила… Слушай, нам надо кое-что обсудить. Думаю, ты был бы не прочь поскорее вернуться в Даруджистан. Я тоже. Но в ближайшее время нам с тобой это не грозит. Так что будем делать? Разойдемся в разные стороны или как? Ты, наверное, уже сыт мною по горло.

— Не торопи события, девочка. Поглядим, как все повернется.

— Простите, что помешал вашей беседе, — послышалось у них за спиной.

Ворчун и Каменная обернулись и увидели Рат’Трейка.

— Тебе чего? — хмуро спросил Ворчун.

— Мне надо поговорить с тобой, смертный меч.

— Можешь считать меня смертным мечом, но я уже заявил вашему полосатому котяре, что ему стоило выбрать кого-нибудь… поблагочестивее.

Рат’Трейк аж поперхнулся, услышав подобное богохульство.

— Полосатому котяре?! — возмущенно повторил он.

Каменная засмеялась и хлопнула жреца по плечу:

— Не хочешь заняться его воспитанием, дружище? Глядишь, под старость благочестию научится.

— Я ни перед кем не становлюсь на колени, — сердито объявил Ворчун. — Перед богами тоже. Если получится, я напрочь соскребу все эти полосы.

Жрец потер ушибленное плечо. Глаза в прорезях маски сердито зыркнули на Каменную.

— Такие вещи, вообще-то, не обсуждаются, смертный меч. Ты тот, кто ты есть.

— Я — командир стражников каравана и, между прочим, очень неплохо справляюсь со своими обязанностями. Когда трезв, разумеется.

— Ты — полководец, сражающийся во имя Тигра Лета.

— Ладно, можешь считать, что я занимался этим на досуге.

— То есть как?!

До них донесся тихий смех. Оказывается, капитан Паран, стоявший неподалеку от Итковиана, слышал этот разговор.

— Что, жрец? — хмыкнул малазанец. — Выходит не по-вашему? Что поделать, такова уж человеческая природа. Вашему новому богу придется с этим смириться, и желательно поскорее. Ворчун всегда играл по своим правилам и менять их не собирается.

— Что правда, то правда, капитан, — подтвердил даруджиец. — А как там несокрушимый щит себя чувствует?

Итковиан поднял голову:

— Благодарю. Со мной все в порядке.

— А вот это ты, положим, врешь, — возразила Каменная.

— Как вам будет угодно, сударыня, — сухо ответил Итковиан.

Опираясь на плечо Молотка, он встал.

Ворчун только сейчас заметил, что до сих пор сжимает в руках сабли.

— Худ меня побери, — пробурчал он. — На дорогах тоже иной раз бывало жарко. Но чтобы так…

Он с силой запихнул обломки сабель в такие же исцарапанные, дырявые ножны.

— Ты не выпустишь их из рук, пока не закончится эта война, — провозгласил Рат’Трейк.

— Лучше попридержи язык, жрец, не то я выпущу тебе кишки, — пообещал ему бывший командир стражников.

Никто так и не рискнул выйти на площадь. Сжигатели мостов стояли в конце ближайшего переулка и пытались понять, что же там происходит. Вокруг кипели разговоры; солдаты, как водится, строили домыслы, пытаясь по жестам и мимике угадать, о чем беседует начальство.

— Эй, Мутная, ты где? — спросила капрал, вертя головой по сторонам.

— Здесь я, — послышалось сзади.

— Чего ж ты на площадь не прокрадешься? Потом рассказала бы нам, что да как.

— Боюсь, там меня заметят, — призналась Мутная.

— Да неужели?

— И потом, мне вовсе незачем туда таскаться. И так ясно, что к чему.

— Ты шутишь?

— Ой, подруга! Ты, я вижу, вместе с браслетами и мозги отдала. Ишь как глазищи вытаращила.

— Если ты и дальше будешь меня злить, то пожалеешь. Можешь нормально объяснить?

— Хочешь объяснений? Пожалуйста. «Серые мечи» решили с кем-то за что-то поквитаться. Наверное, было за что. Но и их командиру при этом тоже досталось. Странно, вроде бы ни с кем не сражался, но видок у него был такой, что того и гляди к Худу отправится. Пусть скажет спасибо Молотку. Хотя сдается мне, тут больше наш капитан руку приложил. Паран его буквально с того света выволок. Вот уж не думала, что Паран на такое способен. Хотя мы в последнее время и начали подозревать, что он не просто какой-то там бесхребетный офицер-аристократишка. Зря мы на него раньше бочку катили. Ну да ладно, он не злопамятный, вредничать особо не будет… А что касается Ворчуна… тот как будто очнулся после долгого сна и не очень-то себе понравился. Жрецу в маске Трейка он понравился еще меньше. Вот такие пироги. А вообще я думаю, что сейчас лучше улыбаться и не воспринимать все слишком серьезно, не то мы тут свихнемся.

Хватка хмыкнула.

— Ну а теперь, когда первая часть представления закончилась, Хумбрал Таур со своими баргастами ломанется внутрь крепости, — добавила Мутная. — Смотри!

Хумбрал Таур и впрямь взмахнул над головой топором и зашагал к воротам. Вслед за ним двинулись вожди племен, шаманы и несколько женщин. Ходок, протолкнувшись вперед, поспешил присоединиться к сородичам. Провожая баргаста взглядом, Хватка снова хмыкнула.

— Он идет на встречу со своими богами, — с непривычной задумчивостью произнесла Мутная. — У него на это есть право.

— Будем надеяться, он там и останется, — ответила ей Хватка. — Все равно командовать толком не умеет.

— Зато капитан Паран умеет.

Капрал обернулась к подруге и пожала плечами:

— Ну да, похоже на то.

— Можно прижать к стенке Мураша, — шепотом предложила Мутная. — И еще кого-нибудь, кто знает побольше нас с тобой.

— Прижать к стенке? Это мне нравится. А потом отдубасить до полусмерти. Найди-ка Деторан. Надо решить кое-какие дела личного свойства.

Мутная растворилась в толпе.

«Дела личного свойства. Красиво звучит. Ничего, мы их приструним. Для тебя, между прочим, стараемся, капитан. Хотели бы еще помочь, да больше нечем».

Острые глаза ястреба-перепелятника не пропускали ни одной мелочи. День клонился к вечеру. Тени становились длиннее и гуще. Западный край равнины почти скрывался в облаках пыли. Паннионцы отступали, теснимые баргастами из племени баренов.

Город заполнили тысячи кочевников. Они разгребали завалы из тел. Невдалеке от северной стены появились первые глубокие ямы, куда начали свозить трупы. Даже смотреть на это с высоты и то было тяжело.

«Несколько дней такой работы, и душа окаменеет».

Бьюк кружил над площадью перед Невольничьей крепостью. Площадь, доселе почти пустовавшая, начала заполняться баргастами, появляющимися из прилегающих улиц и переулков. Хумбрал Таур — вождь клана Белолицых — приближался к воротам крепости. Звуков Бьюк не слышал, чему был откровенно рад.

Он радовался также и тому, что с такой высоты человеческая трагедия казалась чем-то далеким и отстраненным, похожим на строчки летописи. Это позволяло Бьюку сохранять рассудок. Ни за какие блага он не согласился бы сейчас оказаться в этой бурлящей толпе, разноцветной и многоликой.

«Стоит лишь подняться над хаотичным бурлением, и кажется, что всем этим можно легко повелевать».

Там, внизу, сожженные дома, трупы ни в чем не повинных людей, ужас, горе, отчаяние. Даже те, кому повезло уцелеть, навсегда получили страшные отметины на своих душах.

«Я не хочу спускаться ниже. Я устал смотреть на сгоревшие здания и распухшие трупы. Я готов молиться любым богам, только бы никогда больше не видеть даже десятой доли всех этих ужасов».

Перепелятник устремил взор вверх. В быстро темнеющем небе вспыхивали звезды.

«Сколько боли в дарах древних богов… Но, как ни странно, и милосердия тоже».

Глава восемнадцатая

Весть о рождении баргастских богов прозвучала подобно ударам молота по наковальне пантеона. Первозданные духи явились из Обители Зверей — древнейшего из миров, к которому принадлежала и старинная Колода, считавшаяся безвозвратно утраченной. Баргастские боги владели тайнами, принесенными из тех невообразимо далеких времен, когда люди не многим отличались от животных. И на всем, что несли в себе эти боги, лежал налет седой древности.

Неудивительно, что другие обитатели пантеона обеспокоились вторжением в их святилище. Однако их волновали не только баргастские пришельцы. Одного из нынешних богов смертный мир предал забвению, а его место занял Первый Герой, облаченный в доспехи воина. Но страшнее всего была месть Увечного Бога, о котором все уже успели забыть. Поверженный, прикованный цепями, он не утратил намерения отомстить за свое пленение. Отравление магических Путей было не только деянием мести, но и первым шагом на пути к безраздельному владычеству. Сейчас, по прошествии многих веков, мы имеем все основания утверждать, что именно так все и было.

Сон Огни превратился в болезненное умирание. Большие и малые государства на всех континентах погружались в кровавую трясину. Наступили темные времена, и в этой непроглядной тьме зародился рассвет баргастских богов…

Имригин Таллобант-младший. Череда снов

Маг открыл глаза… Перед ним, на заплечном мешке, слегка наклонив головку-желудь, сидела фигурка из палочек и веревок.

— Очнулся? Вот и хорошо. Наконец-то ты снова соображаешь, — пропищало крошечное создание.

— Это ты, Таламандас? — поморщился Быстрый Бен, узнав фигурку. — А то мне какой-то кошмар померещился.

— Учитывая, что ты, Бен Адаэфон Делат, бредил несколько дней и ночей подряд, кошмары терзали тебя постоянно. Они были частью твоей жизни.

По наклонным стенам шатра стучал слабый дождь. Маг откинул шкуры, которыми укрывался, и медленно сел. Кроме нижнего белья из тонкой шерсти, на нем больше ничего не было. Кто-то снял с него и кожаные доспехи, и накидку из перьев. Быстрый Бен снова поморщился: насквозь пропотевшая одежда была липкой.

— Говоришь, я нес бред?

— Представь себе, — тихо рассмеялся Таламандас. — А я слушал, причем очень внимательно. И узнал немало интересного. Итак, ты знаешь причину недуга, одолевшего Спящую Богиню. Ты возомнил себя равным Увечному Богу — по уму и даже по силе. Ты задался целью разрушить все его хитросплетения. Редкостная самонадеянность… Я искренне рукоплещу тебе, смертный.

Быстрый Бен обвел глазами шатер.

— Издеваешься, да? — вздохнул он. — Кстати, а куда делась остальная моя одежда?

— Я не насмехаюсь над тобой, маг. Наоборот, меня завораживает твоя решимость. Встретить такое благородство в простом солдате, который служит корыстной и злобной императрице, что восседает на кровавом троне и правит империей убийц.

— Попридержи язык, безмозглая кукла!

— Но ведь так было всегда! — засмеялся Таламандас. — Внутри смердящего трупа скрыты бриллианты! Люди, которые чисты сердцем и обладают непоколебимыми понятиями о чести, обречены своими гнусными повелителями на заточение внутри самих себя. Хвалебные отзывы летописцев — это все, на что могут они рассчитывать.

— Ты мне надоел, дурень, — буркнул чародей. — Расскажи лучше, что успело произойти, пока я валялся в бреду.

— Много чего. Капастан удалось отбить у паннионцев. Из подземелья Невольничьей крепости извлечены остатки наших Исконных Духов. Добавлю, что паннионцам не позавидуешь: баргасты погнали их прямо на ваших малазанских солдат и армию Каладана Бруда… Да, ты пропустил немало интересного. Но не отчаивайся: впереди тебя ждут еще более захватывающие события.

Быстрый Бен разыскал свою одежду.

— Я бы не прочь взглянуть на все это, — сказал он, натягивая на себя тяжелое облачение, — да вот толку от меня сейчас мало.

— Ну, если уж на то пошло…

Маг резко обернулся к Таламандасу:

— Договаривай, коли начал!

— Ты стремился одолеть Увечного Бога, но не сумел применить силы, которыми владеешь. Как же ты намерен с ним справиться?

Быстрый Бен пожал плечами:

— Что-нибудь придумаю. Но ты, похоже, знаешь ответ на этот вопрос?

— Конечно знаю.

— Ну так просвети меня!

— Дело в том, чародей, что мои боги пробудились и быстро вникли в суть происходящего. Мысли их печальны, а суждения непреклонны. Ты, Бен Адаэфон Делат, избрал достойный путь. Твои мужество и дерзость не остались не замеченными моими богами. Однако осуществление твоих замыслов потребует жертв. Ведь битва, которая тебе предстоит, будет происходить внутри магических Путей. Этого никак не избежать. Следовательно, понадобятся крепкие доспехи. Такие, чтобы защищали тебя от отравы Увечного Бога.

— Какие еще доспехи? — спросил Быстрый Бен, почесывая лоб. — Таламандас, если вдруг ты или твои боги связали мне какой-то непроницаемый плащ, или пояс-оберег, или что-то еще в этом роде, просто скажи. Пожалуйста.

— Не угадал, маг. Речь идет не о внешнем прикрытии. Нет, само твое тело должно стать невосприимчивым к яду. Никакая лихорадка не должна замутить твой разум. Тебе нужны такие защитные силы, которые бы по природе своей отвращали любые ухищрения Увечного Бога.

— Таламандас, но то, о чем ты говоришь, невозможно!

— Вот именно, — пропищала фигурка и встала. — Итак. Перед тобой стоит достойная жертва. Прутики и веревочки неуязвимы для отравы. Душа, познавшая смерть, уже не впадет в горячечный бред. Меня охраняют древние, могущественные силы. В свое время, чтобы заманить меня в ловушку и запереть внутри самого себя, понадобилась магия высочайшей пробы.

— Но, невзирая на все эти силы, тебя все-таки сумели вырвать из кургана.

— Гадатели на мертвечине, да сгниют их поганые сердца! Однако больше такого не повторится. Мои боги силой собственной крови позаботятся об этом… Вместе с тобой, Бен Адаэфон Делат, я вступлю на отравленные магические Пути. Я — твой щит. Прикрывайся мной. Ты волен брать меня куда угодно.

— Учти, Таламандас, я не хожу прямыми путями, — предупредил его Быстрый Бен, щуря глаза. Он внимательно разглядывал крошечного собеседника. — И какой бы бессмыслицей ни показались тебе мои поступки, я не стану тратить время на объяснения.

— Мои боги верят в тебя, смертный.

— Почему?

— Потому что ты им нравишься.

— Худ меня побери! Что же такого я наболтал тут в бреду, если понравился твоим богам?

— Честно говоря, я понятия не имею, по какой причине сие произошло. Знаю лишь, что это так. Не мне оспаривать доверие богов. Когда ты бредил, то невольно показал нам, как действует твой разум. Ты сплел такую хитроумную паутину, что даже я не смог различить концы всех ее нитей. Я просто не понимаю, как тебе удается схватывать самую суть явлений и их причины. Наверное, мои боги увидели всю картину — или, возможно лишь часть ее, — однако что-то подсказало им, что в тебе, смертный, Увечный Бог получил достойного противника.

Быстрый Бен поднялся на ноги. Возле полога шатра было свалено в кучу остальное его облачение.

— Ну что ж, я принимаю твое предложение, Таламандас. Как говорят, по рукам. Честно говоря, я долго ломал голову, как быть дальше. Магические Пути стали недоступны… Слушай, может, ты ответишь мне на вопрос? Чувствую, что в этой игре я не один. Есть еще кто-то, кому Увечный Бог встал поперек дороги. Ты, случайно, не знаешь, кто именно пытается с ним расправиться?

— Древние боги, — пожал плечами Таламандас. — Мои баргастские боги считают, что их действия носят лишь оборонительный характер…

— А пояснее можно?

— Древним богам пришлось отступать с боями. Они не смогли изменить будущее. Все, что им удалось, — это приготовиться к нему.

— Слишком уж они верят в судьбу.

— Да, маг, это их вечный недостаток.

Быстрый Бен закончил одеваться.

— Между прочим, это ведь, по большому счету, совсем не их война, — негромко заметил он. — Если не считать К’рула. Да и то не уверен.

Таламандас спрыгнул на пол.

— Какое имя ты назвал? К’рул? Что тебе о нем известно?

— Не слишком много. Знаю, что это он создал магические Пути. Мы плаваем в его бессмертной крови. И мы, чародеи, и все, кто бродит по тропам магии. В том числе и боги: твои и другие.

Фигурка подпрыгнула и обхватила крошечными пальчиками головку-желудь:

— Никто про это не знает! Понимаешь? Никто! Откуда ты узнал? Ну да, паутина! Паутина твоего проклятого мозга!

— В результате ударов, нанесенных Увечным Богом, К’рулу досталось сильнее, нежели Огни, — заметил Быстрый Бен. — И если даже я ощущаю себя беспомощным, то представь, что должен чувствовать К’рул! Думаю, теперь ты лучше поймешь, откуда у древних богов эта вера в неотвратимость судьбы. Если тебе мало сказанного, добавлю: все уцелевшие древние боги слишком долго жили под гнетом жутких проклятий. Согласен? Вот и попробуй после этого не верить в судьбу!

— Ну до чего изворотливый смертный! На все-то у тебя есть ответ! Ох и опасен ты, маг. С тобой нужно держать ухо востро. Ладно, не будем больше об этом.

Быстрый Бен пожал плечами:

— Твои баргастские боги — еще совсем дети в нашем мире. Младенцы, попавшие в дремучий лес. Куда уж им тягаться с Увечным Богом! Да, Таламандас, представь себе. Древние боги пытались справиться с ним своими силами. Ох, до чего же самонадеянные ребята. Но даже у них ничего не вышло, и пришлось искать союзников… И тут возникает вопрос: кто потрудился, чтобы превратить тебя в мой щит? Наверное, сам Худ. Больше некому. Он окутал твою душу — а вместе с нею и твоих баргастских богов — слоями смерти. Он обрубил нити заклинаний, сдерживающих твою силу. То ли Фэнер, то ли Трич… не знаю, кто из них сейчас там главный… бросил тебе кость, дабы ты мог защищаться, если на тебя нападут. Сдается мне, что Королева Грез тоже вступила в игру, послужив мостом между тобою и Спящей Богиней. Думаю, это она превратила тебя в одинокого, но могущественного воина, способного противостоять отраве, что поразила плоть Огни и кровь К’рула. Итак, ты готов выступить в поход. Но вот куда идти и как именно действовать? И вот тут-то появляюсь я. Что, Таламандас, я угадал?

— Мы уповаем на тебя, Бен Адаэфон Делат, — отчеканил его собеседник.

— Чего вы от меня ожидаете?

— Исполнения всех твоих замыслов, какими бы они ни были! — выкрикнул Таламандас. — И пусть они осуществятся!

Быстрый Бен усмехнулся, поглядел на хрупкую фигурку, но не произнес ни слова и лишь молча покинул шатер. Таламандас двинулся следом. Выйдя наружу, маг сообразил: то, что он принял за стук дождя, было всего лишь капелью с листьев развесистого дуба, ветви которого нависали над шатром. Полдень давно миновал. Небо над головой прояснилось.

Вокруг раскинулся лагерь баргастов. Между деревьями стояли шатры, сплетенные из веток и накрытые шкурами. Их было столько, что они занимали часть холма, поросшего редколесьем. Судя по облику шатров, лагерь населяли два племени баргастов. По истоптанным тропкам передвигались туда-сюда воины. Многие из них были ранены сами и тащили на спине раненых товарищей.

— А где мои друзья — сжигатели мостов? — спросил Быстрый Бен у Таламандаса.

— Они первыми ворвались в Капастан и до сих пор находятся там. Сейчас, наверное, малазанцы в Невольничьей крепости.

— Им пришлось сражаться?

— Только у Северных ворот. Там у них на пути оказались паннионцы. Но все прошло быстро и гладко. Никого из твоих даже не ранили. У тебя удивительные соплеменники, Бен Адаэфон Делат.

— Я тоже так думаю, — отозвался маг, разглядывая проходящих мимо воинов. — Никак поединки между баргастами прекратились?

— Верно подмечено, — хмыкнул Таламандас. — Наши боги обратились к шаманам, а те передали их волю всем баргастам. На войне недопустимо враждовать из-за клановых различий. Ведь Белолицые еще не выполнили свою миссию до конца.

— Так вы пойдете с нами на юг? — встрепенулся Быстрый Бен.

— У нас нет выбора. Мало затупить вражеский меч — мы должны отсечь руку, которая держит его.

— Мне нужно пообщаться с союзниками… с той армией, что находится к западу отсюда. Как ты думаешь, стоит попробовать добраться к ним по магическому Пути?

— Я готов тебе помочь.

— Тогда пошли, поищем укромный уголок.

А тем временем в двух лигах к западу от Капастана, на склонах пологого холма, покрытого узором предвечерних теней, шел бой. Многочисленные отряды тяжелой малазанской пехоты наступали на бетаклитов. Военные моряки, заняв передовые позиции, вели прицельную стрельбу из арбалетов. От оборонявшихся врагов их отделяло каких-нибудь тридцать шагов.

Скворец следил за сражением с гребня холма. Он оставался верхом на лошади и не поднимал забрало шлема. Чуя запах крови, животное возбужденно мотало головой. Командора окружали вестовые.

Фланговая атака, предпринятая Дуджеком против стрелков септарха, уничтожила поток стрел, что еще недавно со свистом неслись из прилегающей долины. Пехота Скворца оттянула силы противника на себя, позволив тяжелой кавалерии Однорукого обогнуть северный склон и зайти с тыла. Будь у паннионских стрелков дисциплина покрепче, а командиры потолковее, они бы сумели воспользоваться положением и дать по наступающим не менее трех залпов. Этого вполне хватило бы, чтобы отбить атаку. Увы! Завидев вражеских всадников, приближавшихся с правого фланга, воины септарха начали лихорадочно метаться из стороны в сторону и наконец пустились наутек. Однако далеко уйти им не удалось; кавалеристы Дуджека догнали их и устроили настоящую бойню.

Выполнив свою задачу, арбалетчики пропустили вперед наступающую пехоту и переместились на фланги. Но еще раньше, чем они возобновили обстрел, четыре тысячи молчаливых малазанских воинов в тяжелых чешуйчатых доспехах и с такими же тяжелыми щитами двинулись на сближение с бетаклитами. Когда до врага оставалось не более дюжины шагов, в паннионцев полетели копья, удлиненные острия которых были сплошь усеяны острыми шипами. Этим маневром владела лишь армия Дуджека. Затем пришла очередь особых метательных мечей. Только после этого малазанские пехотинцы устремились в атаку.

Оборона бетаклитов была смята.

После первого удара тяжелые пехотинцы Скворца перестроились в клинья. Каждый такой клин, состоявший из четырех взводов, действовал самостоятельно, врезаясь в ряды паннионцев.

Сражение, которое наблюдал командор, разворачивалось по всем правилам малазанской военной доктрины, созданной еще Дассемом Ультором несколько десятилетий назад. Эта тактика оправдала себя во многих битвах. Ее главной задачей было внести сумятицу в ряды противника. Затем сплошной строй малазанских солдат разбивался на клинья. Такой маневр диктовался логикой сражения. Двигаться единым фронтом, «щит к щиту», становилось все труднее, поскольку солдаты были вынуждены в буквальном смысле идти по трупам. Успешно начатая, атака постепенно теряла накал, что нередко позволяло противнику спастись бегством. Зато почти тысяча клиньев, насчитывавших по тридцать пять — сорок солдат, существенно замедляла вражеское отступление. У противника нарушалась согласованность действий, он мешкал, терял драгоценное время, с каждой минутой становясь все более уязвимым. Конечно, вместо хаотичного бегства можно было бы избрать противостояние и сражаться до последнего вздоха, но паннионцы не отличались ни дисциплиной, ни гибкостью, — умением приспосабливаться к изменившимся условиям. Впрочем, случись такое, малазанцы быстро бы вернулись к прежнему, фронтальному построению «щит к щиту».

Малазанская тактика оправдала себя и на этот раз. Всего за каких-то пятьдесят ударов сердца бетаклитская дивизия была разгромлена. Окруженные молчаливыми, непреклонными малазанцами, целые отряды паннионцев бросали оружие.

«Похоже, с этой стороны они уже не ударят», — мысленно заключил Скворец.

К нему подъехал вестовой от Каладана Бруда:

— Командор, докладываю: отряды баргастов из клана Ильгресов и застрельщиков-рхиви сломили сопротивление урдов и стражей Домина. Среди них были боевые маги, но тисте анди быстро всех утихомирили. Войска Бруда закрепились на южном фланге.

— Отрадно слышать, — сказал Скворец. — Есть еще какие-нибудь новости?

— Так точно, есть. Один из рхиви весьма удачно метнул пращу, отчего у септарха Кульпата появился третий глаз. Каменный. Но он септарху уже не понадобится: Кульпат убит. Мы захватили знамя его армии.

— Передай своему командиру, что сопротивление бетаклитов, беклитов, скаландиев и десандиев на этом фланге полностью подавлено. Здешние места и земли к северу свободны от паннионцев. Спроси Бруда, каковы будут наши дальнейшие совместные шаги. Мои дозорные сообщили, что в полулиге к востоку отсюда собралось почти двести тысяч тенескариев. Они весьма потрепанны, но по-прежнему опасны. Перебить этих крестьян не составило бы труда. Однако нам с Дуджеком претит устраивать бойню.

— Я в точности передам ваши слова, — пообещал вестовой и, тронув поводья, поскакал на юг.

Неожиданно перед Скворцом встала завеса тьмы. Конь под ним, а также лошади других всадников беспокойно зафыркали и начали бить копытами. Людям стоило некоторых усилий успокоить испуганных животных.

Из разверзшегося портала появилась Корлат. Ее черные доспехи были усеяны капельками крови.

— Ты, никак, ранена? — встревожился Скворец.

Тисте анди покачала головой:

— Один паннионский маг имел неосторожность нарваться на меня… Скворец, я за тобой. Ты уже освободился? Ты нам срочно нужен!

Командор поморщился: ему очень не хотелось покидать поле битвы, пусть даже быстро подходившей к победному концу. Но он понимал, что, если Корлат спешно явилась сюда, не побоявшись переместиться по отравленному магическому Пути, дело явно серьезное.

— Разумеется, я пойду с тобой. Только скажи куда.

— В штабной шатер Дуджека.

— Никак старика ранило?

— Нет, все хорошо. Вечно ты беспокоишься! — одними губами улыбнулась Корлат. — Долго мне еще тебя ждать?

— Сейчас отправимся, — пообещал Скворец и повернулся к всаднику на чалой кобыле. — Берак, останешься здесь за главного.

— Но я всего лишь капитан, — изумленно вытаращил глаза молодой офицер.

— Значит, судьба дает тебе возможность проявить себя. Между прочим, я и вовсе сержант. Во всяком случае, оставался бы таковым, если бы до сих пор получал жалованье из казны императрицы. К тому же ты — единственный свободный офицер, у которого под началом нет солдат.

— Вообще-то, верховный кулак назначил меня связным с черными морантами.

— А что, разве они здесь?

— Никак нет, но…

— Тогда довольно мямлить. Принимай командование, Берак, и постарайся удержать поводья в своих руках.

— Слушаюсь, командор.

Скворец спешился и подошел к Корлат. Ему вдруг ужасно захотелось обнять любимую, и он с трудом удержался. Глаза тисте анди насмешливо вспыхнули. Она прочла его мысли и прошептала:

— Ну, не на виду же у солдат.

— Ладно, веди, — проворчал Скворец.

Прежде Скворец странствовал по магическим Путям всего несколько раз в жизни. Каждое путешествие было трудным. И все же былые воспоминания не смогли подготовить его к вступлению в пределы Куральда Галейна. Взяв командора за руку, Корлат увлекла его во владения Матери Тьмы.

Скворец не знал, способна ли видеть тисте анди в этом непроглядном сумраке. Сам он не различал ничего. Ноги ощущали каменные плиты, припорошенные чем-то вроде пепла. Затхлый воздух был теплым, но не жарким. Иногда Скворцу казалось, что ему даже не нужно двигаться: некая неведомая сила словно бы сама тянула его вперед.

Вдруг перед глазами мелькнула серая вспышка.

— Нас преследуют даже здесь, — прошептала Корлат. — Отрава Увечного Бога проникла и в Куральд Галейн. Ты понимаешь, о чем я говорю? Все гораздо хуже, чем я думала.

Малазанец прочистил пересохшее горло:

— Уверен: Аномандер Рейк знает об этом. Может, скажешь, что он намерен предпринять?

— Действовать последовательно, милый мой. Он же Рыцарь Тьмы, защитник Матери Тьмы. Рейк не из тех, кто уклоняется от сражения.

— Я и не говорил, что он уклоняется, — смутился Скворец. — Тогда чего же он медлит?

— Тисте анди отличаются терпением. Одной силы мало. Нужна мудрость, позволяющая терпеливо дожидаться подходящего момента. Когда Рейк решит, что такой момент наступил, он даст достойный ответ.

— Наверное, по той же причине он пока не атакует Паннионский Домин мощью своей базальтовой крепости?

— Да.

«И ведь он как-то ухитряется прятать эту здоровенную летающую крепость размером с гору», — подумал Скворец.

— Ты безраздельно веришь своему господину? — спросил он Корлат.

Рука, сжимавшая его руку, чуть сместилась. Скворец догадался, что тисте анди пожала плечами.

— К нашему владыке неприменимо такое понятие, как вера. Я в этом уже не раз убедилась. Мне по душе иная формулировка — отсутствие сомнений.

— Понятно. Скажи, а в отношении меня ты тоже не испытываешь сомнений?

— Ишь как ловко ты все повернул. Ладно, отвечу: я нисколько в тебе не сомневаюсь, что бы ты ни подразумевал. Позволь и мне задать такой же вопрос?

— Это вовсе не обязательно. Полагаю, все и так ясно.

— Что тисте анди, что люди — все мужчины одинаковы. Не силой же мне вытаскивать из тебя слова?

— Тебе не придется сильно стараться. Мой ответ не отличается от твоего.

— И каков он?

— Ты, никак, уже забыла, что только что сказала сама? Да уж, память у тебя девичья.

Локоть Корлат ткнулся ему в ребро.

— Поговорили, и будет. Мы уже пришли.

После кромешной тьмы сумрак штабного шатра Дуджека показался Скворцу ослепительным светом. Выпустив их обоих наружу, портал беззвучно закрылся.

— Подозреваю, что на самом деле ты все это затеяла, чтобы уединиться со мной!

— Боги милосердные! Ну и самомнение!

Корлат махнула в сторону призрачной фигуры, незаметно появившейся перед Скворцом. Улыбающееся лицо было хорошо знакомо командору.

— Отрадная картинка, — сказал призрак, разглядывая малазанца и тисте анди. — А я уж и забыл, когда в последний раз оставался наедине с женщиной.

— Попридержи язык, Быстрый Бен! — рявкнул Скворец, выдергивая свою руку из руки Корлат. — Да какие там женщины, если ты едва на ногах стоишь? Давненько мы не виделись. Выглядишь просто ужасно.

— Спасибо на добром слове, командор. Ты всегда отличался деликатностью. Честно говоря, чувствую я себя еще паршивее, чем выгляжу. Но теперь я могу хоть как-то передвигаться по магическим Путям, не страшась отравы Увечного Бога. Я принес тебе новости из Капастана. Желаешь послушать?

— Выкладывай, — улыбнулся Скворец.

— Город находится в руках клана Белолицых.

— Мы так и думали. От Меченого мы узнали, что вам удалось завербовать баргастов в союзники. А когда на нас погнали остатки паннионских войск, стало понятно, кто тут постарался.

— Полагаю, вы достойно их встретили. У меня есть еще одна приятная новость. Баргасты согласились идти вместе с нами на юг. Если до сих пор тебе и Дуджеку было трудно поладить с Брудом, Каллором и всей этой компашкой — ты уж прости, Корлат, — то теперь вам придется иметь дело еще и с Хумбралом Тауром.

— Ну и что он за тип? — с усмешкой спросил Скворец.

— Любит поумничать, но как-никак надо отдать Тауру должное: это он сплотил кланы. К тому же он хорошо понимает, в какую заваруху мы все ввязываемся.

— Рад, что хотя бы кто-то это понимает. Как там Паран и наши сжигатели мостов?

— Сам я их не видел, могу судить лишь по чужим словам, но вроде как с ними все в порядке. Сейчас они в Невольничьей крепости вместе с Хумбралом Тауром и уцелевшими защитниками города.

— Неужели кто-то выжил в этой передряге? — удивился Скворец.

— Похоже, что так. Часть горожан по-прежнему находится в подземелье вместе с охраняющими их «Серыми мечами». Верится с трудом, правда? Вряд ли в них еще остался боевой пыл. Ох, говорят, на улицах Капастана такое творится… — Быстрый Бен покачал головой. — Подобное пока своими глазами не увидишь — ни за что не поверишь. Вот я и собрался взглянуть. С твоего позволения, разумеется.

— И с надлежащей осторожностью.

Маг улыбнулся:

— Ты же знаешь, командор: когда надо, я могу оставаться невидимым… Вы-то когда собираетесь добраться до Капастана?

— Нам еще с тенескариями предстоит разобраться. Если не все пойдет гладко… сам понимаешь.

— Вы что же, собираетесь вступать с ними в переговоры? — прищурился Быстрый Бен.

— А почему бы и нет? Лучше уж так, чем убивать направо и налево.

— Жаль, Скворец, ты не слышал рассказы баргастов. Эти тенескарии, когда ворвались в Капастан, такого там натворили. У них есть вождь по имени Анастер, так называемый первенец мертвого семени — это что-то вроде почетного титула. По последним слухам, Анастер самолично содрал кожу с Джеларкана, а мясо принца изжарил, чтобы попировать со своими приспешниками в Тронном зале… Как тебе такое?

Корлат шумно выдохнула. Скворец поморщился:

— Если слухи подтвердятся, то и этого Анастера, и остальных виновных тенескариев будут судить по малазанским законам военного времени.

— Простая казнь будет для них милосердием, которого сами они по отношению к жертвам не проявляли, — заметил Быстрый Бен.

— Тогда пусть молятся, чтобы попасть к малазанцам, а не к баргастам.

Лицо чародея оставалось встревоженным.

— Думаешь, уцелевшие горожане, остатки «Серых мечей» и жрецы согласятся простить тенескариям все зверства? Смотри, как бы их гнев не обратился против нас.

— Спасибо за предостережение, маг. Это все?

— Да. До встречи в Капастане, Скворец.

— Пока.

Призрак растаял.

— Малазанские законы военного времени, стало быть? — промолвила Корлат. — Но вообще-то, с паннионцами воюют не только малазанцы.

— Насколько я успел узнать Каладана Бруда, он не одержим местью, — ответил ей Скворец. — А ты предвидишь стычку?

— Я знаю, какие советы даст ему Каллор.

В голосе тисте анди зазвенели напряженные нотки.

— Я тоже знаю, но сильно сомневаюсь, что Воевода станет их слушать. Конечно, одному только Худу известно, какие мысли бродят в голове у Бруда. Но ведь до сих пор он не больно-то прислушивался к Каллору.

— Мы с тобой пока что не видели Капастан.

Скворец шумно вздохнул и начал стаскивать кольчужные перчатки.

— Отвечать зверством на зверство? — спросил он.

— Таков неписаный закон, — тихо сказала Корлат. — Древний закон.

— Я не подчиняюсь этому закону! — отрезал командор. — Иначе мы и сами уподобимся паннионцам. — Он повернулся к женщине. — Даже простая казнь… Подумай, тенескариев больше двухсот тысяч. Голодные, отчаявшиеся крестьяне, которым нечего терять. Думаешь, они будут с овечьей покорностью дожидаться, пока им отрубят голову? Сомневаюсь. Взять их в плен? Но нам при всем желании не прокормить такую ораву. И лишних солдат, чтобы стеречь пленных, у нас тоже нет.

— Так ты что же, предлагаешь… отпустить их на все четыре стороны? — спросила Корлат, ошеломленная своей догадкой.

«Она к чему-то клонит. Я улавливал намеки, и не раз. Неужели кто-то пытается вбить между нами невидимый клин?»

— Нет, всех мы, разумеется, не отпустим. У нас останутся их главари: этот Анастер и офицеры, если у него они есть. С него спрос особый. Это он поощрял все зверства своих солдат. Впрочем, — добавил Скворец, резко тряхнув головой, — настоящий злодей ждет нас в пределах Паннионского Домина. Провидец — вот кто истинный виновник одичания, безумия и каннибализма. Губитель собственного народа. Тенескарии — его жертвы. Злобные, страшные, но жертвы.

Корлат нахмурилась. Чувствовалось, что тисте анди не понравились его слова.

— Но тогда получается, что мы должны отпустить и паннионских солдат тоже? — спросила она.

Серые глаза малазанского командора сурово воззрились на собеседницу.

— Наш главный враг — Паннионский Провидец. Здесь мы с Дуджеком единодушны. Мы должны уничтожить этого злодея, а не истреблять целый народ. Но тех, кто вздумает помешать нам добраться до Провидца, мы жалеть не станем. А возмездие — оно лишь распыляет силы и отвлекает от основной цели.

— Но как же тогда освобождение захваченных паннионцами городов?

— Только если они окажутся у нас на пути. Это второстепенная задача, Корлат. Странно, что тебя это смущает. Еще во время первых переговоров, когда обсуждалась тактика, мы с Брудом решили, что нанесем удар в самое сердце Паннионской империи.

— По-моему, ты все не так понял, Скворец. Больше десятка лет Каладан Бруд вел освободительную войну. Он сражался против вашей ненасытной Малазанской империи. Теперь внимание Бруда переместилось на нового врага, однако суть войны осталась прежней. Воевода явился сюда освобождать паннионцев.

— Худ тебя побери, Корлат! Невозможно освободить людей от самих себя!

— Бруд намерен освободить их от гнета Паннионского Провидца.

— А кто вознес тирана на вершину власти? Не эти ли самые люди?

— Я что-то совсем запуталась. Ты прекрасно понимаешь их вину, но в то же время предлагаешь помиловать тенескариев и даже солдат паннионской армии. Сам себе противоречишь, вот что сбивает меня с толку.

«И не только это, Корлат».

— На самом деле никакого противоречия здесь нет. Если наши армии победят, нам с Дуджеком вовсе не улыбается становиться судьями и палачами. Мы явились сюда не затем, чтобы решать за паннионцев, как им жить дальше. Пусть думают сами. Если мы взвалим себе на плечи еще и тяготы управления, то превратимся в государственных чиновников. Управление страной немыслимо без власти над ней, следовательно мы должны будем захватить эту страну.

Ответом ему был резкий смех Корлат.

— А разве не такова излюбленная тактика малазанцев?

— Но это не малазанская война!

— Вот как! Ты не шутишь?

Скворец сощурился:

— Какие уж тут шутки? Нас объявили вне закона. Армия Дуджека Однорукого…

Он осекся, увидев ее потухший взгляд. Поздно, слишком поздно Скворец сообразил, что глупейшим образом провалил испытание. И эта его ошибка положила конец доверию, которое зародилось между ними.

«Какой же я болван! Сам все испортил».

Корлат улыбнулась. В ее улыбке сквозили боль и сожаление.

— Дуджек скоро будет. Дождись его здесь.

И с этими словами женщина вышла из шатра.

Командор проводил ее взглядом, затем швырнул перчатки на стол, а сам уселся на койку верховного кулака.

«Или нужно было сказать тебе правду, Корлат? Страшную правду о том, что и мне, и Дуджеку буквально приставили к горлу нож. И тот, кто держит его, действуя от имени императрицы Ласин, находится прямо здесь, в этом лагере. И был здесь с самого начала».

За стенками шатра послышался цокот копыт. Вскоре появился верховный кулак. Доспехи его были серыми от пыли.

— А я уж начал гадать, куда ты запропастился…

— Бруд знает, — резко перебил его Скворец.

Дуджек уставился на своего помощника:

— Ты это серьезно? И что именно ему известно?

— Что мы не настолько вне закона, как хотели бы казаться.

— Так. А еще что?

— А тебе этого мало? — взвился командор.

Однорукий подошел к столику, где возвышался кувшин с элем. Открыв пробку, он доверху наполнил кружки.

— Но ведь существуют… смягчающие обстоятельства.

— О которых знаем только мы с тобой.

— И наша армия.

— Ошибаешься, Дуджек. Наши солдаты убеждены, что Малазанская империя не даст и ломаного гроша за их жизни. Они верят, что на родине их будут судить как изменников. О смягчающих обстоятельствах известно лишь нам с тобой.

Дуджек молча осушил кружку и наполнил ее снова.

— А ты предлагаешь раскрыть все карты перед Брудом и Корлат? Зачем? В надежде, что они сумеют каким-то чудом облегчить нашу участь?

— Не знаю. Мы слишком долго их обманывали. Как теперь можно рассчитывать на прощение союзников? Представляю, как я сам отреагировал бы на их месте. Выходит, что мы сознаемся лишь потому, что нас приперли к стенке…

— Да, это будет выглядеть именно так. Нечего сказать, хороши союзнички, которые вдруг заявляют: «Мы врали вам с самого начала, пытаясь спасти свои шкуры, но теперь, когда вы все знаете, мы, пожалуй, расскажем вам правду…» Даже представить противно. И это — накануне вступления в пределы Паннионского Домина. Наш союз под угрозой.

Полог шатра с глухим стуком откинулся. На пороге стоял Артантос:

— Простите, что помешал вашей беседе. — Прежде чем продолжить, он внимательно оглядел обоих военачальников. — Каладан Бруд приглашает вас на совет.

«Что ж, знаменосец, время ты рассчитал безупречно».

Скворец взял свою кружку, допил эль, затем повернулся к Дуджеку и кивнул.

— Поезжай вперед, Артантос, — вздохнув, произнес верховный кулак. — Мы сейчас будем.

Лагерь казался на редкость тихим. Пока они двигались к Капастану, Мхиби мечтала о тишине. Но только сейчас рхиви поняла: присутствие армии внушало спокойствие. Нынче в лагере оставались лишь старики, дети да пара сотен малазанских солдат из арьергарда. Мхиби ничего не знала об исходе сражения, однако дыхание смерти ощущалось и здесь. В темноте слышались заунывные песни рхиви и баргастов. Племена прощались со своими погибшими.

«Победа — это всего лишь иллюзия».

Каждую ночь Мхиби во сне убегала от погони. Но преследователи неизбежно настигали ее, и она просыпалась. Пробуждение всегда было внезапным, словно ее выдергивали из сновидения. Иссохшее тело рхиви содрогалось, наполняясь болью. Она ускользала от врагов, но, по сути, лишь меняла один кошмар на другой.

«Видимость, одна только видимость. Везде и во всем — сплошные иллюзии».

Мир для Мхиби сузился до размеров повозки, на дне которой она лежала. Доски, устланные шкурами. «Святилище», куда она возвращалась после каждого пробуждения. Да, теперь грубые шерстяные одеяла и вылинявший мех шкур заменяли ей равнины и холмы. В их складках она с удивлением узнавала местность, над которой однажды во сне ее нес дракон. Мхиби вспомнила, как упивалась она тогда ощущением свободы. Теперь это казалось ей насмешкой.

По обе стороны от лежащей рхиви простирались шерстяные «земли». Она успела изучить каждую ниточку, каждый узелок, черпая в них глубинное знание. Мхиби вспоминала: на далеком севере, где живут племена натийцев, мертвых принято хоронить в деревянных ящиках. Обычай этот очень давний. Говорят, что еще раньше покойников помещали в выдолбленные стволы деревьев, а потом закапывали. Земля порождала дерево, и в землю же оно должно было вернуться. Сосуд жизни становился сосудом смерти. Мхиби вдруг пришла в голову странная мысль: если бы мертвые натийцы могли видеть что-то в последний момент перед тем, как крышка закроется и тьма поглотит все вокруг, у нее и у них был бы одинаковый обзор. Она и сама, неподвижно лежащая на дне повозки, недалека от того мгновения, когда крышка захлопнется. Ее бесполезное, никому не нужное тело ожидало погружения в темноту.

Но другие всячески оттягивали этот столь желанный для Мхиби миг. Они потакали своим заблуждениям, думая, будто проявляют милосердие и сострадание. И даруджиец, кормивший ее, и женщины-рхиви, обмывавшие ее тело и расчесывавшие жалкие остатки волос. Злые шутки — вот что это на самом деле. Нескончаемые пытки, скрываемые под маской добросердечия.

Сейчас возле Мхиби сидела соплеменница, которая пыталась расчесать ей волосы роговым гребнем, мурлыча себе под нос колыбельную. Мхиби помнила эту женщину по другой своей жизни. Тогда она казалась ей беспомощной старухой, обиженной судьбой. Бедняжку ударил копытом по голове бхедерин, и с тех пор женщина жила в предельно простом мире. «Вернее, это я раньше так думала. Но то была лишь очередная иллюзия. Нет, она жила среди неизвестного, среди вещей, которые не могла понять. Ее собственный мир полон страха. Она поет, чтобы отпугнуть этот ужас, порожденный неведением. Надо же хоть чем-то отвлечься.

А до того как заниматься мною, она выполняла более полезную работу — обряжала покойников, готовила их к погребению. Говорят, что таких вот убогих, обиженных судьбой, духи избирают своим орудием. Через нее духи могут приблизиться к павшим, успокоить их и подготовить к переходу в мир предков».

Умом Мхиби все понимала, но тем не менее подозревала, что эту полоумную старуху приставили к ней со злым умыслом. С таким же успехом женщина могла бы расчесывать конскую или козью гриву. Ее не волновало, жива еще Мхиби или нет. Копыто бхедерина выбило из ее головы подобные вопросы. Несчастная никому никогда не смотрела в глаза.

А гребень неторопливо двигался туда-сюда, взад-вперед, сопровождаемый монотонным пением.

«Духи предков! Я бы предпочла ваш ужасный и неведомый мир. Уж лучше быть жертвой безумия, чем знать о предательстве дочери, которая не дает мне покоя даже во сне. Она натравливает на меня волков, олицетворяющих ее собственный голод, поглотивший мою юность и жаждущий большего. Как будто от меня еще хоть что-то осталось. Неужели я так и буду всего лишь пищей для своей растущей дочери? Эта ненасытность и так съела мою молодость и силы, а дочери все мало, как будто во мне еще что-то осталось. Последнее блюдо: мать, низведенная до состояния корма?

Скажи, Серебряная Лиса: неужели так поступают все дети? Неужто я испытываю то, что испытывает каждая мать? Не было ритуалов, разделивших наши жизни. Мы давно не живем так, как наши предки. Мы позабыли сокровенный смысл этих обрядов. Ты продолжаешь высасывать из меня остатки жизненных соков. Мы обе заперты в ловушке, в тюрьме, стены которой становятся все крепче.

Вынашивание ребенка старит тело, отравляет кровь, лишает женщину былой красоты. А роды и вовсе разрывают ее надвое. Злейшему врагу не пожелаешь такой боли. Молодое и старое разделяются. Ребенок требует, а мать безропотно отдает.

Получается, что я до сих пор не отняла тебя от груди. Ты так и не покидала моей утробы, Серебряная Лиса. Если бы ты питалась только моим молоком. Но нет, ты забираешь у меня все подчистую.

Духи, умоляю вас: даруйте мне избавление. Я более не в силах выдержать всех жестоких тягостей подобного материнства. Да и можно ли назвать это материнством? Прошу вас: отделите меня от дочери ради ее же блага. Мое молоко становится отравой. Я способна питать ее лишь собственной злобой, ибо других чувств во мне уже не осталось. Невзирая на дряхлое старческое тело, я остаюсь молодой девушкой».

Застряв в клочке спутанных волос, гребень дернулся, заставив Мхиби запрокинуть голову. Она застонала от боли и подняла глаза на полоумную женщину-рхиви. Их взгляды встретились. Женщина, никогда не смотревшая никому в глаза, сейчас взирала на Мхиби.

«Я — девушка в теле старухи. Она — ребенок в теле зрелой женщины».

Две тюрьмы, идеально отражающие друг друга.

И узницы их смотрят одна на другую.

— Девочка моя, у тебя усталый вид. Посиди немного в обществе щедрого Круппа, и он угостит тебя горячим отваром из трав. Хочешь?

— Спасибо. Не откажусь.

Крупп улыбнулся, видя, как Серебряная Лиса медленно села, прислонившись спиной к снятому конскому седлу. Хотя их разделял небольшой очаг, пламя не мешало толстяку разглядеть округлости тела взрослой женщины, проступавшие под поношенной блузой из оленьей кожи.

— Где же твои друзья? — спросила Серебряная Лиса.

— Развлекаются игрой со стражниками Тригалльской торговой гильдии. А бедного Круппа под каким-то надуманным предлогом от упомянутых игр отстранили. Ну просто чудовищная несправедливость! Знала бы ты, сколько шишек сыплется на голову бедного Круппа! — Толстяк подал Серебряной Лисе латунную чашку. — Увы, кроме шалфея, тут почти ничего нет. Зато если ты вдруг кашляешь…

— Я здорова, но в любом случае спасибо.

— У Круппа, разумеется, никогда не бывает кашля.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что он постоянно пьет отвар шалфея.

Молодая колдунья перевела взгляд карих глаз с даруджийца на повозку, стоявшую в десятке шагов от него.

— Как дела у мамы?

Крупп приподнял бровь:

— Почему бы тебе не спросить об этом у нее самой?

— Я не могу. Ты же знаешь, кем она меня считает. Настоящим чудовищем. Источником всех бед и страданий. Я украла ее молодость, иссушила ее тело. Мать ненавидит меня, и не без причины. Особенно теперь, когда Корлат рассказала ей про моих т’лан айев.

— Круппу желательно знать: ты сомневаешься в полезности предпринятого путешествия?

Серебряная Лиса покачала головой и сделала несколько глотков.

— Слишком поздно сомневаться. И потом, наше путешествие окончилось, а ее странствие продолжается.

— Ты не совсем права, — тихо возразил Крупп. — Твоему путешествию еще далеко до завершения. Но давай временно оставим эту тему. Согласна? Скажи, тебе что-нибудь известно об ужасных сражениях в Капастане?

— Все закончилось, Крупп. Паннионской армии больше не существует, если не считать двухсот тысяч плохо вооруженных крестьян. Белолицые баргасты освободили Капастан… точнее, то, что от него осталось. Сжигатели мостов уже в городе. Есть и совсем свежая новость: Каладан Бруд созвал военный совет. Думаю, тебе стоит там появиться.

— С какой целью? Ну, разве что озарить сие собрание несравненным светом мудрости Круппа. А ты тоже намереваешься туда пойти?

Серебряная Лиса усмехнулась:

— Ты же сам говорил: мое путешествие еще не окончилось.

— О да, разумеется. Ну что ж, Крупп желает тебе с пользой провести там время. Он искренне надеется на новую и скорую встречу с тобой, девочка.

— Вполне осуществимые надежды, — ответила Серебряная Лиса, вновь глядя в сторону повозки.

Она залпом допила отвар и встала.

От Круппа не укрылось, что женщина замешкалась.

— Что с тобой, милая? Тебя что-то тревожит?

— Сама не знаю, — ответила колдунья. Вид у нее, однако, был обеспокоенный. — Одна часть меня не прочь отправиться с тобой на совет. Что-то настойчиво влечет меня туда.

— Говоришь, одна часть тебя? — переспросил толстяк и сощурил свои глазки.

— Да. Ты, конечно, поинтересуешься: какая часть? Чья душа во мне терзается недобрыми предчувствиями? Кто из них ощущает, что наш союз с Каладаном Брудом может в считаные секунды рухнуть? Самое скверное… я как будто знаю причину… и в то же время ничего не знаю.

— Проще говоря, Рваная Снасть не знает. Вероятно, Ночная Стужа и Беллурдан осведомлены гораздо лучше, но предпочитают помалкивать.

— Ладно, Крупп, не обращай внимания.

— Я же вижу, что тебя буквально разрывает изнутри. Ты следуешь предначертаниям своей судьбы. Но разве нельзя позволить себе небольшую передышку и отправиться со мной в штабной шатер Воеводы?

— А ты умеешь настаивать на своем, Крупп.

— Только в минуты крайней необходимости. Если два союзнических лагеря вдруг окажутся разделенными непреодолимой пропастью, ты послужишь спасительным мостом.

— Крупп, я не доверяю Ночной Стуже.

— Многие смертные часто не верят самим себе. Но только не Крупп, разумеется, чья натура необычайно гармонична. Противоречивость чувств вообще свойственна человеческой природе… опять-таки за исключением достойного Круппа…

— Ну хорошо, уговорил. Идем.

Темная дыра портала, на время уничтожившая стену штабного шатра, принесла с собой слабое дыхание Куральда Галейна, отчего все лампы потускнели. После того как Аномандер Рейк вышел наружу, портал беззвучно закрылся и фитили светильников вспыхнули вновь.

Широкое плоское лицо Бруда перекосилось.

— Ты опоздал, — буркнул он Рейку. — Малазанцы уже направляются сюда.

Владыка Семени Луны повел плечами, сбрасывая черный плащ. И невозмутимо спросил:

— И что с того? Или мне опять брать на себя обязанности судьи?

— Владыка, стали известны кое-какие подробности, — вступила в разговор стоявшая у стены Корлат. — Наш дальнейший союз с малазанцами… под вопросом.

— Под вопросом? — язвительно хмыкнул присутствующий в шатре Каллор. — Да о каком союзе вообще может идти речь? Нам с самого начала нагло врали. Сейчас нужно не обсуждениями заниматься, а нанести молниеносный удар по армии Дуджека Однорукого, пока они не очухались после сегодняшнего сражения.

Корлат следила за Рейком. Тот молча разглядывал своих союзников. Неожиданно тисте анди улыбнулся:

— Дорогой Каладан, если ты называешь ложью то, что малазанцы умолчали о тайной руке императрицы… если Дуджек Однорукий и Скворец не рассказали тебе, что постоянно ощущают кинжал, острие которого упирается им в спину, тогда я скажу тебе следующее. Возможно, нам и впрямь следует кое-что предпринять… хотя, на мой взгляд, прямо сейчас вмешиваться не стоит. Надо бы поддержать Скворца и Дуджека. Если, конечно, — глаза Рейка уперлись в Бруда, — ты вдруг не усомнился в их полководческих способностях. — Владыка Семени Луны медленно снял кольчужные перчатки. — Когда Карга рассказывала мне о сегодняшней битве, то ее доклад изобиловал завистливыми комплиментами. Малазанцы сражались умело, с этакой небрежной легкостью, однако там, где надо, были тверды и неумолимы. Словом, в очередной раз продемонстрировали знакомые нам качества.

— Мы сейчас говорим не об их выучке и умении сражаться, — прохрипел Каллор. — Эта война должна была стать освободительной.

— Не валяй дурака, — бросил ему Рейк. — Что тут в кувшине? Вино или эль? Кто-нибудь еще хочет выпить?

— Налей и мне, — попросил Каладан Бруд. — Но позволь заметить: пусть в прошлом Каллор и порол чепуху, сейчас он высказал вполне здравое суждение. Нам предстоит война за освобождение Паннионского Домина.

— Это просто могущественная империя, — протянул владыка Семени Луны. — И, будучи таковой, она представляет угрозу, которую мы собираемся уничтожить. Освобождение народа может явиться следствием наших действий, но никак не целью. Отпусти гадюку, и она при первом удобном случае не преминет тебя ужалить.

— Тогда ради чего мы вознамерились сокрушить Паннионского Провидца? Чтобы его место занял какой-нибудь малазанский правитель?

Рейк подал Бруду бокал с вином. На Воеводу смотрели равнодушные, почти сонные глаза тисте анди.

— Паннионский Провидец — жестокий тиран, угнетающий своих же собственных подданных, — сказал Аномандер Рейк. — Этого никто из нас не отрицает. Вот вам и причина, вполне достаточная, чтобы вторгнуться в пределы Домина.

— По-моему, об этом мы твердим с самого начала.

— Каллор, мне было достаточно выслушать тебя один раз. Твое пристрастие к повторениям утомляет. Я привел лишь один довод, назвал только одну… причину. Но похоже, вы все считаете ее первостепенной, хотя, на мой взгляд, упомянутый фактор играет в общей картине весьма незначительную роль. — Он неспешно отхлебнул вина. — Но к твоей вящей радости, Каллор, я предлагаю пока остановиться именно на этой причине. Итак, страх и угнетение — основные реалии Паннионского Домина. А теперь сравните жизнь в пределах Домина с жизнью в тех местах Генабакиса, что остаются под властью малазанцев. Ощущается ли там страх? Не в большей мере, чем в том же Даруджистане, оставшемся вольным городом. Имеет ли место угнетение? Любое правление немыслимо без строгого соблюдения законов. Я повидал немало империй и могу сказать: из всех известных мне законов малазанские — наиболее разумные и наименее обременительные для народа. Словом, ни о какой тирании даже и речи нет.

Рассуждаем дальше. Допустим, мы уничтожили Паннионского Провидца, заменили его наместником, который стал править Домином на малазанский манер. Хотите знать, каков будет результат? Мир, возрождение, закон и порядок.

Рейк оглядел собравшихся и слегка приподнял одну бровь:

— Пятнадцать лет назад Генабарис представлял собой вонючую дыру на северо-западном побережье, а Натилог был и того хуже. И как выглядят эти города сейчас, под малазанским правлением? Они вполне могут соперничать с Даруджистаном. Если вы действительно желаете добра простому народу Паннионского Домина, то почему бы не отдать эти земли под власть императрицы?

Ласин понимала, что мы никогда не поддержим ее притязания. Дело осложнялось еще и тем, что малазанская армия в Генабакисе не могла одновременно воевать и с нами, и с Паннионским Провидцем. И тогда Дуджека и Скворца втянули в хитроумный трюк, имевший целью превратить нас в союзников. Они оба солдаты, если вы вдруг забыли, и вынуждены подчиняться приказам. Если какой-либо приказ солдатам не по душе, то им же хуже. Коли велено соврать, что армия якобы объявлена вне закона, не открывая секрет рядовым бойцам, дабы сохранить все в тайне, значит хороший солдат — и не важно, командиром сколь высокого ранга он является, — должен смириться с этим, стиснув зубы.

Рейк сделал еще несколько глотков.

— Суть всего этого проста. Во всяком случае, для меня. Вспомни, Бруд, нашу войну с малазанцами. По правде говоря, мы воевали за освобождение Генабакиса. Ни у кого не просили ни денег, ни земель. Собственные побуждения были не до конца ясны даже нам самим. Что же тогда говорить об императрице? Она тогда и вовсе не находила никакого объяснения нашим действиям. Мы представлялись Ласин приверженцами высоких идеалов, чья готовность к самопожертвованию пугала и откровенно злила ее. Короче, Ласин до сих пор считает нас врагами, хотя и сама толком не знает почему.

— Ишь как ты тут соловьем разливаешься. Недаром говорят, что сладкозвучные песни заманивают в пропасть, — ехидно заметил Каллор. — Кем же еще ей нас считать? Разумеется, врагами! Никому из нас — подчеркиваю: никому! — не нашлось бы места в империи Ласин.

— Неужели это тебя удивляет? — спросил Рейк. — Нами нельзя помыкать. Правда лежит на ладони: мы воюем за собственную свободу. За то, чтобы для Семени Луны не существовало границ. Чтобы не установился всеохватный мир, при котором воеводы, генералы и роты наемников станут не нужны. Мы боремся против порядка и железной руки, которая должна за ним скрываться, лишь потому, что эта рука — не наша.

— Я никогда и не мечтал стать такой рукой, — пробасил Бруд.

— Я тоже. Так зачем выражать недовольство императрицей, которая не только испытывает подобное желание, но и даже приняла на себя соответствующие обязанности?

Корлат не верила своим ушам. Уже второй раз Рейк ошеломлял ее своими заявлениями.

«Сказывается кровь драконов, что течет в его жилах. Он мыслит не так, как мы. Но только ли в крови дело? Или здесь есть и какая-то иная причина?»

У Корлат не было ответов, она не понимала того, кому привыкла безропотно подчиняться. Неожиданно ее захлестнула волна гордости.

«Аномандер Рейк — истинный Сын Тьмы. Владыка, достойный того, чтобы поклясться ему в верности. Он заслужил преданность, причем не только мою, но и всех тисте анди».

— Налей-ка мне еще бокальчик, — шумно выдохнул Каладан Бруд.

Каллор поднялся со стула, глухо позвякивая кольчугой.

— Ваши воззрения не удовлетворяют меня, но сейчас я должен временно забыть о своем неудовольствии и обратить внимание на предмет, лишь косвенно связанный со всем, о чем говорилось здесь до сих пор. Итак, Капастан освобожден. Перед нами река. Южнее — три города, которые нужно взять. Если мы будем действовать единой армией, то это существенно замедлит наше продвижение. Что касается Сетты — город вообще находится в стороне от нашего пути на Коралл. По моему мнению, следует разделить армию на две части. Одна пройдет через Лест, другая — через Сетту. Обратное слияние должно будет произойти уже где-то в Маурике, перед ударом по Кораллу. Отсюда вопрос: как разумнее разделить объединенную армию?

— Будет о чем поговорить, когда мы окажемся здесь в полном составе, — обронил Аномандер Рейк.

— Тем более что больше говорить не о чем, — поддержал его Каладан Бруд. — Интересно, удивит ли это малазанцев?

«Еще как удивит, — подумала Корлат. Она сожалела, что их разговор с командором окончился почти ссорой. — Но хуже всего, что я обвинила Скворца в обмане. Надеюсь, еще не поздно исправить положение. Тисте анди не свойственно делать поспешные суждения. Но мой разум был затуманен. Затуманен? Правильнее сказать, туда нагнало грозовых туч. Ураган эмоций, в котором переплелись любовь и чувство долга. Сможешь ли ты простить меня, Скворец?»

Откинув полог шатра, внутрь вступил малазанский знаменосец Артантос. За ним вошли Дуджек и Скворец. Лицо Однорукого было хмурым.

— Прошу извинить нас за задержку, — сказал верховный кулак. — Мне недавно доложили, что тенескарии стронулись с места и движутся прямо на нас.

Корлат пыталась встретиться глазами со Скворцом, однако малазанский командор глядел на Каладана Бруда.

— На рассвете нужно ждать еще одного сражения. Противно воевать с голодными и оголтелыми босяками.

— Предоставьте это мне, — подал голос из своего угла Аномандер Рейк.

Скворец удивленно завертел головой:

— Простите, владыка, что не сразу увидел вас. Голова была занята другим.

— Неужели тисте анди будут сражаться против тенескариев? — недоверчиво спросил Дуджек.

— Вряд ли это понадобится, — ответил Рейк. — С этих оборванцев вполне хватит и меня одного. Я напугаю их до смерти.

Некоторое время все молчали, затем Каладан Бруд встал и извлек из сундука дополнительные бокалы:

— Верховный кулак, я позвал вас сюда по другому поводу.

— Догадываюсь.

Старик выглядел совсем изможденным. Лицо Скворца было красным от возбуждения.

Воевода разлил вино:

— Прошу, угощайтесь. Пока мы вас ждали, Каллор тут завел разговор о дальнейшей диспозиции войск.

«Да эти ублюдки просто над нами потешаются! Довольно».

Воспользовавшись паузой, Корлат сказала:

— Как вы знаете, верховный кулак, наш дальнейший путь к Паннионскому Домину проходит через три города. Лест и Сетту было бы разумно захватить одновременно, после чего вновь объединить силы в Маурике и потом уже двигаться на Коралл. Вот мы и хотели обсудить с вами, как наилучшим образом разделить объединенную армию.

Глаза Скворца сами нашли ее. Корлат слегка улыбнулась, однако малазанец в ответ нахмурился.

— Понятно, — с некоторым запозданием отозвался Дуджек. — Что ж, вопрос весьма своевременный.

Однорукий пододвинул к себе походный стул и сел, взяв бокал. Больше он ничего не сказал.

— Разделение армий представляется вполне очевидным и правильным решением, — откашлявшись, произнес Скворец. — Малазанские части будет разумно направить на юго-запад, к Сетте, где мы сможем соединиться с черными морантами, которые заняли позиции в горах Видений и пока остаются там. Бруд поведет свои силы на юг, к Лесту. Как только мы возьмем Сетту, то получим выход к реке Маурик, а затем, продвигаясь на юг, достигнем и самого города. Возможно, вы окажетесь там раньше, но небольшое ожидание вряд ли осложнит дело.

— Согласен, — кивнул Воевода.

— На первый взгляд все очевидно. Однако жизнь внесла свои поправки, — продолжал Скворец.

Все удивленно повернулись к нему.

— Белолицые баргасты согласились идти с нами на Паннионский Домин. Возможно, кто-то из уцелевших защитников Капастана тоже захочет к нам присоединиться. И наконец, перед нами стоит вопрос относительно Серебряной Лисы и ее т’лан имассов.

— Если мы позволим этой сучке и ее т’лан имассам влезть в войну, то вместо согласованных боевых действий получим хаос и произвол, — прошипел Каллор.

— Ты так и не избавился от своей одержимости, Каллор, — усмехнулся Скворец, глядя на некогда могущественного правителя. — У тебя рассудок помутился от ненависти.

— А у тебя, храбрый солдат, — от ненужной жалости. Думаю, придет такой день, когда станет ясно, кто из нас прав.

— Довольно! — загремел на них Каладан Бруд. — Похоже, нам придется перенести совещание на другое время. Встретимся снова, когда здесь соберутся все, кому надлежит быть. Как там Семя Луны? — спросил Воевода, обращаясь к Рейку.

Тисте анди пожал плечами:

— Как и планировалось, мы встретимся у Коралла. Хочу добавить еще кое-какие существенные подробности. Мы — не единственные враги Паннионского Провидца. Его упорно теснят с юга, вынуждая отвечать на атаки магией Омтоза Феллака. Моим вóронам удалось увидеть кое-кого из врагов Провидца: одинокого т’лан имасса, волчицу и огромного пса. Древняя битва продолжается. Магия Телланна по-прежнему теснит магию Омтоза Феллака, вынуждая ее носителя отступать. Возможно, Провидца преследуют не только эти трое. Но земли к югу от Обзора скрыты туманом, поднимающимся над глыбами тающего льда. Для нас важно то, что Провидец бежал из Обзора и теперь по магическому Пути движется к Кораллу.

До собравшихся не сразу дошел смысл новостей, сообщенных Рейком. Первым нарушил молчание Скворец:

— Одинокий т’лан имасс? Должно быть, это заклинатель костей, который обладает достаточной силой, чтобы самостоятельно противостоять яггутской магии.

— Он услышал призыв Серебряной Лисы, — добавил Дуджек. — Скорее всего, так.

— Этот т’лан имасс — воин, — не вдаваясь в подробности, промолвил Аномандер Рейк. — Он вооружен двуручным кремневым мечом. Заклинатели костей оружия не носят. Но то, что он обладает громадной силой, — несомненно. Волчица, как мне думается, из породы айев, которые давным-давно вымерли. А пес по своим размерам не уступает Гончей Тени.

— Они гонят Паннионского Провидца прямо на нас, — сказал Бруд. — Похоже, Коралл окажется не только последним городом нашей нынешней кампании, но и местом встречи с Провидцем.

— В таком случае битва будет щедро нашпигована магией, — пробормотал Дуджек Однорукий. — И полна кровавых ужасов.

— У нас еще достаточно времени, чтобы все хорошенько продумать, — ответил ему Бруд. — На этом наше совещание объявляю закрытым.

Быстро темнело. В тридцати шагах от штабного шатра Серебряная Лиса пошла медленнее.

— Наверное, ты почувствовала, что грозовая туча пронеслась мимо, — глядя на колдунью, сказал Крупп. — У меня схожие ощущения. Так как, стоит нам заглянуть в шатер?

Молодая колдунья задумалась и покачала головой:

— Нет. Боюсь, мое появление оказалось бы второй тучей. Сейчас мне не до союза между малазанцами и Каладаном Брудом. Настало время заняться своей собственной судьбой. Прошу тебя, Крупп, никому не говорить о моем исчезновении. Удержись хотя бы первое время.

— Грядет Слияние.

— Да. Я ощущаю, как со всех сторон сюда движутся т’лан имассы, и молю всех богов, чтобы Слияние произошло невидимым для чужих глаз.

— Я понимаю тебя, девочка. Это дело, касающееся только тебя и т’лан имассов. Но может, мое общество не покажется тебе в тягость? Крупп достаточно мудр и умеет молчать там, где это необходимо. Однако мудрость Круппа простирается дальше, и он знает, что сказать, когда требуются разумные слова. Как-никак Мудрость — родная сестра Круппа.

— Тебе так хочется увидеть Второе Слияние? — улыбнувшись, спросила Серебряная Лиса.

— Крупп из Даруджистана — лучший очевидец всему чудесному, что встречается в мире. Из этих пухлых и замасленных губ могут изливаться удивительные истории. Тебе достаточно лишь пожелать их услышать.

— Думаю, ты не обидишься, если твои удивительные истории мы отложим на потом? В ближайшем будущем мне придется иметь дело совсем с другими историями.

— Конечно, девочка. Ничто не должно отвлекать тебя от главного. Но осмелюсь добавить, что одно лишь присутствие Круппа щедро наполняет мудростью окружающий мир.

— Ты меня убедил. Только надо найти для тебя лошадь, поскольку я поеду верхом.

— Лошадь? Фу, только этого еще не хватало! Лошади — ужасные животные. Нет, уж лучше я поеду на своем верном муле.

— Ну и упрямец же ты.

— Просто Крупп знает пределы возможностей собственного тела и старается с ним не спорить.

В темноте послышался цокот копыт. Коротышка спешно обернулся на звук:

— Ну вот! Только заикнись об этом демоне, как он уже здесь! А теперь взгляни на лошадь. Она тащится за мулом, будто жалкий щенок на поводке. Ну не чудо ли мой мул в сравнении с нею?

Серебряная Лиса увидела оседланную лошадь, лениво бредущую вслед за мулом.

— Скажи, Крупп, а кто еще будет очевидцем Слияния? Кто увидит его через твои глаза?

— Через мои глаза? Крупп готов поклясться тебе, милая, что больше никто.

— А через глаза мула?

— Знаешь, Крупп не перестает удивляться его способности спать в любых условиях и при любых обстоятельствах. Как только мы прибудем на место, мул тут же погрузится в сон.

— Наверное, ему снятся восхитительные сны. Тогда в путь, Крупп. Нам придется ехать всю ночь. Ты выдержишь такую поездку?

— Разумеется, сие будет непросто. Но Упорство — второе имя Круппа…

— Прогуляйся со мной.

Вышедший из шатра Скворец обернулся на голос и увидел в сумраке Аномандера Рейка.

«Так это не Корлат. А я-то обрадовался…»

— Конечно, владыка.

Сын Тьмы повел Скворца мимо шатров. Достигнув границы лагеря, Рейк, не останавливаясь, пошел дальше. Они поднялись на гребень холма. Невдалеке текла река Серп. Темная вода переливалась отражениями звезд. В теплом воздухе живыми снежинками носились мотыльки.

Долгое время оба мужчины молчали.

— Как твоя нога? — наконец спросил Рейк.

— Болит, — признался Скворец. — Особенно когда весь день мотаешься в седле.

— Каладан Бруд — довольно искусный целитель. Ему доступна магия Высшего Дэнула. Если ты попросишь его о помощи, он не откажет. Давно уже следовало обратиться к Воеводе.

— Не до этого было.

— Пока ваши армии двигались к Капастану, времени было предостаточно, и мы оба это знаем. Ну что ж, твоя нога, тебе и решать. Больше я об этом не заикнусь… Скажи, ты общался с Быстрым Беном?

Скворец кивнул:

— Он сейчас в Капастане. Во всяком случае, должен быть там.

— Рад слышать. Нападение на магические Пути сделало магию весьма опасным занятием. Даже Куральд Галейн затронут этой отравой.

— Знаю.

Рейк медленно повернулся к собеседнику:

— Я не ожидал увидеть Корлат такой… обновленной. Прямо вся расцвела. Мне казалось, ее сердце закрылось навсегда. А теперь оно возродилось к жизни.

— Боюсь, сегодня я ненароком снова ранил ей сердце, — нехотя признался Скворец.

— Ну, если только совсем чуть-чуть. Теперь уже всем известно, что объявление вас вне закона — всего лишь уловка.

— Мы думали, что нас с Дуджеком именно поэтому и позвали к Бруду.

— Я вырвал ядовитый шип еще до вашего появления.

Малазанцу очень хотелось увидеть выражение лица Рейка, но в сумраке это не представлялось возможным.

— Мы с Дуджеком боялись не за свою репутацию. Если бы союз с Брудом рухнул…

— Можешь не волноваться. Этот союз не рухнет. Каллор умеет мутить воду. Но он никак не рассчитывал на мое появление.

— Значит, и Бруд, и вы по-прежнему нуждаетесь в нас.

— Возможно, даже сильнее, чем прежде. И не только в вашей армии. Нам нужны Быстрый Бен и Хумбрал Таур с племенами Белолицых баргастов. Нам нужна нить, связывающая тебя с Серебряной Лисой, а через нее — с т’лан имассами. И капитан Паран нам тоже необходим.

— Ганос Паран? Он-то вам зачем?

— Он — Управитель Колоды Драконов.

— Выходит, это более не тайна?

— И никогда не было тайной.

— А что означает его титул? — поинтересовался Скворец. — Я спрашиваю совершенно серьезно, потому что сам толком не знаю, а очень хотелось бы прояснить ситуацию.

— Увечный Бог создал новый дом и теперь стремится ввести его в Колоду Драконов. Однако на это нужно позволение Управителя. Его благословение, если угодно. Или же, наоборот, он может ответить отказом.

Скворец удивленно хмыкнул:

— А как же дом Тени? Разве кто-нибудь благословил его вхождение в Колоду Драконов?

— Этого и не требовалось. Дом Тени существовал всегда. Престол Тени и Котильон просто вернули его к жизни.

— И теперь вам нужно, чтобы капитан Паран… Управитель Колоды Драконов… отверг новоявленный дом.

— Ему не остается ничего иного. Признать творение Увечного Бога — значит наделить это чудовище дополнительной силой и властью. Мы видим, на что способен Увечный Бог даже в своем нынешнем, казалось бы столь жалком, состоянии. Он воспользуется домом Цепей как основанием, на котором заново выстроит себя.

— Но ведь вы с богами уже один раз одолели его. Заковали в цепи.

— Нам это дорого обошлось, Скворец. И больше всего усилий приложил Фэнер. Я знаю: ваши солдаты очень почитают Фэнера. Скажи мне, а есть ли среди вас его жрецы?

— Нет. Фэнер достаточно популярен как Властитель Битв. Малазанцы несколько… э-э-э… проще относятся к пантеону. Мы обычно не поощряем создания культов в армии.

— Фэнер для нас потерян, — объявил Аномандер Рейк.

— Потерян? Как это понимать?

— Изгнан из своих владений и теперь пребывает в мире смертных.

— Но кто сумел изгнать бога из его владений?

Мрачная улыбка предварила ответ Рейка.

— Это сделал малазанец. Бывший жрец Фэнера. Жертва Тайного ордена.

— Признаться, я совершенно не понимаю, о чем речь. Прошу тебя, поясни.

— Этот жрец совершил проступок, за который Тайный орден Фэнера подверг его ритуальному наказанию — отсечению кистей обеих рук. Когда виновному отсекают кисти, сила братства отсылает их к стопам… правильнее сказать, к копытам самого Фэнера. Обряд сей должен был явиться выражением высочайшей справедливости, однако таковым не стал. У малазанских властей возникла необходимость уменьшить влияние Фэнера. Скорее всего, не обошлось без когтей, которые и опорочили беднягу. А ведь он был не просто жрецом, а верховным жрецом. Ты говорил, что в вашей армии не поощряется поклонение богам. Возможно, предательство как раз и было подстроено с целью уменьшить влияние Фэнера. Увы, я не настолько хорошо разбираюсь в закулисных интригах Малазанской империи. К тому же упомянутый верховный жрец отличался интересом к истории и стремлением докапываться до истинных событий. Он установил любопытный факт. Оказывается, Ласин не смогла убить ни старого императора Келланведа, ни Танцора. Да, она получила столь вожделенный трон, однако эти двое не умерли, а стали Взошедшими.

— Представляю, как перепугалась Стерва, услышав подобное откровение. Небось вся покрылась холодным потом.

— А Стерва — это кто?

— Императрица. До того как назваться Ласин, она носила это имя.

— Как бы то ни было, отсеченные кисти жреца явились для Фэнера сущей отравой. Он не мог ни дотронуться до них, ни исторгнуть их из своих владений. Тогда Фэнер выжег на коже жреца особые узоры, заявив о своем неприятии. Так ему удалось на время изолировать ядовитую силу покалеченных рук отступника. Фэнер рассчитывал, что, когда жрец умрет, его дух явится к богу и заберет отсеченные кисти. Тогда бы дух жреца стал орудием гнева Фэнера. Месть бога должна была распространиться на жрецов, подстроивших предательство, на когтей и на саму императрицу. Можешь мне поверить, Скворец: Малазанскую империю ожидали тяжкие времена.

— Но потом что-то произошло.

— Да. Этот верховный жрец — намеренно или случайно — вошел в соприкосновение с Путем Хаоса. Точнее, с предметом, изготовленным в недрах этого магического Пути. Мощный всплеск необузданной силы уничтожил защитные печати, наложенные Фэнером. Отсеченные кисти нашли Фэнера и… вытолкнули бога из его владений.

— Худ меня побери! — пробормотал Скворец, глядя на звездные блестки на поверхности реки.

— Теперь место Фэнера занял Тигр Лета. Но Трейк молод, он намного слабее, его магический Путь ничтожен, а последователей куда меньше, чем у Фэнера. В общем, все слишком зыбко, пока еще находится только в зачаточном состоянии. Представляю, как ухмыляется сейчас Увечный Бог.

— Погоди-ка, — сказал Скворец. — Значит, Трейк взошел? Ну просто невероятное совпадение.

— Некоторые судьбы, похоже, были предопределены.

— Но кем же, интересно?

— Древними богами.

— А им-то какое дело до всего этого?

— Они помнят времена, когда Увечный Бог упал на землю. Точнее, когда безрассудные действия некоторых древних богов вызвали его падение. Оно уничтожило многих из них. Уцелела лишь горстка. Какие тайны окружали Увечного Бога, кто он такой и откуда явился, а также в чем заключается сущность самого ритуала… все это знает К’рул и его окружение. То, что древние боги решили вмешаться сейчас, когда Увечный Бог после стольких тысячелетий возобновил свою войну, говорит о серьезной опасности, исходящей от него.

— Это еще мягко сказано, владыка. — Скворец долго молчал, обдумывая услышанное. А затем произнес: — Давай вернемся к Ганосу Парану и дому Цепей. Теперь я понимаю, почему вам так важно, чтобы наш капитан пресек замыслы Увечного Бога. Однако вынужден предупредить: Паран не больно-то любит, когда ему приказывают.

— Нам остается надеяться, что он сам поймет, какой из путей является наиболее благоразумным. Посоветуй ему от моего имени хорошенько поразмыслить над раскладом сил.

— Ладно, попробую.

— Скажи, Скворец, — уже совсем иным тоном произнес Рейк, — тебя не раздражает шум реки?

— Пожалуй, наоборот. Плеск воды меня успокаивает.

— Это и указывает на существенное различие между нами.

«Между смертными и бессмертными? Эх, Аномандер Рейк, я точно знаю, чего тебе сейчас недостает».

— Владыка, у меня в шатре есть небольшой бочонок алчбинского эля. Если ты не против подождать, я его принесу.

— Замечательная мысль, Скворец.

«Возможно, к рассвету шум реки перестанет тебя раздражать».

Командор повернулся и, прихрамывая, зашагал к лагерю. Дойдя до первого ряда шатров, малазанец обернулся и поглядел на одинокую фигуру, видневшуюся на гребне травянистого холма. Меч Драгнипур, висевший за спиной Рейка, издали напоминал вытянутый крест, окруженный своим собственным дыханием сверхъестественной тьмы.

«Ох, владыка, боюсь, что для успокоения твоей души алчбинского эля будет недостаточно…»

— И какой же магический Путь ты изберешь для передвижения по городу?

Быстрый Бен глядел на распластанные тела и опрокинутые камни, выбитые из городской стены. Булыжники были сплошь покрыты запекшейся кровью. Сквозь пролом в стене виднелись огоньки костров. Над темными, безжизненными домами поднимались струйки дыма, растворяясь в ночном небе.

— Наверное, Рашан, — ответил маг Таламандасу.

— Путь Тени. Впрочем, я бы мог и сам догадаться. — Крохотная фигурка из прутиков и веревочек вскарабкалась на гору трупов и спросила: — Ну что, идем дальше?

Быстрый Бен открыл магический Путь, плотно окружив себя кольцом теней. Таламандас, хихикая, спрыгнул вниз.

— В этот раз я поеду у тебя на плече, ладно?

— Если хочешь, устраивайся, — разрешил маг.

— Ты не оставляешь мне другой возможности. Ведь когда ты пойдешь, Рашан будет чуть расступаться впереди и сразу же смыкаться за твоей спиной. Не могу же я без конца впрыгивать в него и выпрыгивать обратно. Вообще-то, я никак в толк не возьму: зачем тебе здесь понадобилась магия?

— Захотелось поупражняться. И потом, терпеть не могу быть на виду. Так что давай уже, забирайся.

Таламандас проворно вскарабкался по ноге Быстрого Бена, немного задержался на поясе, затем продолжил путь к левому плечу чародея. Быстрый Бен почти не ощущал его веса. Пальцы-прутики уцепились за воротник плаща.

— Слушай, маг. Я не стану возмущаться, если ты пару раз случайно уронишь меня. Но мне очень не хочется падать через каждые десять шагов.

Малазанец не ответил. Он пролез через разлом в стене и оказался внутри Капастана… Костры бросали косые отсветы на землю, перерезая тени полосками света. Быстрый Бен сообразил, что движущаяся тень тоже может оказаться заметной, и сосредоточился на полном слиянии с окружающим миром.

Огонь, дым, пепел. Откуда-то доносились слабые стоны, перекрываемые заунывным пением баргастов.

— Все паннионцы сбежали из города, — прошептал Таламандас. — Ну и зачем тебе прятаться?

— Такова уж моя природа. Осторожность всегда помогала мне оставаться в живых. А теперь помолчи и не мешай.

Маг шел по улице, застроенной богатыми домами в даруджийском стиле. Племена баргастов успели расчистить несколько соседних улиц, однако сюда еще не добрались. Куда ни глянь — повсюду глаза натыкались на груды мертвых паннионцев. Особенно много их было возле одного особняка. Вместо ворот там зияла черная дыра. Стена почернела от копоти и кровавых пятен. По обе стороны от бывших ворот, вдоль стены, застыли чьи-то неподвижные фигуры, по всей видимости охрана.

Остановившись в полусотне шагов от дома, Быстрый Бен опустился на корточки и стал внимательно разглядывать диковинных караульных и все, что их окружало. В воздухе до сих пор ощущался привкус магии. Таламандас, тихо сидевший на плече чародея, вдруг пискнул:

— Здесь живут те самые гадатели на мертвечине! Это они вытащили меня из кургана!

— По-моему, тебе нечего бояться, — сказал Быстрый Бен. — Они давно забыли о тебе.

— Зато я помню. Я вовсе не боюсь этих людей. Но мне трудно подавить в себе ненависть и отвращение к ним.

— Тебе же хуже, поскольку я намереваюсь поговорить с этими типами.

— Зачем?

— Хочу оценить, на что они способны.

— Крайне глупо с твоей стороны, маг. Какими бы эти двое ни были, встреча с ними не предвещает тебе ничего хорошего.

— А им? Дай-ка мне спокойно подумать.

— Неупокоенные часовые ни за что не пропустят тебя внутрь.

— Послушай! Если я говорю, что мне надо подумать, тебе надлежит закрыть рот.

Таламандас умолк и недовольно заерзал по плечу Быстрого Бена.

— Чтобы подобраться к этой парочке, нужен другой магический Путь, — наконец произнес чародей. — Выбор у нас следующий: либо Путь Худа, либо Арал Гамелон…

— Какой-какой Арал? Я о таком и не слышал.

— Это Путь демонов. Большинство заклинателей, которые вызывают демонов, открывают порталы в Гамелон, хотя многие из них об этом даже и не догадываются, по крайней мере не знают его настоящего названия. Конечно, демонов можно найти и на других магических Путях, к примеру апторов на Пути Тени. Но галайны и корвалахи, столь любимые имперскими магами, обитают в Гамелоне. Если чутье меня не обманывает, в этом доме присутствуют оба вида некромантии. Ты ведь говорил, что твоих мучителей было двое?

— Да. И две разновидности безумия.

— Звучит интригующе. Непременно надо с ними познакомиться.

— Ну что за дурацкий каприз! Не стоит следовать собственным прихотям, маг! Неужели души, обитающие в тебе, не рассказывали, что прихоти смертельно опасны? Только дай волю любопытству, и челюсти его сомкнутся на твоем горле подобно волчьей пасти. Даже если ты и сумеешь удрать, любопытство станет преследовать тебя. Неотступно.

— Ты что-то слишком разболтался, человечек из прутиков и веревочек. Я принял решение. Пора двигаться.

Быстрый Бен закрыл Рашан и сделал шаг вперед.

— Путь, устланный пеплом! — прошипел Таламандас.

— Да. Путь Худа и не может быть другим. Знакомое место тебя успокаивает? Здесь безопаснее, поскольку сам Худ тебя благословил, не правда ли?

— Это меня нисколько не утешает!

Очень скоро Быстрый Бен понял, чем обеспокоен Таламандас. Мир вокруг мага разительно изменился. Город наполнился смертью. Улицы были плотно забиты душами, пойманными в ловушки последних мгновений жизни. Воздух гудел и звенел от криков, плача, стонов, лязга оружия и глухих ударов рушащихся стен. Пахло едким дымом. Недавние смерти, вызванные паннионским вторжением, накладывались на более ранние. Их слои спускались все ниже, уходя к временам основания города.

Однако Быстрый Бен не растерялся. Он понял, что слышит не более чем отзвуки, а души вокруг — только призраки.

— Боги милосердные! — воскликнул он. — Это всего лишь память улиц и домов. Воспоминания, витающие в воздухе. Все эти души ушли через врата Худа, тут никого нет.

— Ты прав, маг, — подтвердил Таламандас, неподвижно сидевший на его плече. — Но что здесь случилось? Кто забрал всех этих мертвецов?

— Они как будто унеслись на крыльях смерти. Но все они получили благословение, и их путь окончился. Может, им помог Совет масок?

— Сборище этих дурней? — презрительно сплюнул Таламандас. — Не смеши меня.

Помолчав, Быстрый Бен шумно вздохнул:

— Капастан еще может возродиться. Честно сказать, прежде я в этом сомневался. Что дальше? Двинемся вместе с призраками?

— А нужно ли?

Не ответив, чародей шагнул вперед. Неупокоенные караульные — в недавнем прошлом стражи Домина и урды — казались темными сгустками, этакими пятнами, пачкающими Путь Худа. Быстрый Бен их не боялся; они его просто не видели. Что касается двух некромантов, то одного из них тоже можно было не опасаться. А вот второй внушал магу вполне оправданное беспокойство, поскольку мог призвать себе на подмогу любых демонов.

Быстрый Бен миновал ворота. Пространство внутреннего двора было свободным от тел, хотя плиты почти везде покрывал густой слой запекшейся крови.

— Я чую опасность… — прошептала фигурка на плече.

Перед крыльцом распластался демон-сиринт. Сперва тени от навеса скрывали его, но затем демон шевельнулся, представ во всем своем уродстве. Тело, покрытое пупырчатой, как у жабы, кожей; широкая приплюснутая голова, почти целиком состоящая из челюстей и зубов. Своими размерами сиринт превосходил самца бхедерина. При всей своей внешней неуклюжести и неповоротливости эта тварь была способна на молниеносный прыжок. Этого бы вполне хватило, чтобы опрокинуть и подмять под себя Быстрого Бена и Таламандаса.

Человечек из прутиков и веревочек испуганно заверещал.

Быстрый Бен проворно отскочил в сторону, успев открыть поверх Пути Худа еще один магический Путь. Его окутало струями горячего воздуха, пронизанного янтарно-желтым светом.

Демон рванулся вперед, затем вновь распластался на брюхе. Чародей скользнул в Путь Худа, поддразнивая демона. Тот заскулил, однако едва шевельнулся. Его сдерживал железный ошейник, соединенный с цепью, которая тянула огромную тварь назад.

— Надо же, как тебя заарканили, приятель, — сказал Быстрый Бен, когда демон жалобно взвизгнул. — Послушай, сиринтское чудище, давай заключим сделку? Ты пропустишь меня в дом, а я сломаю твою цепь, и тогда ты сможешь убраться восвояси. Согласен?

Демон застыл. Потом у него поднялись веки, обнажив огромные светящиеся глаза. В мире смертных эти глаза казались огненными. Здесь же, внутри магического Пути Арала Гамелона, они выглядели почти кроткими.

«Почти. Не позволяй себя одурачить, дружище Бен. Ты и моргнуть не успеешь, как демон оттяпает тебе половину туловища».

— Так ты согласен? — повторил маг.

Демон переместился вбок и вытянул шею. От ошейника, покрытого письменами, и от цепи исходила магическая сила.

— Мне нужно получше рассмотреть твою удавку, — пояснил Быстрый Бен. — Только попрошу без фокусов. Путь Худа по-прежнему открыт.

— Этого недостаточно, — испуганно пискнул Таламандас. — Неупокоенные стражники все-таки заметили нас.

— Нам должно хватить времени, — успокоил его маг. — Особенно если ты закроешь рот.

Он шагнул к демону:

— Предупреждаю тебя, сиринтская тварь. Если только ты вздумаешь броситься на меня, я накину тебе на шею вторую цепь и закреплю ее здесь, внутри Пути Худа. Ты навсегда останешься между двумя Путями. Ты будешь мечтать о смерти, а она не придет за тобой. Понял?

Демон вновь скрипуче запищал, но остался неподвижным.

— Вот так-то лучше.

— Не делай глупостей, маг!

Не обращая внимания на отчаянные вопли своего спутника, Быстрый Бен подошел к демону сбоку. Он знал: достаточно молниеносного поворота головы, и верхняя часть туловища вместе с Таламандасом останется в пасти сиринта. Но отступать было поздно. Чародей сосредоточился на письменах:

— Хитро тебя заарканили, приятель. Чтобы сломать цепь, нужно найти всего одну верную строчку. Вот только какую?

— Ты можешь поторопиться? — снова запричитал Таламандас. — Стражники приближаются. Слышишь?

— Твои вопли, Таламандас, ничего не изменят. — Быстрый Бен продолжал вглядываться в письмена. — Любопытно. Давно не видел магических надписей на языке корелри. Их уже сотни лет никто не применяет… Разгадка не такая уж и хитрая. — Он пробормотал несколько слов, затем провел ногтем большого пальца по одному из многочисленных знаков. — Сейчас я изменю смысл заклинания.

Ухватившись за цепь по обе стороны от нужного знака, Быстрый Бен с силой дернул ее. Звенья лопнули.

Разинув пасть, демон бросился на мага. Таламандас завопил от страха, однако Быстрый Бен успел вернуться на Путь Худа. Он упал, оцарапав плечо и едва не смяв крошечного человечка.

И в следующее мгновение в ужасе замер. Они были окружены темными размытыми фигурами, которые неподвижно стояли там, где совсем недавно видели добычу. Хорошо еще хоть Таламандас держал рот закрытым. Припав к полу, Быстрый Бен прошмыгнул между двумя неупокоенными караульными и остановился возле крепких дверей особняка.

— Ну зачем ты все это затеял? — возобновил свои причитания человечек из прутиков и веревочек.

— А ты, похоже, совсем не любишь развлечения, — посетовал маг.

Входные двери особняка не были заперты. Быстрый Бен скользнул внутрь и закрыл за собой створки. Тихий стук защелки прогрохотал в алькове подобно оглушительному раскату грома.

— Ну что, и по какому магическому Пути мы двинемся теперь? — спросил осмелевший Таламандас.

— О, да ты, как я посмотрю, проникся духом приключений!

— На твоем месте я был бы поосторожнее со словом «дух».

Улыбнувшись, Быстрый Бен закрыл Путь Худа.

«Ты мог бы и сам догадаться, — мысленно обратился он к Таламандасу. — Я давно не странствовал по магическим Путям. Захотелось поупражняться. И потом, мне нужно было проверить, насколько твои слова соответствуют действительности. Пока что ты меня не подвел. Я доволен: ты и впрямь умеешь сдерживать яд, разлитый Увечным Богом».

Подойдя к ближайшей стене, чародей уперся руками в прохладный камень.

— Д’рисс — Путь Камня. А ты умен, смертный, — хихикнул Таламандас.

Быстрый Бен открыл магический Путь и скользнул внутрь стены. Д’рисс таил в себе некоторые сложности. Собственно, камень сопротивлялся магу не больше, чем поток воды. Сложнее было со скрепляющим раствором: тот оказался таким вязким, что Быстрому Бену казалось, будто он продирается сквозь паутину. Дело осложняли и чересчур тонкие стены, заставлявшие его лавировать туда-сюда.

Дом был построен в даруджийском стиле, отличавшемся строгой симметрией. В таких зданиях главное помещение первого этажа почти всегда располагалось посередине. Обычно это был зал с высоким сводчатым потолком, тянущимся едва ли не до самой крыши.

Быстрый Бен видел лишь серые очертания комнат. Нет, они не были мертвыми; просто тут действовали иные законы.

«Камень знает кровь, но не может ее удержать. Камень жаждет жизни, однако способен лишь подражать ей» — эти слова принадлежали одному скульптору и архитектору, несколько веков назад жившему в Унте. Они очень верно описывали сущность Д’рисса. И плоть Спящей Богини — тоже.

Завернув за угол, Быстрый Бен наконец-то увидел главный зал.

Хозяин дома лежал вблизи очага на диване и читал книгу. Какой-то пожилой мужчина — скорее всего, слуга — чуть слышно бурчал себе под нос, пытаясь оживить тусклые розоватые языки пламени. По каминной полке расхаживала взад-вперед какая-то птица. Кажется, ворона.

Не отрываясь от чтения, хозяин отдавал распоряжения слуге. Камень приглушал его слова, делая их монотонными.

— Эмансипор, после того как ты расшевелишь этот дурацкий огонь и заставишь его гореть самостоятельно, пойди вели караульным занять свои прежние места вдоль стены. Нечего им толпиться во дворе. Так они никого не отпугнут и не удержат от поползновения проникнуть внутрь.

— А позвольте спросить, господин?

— Валяй.

Старик разогнул спину, повернулся к хозяину и отер вспотевшее лицо.

— Может, это и не моего ума дела, но если у нас появились незваные гости, то разве мы не должны принять какие-то меры?

— Знаешь, дорогой Эмансипор, хотя я и не люблю понапрасну терять своих демонов, однако не считаю, что каждый, покусившийся на них, непременно имеет злые намерения. Конечно, мне нужно было бы отпустить сиринта восвояси, но это рискованно. Сдерживающие заклинания находятся не только на его цепи. Основные я поместил на ошейнике. Подавить их силу не так-то легко. Наберемся терпения. Рано или поздно наш незваный гость обязательно покажется.

— Оставь меня здесь, когда выйдешь к нему, — зашептал в ухо мага Таламандас. — Этот человек опасен и вероломен. Я не хочу вторично попадаться ему на глаза.

Быстрый Бен молча пожал плечами, и Таламандас беззвучно спрыгнул вниз. Улыбнувшись, малазанец вышел из магического Пути и принялся отряхивать пыль с одежды.

Человек на диване медленно закрыл книгу и, не поднимая головы, приказал:

— Эмансипор, принеси нам с гостем вина.

Слуга обернулся и ошеломленно уставился на Быстрого Бена:

— Худ меня побери! Откуда он появился?

— Стены имеют уши, глаза и все прочее. Лучше поторопись с вином, Эмансипор.

Наконец хозяин дома поднял голову. Их глаза встретились.

«Смотрит не мигая, как ящерица. Ну и пусть. Я всегда был не робкого десятка, меня так просто не испугаешь».

— Вино? Замечательно. Что ж, я не откажусь от угощения, — непринужденно произнес на даруджийском Быстрый Бен.

— Только выбери такое, где букет побогаче, — бросил некромант слуге, который уже открывал боковую дверь.

Ворона перестала расхаживать туда-сюда. Задрав голову, она внимательно глядела на посетителя. Видимо, Быстрый Бен ничем ее не заинтересовал, поскольку через мгновение птичьи коготки вновь застучали по мрамору.

— Прошу садиться. Меня зовут Бошелен, — представился хозяин.

— Быстрый Бен, — произнес в свою очередь маг и уселся в плюшевое кресло, стоявшее напротив дивана.

— Любопытное имя. И должен заметить, весьма вам подходящее. Не каждому удается ускользнуть от нападения демона-сиринта. Если не ошибаюсь, он бросился на своего освободителя?

— Не ошибаетесь, — усмехнулся Быстрый Бен. — Мне понравилась ваша хитроумная уловка. На ошейнике вы поместили еще одно заклинание, повелевающее убить всякого, кто освободит демона. На вас, надо думать, оно не распространяется.

— У меня нет обыкновения освобождать своих пленников, — сказал Бошелен.

— И вы никогда не делаете исключений?

— Любые исключения губительны для магических заклинаний и ослабляют их. Мне это ни к чему.

— Бедные демоны!

— Я не испытываю сочувствия к орудиям, которыми пользуюсь, — усмехнулся некромант. — Вы же не станете оплакивать кинжал, если он вдруг сломается, вонзенный в чью-то спину.

— Все зависит от того, убил ли он моего противника или только разъярил его до потери рассудка.

— В таком случае как бы вам не пришлось оплакивать собственную участь.

— Я пошутил, господин Бошелен.

Некромант слегка повел бровью.

Воцарилась неловкая пауза, нарушенная возвращением Эмансипора с подносом. На подносе стояли запыленная бутылка и два хрустальных бокала.

— Что ж ты не принес бокал и для себя тоже? — спросил Бошелен. — Как ты успел убедиться, я всегда отношусь к слугам благожелательно.

— Благодарю вас, хозяин. Я уже глотнул внизу.

— А почему там?

— Хотел убедиться, что у вина подходящий… букет, как вы изволили выразиться.

— Убедился?

— Не уверен, что я правильно понимаю, что означает «букет» применительно к вину.

— Вот как? Надо будет восполнить этот пробел в твоем образовании. Хороший слуга обязан знать подобные вещи. В данном случае имеется в виду многообразие оттенков вкуса того или иного напитка. Букет — противоположность всему пресному, вроде воды или скверного эля. Недаром про плохой эль говорят, что он отдает деревом. Букет, друг мой, рождает воспоминания о чем-то душистом, благоуханном, вроде цветков нарцисса или наперстянки.

— Но ведь упомянутые вами цветы ядовиты, — заметил Быстрый Бен, ощутив легкую тревогу.

— Однако при этом красивы и обладают приятным запахом. Вы согласны? Вряд ли кто-то из нас склонен поедать цветы. Я назвал два этих растения для примера, чтобы Эмансипору было легче понять смысл слова «букет».

— Ясно, — стараясь не выдать своей настороженности, улыбнулся гость.

— Прежде чем ты наполнишь наши бокалы, хочу спросить тебя, любезный Риз: какой привкус остался у тебя во рту, когда ты попробовал вино? Горьковатый или сладкий?

— Э-э-м, вино было довольно густым, господин. А на вкус как железо.

Бошелен встал и протянул руку к бутылке. Он поднес ее к глазам, затем принюхался:

— Ну ты и дурень, Эмансипор! Это же кровь из коллекции Корбала Броша. Я велел тебе смотреть не на той полке, где ты шарил, а на противоположной. Верни бутылку в погреб.

Морщинистое лицо побледнело, словно лист пергамента.

— Вы сказали… кровь? Чья?

— А какая разница? Не все ли тебе равно?

Эмансипор ошалело глазел на хозяина.

— Судя по виду вашего слуги, господин Бошелен, ему не все равно, — заметил Быстрый Бен.

Ворона захлопала крыльями и несколько раз каркнула.

У бедного старика подкашивались ноги. Поднос закачался. Бокалы жалобно зазвенели. Нахмурившись, Бошелен вновь забрал у Риза бутылку и еще раз понюхал содержимое.

— Я не слишком разбираюсь в таких тонкостях, — пробормотал он, возвращая злополучную бутылку на поднос, — но мне кажется, что здесь кровь девственницы.

— Как вы это определили? — снедаемый любопытством, поинтересовался Быстрый Бен.

— Весьма просто. Запах совсем пресный. Никакого букета.

«Худ вас побери с вашими замыслами!»

Скрючившись, Паран сидел на одной из нижних скамеек в Главном зале Невольничьей крепости. Пахло пылью. За окнами наступила ночь. Факелы теперь давали больше дыма, чем света. Пол в зале был поднят, обнажая подземелье и ряды пропыленных остроносых челнов. Баргасты торжественно вынесли оттуда все спеленатые трупы, но для Парана эти лодки почему-то значили намного больше костей, обернутых в полуистлевшие тряпки. Древние суда как будто таили в себе некие истины, способные перевернуть всю его жизнь, если только он сумеет их понять.

Вспышки боли в животе стали слабее. Парану думалось, что теперь он разгадал причину своего недуга. Он никогда не стремился к власти и не совал нос в магию, однако жизнь сталкивала его и с тем, и с другим. К счастью, она не вложила в его руки меча, подобного Драгнипуру, дабы разить врагов повсюду, прислушиваясь лишь к холодному голосу справедливости. И все же он ощущал некую магическую силу. Это она сделала его восприимчивым к невидимым потокам, дала знания о взаимосвязи всего, что есть в живой и неживой природе. Он, Ганос Паран, ненавидевший власть, вдруг оказался арбитром. Укротителем силы, которая устанавливала правила для игроков, привыкших делать все, что им заблагорассудится, и не допускавших никаких покушений на собственную свободу.

«Мое положение хуже, чем у государственного судьи в Унте. Того должность обязывает руководствоваться исключительно буквой малазанских законов. Но попробуй их соблюсти, если на тебя давят со всех сторон, начиная от соперничающих торговых гильдий и заканчивая самой императрицей. „Поддеть и проглотить, столкнуть и утопить“. Недаром говорят, что это воровское правило заменяет все малазанское законодательство. Природа власти такова, что все простое и ясное превращается в кошмарный лабиринт. Вот мое тело и сопротивляется навязанной власти как может».

Паран был здесь совсем один. Сжигатели мостов куда уютнее чувствовали себя в казармах джидратов, где они сейчас напропалую пили и развлекались вместе с хозяевами — полусотней уцелевших местных гвардейцев, что охраняли Невольничью крепость. Жрецы из Совета масок удалились в свои покои.

Ворчун — этот новоиспеченный смертный меч Трейка, — похоже, свел близкое знакомство с Хетаной, дочерью Хумбрала Таура. Паран подозревал, что дело могло кончиться установлением родственных связей даруджийца с кланом Белолицых баргастов. Так или иначе, смертный меч и Хетана отправились искать укромный уголок. Капитан видел, каким взглядом проводила Ворчуна Каменная.

Несокрушимый щит Итковиан тоже не стал задерживаться в Невольничьей крепости. Вместе с остатками «Серых мечей» он решил вернуться к развалинам своей казармы и заночевать там. По сути, это означало ночлег под открытым небом, но Итковиан объяснил, что завтра утром его солдатам предстоит заняться поисками и возвращением беженцев, спрятавшихся в туннелях под городом. Паран представил себе, каким тяжким и мучительным будет возрождение Капастана. Не хотел бы он оказаться на месте «Серых мечей», на которых возложили эту задачу.

«Итковиану не позавидуешь. Ему придется искать наследников престола, родственников погибшего принца Джеларкана. Пусть не прямых, а самых дальних. И кто-то из них должен будет усесться на трон, едва отмытый от крови. Городское хозяйство полностью разрушено. Кто накормит уцелевших горожан? Сколько времени уйдет на восстановление торговли с соседями? Вряд ли баргасты оставят здесь часть своих племен, дабы помочь Капастану подниматься из руин…»

Боль ушла. Паран осторожно втянул в себя воздух, затем медленно выдохнул. Власть. Сила. Капитан попробовал думать о разных повседневных мелочах и горестно усмехнулся. Как ни противно, но рано или поздно ему все равно придется вплотную сосредоточиться на той роли, для которой его избрали.

«Целый вихрь соперничающих замыслов, и в каждом из них меня пытаются сделать точкой опоры. Мне достаточно протянуть одну руку, и ее пальцы ощутят под собой всю Колоду Драконов. Я бы дорого дал, чтобы избавиться от этого ощущения. Но, увы, проклятые карты поселились внутри меня. Они — словно скелет громадного зверя, который и не увидеть целиком. И только от меня зависит, чтобы скелет не распался на куски. Удерживать его — отнюдь не мое желание. Меня заставляют это делать, даже не спрашивая, согласен ли я… Мною пытаются манипулировать. Кто? Если бы я знал. Часть игроков составила свой тесный круг и не желает допускать в него новых, отчаянно рвущихся туда. Одни у всех на виду, другие держатся в тени. Кто-то ведет честную игру, кто-то беззастенчиво жульничает… Боги милосердные! Ну когда я уже начну распутывать этот клубок?»

Мысли Парана снова вернулись к Ворчуну — смертному мечу недавно Взошедшего Трича. Собственно говоря, Тигр Лета всегда тихо крался по следам Фэнера. Если легенды не врут, Первый Герой еще в давние времена сбился с пути, целиком подпав под власть звериных инстинктов своей сущности одиночника. И опять совпадение, пугающее точностью и продуманностью до мелочей… Парану уже не раз приходило в голову, что Ночная Стужа ошибалась в своих предположениях. Древние боги отнюдь не были всесильными и не держали в руках все нити событий. Чья-то прозорливость и умение гибко подстроиться под меняющиеся обстоятельства тоже сыграли свою роль.

«Да обладай и впрямь древние боги приписываемым им всемогуществом, никто не смог бы противостоять их воле, включая и Увечного Бога. Если весь ход событий был предрешен заранее, значит кто-то уже тогда знал, что Трич угрожает Фэнеру и его нужно вывести из игры. Не насовсем, а на время — до тех пор, пока Первый Герой снова не понадобится. Его смерть тоже была предопределена, дабы в нужный момент он стал Взошедшим.

Стало быть, древним богам была известна вся цепь событий, сделавших Фэнера столь непростительно уязвимым и вытолкнувших его в мир смертных? Одно из двух: либо мы действительно играем роли, заранее отведенные нам всемогущими и вездесущими древними богами, либо мы все-таки действуем по своей воле, и то, что мы сделали (или не сделали) в определенные моменты своей жизни, влияет не только на наше существование, но и на судьбы целого мира, а может быть — и всего многообразия миров во Вселенной».

Парану вспомнились трактаты историков, где говорилось о совокупном воздействии поступков отдельных людей на ход мировых событий.

«Взять того же Дукера. Прежде чем стать историком, этот человек успел повоевать и узнать иные стороны жизни, о которых не упоминалось в умозрительных сочинениях кабинетных ученых. Правда, Дукер давно уже впал в немилость. И потом, любого, кто облачается в мантию имперского историка, неизбежно начинают подозревать в сделках с совестью, предвзятости суждений и прочих грехах. Но весь парадокс в том, что Дукер не предавал собственные принципы и не переписывал историю в угоду императрице Ласин… Таково уж проклятие, довлеющее над великими умами. В юности они находят себе идеалы, защищают их, выдерживая длительную осаду, и… выпадают из времени. Меняется эпоха, и идеалы, за которые они были готовы отдать жизнь, уже никого более не волнуют. А престарелые рыцари упрямо продолжают стоять на парапетах своих крепостей… Опять меня унесло в сторону!»

Итак, Парану предстояло стать живой точкой опоры. Роль эта требовала безраздельной веры в свои силы и возможности.

«Боги, вы что, решили посмеяться надо мной? Когда во мне был хотя бы проблеск безраздельной веры? Едва ли не с детства каждая моя мысль была пронизана неуверенностью. Я сомневался буквально во всем. Стоило мне поставить перед собой цель, как я тут же начинал расшатывать ее основы, выискивая недостатки. Многих движет вперед честолюбие, однако я напрочь лишен амбициозных замыслов. Я похож на дерево, вырывающее собственные корни… Неужели у вас не нашлось другой кандидатуры?»

Послышавшийся шорох оборвал размышления капитана. Прищурившись, он заметил в сумраке фигуру баргаста в кольчуге из потускневших монет. Кочевник сидел на корточках между древними лодками.

— Решил еще раз навестить свои святыни? — крикнул ему Паран.

Воин встал. Лицо его было знакомо капитану.

— Если не ошибаюсь, ты — Кафал, брат Хетаны?

— А ты — малазанский капитан?

— У меня есть имя. Меня зовут Ганос Паран.

— Тебя называют «дарующим благословение».

Паран поморщился:

— Этот титул больше подошел бы Итковиану, несокрушимому щиту «Серых мечей».

— А вот и нет, малазанец, — замотал головой Кафал. — Итковиан всего лишь «несущий тяготы». А «дарующий благословение» — это ты.

— По-твоему, если кто и способен облегчить ношу Итковиана, так это… я? Думаешь, мне достаточно всего лишь… благословить его?

«Оказывается, моя роль серьезнее, чем я думал. Я наделен не только властью арбитра, но и способностью благословлять других. Ну не насмешка ли?»

— Я такого не говорил, — огрызнулся Кафал, сверкнув глазами. — Нельзя благословить того, кто не верит в твое право это сделать.

— Точно подмечено. По-моему, такова печальная участь большинства жрецов.

Баргаст сверкнул зубами. Его улыбка показалась Парану зловещей.

«Не нравятся мне все эти разговоры о благословении. Впрочем, как еще должен вести себя Управитель Колоды Драконов? Одних карать, других благословлять. Совсем как государственный судья, выносящий приговоры. Только у моих суждений совсем иная подоплека, никак не связанная с имперскими законами… Есть над чем поломать голову, Ганос».

— Знаешь, Кафал, вот сижу я тут, смотрю на эти полусгнившие челны и никак не могу отделаться от мысли, что в них скрыта какая-то тайна.

Кафал хмыкнул.

— Если я сочту твое хмыканье подтверждением, то ошибусь?

— Нет.

Паран улыбнулся. За эти недели он успел узнать, что баргасты избегали говорить «да», чего бы это ни касалось. Добиться от них утвердительного ответа можно было только окольными способами.

— Может, я тебе здесь мешаю? — спросил он баргаста. — Желаешь, чтобы я ушел?

— Нет. Только трусы оберегают свои секреты. Если хочешь, спускайся сюда. Одну тайну я тебе открою.

Паран поблагодарил за предложение и медленно встал. Взяв фонарь, капитан зажег его и прошел к краю ямы. Затем так же осторожно, чтобы не потревожить успокоившиеся внутренности, он спустился вниз, очутившись рядом с Кафалом.

Баргаст провел правой рукой по резному носу челна. Паран присмотрелся к рисункам и письменам:

— Картины морских сражений. Искусно вырезаны.

— Я позвал тебя не картинки разглядывать, — буркнул Кафал. — Те, кто строил суда, были очень искусны в своем ремесле. Они сумели так подогнать отдельные куски друг к другу, что лодка кажется выдолбленной из цельного ствола. Ну как, Ганос Паран, можешь разглядеть следы сочленений?

Капитан склонился над лодкой.

— С трудом, — признался он. — И то лишь по отломившимся кусочкам резной панели. Вот здесь, например.

— Верно. А теперь я покажу тебе то, что обещал.

Кафал отстегнул охотничий нож с широким лезвием. Он осторожно подсунул его конец под нижнюю кромку накладной панели и слегка качнул ее взад-вперед. Панель отскочила и упала. Под нею скрывалось продолговатое углубление. Убрав нож на место, Кафал сунул руку в полость и достал оттуда… меч.

Узкое, с голубоватой кромкой лезвие меча не было обоюдоострым. Свет факелов переливался на его поверхности, отчего она казалась мокрой.

«По длине почти как шпага», — пришло на ум Парану.

Рукоятка была плотно обмотана звериными жилами и окружена черной восьмигранной гардой. Трудно сказать, сколько веков оружие пролежало в этом хранилище без смазки и ножен, однако время не оставило на нем ни единого следа.

— В мече сокрыта магия? — спросил Паран.

— Нет, — ответил Кафал, обхватывая рукоятку обеими руками. — В те давние времена наш народ умел идеальным образом сочетать терпение и мастерство. Оружие, которое мы тогда ковали, не знало равных себе. Да и сейчас ничего подобного не найти.

— Прости, если мои слова тебя обидят, Кафал, но нынешние кривые сабли и пики ваших воинов едва ли говорят об искусности нынешних баргастских оружейников.

— Можешь не извиняться, — оскалил зубы баргаст. — Это еще слишком мягко сказано. То, что делают наши оружейники, просто никуда не годится. Мы утратили древние знания.

— Трудно представить, чтобы обыкновенный меч так прекрасно сохранился. Ты уверен, что он не был насыщен магией?

— Уверен. Все дело в сплаве металлов. Есть такие, над которыми время не властно. Некоторые из них давно позабыты, а теперь, когда магия так широко распространена, возможно, древнее знание будет утрачено.

Кафал подал меч капитану:

— Прочувствуй, каков он в руке.

Меч оказался совсем легким, словно кинжал. Капитан несколько раз взмахнул им, рассекая воздух.

— Уму непостижимо, — пробормотал Паран. — Мне кажется, его лезвие вот-вот переломится.

— Видимость обманчива, капитан. Наши предки не стали бы делать мечи, ломающиеся в первом же сражении. Взгляни на кромку. Ни единой зазубрины, а ведь это оружие побывало во многих битвах. Лезвие до сих пор целехонько и остро. Такой меч избавлял воина от лишней возни с оружием.

Паран вернул меч баргасту и снова обвел глазами узкие челны:

— Должно быть, в других лодках тоже хранится оружие?

— Хранится, — подтвердил Кафал.

— И кому оно теперь достанется? Предводителям племен?

— Нет. Детям.

— Каким еще детям?

— Тщательно отобранным, чтобы начать тренироваться именно с этими мечами. Вот ты держал меч, капитан. Скажи: смог бы ты им сражаться? Вряд ли. Твои мышцы привыкли к большей тяжести, и все твои навыки окажутся бесполезными. Ты либо перестараешься, либо тебе придется сдерживать себя. А при сильном ударе выронишь клинок или же противник выбьет его у тебя из рук. По-настоящему владеть таким мечом могут научиться лишь те, кто не знает иного оружия. Ребятишкам придется осваивать это искусство самостоятельно. Как мы можем научить их тому, чего не умеем?

— И чему будут служить эти новообретенные мечи? Кем станут молодые воины, которые научатся ими владеть?

— Когда-нибудь ты сам найдешь ответы на свои вопросы, Ганос Паран.

— По-моему, Кафал, я разгадал и еще одну тайну, — помолчав, промолвил капитан.

— Да? И какую же?

«Вы разберете древние лодки, чтобы постичь искусство их строительства».

— Баргасты и дальше будут жить только на суше?

— Нет, — улыбнулся Кафал.

— Вот тебе и ответ.

— Но я еще не все сказал, капитан. У Хумбрала Таура есть одна просьба. Хочешь, чтобы он сам ее тебе передал, или выслушаешь от меня?

— Говори.

— Баргасты желают, чтобы их богов… благословили.

— И вы хотите, чтобы я…

— Ты правильно понял.

— Мне нужно подумать, Кафал. Я ведь никогда еще прежде не проводил таких ритуалов. Не могу же я просто подойти к останкам ваших богов и сказать: «Благословляю».

— А сам ты не знаешь, что делают в таких случаях?

— Нет. Полагаю, стоило бы созвать ваших шаманов и сообща обсудить, что к чему.

— Хорошо, мы соберем шаманов. А когда они выберут нужный ритуал, ты его проведешь?

— Я подумаю, Кафал.

— Почему не можешь ответить определенно?

«Да потому, что кого-то угораздило сделать меня точкой опоры и мои действия способны вызвать самые неожиданные последствия».

— Я не хочу обидеть ваш народ ни в коем случае. Но я привык проявлять осторожность.

— Человек, обладающий силой, должен действовать решительно. Иначе сила утечет у него сквозь пальцы. Вот так-то, Ганос Паран.

— Когда настанет время, я буду решительным. Я лишь против поспешных действий. Если человек и впрямь наделен громадной силой, подобное поведение может принести немало бед.

Кафал обдумал услышанное и хмыкнул:

— Наверное, ты прав, что осторожничаешь. Я передам твои слова отцу.

— Думаю, он поймет.

— Если хочешь побыть в одиночестве, поищи себе другое место. Сейчас сюда придут мои соплеменники, чтобы забрать из лодок оружие.

— Не буду вам мешать. Пойду прогуляюсь.

— Будь осторожен, Ганос Паран.

— А кого мне опасаться? Паннионцев в городе больше нет.

— Совет масок знает, кто ты на самом деле, и жрецам это не нравится.

— Почему?

Кафал одарил малазанца очередной зловещей улыбкой:

— Члены Совета не любят соперников. Они до сих пор не до конца признали Керулия, который решил войти в их число. Но ты для них еще опаснее. Эти люди боятся: а вдруг ты захочешь стать у них самым главным? Глаза под масками не скроешь. Я видел их глаза, капитан.

— Кстати, а кто такой этот Керулий?

— Верховный жрец К’рула.

— К’рула?! Да это же один из древних богов!

— Не удивляйся, если и Керулий тоже будет просить твоего благословения. Так сказать, от имени своего бога.

Паран сосредоточенно тер лоб. Он вдруг ощутил жуткую усталость:

— Знаешь, я что-то раздумал идти гулять.

— И чем же ты намерен заняться?

— Разыщу себе нору и заползу в нее.

Ответом ему был смех баргаста — резкий и вовсе не такой дружелюбный, как хотелось бы Парану.

Эмансипор Риз сумел найти в погребе более уместный для угощения напиток, нежели кровь девственницы. Наполнив вином бокалы, старый слуга поспешил удалиться. Лицо его по-прежнему было бледным.

Быстрый Бен осторожно пригубил из своего бокала и лишь спустя миг проглотил жидкость. Сидевший напротив Бошелен улыбнулся, заметив, что гость проявляет бдительность.

— Надеюсь, старина Риз не сплоховал вторично. А теперь позвольте вопрос. Если вы рискнули проникнуть в столь тщательно охраняемый особняк, у вас наверняка были какие-то веские причины. Какие же? Я внимательно вас слушаю.

— Вызывание демонов… Это ведь наиболее редкое и трудное искусство из всего арсенала некромантов?

Бошелен в ответ скромно пожал плечами.

— Необычна и сила, которая для этого требуется, — продолжал Быстрый Бен. — Хотя она и исходит из Пути Худа, эта сила насквозь пропитана магией Хаоса. Ничего удивительного — ведь она течет по границе между обоими Путями. Кстати, а почему вы считаете, что вызывание демонов несет на себе отпечаток смерти?

— Потому что оно связано с утверждением безраздельной власти над жизненной силой, мой дорогой гость. Угроза уничтожения не может не нести на себе отпечатка смерти. Меня заинтересовало ваше наблюдение насчет Пути Хаоса. Пожалуйста, продолжайте.

— Магические Пути отравлены.

— Вот как? У сил Хаоса тоже богатый «букет». Но то, что, по вашим словам, отравляет магические Пути, имеет лишь очень опосредованное отношение к Пути Хаоса.

— Значит, ваши магические Пути не пострадали?

— Я этого не говорил, — возразил Бошелен, делая несколько глотков вина. — Инфекция, увы, прогрессирует, и дело грозит принять скверный оборот. Возможно, когда-нибудь в будущем я сочту нужным отомстить тому, кто в этом виноват. Корбал Брош, мой спутник, намедни говорил мне приблизительно то же самое. Невозможно войти в Путь Худа, чтобы не испытать натиск.

Быстрый Бен оглянулся на ворону, расхаживающую по карнизу очага.

— А знаете, господин Бошелен, я могу назвать вам имя того, кто за всем этим стоит.

— Интересно, с какой стати вам это делать? Если только вы не рассчитываете получить от нас помощь. Полагаю, вы противостоите этому… отравителю и ищете себе потенциальных союзников.

— Ищу союзников? Собираюсь просить вас о помощи? Нет, господин Бошелен, вы меня не так поняли. Я не торгую сведениями. Мне ничего не нужно взамен. Даже если бы вы и стали предлагать мне помощь или сотрудничество, я бы вежливо отказался.

— Любопытно. Никак вы обладаете силой, чтобы соперничать с богами?

— Кажется, я не упоминал богов.

— Разумеется. Но отравить магические Пути по плечу либо богу, либо тому, кто готовится присоединиться к их сонму.

— Как бы то ни было, я не соперничаю с богами, — учтиво улыбнулся Быстрый Бен.

— Мудрое решение.

— Но бывает, что я вмешиваюсь в их игры и бью их карты.

Бошелен смерил мага взглядом и не спеша откинулся на спинку дивана.

— Я ценю ваше общество, Быстрый Бен. Меня не так-то легко развлечь, но нынче вечером вам это удалось, да еще как. Так что позвольте выразить вам свою признательность.

— Я рад, что доставил вам несколько приятных минут.

— Увы, Корбал Брош придерживается иного мнения. Он был бы не прочь убить вас.

— Что ж, на всех не угодишь.

— Золотые слова. Мой компаньон очень не любит, когда его приводят в замешательство, а вы его изрядно смутили.

— Пусть лучше сидит себе на карнизе, — посоветовал гость. — А то как бы мне не смутить его еще сильнее.

Бошелен вскинул брови… В следующее мгновение слева от Быстрого Бена мелькнула тень крыльев. Не послушавшись совета чародея, Корбал Брош соскочил с карниза и на лету начал превращаться в человека.

Малазанец резко взмахнул левой рукой, выбросив струю магической силы нескольких Путей сразу. Незримая плеть хлестнула по Брошу.

Любитель крови девственниц не успел завершить свое превращение. Удар застиг Броша в состоянии наполовину птицы, а наполовину человека. Некроманта подняло в воздух и понесло к стене над очагом.

Брош пробил своим диковинным телом стену, и на него посыпались куски расписной лепнины. Поднялось облако густой пыли. Последним, что поймал взгляд Быстрого Бена, были подошвы башмаков незадачливого некроманта. Он вылетел в соседнее помещение, и пролом тут же заволокло пылью… Вскоре с другой стороны донесся глухой звук падения. Со стены над очагом отвалилось еще несколько кусков штукатурки. После чего в помещении вновь воцарилась тишина.

Быстрый Бен опустился в кресло.

— Желаете еще вина? — спросил Бошелен.

— С удовольствием. Прошу извинить меня за устроенный беспорядок.

— Забудьте об этом. Я еще никогда не видел, чтобы кому-то удавалось собрать в кулак силу шести, а то и семи одновременно открытых магических Путей. Да вы, сударь, настоящий виртуоз. Надеюсь, Корбал Брош остался жив?

— Я же у вас в гостях. Было бы крайне невежливо убить вашего компаньона. Строго говоря, это ведь и его дом тоже.

От удара Быстрого Бена пострадал не только Брош, но и дымоход, и теперь большой зал медленно заполнялся дымом.

— Как сие ни прискорбно, но мой друг действительно намеревался лишить вас жизни.

— Его поползновения меня не испугали, — ответил малазанец. — Так, разве что причинили мелкие неудобства.

— Это-то и удивляет меня сильнее всего. В вашей магии, Быстрый Бен, не было и капли злого умысла. В моей голове роятся сотни вопросов.

Из коридора послышались стоны Броша.

— Должен вам признаться, — продолжал Бошелен, — что я невероятно любопытен. Правильнее сказать, даже одержим любопытством, ибо сие частенько приводит к проявлению ненужной жестокости по отношению к тем, кто не слишком охотно отвечает на мои вопросы… Так сколько магических Путей вы открыли одновременно: шесть или семь?

— Шесть.

— Полдюжины Путей разом, и вы утверждаете, что все проделанное якобы доставило вам лишь «мелкие неудобства»? Позвольте счесть ваши слова обыкновенной бравадой. Подозреваю — давайте будем называть вещи своими именами, — что вы при этом полностью выдохлись, исчерпали себя.

— Как и вы свое гостеприимство, — сказал Быстрый Бен, поставив на пол пустой бокал.

— Вовсе нет. Вам лишь нужно рассказать мне все, о чем я пожелаю узнать, и мы сможем продолжить нашу милую беседу.

— Вряд ли это возможно, — возразил посетитель. — Тем не менее я, как и обещал, назову вам имя отравителя магических Путей. Это Увечный Бог. Вам придется задуматься об ответном ударе, причем в самое ближайшее время.

— Благодарю за сообщение. Не стану отрицать: меня впечатлило то, как вы управились с силой полудюжины магических Путей. Оглядываясь назад, добавлю: напрасно вы не сберегли хотя бы половину своего потенциала.

И с этими словами хозяин дома начал подниматься с дивана.

— Ошибаетесь, сударь. Я кое-что оставил и для вас тоже.

Быстрый Бен не солгал: удар, нанесенный по Бошелену, вобрал в себя силу лишь трех магических Путей. Однако последствия были лишь немногим лучше тех, что познал на своей шкуре Корбал Брош.

В задымленном коридоре, ведущем к выходу, Быстрый Бен увидел Эмансипора Риза. Нос и рот слуги были закрыты тряпкой. Глаза старика слезились.

— Позаботься о своих хозяевах, — сказал маг слуге.

— Они живы?

— Разумеется, хотя и изрядно надышались дымом.

Риз молча прошел мимо Быстрого Бена и презрительно бросил:

— Ну почему никто из вас не способен довести дело до конца?

— Эй, любезный! Потрудись объяснить свои слова! — крикнул ему чародей.

— Какие еще нужны объяснения? — полуобернувшись, спросил Эмансипор. — Неужели не понятно: если вы смахнули осу на землю, нужно не мешкая раздавить ее, иначе она взлетит и ужалит!

— Да ты, никак, подговариваешь меня убить твоих хозяев?

— Вы все идиоты! Как же мне это надоело! Сейчас милосердный маг уйдет, и все будет по-прежнему. «Манси, убери здесь!..» «Отскреби там все дочиста!..» «Отнеси это и закопай в саду!..» «Собери наши вещи! Мы спешно уезжаем!» Просто проклятие какое-то! Никто не может их убить. Никто! Может, вы думаете, что мне нравится им служить? Вам кажется, будто…

Старик продолжал свою гневную тираду, но Быстрый Бен уже вышел в сад. На пороге его ждал Таламандас.

— А он ведь прав, — сказал человечек из прутиков и веревочек.

— Помолчи, — огрызнулся Быстрый Бен.

Распростертые тела неупокоенных стражников вновь обретали подвижность. «Совсем как жуки, опрокинутые на спину, — подумалось магу. — Но жуки тоже умеют кусаться. Лучше их не дразнить, поскольку сейчас я действительно выдохся».

— Я только чудом не оказался в том месте, где ты пробил стену, — укоризненно пискнул Таламандас.

— Хорошо, что ты уцелел. Влезай ко мне на плечо. Пора убираться отсюда.

— Ну наконец-то я слышу от тебя, маг, мудрые слова!

Бошелен открыл глаза и увидел склонившегося над ним Эмансипора Риза.

— Мы в саду, хозяин, — пояснил старик. — Я вытащил вас и Корбала из дому. А еще я потушил пожар. Теперь нужно открыть все окна. Там еще полно дыма.

— Ты умница, Эмансипор, — простонал седобородый некромант.

Слуга уже собрался вернуться в дом, когда Бошелен окликнул его.

— Что-нибудь желаете, господин?

— Знаешь, я до некоторой степени… ошеломлен случившимся. Неужели мы до сих пор не избавились от досадного недостатка?

— Какого, господин?

— Недооцени… Впрочем, не обращай внимания, Эмансипор. Возвращайся к своим делам.

— Слушаюсь.

— Ты достоин поощрения, честно заслужил награду. Скажи, чего ты хочешь?

Эмансипор некоторое время молча глядел на Бошелена, а затем покачал головой:

— Ничего, хозяин. Это входит в мои обязанности. А сейчас, с вашего позволения, я пойду выполнять их дальше.

Приподнявшись на локте, некромант проводил старика взглядом и прошептал:

— Скажите, какой скромник.

Все тело Бошелена было в синяках и ссадинах. Осмотрев себя, он горестно вздохнул:

— Интересно, у меня еще сохранилась приличная одежда?

Вопрос был весьма своевременным, ибо то, что было надето на нем сейчас, превратилось в жалкие лохмотья.

Вновь окутав себя тенями, Быстрый Бен пробирался между завалами. Пожары, которые он видел по пути сюда, либо погасли сами, либо их потушили. Сквозь ставни уцелевших домов не пробивалось ни единого лучика света. В небе поблескивали звезды, но они не могли рассеять тьму над Капастаном.

— Ох, что-то мне не по себе, — прошептал Таламандас. — Жуть какая!

Чародей тихонько хмыкнул:

— Не ожидал услышать такое от того, кто провел пару веков в погребальной урне посреди кургана.

— Бродяги вроде тебя понятия не имеют о вежливости, — фыркнул Таламандас.

Впереди высился мрачный силуэт Невольничьей крепости. Факелы бросали тусклые косые отсветы на ее главные ворота. С этой стороны к крепости примыкала площадь, куда вело несколько улиц. Когда Быстрый Бен и Таламандас свернули на одну из них, маг впервые увидел баргастских воинов. Те сидели возле костра. Дровами им служили обломки мебели. По обеим сторонам улицы тянулись наспех сооруженные навесы из рогожи. Быстрому Бену сразу вспомнились торговые кварталы в его родном Семиградье. Под навесами чадили костерки, на которых баргасты варили свою нехитрую еду. Кое-кто из воинов спал, но многие бодрствовали.

— Ты и здесь намерен пробраться незамеченным? — ехидно прошептал Таламандас. — Вряд ли у тебя это получится. Ты сейчас похож на мышь, решившую втихомолку прошмыгнуть через двор, где полно кошек. Не забывай: это мои соплеменники, и я знаю, о чем говорю.

— Угомонись, — процедил сквозь зубы Быстрый Бен. — Считай это очередной проверкой нашего с тобой уговора, а заодно и испытанием магических Путей.

— Мы двинемся напрямик? — вздохнул Таламандас.

— Да.

— Ну что, который Путь выберем? Умоляю тебя, только не Д’рисс. Как вспомню про те камни…

— Ни в коем случае. Там мы захлебнемся в многовековой крови. Нет, Таламандас. На этот раз мы воспользуемся Серком — магическим Путем Неба.

— А сил хватит? Боюсь, учтивая беседа с некромантами изрядно тебя вымотала.

— Есть такое. Что ж, на этот раз придется нам обоим немного попотеть.

— Я, вообще-то, не потею.

— Вот сейчас заодно и проверим.

И с этими словами чародей открыл Серк. Поначалу в окружающем мире ничего не изменилось. Но постепенно глаза Быстрого Бена стали замечать потоки теплого и холодного воздуха. Одни текли вровень с камнями мостовой, тогда как другие, кружась, поднимались вверх.

— Что-то не нравится мне эта воздушная река, — захныкал Таламандас. — Уж не собираешься ли ты пуститься по ней вплавь?

— А почему бы и нет? Мы стали почти бесплотными, как воздух. Но вот в чем закавыка: мне хватило сил, чтобы нырнуть сюда, а вот на само плавание… Ты оказался прав, Таламандас. Я истощен. Так что теперь вся надежда на тебя.

— На меня? Но я и понятия не имею, как перемещаются по Серку.

— Я и не прошу тебя изучить его. Мне нужна твоя сила, только и всего.

— Мы так не уговаривались!

— Не капризничай.

Крошечная фигурка недовольно заерзала на плече мага:

— Учти: моя сила не беспредельна. Я могу помочь тебе плыть по воздуху, но тогда ослабнет защита против яда Увечного Бога.

— Таламандас, я хочу знать предел твоих возможностей. Понимаешь? Я должен четко представлять, на что могу рассчитывать в крайних обстоятельствах.

— Да каких же, интересно, ужасов ты ждешь в тот миг, когда мы бросим вызов Увечному Богу? — сердито пропищал деревянный человечек. — Неудивительно, что ты держишь все свои замыслы в секрете!

— Не ты ли, приятель, утверждал, что готов пожертвовать собой ради победы? Или теперь ты отказываешься от своих слов?

— Я не могу поддерживать все твои безумства, маг!

— Успокойся, — мысленно улыбаясь, сказал Быстрый Бен. — Я не собираюсь губить тебя. Поверь, у меня нет намерения вызвать Увечного Бога на поединок и биться с ним лицом к лицу. Однажды я уже сталкивался с ним, и мне хватило. Но насчет предела возможностей я говорю вполне серьезно. Я должен знать, на что ты способен. Так что, шаман, покажи себя во всей красе.

Таламандас аж зашипел от ярости, но был все же вынужден согласиться.

Быстрый Бен нырнул в ближайший воздушный поток, текущий в нужном ему направлении. Воздух был холодным и тянул вниз. За миг до падения чародей оттолкнулся и взлетел в вихре жара, идущего от костров.

— Проклятье! — воскликнул чародей, когда его развернуло и подкинуло на струе теплого воздуха, где он тут же начал кувыркаться.

Самостоятельно остановить кружение Бен не мог, а потому обратился к силе Таламандаса. И вот тут-то подтвердились подозрения, будоражившие его душу с самого начала.

«Худ бы побрал всех этих баргастских богов! Ну как можно быть такими глупцами? Их доят, как коров, а они даже понятия не имеют, кто жирует на их силе. В Колоде Драконов есть карта, относящаяся к Высокому дому Смерти, — „Маг“. Она слишком долго дожидалась своего часа. И дождалась. У нее появилось лицо. Не важно, что оно намалевано на желуде… Да, Таламандас, ты допустил ужасную ошибку. А вам, баргастские боги, стоит повнимательнее следить за своими слугами. Нельзя одалживать их другому богу, иначе они перестанут вам служить. Но что еще хуже — новый хозяин сделает их… оружием, нацеленным вам в спину… Нет, я вовсе не собираюсь пугать вас, баргастские боги. Просто мир, в котором вы очутились, полон хищников. Он разительно отличается от того, где вы обитали прежде. Так что радуйтесь, что у вас есть я».

Не обращая внимания на вопли Таламандаса, Быстрый Бен стал черпать его силу. Человечек из прутиков и веревочек корчился, впиваясь пальчиками ему в плечо и шею. Маг подбирался к источнику силы. К самому Худу.

«Давай, повелитель мертвецов, вылезай. Надо поговорить».

Кулак Быстрого Бена сжимал лоскут грубой ткани. Она вздрагивала и извивалась, исторгая дыхание смерти и безудержную ярость. Но ей было не вырваться из кулака чародея, и сознание беспомощности лишь усиливало гнев.

— Ну вот, теперь я более или менее знаю предел возможностей, — засмеялся Быстрый Бен. — Худ, ты желаешь стать моим союзником? Прекрасно. Невзирая на твой обман, я готов относиться к тебе честно и с уважением. Но ты должен рассказать мне о своих замыслах.

«Жалкий глупец!» — загремело в голове у мага.

Быстрый Бен поморщился от боли. Ему казалось, что слова Худа вот-вот раскроят ему череп.

— Нельзя ли не так громко? Иначе я спущу тебя в мир смертных, чтобы Фэнеру было не так скучно там одному.

«Дом Цепей должен быть отвергнут!»

Маг заморгал, сбитый с толку заявлением Худа:

— Дом Цепей? Постой, да это же та самая отрава, которую мы силимся вырвать с корнем! В ней причина недуга Огни и непроходимости магических Путей…

«Смертный, ты должен убедить в этом Управителя Колоды. Надо торопиться. У Увечного Бога появляются… приверженцы».

— Как ты сказал? Приверженцы? Кто-нибудь из богов и Взошедших?

«Да, смертный. Там нашлись предатели. Полиэль, Королева Мора, стремится стать супругой Короля Цепей. Вестника… переманили. Древний воин желает занять место Разбойника; в то время как в далеких землях этот дом нашел себе Смертного Меча. Маури теперь обнимает троих: Калеку, Прокаженного и Глупца, которые заняли место Пряхи, Каменщика и Солдата. Но тревожнее всего то, что древние силы сгущаются вокруг самой последней из ужасных карт… Пойми, смертный: Управителю Колоды Драконов нельзя закрывать глаза на эту угрозу, нависшую над всеми нами».

— Капитан Паран не отличается беспечностью, — сердито ответил Быстрый Бен. — Возможно, он все это видит даже яснее, чем ты сам. Во всяком случае, относится к этому куда более бесстрастно. Когда нужно будет принимать решение, холодный разум окажется предпочтительнее. Дом Цепей — это твоя забота, Худ, а вот отравление магических Путей — моя.

«И то, что происходит с Огнью, — тоже», — мысленно добавил он.

«Ты меня не понял, чародей. Тебя и других стремятся сбить с пути истинного. В Паннионском Домине ты не найдешь ни ответов, ни решений. Все, что связано с Провидцем, — это совсем другая история».

— Догадываюсь. Но мне все равно необходимо как следует тряхануть Провидца и узнать природу его силы.

«Бесполезная затея, маг».

— Это ты так думаешь, — усмехнулся Быстрый Бен. — Я еще свяжусь с тобой, Худ. Когда мне понадобится, я позову тебя снова.

«А с какой стати я должен откликаться на твой призыв? Ты не прислушался ни к одному моему слову».

— Прислушался, Худ. Просто у меня нет обыкновения кланяться и благодарить богов за каждое оброненное ими слово. Хочу дать тебе пищу для размышлений. Сейчас баргастские боги молоды и неопытны, но время их неведения быстро пройдет. К тому же молодые боги опаснее. Они крепко запоминают своих обидчиков. Ты предлагал помощь, Худ. Так оказывай ее, а не плети паутину.

«Ты осмеливаешься мне угрожать?»

— Так кто из нас не прислушивается к словам? Я не угрожаю тебе, Худ, а лишь хочу предостеречь. И не только относительно баргастских богов. Неужели ты до сих пор не почувствовал, что Трич нашел себе достойного смертного меча? Меня отделяют от него не менее тысячи шагов и двадцати каменных стен, однако я прекрасно чувствую этого человека. Его окутывает покров боли. Он потерял кого-то из близких, чья душа теперь пребывает в твоих владениях. Учти, Худ: этот смертный меч не питает к тебе дружеских чувств.

«Думаешь, я не оценил по достоинству его подарки? Трич обещал мне души, а его смертный слуга усердно выполнил обещания своего господина».

— Иными словами, и Тигр Лета, и баргастские боги выполнили свою часть сделки. Советую тебе поскорее последовать их примеру. Освободи Таламандаса. Будь честен, Худ. Хочется думать, что ошибка, допущенная в отношении Дассема Ультора, послужила тебе уроком.

Быстрый Бен ощущал кипящую ярость Худа. Но Владыка Смерти молчал.

— Размышляешь над моими словами? Вот и хорошо. А теперь дай мне силу, чтобы добраться до площади перед Невольничьей крепостью. Затем ты удалишься на достаточное расстояние, чтобы не мешать Таламандасу действовать самостоятельно. Если тебе так хочется, можешь маячить перед его намалеванными глазами, но не вздумай приближаться… пока ты не понадобишься мне снова.

«Не забывай, смертный: когда-нибудь и ты тоже станешь моим».

— Непременно стану, Худ. А пока довольствуйся предвкушением этого дня и делай то, что я тебе сказал.

Быстрый Бен разжал кулак. Худ исчез. Воздушные пути наполнялись столь необходимой магу силой.

— Что тут произошло? — спросил очнувшийся Таламандас. — Мне показалось, будто я куда-то провалился.

— Заснул, должно быть, — сказал ему маг. — А как твоя сила, Таламандас?

— Она вернулась.

— Рад слышать. Тогда давай поспешим к площади.

Дым, скопившийся в небе над Капастаном, так и не смог развеяться, отчего звезды светили более тускло, чем обычно. Капитан Паран сидел на ступенях главного входа Невольничьей крепости. Перед ним была арка ворот, а за аркой — широкая площадь, где баргасты жгли костры.

Паран достиг той степени усталости, когда сон бежал от него. Он бы с удовольствием забылся и вообще ни о чем не думал, однако мысли крутились сами по себе, проходя тысячи путей. В Главном зале вовсю трудились баргастские шаманы, извлекая из лодок древнее оружие. Во всех остальных частях крепости было тихо и пустынно.

Вид пустых залов и коридоров напомнил капитану о родительском доме в Унте. Наверняка он теперь заброшен. Да и кому там жить? Отец с матерью умерли, Фелисин прозябает на одном из отатараловых рудников за тысячи лиг от имперской столицы, а их дражайшая сестрица Тавора нынче занимает роскошные покои во дворце императрицы Ласин.

В родительском доме, наверняка разграбленном слугами и стражниками, обитают теперь лишь воспоминания да крысы. Удосужилась ли новоявленная адъюнктесса хоть раз навестить родное гнездо? Вспоминала ли о нем в череде дней, заполненных нескончаемыми делами?

Вряд ли. Тавора никогда не тратила время на сантименты. Ее глаза смотрели холодно и сосредоточенно, а практичный трезвый ум мог, будто меч, безжалостно полоснуть по каждому, кто имел глупость подойти слишком близко.

Тавора была настоящим подарком для императрицы. Лучшей адъюнктессы Ласин и пожелать не могла.

«А как сейчас живется тебе, Фелисин? Где твоя улыбка во весь рот и пляшущие огоньки в глазах? Тавора мастерски отплатила младшей сестренке за все возвышенные устремления и насмешки над нею. Она знала, Фелисин, куда тебя отправить. Отатараловая руда — меньшее зло по сравнению с нравами, царящими на рудниках. Не удивлюсь, если тебя сразу же взял под свое покровительство какой-нибудь сводник или главарь преступного сообщества, которое неизбежно возникает в таких местах.

Безжалостно раздавленный цветок… Но Тавора не хотела твоей гибели. Это было бы слишком просто. А ей, насколько я знаю свою разлюбезную сестрицу, хочется насладиться твоим унижением. Наверняка она даже отправила с тобой одного-двух тайных стражников, дабы оберегали тебя, пока не кончится срок заточения.

Но детскую непосредственность в тебе Тавора наверняка убила, и мир уже не увидит ни твоей улыбки, ни огоньков в потухших глазах. — Паран тяжело вздохнул. — Боги, почему вы это допустили? Почему не дали Фелисин умереть в тот день, когда науськанная когтями чернь ворвалась в родительский дом?.. Ну, вы еще не раз пожалеете об этом. И дорого заплатите…»

Капитан тряхнул головой, отгоняя невеселые мысли. Да уж, его семью постигла незавидная участь.

«Мы сами все разрушили, своими собственными руками разорвали родственные связи. Теперь каждый из нас троих остался наедине со своей судьбой. И вряд ли дороги брата и двух сестер когда-нибудь снова пересекутся».

Ступени, на которых сидел Паран, покрывал налет пепла. Малазанцу на мгновение показалось, что в Капастане уцелели только камни. В молчании ночи было что-то величественное и бесконечно печальное. Привычные для ночного города звуки полностью исчезли.

«Это твой город, Худ. Ты где-то совсем рядом».

Одна створка тяжелых входных дверей приоткрылась. Капитан торопливо оглянулся через плечо, а затем кивнул:

— А, это ты, смертный меч? Похоже, ты неплохо отдохнул.

Здоровяк поморщился:

— Ошибаешься, малазанец. Чувствую себя словно выжатый лимон. Эта женщина вконец меня заездила.

— Я и раньше слышал, как мужчины говорят такое о своих любовницах. И всегда в их жалобах сквозит скрытая гордость, оттенок восхищения. Я и сейчас это слышу.

— Как ни странно, но ты прав.

— На ступеньках хватает места. Присаживайся.

— Я не хотел нарушать твоего уединения, капитан.

— Если можешь, избавь меня от него, Ворчун. А то, когда я один, в голову без конца лезут мрачные мысли.

Смертный меч медленно шагнул вперед и уселся рядом с Параном, гремя своими истрепанными доспехами. Подбородком он уперся себе в колени.

— Мысли донимают не только тебя, капитан. Для меня они тоже — сущее проклятие.

— Тебя хотя бы Хетана отвлекла от тревожных размышлений.

— Поначалу. А потом я устал от ее ненасытности.

— Иными словами, ты отправился искать уединения, а я тебе помешал.

— Если ты не вздумаешь впиваться когтями мне в спину, я не возражаю против твоего общества.

— Я, вообще-то, не из кошачьей породы… Прости, вырвалось.

— Можешь не извиняться. Если Трейк не понимает шуток, ему же хуже. Впрочем, наверное, он не лишен чувства юмора, коли избрал меня своим смертным мечом.

Паран пригляделся к Ворчуну. За полосками татуировки скрывалось лицо человека, много повидавшего на своем веку. Закаленного, мужественного; теперь, когда в его крови текла сила бога, глаза стали похожи на тигриные. Но вокруг них — характерные морщинки, какие бывают у тех, кто часто улыбается.

— Я думаю, Трейк сделал мудрый выбор, — сказал Паран.

— Если Усатый ждет от меня почитания или принесения обетов и клятв, тогда он просчитался. По правде говоря, я ведь даже не люблю сражаться. Я не воин и никогда не мечтал им быть. Ума не приложу, как я буду служить богу войны!

— Уж лучше ты, чем какой-нибудь кровожадный болван с приплюснутым лбом. Я уважаю людей, которые не торопятся обнажать меч. Сейчас куда больше тех, кто готов убивать по любому ничтожному поводу.

— Здесь я с тобой не согласен, капитан. В отличие от меня ты не видел Капастан до вторжения. Могу тебе сказать: никто в городе особо не рвался в бой. Ни жрецы, ни их джидраты. Даже «Серые мечи». Если бы можно было хоть как-то всего этого избежать… — Ворчун поежился. — Думаешь, мне хотелось биться с паннионцами? Кабы не гибель Харло и не Каменная, я бы шмыгнул в подземелье и торчал там сейчас вместе со всеми.

— Каменная — это твоя подруга со сломанной шпагой, да? А кто такой Харло?

Ворчун отвернулся:

— Дружок мой. Вместе ехали в Капастан. Его убили еще по пути сюда. — В словах даруджийца ощущались неприкрытая боль и горечь утраты. — Я ввязался в эту заваруху, когда узнал, что с запада идет на подмогу ваша малазанская армия. А вас-то чего сюда потянуло?

— Временное помрачение рассудка случилось. Перебили всех врагов, что были вокруг, и отправились искать новых.

— Солдатские шуточки, — невесело усмехнулся Ворчун. — Да уж, мне этого не понять. Вот скажи, неужели для тебя так важно постоянно сражаться?

— Для меня — нет. А вот для таких, как Дуджек Однорукий и Скворец, — это основной смысл жизни. Они творят историю. Им дана сила командовать и вести за собой других. Наши ученые жалуются: им постоянно приходится вносить поправки в карты Малазанской империи. Что касается солдат, идущих за Дуджеком и Скворцом… для них это образ жизни. Вероятно, это единственное ремесло, которым они владеют. Солдаты и командиры нуждаются друг в друге. Так что они сообща творят историю.

— Но ведь иной раз бывает, что военачальники — полные идиоты, отправляющие бойцов на бессмысленную смерть?

— Я еще не видел солдата, который не жаловался бы на своего командира. Любой вшивый пехотинец крепок задним умом и после сражения обязательно найдет кучу просчетов в стратегии и тактике полководцев. Но могу без преувеличения сказать: в малазанской армии с самого начала так повелось, что большинство ее офицеров не зря едят свой хлеб. Люди эти суровые, но справедливые, в юности сами тянувшие солдатскую лямку. Я хоть и родился в знатной семье, но оправдывать наших аристократов не собираюсь. Они ищут пути полегче, используя связи и подкуп. Ясное дело, это подрывает устои армии. У меня тоже была возможность избрать более легкий путь. Возможно, сейчас я бы уже был военным наместником. Кулаком, как у нас говорят. И причиной тому оказались бы отнюдь не мои личные заслуги, знания и опыт, а все те же протекции и взятки нужным людям. Императрица Ласин распознала угрозу здоровью армии, но, увы, слишком поздно.

— Тогда почему она объявила Дуджека Однорукого вне закона?

Парана этот вопрос застал врасплох.

— Должно быть, некие закулисные игры, о которых я не имею ни малейшего представления. Возможно, Ласин соблазнилась сиюминутной выгодой, не подумав о последствиях.

— По-моему, ты сам не больно-то веришь в то, что плетешь, — хмыкнул Ворчун. — Ты же только что расхваливал мне малазанских командиров. Уж Дуджек явно не юлил и не искал себе выгоды. Чем же, интересно, Однорукий так прогневал вашу императрицу, если она буквально вытолкнула коленкой под зад своего лучшего полководца?

— Я знаю не больше твоего, смертный меч. Краем уха слышал о какой-то давней личной вражде, существующей между Дуджеком и Ласин. Возможно, старые раны заныли, и императрица сделала то, что сделала.

— Капитан Паран, для малазанского офицера ты слишком откровенен. Учти, я ведь тебя за язык не тянул. Вообще-то, ты мог сразу заявить, что подобные вещи меня не касаются. Я восхищаюсь твоей честностью и искренностью, однако имей в виду: в другое время и при других обстоятельствах это может привести тебя на виселицу.

— Я тебе еще не все сказал, смертный меч, и не знаю, куда меня приведет то, что ты услышишь дальше. В Колоде Драконов появился новый Высокий дом, требующий признания. Его создал Увечный Бог. На меня давят со всех сторон. Я слышу разгневанные голоса богов, требующих, чтобы я отказал этому дому в праве на существование. Никому не пожелаю ответственности, которая вдруг свалилась на мои плечи. Должен ли я благословить дом Цепей? Возражения против этого весьма серьезны, и я не нуждаюсь в подсказках богов. Я и сам понимаю, чем чревато признание дома Цепей.

— Тогда в чем сложность, капитан?

— А вот в чем. Где-то глубоко внутри меня звучит одинокий голос. Совсем тихо, почти неслышно. И вот этот голос требует прямо противоположного. Он настаивает на признании дома Цепей и утверждает, что я обязан благословить право Увечного Бога на вхождение его творения в Колоду Драконов.

— И чей же голос нашептывает тебе такие безумства?

— Похоже, мой собственный.

Ворчун умолк, однако его тигриные глаза пристально рассматривали Парана. Капитану стало не слишком уютно под этим взглядом. Наконец смертный меч отвернулся в сторону и произнес:

— Я почти ничего не знаю о Колоде Драконов. С ее помощью гадают, верно? Никогда этим не интересовался.

— Как и я сам.

Ворчун вдруг громко расхохотался, и смех его эхом раскатился вокруг.

— Помнишь, о чем ты мне недавно говорил? Человек, ненавидящий сражения, больше подходит для служения богу войны, чем какой-нибудь кровожадный тип. Если следовать этой логике, то, наверное, предпочтительнее, чтобы Колодой Драконов распоряжался тот, кто ничего не знает о ней, а не тот, кто занимался гаданием всю жизнь.

— А пожалуй, в твоих словах есть резон. Но я все равно ощущаю какую-то растерянность.

— Так и должно быть, — заявил Ворчун. — Моего бога ужасают твои слова о признании дома Цепей. Я чувствую, как его прямо-таки передергивает. Но я уже говорил тебе, что не являюсь приверженцем Трейка. Мало ли что он думает, у меня своя голова на плечах имеется. Если у Трейка трясутся поджилки на всех четырех лапах, то мне до этого дела нет.

— Ворчун, меня изумляет твое бесстрашие. Ты не видишь никакой опасности в том, чтобы узаконить дом Цепей. Но почему?

Даруджиец пожал могучими плечами:

— Ты нашел правильное слово. Вот именно: узаконить. Ведь сейчас Увечный Бог находится вне игры. Стало быть, он не связан никакими правилами.

Паран выпрямился, словно бы от внезапного толчка в спину.

— А ведь ты прав. Так оно и есть. Если я благословлю дом Цепей, мое решение… свяжет Увечного Бога.

— Да. Он станет еще одним равноправным игроком. Сейчас Увечный Бог вступает в игру, когда это ему выгодно. Официально признав его дом, ты прекратишь самовольные вмешательства и заставишь его подчиняться общепринятым правилам. Во всяком случае, так это видится мне. Когда ты сказал, что тебе хочется узаконить дом Цепей, я подумал: ну и чего тогда мучиться из-за пустяков? Мне такое решение представляется вполне разумным. Мы считаем богов умнее нас, а они порой бывают такими бестолковыми. Вот тогда-то они и заставляют смертных думать вместо себя. Мой тебе совет, капитан: послушайся своего внутреннего голоса.

— Хороший совет.

— Может, да, а может, и нет. Кто знает? Не удивлюсь, если Трейк и другие боги за это отправят меня жариться на вечном огне Бездны.

— Я составлю тебе компанию, — улыбнулся Паран.

— Хорошо, что мы оба терпеть не можем одиночества.

— Это солдатский юмор, Ворчун.

— Да ну? А я говорил тебе вполне серьезно.

— Ой… В самом деле?

— Ага, попался! — захохотал Ворчун.

Нисходящий поток воздуха опустил Быстрого Бена на закопченные камни площади. В десяти шагах виднелась арка ворот Невольничьей крепости. Чуть дальше, на ступенях перед главным входом, сидели капитан Паран и смертный меч Трейка.

— Вы-то оба мне и нужны, — пробормотал маг, закрывая Серк.

— Прошу тебя, не надо больше стычек, — пропищал с его плеча Таламандас. — Это весьма опасные противники.

— Успокойся, — отмахнулся Быстрый Бен. — Напрасно ты думаешь, что я только и ищу повода помахать кулаками.

— Но я все равно лучше сделаюсь невидимым.

— Как тебе будет угодно.

Таламандас исчез из виду, хотя чародей по-прежнему ощущал, что тот сидит у него на плече и цепляется тоненькими пальчиками за плащ.

Заслышав шаги, оба мужчины подняли голову. Паран приветственно кивнул:

— Последний раз я видел тебя в не самом лучшем состоянии. Рад, что ты снова на ногах. Познакомься, Ворчун: это Быстрый Бен, солдат из взвода сжигателей мостов.

— Маг, — поправил его Бен.

— Ну да, и это тоже.

Ворчун вгляделся во вновь прибывшего, и его янтарно-желтые глаза беспокойно блеснули.

«Совсем как у тигра, почуявшего опасность».

— Ты пахнешь смертью, а я не люблю этот запах, — сказал он на даруджийском.

Быстрый Бен натянуто улыбнулся:

— Мне пришлось побывать в одной… скажем так, не слишком приятной компании. Противно, согласен, но, увы, необходимо.

— И дело только в этом?

— Надеюсь, что да, смертный меч.

Глаза Ворчуна угрожающе вспыхнули, затем медленно погасли.

— Один из сжигателей мостов спас Каменной жизнь. Так что я постараюсь держать себя в узде. Посмотрим, развеется этот запах или нет.

— Будем считать, — обратился Паран к Быстрому Бену, — что это такой оригинальный способ сообщить тебе, что пора бы принять ванну.

— Мне нравится, что ты научился шутить, — ответил Быстрый Бен. — По крайней мере, хоть что-то новенькое.

— Новостей здесь столько, что только успевай поворачиваться, — добавил капитан. — Если тебя интересует, где наши, то они разместились в казарме джидратов.

— Туда я отправлюсь потом. Я принес вести от Скворца.

— Ты сумел встретиться с ним? И не побоялся отравленных магических Путей? Ты меня восхищаешь, Бен. Я тебя внимательно слушаю. Наверное, командор отдал мне новые приказы?

— Бруд созывает очередной военный совет, куда приглашает всех командиров, включая Ворчуна, Хумбрала Таура и того, кто остался за главного у уцелевших «Серых мечей». Ты можешь уведомить их об этом?

— Разумеется. Что-нибудь еще?

— Если тебе есть что сообщить Скворцу, можешь передать через меня.

— Спасибо. Я подожду, пока он сам появится здесь.

«Хитер ты, приятель», — подумал Быстрый Бен.

— Ну а обо всем остальном нам лучше переговорить наедине, капитан.

Ворчун сделал попытку встать, однако Паран остановил его:

— Кажется, я знаю, о чем ты хочешь спросить, Быстрый Бен.

— Возможно. Хотя я и предпочел бы, чтобы это было не так.

— Считай, что тебе не повезло. Так или иначе, скажу прямо: я пока еще не определился, признавать за домом Цепей право на существование или нет. И когда приму решение — не знаю. Только не надо пытаться подгонять меня или оказывать давление.

Быстрый Бен поднял обе руки:

— Поверь, капитан, у меня и в мыслях ничего такого не было. Между прочим, совсем недавно я и сам оказался в подобной ситуации. Да, представь себе. И знаешь, кто пытался на меня давить? Сам Худ! Признаться, я жутко разозлился. Когда меня начинают предостерегать и советуют, как поступить, то мне из духа противоречия хочется сделать все наоборот. Так что ты не единственный, кого тянет ворошить навоз.

Ворчун затрясся от смеха:

— С вами не соскучишься! Давно мне не попадались такие великолепные спутники. Продолжай, маг, тебя заслушаться можно.

— Я сказал почти все, — без тени улыбки ответил Быстрый Бен, все так же в упор глядя на Парана. — Добавлю лишь одно свое наблюдение. Возможно, ошибочное, но я все-таки скажу. Знаешь, капитан, почему тебя одолевают боли? Не потому, что ты противишься внешней силе, а потому, что ты воюешь с самим собой. Прислушайся к своей интуиции. Следуй ее голосу, а все прочие голоса пусть убираются к Худу.

— Это ты мне советуешь или Скворец? — негромко уточнил капитан.

Маг пожал плечами:

— Будь командор здесь, он бы сказал то же самое.

— Ты ведь давно с ним знаком, правда?

— Давно.

Паран немного помолчал, а затем кивнул:

— Что касается внутреннего голоса, то я и сам пришел к такому же выводу. Правда, с помощью Ворчуна. Ты буквально повторил его слова. Похоже, очень скоро мы трое сильно кого-то разозлим. Кого-то весьма могущественного.

— Пусть попрыгают, — загрохотал смертный меч. — Худ свидетель, сколько мы всего вынесли на своих плечах, пока эти могущественные создания сидели и посмеивались, глядя, как мы здесь корячимся. Теперь настает их черед.

Быстрый Бен тихо вздохнул.

«Вот так-то, Худ. Я не подталкивал Парана. Теперь ты видишь, что он и не собирался прислушиваться к тебе. Кажется, я понимаю, почему он так поступает, но мне надо хорошенько все это обмозговать. И ты тоже подумай над новым раскладом сил. В Колоде Драконов появится дом Цепей. Прими это и подготовься заранее. У тебя еще достаточно времени, чтобы сжиться с этой мыслью… И вот еще что я тебе скажу. Ты и прочие боги слишком долго сами устанавливали правила, объявляя их незыблемыми. А теперь отойдите в сторону и посмотрите, как то же самое делают смертные… Быть может, мы еще не раз вас удивим».

На рассвете из подземелья вышли последние прятавшиеся там капанцы. Изможденные, чумазые, но живые. Даже свет факелов казался им ослепительно-ярким. Люди заполняли площадь, которую прежде видели не раз, и… не узнавали ее, как будто туннели вывели их куда-то совсем в другое место.

Итковиан был вымотан не меньше горожан. Он едва держался в седле. Любое резкое движение угрожало вытолкнуть его оттуда и отзывалось болью в ранах, которые зажили еще не до конца. В голове гудело. Но Итковиану следовало оставаться на виду. Единственным его предназначением было просто присутствовать здесь, чтобы горожане и солдаты «Серых мечей», охранявшие их, увидели его и ощутили столь нужную им поддержку.

Потом сюда явятся жрецы из Совета масок, чтобы тоже подбодрить капанцев и показать им, что власть в городе сохранилась, что она, эта власть, возьмет на себя заботу о восстановлении привычной жизни. Итковиан намеренно выбрал предрассветный час. В сумерках людей не так испугает вид города, лежащего в развалинах. Пусть себе жрецы отсыпаются в покоях Невольничьей башни. Возвращающиеся из подземелий капанцы видели лишь «Серых мечей», которых осталось всего триста девятнадцать. Солдаты Итковиана стояли у выходов из подземелий и по периметру тех мест, где собирались горожане. «Серые мечи» выполняли не только то, что предписывали им законы военного времени (несокрушимый щит не опасался беспорядков). Они служили моральной поддержкой, которая сейчас была куда нужнее, чем сила оружия.

«Пусть видят своих защитников, которые, несмотря на все испытания, не дрогнули и остаются на своем посту».

Итковиан мог только гадать, каким будет дальнейшее поведение уцелевших горожан. Кто-то зайдется истерическим смехом, кто-то погрузится в безудержные рыдания. Но большинство, наверное, будут переживать трагедию возвращения (а иначе ее не назовешь) молча, внутри себя. Разве с судьбы спросишь за ее произвол? Спрашивать можно только с людей. Можно и не говорить ничего, а просто поглядеть им в глаза. И в данном случае «Серым мечам» не понадобится стыдливо прятать взоры.

«Мы стали живым знаменем города. Мы их не подвели».

Все, что «Серые мечи» обещали принцу Джеларкану, они выполнили. Поддержанием порядка в городе теперь займутся уцелевшие джидраты. А выжившие наемники покинут Капастан и вряд ли когда-нибудь снова здесь появятся. О будущем города пусть думает Совет масок. Итковиана заботило будущее его собственных бойцов. Изначально их было свыше семи тысяч, а осталось всего триста девятнадцать. Ни одна война, в которой прежде участвовали «Серые мечи», не становилась для них столь разрушительной. Однако даже с этими чудовищными потерями можно было как-то совладать. А вот изменившаяся участь Фэнера… Тут уже ничего не исправишь никаким притоком новобранцев. Армия «Серых мечей» присягала на верность Фэнеру. Бог был ее хребтом. И потом вдруг этот хребет в одночасье оказался перебитым. Что теперь удержит солдат? Деньги? Но честь и верность за звонкую монету не купишь. Армия, воюющая только ради вознаграждения, становилась сборищем авантюристов, готовых разбежаться при первом удобном случае.

«Серые мечи» отчаянно нуждались в пополнении. Но откуда его взять? Ведь нужны не просто любители помахать мечом, а люди, способные соблюдать строжайшую дисциплину, понимающие, что означает принесенная ими клятва.

«Фэнер, мой поверженный бог, где ты сейчас? Если бы ты знал, как я нуждаюсь в фанатиках».

Подумав так, Итковиан невольно усмехнулся. Нет, на самом деле им требуются не фанатики, а те, кто способен понять и осмысленно принять законы братства «Серых мечей». Нужны люди, не отягченные родственными узами и привязанностью к дому. Ну и где, спрашивается, их взять? Но даже если таковые и отыщутся, кому они будут клясться в верности? Не Трейку же! Армия Трейка уже существует, и там есть свой командир — Ворчун.

Тигр Лета был не единственным богом войны. Но двое других почти неизвестны здесь, на южных равнинах. Это северные боги.

«Почему-то Хетана называла меня Волком. Она ни разу не сравнила меня ни со львом, ни с медведем. В ее глазах я выглядел именно этим зверем… Что ж, волк так волк».

Несокрушимый щит поднял голову. Его взгляд двигался над головами толпящихся горожан, пока не нашел одинокую всадницу. Вельбара смотрела в его сторону, как будто заранее знала, что в ней возникнет нужда. Итковиан махнул девушке, подзывая ее к себе.

Вельбаре понадобилось некоторое время, чтобы проехать сквозь толпу горожан.

— Разыщи капитана Норулу, — приказал ей Итковиан. — Нам предстоит одно дело.

Капанка молча отсалютовала и развернула лошадь.

Итковиан провожал ее глазами, пока Вельбара не скрылась за поворотом. Принятое им решение было вполне логичным, однако, как ни странно, несокрушимый щит не чувствовал собственной причастности к этому. Как будто от него требовалось лишь подготовить событие, в котором ему самому не отводилось никакой роли. Может, ему и впрямь лучше сойти со сцены? Так или иначе, вопрос о сохранении «Серых мечей» был значительно важнее его личных желаний и, по правде говоря, его собственной жизни.

«Только так. Иного пути я не вижу. Нужно создавать новый Тайный орден».

Капитану Норуле было около пятидесяти. Бессонные ночи лишили ее лицо последних следов румянца и добавили морщин, отчего женщина выглядела почти старухой. Когда Вельбара передала ей приказ Итковиана, капитан лишь молча кивнула, вскочила в седло и вместе с вестовой поехала туда, где их ждал несокрушимый щит.

— Следуйте за мной, сударыни, — велел им Итковиан, поворачивая скакуна.

Трое всадников направились к Северным воротам города. Постепенно серое небо над головой приобрело нежно-голубой оттенок. Ехали молча. Добравшись до развалин ворот, выехали на равнину. Дальнейший путь лежал к лагерю баргастов, разбитому невдалеке от городских стен. Между шатрами поднимался дым многочисленных костров, на которых готовился завтрак. В отличие от малазанцев баргасты не ставили свои шатры строго по прямой. По кривым проходам бегали дети. Итковиан обратил внимание, что маленькие баргасты ведут себя тише, нежели их капанские сверстники.

Его не удивило, когда на границах лагеря всадников встретило с полдюжины баргастских старух.

«Та же самая сила, что привела нас сюда, предупредила шаманок о нашем появлении. Значит, несокрушимый щит, ты принял правильное решение. Воспринимай это как еще одно бремя, возложенное на твои плечи».

Всадники остановились. Старухи молча глядели на них. Прошло достаточно времени, пока одна из шаманок, махнув рукой, не произнесла скрипучим голосом:

— Что ж, идемте, раз приехали.

Итковиан и его спутницы спешились. Подбежавшие дети взяли поводья и куда-то увели лошадей. В сопровождении старух все трое гостей дошли до большого шатра, что находился на другом краю лагеря. У входа стояли двое баргастских воинов. Старуха, которая шла впереди (вероятно, она была главной), что-то бросила им сквозь зубы, и они исчезли.

— Сюда так просто не приходят, — сказала все та же шаманка, усаживаясь перед очагом на груду шкур.

— Я польщен.

— Погоди болтать! — осадила его старуха. — Знал бы ты, где находишься. Чтобы затащить сюда нашего воина, его нужно сперва избить до бесчувствия. Но и тогда его родные и друзья не позволят, чтобы он оказался внутри. Для молодого мужчины нет ничего опаснее, чем попасть в окружение старух.

— Глянь-ка на него, — подхватила другая шаманка. — Он ничего не боится!

— Это потому, что в очаге его души остался один лишь пепел, — добавила третья.

— Я это тоже вижу, — согласилась первая старуха. — Но сила его устремления способна вызвать огненный вихрь в зимнем лесу… Тогча и Фаранда — влюбленные, потерявшие друг друга вечность назад… замерзшие сердца, что жалобно воют на равнинах Лейдеронского плато и за его пределами… О, в наших снах все мы слышали эти скорбные крики. Разве не так? Они приближаются, но только не с севера. Нет, не с севера. И вот теперь этот человек. — Старуха наклонилась, погрузив лицо в дым очага, и со вздохом повторила: — Да, этот человек.

Итковиан глотнул дымного воздуха.

— Это — наш новый смертный меч, — произнес он, указывая на Вельбару.

— Нет! — резко возразила старуха.

— Но как же… — смешался Итковиан.

— Нет, — повторила шаманка. — Смертный меч уже найден… Взгляни на ее руки, Волк. Это чересчур заботливые руки. Она будет вашим дестриантом.

— Ты… ты в этом уверена?

Не отвечая на вопрос, старуха кивнула в сторону Норулы:

— А вот она станет тем, кем прежде был ты. Она примет ношу, и ты, Волк, расскажешь ей все, что ей должно знать. В ее глазах я вижу любовь, которую она испытывает к тебе. Она непременно ответит на призыв. И будет новым несокрушимым щитом.

Остальные старухи одобрительно кивали. Их глаза мерцали во мраке над крючковатыми носами, как будто на Итковиана смотрела стая ворон.

Он взглянул на Норулу. Та была ошеломлена не меньше его самого. Капитан хотела что-то сказать, однако Итковиан опередил ее.

— Так надо. Ради «Серых мечей», — промолвил он, борясь с подступающей волной душевной боли. — Ты должна это сделать, Норула. Тогг — Волк Зимы — тоже бог войны, но давно забытый в наших краях. У баргастов он зовется Тогча. А Фаранда — это Фандерея, его давно потерянная возлюбленная, Волчица Зимы. Сейчас в нашем отряде женщин больше, чем мужчин. Преклонив колена перед богом-волком и богиней-волчицей, ты должна объявить о создании нового Тайного ордена. Отныне, Норула, ты будешь несокрушимым щитом. А ты, — обратился он к изумленно взирающей на него Вельбаре, — станешь новым дестриантом. «Серые мечи» возрождаются. И баргастские шаманки благословляют это возрождение.

Норула ошеломленно попятилась:

— Но ведь у «Серых мечей» не может быть два несокрушимых щита.

— Все правильно, Норула. Я теперь уже не в счет. Я — несокрушимый щит Фэнера, а Фэнера… с нами больше нет.

— Армии, по сути, тоже больше нет, — с горечью произнесла женщина. — Ну и как ее теперь возродить? Мы же не можем набрать людей, одеть их в форму «Серых мечей» и дать в руки оружие.

— Я понимаю твою обеспокоенность, капитан. Ведь понадобятся не просто желающие воевать. Тут нужны люди особой породы. Тебе придется искать и находить таких людей. Тех, у кого в жизни ничего не осталось, чья прежняя вера сокрушена. Таких, кто… потерял себя.

Норула продолжала качать головой, но в ее серых глазах вспыхнула искорка понимания. Вспыхнула и стала разгораться.

— Наша война не окончена, Норула. Вместе с пришлыми армиями мы отправимся на юг, дабы прекратить существование Паннионского Домина. И там в надлежащее время у тебя появятся новобранцы. Ты найдешь их среди тенескариев.

«Не бойся, боевая подруга, я тебя не оставлю. Ты еще многому должна научиться. Но похоже, и тогда моя миссия еще не окончится».

Ошеломленная Норула стояла молча. Взглянув на ее мертвенно-бледное лицо, Итковиан вдруг понял, что сказал ей то, о чем сейчас говорить было нельзя.

«Я не оставил Норуле выбора. Я совершил ужасное преступление, поступив вопреки тому, к чему меня обязывает титул несокрушимого щита. О да, я не оставил ей выбора».

Глава девятнадцатая

Тот день изобиловал сюрпризами, но все они были самого мрачного свойства.

Коральб. Год Слияния

А мы здесь не одни. — Серебряная Лиса, не останавливая лошадь, оглянулась назад. — Мои малазанские стражницы. Полагаю, бесполезно отговаривать их ехать за нами, — добавила она.

Крупп улыбнулся:

— Подвели тебя, девочка, твои сверхъестественные способности. Не удалось незаметно выскользнуть из лагеря. Число очевидцев грядущего события увеличивается. Никак ты боишься зрителей? Следует сказать, это ужасный недостаток.

— С чего ты взял, Крупп, что я их боюсь? Да ничего подобного!

— Тогда, может, дождемся твоих упрямых стражниц?

— Полагаю, им предпочтительнее, как всегда, держаться поодаль. Поспешим, даруджиец. Мы уже почти приехали.

Толстяк обвел глазами невысокие, поросшие травой холмы. Утреннее солнце было ярким; оно безжалостно изгоняло последние тени из широких оврагов. Если не считать двух малазанок, ехавших сзади на расстоянии тысячи шагов, вокруг не было ни души.

— А твоя армия не любит мозолить глаза, — заметил Крупп. — Скромные воины. Наверное, попрятались в сусличьих норах.

— Это их дар и одновременно проклятие, — ответила Серебряная Лиса. — Т’лан имассы восстают из пыли и в пыль же обращаются.

Пока она говорила, на склонах ближайших холмов стали появляться призрачные фигуры. Т’лан айи. Сначала не более полудюжины, затем счет пошел на десятки, а еще через несколько минут количество древних волков уже исчислялось сотнями.

Мул под Круппом испуганно заржал. Он тряс головой и отчаянно шевелил ушами.

— Да угомонись ты уже, горе мое! — прикрикнул на него толстяк.

Однако его слова лишь еще сильнее взбудоражили ошалевшее животное. Усмехнувшись, Серебряная Лиса приблизилась и потрепала мула по шее. Как ни странно, тот затих.

Впереди виднелся холм с плоским верхом. По обе стороны от него змеились русла давным-давно пересохших рек. Время и стихии изрядно потрудились над их некогда крутыми берегами. Достигнув вершины холма, Серебряная Лиса остановила лошадь и спешилась. Крупп все еще поднимался, на все корки ругая мула за медлительность.

Т’лан айи держались поодаль, окружив холм широким кольцом. Теперь их уже были тысячи. Призрачные фигуры тонули в облаках пыли. Древние звери равнодушно пропустили двух малазанских всадниц, которые вслед за Серебряной Лисой и Круппом ехали вверх по склону.

— Похоже, здесь будет жарко, — сказала одна морячка.

— Это точно, — согласилась другая.

— Уж лучше тут постоять, чем ввязываться в общую заваруху.

— И то верно. Нашли себе забаву Дуджек с Каладаном Брудом — воевать с тенескариями! Армия голодных. Ходячие скелеты.

— Любопытный образ, — вступил в разговор Крупп. — И вообще, все это весьма любопытно.

Малазанки замолчали, уставившись на толстяка.

— Извините, что прерываю вашу беседу, — сухо произнесла Серебряная Лиса, — но не могли бы вы все встать позади меня? Спасибо. Нет, не здесь, а чуть-чуть дальше. Скажем, отойти на пять шагов, этого будет вполне достаточно. И очень советую вам не вмешиваться в происходящее. Сейчас начнется…

Но Крупп и малазанки если и слышали ее, то лишь краем уха. Взгляды всех троих были обращены гораздо дальше — к низменностям за холмом. Там в клубах белесой пыли, словно бы из ниоткуда, возникали коренастые воины в истлевших меховых одеждах. Их появление было беззвучным, однако тишина, сопровождавшая сие действо, оказалась более угнетающей, чем звон и грохот.

«Сущий прах во всем…»

Однако прах этот продолжал обретать зримые очертания… Воины выстраивались неровными рядами. В руках у них тускло поблескивали мечи — серые, черные и бурые от ржавчины. Лица восставших из пыли были почти одинаковыми — скуластыми, с плотно натянутой желтовато-коричневой кожей. Головы покрывали шлемы из звериных черепов, но лишь на немногих из них сохранились рога. Должно быть, сверху, с большой высоты, это воинство напоминало… усыпанную грязными обломками брусчатки бескрайнюю площадь. Из-под костяных шлемов выбивались пряди жидких волос. Дуй сейчас ветер, он бы трепал их, словно клочки спутанных нитей. Но ветра не было. Лучи утреннего солнца не могли пробиться под шлемы, и потому верхняя половина лица вместе с бездонными ямами глаз оставались в тени. Но Серебряная Лиса и так знала, что взгляд каждого т’лан имасса обращен к ней.

Прошло совсем немного времени, и неупокоенные воины заполонили все подступы к холму. Их были десятки тысяч. Они полностью скрыли, заслонив собой, призрачных т’лан айев.

Т’лан имассы ждали. Терпеливо, в жутком безмолвии.

Крупп поежился. Жаркий утренний воздух был наполнен испарениями умирающего льда. Был тут и еще какой-то стойкий запах, который толстяк мысленно окрестил «запахом утраты». Круппу стало жутко.

«Отчаяние. Прах вечности. И в то же время — зримая древность, которую невозможно отрицать. Однако Крупп вынужден полюбопытствовать: считать ли все это ожившими воспоминаниями, хранящими тепло тела, шелест ветра, детский смех, ласки влюбленных? Могут ли они вообще сохраниться у тех, кто оказался замороженным между жизнью и смертью, превратившись в пленников ледников вечности? Едва ли у них остались даже слабые отзвуки таких воспоминаний. Только память льда, и больше ничего. Боги милосердные, как же все это печально».

Несколько т’лан имассов поднимались по склону, направляясь туда, где стояла Серебряная Лиса. Оружия у них не было. Плечи неупокоенных воинов покрывали шкуры древних, давно вымерших зверей. Крупп едва не вскрикнул. Он узнал одного из идущих навстречу молодой колдунье. То был заклинатель костей из его снов. Рога на костяном шлеме шамана сохранились, зато шкура полярного лиса превратилась в выцветшие лохмотья.

«Вот мы и встретились снова, Пран Чоль. Прости, друг, но у меня просто сердце разрывается. Я не ожидал увидеть тебя… таким».

— Мы пришли… на Второе Слияние, — сказал т’лан имасский шаман, обращаясь к Серебряной Лисе.

— Вы пришли, потому что я воззвала к вам, — довольно сердито поправила его та.

Заклинатель костей медленно поднял голову:

— Все это происходит не по твоей воле. Так было задумано давным-давно. Древний бог своей рукой направлял этот замысел. Все, что должно было случиться, запечатлелось в твоей крови. Знай, Воззвавшая: нам пришлось долго ждать этого дня. Мое имя — Пран Чоль. Я из клана Кроновых т’лан имассов. Вместе с К’рулом я был свидетелем твоего рождения.

В ответ колдунья горестно улыбнулась:

— Так ты, значит, мой отец, Пран Чоль? Если да, то мы встретились слишком поздно. Для нас обоих.

Даруджийцем овладело отчаяние. Вот он, древний гнев во всей своей красе. Время ничуть не загасило его, и теперь он вновь вырвался наружу. Не таким представлял себе Крупп начало Второго Слияния.

Пран Чоль весь сразу сник, услышав ее заявление. И опустил иссохшее лицо, словно бы сгорая от стыда.

«Серебряная Лиса, ну почему ты так себя повела?» — мысленно вопросил Крупп.

— Дочь моя, я не мог отправиться вслед за тобой, — прошептал Пран Чоль.

— Ну разумеется, не мог, — сердито подхватила колдунья. — Тебя ведь ждал обряд, который следовало исполнить. Тот самый ритуал, что превратил твое сердце и сердца твоих соплеменников в пепел. И все ради войны. А что такое война, если вдуматься? Уничтожение врагов? Но вместо одних появятся другие. Война — удобный предлог, чтобы уйти. Оставить дом и тех, кого любишь. Отказаться от самой способности любить. Ты предпочел отринуть все это. Ты оборвал все связи! Ты бросил…

Серебряная Лиса вдруг замолчала, но Крупп мысленно докончил ее фразу: «Ты бросил… меня».

Пран Чоль некоторое время стоял со склоненной головой. Наконец он все-таки взглянул в лицо молодой женщине:

— Воззвавшая, зачем ты собрала нас здесь? Чего ты от нас хочешь?

— Скоро узнаете.

Вперед вышел другой т’лан имасский шаман. На его плечах была истлевшая шкура большого бурого медведя. Круппу вдруг показалось, что сам медведь стоит сейчас у него за спиной и тоже глядит на Серебряную Лису.

— Мое имя — Окрал Лом, — представился шаман, чей голос напоминал отдаленные раскаты грома. — Ныне перед тобой собрались все заклинатели костей из клана Кроновых т’лан имассов: Агкор Чом, Бендал Хом, Ранаг Ильм и Брольд Чод. Разумеется, среди нас находится и Крон, избранный на Первом Слиянии нашим главным полководцем. Но, в отличие от Прана Чоля, нас не заботит твой гнев. Мы не участвовали в твоем появлении на свет и не присутствовали при твоем рождении. Однако ты, Воззвавшая, упорствуешь в своем заблуждении. Пран Чоль никоим образом не может считаться твоим отцом. Он покорно принял на свои плечи весь груз твоего гнева, ибо таков уж он есть. Если тебе непременно нужно назвать кого-то своим отцом, дабы излить на него весь поток ненависти, советую утихомирить бурлящий в сердце гнев. Того, кого ты ищешь, среди нас нет.

Серебряная Лиса заметно побледнела. Она явно не ожидала услышать подобную отповедь. И лишь спросила, запинаясь:

— К-как н-нет?

— Твои души ковались в недрах Телланна, но в другое время, а вовсе не тогда, когда жил Пран Чоль. Упомянутый мною магический Путь принадлежал Оносу Т’лэнну, первому мечу, который впоследствии был изгнан из своего клана. Сейчас он скитается в одиночестве, и это искажает силу Телланна.

— Искажает? Каким же образом?

— Тем, что он ищет и к чему стремится, тем, что лежит в основе его замыслов.

Серебряная Лиса тряхнула головой, как если бы пыталась отрицать все сказанное Окралом Ломом.

— И что же ищет Онос Т’лэнн? К чему стремится? — наконец спросила она.

— Потерпи немного, Воззвавшая. Скоро сама узнаешь. Онос Т’лэнн услышал твой призыв к Второму Слиянию. Жаль, что он явится позже нас.

Молодая колдунья вновь поглядела на Прана Чоля, который сразу же опустил глаза.

«И зачем, интересно, этот шаман добровольно сделал себя мишенью для ее гнева? Даже мудрому Круппу не понять, что двигало им. Я хорошо помню тебя, Пран Чоль. Мы встречались в мире моих снов. Я помню твое лицо и глаза, полные сострадания. Меня так и подмывает спросить: а был ли ты тогда имассом или принадлежал к другому народу?»

Из рядов т’лан имассов вышли еще двое.

— Меня зовут Ай Эстос, я из клана Логросовых т’лан имассов, — сказал первый.

Ростом он был выше соплеменников и не настолько широк в плечах, как остальные. Его одеяние состояло из шкур северного волка.

— Приветствую тебя, Ай Эстос, — почти отрешенно произнесла Серебряная Лиса. — Тебе позволено говорить.

Заклинатель костей поклонился и продолжил:

— Логросу пришлось отправить на это Слияние не одного, а двух заклинателей костей. Сейчас я объясню тебе, по какой причине. — Он сделал паузу и, поскольку Серебряная Лиса не отвечала, продолжил: — Логросовы т’лан имассы охотятся за отступниками — сородичами, нарушившими священную клятву. Знай, Воззвавшая: эти изменники совершили преступления и должны держать за них ответ. Я говорю сейчас от имени всех наших кланов.

Серебряная Лиса заставила себя оторвать взгляд от Прана Чоля. Она выпрямилась и глубоко вздохнула.

— Но ты сказал, что Логрос прислал сюда двух заклинателей костей, — бесстрастным тоном напомнила она.

Ай Эстос отошел в сторону. Теперь перед Серебряной Лисой стояла невысокая, крепко сбитая женщина в длиннополом одеянии из грубой шкуры. Шлема на ее голове не было. На плоском и широком черепе сохранилось лишь несколько кусочков кожи с пучками длинных седых волос.

— Это Олар Этил, — представил женщину Ай Эстос. — Первая среди заклинателей костей, элейнт, первая одиночница. Мы с нею прибыли сюда порознь. Логрос возложил на Олар Этил иную миссию, уведшую ее далеко от родных мест. Вплоть до сегодняшнего дня мы, кланы Логроса, много лет не видели свою соплеменницу. Элейнт, поведай же нам об успехе или неудаче своих поисков!

Первая среди заклинателей костей подняла голову:

— Воззвавшая, пока я добиралась сюда, ты повелевала моими снами.

— Да, хотя я и не знала, кто ты. Об этом мы поговорим потом. Расскажи мне о поручении, возложенном на тебя Логросом.

— Логрос отправил меня на поиски иных воинств т’лан имассов, о которых мы знали со времени Первого Слияния: Ифейловых, Керлумовых, Бентрактовых и Оршановых.

— Ты нашла их? — спросила Серебряная Лиса.

— По моим предположениям, четыре уцелевших клана Бентрактовых т’лан имассов все еще находятся на Якуруку, запертые в пределах магического Пути Хаоса. Я пыталась туда проникнуть, но не смогла. Что касается Оршановых, Ифейловых и Керлумовых т’лан имассов, то я, увы, не нашла даже отдаленных их следов. Скорее всего, мы должны смириться с мыслью, что эти племена исчезли насовсем.

Серебряную Лису явно потрясли слова Олар Этил.

— Так много… навсегда утраченных, — прошептала она. Но затем совладала с собой и уже твердым голосом осведомилась: — Скажи, Олар Этил, а что побудило Логроса отправить тебя на поиски оставшихся воинств?

— Первый Трон обрел достойного хозяина, и тот велел Логросу это сделать.

— Хозяина? И кто же он?

— Смертный по имени Келланвед, император Малазанской империи.

Услышав подобное, Серебряная Лиса надолго погрузилась в молчание.

— Но ведь Келланвед больше не занимает Первый Трон, — наконец сказала она.

— Да, Воззвавшая, не занимает, однако он до сих пор не освободил его.

— Как понимать твои слова? А! Это произошло потому, что император не умер, верно?

— Келланвед не умер, — кивнула Олар Этил. — Он стал Взошедшим и занял Престол Тени. Умри он по-настоящему, Первый Трон вновь оказался бы свободным. А так… мы пребываем в полной растерянности.

— И когда это… событие… случилось, т’лан имассы перестали служить Малазанской империи, бросив Ласин выкарабкиваться самостоятельно? Насколько я знаю, первые годы правления были для нее самыми тяжелыми.

— Это были смутные времена. Среди Логросовых т’лан имассов начался раскол. Когда в степях Ягг-одана обнаружили уцелевших яггутов, это стало передышкой, но лишь кратковременной. Часть кланов вновь вернулась на службу Малазанской империи.

— Так это раскол породил тех отступников, которых ты теперь разыскиваешь?

«Ее разум становится взрослым и приобретает остроту и проницательность. Отступники среди т’лан имассов! Такие мрачные, роковые вести у кого угодно выбьют почву из-под ног».

— Нет, Воззвавшая. Отступники нашли другой магический Путь. Для нас он остается скрытым. Нам лишь известно, что их бегство происходило по Пути Хаоса.

«Знать бы, кому отправились служить эти изменники! Впрочем, сейчас ни к чему предаваться подобным размышлениям. Насколько может судить Крупп, эта угроза пока еще далека. Всему свое время…»

— У каждого одиночника есть свое обличье. Скажи, Олар Этил, какое обличье принимаешь ты?

— Когда я превращаюсь, то становлюсь неупокоенной сестрой Тиам, породившей всех драконов.

Больше Олар Этил не добавила ни слова. Тысячи т’лан имассов застыли в немом изумлении. Крупп долго крепился, но все же не выдержал. Он приблизился к Серебряной Лисе и промолвил:

— Похоже, моя милая, они ждут твоего приказа, каким бы этот приказ ни был. Наиболее разумным реше…

— Обойдусь без твоих советов! — огрызнулась молодая колдунья. — По-моему, Крупп, я уже предостерегала тебя. Отойди!

— Конечно, девочка моя. Крупп приносит тебе свои смиреннейшие извинения. Можешь продолжать колебаться и мешкать дальше.

— Не серди меня, Крупп! — нахмурилась колдунья.

Толстяк улыбнулся.

Серебряная Лиса повернулась к ожидавшим т’лан имассам:

— Пран Чоль, прости меня за то, что я наговорила тебе.

— Воззвавшая, это я должен просить у тебя прощения.

— Окрал Лом был прав, когда одернул меня, словно капризную девчонку. Просто… у меня такое чувство, что я целую тысячу жизней дожидалась этой встречи. И в последние минуты меня буквально придавило грузом ожидания.

— Тысячу жизней, говоришь? — не унимался даруджиец. — Советую тебе чуть пристальнее вглядеться в тех, кто стоит перед тобой.

— Спасибо за напоминание, Крупп. Можешь не сомневаться: я умею судить себя строже, чем кто-либо, и в твоей помощи не нуждаюсь.

— Конечно, моя милая. Именно это и собирался сказать смиренный Крупп.

— Я хочу спросить тебя и твоих соплеменников, — вновь обратилась к Прану Чолю Серебряная Лиса.

— Спрашивай, Воззвавшая.

— Остался ли в живых кто-нибудь из яггутов?

— Из чистокровных яггутов нам известен лишь один. Он не служит ни богам, ни домам Азата.

— Он прячется в самом сердце Паннионского Домина?

— Да.

— И повелевает неупокоенными к’чейн че’маллями. Но как такое возможно?

— Этого, Воззвавшая, мы не знаем, — растерянно ответил Пран Чоль.

— А что будет после его уничтожения? — продолжала Серебряная Лиса.

Этот вопрос поверг древнего воина в еще большее замешательство.

— Воззвавшая, мы явились на твое Слияние. Ты одна обладаешь кровью и плотью. Точнее, ты стала нашей возродившейся плотью и кровью. Когда последний яггут будет убит…

— Позвольте одно маленькое замечание! — вмешался даруджиец, делая еще шаг в сторону Серебряной Лисы. — Пран Чоль, ты помнишь достойного Круппа? — спросил коротышка, не обращая внимания на то, как перекосилось от ярости лицо Воззвавшей.

— Да.

— Я рад, что ты не забыл мудрого, достойного Круппа. Так вот, ты сказал, что знаешь только одного яггута. Я ни капли не сомневаюсь в правдивости твоих слов. Однако твой ответ еще вовсе не означает, что в мире смертных остался лишь единственный яггут. А вдруг есть и другие, о которых тебе не известно?

— Они наверняка есть, смертный, — кивнула Олар Этил. — Прячутся по укромным уголкам. Они научились здорово скрываться. Мы уверены: яггуты остались, но мы не можем их найти.

— И в то же время вы стремитесь надлежащим образом закончить вашу войну с яггутами. Я прав? — не унимался Крупп.

Ряды т’лан имассов всколыхнулись, словно деревья от внезапного порыва ветра.

— Откуда ты узнал об этом, проклятый коротышка? — зашипела на даруджийца Серебряная Лиса.

— Крупп ощущает величайшую скорбь, терзающую этих воинов. Она снедает их уже многие тысячелетия. Т’лан имассы мечтают навсегда превратиться в прах. Они желают обрести вечный покой.

— Покой я дарую им только после того, как в нашем мире будет уничтожен последний яггут, — отчеканила Серебряная Лиса. — Таков груз, возложенный на мои плечи. Таково мое предназначение. Угроза яггутской тирании должна исчезнуть навсегда и бесповоротно. Лишь тогда я смогу вознаградить т’лан имассов столь желанным забвением. Именно этого требует древний Ритуал. Я не в силах что-либо менять по своему произволу.

— Ты должна объявить нам свою волю, — сказал Окрал Лом.

— Знаю, — ответила она, продолжая сердито глядеть на Круппа.

— Но говори взвешенно, — посоветовал ей Пран Чоль. — Каждое твое слово способно поколебать основание древнего Ритуала и обречь нас на еще худшие страдания.

— Неужели? — удивилась молодая колдунья, вновь обращая взгляд на Круппа. — Ну вот кто, спрашивается, тянул тебя за язык? Неужели не мог промолчать? Не всегда правда бывает уместной и желательной.

— Верно, Серебряная Лиса, но это отнюдь не та истина, которую ты, как тебе представляется, узрела. Нет, Крупп открыл нечто более глубокое и горькое.

— На что это ты намекаешь? — вызывающе спросила молодая женщина.

Крупп прищурился, вгляделся в море фигур нежити перед собой, всмотрелся в темные впадины бессчетных глаз. После долгого молчания толстяк тяжело вздохнул, не в силах совладать с переполнявшими его чувствами.

— Дорогая моя, вдумайся хорошенько, и ты увидишь обман, умело замаскированный под правду. Вспомни, с чего все началось. Давай мысленно вернемся во времена Первого Слияния. Тогда у т’лан имассов был всего лишь один враг — яггуты. Народ, порождавший тиранов. Но время не стояло на месте. Разве сейчас мало тиранов и угнетателей? Они повсюду. И кто они? По-прежнему яггуты? Нет, по большей части они — люди.

Правда многослойна, и, только когда все слои ее извлечены на поверхность, она становится настоящей истиной. Так вот, милая: т’лан имассы свою войну закончили. Даже если уцелевшие яггуты породят нового тирана, то он обнаружит, что мир уже не столь легко покорить, как это было прежде. За много лет все разительно изменилось. Появились боги, появились Взошедшие. Вспомни судьбу последнего яггутского тирана, поверженного Аномандером Рейком. — Крупп встал рядом с Серебряной Лисой и опустил руку ей на плечо. — Пойми, девочка: эпоха яггутов миновала. И т’лан имассов — тоже. — Он наклонился к ее уху. — Посмотри на этих бесстрашных, непоколебимых воинов. Они донельзя измучены. Нам с тобой не понять всей глубины их усталости. Т’лан имассы прожили сотни тысяч лет во имя одной-единственной цели. Но коварное время сделало их миссию фикцией. Превратило ее в бессмыслицу. И теперь эти воины хотят упокоения. Они пытались добиться этого еще во времена Келланведа и Первого Трона, однако потерпели неудачу. И тогда они породили тебя, чтобы ты прекратила их страдания… Прошу тебя, освободи их.

— Воззвавшая, клянусь: мы непременно уничтожим яггута, скрывающегося в пределах Паннионского Домина, — заговорил Пран Чоль. — А после этого мы просим тебя освободить нас. Крупп прав: мы не видим смысла в дальнейшем существовании. Мы лишились чести, и это разрушает нас. Отступники подали опасный пример. Среди наших соплеменников могут быть новые потери, и это нас страшит.

Крупп видел, что Серебряная Лиса вся дрожит, но, когда она обратилась к шаману в шлеме с ветвистыми рогами, голос ее звучал твердо:

— Вы сами породили меня, поскольку вам понадобилась заклинательница костей из плоти и крови. Первая за триста тысяч лет и, надо думать, последняя.

— Исполни нашу просьбу, Воззвавшая, и все остальные годы твоей жизни будут целиком принадлежать тебе.

— О какой «моей жизни» ты говоришь, Пран Чоль? Я не ощущаю себя ни рхиви, ни малазанкой. Я даже не могу назвать себя человеком в полном смысле этого слова. Никто из вас не понимает, каково мне приходится! — Она ткнула пальцем в сторону Круппа и малазанских стражниц. — Никто! Даже Паран, который думает, будто… Ладно, с Параном я разберусь потом, это никого не касается… Т’лан имассы! Я ведь из вашего племени! Ваше первое дитя за эти триста тысяч лет. Так неужели вы снова бросите меня?

«Снова? Боги милосердные!»

Крупп попятился.

— Серебряная Лиса, — тихо позвал он.

— А ну-ка тихо! — воскликнула та.

Но какое там тихо. Внезапно шуршание и скрип наполнили воздух.

Серебряная Лиса с Круппом повернулись на этот звук, дабы увидеть, как тысячи т’лан имассов опустились на колени, низко склонив голову.

Одна лишь Олар Этил по-прежнему продолжала стоять:

— Воззвавшая, мы умоляем тебя освободить нас.

И, произнеся эти слова, первая заклинательница костей тоже преклонила колена.

Круппу казалось, что ему в самую душу вонзили острый кинжал. Бедняга онемел и едва мог дышать. Ему хотелось зажмуриться от боли и ужаса.

— Нет, — коротко ответила Серебряная Лиса.

Сердце толстяка было готово разорваться от сострадания.

Т’лан имассы молчали. Но т’лан айи молчать не могли, и воздух над холмом наполнился их воем.

«К’рул! — в отчаянии воззвал Крупп. — Что же нам теперь делать?»

— Неудивительно, что люди, чьи жизни столь непродолжительны, склонны все упрощать.

Скворец кисло улыбнулся:

— Если это было задумано как извинение, то тебе придется попробовать еще раз, Корлат.

Тисте анди вздохнула и провела рукой по своим длинным черным волосам. Жест был вполне человеческим.

— С другой стороны, — добавил малазанец, — я рад услышать от тебя даже и такое невнятное бормотание.

Ее глаза вспыхнули.

— Что?! И как прикажешь это понимать?

— Понять нетрудно. Попробуй поставить себя на мое место, девочка. В последние дни мне пришлось несладко. Я очень хочу, чтобы наши отношения снова наладились, и ради этого готов на все. Вот видишь, проще некуда.

Корлат перегнулась через седло и коснулась своей рукой руки Скворца:

— Спасибо, что объяснил. Похоже, это я склонна все усложнять, да?

— Пожалуй, в данном случае я лучше промолчу.

— Ты мудрый человек, Скворец.

В двух тысячах шагов от них плескалось человеческое море. Тенескарии. Там не было даже намека на порядок, необходимый любой армии. Толпа просто двигалась за всадником — худощавым юношей, восседавшим на кляче чалой масти. Скорее всего, это и был Анастер. Позади него шло около дюжины растрепанных женщин. Время от времени каждая из них выкрикивала что-то нечленораздельное. Они выглядели безумными, и от этого Скворцу стало не по себе.

— Наверное, это женщины мертвого семени, — сказала Корлат, перехватив его взгляд. — Истинные телохранительницы первенца.

Командор обернулся назад. Там, в полусотне шагов, застыли малазанские солдаты.

— Где Аномандер Рейк? Тенескарии движутся в нашу сторону.

— Сюда они не дойдут, — успокоила его тисте анди. — Эти ведьмы чуют близость моего господина. Они встревожены, а их выкрики — попытки предупредить своего подопечного.

— И он их послушает?

— Не знаю, но стоило бы…

Последние слова Корлат потонули в оглушительном гуле.

Тенескарии устремились в атаку. Голод и отчаяние делали их бесстрашными и решительными. Чародейская сила женщин мертвого семени помимо воли накрыла Скворца, заставив его сердце бешено заколотиться в приступе животной паники.

— Любимый, ни в коем случае не поддавайся страху! — шепнула ему Корлат.

Бормоча проклятия, командор выхватил меч, затем развернул лошадь, чтобы еще раз взглянуть на свое войско. Магия всклокоченных ведьм ударила и по ним. Солдаты дрогнули, будто колосья от порыва ветра, но никто не отступил. Еще через мгновение малазанцы выровняли свои ряды.

— Берегись! — крикнула Корлат. — Мой господин приближается во всей своей мощи!

Скворцу показалось, что небо стало ниже, словно бы прогибаясь под чьей-то непомерной тяжестью. Солнце и облака пропали, сменившись сумеречной серой полосой. На какое-то мгновение у лошади малазанского командора подкосились ноги, и она едва не упала, огласив воздух судорожным ржанием.

Холодный яростный ветер всколыхнул окрестные травы и понесся дальше. Его порыв опрокинул всех женщин мертвого семени. Они катались по земле, тщетно пытаясь встать. В передних рядах тенескариев началось смятение. Кто-то пробовал остановиться, кто-то сам падал на землю, не дожидаясь, пока его собьют с ног. В считаные секунды авангард паннионцев превратился в корчащееся, вопящее человеческое месиво. Появились первые покалеченные и затоптанные. Однако толпа напирала вовсю и продолжала двигаться вперед.

Над головами Скворца и Корлат стремительно пролетел черный дракон с серебристой гривой. За ним тянулся невидимый шлейф ледяного воздуха.

Анастер бесстрашно восседал на своей жалкой лошаденке, одинаково равнодушный как к судьбе своей армии, так и к появлению Аномандера Рейка. Владыка Семени Луны снизился. Первенец мертвого семени привстал в седле и широко развел руки в стороны.

Гигантские когти сомкнулись вокруг паннионца и вырвали его из седла. Дракон взмыл вверх и вдруг как-то странно закачался.

— Как же владыка не догадался! — воскликнула Корлат. — Этот юнец хуже любой отравы!

Дракон дернул лапой и, разжав когти, отшвырнул Анастера. Тот, словно тряпичная кукла, закувыркался в воздухе. Пролетев еще немного, первенец мертвого семени рухнул в задние ряды тенескариев и исчез из виду.

Аномандер Рейк нагнул свою клиновидную драконью голову и устремился прямо на крестьянскую армию. В открытой пасти блеснули острые зубы.

Заметив струящуюся с неба тьму, Скворец вспомнил, где он уже видел нечто подобное. Впервые это было при осаде Крепи. Потом — совсем недавно, когда Корлат вела его через Куральд Галейн… Сейчас древний Путь Тьмы предстал во всем своем неистовстве.

«Получается, пасть дракона — это еще один вход в Куральд Галейн?» — изумился малазанец.

А владыка Семени Луны летел над тенескариями совсем низко, и там, где пролегал его путь, люди просто-напросто исчезали. От них не оставалось ничего, кроме лохмотьев. Дракон безжалостно и сосредоточенно чертил «борозду уничтожения», разделяя крестьянскую армию на две корчащиеся от боли и страха половины.

Вот он взмыл вверх, приготовившись добавить еще одну мертвую полосу. Но этого не понадобилось. Ряды тенескариев смешались. Забыв обо всем, люди неслись куда глаза глядят. Паннионцы не могли дотянуться до дракона, а потому их страх и ярость выплескивались друг на друга. Скворцу они напомнили обезумевших псов, от боли впивающихся зубами в собственные раны.

Некоторое время дракон парил над охваченной ужасом толпой. Потом он повернул голову и снизился. Тенескарии с удвоенной прытью кинулись врассыпную. На истоптанной траве остались лишь несколько женщин мертвого семени. Они были живы и теперь всеми силами пытались встать.

Дракон опустился еще ниже, потом еще. Его окутало облачком, а когда оно рассеялось, на равнине стоял Аномандер Рейк. Господин тисте анди, владыка Семени Луны. Взявшись за рукоятку Драгнипура, он шагнул навстречу ведьмам.

— Корлат, — выдохнул Скворец.

— Мне очень жаль, милый.

— Но ведь он намерен…

— Да.

Командор с ужасом смотрел, как Аномандер Рейк подошел к сухопарой сгорбленной старухе, которая ростом была вдвое ниже тисте анди. Тускло блеснул Драгнипур… Всклокоченная голова запрыгала по земле, разбрызгивая кровь. Обезглавленное тело задвигалось взад-вперед, словно в танце, а потом рухнуло на землю.

Аномандер Рейк приблизился ко второй ведьме.

— Так нельзя, — процедил сквозь зубы Скворец.

— Прошу тебя, не вмешивайся…

Вопреки мольбам Корлат малазанец пришпорил лошадь и понесся по склону холма вначале рысью, а затем галопом… Прежде чем он успел доскакать до Рейка, тот лишил жизни еще двух женщин. Увидев малазанца, владыка Семени Луны остановился и хмуро поглядел на него.

— Прекрати их убивать! — хрипло произнес Скворец.

Он только сейчас сообразил, что держит в руке обнаженный меч. Однако тисте анди заметил это и насмешливо пожал плечами:

— Не надо мешать мне, друг мой. Я избавил вашу армию от ненужных жертв. Это акт милосердия, так что не препятствуй его осуществлению.

— Нет, Аномандер Рейк, это судилище. А это, — командор указал на черное лезвие Драгнипура, — орудие для исполнения приговора.

В ответ тисте анди печально улыбнулся:

— Если бы все было так, как тебе видится, Скворец… И тем не менее я настаиваю на своем праве судить этих вдохновительниц безумства.

— Я не возражаю против этого.

— Понимаю. Ты против… способа казни?

— Да.

Аномандер Рейк убрал меч в ножны:

— Тогда, друг мой, тебе придется сделать это собственноручно. И побыстрее. Пока эти ведьмы живы, они не откажутся от возмездия.

Скворца передернуло.

— Я не палач.

— Либо ты им станешь, либо не мешай мне продолжать начатое. Времени на раздумья у тебя нет.

Малазанец стремительно развернул лошадь. Семь оставшихся женщин мертвого семени постепенно приходили в себя, но едва ли понимали, что творится вокруг. Особенно старуха, стоявшая к нему ближе остальных. Ее желтоватые глаза отрешенно скользили по Скворцу.

«Худ меня побери!»

Он пришпорил лошадь и на скаку ударил женщину мечом в грудь… Иссохшая кожа порвалась, словно пергамент. Хрустнули тонкие косточки. Старуха запрокинула голову и упала навзничь.

Скворец взмахнул мечом, стряхивая кровь, и подъехал ко второй своей жертве, которую полоснул по горлу.

Седобородый командор изо всех сил старался сохранять холодную рассудочность, сосредоточиваясь исключительно на своих действиях.

«Не допустить ошибок. Не обречь жертвы на страдания. Казни должны совершаться быстрыми и точными ударами. Одна за другой».

Скворец инстинктивно направлял лошадь в нужную сторону и наносил подходящий удар — колющий или рубящий, прямой, наискось или сбоку.

Ведьмы падали одна за другой… Командор и не заметил, как с женщинами мертвого семени было покончено.

Его лошадь продолжала двигаться по широкой дуге. Она описала круг, и только тогда Скворец поднял голову… На гребне холма стояли малазанские солдаты. Его солдаты. Стояли и молча смотрели на происходящее.

«Они все это видели… Я сам навлек на себя проклятье, и теперь уже ничего не вернешь и не переиграешь. Можно произносить какие угодно слова, объясняя и оправдывая содеянное, но они так и останутся всего лишь словами. Можно твердить о преступлениях, вдохновительницами которых были эти ведьмы. Но я действовал сейчас не как воин, а как убийца. Я сражался не с вооруженными противниками, а лишал жизни слабых, полубезумных женщин, так и не вышедших из ступора».

Скворец посмотрел на владыку Семени Луны. Тот ответил ему бесстрастным взглядом.

«Теперь я понимаю, какую ношу ты несешь на своих плечах, Рейк. И несешь давно. Мне она придавила душу только сейчас, а ты живешь с этим грузом многие сотни лет. Такова твоя плата за Драгнипур».

— Тебе не следовало вмешиваться, друг мой, — тихо сказал тисте анди. — Конечно, я бы мог настоять, но мне не хотелось силой утверждать свое право. — Владыка Семени Луны улыбнулся все той же печальной улыбкой. — Когда открываешь свое сердце перед другими, это неизменно оказывается проклятием. Ты из лучших побуждений предостерегаешь их, поскольку знаешь то, чего не знают они. Однако, увы, жертвы собственного невежества не верят тебе… Наверное, мне еще давно нужно было усвоить этот урок. Как ты думаешь?

— Я думаю, теперь у нас появилось еще кое-что… общее, — с трудом выдавил из себя Скворец.

— Лучше бы не появлялось, — вздохнул Аномандер Рейк.

— Да уж. — Командор держался из последних сил. — Зря я тебя не послушался.

Они переглянулись.

— Думаю, тисте анди захватили этого Анастера, — нарушил молчание Рейк. — Не хочешь взглянуть на него?

Командор вздрогнул.

— Ты меня не понял, — добавил владыка Семени Луны. — Я не собираюсь судить этого тщедушного мальчишку. Пусть им занимаются другие. Ну что, согласен?

«Ты хочешь сказать: пусть его судят по законам военного времени. Эти законы очень удобны, поскольку избавляют выносящих приговор от личной ответственности. И времени для суда над Анастером у нас достаточно».

— Хорошо, я отправлюсь с тобой.

Тисте анди в очередной раз печально улыбнулся и двинулся в путь. Скворец убрал в ножны окровавленный меч, развернул лошадь и поехал следом. Он пробовал смотреть по сторонам, но глаза его неизбежно упирались в широкую спину Рейка и висящий за нею Драгнипур.

«Ох, Аномандер, и как ты только выдерживаешь эту ношу? Я лишь сегодня ощутил ее тяжесть и почувствовал, что она раздавила мне сердце. Впрочем, не это меня терзает… Ты попросил меня отойти в сторону, назвав свои действия актом милосердия. Я тогда не понял, что имеется в виду. А ведь получается, ты проявил милосердие по отношению не к женщинам мертвого семени, а ко мне. Отсюда и твоя грустная улыбка в ответ на мое своеволие… Да, дружище, я усмотрел в твоем поступке одну лишь жестокость, и это причинило тебе боль. Для нас обоих было бы лучше сойтись в поединке. Да, для нас обоих… Я недостоин таких друзей, как ты, Рейк. Наверное, я старею и потому делаю глупости.

Ох, Скворец, подобные выходки тебя погубят. Пора положить этому конец. Недаром говорят: нет страшнее войны, чем война внутри себя. Пусть эта война станет для тебя последней. Сделай ее таковой…»

Первенец мертвого семени не пытался скрыться. Он оставался вблизи того места, где и упал, сброшенный Аномандером Рейком на землю. Тисте анди ждали своего владыку.

Подъехав ближе, Скворец заметил на лице Корлат слезы. Внутри у него все сжалось от боли. Он заставил себя отвернуться, хотя сейчас ему очень требовалась ее поддержка, да и, похоже, сама она также была не против разделить с ним тяжкий груз (очевидно, тисте анди все поняла правильно). Однако командор рассудил, что сейчас не время для нежностей. Он решил брать пример с Аномандера Рейка, для которого умение безупречно владеть собой служило как щитом, так и, если того требовали обстоятельства, оружием.

Со стороны малазанских позиций и от армии Бруда к ним спешили всадники.

«Стало быть, у того, что сейчас свершится, будут очевидцы. Но почему я так противлюсь их присутствию? Вот и лишнее подтверждение того, как глубоко я пал. Разве прежде я боялся, что кто-то окажется свидетелем моих слов или поступков? Я создал себе кошмар наяву, и чудовище, которое преследует меня, — я сам».

Скворец остановил лошадь. Он впервые видел вблизи предводителя армии тенескариев. Безоружного, израненного, окровавленного. Анастер сидел, отвернувшись, и в его щуплой фигурке было что-то слабое и жалкое.

«Так всегда выглядят поверженные вожди. Правители или полководцы — поражение иссушает их».

Первенец мертвого семени все же повернулся к ним лицом. Командор невольно вздрогнул, заметив, что один глаз у него выбит, а глазница превратилась в кровавое месиво, — может, виной тому стали драконьи когти, а может быть, падение с высоты. Уцелевшим же глазом юнец внимательно смотрел на малазанца. Скворца поразил этот взгляд: внимательный, даже любопытный и в то же время совершенно безжизненный.

— Ты убил мою мать, — высоким и довольно мелодичным голосом произнес Анастер, разглядывая командора в упор.

— Я сожалею, что пришлось это сделать, — ответил тот хрипло.

— А мне так ее нисколько не жалко. Моя мать потеряла рассудок. Стала пленницей самой себя, одержимая собственными демонами. Думаю, она была не одинока в своем проклятии.

— Мы положили ему конец, — сказал Скворец.

— Ошибаешься, малазанец. Оно подобно моровому поветрию: распространяется со страшной силой, разрастаясь вширь и вглубь и поглощая жизни. Поэтому рано или поздно вы потерпите поражение. Это погубит всех вас. Вы сами станете теми, кого уничтожаете.

Скворца потряс нарочито грубый тон Аномандера Рейка, который заявил в ответ:

— Я и не ожидал услышать других слов от людоеда. Скажи-ка, Анастер, как нам лучше поступить с тобой? Только говори честно.

Командир армии тенескариев обратил свой единственный глаз туда, где стоял владыка Семени Луны. Если до этого момента он еще сохранял самообладание, то сейчас превратился в испуганного мальчишку. Анастер выставил худенькую руку вперед, словно бы заслоняясь от страшного видения. Лицо его стало совсем бледным.

— Убей меня, — прошептал он.

— Корлат, что это с ним? — нахмурился Рейк.

— Он полностью утратил самообладание, и его страх прорвался наружу, господин. У страха есть лицо, которое он прежде никому не показывал.

— Заткнись! — напустился на женщину Анастер. — Какое там еще лицо? Много ты понимаешь!

— Внутри тебя угнездилась тьма, — спокойно возразила ему Корлат. — Она чем-то похожа на Куральд Галейн, но гораздо опаснее. Твоя душа окутана тьмой. Когда ты теряешь голову от страха, завеса приподнимается и показывает то, что за нею таится.

— Врешь! — крикнул Анастер.

— Это лицо солдата, — сказал Аномандер Рейк. Он медленно повернулся на запад. — Из большого города. Из Капастана. — Тисте анди опять обратил взор к первенцу мертвого семени. — Он все еще здесь, правда? Похоже, смертный, у тебя появился роковой противник — некто, посуливший тебе даже не смерть, а нечто еще более ужасное. Нет, он вовсе не жаждет отрубить тебе голову. Честно говоря, даже не представляю, какую кару он тебе уготовил. Любопытно.

— Как вы не понимаете? Это же Итковиан! Несокрушимый щит! Ему нужна моя душа! Лучше убейте меня сами!

К ним подъехали Дуджек Однорукий, Каладан Бруд, Каллор и Артантос. Не слезая с лошадей, союзники молча наблюдали за происходящим.

— Возможно, мы удовлетворим твою просьбу, — помолчав, ответил Рейк. — Со временем. А пока что ты отправишься с нами в Капастан.

— Нет! Умоляю! Убейте меня здесь!

— Даже если ты и впрямь безумен, это не избавит тебя от встречи с Итковианом. Думаю, у него больше прав решать твою участь. Я не вижу причины для милосердия. Пока что. Возможно, при встрече с этим… — как его, Итковианом? — столь напугавшим тебя, мы пересмотрим свое решение и даруем тебе скорый конец. Поскольку ты наш пленник, это наше право. Не исключено, что роковая кара тебя и минует. — Он повернулся к Бруду и остальным. — Ну что, вы со мной согласны?

— Да, — ответил Однорукий, не спуская глаз со Скворца.

— Согласен, — отозвался Воевода.

Анастер сделал отчаянную попытку завладеть кинжалом стоявшего рядом с ним воина — тисте анди, однако тот с усмешкой оттолкнул первенца мертвого семени. Командир тенескариев упал на колени и громко зарыдал, сотрясаясь всем телом.

— Лучше уведите его прочь, — велел Рейк. — Парень не притворяется.

Впрочем, никто из присутствующих в этом и не сомневался.

Когда Анастера увели, Скворец подъехал к Дуджеку. Старик приветственно кивнул ему.

— Ну и номер ты отколол, — пробормотал верховный кулак.

— Да уж.

— Издали это выглядело…

— Полагаю, как издали, так и вблизи это выглядело одинаково скверно, потому что именно так оно и было.

— Скворец, я понимаю, что двигало тобой. Ты решил проявить… милосердие. Меч Рейка был бы куда ужаснее. Но неужели ты не мог подождать?

Множество объяснений и оправданий так и рвалось с языка командора, однако он ответил Дуджеку одним лишь словом:

— Нет.

— Казнь — не самосуд. Она требует надлежащей подготовки.

— Тогда разжалуй меня за проступок.

Дуджек, не ожидавший подобной реакции, поморщился и шумно втянул в себя воздух.

— Я же не об этом говорю, Скворец. Просто казнь предусматривает определенную процедуру. Это ведь не убийство противника в бою. Мы совершаем жестокое действо, и все должны убедиться в том, насколько оно правомерно.

— Весьма удобный способ уменьшить груз личной ответственности, — негромко заметил командор. — Конечно, Аномандеру Рейку ничего не стоило добавить несколько душ к своему нескончаемому списку жертв. Но я взял их на себя, облегчив этим его совесть. Признаю, это капля в море, да к тому же он сам меня отговаривал. Ну да что уж теперь это обсуждать. Дело сделано, и вопрос закрыт.

— Да ничего подобного, — отчеканил Дуджек. — Не забывай, что я твой друг и…

— Я помню это, но не хочу перекладывать вину на чужие плечи. В особенности на плечи друга.

Однорукий полководец скрежетнул зубами.

К ним подъехала Корлат:

— Ох и странный юноша этот Анастер.

— Чем же он тебя удивил? — спросил Дуджек.

— Тьма его души таит очень многое. Мне далеко не все удалось разглядеть, но кое-что я все же увидела. Он пытался быть полководцем, но тяготился своим положением. Ему было невыносимо смотреть, как тенескарии голодают. Он ужасался огромным потерям и отчаянию, проникшему в ряды его армии. И это заставляло его посылать подчиненных на смерть, на полное уничтожение. Этакое извращенное милосердие. Другого он не знал.

— Что бы ни таилось в потемках его души, но за совершенные преступления юнец однозначно заслуживает смертной казни, — сказал Дуджек. — И казнить его должны чудом уцелевшие жертвы. Но похоже, смерти ему мало. Он жаждет получить проклятие. Вечное проклятие. Мой разум отказывается понимать, чем вызвана такая ненависть к самому себе.

«А вот мне, старина, как раз понятно его состояние, ибо я и сам очутился на краю крутого обрыва. Один неверный шаг, и…»

Скворец повернулся туда, где стояли малазанские воины. Солнце, игравшее на их оружии и доспехах, слепило глаза.

Дуджек молча уехал, оставив командора наедине с Корлат. Та порывисто схватила его за руку. Скворец не решался встречаться с ней глазами и продолжал глядеть на солдат.

— Не терзай себя, любимый, — прошептала тисте анди. — Это только со стороны кажется, что ты жестоко убил беззащитных женщин. Однако они вовсе не были беззащитными, поскольку черпали силу из магического Пути Хаоса. Первая атака моего повелителя была нацелена на уничтожение, но лишь оглушила их на мгновение. Они восстановились, понимаешь? И своей пробужденной силой могли бы учинить чудовищное истребление. Принести безумие и гибель для твоей армии. И этот день стал бы днем страшного поражения.

Скворец поморщился.

— Я все прекрасно понимаю, так что не надо меня утешать, — буркнул он.

— А мне показалось, что надо.

— Корлат, я всегда осознавал неизбежность того, что происходит на войне. И знал, что порой приходится платить непомерно высокую цену. Но сегодня, казнив этих безумных женщин, я вдруг понял нечто совершенно иное. Война — это противоестественное состояние, страшное извращение, навязанное нам извне. Следуя правилам войны, мы добровольно губим свою человечность. Можно сколько угодно говорить о справедливых побуждениях и достойных целях. На самом же деле мы… отнимаем жизни. Мы все без исключения — служители Худа.

— Поверь мне: если бы ты не отнял жизнь у семи женщин мертвого семени, они погубили бы сотни и даже тысячи людей.

— И я делал то же самое. Пусть не своими руками, а руками солдат, которыми командовал. Так чем я отличаюсь от этих ведьм?

— Тем, что не боишься задумываться над содеянным. Ты терзаешь себя вопросами. Возможно, ты считаешь, что действовал с самоубийственной жестокостью. Мне же твой поступок видится необычайно мужественным. Менее храбрый человек предпочел бы не вмешиваться, предоставив Рейку одному копаться в грязи.

— Ты пытаешься меня утешить, Корлат, и как будто забываешь, что я там был не один. Вся армия наблюдала, как ее командор убивает направо и налево.

— Не смей недооценивать своих бойцов! — резко возразила тисте анди.

— Недооценивать?! Что ты имеешь в виду?

— Во время марша я внимательно наблюдала за твоими солдатами, Скворец. И могу сказать: это отнюдь не наемники, у которых нет ничего святого. Они далеко не глупцы. Быть может, многие из бойцов — или даже почти все — не способны правильно сформулировать это, выразить словами полноту своего понимания… Но слова здесь и не требуются. Главное — они все прекрасно понимают. Думаешь, им самим не приходилось сталкиваться с выбором, который встал перед тобой сегодня утром? Думаешь, острие кинжала не переворачивало их жизни? Уверена: каждый из них ощущает шрамы в собственной душе.

— Но, Корлат…

— Дай мне договорить! Твои солдаты не просто глазели на происходящее. Они были очевидцами в полном смысле этого слова. Я утверждаю это, поскольку чувствовала то же самое. Бойцы сопереживали тебе, Скворец. Каждый удар, который наносил твой меч, заставлял их старые раны сочувственно отзываться в ответ. И стыд, который ты испытываешь за содеянное, командор, оскорбляет твоих соратников. Отбрось его, иначе ты рискуешь глубоко ранить их души.

Скворец в замешательстве взглянул на Корлат.

— Как же это сложно, — произнес он после долгой паузы, — особенно для тех, кто привык все упрощать, поскольку не живет тысячи лет.

— Насмехаешься, да? Ну, смотри! Чтобы я еще хоть раз перед тобой извинилась! Не дождешься!

— И тем не менее мне страшно подойти к своим солдатам и заглянуть им в глаза.

— Пойми, Скворец, расстояние между вами уже исчезло. Армия пойдет за тобой куда угодно. Даже внутрь магического Пути Хаоса, если ты прикажешь.

— Вот это-то и пугает меня больше всего.

Корлат молчала.

«Да, у нас, людей, все проще, нежели у вас. Проще и страшнее. Война порождает крайности. И тому, что мы зовем человечностью, на войне нет места, ибо она вытравливает из нас гуманизм», — подумал командор. Но вслух сказал лишь:

— Я чувствую, что Дуджеку все это не слишком понравилось.

— Еще меньше бы ему понравилась напрасная гибель солдат. Верховный кулак хочет сохранить свою армию целой и невредимой.

Скворец резко повернул голову. Глаза тисте анди глядели на него с привычной холодностью, свойственной ее соплеменникам.

— Возможно, на что-то мы с Дуджеком и впрямь смотрим по-разному. Но я вовсе не собираюсь присваивать его полномочия.

— Да ты уже это сделал. Как ни крути, а против себя не попрешь. И недаром Ласин так тебя боялась. Рассудив, что с Дуджеком она все-таки сумеет справиться, императрица разжаловала тебя в сержанты и поставила его на твое место. Ох, милый, до чего же туго ты иногда соображаешь!

Скворец нахмурился:

— Но если императрица видела во мне угрозу, то почему же тогда… — И замолчал, пораженный внезапной догадкой.

«Худ меня побери! Страшная бойня у стен Крепи. Кошмар, который она хотела устроить в Даруджистане. Как же я раньше не понял, что Ласин вовсе не стремилась уничтожить сжигателей мостов? Она хотела погубить… меня».

— Любимый мой, не будь таким доверчивым, — сказала Корлат. — А то как бы твою веру и понятия о чести не использовали против тебя же самого.

Скворец ничего ей не ответил, но внутри у него все похолодело.

Колл спускался по пологому склону, направляясь к повозке, в которой лежала Мхиби. Справа стояли массивные «дома на колесах», принадлежащие Тригалльской торговой гильдии. Рядом с ними, расстелив на земле кусок грубой ткани, резались в кости стражники каравана. Иногда вдалеке мелькали силуэты вестовых. Основные силы армии находились на расстоянии лиги от этих мест.

Мурильо сидел, опершись спиной о тяжелое колесо повозки, где находилась рхиви. Заслышав шаги, он открыл глаза.

— Как Мхиби? — спросил Колл, опускаясь рядом с ним.

— Даже смотреть на то, как она просыпается после тяжелых снов, которые неизменно мучают бедняжку, и то тяжело. Представляю, каково ей самой. Каждая ночь предвещает новый кошмар… Что нового?

— Крупп и Серебряная Лиса куда-то запропастились. Их не видели со вчерашнего дня. Я хотел узнать у тех двух малазанок… наверное, ты знаешь, о ком я говорю. Скворец назначил их стражницами Серебряной Лисы. Так вот, и они тоже исчезли. А что касается сражения с тенескариями… — Колл сощурился, глядя на юго-восток, где располагались позиции объединенных армий. — Считай, что его не было. Аномандер Рейк обернулся драконом. Ему оказалось достаточно один раз пролететь над толпой этих босяков, чтобы они бросилась улепетывать со всех ног. Анастера взяли в плен, а ведьм из его окружения… казнили.

— Знаешь, вроде бы радоваться надо, а у меня на душе погано, — признался Мурильо.

— Не у тебя одного. Часть тенескариев бежала в сторону Капастана. Сомневаюсь, что их там ждут с распростертыми объятиями. Хоть они и сами избрали такую судьбу, им не позавидуешь.

— Согласен, дружище… А про нее, выходит, все забыли?

Колл сразу понял, о ком речь:

— Как ни печально, но, похоже, так оно и есть.

— Выжали из бедной женщины все, что смогли, и бросили.

— Я все-таки искренне надеюсь, что история Мхиби еще не закончилась.

— Колл, не надо тешить себя пустыми надеждами. Нас с тобой как раз и оставили здесь, чтобы мы стали очевидцами ее угасания и конца. Все заверения Круппа — не более чем его обычная болтовня. Как и Мхиби, мы с тобой — узники печальных обстоятельств. Впрочем, не только мы, еще и та безумная женщина-рхиви, которая приходит расчесывать ей волосы.

— И что ты предлагаешь? — спросил Колл.

— Скажи, к какой мысли рано или поздно приходит большинство узников?

— Они начинают планировать побег.

— Верно.

Советник помолчал, потом вздохнул:

— Легко сказать… Но каким образом это осуществить? Мы-то с тобой еще можем сбежать. А Мхиби? Не бросать же бедняжку тут одну! Соплеменникам, похоже, нет до нее никакого дела.

— Мы возьмем ее с собой.

— Куда, Мурильо?

— Не знаю! Куда угодно! Лишь бы подальше отсюда.

— Не забывай: кошмары все равно останутся при ней. Это не внешние враги, от которых можно сбежать.

— Я думал и об этом, Колл. Нужно найти людей, способных ей помочь. Таких, кто оценивает жизнь по иным меркам, нежели сиюминутная выгода.

— Ближе всего отсюда Капастан.

— Какой нам смысл ехать в разрушенный город? — удивился Мурильо.

— Но там ведь не все погибли. Кое-кто уцелел, и среди них наверняка есть жрецы.

— Жрецы? — поморщился щеголь. — Эти напыщенные обманщики, которые служат лишь самим себе и беззастенчиво обирают легковерных?

— Мурильо, но не все же они такие. Попадаются исключения.

— Что-то я до сих пор таких не встречал.

— Возможно, на этот раз встретишь. Мне думается, дальше здесь оставаться бессмысленно. В Капастане мы скорее найдем помощь, чем на безлюдных равнинах.

— Можно отправиться в Сольтан.

— До него неделя пути, если не больше. Этот город недаром называют «пупком Худа». Да я не то что Мхиби, а даже мамашу Раллика Нома — помнишь, как она орудовала топором? — туда бы не повез.

— Кстати… жаль, что здесь нет Раллика Нома, — вздохнул Мурильо.

— Ты, никак, по нему соскучился?

— Он бы нам сейчас очень пригодился.

— В смысле?

— Ну, Ном мог бы убить кого-нибудь.

— Кого именно?

— Да кого угодно. Этот человек обладает удивительной способностью все упрощать.

— Упрощать? — Колл насмешливо фыркнул. — Вот погоди, я расскажу ему об этом. «Эй, Раллик! Знаешь, оказывается, ты не профессиональный убийца, а просто человек, который вечно все упрощает».

— Ладно, нет смысла спорить, поскольку он бесследно исчез.

— Раллик не умер.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, и все… Итак, Мурильо, отправляемся в Капастан?

— Да, дружище. Ну а там мы последуем примеру Круппа и Серебряной Лисы. Ускользнем. Бесследно исчезнем. Едва ли нас кто-нибудь хватится или даже вспомнит, что вообще были такие.

Колл задумался.

— Слушай, Мурильо, даже если мы найдем того, кто согласится помочь Мхиби, то, наверное, придется здорово раскошелиться.

Щеголь пожал плечами:

— Подумаешь, я и раньше влезал в долги.

— Я тоже. Просто учти: даже если мы вытряхнем из кошельков все до последнего гроша, то не сумеем поставить Мхиби на ноги. В лучшем случае мы лишь облегчим ей уход из жизни.

— Все лучше, чем проиграть деньги Круппу. Давай потратим их более достойно.

Колл слишком давно знал своего друга, чтобы спрашивать, хорошо ли тот подумал.

«Дело не в деньгах. Сколько бы их у нас ни было, мы все равно не сможем выкупить у судьбы эту старуху и вернуть ей молодость. Возможно, мы делаем это не столько для нее, сколько для себя самих. Ну да, по крайней мере, позаботимся о ней, сделаем, что в наших силах, — даже если Мхиби никогда больше не проснется и не узнает о том, что мы ей помогали. По правде говоря, так, наверное, будет даже лучше. Бескорыстнее и проще…»

Вой звучал так, словно доносился из просторной пещеры. Он множился, пока не превратился в скорбное многоголосье. Хор бессчетных звериных голосов странным образом уничтожал само ощущение времени, и вечность становилась одним нескончаемым сейчас.

То были голоса зимы.

Но они слышались с юга, оттуда, куда тундра добраться не в силах, где деревья уже не были низкорослыми, но возносились, корявые и истрепанные ветрами, над головой, так что за ними можно было укрыться и Мхиби оставалась незаметной на фоне ландшафта.

На вой ответили другие волки. Те, что шли за нею по следу. Но они потеряли женщину, ибо ей удалось спрятаться среди черных елей. Под босыми ногами жадно чавкала болотная жижа. Вода была холодной и пахла затхлостью. Над головой звенели здоровенные комары, вдвое превосходившие своих собратьев с равнины Рхиви. Но еще хуже была мошкара, набивавшаяся в волосы и кусающая темя. Жирные пиявки успели облепить ей ноги.

Убегая, Мхиби наткнулась на обломок ветвистых рогов, застрявший между двумя сросшимися деревьями, и до крови расцарапала щеку.

«Это знак моей смерти. Она уже совсем близко, и это дает мне силу. Скоро все будет кончено. Им не поймать меня… Не поймать».

Пещера находилась где-то рядом. Мхиби пока еще не заметила входа, да и не было в окружающем ландшафте ничего, что намекало бы на пещеру, но она знала: это здесь.

Эхо становилось все ближе.

«Некий зверь зовет меня. Должно быть, его зов обещает смерть, ибо придает мне силы идти туда. Такой чарующий звук…»

Со всех сторон женщину обступила тьма. Она чувствовала, что добралась до места назначения. Пещера была горнилом ее души — души, потерявшейся внутри себя самой.

Воздух в пещере был сырым и холодным. Докучливые насекомые исчезли. Исчезла и болотная хлябь; теперь ее ноги ступали по сухим камням.

Ни проблеска света. Вой тоже стих.

Сделав еще один шаг, Мхиби вдруг поняла, что движется не она сама, а лишь ее разум. Он покинул тело и теперь блуждает по пещере, разыскивая прикованного зверя.

— Кто здесь? — Голос испугал ее: он был человеческий, полный боли. — Кто идет?

Рхиви не знала, как ответить, и произнесла первые слова, пришедшие ей в голову:

— Это я.

— А кто ты такая?

— Я… мать.

Смех мужчины прозвучал хрипло и грубо.

— Новая игра, да? Я ведь прекрасно знаю, Матерь, что ты бессловесна. И никогда не обладала даром речи. Ты скулишь и всхлипываешь, ты предостерегающе рычишь. Ты издаешь тысячи других звуков, возвещая о своих потребностях, но при этом не говоришь. Все это я хорошо изучил.

— Я… просто мать.

— Уйди, мне и так тошно. Я хожу по цепи, протянутой внутри своего разума. Это место не для тебя. Найдя его, ты, должно быть, решила, что разрушила последний мой оборонительный барьер. Ты думаешь, будто все обо мне знаешь. Но у тебя нет права находиться здесь. Мне кажется, будто я смотрюсь в зеркало и вижу в нем свое лицо.

— Я чувствую, что на меня глядит незрячий глаз. Мало того, он даже не человеческий. Я не сразу поняла это, но теперь знаю наверняка.

— Ты и твои соплеменники играли с зимой. Вы думали, что Омтоз Феллак — это и есть зима. Но вы так и не поняли суть настоящей зимы: не той, что порождена магией, а другой. Настоящая зима наступает, когда холодеет земля и перестает греть солнце, когда дни становятся короче, а ночи длиннее. Провидец, лицо, которое ты сейчас показываешь мне, — это лицо зимы. Лицо бога. Лицо волка.

— Мое дитя знакомо с волками, — сказала Мхиби.

— Еще бы твоему сыну их не знать.

— У меня нет сына. Только дочь.

— Провидец, ты намеренно искажаешь правила, чтобы испортить игру. Очень глупо с твоей стороны.

— Ты принимаешь меня за кого-то другого. Я — всего-навсего старуха из племени рхиви. Дочь желает моей смерти. Но она не позволяет мне просто умереть. Нет. Она натравливает на меня волков, которые гонятся за мною, чтобы вырвать душу. Волки наполняют все мои сны, но здесь мне удалось скрыться от них. Я пришла сюда, чтобы они меня не нашли.

Мужчина рассмеялся вновь.

— Провидец сделал это место моей тюрьмой. Я знаю, что так оно и есть. А ты — всего лишь приманка безумия, один из чужих голосов, звучащих в моей голове. Тебе со мной не справиться. Знай ты мою настоящую мать, тогда обман, быть может, и удался бы. Однако тебе не под силу проникнуть в мой разум и украсть оттуда эти знания. Здесь есть бог… и он, оскалив пасть, оберегает свои тайны. И даже твоя дорогая мамочка, Провидец, которая цепко держит меня в своих объятиях, не решается спорить с ним. Да он мог бы давным-давно встать против тебя у врат этого магического Пути. Он бы запросто изгнал тебя оттуда, яггут. Всех вас. Но он был потерян. Забыт. Однако имей в виду: теперь я помогаю ему. Я помогаю ему найти и вновь обрести себя. Его сознание пробуждается, Провидец.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила Мхиби дрожащим от отчаяния голосом.

Выходит, она забрела совсем не туда. Вместо спасения здесь ее ожидала темница чужого безумия.

— Я пришла сюда за смертью.

— Ты не найдешь ее тут. Его костлявые руки не дадут тебе смерти.

— Я спасаюсь бегством от своей дочери.

— Бегство — это ложь, иллюзия. Даже здешняя Матерь это понимает. Она знает, что я — не ее ребенок, однако ничего не может с собой поделать. Ее до сих пор одолевают воспоминания о тех временах, когда у нее были дети. Одни любили ее, тогда как другие предали и обрекли на вечные муки.

Она никогда не пыталась сбежать отсюда. А когда вдруг почувствовала, что свободна, то ужаснулась. Ее привычный мир превратился в прах. Оказалось, что ее дети давно мертвы и погребены в курганах. Ничего удивительного: без матери они быстро зачахли и погибли. И тогда она обратила взор к тебе, Провидец. Она сделала тебя своим приемным сыном. Она в полной мере показала тебе твою силу, надеясь, что ты поможешь восстановить ее мир. Она воскресила своих мертвых детей и велела им заново отстроить город. Но все оказалось ложью. Именно обман и свел ее с ума. Вот тогда-то ты и завладел ею. Приемный сын вновь сделал свою мать узницей. Как видишь, с пути собственной жизни сбежать нельзя. Пока ты еще не готов воспринять эту истину, Провидец. Но время непременно придет.

— Моя дочь тоже сделала меня узницей, — прошептала Мхиби. — Неужели это проклятие всех матерей?

— Это проклятие любви.

Слабый вой разнесся в темном воздухе.

— Слышишь? — спросил у рхиви невидимый собеседник. — Это моя возлюбленная подруга. Я давно искал ее. Очень давно. И вот она наконец-то возвращается. — (Мхиби показалось, что последние слова произнес уже не человек.) — А теперь я ей отвечу.

Его вой буквально вытолкнул женщину сперва из пещеры, а затем и из леса, где росли черные ели. Она обнаружила, что вновь находится среди бесплодной северной равнины.

Мхиби закричала.

И волки ответили ей. Торжествующе.

Они вновь нашли свою жертву.

Чья-то рука коснулась ее лица.

— О боги, у меня просто мороз по коже.

Голос был знакомым, однако Мхиби не могла вспомнить, кому он принадлежит.

— Есть вещи, которые превосходят наше понимание, Мурильо, — сказал другой мужчина. — Взгляни-ка на ее щеку. Видишь?

— Наверное, поцарапала себя во сне.

— Друг мой, да ей и руки не поднять. И потом, у нее под ногтями нет крови. Эти раны нанес ей кто-то другой.

— О чем ты говоришь? Я же все время был здесь, рядом с ней. Ни на шаг не отлучался. Даже безумная рхиви с гребнем сегодня не приходила. Когда я в последний раз заглядывал в повозку, на щеке у Мхиби не было этих царапин.

— Потому я и говорю: здесь кроется какая-то тайна.

— Знаешь, Колл, не нравится мне все это. Ну как ночные кошмары могут выплескиваться в реальный мир? Что бы ни преследовало бедняжку во сне, разве это способно покалечить ее физически?

— И тем не менее доказательства перед тобой.

— Я уже боюсь доверять своим глазам. Колл, так дальше продолжаться не может.

— Согласен, Мурильо. Как только доберемся до Капастана, то при первой же возможности…

— Да уж, ни минуты лишней не задержимся. А теперь хватит слов. Разворачивай повозку. Нужно найти пару волов — и в путь. Чем раньше мы окажемся в городе, тем лучше.

Глава двадцатая

Это очень древняя легенда — сказка о двух богах, явившихся в мир задолго до появления людей. Боги-звери, разлученные друг с другом и обреченные веками напролет бродить в бесплодных поисках.

История эта была рассказана без всякой нравоучительной цели. Там нет согревающей душу морали, ибо смысл ее, любезные читатели, заключается лишь в тоске по несбыточному.

И кто бы мог подумать, что повествование сие все же обретет логический финал?

Сильбарата. Зимняя любовь

Центральная часть громадного дворца — самое его сердце — скрывалась внутри скалы. Морские волны, рождавшиеся к востоку от бухты, яростно бились о подножие утеса, и поверхность его не успевала просыхать от брызг. Берега Коралловой бухты густо усеивали обломки кораблей и лодок. Восточная граница залива была отчетливо видна даже в пасмурную погоду: там его воды резко сменялись чернильной глубиной океана. Городская гавань представляла собой узкую извилистую расселину в подветренной стороне утеса, этакий бездонный подводный каньон, который практически рассекал город надвое. Гавань не имела внутренней акватории, где могли бы швартоваться корабли, которым не хватило места у причалов. В этом порту не было ни доков, ни пристаней. На крутых каменных уступах высекли длинные узкие пирсы, к которым вели деревянные мостки. Но даже когда корабль подходил к причалу, он не мог бросить якорь или закрепить канаты. Никакой якорной цепи не хватило бы, чтобы достичь дна, а причальные кольца, ориентированные на верхнюю кромку прилива, располагались так высоко, что и не дотянуться.

Однако этим диковинные особенности Коралловой бухты не исчерпывались. Над нею, на высоте, вдвое большей, чем мачты крупных торговых кораблей, была натянута хитроумная паутина толстых канатов, которая покрывала все пространство над гаванью, а внизу, на канатном основании, теснились лачуги якорщиков. «Люди-кошки» — так называли их в Коралле. То было почти отдельное племя портовых рабочих, виртуозно овладевших одним-единственным ремеслом — забрасывать якоря наверх и закреплять тросы на почти отвесных скалах по обе стороны гавани. Передавая свои навыки по наследству, они превратили это ремесло в настоящее искусство.

Отсюда, с широкого дворцового парапета, обращенного к морю, лачуги «людей-кошек», построенные из обломков потерпевших кораблекрушение судов, с крышами, крытыми шкурами и парусиной, казались просто камешками и сором, какой обычно оседает по берегам залива. С такого расстояния даже толстые канаты выглядели тоненькими ниточками. Однако сейчас поселение якорщиков не обнаруживало никаких признаков жизни. Между лачугами не сновали фигурки людей, из кривых труб не поднималось ни одной струйки дыма. Обладай Ток-младший орлиным зрением, он бы и сам разглядел просоленные мумии, валявшиеся среди канатов. А так ему приходилось верить на слово стражу Домина, что стоял рядом с узником и неторопливо рассказывал.

С тех пор как Коралл перешел под власть Паннионского Провидца, ни один корабль не решался зайти в его гавань. «Людям-кошкам», их женам и детям стало нечем кормиться. И удивительное поселение вымерло.

Страж Домина вещал об этом отрешенно, однако Ток уловил в его голосе нечто, похожее на сожаление, тщательно скрываемое сочувствие. Рослый конвоир стоял почти вплотную к малазанцу, крепко держа его за левую руку. Без его поддержки Ток наверняка не удержался бы и опрокинулся вниз.

Постоянное пребывание в объятиях Матери полностью лишило бедного юношу сил. Его мышцы от бездействия атрофировались. Изуродованные кости гнулись, точно прутики, угрожая переломиться. В легких скопилась жидкость, отчего Ток дышал с присвистом, выдыхая вместе с воздухом также и белесую слизь.

Правитель Паннионского Домина пожелал, чтобы Току показали город. И прежде всего — дворец-крепость, который часто подвергался нападениям военного флота Элингарта и пиратов, но который так никто и не сумел взять. Пленник Матери должен был увидеть и многочисленных магов Провидца, а также его отборные легионы, насчитывающие более тысячи к’чейн че’маллей.

Поражение, которое паннионцы потерпели в Капастане, ничуть не огорчило Провидца. Он был готов также сдать Сетту, Лест и Маурик, дабы, воодушевленные легкими победами, враги двинулись на Коралл и… оказались на выжженных дотла, опустошенных землях, где даже колодцы отравлены. Не боялся Провидец и нападения с юга. Чтобы добраться до Коралла, его противникам придется преодолеть обширное водное пространство, которое он заблаговременно наполнил глыбами льда. И потом, у них ведь нет ни кораблей, ни лодок. Конечно, объединенные армии могли двинуться в обход, к западной оконечности Ортналова Разреза, но путь туда займет у них не один месяц. Правда, т’лан имассы способны путешествовать как пыль по ветру, но тогда им придется непрестанно сражаться с яростными водяными и воздушными потоками, грозившими унести эту «пыль» в открытый океан.

Воин-жрец (он так и не назвал узнику своего имени) сказал, что Провидец настолько доволен сложившимся положением вещей, что решил даровать Току милость — ненадолго освободить его из плена Матери.

Холодный соленый ветер бил малазанцу в лицо, теребя длинные пряди волос, грязных и нечесаных. Одежда Тока давно превратилась в жалкие лохмотья, и страж Домина одолжил ему свой плащ. Должно быть, в нем все-таки сохранилась искорка человечности… От подобного открытия на глаза у Тока навернулись слезы.

Страж Домина подробно рассказывал о битвах на юге, и в мозгу юноши постепенно начинала складываться четкая и ясная картина. Вполне вероятно, конечно, что он ошибался; возможно, его безумие достигло высшей точки и то было лишь наваждение, однако Ток упрямо цеплялся за него. Дрожа под порывами ветра, он вглядывался в южный берег Коралловой бухты. Узкая полоса далеких гор — вот и все, что видел его единственный глаз.

Его друзья наверняка уже достигли южного берега. Возможно, сейчас они стоят на берегу и глядят на север. Баалджаг водной преградой не испугаешь. Богиня, таящаяся в ней, побуждает волчицу двигаться вперед, навстречу своему возлюбленному.

«Она стремится к своему супругу, сокрытому во мне. Надо же, мы столько дней странствовали бок о бок и даже не подозревали о тайнах друг друга. Какая жестокая ирония судьбы…»

Скорее всего, воды бухты не стали препятствием и для Тлена. Т’лан имасс умел перемещаться в пространстве и во времени. Трое сегулехов тоже спокойно отнеслись к необходимости перебраться на другой берег. Они помнили о миссии, которую должны выполнить во что бы то ни стало.

Ну а госпожа Зависть, эта любительница приключений, поддавшаяся соблазну и попавшая в ловушку собственной интуиции… вот она сейчас наверняка пришла в ярость. Рассказ стража Домина это подтверждал. Вернее, не совсем так: дочь Драконуса почувствовала себя униженной и обманутой. До такой степени, что в сердце ее вспыхнул гнев, но не глубинный, не выстраданный. Эта женщина ведь не из тех, кто будет бережно раздувать тлеющие угольки мести. Смысл ее существования — развлечения, она привыкла потакать собственным капризам и случайным прихотям.

Наверное, теперь ей вместе с псом Гаратом, чьи тело и душа были изранены, придется остановиться и повернуть назад. Они оба устали и не захотят продолжать погоню. Бухта с плавающими глыбами льда охладит охотничий пыл и Гарата, и его хозяйки.

Ток мысленно приказывал себе не огорчаться, но все равно почувствовал острый укол душевной боли. Он скучал по госпоже Зависти, и не только как по женщине.

«Нет, я тоскую по тому лику бессмертия, который она собой являет. По веселому блеску в глазах, видевших события многих тысячелетий. Когда-то я поддразнивал ее, насмехался над нею и даже вынуждал хмуриться и сердито топать ножкой. Так могла вести себя только бессмертная женщина, потешавшаяся в глубине души над глупостями дерзкого смертного. Боги, неужели я и вправду осмелился на подобное?

Сейчас я запоздало прошу у тебя прощения, госпожа Зависть. Я уже не тот смельчак, каким был когда-то. И еще неизвестно, было ли это храбростью или просто глупостью. Я разучился насмешничать. Возможно, навсегда, и это к лучшему. Я даже вижу, как ты киваешь, соглашаясь с моими словами. Смертные не имеют права насмехаться над тобой, тут двух мнений быть не может. Беспристрастность принадлежит богам, ибо только они могут позволить себе заплатить ее цену… Спасибо тебе, госпожа Зависть. Я ни в чем тебя не виню. Все было замечательно».

— Жаль, малазанец, что ты не видел Коралл в пору его расцвета.

— Это твоя родина? — спросил юноша.

— Да. Но теперь мой дом — в сердце Провидца.

— И ветры там еще холоднее, чем над бухтой, — вырвалось у Тока.

Воин-жрец молчал. Малазанец ждал, что сейчас последует удар в лицо либо же сильная рука в кольчужной перчатке больно сожмет его хрупкий локоть. Так должен был бы поступить любой преданный служитель Провидца, услышав поношения в адрес живого божества.

Однако ничего подобного не произошло. Вместо этого спутник Тока заговорил снова:

— Сейчас лето, но во времена моего детства летние дни были совсем другими. Над заливом дул теплый ветер, который нежно ласкал кожу. Мой отец рыбачил за Ортналовым Разрезом. Порой он уплывал дальше, к северу: там много бухточек. У него были свои излюбленные места. А иногда он уходил в море вместе с другими рыбаками на целую неделю и больше. Мы с мальчишками толкались на причалах, дожидаясь возвращения родных. Помнится, на папиной лодке стоял оранжевый парус, и я всегда видел ее еще издалека.

Ток взглянул на собеседника и вдруг увидел смеющееся мальчишечье лицо. Однако видение это было мимолетным. Затем глаза паннионца снова потухли.

— Когда отец вернулся в последний раз… вся его семья уже обрела истинную веру. Жена примкнула к тенескариям, сыновья вступили в армию, а самый старший был даже принят в особый отряд, где готовили стражей Домина… В тот день отец не бросил мне трос — разглядев мою форму. Мать хватала его за руку и что-то истошно выкрикивала. Мои братья нагло усмехались, поигрывая копьями. А мои сестры, прежде такие тихие и застенчивые, полуголыми сидели на коленях у мужчин втрое старше себя… Отец ничего не стал говорить. Он развернул лодку, поймал береговой бриз. Я следил за оранжевым парусом, пока тот не скрылся из виду. Малазанец, только так я мог…

— Попрощаться с отцом, — прошептал Ток.

— Ну да, пожелать ему удачи. Сказать: «Так держать!» Потому… потому что он все сделал правильно.

«Сколько семей ты погубил, Провидец? Сколько жизней сломал?»

Со стороны дворца донесся звук колокола. Страж Домина сжал руку узника:

— Время, дарованное тебе, истекло.

— Пора назад, в тюрьму, — прошептал юноша, торопливо обводя взором горизонт.

«Запомни это, Ток-младший. Возможно, ты больше никогда уже не увидишь дневного света».

— Спасибо, что одолжил мне плащ, — сказал он стражу. — Без него я бы замерз.

— Раньше летом в Коралле было не так холодно… Обопрись на меня, так тебе будет легче идти.

Они медленно двинулись в обратный путь.

— Да, помню: ты сказал, что в былые времена над заливом дул теплый ветер, который нежно ласкал кожу.

— Тебе, должно быть, почудилось, малазанец, — прежним, суровым голосом одернул его страж Домина. — Я ничего такого не говорил.

Стены разрушенного дома вздрогнули и вдруг исчезли в облаке пыли. Следом содрогнулась земля под ногами Итковиана. Воздух сотрясали громовые раскаты.

Рядом с несокрушимым щитом довольно улыбался чумазый Колотун:

— Видишь, как просто? И ломать ничего не надо.

Итковиан кивнул в ответ, и сапер поспешил к товарищам, чтобы разобраться со следующим зданием, не подлежащим восстановлению.

Капитан Норула отряхивала с мундира пыль.

— По крайней мере, будет из чего строить, — заметила она, — материалов достаточно.

Утро выдалось жарким. Ярко светило солнце. Капастан медленно возвращался к жизни. Уцелевших домов осталось совсем немного, и в основном горожане пытались хоть как-то приспособить развалины под временное жилье. Люди сосредоточенно расчищали завалы, до сих пор извлекая из-под обломков распухшие, обезображенные тела погибших. Их стаскивали к повозкам, чтобы вывезти за город и похоронить. Казалось, все капастанские улицы насквозь пропитались трупным запахом. Даже лошади успели принюхаться к нему и уже больше не фыркали и не били копытами.

— Поехали, сударь, нас ждут, — напомнила Итковиану Норула.

Оба вновь уселись на лошадей и поскакали в направлении Западных ворот. Там собирались все, кому надлежало встретить приближающиеся к Капастану армии Дуджека Однорукого и Каладана Бруда. Было объявлено, что встреча произойдет не в городе, а на вершине какого-то холма.

Своих бойцов Итковиан оставил под началом нового дестрианта. После нападения Аномандера Рейка тенескарии сотнями устремились к Капастану. Те из них, кто отважился войти внутрь, были заживо растерзаны обезумевшей толпой уцелевших горожан. Узнав об этом, несокрушимый щит приказал «Серым мечам» заняться возведением близ западной стены временного лагеря для беженцев. Сложнее всего было накормить эту толпу, и оставалось лишь гадать, какой выход из положения найдет Вельбара. Дать людям кров оказалось легче. Солдаты ставили шатры и сооружали навесы, защищавшие от жгучего солнца.

«Сейчас паннионцы беспомощны и раздавлены случившимся. Но жизнь продолжается, и вскоре кое-кто из этой одичавшей толпы пополнит наши ряды. Похоже, „Серым мечам“ придется опустошить свою казну, покупая у баргастов пищу для бывших тенескариев. Будем уповать на благосклонность Фэнера… нет, теперь уже на благосклонность Тогга… и надеяться, что деньги мы потратим не напрасно».

К предстоящей встрече Итковиан отнесся с прохладцей. По правде говоря, ему там было нечего делать. Командование «Серыми мечами» перешло к капитану Норуле, а его роль советника даже самому Итковиану представлялась весьма сомнительной. Норула — опытный воин и вполне справится одна.

За размышлениями Итковиан не заметил, как они подъехали к Западным воротам, от которых сейчас остался лишь широкий пролом в городской стене. Ворчун был уже там. Он стоял, прислонившись к обгорелым развалинам одной из привратных башен. На бородатом лице его играла обычная ухмылка. Поблизости расхаживала взад-вперед Каменная. Она явно была чем-то рассержена.

— Теперь осталось только дождаться Хумбрала Таура, — заметил Ворчун.

— А где же Совет масок со своей свитой? — спросил Итковиан, останавливая лошадь.

Услышав его вопрос, Каменная смачно плюнула:

— Торопятся быть первыми. Как же, им надо поговорить в узком кругу!

— Успокойся, красавица, — пробасил Ворчун. — Твой дружок Керулий тоже там. Уж он-то не похож на этих болтунов.

— Дело не в этом. Они ведь палец о палец не ударили для обороны города. Пока ты и «Серые мечи» защищали Капастан, эти мерзавцы отсиживались за стенами Невольничьей крепости, заслонившись своей поганой магией!

— Принц Джеларкан погиб, не оставив наследников. Нравится нам это или нет, но в данный момент Совет масок является единственной законной властью в городе, — возразил ей Итковиан.

— Они на это и рассчитывали. Что ж, дождались-таки своего часа!

— Глядите, Хумбрал Таур! — воскликнула Норула, указывая на равнину.

— Хитер, паршивец, — отозвался Ворчун. — Так я и думал, что он выедет через другие ворота.

— Если поторопиться, мы сможем его догнать, — сказала Норула.

— Ты считаешь, это нужно?

— Да.

— Ну что ж, тогда вперед, — не стал спорить Итковиан.

— Эй, красавица, хватит уже пыхтеть. Забирайся-ка лучше в седло, — сказал Ворчун Каменной, отлепляясь от стены.

Оказавшись на равнине, Хумбрал Таур, Хетана и Кафал предпочли бы скакать во весь опор, однако были вынуждены ехать довольно медленно, ибо не слишком уверенно чувствовали себя верхом на тех лошадях, которых им одолжили. Баргасты были очень недовольны хитроумным маневром, предпринятым Советом масок: давняя вражда и недоверие вспыхнули с новой силой. По сообщениям дозорных, объединенные армии Дуджека Однорукого и Каладана Бруда находились еще в лиге, а то и в двух, от города. Керулий, Рат’Худ, Рат’Огнь и Рат’Престол Тени отправились туда в карете, запряженной тройкой джидратских лошадей, которые чудом уцелели при осаде Капастана и не пошли в пищу его защитникам.

Итковиан невольно вспомнил, как он в последний раз ехал по этой дороге. Вспомнил лица солдат, теперь уже погибших: Фаракалиана, Торуна, Сидлис. Помимо обязательств, налагаемых Тайным орденом Фэнера, их всех связывала также и личная дружба.

«Я никогда не решался себе в этом признаться. Держался отстраненно, как и подобает несокрушимому щиту, боясь нарушить субординацию… Теперь же все изменилось. Я скорблю по своим погибшим друзьям».

Усилием воли Итковиан прогнал печальные мысли. Жизнь продолжается, и распускаться нельзя.

А вдали уже показалась карета со жрецами.

— Представляю, как у них вытянутся физиономии! — торжествующе воскликнула Каменная.

— Только не надо вопить во все горло, радость моя, — осадил ее Ворчун. — Мы подъедем к ним как ни в чем не бывало.

— Да ты, никак, считаешь меня круглой дурой? Думаешь, я не способна на тонкий маневр? Ну так я тебе покажу…

— Хорошо-хорошо! — замахал руками Ворчун. — Только успокойся, милая. Забудь мои слова, не обращай внимания на то, что я сказал.

— Да будет тебе известно, я всегда именно так и делаю.

Заметив всадников, сидевший на козлах джидрат остановил экипаж. Занавеска на окне отодвинулась в сторону, а затем открылось и само окошко. Маска Рат’Престола Тени изображала невозмутимое спокойствие.

— Какая приятная встреча! А мы тут ломали голову: куда подевались наши уважаемые спутники? Для нас большая честь путешествовать в вашем обществе!

Итковиан стиснул зубы. Увы, в тоне говорившего не было и намека на попытку скрыть свои истинные чувства.

— «Уважаемые»? «Честь»? — саркастически переспросила Каменная, вскинув брови. — Удивительно, что ты, жрец, вообще знаешь такие слова.

— А-а-а, так вот кто это! — Маска повернулась в ее сторону. — Девица господина Керулия. Что ж ты не слезешь с лошади и не преклонишь колена?

— У меня найдется занятие поинтереснее. Я сейчас, олух, заеду тебе коленкой знаешь куда?

— Хватит вам! — загремел Ворчун. — Оба хороши. Кстати, вдали показались всадники. Поедем им навстречу?

— Мы прибудем чересчур рано, — поморщился Рат’Престол Тени. — Это не слишком удобно.

— Ага, поскольку противоречит правилам хорошего тона, — усмехнулся Ворчун. — Ничего, мы поедем совсем медленно, чтобы дать им время приготовиться.

— В нынешних обстоятельствах это, пожалуй, разумное решение, — согласился жрец.

Губы маски разошлись в широкой улыбке, после чего Рат’Престол Тени захлопнул окошко и занавесил его.

— Я разрежу этого придурка на крошечные кусочки, — радостно возвестила Каменная.

— Я уже оценил по достоинству твой тонкий маневр, — хмыкнул Ворчун.

— И правильно сделал, болван.

Итковиан в недоумении воззрился на бывшего командира караванных стражников и его спутницу.

«Ну до чего же странные люди!»

Капрал Хватка сидела на пыльных ступенях разрушенного храма. С самого рассвета она разбирала завалы, и теперь у нее отчаянно ныли плечи и спина.

Как всегда, словно бы из ниоткуда появилась Мутная с фляжкой в руке:

— У тебя, наверное, в горле пересохло.

Хватка взяла у подруги воду:

— Удивляюсь твоей способности исчезать, когда нужно приналечь на тяжелую работенку.

— Капрал, ты явно перегрелась на солнце, иначе бы не ответила на мою заботу такой черной неблагодарностью.

Хватка нахмурилась и поднесла фляжку к губам.

На другой стороне улицы капитан Паран и Быстрый Бен седлали лошадей. Все знали, что они едут встречать объединенные армии союзников. Но по их улыбающимся лицам чувствовалось: эти двое что-то задумали. Хватка невольно насторожилась, ибо по собственному опыту знала, чего можно ожидать от Быстрого Бена.

— А почему бы нам всем туда не отправиться? — рассуждая вслух, произнесла капрал.

— На переговоры? Зачем? Нам и тут неплохо. Не хватало еще топать пешком по жаре.

— Ну, ясное дело, тебе больше нравится болтаться с полупустой фляжкой неведомо где, пока мы тут камни ворочаем.

Мутная невозмутимо передернула тощими плечами:

— Если хочешь знать, я, вообще-то, тоже делом занималась.

— Воду добывала, что ли?

— Не только воду, подруга. Я добывала сведения.

— Интересно, где?

— Везде, дорогая моя.

— И кто же ими с тобой делился? — усмехнулась Хватка.

— Со мной? Никто не делился. Люди говорили между собой. А я просто слушала.

— Какие еще люди? — начала раздражаться капрал.

— Так, дай припомнить… Баргасты. «Серые мечи». Пара болтливых джидратов из Невольничьей крепости. Трое послушников из храма, на ступенях которого ты изволишь сейчас сидеть.

Хватка дернулась, оглянувшись назад. Естественно, она увидела все те же обгорелые пустые стены.

— Мутная, а чей это храм? Только не обманывай меня.

— С какой стати мне врать, капрал? Престола Тени.

Хватка хмыкнула:

— И что же тебе удалось подслушать в этом храме?

— Оказывается, их старший жрец… или как он там правильно называется… задумал отомстить двум некромантам. Тем, что прячутся в богатом особняке на этой улице.

— Погоди. Это, случаем, не тот ли самый дом, вокруг которого навалено множество трупов, а вдоль стены стоят смердящие мертвые стражники?

— Похоже, что именно он и есть.

— Так. Выкладывай, что еще узнала интересного.

— К Белолицым неожиданно потекли денежки. Совет масок закупает у них провизию для горожан. Да и «Серые мечи» тоже, надо ведь чем-то кормить орду беглых тенескариев. Наемники для них целый лагерь построили за городскими стенами. Паннионцы туда так и прут. А баргасты на этом здорово богатеют.

— Погоди-ка, Мутная. Я не ослышалась? Ты говорила про беглых тенескариев?

— Угу.

— Никак «Серые мечи» рехнулись? По всему городу еще валяются горы трупов. С какой стати тратить деньги, чтобы покупать этим людоедам обычную еду? Да и чего их вообще кормить? Пусть жрут друг друга. У них ведь так заведено, верно?

— Разумные вопросы, — согласилась Мутная. — Они и у меня в голове вертелись, когда я услышала про такую щедрость со стороны «Серых мечей». Признаться, я просто подыхала от любопытства.

— И конечно, состряпала какое-нибудь объяснение.

— Ну, не совсем так. Скорее уж я стала собирать куски головоломки. Связывать воедино обрывки разговоров. Должно быть, ты заметила, что боги не обидели твою скромную соратницу, щедро одарив ее умом…

— Ага, особенно Опонны. Если они тебя сейчас слышат, у них наверняка коленки от смеха подгибаются.

— Ты никогда не понимала шуток, Хватка! Ладно. Излагаю тебе голые факты, на которых и основаны мои рассуждения. «Серые мечи» — не просто армия наемников, падкая на деньги. У них там изначально существовало нечто вроде боевого братства, а их богом был Фэнер. Но потом что-то случилось. Они… потеряли своего бога.

— Наверное, это целая история.

— Да. Но сейчас речь не об этом.

— Ясно. То есть подробности тебе разнюхать не удалось?

— Считай, что так. Но зато я узнала кое-что другое. Несколько офицеров из числа «Серых мечей» ездили в какой-то баргастский лагерь, к шаманкам, которые якобы обо всем знали заранее и уже их поджидали. И там «Серые мечи» совершили… перемену бога. Это называется каким-то мудреным словом, но я не запомнила.

— Обойдемся без мудреных слов. Значит, теперь у них новый бог. Только не говори, что они сменили Фэнера на Трича.

— Нет, не на Трича. У Трича уже есть свои приверженцы.

— Ах да, я и забыла. Ну, тогда, должно быть, они предпочли Джесс — Королева-Пряха очень подошла бы для их хитросплетений.

— Нет, подруга, не угадала. Они выбрали Тогга. И еще Фандерею — Волчицу Зимы, подругу Тогга, которую он давным-давно потерял. Помнишь эту сказку? Ты наверняка слышала ее в детстве… если вообще когда-нибудь была маленькой.

— Эй, Мутная, следи за языком!

— Прости, вырвалось… Так вот, поскольку сейчас от нескольких тысяч «Серых мечей» остался пшик, им нужны новобранцы.

— И они решили рекрутировать тенескариев? Да им явно Худ мозги запутал.

— А по-моему, они вполне здраво рассудили.

— Да уж, разумнее некуда! — поморщилась Хватка. — Хорошенькая армия получится из отщепенцев, которые готовы сожрать своих товарищей, если вдруг пузо свело от голода! Вчера вместе у костра сидели, а сегодня один другого слопал! Ты хоть думаешь, о чем говоришь?

— Попробуй взглянуть на это под другим углом. «Серые мечи» ищут тех, кто в жизни потерял все. У кого, как говорится, ни кола ни двора, ни семьи, ни привязанностей. Они считают, что таких людей можно провести через особые ритуалы посвящения, наполнив их жизнь новым смыслом.

Хватка снова поморщилась:

— Похоже, все вокруг с ума посходили. И наши командиры не лучше!

— Кстати, вот и они… — пробормотала Мутная.

К ним подъехали капитан Паран и Быстрый Бен.

— Капрал Хватка!

— Слушаю, капитан.

— Где сейчас Штырь?

— Не имею ни малейшего представления.

— Впредь настоятельно советую получше следить за солдатами из своего взвода.

— Капитан, я, вообще-то, знаю, куда он собирался. Вместе с Мурашом. Там из подземелья вылез какой-то человек, называющий себя принцем Арардом. И заявил, что якобы раньше правил каким-то городом в здешних краях, но его свергли, и все такое. В общем, он хотел срочно переговорить с представителями войска Дуджека Однорукого, а поскольку вас мы в тот момент найти не смогли…

Паран вполголоса выругался:

— Погоди-ка! Это что же получается? Мураш и Штырь присвоили себе право говорить от имени командования и отправились на встречу с принцем? Тоже мне дипломаты выискались! Парочка хоть куда!

Быстрый Бен прыснул со смеху, заработав сердитый взгляд капитана.

— Там вроде как еще Деторан вызвалась с ними идти, — бесхитростно добавила Хватка. — Стало быть, их там не двое, а трое. Может, по пути еще кто-нибудь из наших присоединился.

— И кто же, интересно? Молоток?

Капрал замотала головой:

— Никак нет. Молоток с Колотуном пошли искать тех, кто нуждается в заботе целителей.

— Капитан, а не лучше ли нам отправиться в путь? — вмешался Быстрый Бен. — Ты напрасно боишься. Мураш сконфузится, как только что-нибудь перепутает, а запутается он сразу же после того, как скажет «здрасте». Деторан и вовсе будет помалкивать, она вообще не мастерица говорить. Штырь, пожалуй, мог бы связать пару слов, но он ведь в этой жуткой волосяной рубахе. Так что все будет в порядке.

— Маг, ты утешаешь меня или издеваешься?

Быстрый Бен выпучил глаза.

— Не сердись, — спохватился Паран. — Надо поскорее убираться из этого города… пока мы не ввязались в новую войну… Капрал Хватка!

— Я!

— А что это ты стоишь тут в одиночестве?

Хватка огляделась.

— Вот же сучка… — прошептала она.

— Ты что-то сказала?

— Никак нет… то есть так точно. Я сказала, что устала разбирать завалы и решила маленько перевести дух.

— Когда отдохнешь, разыщи Мураша, Штыря и остальных. Проводите принца Арарда в Невольничью крепость. Скажете ему: если он хочет встретиться с командованием армии Дуджека, пусть немного подождет.

— Будет исполнено, капитан.

— Надеюсь.

Паран и Быстрый Бен тронулись в путь. Хватка проводила их взглядом, а затем обернулась назад:

— Эй, трусиха! Куда спряталась?

— В чем дело? — спросила Мутная, появляясь из сумрака разрушенного храма.

— Хватит валять дурака. Ты почему вдруг слиняла?

— Я просто заметила внутри этой лачуги кое-что интересное и решила взглянуть поближе.

— Священную обитель Престола Тени ты называешь «лачугой»?

Хватка со злорадством наблюдала, как побледнело лицо подруги.

— Ой, я совсем забыла, чей это храм.

— Уж лучше честно скажи, что испугалась. Надо же, оказывается, Мутная у нас трусиха. Почувствовала, что сейчас и ей тоже достанется, и скорее шмыг в норку, как кролик. Подожди, я вот расскажу нашим…

— Они тебе не поверят, — фыркнула в ответ вторая женщина. — Всего лишь неблагоприятное стечение обстоятельств, и не более того. Вечно ты возводишь на меня напраслину.

— Это тебе так кажется… Слушай, куда ты опять исчезла?

Вопрос повис в воздухе. Мутной рядом не было. А с противоположного конца улицы шли двое незнакомцев в рваных черных плащах. Сомнений не оставалось: они направлялись прямо к ней.

— Эй, воительница! — окликнул Хватку один из них, с козлиной бородкой. — А ну-ка стой!

Столь пренебрежительный и высокомерный тон задел капрала за живое и заставил ее насторожиться.

— Чего надо? — буркнула она в ответ.

Незнакомец изогнул бровь:

— Ну, прежде всего я требую уважения, которого заслуживают персоны благородного происхождения. А теперь слушай. Судьба занесла нас в этот несчастный город, однако наш путь лежит дальше. Чтобы возобновить путешествие, мы нуждаемся в съестных припасах и чистой воде. Подчеркиваю: воды нам необходимо много. Если вдобавок ты еще и проводишь нас к портному…

— Ну как же, обязательно провожу. Прямо сейчас.

Хватка подошла к козлобородому и с размаху врезала ему по лицу рукой в кольчужной перчатке. Незнакомец повалился наземь, шумно ударившись о камни.

Мутная, выросшая за спиной второго путешественника, ударила того по голове рукояткой меча. Он упал, издав пронзительный вопль.

Только сейчас женщины заметили третьего незнакомца: седого, в рваной одежде слугу. Остановившись в нескольких шагах, он поднял руки и воскликнул:

— Умоляю, не бейте меня!

— Ты-то нам зачем сдался? — поморщилась Хватка. — А эти двое… твои хозяева?

— Ага, — с непонятным отчаянием вздохнул старик, опуская руки.

— Когда они очнутся, передай этим… персонам благородного происхождения, чтобы впредь вели себя осмотрительнее. А то можно и с жизнью проститься.

— Обязательно передам, — пролепетал слуга.

— И пусть нам на глаза ни в коем случае не попадаются.

— Конечно-конечно. Непременно скажу.

— Идем, подруга, — обратилась Хватка к Мутной. — Нам здесь больше делать нечего.

Мимо лагеря для беглых тенескариев Паран и Быстрый Бен проехали молча, рассматривая возведенные «Серыми мечами» шатры и навесы.

— Похоже, вскоре мы можем столкнуться с новой катастрофой, — сказал капитан, когда лагерь остался далеко позади.

— В смысле?

Паран удивленно взглянул на недогадливого спутника:

— Уцелевшие жители Капастана жаждут отомстить тенескариям. И если Совет масок науськает горожан, они ворвутся в лагерь и устроят бойню.

«Странная вещь, маг. Мне кажется, будто бы краешком глаза я замечаю кого-то у тебя на плече. Но стоит мне хорошенько приглядеться, как видение исчезает».

Спрашивать Быстрого Бена напрямую капитан не решался.

— В таком случае Совет масок совершит непростительную ошибку, — сказал чародей. — «Серые мечи» готовы защищать своих подопечных, иначе они не стали бы рыть траншеи и выставлять сторожевые посты.

— Да уж, наверняка Итковиан и его люди понимают, как невзлюбят их в Капастане после того, что они собираются сделать.

— Ну какое горожанам дело до того, кем наемники пополняют свои ряды? — удивился Бен. — Должны же капанцы понимать, что «Серые мечи» потеряли тысячи опытных солдат. А откуда еще им взять новобранцев?

— Человеческая память коротка. Сегодня люди готовы проклинать и ненавидеть тех, кого они еще вчера называли героями. Тем более что «Серых мечей» осталось всего несколько сотен. Им не выстоять против многотысячной толпы горожан.

— Меня это не пугает, капитан. Даже донельзя разъяренные капанцы сто раз подумают, стоит ли нападать на этих опытных вояк. В конце концов, именно они выжили. Как я уже говорил, Совет масок поступит глупо, если затаит обиду. На переговорах мы, несомненно, узнаем больше.

— Если нас вообще туда пригласят. По-моему, нам лучше побеседовать со Скворцом. Остальным мне почти нечего сказать, а с командором я все равно должен увидеться, дабы отчитаться перед ним.

— Лично я и не собирался выступать на переговорах, — усмехнулся Быстрый Бен. — Но побывать там и послушать других мне будет интересно.

Дорога, по которой они ехали, была совсем пустынной, как и вся окружающая местность. Справа тянулась холмистая равнина, а слева, шагах в трехстах, текла река Серп.

— Смотри, капитан. С севера нам навстречу едут какие-то всадники.

Паран прищурился и утвердительно кивнул:

— Стало быть, свершилось.

— Что свершилось?

— Второе Слияние.

— Т’лан имассов? Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросил маг.

«Дело в том, что она перестала проникать в мой разум. Исчезли все трое: Рваная Снасть, Ночная Стужа, Беллурдан. Что-то случилось. Вероятно, нечто такое, чего они не ожидали. И это заставило Серебряную Лису позабыть о моем существовании».

Паран пожал плечами:

— Да просто знаю, маг, и все. И еще могу добавить, что Серебряная Лиса едет впереди.

— Тогда твоему зрению можно лишь позавидовать.

«Вообще-то, зрение тут ни при чем. Я чувствую ее приближение».

— Скажи, капитан: душа Рваной Снасти по-прежнему главенствует в Серебряной Лисе?

— Понятия не имею. Раньше мы цеплялись за эту мысль и думали, будто способны предсказывать поступки этой женщины. Но те времена, увы, остались в прошлом.

— И кем же, по-твоему, теперь стала Серебряная Лиса?

— Истинной заклинательницей костей.

Паран и Быстрый Бен остановились, поджидая четверых всадников. Мул Круппа изо всех старался быть первым, двигаясь то вихляющей рысью, то таким же неуклюжим галопом, вынуждая толстяка отчаянно подпрыгивать в седле. Две малазанки, ехавшие позади Серебряной Лисы, выглядели так, будто возвращались с прогулки.

— Хотел бы я увидеть то, что видели ее спутники, — пробормотал Быстрый Бен.

«Так или иначе, все пошло не по плану. Достаточно взглянуть на Серебряную Лису: с трудом сдерживаемый гнев, неверие и — боль, глубоко спрятанная. Она чем-то сильно удивила т’лан имассов. И не просто удивила, но и бросила им вызов. А т’лан имассы ответили так же неожиданно. Это заметно даже по Круппу. Толстый даруджиец явно выбит из колеи, но отнюдь не фокусами своего мула».

Серебряная Лиса дернула поводья, останавливая лошадь. И при этом бросила на капитана такой взгляд, что он уже более не сомневался в истинности своих предположений.

«Боги милосердные! Я оказался прав: она воздвигла между нами стену. Но до чего же она сейчас похожа на Рваную Снасть! И внешне уже не девочка, а взрослая женщина. Возможно, раньше она бы с детской непосредственностью рассказала мне о случившемся. Но взрослые умеют хранить тайны… Похоже, теперь я каждый раз буду встречаться с совершенно незнакомой мне Серебряной Лисой. Если только наши пути вообще не разойдутся…»

— Рад тебя видеть, Серебряная Лиса, — приветствовал колдунью Быстрый Бен. — Как…

— Никак.

— Прости, я что-то не понял.

— Я не собираюсь никому ничего объяснять. И на вопросы отвечать тоже не намерена. Крупп попробовал было их задавать и здорово обжегся. Мое терпение на исходе, так что не пытайся следовать его примеру.

«Она стала осторожнее и жестче. Гораздо жестче, чем была прежде».

— Как пожелаешь, — ответил Быстрый Бен, пожимая плечами.

— Дело вовсе не в моих желаниях, — огрызнулась Серебряная Лиса. — Это разгневанная Ночная Стужа рвется с цепи, и нам ее не удержать. Надеюсь, я понятно выразилась?

Быстрый Бен лишь улыбнулся в ответ. Холодно и вызывающе.

— Любезные господа! — обратился к ним Крупп. — Вы, случайно, не в расположение ли наших замечательных армий направляетесь? Если туда, то мы с удовольствием присоединимся к вам, испытывая радость от возвращения, так сказать, под крыло военных. Нам будет вдвойне приятно ехать в таком достойном обществе. Крупп не может сдержать своей искренней радости, ибо цель путешествия достаточно близка. И конечно же, Круппу не терпится поскорее продолжить путь, дабы достичь означенной цели. Надеюсь, вы с великодушным пониманием отнесетесь к потоку радостных чувств, изливающемуся из уст вашего покорного слуги, ибо…

— Рот закрой, — бросила ему Серебряная Лиса.

— Послушно умолкаю.

«Если между нами и впрямь что-то было, то теперь это исчезло без следа. Она отпихнула Рваную Снасть на задворки сознания. Сейчас передо мной — т’лан имасская шаманка, истинная заклинательница костей. — К удивлению Парана, понимание этой истины ранило его гораздо меньше, чем он ожидал. — Наверное, мы оба здорово изменились. Слишком много всего навалилось на каждого из нас; если мы поддадимся чувствам, наши сердца просто не выдержат… Вот так-то, капитан. И нечего себя жалеть. Не время для сантиментов. У тебя полно других забот».

Паран натянул поводья:

— Едем дальше. Мы и так уже, кажется, припозднились.

Над вершиной холма соорудили просторный навес, защищающий от жгучих лучей послеполуденного солнца. Других удобств для участников встречи не предполагалось. Малазанские солдаты, цепью расставленные вдоль подножия холма, потели на жаре, сжимая в руках арбалеты.

Итковиан остановился в десяти шагах от караульных. Он спешился и, прищурившись, рассматривал тех, кто находился наверху. В это время подъехала карета, из которой вылезли четверо посланцев Совета масок.

Хетана, изрядно утомленная верховой ездой, с облегчением спрыгнула на землю и подошла к Итковиану.

— Я соскучилась по тебе, Волк! — сказала баргастка и хлопнула его по спине.

— Возможно, вокруг меня и есть волки, но я к ним не отношусь, — сухо ответил Итковиан.

— Во всех кланах знают про то, как вы ездили к нашим шаманкам. Старухи только об этом и болтают.

— А что говорят молодые? — спросил он, продолжая разглядывать собравшихся на вершине холма.

— Милый мой, ты играешь с огнем. Так и обжечься недолго.

— Извини, если я тебя обидел.

— Я бы охотно простила тебе шутку, пусть даже и не слишком удачную. Но ты мужчина суровый, никогда не улыбаешься. Да и шуток, похоже, не понимаешь. Дело дрянь.

— Дело дрянь? — изумленно повторил он. — Для кого? Что ты имеешь в виду?

Хетана пробормотала что-то на своем языке и двинулась вверх по склону. Итковиан проводил ее взглядом, слегка пожал плечами, а затем повернулся к стоявшим у кареты жрецам. Рат’Престол Тени оглашал жаркий воздух своими сетованиями:

— Они что, хотят выжать из нас все соки? Достаточно было выбрать более пологий склон, и мы бы въехали прямо на вершину.

— Будь у нас вдвое больше лошадей, мы бы поднялись и на этот холм, — ответил Рат’Худ. — Я думаю, нас решили намеренно оскорбить.

— Ничего подобного, собратья, — вступил в разговор Керулий. — Уверяю вас, дело обстоит совсем не так. А поскольку даже сейчас множество злобных насекомых нападают на нас, предлагаю покончить с жалобами и поскорее подняться на вершину холма, где дует спасительный ветер.

И с этими словами круглолицый Керулий двинулся вверх по склону.

— Какая неслыханная наглость! — проворчал Рат’Престол Тени.

Тем не менее остальным жрецам пришлось последовать за Керулием, ибо к мошкаре добавились весьма кровожадные слепни.

— И всего-то нужно было намазаться салом бхедеринов, — расхохотался Хумбрал Таур.

— Это не для них, вождь, — откликнулся Ворчун. — Такие запахи их носы не выдержат. Ничего, пусть попотеют. Заодно позабавят собравшихся. Они так машут руками, будто у них над головами вьется легион призраков! По-моему, только у Керулия хватает умения держать себя с достоинством.

— Хвала богам! — вдруг воскликнула Каменная.

— Что такое? — удивленно повернулся к ней Ворчун.

— Ты только что израсходовал весь свой словарный запас, дубина. Значит, теперь до самого вечера уже больше рта не раскроешь!

Ворчун улыбнулся, однако улыбка его была не добродушной, а довольно хищной.

У подножия холма остались лишь Итковиан и капитан Норула.

— Нам надо поторопиться, сударь, — осторожно напомнила ему женщина.

— Не жди меня, — сказал ей Итковиан. — Теперь от имени «Серых мечей» будешь говорить ты.

Норула вздохнула и тоже пошла вверх по склону.

Итковиан медленно обвел глазами местность. Кроме охраны, выставленной вокруг холма, ничто не говорило о присутствии здесь двух армий. Никаких признаков чужого могущества, чтобы не оскорблять достоинство посланцев Капастана. Увы, капризные жрецы этого даже не заметили. Керулий, похоже, из другого теста, а вот Рат’Худ, Рат’Огнь и Рат’Престол Тени так и не научились в своей жизни смирению. И сейчас все трое пыхтят от негодования, вынужденные на собственных ногах подниматься вверх и отмахиваться от докучливых насекомых.

Итковиану понравились малазанские солдаты. Оружие в полном порядке: и не скажешь, что пользуются им уже не первый год. И амуницию поддерживают на должном уровне, хотя чинить ее приходится в походных условиях: ведь их родина далеко, да и путь туда, как известно, воинам Дуджека Однорукого заказан.

Загорелые лица под шлемами оставались бесстрастными. Только в глазах солдат сквозило некоторое любопытство. Одно дело возница на козлах, вынужденный дожидаться возвращения командиров: тут все ясно. Но почему здесь остался этот человек, когда все его спутники поднялись наверх?

«Они видят, что на мне офицерская форма, и это сбивает их с толку», — подумал Итковиан.

Он стянул с рук кольчужные перчатки и отцепил фибулу, являвшуюся символом высокого ранга, бросив ее на землю. После чего расстегнул серый пояс и тоже отшвырнул его прочь. Разжаловав себя таким образом, Итковиан принялся развязывать крепления шлема.

Стоявший неподалеку малазанский солдат не выдержал и подошел ближе.

— Хочешь махнуться со мной амуницией? — спросил у него Итковиан.

— Это есть неравноценный обмен, — ответил солдат на ломаном даруджийском языке.

— Позволь с тобой не согласиться. Может, тебя смущают серебряная инкрустация и позолоченный гребень? Это было сделано для красоты и ничуть не влияет на защитные свойства шлема. Сам он изготовлен из бронзы и железа и весьма прочен. Обрати внимание на нащечники и тесьму. Если мой шлем и тяжелее твоего, то лишь совсем ненамного. Ну что, согласен?

Солдат молча раздумывал над предложением, потом начал отстегивать свой шлем с бармицей.

— Если вы вдруг передумаете, сударь… — пробормотал малазанец.

— Я не передумаю, — перебил его Итковиан.

— Не зарекайтесь, в жизни разное бывает. Так вот, если все же передумаете, разыщите меня, и я тут же верну этот шлем назад. Меня зовут Азра Джаль. Одиннадцатый взвод, пятая когорта, третья рота военных моряков в армии Дуджека Однорукого.

— А я Итковиан… Бывший воин «Серых мечей».

Они произвели обмен. Итковиан вертел в руках свой новый шлем:

— Прочный. Мне он нравится.

— Это арэнская сталь, сударь. Нержавеющая. У тамошних оружейников свои секреты. Ни разу его не пришлось ровнять, так что металл прочный. Бармица напанская, еще не видела меча.

— Превосходно! После такого обмена я чувствую себя богачом. — (Солдат промолчал.) — Как ты думаешь, — вновь обратился к нему Итковиан, — там, наверху, не будут возражать, если я появлюсь на встрече? Я не стану вмешиваться, даже и рта не раскрою. Просто хочется послушать.

Малазанца, похоже, одолевали противоречивые чувства, но он лишь покачал головой и сказал:

— Они почтут ваше присутствие за честь, сударь.

Итковиан слегка улыбнулся:

— Сомневаюсь. Лучше, если бы они вообще меня не заметили.

— Тогда я бы порекомендовал вам обогнуть холм и подняться с противоположной стороны.

— Дельный совет. Спасибо тебе, Азра. И отдельная благодарность за этот великолепный шлем.

Малазанец молча кивнул.

Когда Итковиан подошел к оцеплению, солдаты расступились, пропуская «Серого меча», и отдали ему честь.

«Неуместная учтивость, однако все равно приятно».

Итковиан огибал холм. Теперь его глазам открылись лагеря двух армий. Ни одна из них не могла похвастаться численностью, однако обе являлись армиями в лучшем смысле этого слова. Все было устроено очень профессионально. Войско малазанцев соорудило четыре отдельно стоящих форта из валов и крутых траншей, соединенных земляными перемычками.

«Меня впечатляют эти иноземцы, — признался себе Итковиан. — Прав был Брухалиан: если бы мы смогли продержаться до их подхода, Кульпата не спасло бы численное превосходство его войск. Союзники наверняка прорвали бы кольцо осады. Ну да что уж теперь говорить…»

Итковиан не стал надевать шлем Азры Джаля, а взял его под мышку и начал подниматься по склону.

Ветер на вершине дул намного сильнее, и потому летающих кровососов здесь не было. Достигнув гребня, Итковиан остановился. До навеса оставалось шагов пятнадцать. Он пробирался между бочек с водой и резных сундуков, украшенных гербом Тригалльской торговой гильдии. Итковиан улыбнулся: этот символ был ему хорошо знаком, ведь в свое время гильдия начинала работать в его родном Элингарте. Настроение немного улучшилось.

Под навесом был поставлен внушительных размеров стол, однако участники встречи почему-то не садились за него, а до сих пор жарились на солнцепеке.

«Возможно, у них там уже начались разногласия. Скорее всего, жрецы Совета масок успели все испортить своими дурацкими жалобами».

Итковиан повернул влево, намереваясь пристроиться где-нибудь с подветренной стороны, чтобы слышать разговоры и при этом не слишком обнаруживать свое присутствие. Но один из малазанских офицеров уже заметил его, наклонился к своему товарищу и что-то шепнул ему на ухо. Тот повернулся в сторону Итковиана. Вскоре глаза всех собравшихся уже были устремлены в его сторону.

«Серый меч» остановился.

Ему навстречу вышел могучий воин, на поясе у которого висел тяжелый боевой молот.

— А вот и тот, с кем мы так хотели встретиться. Если не ошибаюсь, ты — Итковиан, несокрушимый щит «Серых мечей». Защитник Капастана. Позволь представиться: Каладан Бруд по прозвищу Воевода.

— Прошу прощения, господин. Меня действительно зовут Итковиан, однако я больше не являюсь ни несокрушимым щитом, ни воином «Серых мечей».

— Да, нам доложили об этом. И все же я прошу тебя подойти.

Однако Итковиан не сдвинулся с места. Он обвел взором собравшихся:

— Господин Бруд, неужели всем непременно нужно видеть мой позор?

— Позор? — непонимающе сдвинул брови Воевода.

— Ну да. Вы назвали меня защитником Капастана, но сей титул можно воспринимать лишь как насмешку, ибо я не уберег город. Смертный меч Брухалиан приказал мне удерживать Капастан до подхода ваших войск, однако я не сумел выполнить его приказ.

Никто не сказал ни слова. Минуло около дюжины ударов сердца.

Затем Бруд проговорил:

— Я вовсе не собирался насмехаться над тобой, Итковиан. Ты потерпел поражение лишь потому, что не имел возможности выполнить этот приказ. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я понимаю ваши доводы, господин Бруд, но не вижу смысла спорить. Простите мое любопытство, мне просто хочется послушать, о чем здесь будут говорить. Обещаю, я не раскрою рта.

— В таком случае мы многое потеряем! — прорычал Каладан Бруд.

Итковиан посмотрел на капитана Норулу и был потрясен — по ее обветренным щекам текли слезы.

— Ты хочешь, чтобы мы усомнились во всем, что ты сумел сделать в дни осады Капастана? — спросил Воевода, продолжая хмуриться.

— Нет.

— И в то же время ты ощущаешь, что недостоин сидеть с нами за одним столом?

— Господин Воевода, возможно, в моей жизни еще остались незавершенные дела, но ответственность, которую мне придется однажды принять, не следует ни с кем делить, ибо я должен нести свое бремя в одиночку. В любом случае все это не имеет никакого отношения к высокому собранию. В настоящий момент я не являюсь ни командиром, ни жрецом; я вообще никого здесь не представляю, кроме себя самого. Следовательно, я не имею права участвовать в обсуждении. Позвольте мне просто слушать. Впрочем, если вы сочтете, что для подобной щедрости нет причин…

— Довольно скромничать, — отрезал Бруд. — Добро пожаловать, Итковиан, и не будем понапрасну тратить время.

— Благодарю вас.

И тут, словно бы по молчаливому уговору, участники собрания направились к ожидавшему их столу. С одного торца его расположились жрецы из Совета масок. Хумбрал Таур, Хетана и Кафал остановились перед ближайшими к ним стульями, давая понять, что предпочитают слушать и говорить стоя. Ворчун и Каменная уселись посередине, друг напротив друга. Капитан Норула заняла стул рядом с Каменной. Каладан Бруд и двое малазанских командиров (Итковиан только сейчас заметил, что у одного из них нет руки) устроились на другом торце, оказавшись напротив жрецов. В паре шагов от Воеводы встал седовласый воин в длиннополой кольчуге. За стулом однорукого малазанского полководца замер знаменосец.

Под стать походной обстановке было и угощение. Вместо бокалов перед гостями стояли простые глиняные кружки. Их стали наполнять разбавленным вином. Итковиан предположил, что сейчас будет произнесен какой-нибудь тост, но еще прежде, чем закончили разливать вино, раздался недовольный голос Рат’Худа:

— Эту историческую встречу надлежало бы провести в более подобающем месте, каковым является Невольничья крепость — резиденция единственных законных правителей Капастана.

— Давно ли вы стали единственными законными правителями? — растягивая слова, иронически поинтересовалась Каменная. — Могу напомнить: после гибели принца Джеларкана. Хочу также добавить, что в этом более подобающем, как вы изволили выразиться, месте разворочен пол.

— Весьма символично. Законные правители, под ногами которых нет опоры, — вставил Ворчун.

Женщина сверкнула на него глазами:

— Ты-то хоть не лезь.

— Так вот, как я уже сказал… — снова начал Рат’Худ, пытаясь завладеть вниманием собравшихся.

— Да ты сроду ничего путного не сказал, а только вечно выпендриваешься, — осадила его Каменная.

— Удивительно вкусное вино, — пробормотал Керулий. — И, поскольку нас позвали не на пир, а на военный совет, я полагаю, что место выбрано вполне подходящее. Мне бы хотелось задать пару вопросов полководцам чужеземных армий.

— Ну так спрашивайте, — усмехнулся Дуджек Однорукий.

— Благодарю за разрешение, верховный кулак. Итак, на мой взгляд, здесь собрались далеко не все, кто должен был бы присутствовать на встрече. Это ведь так, да? Почему среди нас не видно тисте анди? И где их господин Аномандер Рейк, о котором ходят легенды? Насколько мы знаем, он ведь является владыкой Семени Луны. Интересно было бы узнать, где сейчас находится эта летающая крепость, поскольку боевые возможности такого чуда…

— Погодите, жрец, — прервал его Каладан Бруд. — Вы хотите знать слишком… много. Вряд ли сегодня дело дойдет до обсуждения сугубо тактических вопросов. Для нас Капастан — не более чем промежуточная остановка на долгом пути. Взятие города баргастами было вызвано стратегической необходимостью. Просто Капастан оказался первым из освобожденных городов, но вскоре их число существенно возрастет. Неужели, верховный жрец, вы желаете примкнуть к нашим армиям? Полагаю, сейчас вас прежде всего должно заботить возрождение собственного города, разве нет?

— Итак, мы обменялись вопросами, но не ответами, — улыбнулся Керулий.

Однако Воевода явно не был настроен добродушно:

— Аномандер Рейк и большинство его тисте анди вернулись на Семя Луны. Им еще предстоит сыграть определенную роль в этой войне, однако я не стану сейчас вдаваться ни в какие подробности.

— Думаю, нам не стоит особенно жалеть об отсутствии Аномандера Рейка, — сказал Рат’Престол Тени, демонстрируя участникам встречи язвительную усмешку своей маски. — Личность он непредсказуемая и крайне опасная.

— Это охотно подтвердит и ваш бог, — хмыкнул Керулий, после чего обратился к Воеводе: — Ну что ж, ответ за ответ. Как вы верно заметили, главнейшей заботой Совета масок следует считать восстановление Капастана. Однако мои собратья являются не только правителями города, но также и служителями богов. Думаю, всем присутствующим здесь известно, что сонм богов переживает не лучшие дни. Вы, Каладан Бруд, носите молот Огни, однако продолжаете противиться обязанностям, которые накладывает на вас ваше положение. «Серые мечи», лишившись одного бога, преклонили колена перед двумя другими — возлюбленной парой, разлученной еще в незапамятные времена. В ходе сражений за Капастан Ворчун, которого я некогда нанимал в качестве командира караванных стражников, преобразился и стал смертным мечом еще одного нового бога. Кланы баргастов тоже обрели своих древних богов, сила и намерения которых нам пока неизвестны. Единственными людьми, никак не связанными с богами, являются двое малазанцев — полководец Дуджек Однорукий и его заместитель, командор Скворец.

Итковиан видел, как помрачнело лицо Каладана Бруда.

«Любопытно. Молот Огни — это что, иносказание? И о каких, интересно, обязанностях вскользь упомянул Керулий?»

Установившуюся тишину вдруг нарушил скрипучий смех седовласого воина в длиннополой кольчуге.

— Вы очень ловко избежали упоминания о себе самом, жрец. Неужели только мне одному это кажется подозрительным? Вы принадлежите к Совету масок, но маски на вашем лице нет. И похоже, остальные собратья вас не больно-то жалуют. Они не скрывают, каким богам служат. А кто ваш бог, позвольте узнать?

Керулий продолжал все так же благодушно улыбаться.

— Дорогой Каллор, проклятие здорово состарило тебя. Скажи, ты по-прежнему таскаешь за собой этот никчемный трон? Да? Я так и думал.

— А я так и думал, что это ты, — прошипел в ответ Каллор. — Ну и жалкий же облик ты себе выбрал.

— Ну, скажем так: телесное воплощение было сопряжено с некоторыми сложностями.

— И я прекрасно знаю, с какими именно. Ты утратил свою силу.

— Вовсе нет. Она… видоизменилась, и мне пришлось приспосабливаться и учиться новому.

Каллор взялся за рукоятку меча:

— Иными словами, я вполне могу убить тебя прямо сейчас…

— Едва ли, — вздохнул Керулий с притворным сочувствием. — Разве что во сне. Но ты ведь уже давно не видишь снов. Правда, Каллор? Каждую ночь Бездна принимает тебя в свои объятия. Забвение и небытие стали твоим постоянным кошмаром.

— Сними руку с эфеса, — не оборачиваясь, бросил Каллору Каладан Бруд. — Мое терпение на исходе.

— Воевода, да пойми ты! Перед тобой вовсе не жрец! — хрипло бросил ему воин в кольчуге. — Это же… древний бог! К’рул собственной персоной!

— Я уже догадался, — вздохнул Бруд.

И опять воцарилась тишина. Пространство под навесом наполнилось потоками магической силы. Итковиан не верил своим глазам. За одним столом со смертными сидел, добродушно улыбаясь, древний бог!

— Правильнее было бы назвать это… частичным воплощением, — сказал Керулий.

— Это точно, — вмешался Ворчун, очень похожий сейчас на разъяренного кота. — Настоящий бог уберег бы Харло.

Улыбка моментально сползла с лица Керулия.

— Мне нечего тебе возразить. Едва ли тебя утешат мои слова, Ворчун, но тогда я сделал все, что было в моих силах. Увы, этого оказалось недостаточно. Мне очень жаль.

— Я тоже скорблю, — отводя взгляд, тихо сказал даруджиец.

— В таком случае вы не имеете права претендовать на членство в Совете масок! — бросил Керулию Рат’Престол Тени.

Скворец вдруг громко засмеялся.

Да и Каменная тоже подлила масла в огонь.

— Интересно, твой бог в курсе, насколько скудный у тебя на самом деле умишко? — спросила она у Рат’Престола Тени. — Что тебя не устраивает в Керулии? Может, он не обменялся с тобой тайным рукопожатием? Или у него чересчур правдоподобная маска?

— Да будет тебе известно, потаскуха, что он бессмертен!

— Ну, тогда это тем более гарантирует ему старшинство среди вас, — заключил Ворчун. — Поскольку все вы рано или поздно помрете, то…

— Нашел себе тему для шуточек, жалкий пожиратель крыс!

— Вот что, приятель, имей в виду: если еще раз скажешь мне нечто подобное или оскорбишь Каменную, я тебя убью, и не посмотрю, что ты жрец… А что касается шуток, то разве это не смешно? Ну подумай сам: мы тут все пытаемся переварить услышанное и сообразить, чего ждать дальше. С чего бы это вдруг древнему богу влезать в дела какой-то империи смертных? От скуки? Вряд ли. Значит, заваруха поднялась еще та, положение куда серьезнее, чем мы думали. А тебя больше заботит членство в каком-то дурацком совете, состоящем из напыщенных идиотов. Представляю, как сейчас корчится от отвращения Престол Тени, если видит тебя.

— Его бог уже привык, — оскалилась Каменная. — Когда принюхаешься, дерьмо не так воняет.

— Вернемся к нашим делам, — одернул их Каладан Бруд. — Мы принимаем к сведению твои слова, К’рул. Паннионский Домин тревожит нас всех. Как боги и жрецы, вы, без сомнения, найдете чем заняться, дабы противостоять тем угрозам, которые он представляет для пантеона и магических Путей, хотя мы оба знаем, что они не напрямую исходят от Паннионского Провидца. А сейчас нам нужно выяснить, какими силами мы будем располагать ко времени вторжения в пределы Домина. Занятие, конечно, рутинное, но необходимое.

— Согласен, — ответил К’рул. И добавил: — Временно.

— Почему временно?

— Я предвижу, что на этой встрече слетит несколько масок, Воевода.

— Итак, — произнес Каладан Бруд, — обсудим, как лучше организовать войска, которые двинутся с нами дальше на юг, вдоль реки, в самое сердце Паннионского Домина.

— Зачем так много говорить о простых вещах? — не выдержал Хумбрал Таур. — Кафал, объясни им.

— Нужно разделить армии. Одна отправится в Сетту, другая — в Лест. Возле Маурика армии вновь соединятся и ударят по Кораллу. Белолицые баргасты пойдут вместе с войском Однорукого. Почему? По двум причинам. Во-первых, потому, что без малазанцев вы бы нас тут не увидели. А во-вторых, моему отцу нравятся шутки этого человека. — Кафал указал пальцем на Скворца. — Да и нашим богам тоже. А вот «Серые мечи», которые сейчас вовсю набирают себе новобранцев из числа паннионцев, пусть идут с Каладаном Брудом. Предупреждаем: Белолицые не потерпят рядом с собой такой швали, как тенескарии.

— Мы согласны, — ответила капитан Норула, — поскольку надеемся, что не вызовем неприязни у Каладана Бруда и его доблестной армии.

— Неужели из тенескариев можно сделать достойных солдат? — удивился Воевода.

— Можно, господин, если взять на себя труд простить тех, кто жестоко оступился, и быть достаточно терпеливыми, помогая им возрождать в себе человечность.

Сказав это, Норула вопросительно посмотрела на Итковиана.

«А ведь она хорошо усвоила уроки, — с удовлетворением подумал тот. — Тогда почему к моей гордости за Норулу примешивается боль? Конечно же, мне больно не от ее слов. От ее веры. Точнее, от того, что в сердце этой женщины сохранилась вера, которую сам я, увы, потерял. Я завидую Норуле, а это уже совсем никуда не годится».

— Думаю, мы поладим, — произнес Каладан Бруд.

Дуджек потянулся к своей кружке.

— Вот и договорились. Все оказалось проще, чем ты думал, Воевода. Что скажешь?

Бруд, не умевший улыбаться так благодушно, как Керулий, обнажил зубы в довольной, но несколько свирепой ухмылке:

— Я согласен с тобой. Ведь в конце концов, все мы в одной лодке.

— Вообще-то, у нас есть и другие вопросы, — подала голос Рат’Огнь, внимательно глядя на Бруда. — Тебе вручили молот — средоточие силы Огни. На тебя была возложена миссия разбудить богиню в час величайшей нужды.

Воевода оскалился:

— О да, разбудить богиню и уничтожить все живое, что есть в этом мире. Ты считаешь, жрица, что для твоей богини настали тяжелые времена?

— А разве нет? — сердито спросила Рат’Огнь, упираясь обеими руками в стол. — Или тебе страшно будить ее? Да ты предал богиню!

— Ничего подобного. Я просто ограничил ее силу.

Рат’Огнь, огорошенная подобным ответом Каладана Бруда, лишилась дара речи.

— В Даруджистане есть лавка торговца коврами, — сказал Ворчун. — Чтобы пройти по полу лавки, нужно снять эти искусно вытканные полотна, слой за слоем. Точно так же и с уроками, которые смертные задают, раскладывая перед богами. Жаль, что те не принимают их всерьез и продолжают спотыкаться — кажется, могли бы уже чему-то научиться.

— Замолчи! — накинулась на него Рат’Огнь. — Тебе ли рассуждать о делах богов? Если Бруд и дальше будет бездействовать, Огнь умрет! А вслед за нею погибнет и все живое в нашем мире! Если бы перед тобой стоял выбор: уничтожить несколько прогнивших и порочных империй или весь мир, — что бы ты предпочел?

— Ну, раз уж ты спрашиваешь… — спокойно начал Ворчун.

— Можешь не отвечать, поскольку ты столь же безумен, как и Воевода. Каладан Бруд, ты обязан отдать молот мне. Сейчас же! Именем Огни — Спящей Богини — я требую этого!

Бруд встал и отцепил с пояса молот.

— Пожалуйста, бери, — сказал он, протягивая женщине оружие.

Рат’Огнь оторопело заморгала, но поднялась со своего места и обошла вокруг стола. Подойдя к Воеводе, она обеими руками взялась за отделанную медью рукоятку молота.

Бруд разжал пальцы, и… Руки Рат’Огни удерживали древнее оружие не больше мгновения. В следующую секунду хрустнули сломанные кости запястий. Жрица пронзительно закричала, и крик ее совпал с глухим ударом упавшего молота. Весь холм содрогнулся. Из опрокинутых чашек выплеснулось вино. Рат’Огнь рухнула на колени, пытаясь унять боль в искалеченных руках.

Воевода безучастно глядел на нее. Дуджек подозвал к себе Артантоса:

— Найди хорошего целителя, и поживее.

Знаменосец отправился выполнять приказ.

— Вся разница между тобой, жрица, и твоей богиней заключается в вере, — сказал Каладан Бруд, обращаясь к Рат’Огни. — Тут нет ничего хитрого. Ты считаешь, что у меня есть только две возможности. Поначалу и Спящая Богиня была того же мнения. Она дала мне этот молот, а вместе с ним предоставила свободу выбора. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что же еще она мне передала. Далеко не сразу я догадался об этом. Я тянул время, не принимая никакого решения и считая себя трусом. Быть может, так оно и есть, но крупица мудрости все же угнездилась в моей голове.

— Вера Огни, — кивнул К’рул. — Уверенность в том, что есть и третий вариант. Что ты непременно найдешь иной выход.

— Да. Именно так.

Вернулся Артантос, ведя с собой малазанского целителя, однако Воевода махнул рукой, веля ему остановиться:

— Не надо. Я сам исцелю жрицу. В конце концов, она просто многого не знала.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — заметил К’рул. — Рат’Огнь давно покинула свою богиню.

— Никакое путешествие не бывает слишком длинным, — ответил ему Каладан Бруд, опускаясь на колени перед искалеченной жрицей.

Последним, кто на памяти Итковиана обращался к Высшему Дэнулу, был дестриант Карнадас. Тогда отрава, которой там все было насквозь пропитано, полностью измотала беднягу. Сейчас же «Серый меч» ощущал, что этот магический Путь чист и Каладан Бруд спокойно черпает оттуда целительную силу.

К’рул вдруг встал и начал оглядываться по сторонам. Странное поведение древнего бога заставило Итковиана проследить за его взглядом. К вершине холма поднимались четверо, и единственным среди них знакомым Итковиану человеком был капитан Паран. Однако древний бог глядел не на малазанского офицера. Внимание его было обращено на замыкавшего процессию высокого мужчину, худощавого и темнокожего. Тот, в свою очередь, не сводил глаз с Каладана Бруда и только потом, словно бы повинуясь наитию, взглянул на К’рула. Похоже, незнакомца вовсе не удивило такое внимание со стороны древнего бога, ибо он в ответ лишь слегка пожал плечами, но как-то странно, неровно, как будто на левом плече лежала некая невидимая ноша.

К’рул шумно вздохнул.

Рат’Огнь и Каладан Бруд одновременно встали с земли. Ничто не напоминало о сломанных запястьях жрицы; не осталось ни шрамов, ни царапин, ни припухлости. Ошеломленная женщина опиралась о плечо Воеводы.

— Как это понимать? — послышался вопрос Каллора. — Похоже, на магическом Пути нет более никаких следов отравы.

— На сей раз ты прав, — вновь улыбнулся К’рул. — Здесь болезнь отступила. Временно, но и этого оказалось вполне достаточно. Какой впечатляющий урок всемогущества веры.

Итковиан прищурился.

«А ведь в его словах, помимо очевидного для всех смысла, таится еще один, более глубокий, адресованный тому темнокожему незнакомцу».

Вместе с Параном к столу подошла пышнотелая молодая женщина. При виде ее Каллор попятился.

— Рискованно так забавляться с молотом, — лениво растягивая слова, сказала она Каладану Бруду.

— Серебряная Лиса! А мы уж гадали, увидим ли тебя снова.

— И тем не менее, Воевода, ты послал Корлат следить за мной.

— Только чтобы удостовериться, что с тобой все благополучно. Похоже, Корлат заблудилась, ибо ее до сих пор нет.

— Не волнуйся. Мои т’лан айи нашли ее и проводят сюда.

— Рад слышать. Судя по тому, что ты здесь, Второе Слияние уже закончилось?

— Закончилось, — как бы нехотя подтвердила Серебряная Лиса.

Увидев Парана, Скворец направился к нему, желая поговорить наедине. К ним присоединился темнокожий мужчина.

— Тогда скажи нам, — продолжил Воевода, — примет ли участие в походе еще одна армия?

— Заботы моих т’лан имассов, — отозвалась женщина, — требуют путешествия в пределы Паннионского Домина. Вам с Дуджеком повезло: если там еще остались к’чейн че’малли, то мои воины быстро расправятся с ними.

— Вижу, ты не настроена обсуждать с нами проблемы т’лан имассов.

— Поверь, Воевода, эти дела касаются лишь нас и никак не связаны с вашей войной.

— Не верь ей! — прорычал Каллор. — Т’лан имассы хотят добраться до Провидца, ибо знают, что он — яггутский тиран.

Серебряная Лиса насмешливо взглянула на древнего воителя:

— А что бы вы все сделали с Паннионским Провидцем, окажись он в ваших руках? Он ведь безумен. Магический Путь Хаоса и ухищрения Увечного Бога повредили ему разум. Провидец заслуживает казни. Предоставьте это нам, поскольку истребление яггутов — смысл нашей жизни…

— Не всегда, — перебил ее Дуджек.

— Как понимать твои слова?

— А вот как. Разве не один из твоих т’лан имассов сопровождал адъюнктессу Лорн? И не он ли помог ей освободить яггутского тирана из потайной темницы к югу от Даруджистана?

Вопросы эти явно задели Серебряную Лису.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Это воин, лишенный клана. До сих пор не могу понять, как т’лан имасс согласился участвовать в освобождении яггута. Однако тиран сей недолго разгуливал по земле. Как известно, вскоре он был убит.

— Тогда получается, что потом древний тиран воскрес, — вступил в разговор капитан Паран. — Когда совсем недавно я видел Рейста, он был вполне живым. Правда, внешне не очень привлекательным.

— Нашел время для шуток, Ганос! — напустилась на него Серебряная Лиса. — Тирана убили, и точка!

Толстенький коротышка, который стоял рядом с Параном, извлек из рукава большой носовой платок и начал отирать вспотевший лоб.

— Э-э-э… Крупп сказал бы, что отчасти правы все. Увы, иной раз возникают столь запутанные ситуации…

— Ну, здесь-то как раз все достаточно просто, — снова заговорил К’рул. — Яггутского тирана забрал к себе дом Азата. Малазанцы, насколько я понимаю, лелеяли замысел столкнуть яггута с Аномандером Рейком, чтобы ослабить последнего, а если повезет, то и убить его. Однако до поединка дело не дошло.

— Эти подробности меня не интересуют, — перебила его Серебряная Лиса. — Если лишенный клана нарушил клятву, ему придется держать ответ передо мной.

— Ты говоришь о т’лан имассах как о сообществе, полностью отделенном от всего остального мира, — вмешался Дуджек Однорукий. — И пытаешься внушить нам, будто так оно и есть. Но, как ветеран многих кампаний, скажу тебе: это в корне неправильный подход.

— Возможно, Логросовы т’лан имассы и впрямь запутались… сбились с пути. Но теперь эти шатания остались в прошлом. С этим покончено, если только, конечно, кто-нибудь из вас не осмелится оспаривать мою власть над т’лан имассами. — Ее слова повисли в воздухе. — Прекрасно, — усмехнулась Серебряная Лиса. — Стало быть, все согласны с тем, что решать участь яггутского тирана будут т’лан имассы? Или кто-то еще желает возразить?

— Учитывая неприкрытую угрозу, что сквозит в твоем голосе, было бы глупо становиться тебе поперек дороги, — промолвил Каладан Бруд. — Мне еще только не хватало стычек из-за Паннионского Провидца! А ты что скажешь, Дуджек?

Однорукий малазанец поморщился и покачал головой.

Итковиан слушал эту перепалку вполуха. Его вниманием завладел толстый коротышка, чья улыбка, застывшая на пухлых, слегка перепачканных едой губах, чем-то напоминала благодушную улыбку К’рула.

«Какое невиданное столкновение сил. Но откуда у меня уверенность, будто все главные нити сходятся к этому странному человечку? Он так спокойно выдерживает взгляд К’рула, словно бы знает того всю жизнь. Крупп напоминает мне талантливого ученика, затмившего своего учителя. Однако в его глазах нет ни гордости, ни зависти, чем нередко страдают таланты. Чувства Круппа куда тоньше и сложнее…»

— Мы еще не обсудили вопрос о снабжении армий продовольствием, — произнес Каладан Бруд.

Рат’Огнь все еще опиралась на его плечо. Словно бы спохватившись, Воевода с неожиданной галантностью отвел жрицу к стулу. Он помог ей сесть и что-то негромко сказал. Рат’Огнь согласно закивала.

— У баргастов кое-что припасено, — отозвался Кафал. — Должно хватить.

— А как насчет цены? — спросил Дуджек.

— Думаю, вы не разоритесь, — довольно ухмыляясь, ответил молодой кочевник.

Серебряная Лиса медленно побрела прочь, явно желая продемонстрировать, что все важное она уже сказала, а до чужих забот насущных ей нет никакого дела. Капитан Паран вместе со Скворцом и темнокожим воином ушли еще раньше. Ворчуна разморило, и он клевал носом, не обращая внимания на сердитые взгляды Каменной. Рат’Худ и Рат’Престол Тени сидели ссутулившись. На их масках застыло угрюмое выражение, так что Итковиан невольно задался вопросом: насколько жрецы контролируют эти лакированные приспособления на шарнирах?

Затем взгляд Итковиана упал на капитана Норулу. Его преемница сидела неподвижно и с нескрываемой печалью смотрела на бывшего командира.

«Она жалеет меня. Только еще этого не хватало!»

Итковиан резко повернулся и направился туда, где стояли бочки с водой. Там, к своему удивлению, он увидел всех троих малазанцев. Рядом с ними стояла какая-то высокая женщина. Ее черная кожа отливала странным блеском. Но еще больше Итковиана поразили ее большие миндалевидные глаза цвета пожухлой травы. Встретившись с незнакомкой взглядом, несокрушимый щит едва не споткнулся.

«Боги милосердные, какая печаль! Целая вечность, полная утрат и пустого, бессмысленного существования».

Женщина поспешно отвела глаза, но Итковиан уже успел понять многое. В ее душе таились раны, которые невозможно исцелить, и воспоминания, которые лучше не пробуждать. От незнакомки исходила странная тьма, не жаждавшая света, ибо свет убивал.

Итковиан вдруг сообразил, что с исчезновением Фэнера исчезла и защита бога, которую он всегда ощущал. Теперь он был уязвим перед болью и страданиями других.

— Мы так и думали, что вы появитесь, — сказал Итковиану капитан Паран. — Позвольте вам представить моих соратников. Это мой начальник, командор Скворец. Это — Быстрый Бен, воин из сжигателей мостов. А тисте анди зовут Корлат. Она — ближайшая помощница Аномандера Рейка. Рады видеть вас, Итковиан. Вы присоединитесь к нашей компании?

— У меня в шатре бочонок алчбинского эля ждет не дождется, чтобы его опустошили, — сказал Скворец.

«Ох, мои клятвы!» — в отчаянии подумал Итковиан. А вслух сказал:

— Господа, я искренне польщен вашим приглашением. Большое вам спасибо… Примите мои глубочайшие извинения, — добавил он, обращаясь к Корлат.

— Скорее это мне нужно извиняться, — ответила тисте анди. — Я по рассеянности забрела туда, куда не имела права вторгаться.

Малазанцы удивленно переглядывались, однако никто из них не решился спросить, что означает этот странный диалог.

— Пойду-ка я за бочонком, — наконец решил Скворец и зашагал по направлению к лагерю малазанцев.

Быстрый Бен шел рядом с Итковианом.

— Похоже, Серебряная Лиса сегодня удивила всех нас, — заметил он.

— Я совершенно не знаю эту женщину, а потому не могу судить о ее поведении.

— Хочешь сказать, что ничего особенного не почувствовал?

— Я так не говорил.

Быстрый Бен блеснул зубами.

— Верно. Ты этого не сказал.

— По-моему, она совершила серьезную ошибку, однако не сознаёт всей тяжести содеянного.

— Ты уверен, что не сознаёт? — спросил Быстрый Бен. — Коли и впрямь так, Худ меня побери, то плохо дело. Совсем скверно.

— Проделки Ночной Стужи, — вставил шедший за ними Паран.

— Ты думаешь? — обернулся к нему Быстрый Бен.

— Я не думаю, маг, а знаю. Хуже всего, что мы недооценивали Ночную Стужу. А она была не просто высшая имперская колдунья. Там хвост далеко тянется. Прежде ее возлюбленный Беллурдан служил своего рода противовесом, но сейчас он куда-то исчез, я совершенно не чувствую присутствия теломена.

— А Рваная Снасть?

— Держится в тени. Наблюдает, причем, как мне кажется, без особого интереса.

— Позвольте, господа, — не выдержал Итковиан. — Вы только что говорили о женщине по имени Серебряная Лиса. Какое отношение имеют к ней трое других?

— Прости, что не объяснили тебе сразу, — спохватился Быстрый Бен. — Видишь ли, те трое — это души, возродившиеся в Серебряной Лисе. Тут долго рассказывать.

Итковиан понимающе кивнул:

— Представляю, как тяжело сосуществовать трем совершенно разным личностям, которых вынудили жить вместе.

— Вот-вот, — вздохнул Паран. — Неудивительно, что иной раз имеет место конфликт, происходит столкновение воль…

— Да нет там никакого конфликта, — возразил Итковиан.

— Что?

— Между ними царит согласие, сударь. Серебряная Лиса внутренне совершенно спокойна. Наверное, эти трое сумели договориться.

Они уже спустились с холма и теперь были невдалеке от малазанского лагеря. Только сейчас Итковиан обратил внимание, что Корлат идет совсем рядом со Скворцом.

— Пожалуй, это самое удивительное открытие сегодняшнего дня, — пробормотал Быстрый Бен.

— Пока что, — уточнил Паран. — Что-то мне подсказывает: это еще не все.

— Друзья мои! — прохрипел голос за их спинами. — Не будете ли вы столь любезны немного задержаться? Природа не одарила выдающегося во всех прочих отношениях Круппа длинными ногами, и потому он вынужден двигаться медленнее, чем желал бы.

Все трое послушно остановились. Вскоре к ним присоединился и запыхавшийся даруджиец.

— Ветер дул в нужную сторону, а посему Крупп слышал каждое ваше слово, — объявил коротышка.

— Спасибо ветру, — криво ухмыльнулся Быстрый Бен. — Думаю, тебе есть что добавить насчет Серебряной Лисы.

— Еще бы! Как-никак Круппу посчастливилось — или же, напротив, не посчастливилось — быть очевидцем этого ужасающего Слияния. Однако все проявилось не сразу. Так или иначе, тревога, воспоследовавшая за означенными событиями, утихла сама по себе, ибо истина вышла из мрака и простерлась перед спотыкающимися ногами Круппа.

— Я прямо сразу так и представил, как ты идешь по скользкой глине и без конца спотыкаешься и падаешь, утыкаясь в нее физиономией, — признался Быстрый Бен.

— Жаль, что твое воображение не пошло дальше этого образа, ибо никто из вас не видел… танцующего Круппа. О, Крупп умеет танцевать с неподражаемым изяществом и грациозностью. Он скользит… подчеркиваю, скользит, а не поскальзывается… как яйцо на сковороде, щедро смазанной салом. Чтобы Крупп споткнулся? Упал? Да никогда!

— Все это прекрасно. Но нельзя ли теперь более подробно услышать про истину, которая простерлась перед тобой? — поинтересовался Паран.

— Конечно можно! Небольшое уточнение: она была не одна. О, истины, будто щенята, прыгали вокруг Круппа и радостно повизгивали. А Крупп, подобно доброму хозяину, успевал каждую из них погладить и ласково потрепать за ушами. Вы желаете знать, в чем заключается суть этих истин? Крупп утверждает, что внутри Серебряной Лисы царит полный покой. Поэтому Крупп советует успокоиться и вам. Все хорошо! Успокойтесь. Расслабьтесь. По… верьте, ой…

— Никак ты все-таки споткнулся? — насмешливо спросил Быстрый Бен.

— Чепуха. Просто забыл слово, которое намеревался произнести. Но даже оплошность в языке имеет свою ценность.

— Неужели? Это как же?

— Ну, это слишком тонкая материя, понять которую дано не каждому. Попросту говоря, суть заключается в следующем: нельзя слишком удаляться от того, что у тебя под рукой… или же под ногой. В этом-то и скрыта величайшая из истин.

— По-моему, ты сам только скачешь да повизгиваешь, как те щенята, но меня что-то не тянет чесать тебя за ушами, — сознался Паран.

— Я и не настаиваю, капитан. И не щенята, а волчата, если уж быть совсем точным.

Оба малазанца вдруг резко остановились, к ним присоединился Итковиан, так как навевающий сон, обволакивающий и убаюкивающий поток слов Круппа внезапно выявил суть, словно бы он вдруг натолкнулся на камень.

«Камень… Может, это и есть одна из истин Круппа? А эти малазанцы умнее меня — или же они просто привыкли к подобной манере изложения».

— Прекрати уже темнить! — потребовал Паран. — Выкладывай начистоту!

— Что именно ты желаешь услышать, дражайший капитан? Должно быть, ты думаешь, что Крупп наслаждается двусмысленностями, мороча людям голову и надежно сохраняя свои секреты. Впрочем, именно так и должен поступать настоящий хранитель тайн. Тебе, капитан, и нашему уважаемому магу интересен предмет разговора. Но так ли он занимателен для бывшего наемника, идущего вместе с нами, — человека, вне всяких сомнений, достойного и весьма щепетильного в вопросах чести? Косвенно — да, пожалуй, поскольку это имеет определенное отношение к его недавним соратникам. Однако Крупп вынужден подчеркнуть: лишь косвенно. И здесь нужно переместить фокус нашего внимания на двух древних богов. Некогда они были просто духами. Они же первыми сопровождали древних т’лан имассов, когда те еще имели плоть. И не только их самих, но также и зверей, коих т’лан имассы считают своими сородичами и с которыми они не расстались до сих пор.

Возможно, Крупп напрасно тратит слова, и его смышленые спутники уже догадались, что речь идет о двух легендарных волках? Слышали ли вы в детстве сказку о том, как эти древние боги потеряли друг друга и с тех пор обречены на вечные поиски? Без сомнения, все вы помните эту печальную историю: впечатлительные ребятишки такое не забывают. Но кто посмел разлучить эту парочку? Как об этом повествует легенда? Позвольте вам напомнить: «Но однажды случилась ужасная напасть, явившаяся с темного неба. Она спустилась на землю, дабы поколебать и разрушить мир. Темная сила эта разлучила влюбленных, и с тех пор они больше никогда не видели друг друга…» Естественно, дальше следует множество цветистой словесной чепухи, которую Крупп, жалея уши своих благодарных слушателей, повторять не станет.

Друзья мои, мы с вами люди взрослые и понимаем, что слово «напасть» употреблено не случайно. Оно связано с… падением некоего существа, впоследствии названного Увечным Богом. Нам также известно, каких неимоверных усилий требовало исцеление и возрождение мира, подмятого им под себя. Древние боги сделали все, что смогли, однако прошу учесть: они сами оказались значительно моложе богов-волков. Их мудрость еще была, так сказать, отроческой. Они росли и взрослели вместе с тогдашним человечеством. Точнее — ибо Крупп является приверженцем точных формулировок, — с предшественниками нынешних…

— По-хорошему прошу: прекрати! — зарычал на толстяка Паран.

— Но Крупп не в состоянии прекратить свое повествование! Остановиться на этом месте означало бы проигнорировать все, что еще должно быть сказано! Так вот, о тех временах остались лишь смутные воспоминания, едва различимые сквозь мрак веков. Осколки памяти, похожие на ускользающие сны. Подобно детям, мы верим, что двух богов разлучили навсегда и каждый из них обречен целую вечность скитаться по бесплодным просторам северных равнин и тоскливо выть вместе с ветрами. Хотя спасение — оно совсем рядом. Решимость заставляет духов собираться вместе. Правильнее сказать, их собирает первый дух — несокрушимый, непреклонный, велящий остальным двигаться согласно собственным предначертаниям, каких бы страданий им это ни стоило. Второй дух пока что уязвлен; он сознает себя покинутым, и так будет продолжаться до тех пор, пока он не найдет правильный ответ! Третий дух полон любви и сострадания, хотя и отличается некоторым безрассудством. Но его присутствие сглаживает острые углы первого духа. И наконец, четвертый дух обладает силой исцелить старые раны.

— Так есть еще и четвертый?! — воскликнул Быстрый Бен. — Мы что-то не слышали о четвертом духе, живущем в Серебряной Лисе.

— Ну как же, он порожден семенем т’лан имасского шамана. Это дух дочери Прана Чоля, чье настоящее и истинное имя у всех нас на устах!

Итковиан увидел, что Скворец и Корлат остановились возле большого шатра. Возможно, речи Круппа были любопытны и для них тоже, однако оба не делали никаких попыток приблизиться.

Меж тем коротышка, самодовольно поглаживая пухлыми пальцами свой внушительный живот, продолжал:

— Всем и каждому Крупп может посоветовать только одно: сохраняйте веру и терпение. Умейте дождаться того, что еще не наступило.

— И эти словесные сугробы ты называешь объяснением? — хмурясь, спросил Паран.

— Крупп считает свои слова образцом объяснения. Убедительного, исчерпывающего, абсолютно понятного и лишь немного дополненного словесным изяществом. Точность — это высокое искусство. Рассуждения, которые вы слышали, необычайно остры и лишены каких-либо отклонений в сторону. Думаю, вы согласитесь с Круппом, что истины требуют особого к себе уважения.

Итковиан направился к шатру.

— Эй, ты куда? — окликнул его Паран.

— Я вспомнил об алчбинском эле, — ответил Итковиан, не замедляя шага. — Я многие годы не прикасался к этому напитку, но сейчас меня вдруг охватила неукротимая жажда.

— Надо же, как и меня, — откликнулся маг. — И капитана тоже, я думаю.

— Ну так пошли скорее!

— Постойте! — закричал им вслед толстяк. — А почему никто не поинтересовался, не одолевает ли невероятная жажда также и Круппа?

— Да потому, что ты мигом оставишь нас без капли эля, — бросил ему Быстрый Бен. — Поищи себе другую компанию!

— Но разве вы не видите, сколь призывно машет мне Скворец? Он щедр как настоящий воин… Подождите, друзья мои, Крупп сейчас вас догонит!

Две малазанские стражницы сидели на валунах, оставшихся от какой-то старинной постройки, и посматривали на Серебряную Лису. Она стояла неподалеку, отрешенно разглядывая предзакатные тени.

— Интересно, как долго это еще будет продолжаться? — спросила одна из морячек.

— Мне кажется, она разговаривает со своими т’лан имассами. Видишь, сколько пыли клубится вокруг нее? Запросто может и на всю ночь застрять.

— Очень хочется есть.

— Ага, и я тоже так проголодалась, что, кажется, сейчас бы кожаные ремни съела.

— Похоже, про нас забыли.

— Если забыли — это еще полбеды. Возможно, мы просто-напросто больше ей не нужны. Зачем Серебряной Лисе стражницы из простых смертных? У нее теперь полно других телохранителей. А мы с тобой и так уже столько всего видели, что давно бы уже пора об этом доложить начальству.

— По-моему, нам никто не приказывал ни о чем докладывать. Или забыла, радость моя? Кому интересно — пусть приходят и сами спрашивают.

— То-то вокруг нас толпа вьется! Потому я и сказала, что все про нас забыли.

— Но это еще вовсе не значит, что мы можем встать и потихоньку убраться отсюда… Кстати, гляди, кто-то идет.

Вторая стражница оглянулась назад и хмыкнула:

— Ну, это не из нашего начальства. Но лица вроде бы знакомые.

— Одну я точно знаю. Харада из Тригалльской торговой гильдии. Не то ведьма, не то чародейка.

— А с ней, похоже, какая-то воительница. Бабенка из Элингарта, вон как бедрами виляет…

— А лицо суровое.

— И глаза тоскливые. Может, из этих, «Серых мечей» — я ее вроде бы видела на переговорах.

— Ага. В общем, обе идут к нам.

— И я тоже, — проговорил голос в нескольких шагах слева от них.

Малазанки подняли голову и увидели Серебряную Лису.

— Это опасно, — пробормотала она.

— Что именно? — спросила ее одна из морячек.

— Когда несколько женщин собираются вместе.

— Но мы же не будем сплетничать, правда? — шутливо проворчала малазанка.

Серебряная Лиса улыбнулась:

— У рхиви сплетничают только мужчины. Женщины слишком заняты, давая им повод для сплетен.

— Хм. Неожиданно. Я думала, есть древние законы против прелюбодеяния и всякого такого. Изгнание, забивание камнями насмерть — разве в племенах кочевников это не практикуется?

— Только не у рхиви. Женщины у них не прочь позабавиться и соблазнить чужих мужей. Но мужчины почему-то слишком серьезно к этому относятся.

— Как по мне, так они вообще воспринимают все слишком серьезно, — пробормотала морячка.

— Это от непомерного самомнения, — пояснила Серебряная Лиса.

Помимо Харады и ее спутницы, к ним направлялась также и баргастка Хетана. Но та была еще довольно далеко. Остановившись, чародейка из Тригалльской торговой гильдии поклонилась сперва Серебряной Лисе, а затем и обеим малазанкам.

— Волшебное время — сумерки, — сказала она.

— Хочешь о чем-нибудь попросить? — лениво протянула Серебряная Лиса.

— Есть одно обстоятельство, появившееся совсем недавно и заставившее меня обратиться к тебе.

— Вижу, Харада, ты слишком долго общалась с Круппом и от него заразилась многословием.

— Возможно. Постараюсь не утомлять тебя долгими объяснениями. Скоро объединенные армии пойдут дальше, и им по-прежнему нужно будет поставлять съестные припасы и все необходимое. На сегодняшних переговорах Белолицые баргасты пообещали взять снабжение на себя. Но я не разделяю их уверенности и сомневаюсь, что подобное им по плечу.

— И ты пришла спросить насчет Телланна, — сказала Серебряная Лиса.

— Ты угадала. Магический Путь т’лан имассов не пострадал. Не будет ли позволено нашей гильдии…

— Да, этот магический Путь не пострадал, и там нет заразы. Но если ты собралась переправлять по нему караваны, то имей в виду: внутри Телланна небезопасно.

— Там случаются нападения? — удивилась Харада.

— Ну, можно сказать и так. Там идет сражение за Звериный трон. Среди т’лан имассов есть отступники. Сила клятвы уменьшается, и зарок слабеет.

— Спасибо за предостережение, заклинательница костей. Однако Тригалльской торговой гильдии не привыкать к риску. Отсюда и высокая плата, которую мы спрашиваем за свои услуги. Так ты позволишь нам переправляться через Телланн?

— Не вижу причины вам отказывать, — равнодушно бросила Серебряная Лиса. — А вы сумеете открыть портал в Телланн? Если нет, могу помочь.

— Это излишне, заклинательница костей, — слегка улыбнувшись, ответила Харада. — Мы давно уже научились открывать любые порталы, но — из уважения к т’лан имассам и учитывая наличие более… цивилизованных путей, существовавших вплоть до недавнего времени, — никогда не использовали свои навыки.

Подобное заявление удивило и даже несколько озадачило Серебряную Лису.

— Приятно слышать. Значит, Тригалльская торговая гильдия управляется не лихими торговцами, а сообществом достойных и опытных высших магов. Кстати, ты знаешь, что даже самым искусным чародеям Малазанской империи так и не удалось проникнуть в тайны Телланна? Я была бы рада как-нибудь встретиться с основателями твоей гильдии.

Харада заулыбалась во весь рот:

— Они будут польщены возможностью увидеть тебя, заклинательница костей.

— И ты не боишься так уверенно говорить от их имени? — удивилась Серебряная Лиса.

— Ничуть, особенно сейчас, после беседы с тобой. Мы буквально за пару минут уладили весьма непростое дело.

— М-да, такое редко бывает, когда женщины собираются вместе, — пробормотала молодая колдунья.

Харада пропустила эти слова мимо ушей.

— А теперь, Серебряная Лиса, позволь представить тебе капитана Норулу, нового несокрушимого щита «Серых мечей», — кивнула она на свою спутницу.

Норула поклонилась. Чувствовалось, что сюда ее привело не просто желание взглянуть на повелительницу т’лан имассов, а некое важное дело.

— Недавно «Серые мечи» принесли клятву на верность Тоггу, Волку Зимы, и Волчице Зимы Фандерее, — сообщила она.

— Ну и парочку вы избрали для поклонения, — хмыкнула Серебряная Лиса. — Получается, своей клятвой вы соединили души навечно разлученных влюбленных. Смелый, даже мужественный шаг.

— Тогг и Фандерея наконец-то почуяли запах друг друга, — сказала Норула. — Похоже, ты об этом не знаешь, и твое неведение крайне меня удивляет.

Серебряная Лиса недовольно сдвинула брови:

— А почему я вообще должна об этом знать? Какое мне дело до каких-то древних богов-волков?

Однако ее слова не обескуражили капитана Норулу.

— Заклинательница костей, Воззвавшая ко Второму Слиянию… от имени «Серых мечей» я прошу тебя освободить т’лан айев — детей наших богов.

Ответом ей было молчание. Серебряная Лиса стояла с полузакрытыми глазами. Ее лицо некоторое время оставалось безучастным, но потом вдруг исказилось болезненной гримасой.

— Тебе не понять, — наконец прошептала она. — Я нуждаюсь в них.

— Зачем они тебе? — удивилась Норула.

— Д-для… дара. Для выкупа. Я поклялась…

— Кому?

— Себе самой.

— Я не понимаю, как т’лан айи могут быть подарком. Да, верно, они странствуют вместе с т’лан имассами. Но ни т’лан имассы, ни ты не имеете права владеть ими.

— Т’лан айи присоединились к Ритуалу Телланна на Первом Слиянии.

— Они попали туда по неведению, связанные узами любви и верности с прежними имассами. И к чему это привело? Т’лан айи потеряли свои души. Заклинательница костей, хочу предупредить, что мои боги уже совсем близко. Каждую ночь я слышу их вой. Они требуют… вернуть своих детей.

— Я вынуждена тебе отказать, — заявила Серебряная Лиса. — До тех пор, пока Тогг и Фандерея не предстанут передо мной в телесном обличье и сами не заявят об этом, я не отпущу т’лан айев.

— Ты рискуешь жизнью, заклинательница костей.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Тогг и Фандерея объявят войну т’лан имассам? Ты боишься, что т’лан айи по повелению богов перегрызут всем нам глотки?

— Я не знаю, заклинательница костей. Тебе самой отвечать за принятые решения. Однако я боюсь за тебя, Серебряная Лиса. Тогг и Фандерея — не просто звери. Они стали Взошедшими. Их души для нас непостижимы. Можно ли предугадать, что таят их сердца?

— И где же сейчас эти… боги?

— Где-то к югу отсюда. Похоже, встреча с ними произойдет на землях Паннионского Домина.

— Тогда у меня еще есть время, — промолвила Серебряная Лиса.

— Хочу предостеречь еще раз: столь странная затея «с подарком самой себе» может оказаться губительной.

— Всегда честный обмен, — негромко пробормотала Серебряная Лиса.

Морячки многозначительно переглянулись: эти слова давно уже стали легендарными в войске Дуджека Однорукого.

Подошедшая баргастка явно слышала разговор между Норулой и Серебряной Лисой. Не привыкшая сдерживать свои чувства, она рассмеялась, заставив всех обернуться.

— Скверно, что не нашлось мужчин, достойных вашей компании, — посетовала Хетана. — Ишь какое пестрое сборище. Две малазанки, голодные во всех отношениях, новый несокрушимый щит «Серых мечей», тригалльская ведьма и имасская колдунья. Думаю, вы не откажетесь принять к себе дочь Белолицых баргастов… тем более что она пришла сюда с вином и угощением.

Стражницы вскочили на ноги и радостно заулыбались.

— И я тоже не прочь поболтать и посплетничать вместе с вами! — весело воскликнула Хетана. — Скажи-ка мне, несокрушимый щит, Итковиан теперь свободен от своих клятв? Да? Значит, я могу уложить его в постель…

— Если только сумеешь поймать, — сдержанно ответила Норула.

— Ха! Будь у него и полсотни ног, он бы все равно не смог от меня сбежать! Эй, Серебряная Лиса! А как насчет Круппа?

— А при чем тут Крупп? — удивилась колдунья.

— Да притом, что с такими роскошными телесами ты могла бы запросто подмять его под себя! Пусть повизжит!

— Жуткая картина, — поежилась Серебряная Лиса.

— Да брось ты! Этот Крупп хоть и не в моем вкусе, но умен. Согласна? У нас говорят: «Умный мужчина знает, чем подогреть кровь». Догадываешься, чем? Нет? Значит, правильно мне про тебя рассказывали: телом взрослая, дородная, а умом ребенок. Да не противься ты желаниям, когда они бурлят в тебе! Слышишь, красавица? Слишком долго ты якшалась с неумершими. Так недолго и совсем зачахнуть. Копье надо держать обеими руками — вот что я тебе скажу.

— Ты вроде бы говорила, что принесла вино, — напомнила ей Серебряная Лиса.

— Да. Изволь взглянуть. Два кожаных пузыря. Оба величиной с твои груди. Думаю, вино по сладости им не уступит… Нечего понапрасну терять время, милые подруги. Давайте устроим пир!

— Прекрасная мысль, — улыбнулась Харада. — Спасибо тебе за щедрость.

Однако Норула некоторое время колебалась. А затем взглянула на стражниц и принялась стаскивать с головы помятый шлем.

— Пусть волки подождут, — тяжело вздохнув, произнесла она. — В отличие от моего предшественника я не могу везде и всюду связывать себя клятвами.

— Не можешь или не хочешь? — подзадорила ее Хетана.

— Не хочу, — честно призналась Норула. Она тряхнула головой, откидывая со лба пряди мокрых от пота, тронутых сединой волос, и торопливо прошептала: — И да простят меня волки.

— Один из них точно тебя простит, — заверила ее баргастка, опуская на землю свою поклажу.

Колл поплотнее укутал в шкуры тщедушную Мхиби. Ее веки несколько раз вздрогнули, но глаз она так и не открыла. Дышала рхиви неровно, с присвистом. Некоторое время даруджистанский советник глядел на нее, затем спрыгнул с повозки.

Мурильо укреплял бочки с водой, сложенные у правого борта. Возле левого громоздились мешки с провизией, купленной этим утром у баргастского торговца. От солнца и любопытных глаз их закрывали куски старых шатров.

Понимая, что волам не потянуть повозку с тремя пассажирами и многочисленной поклажей, Колл и Мурильо приобрели пару лошадей у «Моттских разгильдяев», которые запросили просто немыслимую сумму. Раньше Колл и не подозревал, что в армию Каладана Бруда входит это странное воинство наемников, чье одеяние вполне оправдывало данное им прозвище (между тем воевать эти ребята, надо отдать им должное, умели). Кони у них оказались едва объезженными, толстоногими, но высокими. Когда Колл спросил, как называется порода, «разгильдяи» с гордостью ответили ему, что породу эту они вывели сами, скрестив натилогских скакунов, моттских вьючных и генабарийских тяжеловозов. Результат получился довольно любопытным: крупные, упрямые, злые животные с удивительно широкой спиной.

— Ездить на таких лошадках — одно удовольствие, — сказал Коллу их бывший владелец, скаля кривые зубы. — Только следи, чтобы они руку тебе не оттяпали, — добавил «разгильдяй».

Говоря это, бравый воин успевал ловить в своей косматой гриве жирных вшей и отправлять их в рот.

Вспомнив сейчас об этом, Колл поморщился и не без опаски подошел к купленным лошадям.

Должно быть, они родились от одной кобылы. Обе гнедые, с длинными, нестрижеными гривами и внушительными хвостами, щедро облепленными репьями и семенами спаржи. Седла были, скорее всего, малазанскими, из числа давних военных трофеев, а толстые попоны под ними принадлежали рхиви.

Животные внимательно глядели на Колла. Затем одна из лошадей как бы ненароком дрыгнула задней ногой, направив копыто в сторону даруджийца.

— Угости их брюквой, — посоветовал Мурильо. — Поищи в мешках, у нас должна быть.

— Поощрять их дрянное поведение? Ну уж нет! Только этого еще не хватало!

Колл кружил на безопасном расстоянии. Кони были привязаны к колышку навеса, что позволяло им повторять его движения. Подойди советник на три шага ближе, и взметнувшееся копыто угодило бы ему прямо в голову. Он выругался громче обычного.

— Мурильо, сдвинь немного повозку. Пусть она загородит простор этим… лошадкам. А если их прыть не остынет, найди мне колотушку.

Усмехающийся Мурильо взобрался на козлы и взялся за поводья. Волы, лениво перебирая ногами, тронулись с места. Проехав совсем немного, он остановил фургон, лишив коней возможности ходить по кругу. Колл поспешил за ним.

— Теперь они разве что мордой до тебя дотянутся, — заключил щеголь, видя, как его друг влез в повозку, осторожно переступил через неподвижно лежащую Мхиби и остановился напротив лошадей.

Завидев своего врага, гнедые изо всех сил натянули веревки, норовя вырвать колышек из земли. Однако не тут-то было: шесты, которые рхиви делают для своих шатров, способны выдерживать натиск самых яростных равнинных ветров. Глубоко вкопанный в твердую землю, шест оставался неподвижным.

Колл предусмотрительно надел кожаные перчатки, после чего ухватился за привязь и спрыгнул с повозки. Фыркая, одна лошадь двинулась к нему. Вторая испуганно попятилась. Тугая веревка позволяла Коллу удерживать морду первой лошади на безопасном расстоянии. Удостоверившись, что животное его не укусит, советник потянулся за другой вожжой, обмотанной вокруг седельной луки, и вставил ногу в стремя.

Гнедая тут же попыталась избавиться от седока. Она метнулась в сторону и прислонилась боком к крупу своей сестры, зажав между ними ногу Колла. Он крякнул, однако поводья не отпустил.

— Ох и славный будет синяк, — пообещал приятелю Мурильо.

— Спасибо за поддержку, ты всегда скажешь что-нибудь приятное! — огрызнулся Колл. — Лучше зайди с другой стороны и отвяжи веревку. Только осторожно. Кстати, у нас над головой кружит одинокий гриф, предвкушая пир.

Щеголь вскинул голову и, не увидев никакого грифа, досадливо плюнул:

— Хватит шутить. Считай, что мы квиты.

Мурильо перебрался на другую сторону козел, спрыгнул вниз и осторожно приблизился к шесту.

— Напрасно ты с самого начала не принес мне колотушку, — сказал ему Колл.

— Теперь уже слишком поздно, друг мой, — ответил Мурильо, развязывая веревку.

Лошадь, на которой сидел Колл, рванулась вперед и стремительно взвилась на дыбы… На взгляд Мурильо, советник выполнил обратное сальто с невероятной грацией. Коллу удалось ловко приземлиться на ноги, однако он моментально отпрыгнул в сторону и шумно шлепнулся на землю. Изящества тут уже не было и в помине, зато этот маневр уберег его грудь от двойного удара копыт.

Лошадь с радостным ржанием ускакала прочь.

Колл неподвижно лежал, глядя в небо.

— Ты не сильно ушибся? — спросил его Мурильо.

— Принеси мне лассо. И пару брюквин.

— Я бы посоветовал колотушку, но, раз ты лучше знаешь, как объезжать лошадей, не стану вмешиваться.

Вдали протрубили сигнальные рожки.

— Худ меня побери! — простонал Колл. — Армии двинулись к Капастану. — Тяжело охая, он сел. — Я думал, мы их догоним.

— Слушай, приятель, давай не будем мудрить и поедем в повозке. Верни лошадей хозяину и получи назад наши денежки.

— Повозка и так перегружена припасами, — вздохнул Колл, поднимаясь на ноги. — И потом, продавец сразу предупредил, что товар возврату не подлежит.

Мурильо изумленно воззрился на собеседника:

— Он так и сказал? И у тебя что же, не возникло и тени подозрения?

— Помолчи.

— Ну, знаешь ли!

— Мурильо, хочешь услышать правду? Этот «разгильдяй» выглядел таким жалким, что я проникся к нему сочувствием. И все, довольно уже причитать, займись лучше делом.

— Но, Колл! Он ведь заломил такую цену!

— Хватит напоминать мне о деньгах. Если не заткнешься, я прикончу либо этих лошадей, либо тебя самого. Ясно?

— Ты не посмеешь их убить.

— Еще одно слово, и на этом холме появится каменное надгробие на могиле беспечного Мурильо из Даруджистана. Ты меня понял? Вот и прекрасно. А теперь тащи сюда веревку и брюкву. Попробуем усмирить вторую лошадь.

— А ты не хочешь сначала поймать беглянку?

— Мурильо! — скрипя зубами, произнес Колл.

— Прошу прощения. Только, пожалуйста, камни выбирай полегче. Очень не хочется лежать под валунами!

Источавшие смрад облака клубились над волнами, которые неустанно боролись друг с другом. Они ударялись о ледяные глыбы и неслись к истерзанному берегу, чтобы излить на него свою ярость. Треск ломающихся льдин и грохот прибоя заглушали шелест дождя, который шел уже бог весть сколько времени.

— Что же теперь делать? — прошептала госпожа Зависть.

Пристроившись с подветренной стороны обломка базальтовой скалы, сегулехи густо смазывали жиром свое оружие. Вид у всех троих был довольно печальный: насквозь промокшие, перепачканные липкой глиной, в изодранных доспехах. Руки, плечи и бедра покрывала паутина мелких ран. Края крупных ран сегулехи наспех сшивали звериными жилами, черные узлы которых торчали среди запекшейся крови. Но дождь размочил и ее, добавив к серым и черным тонам красные потеки.

Неподалеку стояла Баалджаг. Ее шерсть потеряла блеск и свалялась, а кое-где была вырвана целыми клочьями. Из правого плеча торчал длинный обломок копья. Волчицу ранили три дня назад, однако она не подпускала к себе ни госпожу Зависть, ни сегулехов. Лихорадочно сверкающие глаза Баалджаг были устремлены на север.

В трех шагах от волчицы лежал Гарат, которого постоянно била дрожь. Все его тело покрывали гнойные раны. От боли пес наполовину обезумел и тоже не позволял никому, даже Баалджаг, подойти к себе.

Одну лишь госпожу Зависть, казалось, совершенно не затронула та ужасная война, которую они вели. Как ни странно, но даже дождь не оставлял ни пятнышка на ее белоснежной телабе. Как и прежде, черные волосы женщины красивой волной струились по плечам; как и прежде, ее губы оставались карминово-красными, а подведенные веки — темно-серыми.

— Что же теперь делать? — повторила она. — Как прикажете перебираться через Коралловую бухту? Хорошо Тлену. Жаль, что он не т’лан слон или т’лан кит. А то перенес бы нас на спине, в роскошном паланкине, на другой берег. А еще лучше — в какое-нибудь тихое место, где можно принять горячую ванну и выспаться.

К госпоже Зависти подошел Мок. От дождевых струй белая эмаль его маски стала серой.

— Ничего, мы с ним еще непременно сразимся, — пообещал сегулех.

— Давно ли поединок с Тленом стал для тебя важнее высокой миссии? А как Первый или Второй отнесутся к подобному проявлению своеволия?

— Первый — это Первый, а Второй — это Второй, — изрек Мок.

— Какое глубокое наблюдение, — усмехнулась госпожа Зависть.

— Личные заботы, хозяйка, имеют для нас первостепенное значение. Иначе не существовало бы ни победителей, ни иерархии. Сегулехами бы правили вечно стенающие мученики, одержимые идеей всеобщего блага. Или наоборот — деспоты, которые любому честному вызову на поединок противопоставляли бы силу своей армии. Нам известны порядки в других странах. Мы знаем гораздо больше, чем ты думаешь.

— Любопытно ты рассуждаешь. А то я уже почти смирилась с мыслью, что мне и поговорить-то не с кем.

— Ты не заденешь нас своими насмешками, хозяйка. Мы неуязвимы.

— Ошибаешься, Мок. С тех пор как я пробудила тебя, ты познал и боль, и страдания.

— Есть более серьезные вещи, которые следует немедленно обсудить, — заявил Мок.

— Да неужели? И какие же? Может, ты собрался поговорить об этой яростной буре, которая мешает нам двигаться дальше? Или о жалких остатках армии, загнавшей нас сюда? Уверяю тебя, эти воины не вернутся.

— Ты наслала на них чумовое поветрие.

— Какое дерзкое обвинение! Просто чудо, что недуг сей не поразил их еще давным-давно. Он был бы вполне справедливой карой за людоедство. Тебя не смущает, что эти дикари зачастую пожирают мясо сырым? Они так голодны, что им некогда варить человечину. И ты еще смеешь меня обвинять!

— Беда в том, госпожа, что Гарат тоже заразился чумой.

— Какая чепуха! Он оправляется от ран.

— При его силе духа эти раны уже давно бы затянулись. Нет, Гарат страдает от лихорадки, поразившей его легкие. Это та же самая болезнь, которая косит паннионцев. — Мокрая бесстрастная маска глядела прямо на нее. — Сделай уже что-нибудь.

— Ты переходишь все допустимые границы.

— Хозяйка, сделай уже что-нибудь, — тихо повторил Мок.

— Ладно. Но какая восхитительная ирония! Разве ты не замечаешь ее? Полиэль, Королева Мора, примкнула к Увечному Богу. Такое предательство глубоко оскорбляет меня, и вы все должны это знать. Но я поступила очень мудро, вторгшись на магический Путь Полиэль и сделав его недоступным для ее союзников!

— Сомневаюсь, хозяйка, чтобы жертвы морового поветрия могли вместе с тобой наслаждаться подобной иронией. Да и Гарату от этого не легче.

— Лучше бы ты держал рот закрытым!

— Исцели его.

— Он меня не подпустит.

— Госпожа, да Гарат уже даже стоять не может. Если ты не вылечишь его, он умрет прямо здесь, на этом берегу. Поторопись!

— До чего же ты несносен, Мок! Но если ты ошибся и Гарат попытается меня укусить, пеняй на себя! Имей в виду: я лишу тебя мужского достоинства, а глаза твои сделаю раскосыми, и тогда каждый, кто посмотрит на твою дурацкую маску, будет захлебываться от смеха. И еще что-нибудь придумаю, уж поверь мне.

— Исцели Гарата.

— Ну разумеется, я его исцелю! Как-никак Гарат — мой давнишний спутник. Я даже готова простить ему, что однажды он помочился на мою одежду. Возможно, это случилось во сне, либо К’рул сделал беднягу орудием своих шалостей… Ладно, я иду его спасать. Только не вздумай меня отвлекать.

Госпожа Зависть направилась туда, где лежал больной пес.

Глаза его были мутными, а каждый вдох отзывался судорогой во всем теле. Заслышав шаги хозяйки, Гарат даже не поднял головы.

— Мой дорогой, славный песик. Прости мою невнимательность. Я думала, что ты оправляешься от ран, и только сейчас спохватилась. Тебя переполняют зловонные миазмы? Невероятно. Потерпи, сейчас я тебя вылечу.

Госпожа Зависть нагнулась над Гаратом и слегка коснулась пальцами его мокрой, дымящейся от лихорадки шерсти.

— Вот и все: ты снова здоров!

Гарат качнул головой и медленно оскалил пасть. Женщина отскочила в сторону:

— И это твоя благодарность? Дорогой, я ведь тебя исцелила!

— Ага, но сперва сама же и сделала его больным, — возразил Мок.

— Замолчи! Я не желаю с тобой говорить… Гарат, разве ты не чувствуешь, как с каждым мгновением к тебе возвращаются силы? Смотри, ты уже сумел встать! Просто восхитительно!.. Нет, не подходи ближе. Или, может, ты хочешь, чтобы я тебя погладила? Да? Ты и впрямь этого хочешь? Тогда немедленно прекрати рычать!

Мок встал между ними, глядя на ощетинившегося пса:

— Гарат, хозяйка нужна нам, так же как и ты. Нет смысла продолжать эту вражду.

— Ему тебя не понять! — сказала госпожа Зависть. — Гарат — всего лишь пес. Сердитый зверь.

Гарат повернулся и побрел туда, где стояла Баалджаг. Волчица даже не удостоила его взглядом.

Мок вышел вперед:

— Хозяйка! Баалджаг явно что-то увидела.

— Что она могла увидеть? Там ничего нет, кроме льда.

Тем не менее госпожа Зависть стала подниматься по крутому склону.

Глыбы льда поймали добычу. В бухточке, что находилась в тысяче шагов от места, где стояли сейчас госпожа Зависть с Моком, дрейфовала некая странная конструкция, — казалось, сюда приплыл осколок улицы какого-то приморского городка. Три дома с высокими заиндевелыми крышами окружало нечто вроде стены, сплетенной из лозы. Проход между зданиями был частично свободен от снега и ледяной крошки, обнажая толстые и длинные бревна, которые крепились к большим пузырям.

— Пузыри наполнены воздухом, — пояснил Мок. — Удивительно, как они все не полопались в окружении острых льдин.

— Какое оригинальное архитектурное решение, — протянула госпожа Зависть.

— Это обломок города мекросов, — пояснил ее спутник.

— А это еще кто такие?

— Мекросы строят плавучие города и странствуют по морям и океанам. Время от времени они приплывают к нашему острову и высаживаются на берег, думая поживиться в окрестных селениях. Либо между их городами нет сообщения, либо у мекросов короткая память, иначе у них навсегда отпала бы охота появляться вблизи нашего острова. Учеников низших школ очень забавляет, когда приходится выпроваживать мекросов восвояси. Они с таким жаром лезут в бой, но совершенно не умеют сражаться.

— Судя по всему, этот островок приплыл сюда без своих обитателей, — сказала госпожа Зависть.

— Я тоже так думаю, хозяйка. А теперь взгляни вон туда. Похоже на подводное течение, и оно вот-вот понесет плавучий остров прочь от берега.

— Уж не предлагаешь ли ты…

Госпожа Зависть не успела договорить, а Баалджаг уже дала ей ответ на этот вопрос. Проскочив мимо женщины, волчица понеслась вниз, к береговым камням. Там она не раздумывая прыгнула в воду и вылезла на широкую льдину, с которой перебралась на соседнюю.

— Весьма разумный способ перемещения, — одобрил Мок.

Гарат побежал вслед за волчицей. Госпожа Зависть нетерпеливо топнула ногой:

— Мы так и будем стоять здесь, увязая в словах?

— Я уже прикинул, как нам туда добраться, чтобы не слишком промокнуть…

— Промокнуть?! Этого еще не хватало! Ладно, зови своих братьев — и вперед!

Путешествие по нагромождению льдин, зачастую отчаянно скользких, оказалось опасным и утомительным. Добравшись до задней стены плавучего острова, госпожа Зависть и сегулехи не увидели там никаких признаков Баалджаг и Гарата, хотя их следы отчетливо виднелись на поверхности громадного плота, несущего на себе город мекросов.

Когда-то в этом городе имелись надежные мостовые, по которым можно было пройти без всякого риска. Сейчас же пространство под ногами больше напоминало решето. Нижние балки и опоры во многих местах были сломаны и даже сплющены. Из проломов хлестала вода. Оставалось только гадать, как пес и волчица вообще сумели здесь проскочить.

Сену шел впереди. За ним двигались Туруль и Мок. Последней, осторожно ступая и напряженно глядя под ноги, шла госпожа Зависть.

Наконец им удалось достичь первого строения, оказавшегося складом. Помещение, куда они попали через широкую дверь, было завалено мешками, бочками и ящиками. Справа находилась еще одна дверь, двустворчатая. Скорее всего, Баалджаг и Гарат убежали через нее. Дверь выводила в тот самый переулок, который госпожа Зависть видела со склона. Эта часть плавучего острова пострадала меньше.

— Хозяйка, нужно осмотреть все дома и подобрать наиболее пригодный для жилья. Нам повезло: здесь достаточно припасов.

— Вот вы трое и займитесь этим скучным делом, — рассеянно ответила госпожа Зависть. — Мы оказались здесь, исходя из весьма сомнительной гипотезы, будто остров поплывет на север и перенесет нас через Коралловую бухту в город, являющийся целью наших странствий. Похоже, эта деталь заботит здесь лишь меня одну. Она представляется мне весьма сомнительной.

— Ну и сомневайся на здоровье, госпожа.

— Думай, что говоришь, Мок! — взвилась госпожа Зависть.

Сегулех молча склонил голову, прося таким образом прощения.

— В последнее время мои слуги что-то слишком часто стали забываться. Вы знаете, каким бывает мой гнев, когда он изливается в полной мере. Советую подумать об этом. А я, чтобы не мешать вашим размышлениям, пойду прогуляюсь.

Гарата и Баалджаг она увидела сразу же. Пес и волчица, забыв о холодном дожде, вглядывались в одинокую фигуру, маячившую в чердачном окне соседнего дома. Госпожа Зависть чуть не вскрикнула от радости, решив, что видит вернувшегося Тлена. Но затем поняла, что, увы, ошиблась.

Завидев ее, незнакомый т’лан имасс спустился вниз. Он был ниже Тлена и выглядел более коренастым. Три широких, весьма необычных клинка из черного железа пронзали широкую грудь этого неупокоенного воина: два вошли в спину, а один — в левый бок. Переломанные ребра пробили черную просоленную кожу. Остатки кожаной обмотки мечей гнилыми полосками свисали с деревянных рукоятей. Изъеденные ржавчиной клинки источали слабые потоки древней магической силы.

Подобно телу, лицо воина тоже было грубым, словно бы вырубленным из куска камня. Кожа на приплюснутом лбу почти отсутствовала, на выпирающих скулах — тоже. Глазницы были странной овальной формы. На верхних зубах тускло поблескивали накладки из кованой меди. Шлема у т’лан имасса не имелось. Длинные волосы висели белыми нитями, окаймляя нижнюю часть лица, лишенного подбородка.

Глядя на их неожиданного спутника, госпожа Зависть внутренне содрогнулась и некоторое время потрясенно молчала.

— Скажи, т’лан имасс, у тебя есть имя? — наконец спросила она.

— Я услышала призыв, — тонким, явно женским голосом произнесла незнакомка, проигнорировав вопрос чародейки. — Он исходил с севера, из того места, куда я теперь направляюсь. Это не слишком далеко отсюда. Я предстану на Втором Слиянии перед своими соплеменниками во время Ритуала и поведаю им, что меня зовут Ланасса Тог. Меня послали, дабы сообщить всем весть о судьбе Ифейловых т’лан имассов и моего клана — Керлумовых т’лан имассов.

— Потрясающе, — выдохнула госпожа Зависть. — И какова же их судьба?

— Я — последняя из Керлумов. Ифейлы, которые были на Первом Слиянии, почти полностью уничтожены. Немногие уцелевшие не смогли прекратить битву. Я думала, что тоже погибну, пытаясь вырваться. Но мне повезло.

— Должно быть, вам пришлось вести тяжелые сражения, — задумчиво сказала чародейка. — А где они происходили?

— На континенте Ассейл, о котором ты вряд ли знаешь. Наши потери составили двадцать девять тысяч восемьсот четырнадцать Керлумовых т’лан имассов и двадцать две тысячи двести Ифейловых т’лан имассов. Война длилась восемь месяцев. Мы ее проиграли.

Госпожа Зависть долго обдумывала услышанное, а потом наконец промолвила:

— Похоже, Ланасса Тог, твои соплеменники столкнулись с могущественным яггутским тираном, значительно превосходящим их по силе.

Т’лан имасска тряхнула безжизненными волосами:

— То был не яггут, а человек.

Книга четвертая. Память льда

Первые в бою, последние в отступлении.

Девиз сжигателей мостов

Глава двадцать первая

Бывает, вдруг знакомое лицо

Тебе покажется аляповатой маской.

А это просто света луч

Сегодня по-иному пал на него;

Иль в сумеречный час

Тебя ребенок шаловливый

Вдруг напугает, выскочив из тьмы;

Ты вздрогнешь, как от камня,

Ударившего в храмовый витраж.

К таким явлениям не подготовлена душа,

А значит, перед ними беззащитна.

На маске той узришь ты ненароком злое слово

И вновь прочтешь его в глазах ребенка,

Себя почувствовав чужим в знакомом мире…

Предательство — оно такое.

Минир Отал. Предсмертное бдение Сорулана

Капитан Паран остановился возле почерневших развалин Восточного редута. Не слезая с седла, он обернулся и в последний раз взглянул на стены Капастана. В голубом небе высилась башня резиденции покойного Джеларкана. В знак траура по погибшему принцу стены ее были покрыты полосами черной краски. Траур продлится до… ближайшего дождя. Его струи смоют краску, не оставив и следа. Паран слышал, что дворец этот никогда слишком долго не оплакивал своих умерших обитателей.

Сжигатели мостов покидали город через Восточные ворота.

«Первые в бою, последние в отступлении» — они всегда свято соблюдали этот принцип.

Впереди шел сержант Мураш, в шаге за ним — капрал Хватка. Похоже, эти двое опять о чем-то спорили: обычное для них состояние. Далее следовали солдаты из прочих семи взводов, которые, похоже, совершено позабыли о дисциплине: рота двигалась беспорядочно, не поддерживая даже видимости строя. Это удивило Парана. Конечно, он уже встречался с остальными сержантами и капралами. Знал — по имени и в лицо — каждого выжившего сжигателя мостов. Тем не менее было в них что-то странно призрачное, эфемерное. Капитан прищурился, глядя, как они шагают по дороге, похожие в клубах пыли на выцветшие фигуры с потертого гобелена. И невольно подумал, что образ марширующей армии — вечен.

Справа послышался цокот копыт. Паран обернулся и увидел подъехавшую Серебряную Лису.

— Нам с тобой лучше держаться подальше друг от друга, — сказал капитан, вновь поворачиваясь в сторону дороги, по которой шли сжигатели мостов.

— Согласна, — ответила Серебряная Лиса. — Просто… кое-что случилось.

— Да, я в курсе.

— Очень сомневаюсь. Похоже, мы с тобой говорим о разных вещах, капитан. Моя мать пропала. Она и оба даруджийца, которые за ней присматривали. Они уехали из города, а куда — никто не знает. Кого ни спрошу, все пожимают плечами. Разумеется, всю армию я расспрашивать не могу.

— Обратись к своим т’лан имассам. Им-то найти Мхиби — пара пустяков. — (Серебряная Лиса нахмурилась, но ничего не сказала.) — Или неупокоенным воинам не слишком нравится, что ты ими командуешь? — спросил Паран.

— Дело не в этом. Я послала их и т’лан айев за реку.

— Это еще зачем? В нашей армии хватает опытных разведчиков.

— Прекрати! Я не обязана объяснять каждый свой поступок.

— Но ты ведь явилась сюда за помощью.

— Да ничего подобного. Я лишь хотела спросить, не знаешь ли ты что-нибудь о матери. Даруджийцам явно кто-то помогал.

— А что говорит насчет всего этого Крупп?

— Он удивлен и напуган не меньше моего. И на сей раз я верю, что это не притворство.

— Многие привыкли недооценивать Колла, — сказал Паран. — И напрасно. Он умеет самостоятельно принимать решения и действовать. Да и Мурильо ему под стать.

— По-моему, ты не понимаешь всей опасности их своевольного поступка. Ну надо же — похитить мою мать!

— Уймись, Серебряная Лиса. Ты сама препоручила Мхиби их заботам. Впрочем, это слишком мягко сказано. Ты просто-напросто бросила ее. А Колл и Мурильо не посчитали Мхиби досадной обузой, от которой нужно поскорее избавиться. Они отнеслись к твоей матери с состраданием, которого сама ты, похоже, напрочь лишена. Попробуй взглянуть на происходящее их глазами. Двое посторонних, чужих для твоей матери людей заботятся о ней день за днем, наблюдая, как она угасает. Дочь Мхиби они видят только издали, ибо родительницу она не навещает. И тогда даруджийцы решают: нужно найти кого-то, кто поможет несчастной старухе или хотя бы обеспечит ей достойный переход в мир иной. Так что о похищении в данном случае говорить не приходится. По большому счету ты сама отказалась от матери.

Серебряная Лиса побледнела. Ответила она не сразу, а когда заговорила, голос ее был хриплым и прерывистым:

— Ты даже не представляешь, Ганос, какая пропасть лежит между нею и мною.

— А ты, похоже, не имеешь понятия о прощении ни для матери, ни для себя самой. В результате вина превратилась в пропасть…

— Ой, вот кто бы уж говорил.

Капитан натянуто улыбнулся:

— Я побывал на самом дне и теперь вылезаю наверх, но уже по другой стене. Мир изменился для нас обоих.

— И потому ты подавил в себе те чувства, которые испытывал ко мне.

— Я до сих пор тебя люблю. После твоей смерти… вернее, после гибели Рваной Снасти… я впал в какое-то любовное помешательство. Я убедил себя, что краткий миг нашей близости был намного продолжительнее и серьезнее, чем на самом деле. Вина, Серебряная Лиса, — самое острое оружие. Она способна до неузнаваемости изменить прошлое, наполнить его фальшивыми воспоминаниями, породить ложную уверенность и сделать человека одержимым.

— С каким упоением ты говоришь обо всем этом, Ганос! А тебе не кажется, что столь беспощадное выворачивание себя наизнанку — просто иная разновидность одержимости? Ты похож на безумца-ученого, который вспарывает себе кишки, чтобы узнать, как они устроены. Нельзя резать по живому.

— Да неужели? — усмехнулся Паран. — Вообще-то, это мне еще давным-давно объяснил наставник. Однако ты упускаешь одну деталь. Я могу годами, пока Бездна не поглотит меня, изучать себя и свои чувства, но так и не научусь управлять ими. Ибо эмоции наши переменчивы. Равным образом они не обладают защитой от внешнего мира — от того, что говорят или не говорят другие. И потому пребывают в постоянном течении, даже бурлении.

— Потрясающе, — язвительно бросила ему Серебряная Лиса. — Капитан Ганос Паран, повелитель своего разума и чувств, незаметно превратившийся в тирана для самого себя. Ты и впрямь изменился, причем настолько, что я тебя просто не узнаю.

Паран вглядывался в круглое лицо колдуньи, пытаясь увидеть хотя бы проблеск ее чувств, но женщина плотно закрылась от него.

— А вот ты, напротив, кажешься мне очень знакомой, — тихо сказал капитан.

— Представляешь, какая ирония? Ты видишь во мне женщину, которую когда-то любил, а я в тебе — абсолютно незнакомого мужчину.

— Для иронии все слишком запутанно, Серебряная Лиса.

— Тогда, возможно, больше подойдет пафос?

— У тебя просто разыгралось воображение. — Паран отвел взгляд. — И вообще, мы отвлеклись от дела. К сожалению, я ничего не знаю про твою мать. Но уверен: Колл и Мурильо сделают для Мхиби все, что только в их силах.

— В таком случае ты еще глупее, чем эти двое, Ганос. Похитив маму, они… отдали ее на волю злого рока.

— Вот уж не знал, что ты любишь цветистые выражения. Наверное, влияние Круппа.

— Он тут ни при чем.

— Твоя мать — глубокая старуха. Понимаешь? Дряхлая, больная, умирающая женщина. Если ты сама не в силах исполнить дочерний долг, так позволь ей хотя бы умереть спокойно, окруженной чужой заботой.

— Ты меня не слышишь! — досадливо прошипела Серебряная Лиса. — Моя мать заперта в ловушке кошмарных снов. Она бродит внутри собственного разума, ощущая себя одинокой, покинутой и преследуемой. За ней гонятся, понимаешь? Хотя меня и не видели рядом с повозкой, однако я находилась к маме ближе, чем любой из вас. Гораздо ближе!

— Послушай, Серебряная Лиса, если Мхиби заперта в ловушке кошмарных снов, то ее жизнь превратилась в проклятие. И при таком раскладе единственным проявлением милосердия будет положить конец этому кошмару — раз и навсегда.

— Нет! Она — моя мать, и я ее не брошу!

И, развернув лошадь, молодая женщина ускакала.

Паран озадаченно глядел ей вслед.

«Серебряная Лиса, что за интриги ты плетешь вокруг своей матери? Какую участь ей уготовила? Скажи нам, пожалуйста, чтобы всем стало ясно: за тем, что мы считаем предательством, на деле кроется нечто совсем иное.

Да только правда ли это?

И кто же тогда за всем этим стоит? Явно не Рваная Снасть. Нет, должно быть, это происки Ночной Стужи. Ты замкнулась, ощетинилась, отгородилась от меня. А ведь лишь каких-то два месяца тому назад все было наоборот. Тогда ты всячески пыталась раскрыть мое сердце.

Воспоминания о нашей единственной ночи… тогда, в Крепи… для тебя это просто обрывки чужих воспоминаний. Я начинаю думать, что все, случившееся тогда, было гораздо важнее для меня, чем для тебя, Рваная Снасть… Ты ведь прожила на свете больше моего, уже успела познать и радости любви, и горечь утрат. А кем был я? Совсем еще мальчишкой, зеленым юнцом.

В любом случае прошлого уже не вернуть.

Эх, заклинательница из плоти и крови, ты стала холоднее, чем т’лан имассы, которыми теперь командуешь.

Что ж, они нашли себе достойную повелительницу».

Из трех десятков барж и наплавных мостов, которые паннионцы использовали для переправы через Серп, пригодными оказались не больше трети. Остальные пали жертвами чрезмерного усердия Белолицых баргастов в первые дни битвы за Капастан. Каладан Бруд послал отряды своих наемников, приказав собирать и вылавливать повсюду обломки, чтобы потом сделать из них хотя бы несколько простеньких плотов. А пока что единственный действующий паром и десять уцелевших барж сновали туда-сюда через реку, под завязку нагруженные солдатами, лошадьми и припасами.

Итковиан медленно брел по берегу, наблюдая за переправой. Лошадь он оставил пастись на холмике с густой сочной травой и теперь наслаждался одиночеством и тишиной: лишь плеск речных волн да шелест гальки под ногами. Соленый ветер, дувший с моря, услужливо уносил прочь все иные звуки: мычание волов, ржание лошадей, крики погонщиков и скрип весел.

Пройдя еще немного, он заметил на берегу какого-то человека, который сидел, скрестив ноги, лицом к переправлявшейся армии. Ветер ерошил его буйную шевелюру. Одежда незнакомца была довольно поношенной и явно с чужого плеча. Подойдя ближе, Итковиан увидел, что человек этот отнюдь не предается праздному созерцанию, а сосредоточенно рисует что-то на куске холста, прикрепленного к деревянной основе. Художник то вскидывал голову, то вновь опускал ее. Кисть с длинной ручкой так и мелькала в воздухе, оставляя на полотне разноцветные мазки. Живописец что-то бормотал, ведя разговор с самим собой.

Впрочем, нет, возможно, собеседник у него все-таки был. Один из камней у ног художника вдруг шевельнулся, оказавшись крупной жабой оливково-зеленого цвета.

Итковиан подошел поближе.

Жаба первой заметила его и что-то сказала на языке, которого «Серый меч» не знал. Художник оторвался от холста.

— Не люблю, когда мне мешают, — проворчал он по-даруджийски.

— Прошу простить мое вторжение.

— Постойте-ка! Да ведь вы — Итковиан! Защитник Капастана!

— Несостоявшийся защитник.

— Как же, многие знают слова, которые вы произнесли во время встречи на холме. Но все это глупости. Когда я буду писать картину, посвященную обороне Капастана, то придам вашему поражению благородный оттенок. Каким образом? Возможно, через позу или взгляд? Или, допустим, особый разворот плеч? О, мне нравится, как вы сейчас стоите! Да, именно то, что нужно. Благодарю, я запомнил. Прекрасно. Великолепно.

— Вы малазанец?

— А кем же, интересно, я еще могу быть? Разве Каладан Бруд побеспокоится о наглядном отображении истории? Да у него и летописцев-то нет. То ли дело покойный император Келланвед. О, этот человек понимал толк в батальной живописи. В каждой армии у него имелись художники. Каждая кампания оставалась запечатленной на полотнах! А какие таланты! Какая наблюдательность! Какой размах! Выдающиеся мастера! Не побоюсь назвать их гениями. Например, Ормулоган из Ли-Хена!

— К своему стыду, я никогда не слышал этого имени. Вероятно, он был одним из величайших художником Малазанской империи?

— Что значит был?! И до сих пор им остается, разумеется! Это же я — Ормулоган из Ли-Хена. Ну да, имеющий многочисленных подражателей, но до сих пор так никем и не превзойденный, Ормулоган серайт Гумбль!

— Внушительный у вас титул.

— Да какой же это титул? Эх, солдатское простодушие! Гумбль — мой критик.

И живописец махнул рукой с кистью в сторону жабы:

— Гумбль, хорошенько все запомни, чтобы потом в полной мере оценить безупречную точность моих наблюдений. Итак, воин стоит прямо, не правда ли? Однако его кости словно бы из железа, ибо они способны выдержать груз сотни тысяч камней… а точнее — душ. Присмотрись повнимательнее к его лицу, Гумбль, и ты тогда поймешь характер этого человека. И знай, хоть я уже и ухватил самую суть на своем холсте, когда писал переговоры под Капастаном, тем не менее… в этом образе ты узришь истину: миссия Итковиана еще не закончена.

«Серый меч» вздрогнул.

Художник довольно улыбнулся:

— Ну что, воин? Глаза художника слишком проницательны, и вам стало неуютно под моим пристальным взглядом, да? Не вам одному. А теперь, Гумбль, давай излагай свое мнение. Я же чувствую, что внутри у тебя все бурлит. Валяй!

— Ты безумец, — коротко изрекла жаба. — Простите его, несокрушимый щит. Этот гениальный живописец имеет обыкновение размягчать краски во рту. Часть слюны попадает ему в глотку, а оттуда разносится по телу и отравляет мозг.

— Отравляет, отупляет, оглупляет. Да-да, я все это слышал от тебя бессчетное число раз. Меня уже тошнит от твоих слов!

— Тебя вообще от всего тошнит, — сонно моргая, заметил ему Гумбль. — Несокрушимый щит, я вовсе не критик, а только скромный наблюдатель, который, когда ему предоставляется такая возможность, высказывается от имени бессловесной толпы, или, употребляя любимое слово нашего творца, — от имени быдла. Эти несчастные не только лишены способности к самовыражению, но даже не могут связно изложить свое мнение, а потому обладают угнетающе дурным вкусом. Я мог бы привести несколько примеров, но, дабы поберечь ваши уши, не стану этого делать. Таким образом, мой скромный дар состоит в том, чтобы высказываться о непреходящей ценности творений нашего гениального живописца, что дает ему силы продолжать свой вдохновенный труд. Увы, так устроен каждый художник.

— Ах ты, скользкая тварь! — не то осуждающе, не то одобрительно произнес Ормулоган. — На, держи свою муху! Ты честно ее заработал.

Живописец запустил перемазанные красками пальцы в сумку, что висела у него на поясе, достал оттуда жирную оленью муху и бросил ее жабе. Муха еще сучила лапками, однако крылья у нее были оборваны. Гумбль проворно скакнул вперед и слизнул угощение розовым языком.

— Так вот, как я уже говорил, — продолжил он, но Итковиан перебил диковинное животное:

— Позвольте мне задать вопрос господину художнику.

— Только покороче, а то я растеряю ценные мысли.

— Слушаюсь… Господин Ормулоган, вы говорили, что каждая кампания непременно должна остаться запечатленной на полотнах. Так повелось еще со времен покойного императора Келланведа. Но разве нынешней императрице нужны картины о подвигах армии Дуджека, которую она объявила вне закона? Зачем ей наглядная память о человеке, ставшем отступником и врагом Малазанской империи? Но в таком случае для кого же вы пишете свои картины?

— Отображение истории должно быть правдивым. Нельзя выпячивать одно и замалчивать другое. Только лживые правители подгоняют историю под себя… А потом, что мне оставалось делать? Возвращаться на родину? Далеко и хлопотно. Осесть в Даруджистане и малевать слащавые картинки, зарабатывая на пропитание? Знаете, я уже как-то свыкся с армией Дуджека. Уж лучше походная жизнь, чем прозябание в так называемом городе Крепь, где существуют так называемое сообщество творцов и их так называемые покровители. Жаль, вы не видели мазню этих так называемых художников, озабоченных поисками так называемых «новых средств отображения действительности»!

— Уж лучше честно скажи, что там ты подвергся насмешкам и местные живописцы тебя возненавидели, — добавил Гумбль.

— Как ловко ты переворачиваешь все с ног на голову! Вообще-то, это у меня их пачкотня вызвала ненависть. И конечно же, я высмеял их жалкие потуги. Неужели ты видел в Крепи хоть что-то, достойное называться искусством? Признавайся!

— Ну, была там одна мозаика…

— Что?

— К счастью для меня, ее создатель давно умер и я смог безбоязненно сказать несколько похвальных слов в его адрес.

— Ты позволил себе назвать это хаотическое скопление разноцветных осколков «многообещающим произведением». Думаешь, я забыл?

— Возможно, то была просто шутка, — предположил Итковиан. — Тем более что создатель мозаики давно умер.

— Мне не свойственно шутить, — отрезала жаба.

— Тебе свойственно нести разную чушь, выдавая ее за глубокомысленные суждения. Ну и скользкая же ты тварь!

— По-моему, Ормулоган, ты проголодался. Лизни-ка вон тот кусочек белил. В них добавлена ртуть. Превосходный вкус.

— Ты хочешь, чтобы я по-настоящему отравился? Ах ты, жирная пиявка! Присосался ко мне. Нет, ты даже не пиявка, а самый настоящий стервятник!

— Дорогой Ормулоган, позволь напомнить тебе: я всего-навсего жаба и вполне доволен своей участью. И за это я ежедневно благодарю всех богов прошлого и настоящего.

Рассудив, что ему вовсе ни к чему присутствовать при разгорающейся перепалке между художником и его критиком, Итковиан пошел дальше. Только потом он сообразил, что даже не взглянул на картину Ормулогана, однако возвращаться не стал. Мысли его занимало нечто совсем иное.

После переправы через Серп армиям Дуджека Однорукого и Каладана Бруда предстояло разделиться. Лест находился к югу от Капастана, в четырех днях пути. Дорога к Сетте сворачивала на юго-запад, к отрогам гор Видений. Там протекала река, по имени которой был назван город. На той же реке стоял и Лест, так что переправа через Сетту ожидала обе армии.

Помимо «Серых мечей», в сторону Леста должны были выступить отряды тисте анди, рхиви, баргастов из клана Ильгресов, Сольтанский кавалерийский полк, а также несколько небольших отрядов наемников из Северного Генабакиса. Главнокомандующим оставался Каладан Бруд; его заместителями были Корлат и Каллор. «Серые мечи» считались союзнической силой, а их несокрушимый щит занимал равное с Воеводой положение. Все остальные командиры такой привилегии не имели, поскольку они находились на службе у Бруда. Ворчун со своим разношерстным воинством пользовался полной независимостью и имел право действовать по своему усмотрению.

«Призрачное единоначалие, — с усмешкой подумал Итковиан. — Совсем как в Капастане, где никогда не прекращалось противостояние между принцем Джеларканом и Советом масок. Должно быть, шаткая иерархия в армии Каладана Бруда отражала дух генабакийского севера с его независимыми городами-государствами. И хотя почти все эти города малазанцы подчинили своей власти, давнишнее соперничество и вражда оказались весьма живучими. А как известно, раздоры в армии — лучший подарок врагу».

Устройство малазанского войска представлялось «Серому мечу» гораздо более разумным и прочным. Там сразу чувствовался имперский принцип построения армии. Окажись Итковиан на месте Дуджека, он и сам бы установил подобный порядок. Верховный кулак являлся главнокомандующим. Его заместителями были Скворец, Хумбрал Таур, а также командир черных морантов, которого Итковиан пока не видел. Никто из этих троих не оспаривал первенство Дуджека (даже упрямый предводитель клана Белолицых баргастов); все они считались равными по чину, но выполняли разные задачи.

Заслышав цокот копыт, Итковиан обернулся. Малазанский командор Скворец, остановившись возле художника, что-то сказал ему, после чего Ормулоган принялся торопливо собирать свое имущество.

— Приветствую вас, Итковиан, — произнес Скворец, подъезжая к нему.

— И я вас тоже, командор. У вас ко мне какое-то дело?

Бородатый малазанец огляделся по сторонам:

— Я ищу Серебряную Лису либо тех двух морячек, что повсюду следуют за нею по пятам. Они здесь, случайно, не проезжали?

— Как же, проезжали. Вначале Серебряная Лиса, а затем и обе ее стражницы. Все три направлялись на восток.

— Вы с ними не говорили?

— Нет. Женщины ехали на значительном расстоянии. Возможно, они меня даже не заметили, да и я не стал их окликать.

Малазанец нахмурился.

— Что-нибудь случилось? — спросил Итковиан.

— Быстрый Бен открыл свои магические Пути, чтобы ускорить переправу. Наши войска уже перебрались на другой берег и готовы двинуться дальше, поскольку расстояние до Сетты больше, чем до Леста.

— А разве Серебряная Лиса не поедет вместе с рхиви? Или вы просто хотели проститься с нею?

Лицо командора еще больше помрачнело.

— Серебряную Лису в одинаковой степени можно считать и рхиви, и малазанкой. Мне хотелось спросить ее, с кем она поедет.

— Должно быть, она уже сделала свой выбор.

— Думаю, что нет, — ответил Скворец, продолжая обшаривать глазами местность.

Пока они говорили, из-за ближайшего холма показались две всадницы — сопровождающие Серебряной Лисы. Они ехали галопом. Заметив Скворца, обе повернули лошадей в его сторону.

— Где она? — коротко спросил малазанский командор.

Та стражница, что ехала справа, смущенно пожала плечами:

— Мы ехали за нею до самого берега. Там в одном месте понатыкано холмов, а между ними — болотистые канавы. Серебряная Лиса въехала на холм…

— Ну да, — вступила в разговор другая стражница. — Серебряная Лиса поднялась на самый верх. Мы подумали, что она вот-вот спустится и мы увидим ее снова. Но она все не появлялась. Тогда мы поскакали на ту вершину. Никаких следов — только трава, земля и камни. Ни на холме, ни вокруг. Мы потеряли ее, но, похоже, именно этого она и хотела.

Скворец молча выслушал морячек. «Серый меч» думал, что сейчас он начнет их упрекать, а то и вовсе разразится проклятиями, однако командор не произнес ни слова. Итковиана восхитило его самообладание.

— Едемте со мной, — наконец произнес Скворец, обращаясь к стражницам. — Мы переправляемся на другой берег.

— Художника с его жабой не забудьте, — напомнила ему одна из женщин.

— Я уже сказал им, чтобы собирались. Они едут в самой последней повозке. Ормулоган нам уже все уши прожужжал, беспокоится насчет сохранности своей коллекции.

Стражницы кивнули.

— А велика ли его коллекция? — заинтересовался Итковиан. — Сколько картин Ормулоган написал со времени выступления из Крепи?

— Этого мы не знаем, — улыбнулась одна из малазанок. — Но в повозке сотен восемь холстов наберется. Весь итог десяти… даже одиннадцати лет его творчества. Дуджек во всех видах. Дуджек во всех местах… даже там, где на самом деле его и не было, но где по замыслу нашего художника ему надлежало быть… Кстати, он уже написал картину про осаду Капастана. Там у него Дуджек появляется в самую последнюю минуту и триумфально въезжает в ворота. Хорошо хоть баргасты это полотно не видели. Ормулоган изобразил их соплеменника, который выворачивает карманы у убитого паннионца. А наверху, в грозовых облаках, если хорошенько присмотреться, можно увидеть лицо Ласин.

— Хватит сплетничать! — одернул ее Скворец. — Между прочим, человек, который стоит перед вами, — это Итковиан.

Улыбка стражницы стала еще шире.

— Мы это знаем, командор, — со смехом объявила другая морячка. — Вот моя сестра и решила немного пошутить. Простите нас, Итковиан. На самом деле такой картины нет. Ормулоган — наш историк. Ему поручено вести летопись армии и под страхом смерти запрещено приукрашивать события.

— Поезжайте, — велел малазанкам Скворец. — Мне нужно поговорить с Итковианом.

Женщины уехали.

— Примите мои извинения, Итковиан.

— Они излишни. Напротив, весьма отрадно, что после стольких лет войны люди еще не разучились шутить. Я получил истинное удовольствие.

— Ну, положим, они так ведут себя только с теми, кого уважают. Однако, к сожалению, частенько их понимают ровно наоборот, что ведет к целому ряду проблем.

— Могу себе представить.

Итковиан думал, что сейчас Скворец распрощается и уедет, но случилось то, чего бывший несокрушимый щит никак не ожидал. Малазанский командор спешился, подошел ближе и протянул ему закованную в железо руку.

— У солдат Малазанской империи, которые надевают боевые перчатки исключительно на поле брани, пожать другому руку, не снимая их, считается редчайшим жестом, — пояснил он.

— Который, как я подозреваю, тоже частенько истолковывают с точностью до наоборот, — заметил Итковиан. — Я же, сударь, понимаю его значение верно и весьма польщен. Не ожидал такого радушия.

— Жаль, что вы едете не с нами. В пути мы смогли бы познакомиться поближе.

— Ничего, вскоре мы встретимся в Маурике.

Скворец кивнул.

— До встречи, сударь. — Он вскочил в седло, натянул поводья и уже собирался было тронуться. Но слегка задержался и спросил: — Скажите, а в Элингарте все такие?

— Я не считаю себя особенным, — ответил Итковиан.

— Тогда берегитесь того дня, когда легионы малазанской императрицы подойдут к границам вашего города.

— И когда это случится, вы поведете их на Элингарт?

Скворец улыбнулся:

— Счастливого пути, сударь!

И, развернувшись, поскакал прочь. Наблюдая за тем, как из-под копыт его лошади вылетают комья дерна, Итковиан вдруг понял, что больше они с малазанским командором никогда не увидятся. Он и сам не знал, откуда взялась эта уверенность, и не хотел доискиваться объяснений. «Серый меч» резко встряхнул головой, отгоняя страшную мысль.

— Ну да, разумеется, Крупп обязательно благословит это общество своим присутствием!

— Ты меня не так понял, — вздохнул Быстрый Бен. — Это был вопрос, а не приглашение.

— Бедный чародей, как же ты утомился. Шутка ли, задействовать столько магических Путей сразу, и все лишь ради того, дабы удерживать на плаву дырявые лодки и жалкие плоты. И тем не менее Крупп искренне восхищен твоими способностями. Давно уже перед его скромным взором не проносился такой вихрь магии! Древнего колдовства! Твои действия стали сущим оскорблением для глупца, опутанного цепями. О, сколь дерзкий вызов! Какой…

— Ты можешь немного помолчать?

Быстрый Бен стоял на северном берегу реки, почти до пояса заляпанный грязью и речной тиной. Такова была плата за то, чтобы максимально облегчить переправу отрядам солдат, повозкам, стадам бхедеринов и запасным лошадям. Оставалось дождаться лишь нескольких отставших, в числе которых был и Скворец. Быстрому Бену и так приходилось несладко, а тут еще Таламандас со своими упреками. Этот наглец из прутиков и веревочек, предусмотрительно сделавшийся невидимым, восседал у мага на плече и вовсю брюзжал.

В чем-то Таламандас был прав. Такой всплеск магической силы не мог не привлечь нежелательное внимание врагов.

«Это же чистой воды самоубийство, — назойливым комаром звенел Таламандас. — Теперь Увечный Бог обязательно найдет нас. Лучше было потратить лишний день на переправу, чем столь легкомысленно обнаруживать себя. А Паннионский Провидец? Напрасно ты думаешь, что он ничего не почуял! Да от твоих фокусов сотрясаются не менее двух десятков магических Путей. Решил показать, какие мы стойкие к заразе? Или ты полагаешь, будто наши противники молча проглотят это и никак не ответят?»

— Замолчи! — пробормотал Быстрый Бен.

Толстяк удивленно изогнул кустистые брови:

— Крупп доводит до сведения утратившего всякую вежливость мага, что одного грубого повеления было вполне достаточно.

— Я не тебе. И что ты вообще ко мне цепляешься? — огрызнулся Быстрый Бен. — Я просто думаю вслух.

— Странная привычка для мага. И опасная.

— Ты так считаешь? Полагаешь, лучше держать свои замыслы в тайне? А хочешь услышать дальнейшие мои рассуждения? Да, я не просто помогал армии переправляться через реку. Вся эта демонстрация магической силы должна была расшевелить осиное гнездо. Правильнее сказать, оба гнезда сразу! Я намеренно действовал неуклюже, отбросив всякую скрытность. Я устроил гром там, где надеялись услышать лишь едва уловимое мышиное шуршание. Теперь у тебя, конечно же, вертится на языке вопрос: зачем я все это сделал?

— Вопрос, который занимает мудрого Круппа, совсем иного свойства. С какой стати тебе вдруг понадобилось объяснять свои ухищрения стае галдящих чаек?

Быстрый Бен смерил толстого коротышку хмурым взглядом:

— Чаек? А я их даже не заметил. Надо проверить, смыслят ли эти птицы в магии.

— Не трать понапрасну время, чародей! Не ослабляй своей непробиваемой самоуверенности. Кто-то назовет ее манией величия, но только не Крупп, ибо он тоже одержим столь неукротимой самонадеянностью, на какую способны лишь смертные. Увы, таких смертных раз-два и обчелся. Представляешь, как тебе повезло, маг: ты находишься в исключительной компании!

— Только мне? — устало улыбнулся Быстрый Бен. — А чайкам?

Крупп взмахнул пухлой рукой:

— О! Главное, чтобы ни одна из них не уселась на твое левое плечо. Тебе было бы не слишком приятно от такого соседства, правда?

Быстрый Бен подозрительно прищурился, глядя на собеседника.

Однако Крупп как ни в чем не бывало продолжал:

— Если бы несчастная птица по неведению своему все же решилась там устроиться, то увидела бы нечто такое, что повергло бы ее в крайнее замешательство. Это в лучшем случае. В худшем — твои мысли вслух вызвали бы у нее стойкий запор.

— Что за чушь ты несешь? — растерянно моргая, спросил чародей.

— Любезный маг, буду искренним до конца. Боюсь, от чрезмерного напряжения сил ты… уже вообразил, что одна из чаек сидит у тебя на левом плече и занудно тебе выговаривает. А ты, не зная, как избавиться от этого кошмара, кричишь воображаемой чайке то «успокойся!», то «заткнись!». Крупп смиренно посоветовал бы тебе просто не обращать на этого призрака внимания, и тогда все его жалобы и сетования прекратятся сами собой.

Неизвестно, какой оборот принял бы дальше разговор Быстрого Бена и Круппа, если бы к ним не подъехали стражницы Серебряной Лисы.

— Где Скворец? — осведомился у них маг.

— Едет следом. А художник со своей жабой уже переправились?

— Только что. Уже на другой стороне.

— Красивая работа. Ты и нас переправишь таким манером?

— Вообще-то, стоило бы плюхнуть вас в воду на середине реки. Вы когда в последний раз мылись?

Малазанки переглянулись.

— Уже и не помню, — сказала одна из них. — Может, месяц назад. А то и все три. Нам не до мытья было.

— Нельзя нам в воде мокнуть, — добавила вторая. — Боимся, что наши доспехи и одежонка под ними тут же развалятся.

— Крупп берется утверждать, что это стало бы незабываемым зрелищем!

— У тебя бы точно глаза наружу повылезали, — засмеялась одна из морячек. — А если нет, мы бы им помогли.

— Заодно и ноготки бы почистили, — подхватила вторая.

— Какие же вы грубиянки! Крупп хотел сделать вам комплимент, а вы так жестоко извратили его слова.

— Кстати, тебе самому не помешало бы вымыться, — усмехнулась первая малазанка.

В глазах коротышки появилось удивление, которое затем сменилась испугом.

— Какое возмутительное замечание. Сладостный аромат, источаемый моим телом, за долгие годы… вернее, десятилетия приобрел неповторимый букет. Он тонок и изыскан, а потому неизменно притягивает к себе ошалевших от любви бабочек.

Крупп поднял голову, однако не увидел ни одной бабочки.

— Пока что, даруджиец, над тобою вьются лишь навозные мухи, — засмеялась стражница, предлагавшая ему вымыться.

— Просто мы попали в дикие края, до которых бабочки еще не добрались. Заметьте, мухи не смеют сесть мне на голову.

— Должно быть, ты просто не слышишь их жужжания. Бедняжки запутались в твоих сальных волосах.

— Такая участь неизбежно ждет всех врагов достойного Круппа, ибо…

— Ну наконец-то, — вздохнул Быстрый Бен. — Хвала богам, вон и Скворец едет.

Темнота поглотила переулок, когда сумерки опустились на разрушенный город. Немногочисленные фонари освещали только несколько главных улиц Капастана. На всех остальных свет появлялся лишь вместе с отрядом караульных джидратов и с ними же исчезал вновь.

Один такой патруль проходил мимо развалин храма, в нише которого сейчас стоял Колл. Плащ скрывал его доспехи. Советник смотрел, как удаляется пятно желтоватого света и возвращается временно потревоженная тьма.

Выждав еще немного, он вышел из ниши и махнул рукой. Мурильо щелкнул кнутом. Волы двинулись вперед, увлекая за собой скрипучую повозку. Колл шел впереди. Улицу еще не успели до конца очистить от мусора и обломков зданий. Слева темнели силуэты трех храмов. Жрецы в них так и не появлялись. Пустовали и четыре других святилища, которые Колл обнаружил днем.

Первую часть своего замысла друзья осуществили: они благополучно довезли Мхиби до Капастана. А вот дальше все оказалось куда сложнее. Похоже, выжившие городские жрецы находились сейчас в Невольничьей крепости, где ни Колл, ни Мурильо не горели желанием появляться. Если верить слухам, в Совете масок сейчас в самом разгаре были дележ власти и сведение старых счетов. Гибель принца Джеларкана и уход из города армий развязали жрецам руки, предоставив им неограниченную свободу. Будущее Капастана выглядело весьма неопределенным и довольно мрачным.

Дойдя до перекрестка, Колл повернул направо и подал знак Мурильо. Тот, бормоча проклятия, в который уже раз хлестнул поводьями по спине едва бредущих волов. Животные устали и проголодались. Перегруженная повозка отчаянно скрипела.

«А вдруг наше путешествие в Капастан было чудовищной ошибкой?» — невольно подумал Колл и тут же решительно отогнал эту мысль.

Над головой, мягко шурша крыльями, пронеслась какая-то птица. Даруджистанский советник не обратил на нее никакого внимания.

Телеги, на которых перевозили обломки камня, оставили посередине улицы глубокие колеи, однако они не годились для повозки рхиви. Ее массивные колеса были приспособлены к передвижению по густым травам и глинистым склонам. Как ни старался Мурильо, левая пара колес застревала в колее, потому что волов постоянно тянуло в эту сторону. Животные не понимали, что делают себе только хуже, и упрямо продолжали отклоняться влево. В результате повозка ползла еле-еле.

Колл уже вполне свыкся с проклятьями Мурильо, сопровождавшимися ударами кнута, однако после очередного ругательства, слетевшего с уст его друга, вдруг послышался не знакомый щелчок, а какой-то другой звук. Советник быстро обернулся и увидел, что щеголь свалился с козел прямо на булыжники мостовой, да так, что кости громко хрустнули.

Невесть откуда взявшаяся огромная фигура, вся в черном, стояла на крыше повозки, напоминая гигантскую хищную птицу.

При виде бездыханного тела Мурильо, распростершегося возле переднего колеса, Коллу стало страшно.

— Эй! — крикнул он. — Что за…

Незнакомец махнул рукой, и от него распространились волны черной магии. Стиснув зубы, Колл метнулся вправо, но споткнулся и упал на сделанную в форме полумесяца нижнюю ступеньку паперти. А волны чародейства разливались по всей ширине улицы, преграждая путь к отступлению. Облако, которое было еще чернее окружающей темноты, неумолимо нависало над лежащим Коллом. Он инстинктивно заслонился ладонью, и…

…Внезапно облако исчезло. Даруджиец убрал руку от глаз и увидел еще одного незнакомца, стоявшего почти рядом с тем местом, где лежал его товарищ. Скорее всего, этот человек вышел из храма. Он был в доспехах. Боковым зрением Колл заметил, что один из тяжелых боевых мечей его странным образом изогнут.

Воин сделал несколько шагов к повозке. Черный маг, продолжавший стоять на мешках с провизией, высоким, почти писклявым голосом произнес:

— А ведь ты мертв. — Чувствовалось, что обстоятельство это немало его удивляет. — Да, мертв. От тебя веет холодом. Худ уже опустил тебе на грудь свою десницу. Скоро он прекратит твои блуждания.

«Что за чушь несет чародей? Мне этот парень вовсе не кажется мертвым».

Колл бросил взгляд на Мурильо. Тот по-прежнему лежал, не подавая признаков жизни.

— Никакие это не блуждания, — хрипло возразил воин, приближаясь к повозке. — Это охота.

— Уж не на нас ли? — взвизгнул черный маг. — Но мы ведь забрали у твоего господина совсем немного! Всего полтора десятка жалких душ! Послушай, Рыцарь Смерти, неужели твой хозяин мало попировал во время недавних сражений? Вряд ли ему нужна какая-то жалкая старуха, лежащая в этой повозке. Она вот-вот простится с жизнью. Я убежден, что…

— Ты ее не получишь, — отчеканил воин. — Дух этой женщины находится в ожидании. Духи ее соплеменников — тоже. И еще звери с опустошенными сердцами. Все ждут. Тебе она не достанется.

Колл зябко поежился: вокруг заметно похолодало.

— Ну хорошо, я не буду настаивать, — пошел на попятную черный маг. — А зачем тебе возница и его стражник? Оставь их мне. Я извлеку из них много полезного.

— Нет, Корбал Брош. А теперь слушай повеление моего господина. Ты и твой сообщник по имени Бошелен освободите всех неупокоенных воинов, что несут караул вокруг вашего дома. После чего немедленно, нынешней ночью, вы покинете Капастан.

— Мы намеревались выехать рано утром. Ты же Рыцарь Смерти и, как всякий рыцарь, должен обладать хотя бы каплей великодушия. Я чую: Высокий дом Смерти пробуждается, поэтому мы здесь не задержимся. Дай нам отсрочку. Ну что для твоего господина эти несколько жалких часов? А утром мы двинемся вслед за армиями на юг.

— Вы уедете этой же ночью! Иначе я заберу ваши души. Надеюсь, не надо объяснять, какую участь уготовил вам двоим мой повелитель?

Лицо лысого мага побледнело. Он поднял руки, и… они быстро замелькали, превратившись в черные крылья.

— Вначале тебе придется нас поймать! — захихикал маг.

Его обволокло дымкой, а когда через мгновение дымка рассеялась, на мешках сидела самая обыкновенная ворона. Она взмахнула крыльями и с насмешливым карканьем растворилась в темноте.

Воин подошел к бездыханному Мурильо.

У Колла бешено колотилось сердце. Он несколько раз глотнул ртом воздух, потом, кряхтя от боли и потирая ушибленные места, поднялся на ноги. Наверное, к утру на правом плече и на бедре появятся внушительные синяки.

— Спасибо тебе, храбрый господин, — сказал Колл. — Жив ли мой спутник?

Только сейчас он заметил, что доспехи незнакомца, скроенные на манер джидратских, сильно помяты и порваны.

— Он жив, — ответил воин, поворачиваясь к Коллу. — Корбалу Брошу для его… дел мертвецы не годятся. А сейчас вы оба пойдете со мной.

— Когда ты сказал, что охотишься, черный маг решил, будто ты выслеживал его. Но он ошибался. Тогда что привело тебя сюда?

— Они оба слишком высокого мнения о себе, — промолвил воин.

Это было не слишком понятно, но Колл не стал уточнять, что его собеседник имел в виду. У него на языке вертелся другой вопрос, который он не мог не задать.

— Прости, если вдруг покажусь тебе грубым, но могу ли я узнать, что именно ты, вернее, твой господин собирается с нами делать? Вообще-то, у нас на попечении больная старуха.

— Вы оба попадаете под защиту моего господина. Идемте, в храме Худа для вас уже приготовлено все необходимое.

— Я в этом не совсем уверен. Мхиби требуется помощь.

— Запомни, Колл из Даруджистана: ты не в состоянии дать Мхиби то, в чем она нуждается.

— А Худ, стало быть, в состоянии?

— Пока что нужно поддерживать жизнь в ее теле. Мхиби следует кормить и поить, за ней надо ухаживать. Эта обязанность лежит на вас двоих.

— Но ты не ответил на мой вопрос.

— Идем со мной. Здесь недалеко.

— А если я откажусь? — тихо спросил Колл, протягивая руку к мечу.

Рыцарь Смерти удивленно вскинул голову:

— Скажи мне, Колл из Даруджистана, спишь ли ты?

— Что за странный вопрос? Конечно.

— Должно быть, и я когда-то спал. Но теперь разучился. Даже не могу вспомнить, на что это похоже.

— В таком случае… я очень тебе сочувствую.

— Видишь, как получается? Я не могу спать, а та женщина, что лежит в повозке, не может проснуться. Я уверен: мы с нею нужны друг другу.

— В каком смысле?

— Пока и сам не знаю. Идем же. Это совсем недалеко.

Колл медленно опустил меч в ножны. Советник не мог объяснить себе, почему так поступает: ни на один свой вопрос он не получил вразумительного ответа, да и от мысли о покровительстве Худа его бросало в холодный пот. Тем не менее даруджиец кивнул и сказал:

— Хорошо. Но сперва надо поднять Мурильо и перенести его в повозку.

— Да, конечно, — согласился Рыцарь Смерти. — Я сам должен был это сделать, но в тот момент мечи словно приросли к моим рукам… Корбал Брош заглянул в меня. Его слова меня… встревожили. Я подозреваю, что умер. Скажи мне, Колл из Даруджистана: я действительно мертв?

— Не могу утверждать с уверенностью, но мне… так кажется, — осторожно ответил Колл.

— Как говорится, «мертвые не спят».

Колл тоже слышал эту пословицу, происходившую из храма самого Худа. Знал он также и ее мрачное окончание.

— «А живые — не живут», — кивнул советник. — Правда, мне это кажется какой-то бессмыслицей, — добавил он.

— В этом есть смысл, — возразил воин. — Теперь я знаю, что утратил то, о чем не ведал, пока им обладал.

Колл задумался над его словами и тяжело вздохнул:

— Для меня это слишком сложно, но спорить не стану… У тебя есть имя?

— Наверное, есть, однако я его позабыл.

Колл склонился над Мурильо и поднял друга на руки.

— Мне не хочется называть тебя Рыцарем Смерти. Это не имя, а титул… Наверное, ты был джидратом? И капанцем по происхождению… впрочем, судя по бронзовому оттенку твоей кожи…

— Нет, Колл из Даруджистана, я не был ни джидратом, ни капанцем. Я вообще не с этого континента и не знаю, зачем и каким образом сюда попал. Но это произошло совсем недавно. Такова воля моего господина. А из прошлого я помню только одну-единственную картину.

Колл осторожно уложил Мурильо на повозку.

— И что же именно?

— Когда-то я стоял внутри огня.

— Тяжкое воспоминание, — вздохнул даруджиец.

— Было очень больно, но я не сдавался. Я продолжал сражаться… или мне так казалось. Помню только, что я поклялся защищать жизнь ребенка. Я не знаю, куда потом делся тот ребенок. Наверное… я потерпел поражение.

— Ладно, тебе все-таки необходимо имя.

— Возможно, ты сумеешь придумать его со временем, Колл из Даруджистана.

— Обещаю.

— Или, быть может, однажды память полностью возвратится ко мне, а вместе с ней — и мое имя.

«Если у Худа есть хоть капля милосердия, пусть этот день никогда не наступит. На самом деле это великое благо, дружище, что ты лишен памяти. Подозреваю, что жизнь твоя была отнюдь не легкой. Как и твоя смерть. Наверное, Худ все же обладает милосердием, ибо он услал тебя далеко от знакомых мест. Ведь если не обращать внимания на черты твоего лица и странный цвет кожи, все говорит о том, что прежде ты был малазанцем».

Итковиан переправлялся на последнем плоту. К тому времени уже наступила ночь, и над головой сверкала россыпь ярких звезд. Вместе с Итковианом плыли Каменная, Ворчун и несколько десятков его полосатых сподвижников, а также около сотни рхиви (преимущественно стариков и старух). Вместе с рхиви путешествовали и их собаки. Поначалу псы лаяли и скулили, но затем успокоились и улеглись на шершавые доски пола, с интересом разглядывая темную воду. Почуяв землю, собаки поспешно вскочили и с громким лаем спрыгнули с плота, шлепая по воде среди прибрежных камышей, чему Итковиан немало обрадовался. Он подошел к своей лошади и взял поводья, дожидаясь, пока опустят сходни. Ворчун и Каменная вяло переругивались, словно муж и жена, уже давно живущие вместе и успевшие друг другу порядком надоесть. «Серого меча» ничуть не занимала их перепалка, равно как и суета стариков-рхиви, готовых вслед за собаками прыгнуть в черную воду и месить ногами вязкий ил.

Воздух над низкими холмами пах дымом многочисленных лагерных костров. Здешние земли почти не отличались от земель на северном берегу реки. Однако переправа через Серп ознаменовала собой новый этап похода: армия вступила в пределы Паннионского Домина. Самих паннионцев здесь давно уже не было. О них напоминали лишь следы лихорадочного отступления оставшихся войск септарха Кульпата.

Ворчун встал рядом с Итковианом:

— Сдается мне, мы так и прошагаем до самого Коралла, не встретив ни одного паннионца.

— Мне тоже так кажется. На месте Провидца я бы не стал оборонять три совершенно бесполезных для него города.

— Скажу тебе больше. Я уж начинаю подозревать, будто Дуджек с Брудом забыли, что армия, осаждавшая Капастан, не единственная. Сколько еще у Провидца таких армий? Две? Три? И пусть Кульпат оказался не самым удачливым септархом, но ведь остались еще шестеро, и они вполне способны задать нам перцу.

— Враг, конечно же, понимает, что мы направляемся в его логово, и готовится к встрече. Но знаешь, если уподобить Паннионский Домин песочным часам, то самые последние песчинки уже сыплются вниз…

Смертный меч Трича удивленно хмыкнул:

— Никак тебе известно нечто такое, чего мы не знаем?

— Не думай, что я разведал какие-то важные секреты. Просто наблюдал за армией Кульпата, тенескариями и сделал кое-какие выводы.

— Так поделись ими со мной!

Итковиан бросил взгляд в сторону лагеря, потом снова повернулся к своему спутнику:

— Города и правительства подобны головке цветка, а стебель — это народ, чьи корни уходят в землю и там добывают пищу для всего растения. Однако в империи, называемой Паннионским Домином, народа нет. Есть лишь тенескарии — бывшие крестьяне, оторванные от привычной почвы. Люди, которых изгнали из родных деревень, лишили крова и возможности трудиться на земле. Естественно, что выращивать и поставлять пищу стало некому, отсюда и повсеместное распространение людоедства. Думаю, нам на пути будут постоянно встречаться опустошенные земли, но это отнюдь не тактический маневр со стороны Провидца. Земли пустуют уже давно, а потому зловещий паннионский цветок, хотя и кажется живым, на самом деле мертв.

— И чей же это замысел? — спросил Ворчун. — Самого Паннионского Провидца или Увечного Бога?

— Этого я не знаю, — пожал плечами Итковиан. — Мне думается, из всех четырех городов жизнь мы застанем только в Коралле. Остальные три пусты. Их обитатели частично перебиты, частично съедены, а частично подались в тенескарии. У Паннионского Провидца не осталось иного выбора, кроме как стянуть все свои силы к Кораллу, где он нынче обосновался. Его солдатам вскоре придется — если уже не пришлось — последовать примеру тенескариев. Думаю, Провидец заранее знал, что рано или поздно тенескарии станут пищей для солдат.

Чувствовалось, что его слова взволновали Ворчуна.

— Ну и жуткую картину ты нарисовал, Итковиан. Любое государство обязано думать, за счет чего оно будет жить.

— Вот Провидец и придумал: за счет нескончаемого расширения границ своей империи.

— Но тогда получается, что жизнь останется только на внешних границах, а внутри — мертвое пространство. И чем дальше, тем оно все больше и больше? — («Серый меч» молча кивнул.) — Стало быть, Каладан Бруд и Дуджек Однорукий напрасно ждут сражений в Лесте, Сетте и Маурике?

— Подозреваю, что так оно и есть, — подтвердил бывший несокрушимый щит.

— И если ты прав, малазанцы зазря сделают крюк на запад. Только своих людей понапрасну измотают.

— Возможно, были и другие причины, оправдывающие разделение армий. Просто мы о них не знаем.

— В таком случае, — усмехнулся Ворчун, — объединенные армии не такие уж и объединенные.

— Судьба свела вместе двух могущественных полководцев. К тому же — давнишних соперников, которых только общая опасность заставила прекратить вражду. Просто удивительно, что за все это время они ни разу не схлестнулись в поединке своеволия, — продолжал рассуждать Итковиан.

Его собеседник ничего не ответил.

Наконец к плоту приладили сходни. Наемники из войска Бруда действовали на редкость проворно, и Итковиан в который уже раз удивился, почему моттских солдат прозвали «разгильдяями».

— Остается лишь надеяться, что осада Коралла будет недолгой, — нарушил молчание Ворчун.

— Ее нельзя затягивать, — сказал Итковиан. — Я предполагаю, все ограничится одним штурмом. В ход пойдут и мечи, и магия. Затяжная осада не сулит нам ничего хорошего, и Бруд с Дуджеком прекрасно это понимают.

— Атака, может, будет и единственной, но народу там поляжет немало.

К ним подошла Каменная, ведя под уздцы свою лошадь:

— Пошевеливайтесь. Сходни не будут держать здесь всю ночь. Имейте в виду: на мне новая одежда, и если я замараю ее в тине, то убью любого, кто будет в этом виноват, хоть бородатого, хоть полосатого.

Итковиан улыбнулся:

— А я как раз собирался сказать, какой у тебя восхитительный наряд.

— Спасибо тригалльцам. Заказали у лучшего портного в Даруджистане и привезли сюда.

— Похоже, зеленый — твой любимый цвет?

— Ты когда-нибудь видел джельпарду? — вопросом на вопрос ответила Каменная.

— У нас в Элингарте эти змеи не водятся, но мы про них знаем.

— Говорят, что их поцелуй смертелен. Так вот, кожа у них такого же изумрудного цвета. Он мне очень идет. А как тебе тускло-золотая подкладка моего плаща? Это цвет брюха белого паральта.

— Вроде бы это паук?

— Да, его яд убивает мгновенно.

— К счастью, мне паральт никогда не попадался, — улыбнулся Итковиан. — А оттенок и впрямь восхитительный.

— Рада, что здесь хоть кто-то способен оценить хороший вкус. А теперь хватит глазеть на меня, лучше отведи в сторону свою потную конягу. Если она оставит хоть пятнышко на моем плаще, я не пожалею новенького сапога и заеду тебе в то место, которым ты так и не научился пользоваться.

Итковиан молча увел лошадь.

Хватка видела, как Деторан тащит Колотуна к себе в шатер. Оба молча прошли в нескольких шагах от костра, возле которого сидела капрал, и вскоре вновь скрылись в темноте. Колотун, чье лицо исказила дикая гримаса, попробовал было выскользнуть, однако могучая напанка схватила его за горло и хорошенько встряхнула, после чего бедный сапер прекратил сопротивление.

— Хвала ночи, много чего скрывающей, — пробормотала Мутная.

— Увы, скрывающей не до конца, — ответила Хватка, шевеля угли обломком копья.

— Думаю, Деторан сейчас отколошматит Колотуна до потери сознания, а затем сорвет с него одежду и…

— Можешь не продолжать. Я поняла.

— Бедняга Колотун.

— Ха! Нашла кого пожалеть, Мутная. Если бы ему это не нравилось, он бы нашел куда спрятаться.

— Дело не в этом. Просто все мы — солдаты.

— И что дальше?

— Да то, что мы знаем: лучший способ остаться в живых — это беспрекословно выполнять приказы.

— Значит, Колотуну лучше вытянуться по стойке смирно, если жить хочет, да? Ты это пытаешься сказать? А я-то думала, что от ужаса у него душа уходит в пятки.

— Не забывай: Деторан раньше была старшим сержантом и любила долго и нудно вбивать солдатам в голову, что и как им надо делать. Один мальчишка-новобранец не выдержал и огрызнулся. Так она заставила его два часа подряд стоять по стойке смирно. Представь себе, подруга: бедолага два часа проторчал на холодном ветру. Так и окочуриться недолго.

— Ну и чушь ты городишь, Мутная. Это ведь было при мне. Парень стоял минут десять от силы. Ты и сама знаешь.

— Могу поспорить на половину жалованья, что Колотуну сейчас приходится делать то же самое.

Хватка сосредоточенно ворошила угли, поднимая снопы искр.

— Забавно это, — произнесла она немного погодя.

— Ты о чем?

— Да о том, что ты сказала. Нет, не про новобранца. Про Деторан. Она ведь и впрямь раньше была старшим сержантом. До чего докатились сжигатели мостов. А ведь неплохо начинали. Помнишь, кем поначалу был Скворец? Ну, еще при императоре Келланведе? У Молотка все маги-целители находились в подчинении. А Штырь наш командовал полком саперов.

— Ага, ровно три дня, пока кто-то из его подчиненных не наступил на собственную «ругань».

— Тот парень многих товарищей утащил с собой на тот свет. Мы шли впереди и на приличном расстоянии. Помню, тогда так громыхнуло — у меня потом несколько дней в ушах звенело.

— После того случая Дассем Ультор распустил весь саперский полк, и Штырю стало некем командовать… Слушай, а к чему ты клонишь?

— Я же тебе сказала. Сжигатели мостов теперь уже не те, что были когда-то, — вздохнула Хватка. — Получается, всех нас так или иначе разжаловали.

— Ну, положим, меня вообще никогда и не повышали, — возразила Мутная.

— И ты еще удивляешься? Ты научилась так ловко исчезать, что ни разу не попадалась начальству на глаза в нужное время.

— Допустим. Но обошли ведь не только меня одну. Вон, Мураш — который уже год ходит в сержантах.

— А тут, я думаю, был определенный умысел. Мураш — самый отвратительный из всех сержантов, какие есть в малазанской армии. Его держат на этой должности в наказание остальным. Это своего рода кара свыше: и всем нам, и ему самому. Короче, каждый из нас — неудачник, вот к чему я клоню.

— Не слишком воодушевляющая мысль, Хватка.

— А кто тебе сказал, что каждая мысль непременно должна вдохновлять?

— Кто-то говорил. Не мне, правда.

Из темноты донесся ленивый цокот копыт. Вскоре к костру вышел капитан Паран, ведя за собой лошадь.

— Утомительный нынче выдался денек, капитан, — заметила Хватка. — Выпить горяченького чайку не желаете?

Паран обмотал поводья вокруг седла и подошел к огню:

— Только ваш костер и остался. Вы обе когда-нибудь спите?

— А вы? — поддела его Хватка. — Небось, слышали, что сон ослабляет солдата?

— Я слышал несколько другое. Солдата ослабляет беспокойный сон.

— Капитан прав, — поддержала его Мутная.

— Лично я всегда спокойно сплю, — фыркнула Хватка.

— Это ты так думаешь, — пробормотала ее подруга.

Паран взял кружку с травяным настоем. И сказал:

— Есть новости от черных морантов.

— Они побывали в Сетте? — спросила Хватка.

— Да. В городе — ни единой живой души. Вся Сетта — сплошное кладбище.

— Так с какой же стати мы по-прежнему туда направляемся? — недоумевала женщина. — Если только маршрут не изменился…

— Не изменился. Мы идем туда, капрал.

— Но почему?

— Мы идем в Сетту, потому что не идем в Лест.

— Рада, что хоть что-то прояснилось, — иронически произнесла Мутная.

Паран отпил несколько глотков.

— Я решил назначить себе заместителя.

— Зачем? — удивилась Хватка.

— По вполне понятным причинам. И выбрал я тебя, Хватка. Отныне ты лейтенант. Скворец уже дал добро. Так что теперь в мое отсутствие ты будешь командовать сжигателями мостов.

— Нет уж, спасибо, капитан, не хочу я быть командиром.

— Это не обсуждается, Хватка. Уже издан официальный приказ, с печатью и подписью Дуджека.

Мутная толкнула подругу в бок:

— Поздравляю, дорогая. Или прикажешь отсалютовать по всем правилам?

— Заткнись. И больше не вздумай меня пихать.

— Мне будет очень сложно сдержаться… госпожа лейтенант.

Паран допил чай и встал.

— Какие будут приказания, капитан? — полушутя-полусерьезно спросила Хватка.

— Только одно, — без тени улыбки ответил Паран. — Что бы ни случилось, сбереги сжигателей мостов. Вы должны держаться вместе. И ты — связующее звено, лейтенант.

— Понимаю, — совсем не по-военному ответила Хватка.

Капитан размотал поводья и ушел, уводя за собой лошадь.

Обе женщины молча смотрели на тлеющие угли.

— Идем-ка спать, подруга, — наконец сказала Мутная.

— Пошли.

Они затоптали костер. Мутная обняла Хватку за талию.

— Милосердная ночь много чего скрывает. Скроет и это, — прошептала она.

«Ночь-то, может, и скроет. А вот за словами капитана явно скрывается что-то еще. И мне обязательно надо докумекать, что именно. Ох, похоже, кончился твой спокойный сон, лейтенант Хватка».

Неяркий звездный свет заливал притихший лагерь сжигателей мостов. Он слегка серебрил латаные стены их шатров, делая все вокруг каким-то призрачным, эфемерным и наполняя пространство странным спокойствием.

Скворец осторожно откинул полог штабного шатра и вошел внутрь. Он не ошибся: Дуджек ждал его и приготовился к встрече. На походном столике стоял потайной фонарь. В высоких кружках темнел эль, а на тарелке белел большой кусок гадробийского козьего сыра. Однорукий полководец спал сидя.

— Это я, — сказал Скворец, снимая латные перчатки и торопясь приняться за эль и сыр.

Старый полководец выпрямился и моргнул, прогоняя сон.

— Какие новости?

— Мы ее потеряли.

— Плохо дело… Ты, наверное, проголодался? Давай покрепись и послушай, что я скажу. — Дуджек потянулся за своей кружкой. — Артантос разыскал Парана и передал ему приказания. Так что капитан будет держать сжигателей мостов в полной боевой готовности — для чего именно, они не знают, но это, возможно, и к лучшему. А что касается Парана… Быстрый Бен меня убедил. Погано, конечно, все это. Но скажу тебе честно: мага нам будет не хватать гораздо больше, чем этого юнца-аристократа…

Скворец отправил в рот последний кусок козьего сыра и с наслаждением глотнул эля.

Верховный кулак ждал, когда его помощник насытится.

— Дуджек… — пробормотал Скворец.

— Сперва прожуй и смахни крошки с бороды, — велел Однорукий. — А теперь я тебя слушаю.

— Начну с Парана. С потерей Рваной Снасти… я хотел сказать, после исчезновения Серебряной Лисы капитан приобретает для нас особую ценность. И не только для нас. Для всей Малазанской империи. Быстрый Бен в этом уверен. Паран — Управитель Колоды. В нем, представь себе, дремлет сила, способная изменить мир. — Командор умолк, обдумывая свои слова, а затем продолжил: — Вряд ли Паран может рассчитывать на благосклонность Ласин. Надеюсь, у нее хватит мозгов хотя бы не усугублять ситуацию.

— Именно такой совет я ей и дам. Вот прямо как только ее в следующий раз увижу.

— Ладно, извини. Императрица, конечно же, все знает.

— Не сомневаюсь. Просто на меня сильно подействовало исчезновение Быстрого Бена. Ох, до чего же это меня тревожит.

— То, что задумал маг… Да уж… Но в одном я с ним совершенно согласен: чем меньше Каладан Бруд и его окружение знают об этом, тем лучше. До тех пор, пока разделенные армии продвигаются согласно плану, у Воеводы и остальных не возникнет сомнений, что Быстрый Бен идет вместе с нами.

— Он сущий безумец! — в сердцах воскликнул Дуджек.

— Позволь напомнить, что этот безумный чародей не раз спасал нам жизнь. Мне, солдатам да и тебе тоже.

— Я помню это, Скворец. Уж прости старику его страхи. Но вообще-то, встать на пути у Увечного Бога должны были Каладан Бруд, Аномандер Рейк со своими тисте анди и эти треклятые древние боги, располагающие и силой, какая смертным не снилась, и кучей собственных магических Путей. А не взводный маг и мальчишка-капитан, который уже однажды умирал. Если мы вообще уцелеем в этой заварухе, то, как пить дать, наживем себе немало врагов.

— Наживем, если наши нынешние союзники не видят дальше своего носа и не способны сообразить, что к чему.

— Не забывай, Скворец, мы — малазанцы. Никто не должен заподозрить нас в долгосрочных замыслах. Разве смертные способны заглядывать далеко вперед? И пока что нам с тобой удавалось поддерживать миф о сиюминутных имперских амбициях. Ты же знаешь: Ласин не просто так прошерстила командный состав.

— Ты хочешь сказать, она предвидела, что Престол Тени и Котильон зашевелятся, и убрала всех нужных людей на дно?

— Тут все намного сложнее, чем кажется, Скворец.

— Ну, тогда не мешало бы шепнуть несколько слов Быстрому Бену, да и всем сжигателям мостов тоже.

— Это опасно. Думаешь, наш маг сам не догадался?

— А если догадался, то зачем послал Калама расправиться с императрицей?

— Да потому, что иным способом этого упрямца не убедить. Калама нужно было столкнуть нос к носу с Ласин, и Быстрый Бен это знал.

— Выходит, я оказался самым тупым и не уловил всех тонкостей имперской игры, — вздохнул Скворец.

— Скорее уж единственным по-настоящему благородным человеком, ибо подобные игры никогда не бывают честными… Ладно, слушай дальше. Мы знали, что Увечный Бог готовится к наступлению. И не сомневались, что остальные боги не останутся в стороне и устроят заваруху. Согласен, мы не предвидели, что вмешаются древние боги, но всего наперед никак не угадаешь, верно? Итак, по всему чувствовалось: неприятностей не избежать. Но откуда нам было знать, что события в Паннионском Домине как-то связаны с замыслами Скованного?

Можно, конечно, рассуждать о случайностях, удивительных совпадениях и о стечении обстоятельств. Только вряд ли наши сжигатели мостов совершенно случайно натолкнулись на калеку-ремесленника из Даруджистана, который оказался шпионом Увечного Бога. И вряд ли случайно Быстрый Бен оказался здесь, когда в Колоде появился дом Цепей. Ласин всегда понимала важность тактических ходов и учила этому Келланведа… Не смотри на меня так. Я-то знаю правду, пусть лживые историки и пишут обратное.

— А пробуждение яггутского тирана? — спросил Скворец. — Тоже пример тактической мудрости Ласин?

— Представь себе, да. Это была ловушка для Увечного Бога. Расчет оправдался. Он клюнул на приманку, и мы его поймали. Возможно, не совсем так, как думали, но поймали.

— М-да, — пробормотал Скворец.

— Что касается Парана, тут тоже есть своя логика. Управительницей Колоды должна была стать Рваная Снасть. Тайскренн готовил ее к этому. Однако потом все пошло наперекосяк. Что оставалось Тайскренну? Перекинуть мостик к тому, кто был ближе всего к колдунье. Не телесно, разумеется, а духовно. Знаешь, Скворец, если теперь оглянуться назад, то получается, что самым тупым и недогадливым игроком был Беллурдан. Тайскренн послал его не затем, чтобы он убил колдунью. От Сокрушителя Черепов требовалось всего-навсего вернуть ее в Крепь. Мы никогда не узнаем, что именно произошло между ним и Рваной Снастью там, на равнине, но поверь мне: это был один из самых черных дней в истории Малазанской империи. И лишь по счастливой случайности роль Господина Колоды досталась малазанскому офицеру, а не какому-нибудь пастуху-гадробийцу, который неподалеку перегонял стадо… Что ж, так или иначе, Опоннова удача сыграла нам на руку, и, думаю, больше тут добавить нечего.

— Спасибо за объяснения, Дуджек. Честно говоря, мне после твоих рассказов тоже стало страшно, — признался Скворец. — До сих пор наши действия казались мне весьма хитроумными. А теперь поди разберись, кто кем на самом деле манипулирует. Мы играли в прятки с Престолом Тени, гремели цепями Увечного Бога. А теперь подыгрываем Каладану Бруду, о чем сам он даже не догадывается. И в то же время мы отпихиваем от себя т’лан имассов или, во всяком случае, отказываемся от их помощи…

— Иногда обстоятельства складываются так, что времени на раздумья нет, а промедление чревато гибелью. Если бурная река вдруг вынесет тебя на стремнину, то не останется ничего иного, как плыть по течению. Сейчас на такой стремнине оказалась Ласин, а с нею — и вся Малазанская империя. Мы должны сделать все, чтобы императрица выплыла и не захлебнулась. Если Каладан Бруд во имя Огни взмахнет своим молотом — мы все потонем. Мир, закон, порядок, государство — все сгинет в водовороте Хаоса.

— И дабы удержать Воеводу от столь опрометчивого поступка, мы жертвуем собой и бросаем вызов Увечному Богу? Опять мы. Усталая, измотанная армия, лишившаяся лучших своих солдат, которые погибли не в сражениях с врагом, а из-за очередного страха Ласин!

— Мы должны простить ей этот страх, Скворец. Ласин — не богиня, а обыкновенная смертная.

— Простить ей гибель сотен наших товарищей в Крепи?

— Это была трагическая случайность. Тайскренн приказал сжигателям мостов оставаться в туннелях, потому что там было безопаснее всего. Что ты так смотришь? Да, он считал туннели самым безопасным местом.

— А мне кажется, кто-то очень старался под шумок избавиться от нас.

«Вернее, не от нас, а от меня. Я начинаю подозревать, Дуджек, что ты знаешь об этом гораздо больше, чем говоришь. Как бы я хотел ошибаться…»

— А как насчет того, что случилось в Даруджистане?

— Счастье, что этот город не взлетел на воздух. Там царила полнейшая неразбериха. Все друг друга недопоняли. И потом, учти: слишком мало времени прошло, мы еще не успели очухаться после осады Крепи.

— Отрадно слышать. Значит, не у одного меня была в ту пору мешанина в мозгах.

— Мы все тогда очумели. Битва за Крепь с первых минут пошла вразрез с нашими замыслами. Тайскренн всерьез верил, что сумеет сбить Семя Луны и заставить Аномандера Рейка сражаться на земле. И если бы высшего мага поддержали, ход сражения мог бы оказаться иным. Я только потом узнал, что в то время Тайскренн даже не подозревал, кем на самом деле является Ночная Стужа. Ему казалось, будто ей не терпится сразиться с Рейком. Ей и Беллурдану. Знал бы этот великан, что подруга использовала его в качестве… ищейки. Похоже, у них обоих были какие-то тайные притязания на власть, чего Ласин допустить никак не могла. Высший маг А’Каронис первым заподозрил, что Ночная Стужа ведет двойную игру, и поделился своими подозрениями с Тайскренном. Однако тот ему сперва не поверил, и лишь потом, когда Ночная Стужа уничтожила А’Карониса, Тайскренн нанес по ней удар. Пожалуй, сражение за Крепь — еще один черный день в истории Малазанской империи, настоящая катастрофа.

— А по-моему, верховный кулак, катастрофы эти были далеко не первыми.

Щурясь на свет фонаря, Дуджек кивнул.

— Я считаю, все началось с бойни, устроенной т’лан имассами в Арэне. Все тогда обвиняли Ласин, однако на самом деле приказ отдала не она, а некто другой. Тот, кто занял Первый Трон и кого считали мертвым. Он воспользовался т’лан имассами, чтобы отомстить Ласин и ослабить ее власть над Малазанской империей. То был, так сказать, первый звоночек: намек на то, что император Келланвед… вовсе не так уж мертв.

— Он жив и по-прежнему безумен. Мало того, мне кажется, мы на полном скаку приближаемся к новой катастрофе.

— Надеюсь, ты ошибаешься. И вообще, это меня сегодня ночью нужно было утешать, а вовсе не тебя.

— Ну, полагаю, такова цена за перевернутую с ног на голову субординацию, — усмехнулся Скворец.

— Пока мы тут говорили, мне в голову забрела странная мысль. И опять-таки не из приятных.

— Ну-ка, ну-ка, любопытно послушать.

— Нам только кажется, будто мы хорошо знаем, что и зачем делаем. А по сути — у нас нет и половины этой уверенности.

— «Мы» — это кто?

— Малазанская империя. Ласин. Тайскренн. Что до нас с тобой — мы последние в цепи игроков и знаем гораздо меньше, чем должны бы. Под Крепью мы кинулись в атаку на Семя Луны, будто глупые щенята, которые никогда не видели медведя. Если бы я не припер Тайскренна к стенке и не заставил рассказать правду, мы бы и сейчас пребывали в неведении.

Скворец вертел в руках кружку, разглядывая остатки эля.

— Быстрый Бен до многого додумался сам. Расспросить бы его, но он тоже осторожничает.

— И вдобавок отличается упрямством.

— Да уж, не без этого. Зато Быстрый Бен безраздельно верит в Ганоса Парана — нового Управителя Колоды.

— И его вера тебя удивляет?

— Немного. Паран ведь прежде уже был втянут в игры богов. Он проник внутрь Драгнипура. В его жилах течет кровь Гончей Тени. И мы толком не знаем, какие перемены в результате в нем произошли и что они предвещают. Этот человек непредсказуем и почти неуправляем. Конечно, он выполняет приказы, которые я ему отдаю. Но если Ласин думает, что капитан станет плясать под ее дудку, она сильно ошибается.

— Этот парень тебе по душе, да?

— Признаться, я восхищаюсь им, Дуджек. Его стойкостью и способностью беспощадно выворачивать себя наизнанку. А больше всего — его удивительной человечностью.

— Что ж, этого вполне достаточно для крепкой веры, — заключил Однорукий.

— Ну вот, ты повернул мое оружие против меня же самого, — хмыкнул командор.

— Уж лучше напороться на свой собственный меч, чем на чужой.

— Знаешь, Дуджек, я подумываю об отставке. Пожалуй, хватит с меня войн. Эта последняя.

— Я догадывался, друг мой.

— Думаешь, она меня не отпустит? — спросил Скворец.

— Думаю, надо сделать так, чтобы у нее не осталось иного выбора.

— Предлагаешь мне утонуть, как Урко Красту? Или пусть все увидят, как меня убили, а потом труп исчезнет, как это произошло с Дассемом Ультором?

— Если предположить, что ничего из названного тобой в действительности не было…

— Дуджек!

— Ладно, не буду. Но согласись, кое-какие сомнения все же остались.

— Лично я их не разделяю. Когда-нибудь я непременно разыщу Дукера и вытрясу из него правду. Его хоть и считают свихнувшимся, но он — имперский историк и должен знать, как все обстояло на самом деле.

— Забыл тебя спросить, — спохватился Дуджек. — Быстрый Бен не получал вестей от Калама?

— Если и получал, то мне он об этом не говорил.

— А где сейчас наш маг?

— Последний раз я видел его возле повозок Тригалльской торговой гильдии. Он там о чем-то говорил с Харадой.

— Учитывая, сколько всего нам предстоит, ему не мешало бы поспать.

Скворец поставил кружку на стол и встал.

— И тебе тоже, мой старый друг. — Он поморщился, разминая затекшую больную ногу. — Спокойной ночи, Дуджек, — сказал бородатый командор, берясь за полог шатра.

— И тебе, Скворец… Да, вот еще что… Тайскренн хочет извиниться перед тобой за случившееся со сжигателями мостов.

— Он знает, где меня найти.

— Он ждет подходящего момента.

— И какой же момент, интересно, можно считать подходящим?

— Не уверен, но, видимо, он до сих пор еще не наступил.

Командор немного помедлил, а затем откинул полог и вышел из шатра.

— Увидимся утром, Дуджек.

— Ага, — ответил верховный кулак.

Подойдя к своему шатру, Скворец увидел знакомую фигуру.

— Я соскучился по тебе, — сказал он, протягивая к Корлат руки.

— Я тоже, — ответила тисте анди.

— Бруд не дает тебе роздыху. Идем внутрь. Я сейчас зажгу лампу.

— Не трать понапрасну время, — тихо промолвила женщина.

— Это ты умеешь видеть в темноте, а я…

Корлат притянула его к себе:

— Если хочешь что-то сказать, говори покороче. Мои желания не утолить словами.

Скворец обнял ее:

— Я всего лишь хотел узнать насчет Серебряной Лисы. Ты нашла ее?

— Нет. Наверное, она умеет передвигаться по каким-то древним магическим Путям. Я даже не подозревала об их существовании. Вместо Серебряной Лисы появилась пара ее неупокоенных волков. Они проводили меня до лагеря. Удивительные звери.

Скворцу вспомнилось, как он впервые увидел т’лан айев, буквально поднимавшихся из праха среди желтоватой пожухлой травы. Тогда в считаные минуты все окрестные холмы заполнились этими древними животными.

— Согласен, удивительные, — кивнул он. — Хотя и весьма своеобразные.

— Понимаю, вам их тела кажутся необычными, даже уродливыми. Слишком длинные лапы, чересчур широкие плечи, короткая шея и могучие челюсти. Но дело не только в их облике. В т’лан айях есть что-то непонятное и пугающее.

— Тебя они тревожат больше, нежели т’лан имассы?

Она кивнула:

— В т’лан имассах чувствуется пустота, как в яме, где от костра остался один лишь пепел. А от т’лан айев ощущения совсем иные. В этих волках я чувствую… печаль. Вечную печаль.

Корлат вздрогнула. Скворец промолчал.

«Любимая, ты видишь в их глазах то же, что я в твоих. Должно быть, именно это отражение — узнавание! — так потрясло тебя».

— Т’лан айи проводили меня до самого лагеря, — продолжала Корлат. — А потом внезапно исчезли. Представляешь: только что бежали рядом, и вдруг… их нет. Наверное, это взбудоражило меня сильнее всего.

«Потому что это ждет всех нас. Даже тебя, Корлат. Превращение в прах».

— Я обещал тебе, что разговор будет недолгим. Идем в постель, милая.

Она заглянула ему в глаза:

— А потом, после этой ночи, мы расстанемся?

Он поморщился:

— Ну да, возможно, на некоторое время.

— Карга уже возвратилась.

— Так быстро?

Корлат кивнула. Она хотела добавить что-то еще, но воздержалась.

Скворец не стал расспрашивать ее. Наблюдения Карги наверняка подтверждали то, что он узнал от Меченого. Сетта, Лест и Маурик совершенно пусты. Однако армии все равно разделились, и никто не желает называть истинные причины. Обеим сторонам альянса есть что скрывать, они заботятся о соблюдении секретности, и чем ближе подходят к Кораллу, тем сильнее все осложняется.

«Я не буду допытываться у Корлат, куда подевалось большинство тисте анди. Исчезли вместе с Рейком и сейчас, вероятно, находятся на Семени Луны. Что они замышляют? Неужели, когда мы доберемся до Коралла, окажется, что город уже пал, Паннионский Провидец мертв, его душа обречена на вечное заточение в Драгнипуре, а в небе висит базальтовая крепость?

Черные моранты повсюду искали Семя Луны… и не нашли его.

А у нас, дорогая, тоже есть свои секреты. Мы отправляем Парана и сжигателей мостов вперед. И еще собираемся сделать много такого, о чем я не хочу даже думать.

Мы все с самого начала знали: наш союз — явление временное. Потом вспыхнет былое соперничество, крайне опасное перед лицом серьезного противника, но, увы, неизбежное… Сетта, Лест, Маурик. Скрытая игра перестает быть скрытой».

— Мое сердце принадлежит тебе, Корлат, — сказал Скворец. — Все остальное не имеет для меня значения.

— Прошу тебя, не надо извиняться за то, что еще не случилось. Давай вообще не будем об этом говорить.

— По-моему, я ничего и не сказал.

«Врешь, приятель. Еще как сказал. Ты и впрямь извинялся. На свой лад».

— Да, конечно, — лукаво улыбнулась Корлат, принимая его ложь.

Позже, вспоминая ту беседу, Скворец пожалел, что не выразился более ясно: вовсе ни к чему было скрывать от Корлат свои намерения.

Паран усиленно тер глаза, хотя и понимал, что резь от этого не пройдет. Несколько бессонных ночей давали о себе знать. Возможно, теперь к ним добавится еще и эта. Капитан терпеливо ждал, пока Быстрый Бен закончит разговор с Харадой и ее спутниками из Тригалльской торговой гильдии.

— Саперы взвоют, когда про это узнают, — сказал Паран, когда они с магом возобновили свой путь к малазанскому лагерю, разбитому на южном берегу реки Серп.

— Я отведу Колотуна в сторонку и доходчиво объясню, что к чему, — пообещал Быстрый Бен. — Как-никак Скрипач ему ближе родного брата, а тому сейчас приходится очень несладко. Другой вопрос, сумеют ли тригалльцы вовремя добраться до Скрипача.

— Потрясающие они все-таки люди, — заметил Паран.

— Как по мне, так сумасшедшие. Лезут в самое пекло. Эти ребята самоуверенны до наглости. Наверное, только потому и проскакивают.

— И еще благодаря своему умению путешествовать по враждебным магическим Путям.

— Будем надеяться, им повезет, — вздохнул Быстрый Бен.

— Ты ведь намереваешься отправить туда не только «морантские гостинцы»?

— Конечно нет. Сейчас положение в Семиградье — хуже некуда. Я сделал все, что смог. А вот будет ли от этого толк… со временем увидим.

— Я восхищаюсь тобой, Быстрый Бен, — признался капитан.

— Не преувеличивай. И вот что, давай пока лучше будем об этом помалкивать. За Колотуна я спокоен: тот умеет держать пасть закрытой. Да и Скворец не из болтливых…

— Друзья мои! Какая замечательная ночь!

— Крупп? — удивился чародей. — Ты что, подслушивал?

— Зачем произносить такое грубое слово? Крупп заслуживает снисхождения. По счастливой случайности он оказался свидетелем вашего разговора, ибо смиренно брел неподалеку, полностью погруженный в свои мысли. Однако что-то вывело Круппа в пределы слышимости, и теперь он все с тем же смирением просит позволить ему принять участие в вашем дерзновенном предприятии.

— Если ты кому-нибудь хоть словом обмолвишься, я тебе живо глотку перережу, — предупредил Быстрый Бен. — Можешь мне поверить.

Крупп вытащил измятый носовой платок и приложил его к потному лбу. Потертая шелковая тряпка тут же взмокла.

— Я нисколько не сомневаюсь в этом, любезный маг. Но тебе не мешает знать, что Молчаливость является ближайшей подругой Круппа. Впрочем, правильнее будет назвать ее возлюбленной. Однако большинство окружающих даже и не подозревают об их давней связи. Некоторые достопочтенные жители Даруджистана — и в первую очередь сам высший алхимик Барук — охотно подтвердили бы сказанное, окажись они сейчас в этих местах. Более того, они тоже пожелали бы внести свой посильный вклад в столь величественное предприятие. Но поскольку иных достойных жителей Даруджистана, кроме Круппа, здесь нет, означенный Крупп позволит себе воспользоваться некоторым ухищрением.

Сделав церемонный жест, коротышка извлек из носового платка стеклянный шарик и бросил его на землю. Мелодично звякнув, шарик разбился… Когда белесый дым рассеялся, в пространстве между Круппом и малазанцами стали появляться очертания бхок’арала.

— До чего уродливые создания, — пробормотал Крупп. — Один их вид оскорбителен для глаз.

— А по-моему, вы с ним очень похожи, — заметил Быстрый Бен, с интересом наблюдая за этим явлением.

Бхок’арал вытянул шею и посмотрел на мага черными бусинками глаз. Голова существа тоже была черной, величиной с человеческий кулак.

— Привет! Барук! Хозяин! Желать! Помочь! — проверещал бхок’арал, скаля остренькие зубки.

— Должно быть, Барук торопился, — сказал Крупп. — Лучшие образцы его заклинаний отличаются изяществом слога и красноречием. Но здесь мы слышим…

— Утихомирься, Крупп! — шикнул на коротышку маг и повернулся к бхок’аралу. — Мне не нужны цветистые фразы. Я с готовностью приму помощь Барука, хотя, честно сказать, меня удивляет интерес уважаемого алхимика. Мятеж бушует не здесь, а в Семиградье. И это забота малазанцев.

Черноголовый бхок’арал энергично закивал:

— Да! Барук! Хозяин! Рараку! Азат! Велика!

— Велика? — озадаченно повторил Паран, не зная, к чему относится это слово.

— Велика! Опасность! Азат! Икарий! Больше! Колтейн! Восхищение! Честь! Союзники! Да? Да!

— Чую, договориться будет непросто, — пробормотал Быстрый Бен. — Ладно, попробуем выудить из него что-нибудь еще.

К ним направлялась какая-то всадница, смутно различимая в звездном свете, ибо луны на небе сегодня не было. Внимание Парана сразу привлек конь: сильный, чистопородный боевой скакун, явно обладающий весьма горячим нравом. Женщина в седле, наоборот, выглядела в своих простых и далеко не новых доспехах весьма заурядно. Лицо, наполовину скрытое шлемом, тоже не отличалось особой выразительностью.

Всадница поочередно обвела взглядом Круппа, бхок’арала и Быстрого Бена. После чего ее глаза остановились на Паране.

— Господин капитан, могу я переговорить с вами наедине?

Паран кивнул.

— Я слушаю, — сказал он, когда они оба отошли на полтора десятка шагов.

Женщина спрыгнула на землю.

— Я — дестриант «Серых мечей», — представилась она. — Ваши солдаты удерживают пленника. Я явилась с официальной просьбой передать этого пленника нам.

— Должно быть, речь идет о некоем Анастере, бывшем командире тенескариев?

— Верно, сударь. У нас с ним свои счеты.

— Понимаю.

— Анастер уже оправился от ран? — спросила дестриант.

— Вы говорите про выбитый глаз? Да, наши целители его подлечили.

— Быть может, вы не вправе решать вопрос о выдаче и мне нужно обратиться к верховному кулаку?

— Вряд ли стоит беспокоить Дуджека. Я вполне могу говорить с вами от имени малазанского командования. Но сначала разрешите кое-что уточнить.

— Спрашивайте, господин капитан.

— Как вы намереваетесь поступить с пленным?

— Я не совсем понимаю вопрос, — наморщила лоб женщина.

— Вне зависимости от тяжести его преступлений мы не потерпим, чтобы Анастера истязали. Если вы намерены его пытать, я сразу же отвечу вам отказом.

Только сейчас Паран заметил, что дестриант совсем юная. Пожалуй, даже моложе, чем он сам.

— Пытка, господин капитан, — понятие относительное.

— Вот как? Любопытное заявление.

— Позвольте мне договорить… Этот человек, Анастер, может считать, что мы собираемся пытать его, но этот страх вызван исключительно его неведением. Никто пленного и пальцем не тронет. Несокрушимый щит собирается сделать нечто противоположное.

— Принять его боль на себя?

Дестриант кивнула.

— Она хочет заключить его в… духовные объятия, как Итковиан — Рат’Фэнера?

— Именно так, господин капитан.

— И это пугает Анастера? — немного подумав, спросил Паран.

— Да.

— Почему?

— Потому что первенец мертвого семени убежден, будто в нем нет ничего, кроме душевной боли. И ее потеря видится ему худшим наказанием, чем смерть.

— Идемте со мной, — сказал капитан, поворачиваясь в сторону лагеря.

— Куда?

— За Анастером. Он ваш. И мое благословение в придачу.

Услышав это, дестриант споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за бок лошади. Та недовольно заржала и отскочила в сторону.

Паран обернулся:

— В чем дело?

Женщина обескураженно провела ладонью по вспотевшему лбу, потом тряхнула головой:

— Простите. Вы… не слишком серьезно употребили это слово.

— Какое?

— «Благословение».

«Ох, Ганос, нельзя быть таким беспечным! — мысленно отругал себя капитан. — Далеко не все понимают малазанские шутки».

— И что же? — спросил он неохотно. — Я вас чем-то обидел?

— Нет… не знаю. Простите, что осмеливаюсь давать вам советы… Но впредь, пожалуйста… будьте осторожнее… с некоторыми словами.

— Думаю, вы правы, дестриант, — не стал спорить Паран. — Теперь мы можем идти дальше?

Женщина кивнула.

«Не ломай понапрасну голову, Ганос, над словами этой девчонки. Ну, предостерегла она тебя — и ладно. Ты не сделал Анастеру ничего плохого, ты даже не знаешь его. Угодно „Серым мечам“ с ним возиться — на здоровье. А у тебя самого, дружище, и других забот хватает».

Глава двадцать вторая

Стекло — песок, песок — стекло,

И слепо пляшет муравей,

Как муравьи слепые пляшут:

По краю кромки и по кромке края.

Бела она в ночи, а днем сереет —

Та улыбающаяся паучиха,

Что не умеет улыбаться,

Но улыбается при этом…

Хотя ее улыбки не видит муравей:

Он слеп и был таким всегда.

Малесин по прозвищу Злопамятный (годы жизни неизвестны). Страшные сказки для детей

Ее судороги вызваны безотчетным страхом, — произнес над ним голос стража Домина. — Святейший, по-моему, с недавних пор они стали еще сильнее.

— Думаешь, я сам не вижу? — взвился Паннионский Провидец. — Я что, по-твоему, ослеп?

— Ни в коем случае, святейший. Вы всегда были, есть и останетесь всевидящим и вездесущим, — поспешно заверил его жрец. — Я лишь осмелился высказать свою тревогу по поводу этого человека. Он утратил способность самостоятельно ходить, а изуродованная грудь не позволяет ему как следует дышать.

«Ну что ж, это правда. Искалеченные, искривленные ребра, будто пальцы мертвеца, сдавливают мне легкие. Ведь, говоря „он“, ты имеешь в виду меня, страж Домина?

Но кто я теперь?

Когда-то я был сильным. Давно, очень давно.

А еще во мне скрывался волк.

Да, волк, которого заперли в клетке, именуемой моей грудью. Кости мешали ему дышать. Каждое движение причиняло боль.

И постепенно его вой затих. Смолк. Волк уже не может… звать…

Звать кого?

Когда-то моя рука лежала у нее на плече. Возле самой шеи. В ту пору мы оба еще не пробудились, не узрели истину: ни она, ни я. Мы шли рядом, день за днем, но так и не могли проснуться… Какое страшное неведение. И все же она показала мне картины своего смертного прошлого… единственное, чем тогда могла со мной поделиться. А в глубине ее сердца спала…

…о да, там спала моя возлюбленная».

— Святейший, если вернуть пленника в объятия вашей Матери, то это убьет его.

— Да ты, никак, осмеливаешься мне приказывать? — прошипел Паннионский Провидец, чей голос дрожал от гнева.

— Никто в здравом уме не осмелится вам приказывать. Я лишь сообщаю о своих наблюдениях.

— Ультента! Иди сюда, мой дорогой септарх! Взгляни на человека, лежащего у ног стража. Что скажешь?

— Святейший, — раздался новый голос, мягкий и вкрадчивый, — один из самых надежных моих слуг говорит правду. У этого человека изуродованы все кости.

— Сам вижу! — пронзительно закричал Паннионский Провидец.

— Святейший, избавьте его от дальнейших страданий.

— Нет! Не желаю! Он мой! Он принадлежит Матери! Она нуждается в нем! Ей нужно кого-то держать в своих объятиях!

— Но ее любовь может убить пленника, — сказал страж Домина.

— Вы оба осмеливаетесь мне перечить? Может, позвать Крылатых? Велеть им убрать вас с глаз подальше? Туда, где вы будете ползать, словно букашки, и драться из-за жалких крох? Вы этого хотите?

— Как святейшему будет угодно.

— Да, Ультента! Именно так. Как мне будет угодно!

— В таком случае, святейший, прикажете вернуть этого человека в объятия вашей Матери?

— Погоди. Пусть полежит здесь. Меня забавляет его вид. А теперь, Ультента, докладывай.

— Укрепления готовы, святейший. Враги будут двигаться по равнине до самых городских стен. Готов поклясться своей душой, что они не додумаются послать дозорных на вершины лесистых холмов, которые окажутся справа от них.

— Поклясться душой, Ультента? Разве она у тебя есть? А что скажешь по поводу этих поганых великих воронов? Если хотя бы один…

— Святейший, ваши Крылатые отогнали их далеко прочь. Небеса над городом очищены от вражеских лазутчиков, и потому неприятели ничего не узнают наперед. Пусть разбивают свои лагеря на равнине. А потом мы ударим по ним с флангов. В это время боевые маги атакуют их с городских стен, а Крылатые набросятся сверху. Затем мы откроем городские ворота, и воины септарха Инала довершат уничтожение противника. Не сомневайтесь, святейший, победа будет за нами.

— Мне нужен Каладан Бруд. Живым. Воевода должен лично вручить мне свой молот. Малазанцев уничтожить всех до одного. Я хочу, чтобы баргастские боги ползали у моих ног. Но больше всего я желаю видеть здесь «Серых мечей». Приведете сюда всех, кто уцелеет. Я еще не придумал, как позабавлюсь с ними. И обязательно поймайте мне их главаря — Итковиана. Я отправлю его в объятия моей Матери. Запомните оба: если вы хотите помочь Току-младшему, доставьте сюда Итковиана. Живым.

— Святейший, все будет так, как вы повелели, — заверил Провидца септарх Ультента.

«Да, будет так, как он пожелает. Он — мой бог. Есть только его желания… Волк не может дышать. Волк умирает. Он… мы умираем».

— Ультента, а где сейчас наши враги?

— Два дня назад, переправившись через реку, союзники разделили свои силы.

— Видимо, еще не знают, что города, куда они направляются, мертвы?

— Скорее всего, знают. Великие вóроны, отправленные на разведку, наверняка доложили им об этом.

— Тогда в чем же смысл их маневра?

— Мы пока не поняли. Ваши Крылатые не решаются подлетать слишком близко. Думаю, сейчас нам лучше наблюдать за передвижением врагов издали.

— Ты прав. Наверное, враги вообразили, что мы понаставили на их пути ловушек, а в пустых городах спрятали войска. Они испугались удара в спину, потому и не решаются идти прямо на Коралл.

— Их осторожность, святейший, дает нам выигрыш во времени.

— Эти жалкие глупцы так воодушевились победой в Капастане, что буквально раздуваются от гордости!

— Несомненно, святейший. И они дорого заплатят за ту победу.

«Всем придется платить. Никто не отвертится. Я думал, что нахожусь в безопасности. Волк был силой — сам по себе, пробуждающейся мощью. Он был моим прибежищем.

Однако волк избрал не того человека, предпочел неподходящее тело. Когда он явился, чтобы забрать мой глаз… я по ошибке решил, что в меня попал осколок раскаленного камня… я был тогда молод, здоров и крепок.

Но Матерь доконала меня. От складок дряблой кожи ее громадных рук пахнет заброшенным змеиным логовом. Стоит ей сжать меня в объятиях — и мои кости хрустят, ломаются. С недавнего времени боль обступает меня со всех сторон. Я чувствую исходящий от Матери страх, о котором говорил Провидец. Этот страх целиком занимает мой разум и разрушает меня изнутри, морально и физически.

Лучше бы я не воскресал. Лучше бы память не возвращалась ко мне. Знания — отнюдь не дар.

Я все понимаю. Я лежу здесь, на холодном полу, и чувствую, как волны боли постепенно стихают. Но я совсем не ощущаю своих ног. Пахнет солью. Нет, не одной только солью, а еще пылью и плесенью. Что-то придавило мне левую руку. А-а-а… это, оказывается, я сам лежу на ней, отчего она и онемела… Если бы только я мог вытащить руку».

— …засолить мертвецов. Их более чем достаточно. Цинга унесла с собой жизни стольких тенескариев, что нашим солдатам достаточно лишь собрать трупы.

— Солдат, Ультента, обычные хвори не тронут. Я видел вещий сон. Сама Королева Мора ходила среди тенескариев, и у них распухали тела, чернели и гнили пальцы на руках и ногах, выпадали окровавленные зубы. Но когда она подошла к моим избранным воинам, то улыбнулась и повернула назад.

— А позвольте поинтересоваться, святейший, что заставило Полиэль встать на нашу сторону и благословить нашу войну?

— Не знаю и знать не хочу. Возможно, она вдохновилась нашими славными победами. А может, ищет моей благосклонности. Не все ли равно? Главное — наши солдаты не пострадают. Когда мы уничтожим захватчиков, то вновь двинемся вперед. Нас ждут новые земли, новые города и богатая добыча.

«Захватчиков… среди которых — мои соотечественники. Я был малазанцем по имени Ток-младший. Теперь малазанцы движутся сюда».

Смех, вырвавшийся из его горла, поначалу был тихим, похожим на бульканье, но затем стал громче.

Разговор прекратился. Теперь покои Паннионского Провидца заполнял лишь смех искалеченного малазанца.

— Что тебя так развеселило, Ток-младший? — осведомился склонившийся над ним Провидец. — Ты в состоянии говорить? Или я тебя уже об этом спрашивал?

— Я говорю, да только ты меня не слышишь, — хрипло дыша, ответил Ток. — И никогда не слышал.

— Неужели?

— Сюда движется войско Дуджека Однорукого. Самая смертоносная армия во всей Малазанской империи. И они идут за тобой, Провидец.

— И что же, прикажешь мне дрожать от страха?

Юноша опять засмеялся:

— Как пожелаешь. Но Матерь знает об их приближении.

— Думаешь, она боится каких-то глупых солдат? Я прощаю тебе твое неведение, Ток-младший. Знай же: страхи моей дорогой Матери очень древние. Она боится вовсе не малазанских выскочек, а Семени Луны. Здесь мне придется кое-что рассказать тебе, иначе ты не поймешь. Нынче Семя Луны служит обиталищем тисте анди и их проклятого вождя, так называемого владыки, но они — не более чем ящерицы, поселившиеся в покинутом храме. О, они даже не подозревают, какое волшебство скрыто в недрах базальтовой крепости. Увы, мою дорогую Мать бесполезно расспрашивать о подробностях. Бедняжка теряет последние крупицы рассудка.

Яггуты помнят Семя Луны. Я один владею свитками той части «Блажи Готоса», где вскользь говорится о к’чейн на’руках, или «короткохвостых». Они были незаконнорожденными детьми Матери. Тайны магии к’чейн на’руков исчезли вместе с ними. Они умели строить летающие крепости, с которых наносили сокрушительные удары по своим длиннохвостым сородичам.

В конце концов и к’чейн на’руки, и их цитадели были уничтожены. Осталась лишь одна-единственная, поврежденная и брошенная на произвол судьбы. Готос считал, что ветры унесли ее на север, где она столкнулась с глыбой яггутского льда и вмерзла в нее на долгие тысячелетия. Там-то ее и нашел владыка тисте анди.

Тебе понятно, Ток-младший? Аномандер Рейк ничего не знает об истинных возможностях Семени Луны. Впрочем, даже если бы он и знал, то воспользоваться ими все равно бы не смог. Милая Матушка помнит это — по крайней мере, какая-то ее часть. Конечно, ей нечего бояться. Крылатые обшарили все на двести лиг вокруг. Они искали везде: на земле, над землей и в пределах магических Путей. Стало быть, либо Семя Луны улетело подальше от Паннионского Домина, либо свалилось в море и затонуло. Ты ведь сам мне рассказывал, что во время осады Крепи ему здорово досталось. — Провидец сделал небольшую паузу, после чего заключил: — Так что, Ток-младший, никто из нас, в том числе и моя дорогая Мать, не боится твоей малазанской армии. Солдаты Однорукого будут раздавлены раньше, чем они доберутся до стен Коралла. Та же участь ожидает Каладана Бруда и его рхиви. Белолицые баргасты — те просто разбегутся, потому как эти дикари толком воевать не умеют. Мы уничтожим всех. А потом я накормлю тебя мясом Дуджека. Ты ведь соскучился по мясу? Ты наешься до отвала, так что будешь потом рыгать. Хочешь полакомиться?

Ток не ответил. Судорога стянула ему желудок в тугой узел.

Паннионский Провидец наклонился над юношей и коснулся пальцем его виска:

— Тебя легко раздавить, уничтожить. И все твои верования тоже. Одно за другим. И надеяться ты можешь только на меня. Единственное твое прибежище — это я. Ты меня понимаешь, Ток-младший?

— Да, — прошептал малазанец.

— Вот и прекрасно. Тогда молись, чтобы в моей душе осталось еще хоть немного милосердия. Правда, его еще нужно найти. Пока что я не обременял себя поисками. Возможно, крупица милосердия все-таки сохранилась. Не следует терять надежду, мой друг.

— Да.

Провидец отошел от него.

— Я слышу крики Матери. Страж, отнеси к ней пленника.

— Будет исполнено, святейший.

Сильные руки подхватили юношу, с легкостью оторвав его от холодного пола. В коридоре страж Домина вдруг остановился:

— Слушай меня, Ток. Матерь прикована внизу. Я положу тебя там, где ей будет до тебя не дотянуться. Я принесу тебе пищу, воду, подстилку и покрывало. В последние дни Матерь кричит почти постоянно, и Провидец уже не обращает внимания на ее крики. И в ее мозг он тоже заглядывать не станет. Сейчас у Провидца есть заботы поважнее.

— Но он уничтожит тебя… погубит.

— Он давно уже погубил меня, малазанец.

— Я помню все твои рассказы. Мне очень жаль.

Страж Домина долго молчал.

— Ты… ты отнесся ко мне с сочувствием, — дрожащим голосом сказал он наконец. — Меня ждет Бездна. Позволь мне хоть чем-то тебе помочь.

— Скажи, а бухта все еще скована льдом?

— Вода очистилась на расстоянии целой лиги, а то и больше. То ли ветер постарался, то ли течением унесло. Но дальше над морем по-прежнему бушуют бури. Рев стоит как от десяти тысяч боевых демонов. Разве ты не слышишь?

— Нет.

— Хотя правильно: здесь почти не слышно. А на башнях ветер так и свищет.

— Я помню этот ветер.

— Так вот, он сменил направление. И похоже, разгоняет лед.

— В пещере Матери вообще нет никакого ветра, — сказал Ток.

Стихия продолжала трепать обломок плавучего города мекросов. С громким треском ломались бревна. Полопалось еще несколько воздушных пузырей, отчего маленький остров вздыбился и проход между домами превратился в склон холма. Госпоже Зависти не оставалось ничего иного, кроме как открыть магический Путь и по нему перебраться туда, где находилась Ланасса Тог.

Т’лан имасска вернулась на свое прежнее место. Ветер нещадно трепал ее седые волосы. Костлявые руки все так же сжимали мечи. Встав рядом с нею, госпожа Зависть поняла, чем вызван крен. Плавучий остров натолкнулся на огромную ледяную глыбу и теперь подминал ее под себя. В воздух летели водяные струи вперемешку с ледяной крошкой.

— Боги милосердные, — сердито пробормотала госпожа Зависть. — Нас относит к западу.

— Не волнуйся, — ответила Ланасса Тог. — Рано или поздно нас все равно прибьет к суше.

— В каком месте? В двадцати лигах от Коралла? Если я верно помню карту местности, там густой лес и совсем нет дорог. А я так устала от ходьбы. Кстати, ты еще не посмотрела, как мы устроились. Если не считать косого пола и жуткого вида из окон, в остальном вполне приличное жилье. Знаешь, я не могу обходиться без удобств.

Ланасса Тог молча глядела на северо-запад.

— Все вы, т’лан имассы, одинаковые, — обиделась госпожа Зависть. — Помнится, Тлен тоже без конца отмалчивался.

— Ты уже называла это имя. Кто такой Тлен?

— Онос Т’лэнн. Первый меч. Во время нашей последней встречи он выглядел хуже некуда. Так что, думаю, дорогая, для тебя еще не все потеряно.

— Я однажды видела Оноса Т’лэнна.

— На Первом Слиянии?

— Да. Он выступал против Ритуала.

— И за это ты его возненавидела?

Т’лан имасска, по своему обыкновению, ответила не сразу. За то время, пока она молчала, плавучий остров выровнялся, затем опять накренился. Ланасса Тог даже не шевельнулась.

— Возненавидела? — произнесла она наконец. — Нет. Я просто с ним не согласилась. Слишком многие ему возражали, и тогда Онос Т’лэнн сдался. Таково, увы, всеобщее заблуждение.

Госпожа Зависть некоторое время помолчала в ожидании дальнейших пояснений, а затем скрестила руки и уточнила:

— Что ты имеешь в виду? О каком заблуждении говоришь?

— О том, что истина якобы определяется большинством голосов. Мы думали: раз все так считают, значит это и есть правда. Когда я снова увижу Оноса Т’лэнна, то непременно скажу ему, что прав был лишь он один.

— Вряд ли он до сих пор на вас сердится. Мне кажется, Онос Т’лэнн не из тех, кто может затаить обиду… и этим отличается от остальных т’лан имассов. Как ты думаешь?

— Он — первый меч.

Госпожа Зависть вздохнула и перевела беседу на другую тему:

— Мне тут недавно пришлось говорить с Моком. Я удивилась: почему сегулехи до сих пор не вызвали тебя на поединок? Сену и Туруль сражались с Тленом и потерпели поражение. Следующим должен был биться Мок. Я узнала любопытную вещь: оказывается, сегулехи дерутся с женщинами, только если те нападают первыми. Хочу тебя предостеречь: не связывайся с ними.

— Пока у меня нет на то причин. Но если вдруг появятся…

— Хорошо, попробую объяснить по-другому. Сражения с Сену и Турулем дорого обошлись Тлену. Думаю, поединок с Моком оказался бы еще более тяжелым. Скажи честно, Ланасса Тог, ты равна первому мечу по силе и ловкости? Думаю, что нет. Поэтому мой тебе совет: если хочешь попасть на Второе Слияние, держись подальше от Мока и его братьев.

Т’лан имасска в ответ лишь молча передернула плечами, лязгнув оружием.

— Ну и компания подобралась, — вздохнула госпожа Зависть. — Даже не знаю, что труднее: говорить с тобой и сегулехами или смотреть в страдающие глаза волчицы. И Гарат до сих пор меня сторонится.

— Волчица пробудилась, — сказала Ланасса Тог.

— Знаю. Вот смотрю я на нее, и сердце кровью обливается. Мне безумно жаль несчастную богиню, запертую внутри волчицы. У них обеих плачевная судьба: целую вечность бродить в одиночестве. Тем более что Баалджаг застряла где-то посередине между смертными и неупокоенными.

— Кто же преподнес ей такой мучительный дар? — спросила Ланасса Тог.

Госпожа Зависть улыбнулась, радуясь, что смогла хоть чем-то заинтересовать собеседницу:

— Мой брат, который, увы, заблуждался, полагая, что совершает добрый поступок. Впрочем, все гораздо сложнее. Дело было так. Мой брат наткнулся на богиню, жестоко пострадавшую во время падения Увечного Бога. Он хотел исцелить ее душу, но для этого душу вначале нужно было поместить в смертное тело. И тут ему подвернулась малышка ай, чья стая полностью погибла, а сама она была еще слишком мала, чтобы выжить в одиночку. Хуже того, она осталась последней на всем континенте.

— У твоего брата, Зависть, и впрямь извращенное понятие о милосердии.

— Согласна. Значит, мы с тобой одинаково смотрим на некоторые вещи. Восхитительно!

Однако мгновение спустя она внимательно взглянула на стоявшую рядом т’лан имасску, и улыбка ее погасла.

— Ох, — пробормотала Зависть. — Кажется, на самом деле это горькая истина.

Ланасса Тог вновь перевела взор на северо-запад, туда, где раскинулось бурное море.

— Чаще всего истины именно таковы, — произнесла она.

Чародейка провела рукой по волосам.

— Пойду-ка я загляну в несчастные глаза волчицы! Просто для развлечения, чтобы повысить себе настроение… Да уж… Тлен хотя бы понимал шутки.

— Он — первый меч.

Стиснув зубы и бормоча проклятия, госпожа Зависть выбралась на скользкую улочку. Ее туфельки едва касались обледенелых камней и досок. У дверей своего временного жилища она остановилась:

— А мне даже понравилось. До чего приятно скользить! И впрямь настроение стало лучше.

Карга была вне себя от ярости. Она громко хлопала крыльями и прыгала по земле. Каладан Бруд, стоявший неподалеку, терпеливо ждал, когда птица успокоится. Рядом с ним стояла Корлат. Третьим свидетелем гнева великой воронихи был Каллор. Слева от них двигались отряды армии Воеводы; справа, в паре тысяч шагов от дороги, пылило стадо бхедеринов. Корлат заметила, что их стало меньше, поскольку во время переправы через Серп погибло несколько сотен животных.

Резкое шипение означало, что Карга намерена говорить и требует внимания. В последний раз подпрыгнув, она остановилась напротив Бруда:

— Ты до сих пор не понимаешь серьезности происходящего! Глупец! Вол безмозглый! Где Аномандер Рейк? Отвечай! Я должна говорить с владыкой Семени Луны и предупредить его.

— О чем? — невозмутимо спросил Воевода. — О том, что паннионские орлы прогнали тебя?

— От этих поганых хищников веяло неизвестной мне магией! Пойми ты: нас намеренно удерживают на расстоянии!

— Ты хочешь сказать, нас не подпускают к окрестностям Коралла? — насмешливо уточнил Каллор. — Вообще-то, мы еще только-только подходим к Лесту, Карга. Не стоит опережать события.

— Вот пример беспечности! Думаешь, паннионцы будут сидеть сложа руки и ждать, когда мы появимся? Они готовятся.

— Само собой, готовятся, — лениво зевнул Каллор, ехидно поглядывая на разъяренную великую ворониху. — И что из этого?

— Что случилось с Семенем Луны? — не унималась Карга. — Мы знаем о замыслах Рейка. Но вот удались ли они? Я нигде не могу найти цитадель. Еще раз спрашиваю: где Семя Луны?

Никто ей не ответил.

Птица опустила голову:

— Вы и сами знаете не больше моего. Так? Вы только храбритесь! Ну все, конец, мы пропали!

Следующей мишенью Карги оказалась Корлат, в которую она буквально впилась своими черными горящими глазами.

— Твой повелитель потерпел неудачу, да? И с ним три четверти всех тисте анди! И что теперь делать? Ведь…

— Послушай, Карга, — загремел на нее Каладан Бруд. — Мы спрашивали тебя о малазанцах, а не о твоих нескончаемых страхах.

— А что малазанцы? Они движутся на Сетту. Что им еще делать? Вся дорога забита повозками. Приближаются к пустому городу, где найдут лишь несколько провяленных на солнце трупов!

— В Сетте Дуджек и его армия не задержатся, — сказал Каллор. — Похоже, они вообще чересчур спешат. Тебе не кажется, что здесь таится какой-то обман, Воевода?

Тот взглянул на него исподлобья:

— Ты слышал слова Карги? Малазанцы движутся. Туда, куда и должны двигаться. Возможно, несколько быстрее, чем мы ожидали, только и всего.

— Не хочешь нам показывать, что тебя это тоже настораживает, — сухо засмеялся Каллор.

Пропустив мимо ушей его язвительные слова, Каладан Бруд повернулся к великой воронихе:

— Пусть твои сородичи продолжают следить за ними. А насчет Коралла — погоди паниковать раньше времени. Сначала нужно добраться до Маурика и соединиться с Дуджеком. И терять веру в Аномандера Рейка не советую. Хотя бы из уважения к своему повелителю.

— Одной верой успеха не добиться! Это безумие! Мы должны готовиться к худшему!

Мысли Корлат унеслись далеко от мрачных пророчеств Карги. Такое с ней теперь случалось сплошь и рядом. Тисте анди уже и позабыла, как это бывает, на что способна любовь, которая неожиданно пустила корни в сердце, оплетая ее душу и затуманивая разум; навязчивые мысли зрели, будто соблазнительный плод. Женщина чувствовала, как любовь растет где-то внутри, предъявляя права на всю ее, без остатка.

На фоне всего этого казалось почти бессмысленным испытывать страх за свой народ и за владыку Семени Луны. Если вдруг действительно возникнет необходимость, она просто-напросто откроет магический Путь и свяжется с Рейком через Куральд Галейн. Но пока что Корлат не видела в этом нужды. Война сама о себе позаботится.

Жизнь, наполненная любовью, упрямо вытесняла все остальное. Все мысли и желания Корлат были устремлены к одному-единственному мужчине. Причем не к соплеменнику, а к смертному человеку, обладавшему болезненно утонченными понятиями о чести. Он был немолод; шрамы испещряли не только его лицо, но и душу. И тем не менее он отдал свое сердце ей. Уму непостижимо!

Корлат вспоминала, как впервые встретилась со Скворцом. Она стояла на холме рядом с Мхиби и Серебряной Лисой — тогда еще совсем ребенком. Скворец вместе с Дуджеком прибыл на переговоры. Имя это она слышала и прежде. Малазанского командора боялись, поскольку его тактические ухищрения не раз опрокидывали замыслы Каладана Бруда, хотя войско последнего и имело численное преимущество.

Увидев Скворца, Корлат не могла оторвать от него глаз. Этот человек сразу вошел в ее мысли. Но еще больше удивило тисте анди, что сам владыка Семени Луны — холодный и неприступный — вдруг назвал его своим другом. Когда ее господин произнес эти слова, у нее перехватило дыхание. До сих пор единственным другом Рыцаря Тьмы был Каладан Бруд. Их союз насчитывал тысячи лет и был достаточно прочным. Стычек, правда, хватало, но ни одна из них не привела к разрыву. Секрет был достаточно прост: Рейк и Бруд держались на расстоянии друг от друга, встречаясь лишь изредка, если того требовали обстоятельства. Именно это и стало основой их сотрудничества, которое несколько столетий спустя переросло в дружбу.

А со Скворцом владыка Семени Луны провел всего несколько вечеров. Корлат не знала, о чем они говорили, потягивая вино, но, видимо, этого было вполне достаточно.

«Могущественный тисте анди и смертный человек — и вдруг… оказались родственными душами. Ума не приложу, что их связало. Рейк всегда оставался для меня недосягаемым; я не смела даже случайно коснуться его, не говоря уж о том, чтобы проникнуть в его сущность. Я лишь предполагала, насколько огромен внутренний мир владыки Семени Луны, но мне и в голову не приходило попытаться заглянуть туда. Я бы сразу отбросила такую мысль как дерзкую и кощунственную.

А Скворец — мой дорогой смертный возлюбленный? Я пока тоже не знаю всего, что он таит в себе, лишь догадываюсь, какой ценой достается ему сдержанность. Я вижу кровь, хотя он не показывает мне раны. Я ощущаю его силу… даже в последнюю нашу встречу, когда он был таким измученным…»

На юге виднелись древние стены Леста, разрушенные паннионцами при штурме города. Даже издали было заметно, что никто и не думал их чинить. В небе над городом — ни дыма из труб, ни птиц. Дозорные рхиви обнаружили на улицах лишь редкие обгоревшие кости. Когда-то Лест славился своими многоярусными садами. Огонь и засуха положили конец этой красоте. Вместо зеленого кружева вдали чернели закопченные развалины городских стен.

— Опустошение! — вновь запричитала Карга. — Вот она — летопись паннионских злодеяний. И так будет на всем пути до Маурика. А союз распадается у нас на глазах.

— Ничего подобного! — сердито возразил ей Каладан Бруд.

— Не хочешь себе в этом признаться? А позволь поинтересоваться: где же тогда Серебряная Лиса? Что случилось с Мхиби? Почему «Серые мечи» и воины Трейка тащатся в самом хвосте? Кстати, неужели вас с самого начала не насторожило то, с какой готовностью малазанцы согласились разделить армии? И снова спрашиваю: куда подевался Аномандер Рейк? Куда испарилось Семя Луны? Где тисте анди?

— Все мои сородичи живы, — не выдержала Корлат.

— Ты в этом уверена? — тут же наскочила на нее великая ворониха.

Женщина кивнула.

«А уверена ли я? Нет. Буду ли я их искать? Тоже нет. В Коралле все прояснится. Нужно просто набраться терпения. — Забыв про Лест, она глядела на запад. — А ты, мой дорогой возлюбленный, похититель всех моих мыслей, — ты когда-нибудь освободишь меня? Хотя нет, пожалуй, не надо. Не отпускай меня никогда».

Вестовые «Серых мечей» стремительно пронеслись к арьергарду колонны. Итковиан проводил их взглядом.

— Куда это они торопятся? — спросил Ворчун.

— К своим командирам.

— Наверное, есть новости?

— Скорее всего.

— Неужели в тебе даже любопытство не шевельнулось? А ведь новые несокрушимый щит и дестриант предлагали тебе ехать вместе с ними. Если бы согласился — узнал бы все сразу и в точности. А ты вместо этого тащишься тут со всяким сбродом, с простым народом! О, надо же, в рифму получилось! А не податься ли мне в поэты? А что, буду себе сочинять стихи, сидя в беседке. Или…

— Хватит уже молоть чушь! — крикнула сзади Каменная.

Ворчун изумленно обернулся назад:

— Интересно, и сколько же это времени ты, красавица, ехала в нашей тени?

— В вашей тени? Ха! Размечтался! Еще чего не хватало! Я вообще не имею обыкновения тащиться за кем-то хвостом. И потом, взгляни на солнце. Оно висит слишком низко. Чтобы оказаться в твоей тени, я должна была бы ехать рядом.

— Хорошо, — улыбнулся смертный меч, — ты просто женщина за моей спиной.

— На что это ты намекаешь?

— Да ни на что я не намекаю. Просто констатирую факт: ты держишься у меня за спиной.

— Опять мимо. Я как раз собиралась проехать к «Серым мечам», но только два болвана загородили мне дорогу.

— Каменная, радость моя, мы ведь едем по равнине, а не по дороге. Как мы можем загородить то, чего нет? Места полно: скачи куда угодно. А зачем тебе «Серые мечи»?

— Ну, не все же такие ленивые придурки, как вы с Итковианом! У вас не хватает мозгов даже для того, чтобы проявить элементарное любопытство. Вы тащитесь себе и строите догадки: а о чем, интересно, вестовые могут сообщить своим командирам? Как же, вам знать не к спеху! Мозгов у вас нет! А что касается меня…

— Что касается тебя, — довольно сухо подхватил Итковиан, — ты понапрасну тратишь свое драгоценное время на болтовню с нами.

— Разговор окончен! — огрызнулась Каменная.

Хлестнув лошадь, она резко повернула влево и пронеслась мимо обоих мужчин.

— Хотел бы я знать, что она там услышит, — усмехнулся Ворчун.

— И мне тоже любопытно, — ответил Итковиан.

Они двигались довольно медленным шагом. Следом шел легион Ворчуна, больше похожий на толпу пиратов, которые высадились на берег и теперь рыщут в поисках ближайшей деревушки, дабы ее разграбить. Как-то Итковиан заикнулся насчет того, что солдатам не помешало бы освоить азы военного дела. Однако Ворчун лишь усмехнулся и ничего не ответил.

Смертный меч Трейка терпеть не мог армию и все, что хотя бы отдаленно было связано с дисциплиной. Порядок в его войске поддерживал единственный офицер: бывшему лестарийскому гвардейцу кое-как удавалось справляться с полутора сотнями сорвиголов, которых Ворчун в шутку называл Легионом Трейка.

Итковиан уже давно понял, что этот парень является полной его противоположностью.

— Вот и назад уже скачет… лазутчица, — сказал Ворчун, оглядываясь назад.

— И по-моему, она сильно не в духе, — добавил Итковиан.

— Да уж. Взбеленилась так, будто ее поманили, но не уложили.

Итковиан смущенно поглядел на Ворчуна:

— Прошу извинить меня за любопытство. Но мне казалось, что вы с ней…

— Да, было дело, — усмехнулся смертный меч Трейка. — Но всего один раз, да и то по пьяной лавочке. Причем она тогда набралась сильнее меня. А потом протрезвели — и ни слова о том случае. Однажды попробовали обсудить и тут же поцапались, выясняя, кто из нас больше опозорился… Ну что, красавица? Какие новости?

Каменная осадила лошадь, подняв облако пыли.

— Худ тебя побери, дубина! С какой стати я должна рассказывать?

— Тогда с какой стати ты вообще к нам вернулась?

— Я просто вернулась на свое место в строю, дурень! А ты, Итковиан, не вздумай скалить зубы, иначе я тебя прибью.

— Я бы не советовал тебе этого делать.

— Струсил? Еще бы, собственная шкура каждому дорога.

— Ну? — нетерпеливо спросил Ворчун.

— Что ну?

— Какие новости?

— Удивительные, какие же еще! Других мы в последние дни не слышим. Приятные неожиданности. Счастливые времена…

— Я серьезно спрашиваю.

— Наши давние знакомые объявились, Ворчун. Путешествуют позади нас.

— Какие еще знакомые?

— Помнишь громадную карету, где вместо деревяшек — кости? А за каретой громыхают две телеги, доверху груженные разным хламом. Ой, прости, я оговорилась. Не хламом. Награбленным добром. И знаешь, каким? Трупами! А на козлах кареты сидит старик с шелудивой полосатой кошкой на коленях. Ну как, узнал старых приятелей?

Ворчун разом перестал улыбаться. Глаза его посуровели.

— А Бьюк с ними? — спросил он.

— Я даже его лошади не видела. Либо он улетел, либо…

Смертный меч стремительно развернул лошадь. Шпор на его сапогах не было, и он просто ударил каблуками по бокам ни в чем не повинного животного.

Итковиан не знал, нужно ли ему ехать вместе с Ворчуном. Подняв глаза на Каменную, он удивился. Лицо женщины смягчилось, а синие глаза смотрели с явной симпатией.

— Догони его, а? — тихонько попросила она. — Мало ли что…

Итковиан кивнул, опуская забрало малазанского шлема. «Серому мечу» не требовалось пришпоривать своего коня. Легкое натяжение поводьев — и жеребец послушно развернулся в нужную сторону, обрадовавшись возможности размяться после утомительного шага. Через треть лиги они нагнали Ворчуна, лошадь которого уже начала уставать.

— Эй, Ворчун, сбавь прыть! — крикнул ему Итковиан. — Не гони так быстро, иначе нам потом придется слишком долго ехать обратно.

Ворчун что-то буркнул в ответ. Итковиану даже показалось, что упрямый даруджиец сейчас нарочно поскачет еще быстрее, однако тот натянул поводья. Быстрый галоп сменился легким.

— Переведи лошадь на шаг, — посоветовал Итковиан. — Пусть повертит шеей. Ей нужно восстановить дыхание. — (Ворчун и тут не стал пререкаться.) — Ты так торопился увидеть тех людей, что был готов загнать коня?

— Сам не знаю, что со мною, — признался даруджиец. — И вроде былого жара нет, как тогда, в Капастане. Только, боюсь, холодная ярость еще страшнее.

— Трейку бы это…

— Хватит уже напоминать мне про этого большого полосатого кота! — отмахнулся Ворчун. — Мне ровным счетом наплевать, чего он от меня ждет. И что вам всем дался этот «смертный меч»? Терпеть не могу титулы. Я еще когда в стражниках служил и сопровождал караваны, очень не любил, если меня называли командиром или хуже того — капитаном.

— Ты, никак, задумал расправиться с этими путешественниками?

— Можно подумать, ты не знаешь, кто они такие! — огрызнулся Ворчун.

— Знаю.

— У меня был друг…

— Как же, помню. Его звали Бьюк. Человек, отягченный горем. Я хотел принять его тяготы на себя, но он отказался.

— Да ну? — вдруг повернулся к нему Ворчун. — Неужели отказался?

Итковиан кивнул:

— Наверное, мне следовало действовать более решительно.

— Наверное! — передразнил его Ворчун. — Да тебе нужно было схватить Бьюка за глотку и не спрашивать, чего он там хочет или не хочет. Между прочим, ваша Норула именно так и поступила с этим одноглазым… Анастер его, что ли, зовут? И теперь он едет рядом с нею.

— Ага, движется, словно во сне. От парня осталась одна лишь оболочка. В Анастере не было ничего, кроме боли. А когда ее забрали, вместе с ней исчезла и его сущность. Неужели ты пожелал бы для Бьюка такой участи?

Ворчун поморщился.

Если Каменная не ошиблась, до путников оставалась треть лиги, однако низкие прибрежные холмы закрывали обзор. Только ветер, доносивший скрип колес и фырканье лошадей, подсказывал, что карета и телеги уже совсем недалеко.

Ворчун с Итковианом въехали на гребень холма и… едва не столкнулись с волами, тянущими карету. На лице Эмансипора Риза красовалась странная повязка, не до конца прикрывавшая распухшую челюсть и заплывший правый глаз. При виде как из-под земли взявшихся всадников тощая кошка испуганно прыгнула старику на грудь, оттуда перебралась на левое плечо, а затем перескочила на крышу кареты, исчезнув в складках шкуры к’чейн че’малля. Риз и сам подпрыгнул, едва не загремев с козел вниз. К счастью, этого не случилось.

— Бежумцы! Жашем вы это шделали?

— Просим извинить наше внезапное появление, — произнес Итковиан. — А я смотрю, ты покалечился. Что случилось?

— Фто флушилошь? Жуп фломал. Офифкофая фофтошка.

Итковиан вопросительно посмотрел на Ворчуна.

— Оливковая косточка? — спросил тот у слуги.

— Да! — торопливо закивал Риз и вдруг поморщился. Видимо, движение причинило ему боль. — Фто фам надо?

— Мы хотим узнать правду, Риз. Где Бьюк?

Слуга пожал плечами:

— Фету.

— Ясно, что нету. Это они его?

— Фет! Уфол! Уфефел! — Риз взмахнул руками, изображая крылья. — Флоп, флоп. Фферх. Ф небо.

Ворчун недоверчиво покосился на карету.

— Что ж, будем считать, что так, — вздохнул бывший командир караванных стражников.

Из кареты высунулся Бошелен:

— Почему мы остановились?.. А-а-а, командир! И с ним — один из доблестных «Серых мечей». Что же вы не в форме?

— Я не обязан…

— Полноте, — перебил Итковиана Бошелен, вылезая из кареты. — По правде сказать, меня совершенно не занимает ваш ответ. Давайте без обиняков, господа. Если у вас ко мне дело, учтите, что я очень устал и с недавних пор пребываю в дурном расположении духа. Прежде чем вы раскроете рот, очень советую не сердить меня, иначе я дам волю накопившемуся раздражению, и последствия могут оказаться весьма неприятными. Я не шучу. А теперь позвольте узнать: что вам от нас надо?

— Ничего, — ответил Ворчун.

Тонкие брови некроманта слегка изогнулись.

— Ничего?

— Я приехал узнать насчет Бьюка.

— Бьюка? Ах да. Мы думали: человек, поступивший к нам на службу, имеет перед хозяевами определенные обязательства. Я своеволия не прощаю. Если увидите вашего приятеля, передайте, что он уволен.

— Обязательно передам.

Больше говорить было вроде бы не о чем, и Ворчун немало удивился, услышав слова Итковиана:

— Господин Бошелен, ваш слуга сломал зуб и мучается от боли. При ваших возможностях…

Некромант прищурился:

— Теперь понятно, зачем он нацепил этот странный платок. Честно говоря, я уж думал, будто наш слуга поддался веяниям какой-то местной моды. Выходит, не угадал. Что ж, Риз, я вынужден вновь обратиться к Корбалу Брошу и его искусству врачевания. Ведь ты ломаешь уже третий зуб подряд. И конечно, опять виной всему оливковые косточки. Если ты по-прежнему считаешь эти косточки ядовитыми, то почему не потрудишься извлечь их, прежде чем есть свои любимые оливки? Впрочем, это твое дело.

— Фе фадо помоффи! Фет! Фожалушта!

— Что это ты там бубнишь, дружище? Успокойся и вытри слюни — смотреть неприятно. Думаешь, я не понимаю, насколько тебе больно? У тебя прямо слезы льются из глаз. А бледный какой! Боги, да ты еще и дрожишь? Нет, времени терять никак нельзя! Брош, вылезай, пожалуйста, и не забудь свой черный саквояж. Эй, Корбал, ты меня слышишь?

В ответ карета слегка качнулась.

Ворчун молча развернул лошадь. Итковиан последовал его примеру. Оба, не простившись, двинулись прочь.

— До встречи, господа! — крикнул им вслед Бошелен. — Я очень вам признателен. Мой слуга излишне скромен. Если бы не ваше появление, я бы так и не догадался, что с ним. Уверен: как только Эмансипор вновь обретет способность внятно говорить, он поблагодарит вас.

В ответ Ворчун лишь махнул рукой.

На обратном пути его вдруг разобрал смех.

— Чему ты смеешься? — удивился «Серый меч».

— Ох, Итковиан, думаю, вместо благодарности Риз будет проклинать тебя до конца дней.

— Это за что же? Ему больше нравится сидеть с распухшей челюстью?

— Нет, конечно. Но тут есть над чем подумать. Иногда лечение хуже болезни.

— Я что-то не понимаю.

— А ты в следующий раз спроси у самого Риза. Может, он объяснит тебе более доходчиво.

Стены до сих пор сохраняли запах гари. На коврах и покрывалах темнели бурые пятна — свидетельства убийства жрецов и послушников. Чувствовалось, что их лишали жизни везде, где только заставали. Бойня вершилась повсюду: в храмовом зале и коридорах, в кельях и кладовых.

«Интересно, приятно ли Худу, что его детей убивали прямо в храме, воздвигнутом в его честь?» — подумал Колл.

Казалось, осквернить место, посвященное смерти, не так-то легко. Магическая сила и сейчас еще ощущалась вокруг: холодная, безразличная ко всему. Колл улавливал ее потоки, сидя на каменной скамье возле помещения, служившего усыпальницей.

Мурильо расхаживал по коридору, то попадая в поле зрения Колла, то вновь исчезая. Где-то внутри, в святилище, Рыцарь Смерти готовил место для Мхиби. Прошло уже немало времени с тех пор, как избранник Худа вошел внутрь и тяжелые двери сами собой закрылись за ним.

— Он вообще не выпускает из рук мечи, — произнес Колл, когда Мурильо был почти рядом.

Его товарищ замедлил шаг и повернул голову:

— Ну и что?

— А ты попробуй с мечами в руках застелить постель. Так всю ночь можно провозиться.

Тревога Колла была вполне обоснованной. Она передалась и Мурильо, который попытался обратить все в шутку:

— Забавное зрелище. Я бы не отказался взглянуть.

— Лично я не вижу в этом ничего забавного. Представь, как неудобно что-либо делать с прилипшими к рукам мечами.

Мурильо хотел что-то сказать, но передумал и ограничился лишь негромким ругательством, возобновив свои хождения по коридору.

Пять дней назад они внесли Мхиби в храм и разместили в келье, которую прежде занимал один из старших жрецов. Повозку свою они разгрузили, перетащив мешки и бочки в погреб. Тамошние пол и стены были липкими от пролитого вина. Под ногами хрустели бесчисленные черепки разбитых глиняных кувшинов, а воздух до сих пор хранил дурманящий аромат. Он насквозь пропитал принесенную сюда провизию, которая приобрела привкус спиртного. Коллу это напомнило не лучший период его жизни: почти два года беспробудного пьянства. Друзья тогда советовали ему бороться с жизненными обстоятельствами, однако он, устав от борьбы, поддался жалости к собственной персоне, топя свое горе в вине и эле. Выкарабкавшись из ямы и восстановив свое доброе имя, Колл посчитал, что тот горький пьяница остался на дне. Между тем жизнь делает иной раз странные повороты, и прошлое, о котором не хочется вспоминать, вдруг оживает и завладевает нашим вниманием.

Неожиданно для Колла храм Худа оказался местом, заставившим его обратить мысленный взор внутрь себя. Это напоминало глубокую воронку в песке, яму с зыбкими краями, на дне которой притаилась паучиха, готовая его сожрать. Попытки самоанализа закончились плачевно: вместе с воспоминаниями о днях беспробудного пьянства в душе даруджистанского сановника проснулся безотчетный страх, который теперь обволакивал его со всех сторон.

Мурильо снова появился в поле его зрения.

— «И слепо пляшет муравей», — нараспев произнес Колл.

— Что?! Какой еще муравей? — изумился щеголь.

— Это строчка из детского стишка. Помнишь его?

— Ты, никак, совсем рехнулся?

— Пока еще нет. Во всяком случае, мне так не кажется.

— А мне кажется, дружище. Когда у человека сносит крышу, сам он обычно этого не замечает.

Мурильо двинулся дальше.

«Мир незримо вращается вокруг нас. Слепые пляшут, двигаясь кругами. От себя не убежишь. Яркие ночные сны тускнеют при свете дня. Все в равной степени опасно… Как звали того проклятого поэта? Малесин Злопамятный. Он вроде бы утверждал, что сам был сиротой. И написал чуть ли не тысячу рифмованных страшилок, желая посильнее напугать детей. Однажды в Даруджистане толпа возмущенных горожан пыталась насмерть забить его камнями. Но говорят, он все-таки выжил. Это было много лет тому назад. Мстительного литератора давно уже нет, а стихи его остались. Ребятишки играют и с удовольствием распевают песенки-считалочки… Зловещее наследие, по правде говоря».

Колл тряхнул головой, прогоняя назойливые мысли, и тут же угодил в новую ловушку воспоминаний. Ему вспомнилась его бывшая жена, госпожа Симтал, из-за которой он, собственно говоря, и покатился по наклонной плоскости. Подкупив влиятельных сановников (причем кое с кем из них расплатившись собственным телом), Симтал без зазрения совести объявила мужа умершим, а сама завладела его особняком и состоянием. Незадолго до этого она объявила Коллу, что беременна. Конечно, у него имелись основания усомниться в правдивости ее слов. Симтал владела ложью с тем же искусством, с каким наемные убийцы владеют кинжалом. Так или иначе, никакого официального объявления о рождении наследника не было. Правильнее сказать, Колл ничего об этом не слышал, ибо в те дни он пил так, что едва отличал день от ночи. Но его друзья наверняка должны об этом знать. Допустим, тогда они его щадили… А сейчас?

Колл едва дождался очередного появления Мурильо в коридоре.

— Постой! — окликнул он друга.

— Ну, что еще? Решил показать мне жука, опрокинувшегося на спину? Или червяка, прогрызшего дыру?

— Нет. Я хочу тебя кое о чем спросить.

— Давай спрашивай.

— Скажи, ты слышал что-нибудь о ребенке, родившемся у Симтал?

Мурильо нахмурился:

— По-моему, Колл, ты выбрал неподходящее место для таких вопросов.

— Я задаю тебе этот вопрос там, где он пришел мне в голову.

— Вряд ли ты готов…

— Не тебе судить об этом, Мурильо! Худ тебя побери, я уже несколько месяцев заседаю в Совете Даруджистана. Значит, решать государственные вопросы я готов, а узнать о своем ребенке — нет? Что за чушь?

— Ладно, я отвечу. Но учти: достоверных сведений нет. Одни лишь слухи.

— Только не ври мне!

— И не собираюсь. По официальной версии, храбрый и благородный Колл погиб, а «безутешная вдова» Симтал несколько месяцев не появлялась на публике. Еще бы, она оплакивала мужа, хотя все догадывались…

— Я знаю, о чем все догадывались. Итак, на какое-то время Симтал скрылась от посторонних глаз. Продолжай.

— Вообще-то, мы думали, что она ведет закулисную игру, дабы упрочить свое положение. Раллик следил за нею. По крайней мере, старался держать ее в поле зрения. Он наверняка знает больше моего.

— Мурильо, и ты хочешь, чтобы я поверил, будто вы с ним никогда не обсуждали, что Симтал замышляет или как она выглядит?

— Ну подумай сам: много ли Раллик в этом понимает? Он же профессиональный убийца.

— Уж наверняка он знает, что если у женщины вдруг начинает расти живот и наливаться грудь, причина не в том, что она объелась дынями! Или на даруджистанских улицах ему никогда не встречались беременные?

— Не язви, Колл. Говорю тебе: Раллик не был до конца уверен.

— Конечно, Симтал та еще хитрюга. Она вполне могла подстроить все так, что ребенок якобы родился не у нее, а у кого-то из служанок.

— Раллик ни о чем таком не заикался.

— И это — наблюдательный профессиональный убийца, привыкший подмечать каждую мелочь? Скажешь, и ты тоже никогда не задавался этим вопросом?

— Изволь! — не выдержал Мурильо. — Я изложу тебе свои соображения. Мне кажется, Симтал родила ребенка и кому-то отдала на воспитание. Отказываться от него ей было невыгодно. Думаю, она полагала, что рано или поздно ребенок пригодится: его можно объявить законным наследником, устроить выгодный брак, да мало ли. Сама Симтал вышла из низов и тщательно скрывала свое прошлое. Никто ничего не слышал ни о ее родственниках, ни о прежних друзьях. Даже ты. Скорее всего, она воспользовалась старыми связями и отправила малыша туда, где никому не придет в голову его искать.

— Сейчас ему уже почти три, — прислоняясь к холодной стене, простонал Колл и закрыл глаза. — Три года… Немалый срок.

— Да, пожалуй. Но все это время не было никакого способа найти…

— Вам всего-то и нужна была моя кровь. И тогда Барук…

— Угу, — процедил Мурильо. — Чего проще, правда? Ты постоянно так напивался, что можно было запросто оттяпать руку, не то что кровь тебе пустить…

— И почему же вы этого не сделали?

— А смысл? Ты вспомни себя в ту пору. Хорош папаша! По-моему, тебе тогда кружка эля заменяла и жену, и детей, и вообще все на свете.

— Согласен. Но теперь-то я завязал. Вот уже несколько месяцев подряд мозги у меня не затуманены винными парами.

— Так займись поисками сам. Навести Барука.

— Обязательно это сделаю.

— Слушай, дружище, давай начистоту. Я в своей жизни перевидал достаточно пьяниц. Ты держишься четыре, в лучшем случае — пять месяцев, а тебе кажется, что ты всегда был трезвенником. А я прекрасно помню, как ты счищал с одежды следы блевотины, как ронял голову на мокрый стол и засыпал. Или падал со стула и храпел на грязном полу. Я бы не стал торопить события. Слишком мало времени еще прошло. Не обижайся.

— Мурильо, я нисколько не виню тебя. У тебя есть все основания проявлять осторожность. А у меня появилась серьезная причина, чтобы и впредь держать себя в руках. Теперь все изменилось. Понимаешь? Ребенку не нужен отец-забулдыга.

— Колл, а как ты вообще это себе представляешь? Ты что, просто отправишься туда, где воспитывается малыш, и заберешь его?

— Почему бы и нет? Он же мой, и закон на моей стороне.

— Допустим. Но ребенок — не кукла, которую можно посадить на каминную полку и любоваться.

— Думаешь, я не сумею поднять ребенка?

— Уверен, что не сумеешь, Колл. Но если все сделать правильно, ты можешь наблюдать за тем, как он растет, помогать наследнику деньгами, и тогда у него появятся возможности, которых без твоей поддержки ему не видать.

— Тайный благодетель? Хм, это было бы весьма… благородно.

— Давай по-честному: для тебя это было бы удобно. Ничего благородного и героического в этом нет.

— И ты еще называешь себя моим другом?

— Да, представь себе.

— И, по правде говоря, имеешь на это полное право, — вздохнул советник, — хотя, признаться, сам я и не знаю, чем заслужил такую дружбу. Так вот, Мурильо…

— Колл, я тебе серьезно говорю: полуразрушенный храм Худа — неподходящее место для такого разговора. Давай отложим его на потом.

Тяжелые каменные двери усыпальницы распахнулись.

Бормоча что-то себе под нос, советник поднялся со скамьи.

Рыцарь Смерти вышел в коридор и остановился перед Мурильо.

— Несите женщину, — велел неупокоенный воин. — Приготовления закончены.

Колл подошел и заглянул внутрь усыпальницы. Посередине камни пола были разворочены, и на их месте зияла большая яма. У стены громоздились горы каменных обломков. У даруджийца внутри все похолодело.

— Да это же могила! — воскликнул он.

Встревоженный Мурильо вбежал в усыпальницу, увидел яму и едва удержался, чтобы не схватиться за меч.

— Ты что это задумал, глупец? — закричал он на Рыцаря Смерти. — Мхиби еще жива!

Воин вперил в Мурильо взгляд безжизненных глаз и повторил:

— Приготовления закончены.

Ноги Мхиби по щиколотку утопали в пыли. Куда это она попала? В пустыню? Северная равнина исчезла. Исчезли и страшные волки, столь долго охотившиеся за нею. Однако местность вокруг была еще хуже тех холодных болотистых просторов. Ни травинки, ни ветерка. Даже кровожадные слепни, нещадно кусавшие женщину, больше не жужжали над головой. Наверное, несколько насекомых все же уцелело, ибо кто-то копошился у нее в волосах.

Мхиби чувствовала, что молодое, сильное тело, которое так радовало ее во сне, слабеет. И причина отнюдь не в усталости. Тело словно бы… растворялось. Она становилась бесплотной. Это было самым ужасающим открытием.

Рхиви подняла голову. Бесцветное небо, где нет ни солнца, ни облаков. И все же этот пустынный мир чем-то освещался. Источник света казался невероятно далеким. Мхиби задрала голову, стараясь хоть что-то рассмотреть в пустом небе, и тут же почувствовала дурноту.

Так недолго и с ума сойти: сознание отказывалось понимать то, что видят глаза. Лучше уж глядеть прямо перед собой. Мхиби побрела вперед. А может, назад? Или же по кругу? Последнее предположение показалось ей наиболее достоверным. В таком случае она шла по большому кругу, ибо пока еще не наткнулась на свои собственные следы. Ей было все равно, куда идти: любое направление заводило в тупик неизвестности.

Легкие отчаянно болели. Кажется, они теряли способность дышать. Еще немного, и они тоже растворятся. Когда-то бедная женщина боялась, что волки растерзают ее на куски. Теперь, похоже, ей угрожает нечто противоположное. Волков больше нет. Да и вообще все вокруг изменилось. А может, она столкнулась с загадкой, которую ей никак не разгадать? Слишком поздно. Времени не осталось. Она сгинет в забвении.

Бездна, которую Мхиби когда-то видела в кошмарных снах, была хаотическим скоплением сражающихся душ. Там дули яростные ветры, отравленные воспоминаниями. Наверное, та бездна была всего лишь порождением ее воображения. Настоящую Бездну она видит сейчас. Она окружена Бездной со всех сторон.

Вдали, справа от нее, что-то мелькнуло. Нечто громадное и зловещее. Нет, ей не показалось. Она даже видела силуэт… Или не видела? А может, этот мир распадается вместе с нею? И что тогда успеют узреть ее глаза?

Рхиви не ошиблась! Чудовище — вон оно, замерло в пыли. И ее неотвратимо тянет в ту сторону. Мхиби застонала от ужаса, однако побрела вперед.

С каждым ее шагом чудовище становилось все больше, пока не заняло собою треть неба. Вверх, будто колонны храма, уходили окровавленные ребра. Каждое из них покрывали глубокие шрамы, трещины, вздутия. На глазах у Мхиби ребра вдруг обросли кожей. По жилам, вспыхивая ярко-красными молниями, неслись потоки крови. Кровь вытекала, скрываясь в пыли. Жизнь уходила из неведомого монстра. И из самой Мхиби тоже.

— Ты моя? — услышала она хриплый голос, раздающийся изнутри. — Мое сердце еще здесь? Оно слабеет. Ты — это я?

Мхиби вдруг захлестнули потоки чужих чувств. Похоже, и они тоже исходили изнутри. Ее обжигало чужой болью. Боль грозила затопить ее и расплавить.

Бедняжке захотелось убежать прочь.

Но чудовище уже почуяло ее. Оно требовало остаться.

Подойти совсем близко, на расстояние вытянутой руки.

Дотронуться. Прикоснуться к нему.

Мхиби закричала. Ее окутало облаком пыли, застилавшим глаза и мешавшим видеть. Женщина стояла на коленях, чувствуя, как ее буквально разрывает на части. Ее дух, каждая ее частичка восстала в последний раз в отчаянной попытке выжить.

«Надо убежать от этого жуткого существа».

Однако несчастная не могла даже шевельнуться.

Некая неведомая сила коснулась ее и куда-то потащила.

Земля под ногами наклонилась, и пыль превратилась в стекло.

Мхиби встала на четвереньки. Моргая слезящимися глазами, она силилась увидеть то, что творится вокруг. А мир кружился в странной пляске.

Ребра чудовища превратились в ноги.

Кожа исчезла, став паутиной.

Мхиби неотвратимо скользила вниз.

Глава двадцать третья

Будь черные моранты более разговорчивыми, история их Достигшего (он же Меченый) стала бы широко известной. Мы узнали бы, чем он занимался до заключения союза с Малазанской империей, о его деяниях во время завоевания Генабакиса, а также о том, какое место отводилось Достигшему в иерархии морантов. И можно предположить, что история его жизни породила бы не одну легенду.

Бадарк Натийский. Забытые герои

Далеко на западе, заслоняя собой звезды, темнела громада гор Видений. Было зябко, и лейтенант Хватка поплотнее закуталась в плащ. Слева, на другом берегу серебристой от звездного света реки, виднелись стены Сетты. Город оказался ближе к реке и горам, чем указывали карты, и это радовало.

Хватка вперилась взглядом в тропу, что пролегала внизу, силясь увидеть хоть какие-то признаки движения. Этому мешал туман; он появился сразу после дождя. С сосновых ветвей гулко падали капли.

Рядом чьи-то сапоги чавкнули по мокрой, замшелой земле, а затем скрипнули на граните. Оглянувшись, Хватка кивнула и продолжила наблюдение за тропой.

— Подождем еще немного, — сказал подошедший капитан Паран. — Путь неблизкий.

— Да уж, это точно, — согласилась лейтенант. — Вообще-то, Мутная видит в темноте, как кошка.

— Будем надеяться, ее не потянет бродить по лесу.

— Будем, — ответила Хватка и мысленно добавила: «Хотя бы здесь этой девке хватило благоразумия».

Паран опустился на корточки рядом с лейтенантом:

— Хорошо бы облететь город и сберечь время. Тогда можно было бы туда и не соваться.

— Думаете, если в Сетте оставлены дозорные, они нас не заметят? То-то и оно, капитан. Мы не знаем, каким образом Паннионский Провидец следит за этими землями, но уж точно мы тут не одни. Нас и ночью наверняка обнаружат. Словом, рискованное это дело.

— Быстрый Бен уверяет: здесь только орлы и больше никого. Да и то они поднимаются в небо лишь днем. После наступления темноты их можно не опасаться.

— Штырь с ним согласен, — отозвалась Хватка. — Да и Сапфир, Черенок и Пальчик — тоже. Понимаете, капитан, можно, конечно, лишний раз потрястись на спине у этих летающих червяков. Но поскольку нам нужно…

— Тише! Кажется, кто-то идет.

Естественно, это была Мутная. Она не отказала себе в удовольствии мелькнуть призрачной тенью, потом исчезнуть, появившись в десяти шагах, затем снова пропасть из поля зрения… и так до самого места, где находились Паран с Хваткой. Оба нарочно замерли, но все же Мутная сумела их найти. Блеснув зубами, она с довольным видом встала напротив.

— Впечатляющий трюк, — пробормотал Паран. — Ну как, будешь докладывать или нам подождать сержанта? А может, Мураш и другие еще в полулиге отсюда?

— Да они всего в тридцати шагах! — перестав улыбаться, ответила Мутная. — Неужели вы их не слышите, капитан? Вот это Штырь идет. Зацепился своей вонючей власяницей за ветку. Шаги впереди — Мураш. Семенит кривыми ножками, как обезьяна. Чавканье слышите? Это Колотун. Самое удивительное, что тише всех передвигается Деторан.

— Что-то я ничего такого не слышу. Небось, ты это сама придумала? — недоверчиво спросил Паран.

— Никак нет, — хлопая ресницами, ответила Мутная. — Ничего я не выдумала.

Хватка едва удержалась, чтобы не въехать подруге локтем под ребра.

— Иди и приведи наших, — угрожающе прошептала она.

«Как ты не понимаешь, дура? Если солдаты издают столько звуков — они наверняка потеряли тропу. Хотя, вообще-то, никакого шума и впрямь не слышно. Паран поймал тебя на вранье, и это тебе не по душе. Естественно, кому понравится, когда его гладят против шерсти».

— Эй, солдат, — повысила голос Хватка, — а ну-ка исполняй приказ!

— Слушаюсь, госпожа лейтенант.

Мутная скользнула вниз и растворилась в темноте.

Капитан хмыкнул:

— Надо же, а я ведь чуть не купился.

Хватка покосилась на него:

— Мутная думает, что сумела задурить вам голову.

— Ну и пусть себе думает. Не станем ее разочаровывать!

Женщина ничего не сказала, но ухмыльнулась.

«Проклятье, капитан, похоже, ты теперь и впрямь стал нашим. Наконец-то мы нашли себе подходящего командира».

— А вот и они, — прошептал Паран.

Напрасно Мутная считала себя неподражаемой. Остальные почти не уступали ей в искусстве передвигаться, не издавая лишних звуков. Сжигатели мостов шли с оружием наготове, позаботившись о том, чтобы доспехи не гремели и не лязгали. Мураш поднял руку, и все послушно остановились. Затем указательный палец сержанта прочертил в ночном воздухе круг. Взвод все так же бесшумно рассредоточился, каждый боец нашел себе подходящее укрытие. Вылазка закончилась.

Мураш поднялся туда, где его ждали Паран с Хваткой. Но еще раньше возле них появился Быстрый Бен.

— Капитан, я говорил с заместителем Меченого, — шепотом сообщил маг.

— Что нового?

— Моранты тревожатся за своего командира. Инфекция быстро распространяется по руке. Меченому осталось жить считаные недели. Его и сейчас аж крутит от боли. Один Худ знает, как бедняга ухитряется владеть собой.

— Об этом мы с тобой поговорим потом, — перебил чародея Паран. — А теперь послушаем Мураша.

Подошедший сержант уселся на сырой мох. Хватка подала ему фляжку. Мураш отхлебнул вина и вернул фляжку лейтенанту, после чего высморкался, вытер усы и еще около минуты их расправлял.

— Если ты намерен еще и обнюхать собственные подмышки, добра не жди! — предупредил его Паран. — Мое терпение не безгранично. Рассказывай уже, что вы видели в Сетте!

— А чего там смотреть? Пустой город. Даже призраков нет. Пустые улицы, пустые дома. И повсюду следы пиршеств.

— Каких еще пиршеств?

— Известно каких. Как в Капастане. Груды обгорелых костей и пепла на улицах… Да, забыл сказать. На четырех городских башнях гнездятся большие птицы. Мутная специально туда забиралась.

— Да неужели? А нам она не похвасталась.

— Мы еще днем заметили, что башни густо изгажены птичьим пометом. Должно быть, горные грифы облюбовали их себе под гнезда.

— А Мутная уверена, что ее не заметили?

— На все сто. Мы старались загораживать обзор. Это непросто, поскольку… словом, надо видеть эти башни. Однако птицы свили там гнезда.

— Великих воронов не встречали? — поинтересовался Быстрый Бен.

— Нет. А что это ты вдруг спросил?

— Да так. Правило остается прежним: не доверять ничему, что появляется в небе. И втемяшь это в голову всем солдатам. Понял?

— Будет исполнено, маг.

— Еще что-нибудь видели? — осведомился Паран.

— Больше ничего. Сетта — мертвый город. Вероятно, Маурик такой же.

— Забудь про Маурик, — сказал Паран. — Мы обойдем его стороной.

Эти слова насторожили Хватку.

— Только мы, капитан?

— Нам приказано быть стрелой, пущенной вперед, — ответил Быстрый Бен. — На всем пути до Коралла.

Мураш что-то недовольно пробурчал себе под нос.

— Говори громче, сержант, — обратился к нему Паран. — Тебе что-то не нравится?

— Да так, пустяки.

— Выкладывай уже, в чем дело!

— Ну, просто Колотун со Штырем и так скулят насчет исчезнувшего ящика с «морантскими гостинцами». Они рассчитывали в Маурике пополнить запасы. Представляю, какой вой теперь поднимут саперы!

Хватка вопросительно взглянула на Парана и Быстрого Бена.

— Это я виноват, — признался маг. — Хотел ведь поговорить с Колотуном, но совсем забыл. Прямо сейчас к нему и схожу.

— «Гостинцы» иной раз бывают дороже хлеба, — забубнил Мураш. — Если мы попадем в беду…

— Да не скули ты раньше времени! — одернула его Хватка. — Мосты сжигают за спиной, а не разводят огонь впереди себя. Скажи саперам, чтобы успокоились. Если вдруг мы попадем в такую передрягу, что пятнадцати «руганей» и тридцати «шрапнелей» окажется мало… ну что ж, одной грудой костей станет больше.

— Прекратить болтовню! — потребовал Паран. — Маг, предупреди морантов. За ночь мы сделаем еще один перелет. К рассвету желательно добраться до реки Эрин. Хватка, проверь, хорошо ли замаскированы знаки-пирамидки. Нельзя, чтобы они бросались в глаза, иначе мы себя выдадим, и вот тогда и впрямь мало не покажется. Ясно?

— Так точно, капитан.

— Тогда за дело.

Паран наблюдал, как солдаты спускаются. Вдруг он почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Неужели Мутная никак не угомонится? Он обернулся и увидел Меченого — командира черных морантов.

— Есть разговор, капитан.

— Слушаю.

— Я хочу знать, благословил ли ты баргастских богов. Если не в Капастане, то в каком-нибудь другом месте.

— Мне говорили, что баргасты могут попросить меня об этом. Но пока что никто ко мне не обратился.

Воин в черных доспехах немного помолчал, а затем спросил:

— Ты ведь признал их место в сонме богов?

— А почему бы и нет?

— Я могу считать такой ответ утвердительным?

— Да. А в чем дело? Что-то случилось?

— Ничего особенного. Просто я скоро умру и хочу знать, что ожидает мою душу.

— Значит, баргастские шаманы все-таки признали, что баргасты и моранты — одних кровей?

— Все их признания и заявления не имеют ровным счетом никакого значения.

— А мои имеют?

— Ты — Управитель Колоды.

— Расскажи мне, Меченый, что вообще в свое время разделило морантов и баргастов? Почему между вами вдруг возникла пропасть?

Морантский командир с трудом поднял сморщенную руку:

— Возможно, в ином мире эта рука совсем здоровая, а здесь она слабая и безжизненная. Быть может, там она ощущает крепкое рукопожатие некоего духа. Того, который с нетерпением ждет моего перехода в тот мир.

— Интересные у тебя воззрения, — сказал Паран.

— Баргасты считают нас слабыми и нежизнеспособными. Сухой ветвью, которую нужно отсечь.

— Но вы-то себя такими не считаете?

— Мы не боимся перемен. Мы не противимся изменениям. Баргасты должны понять, что им необходимо расти, даже если рост и сопровождается болью. Они должны узнать то, что моранты постигли давным-давно, в те далекие времена, когда отказались обнажать мечи и стали вести переговоры с тисте эдур — серокожими морскими странниками. Тогда мы узнали, что и они тоже устали воевать и готовы к миру.

— Ты сказал — тисте эдур?

— Да. Дети сокрушенного магического Пути. Осколок его сохранился в обширном лесу, который вы зовете Морантским. Этот лес стал нашей новой родиной. Куральд Эмурланн — истинное лицо Тени. Там же поселились и оставшиеся тисте эдур. Их было совсем мало. Мы радушно приняли их. Потом они ушли из Морантского леса, но их наследие помогло нам стать такими, какие мы сейчас.

— Достигший, я должен обдумать и понять сказанное тобой. Наверное, появятся вопросы. А сейчас я все же прошу тебя ответить на тот, что задал в самом начале нашей беседы.

— Баргасты считают, что мы были обязаны перебить всех тисте эдур. В их глазах мы совершили тягчайшее преступление. Однако мне интересно: Исконные Духи — ставшие ныне богами — относятся к этому так же или иначе?

— У древних духов было время как следует обо всем поразмыслить, — ответил Паран. — Иногда большего и не требуется. Терпимость — сердце мудрости.

— Если так, капитан, ты должен гордиться.

— Гордиться? Чем?

Негромкий сигнал возвестил о том, что сжигатели мостов готовы отправиться дальше.

— Я возвращаюсь к Дуджеку Однорукому, — произнес Меченый. Он помолчал, а затем добавил: — Малазанская империя мудра. Я нахожу это даром редким и драгоценным. И потому желаю ей — и вам всем — добра.

Морант ушел. Парану тоже нужно было идти к своим.

«Терпимость, — подумал он. — Запомни это слово, Ганос. Кто знает, возможно, оно станет точкой опоры во всех грядущих событиях…»

Мул Круппа вскарабкался по склону насыпи и очутился в самой гуще малазанских пехотинцев. Те проворно расступились, освобождая проход норовистому животному. Не задержавшись на дороге, мул вновь спустился вниз и понесся по равнине. Вдогонку полетели крики и советы, предназначавшиеся Круппу.

— Безмозглая скотина! — громко вопил толстяк. — Ты что, ослеп, упрямое порождение Бездны? Остановись! Слышишь? Крупп велит тебе остановиться!.. Ну, куда ты рванул? О нет! Только не туда!

Мул встряхнул головой, повернулся и понесся к шатрам ближайшего клана Белолицых баргастов. Оттуда ему навстречу выбежала толпа ребятишек, чьи лица были устрашающе раскрашены.

Мул перепугался и остановился как вкопанный, отчего Крупп едва не слетел на землю. После этого животное двинулось дальше неспешной трусцой, похлестывая себя хвостом по спине.

Бедному коротышке только чудом удалось не свалиться.

— Упражнение в глупости! — крикнул даруджиец, обращаясь к сорванцам, бежавшим рядом с мулом. — Ну как же, сила есть — ума не надо! Иначе бы вы не гоготали над печальной участью несчастного Круппа. Но что с вас взять? Избыток отроческой силы при недостатке ума и опыта дает такие вот плоды. Дорогой Крупп, прости этих оболтусов, ибо прощение и дружелюбие всегда были лучшими качествами твоей широкой и отзывчивой натуры. Эти несчастные ребятишки находятся в том возрасте, когда столь необходим мудрый, но строгий наставник. Поведение означенных созданий дает Круппу основание полагать, что они просто подражают взрослым, перенимая, как свойственно детской натуре, не лучшее, а худшее. Увы, глупцы с отвратно размалеванными лицами, вы хотя и бегаете на двух ногах, но умом своим недалеко ушли от этого четвероногого упрямца. Ваши прыжки и кривляния — предвестники плачевной судьбы, ожидающей ваш народ, ибо безмозглые дети, превратившись в безмозглых взрослых, обрекают свое племя на гибель. Да, ваше племя обречено! Обречено!

— Они не поняли ни одного слова из твоей болтовни, Глыба Сала!

Обернувшись, Крупп увидел, что к нему подъезжают Хетана и Кафал. Баргастка улыбалась во весь рот:

— Тебе повезло, даруджиец, иначе эти детишки вырвали бы тебе сердце из груди! Какой баргаст останется спокойным, слушая подобные проклятия?

— Проклятия? Дорогая моя, виной тому вовсе не Крупп, а его несносный характер. Раскаленная ярость, вырывающаяся из Круппа, была готова сжечь все вокруг. А все началось с этого отвратительного мула.

— Я бы его даже есть не стала, — призналась Хетана. — А ты, брат?

— Одни кости, — согласился Кафал.

— И тем не менее Крупп смиренно просит его простить, а также пощадить эту безмозглую скотину. Вы ведь тоже дети, но дети Хумбрала Таура, а у него не может быть глупых отпрысков. Остается только пожалеть, что у этих маленьких горлопанов не столь достойные отцы.

— У нас к тебе вопрос, Глыба Сала.

— Вам достаточно его задать, и Крупп тут же ответит. Озаренные светом истины, его слова подобны маслу, умащающему твою безупречную кожу. Я ощущаю аромат. Он исходит вот отсюда — чуть повыше твоей левой груди. Крупп обладает…

— Я давно знаю, чем ты обладаешь, — нетерпеливо оборвала его Хетана. — А теперь заткнись и слушай. Приглядись к малазанским солдатам на дороге. Видишь повозки с навесами и пехотинцев, что идут в облаках пыли?

— Несравненная Хетана, твоя наблюдательность поражает Круппа в самое сердце. Не умолкай, я готов слушать тебя целую вечность. И пусть твои слова будут каплями воска, которые сольются в громадную свечу, дабы я смог зажечь негасимое пламя любви в честь…

— Я тебе сказала: приглядись. Понаблюдай, даруджиец! Ты не замечаешь ничего странного в наших союзниках?

— Что касается настоящего, а также прошлого и будущего — Круппа всегда восхищали малазанские тайны. Удивительные люди эти малазанцы. Что я вижу, когда смотрю на них? Дисциплинированные, не слишком опрятные на вид, что, прямо скажем, неудивительно, ибо они идут не одну лигу подряд. Итак, дорогая Хетана, Крупп узрел на дороге лишь идущих солдат и поднимаемую ими пыль. Пыли, кстати, гораздо больше.

— Вот и я так думаю, — буркнула Хетана.

— У тебя острые глаза.

— Значит, ты тоже заметил?

— Что именно, дорогая? Твои соблазнительные округлости? Разве от глаз Круппа могла укрыться столь удивительная, хотя и несколько дикая красота? Настоящий цветок равнин…

— …Который вот-вот убьет тебя, — засмеялась баргастка.

— Цветок прерий, что расцветает на колючем кактусе.

— Смотри не уколись, Глыба Сала!

— Круппу всегда была присуща осторожность. Крупп со свойственной ему проницательностью давно понял: не всего, чем наслаждается глаз, можно касаться руками.

— Нынче утром, — продолжала Хетана, — я видела, как одна-единственная рота моряков ставила шатры для трех рот. По всему малазанскому лагерю. Интересно, да?

— Малазанцы — они такие. Им знакома взаимовыручка. На них можно положиться!

Хетана подъехала вплотную и схватила толстого коротышку за воротник плаща, наполовину вытащив его из седла. На лице баргастки играла зловещая улыбка.

— Слушай, Глыба Сала, — угрожающе произнесла она, — после того как я возлягу с тобой, мулу понадобятся волокуши, чтобы тащить твои жалкие останки. Ты тоже здорово умеешь напустить пыли своими словами. Редкая способность. Но ничего, пусть только стемнеет. Я выдавлю из твоих легких весь воздух. У тебя надолго отпадет желание болтать, ибо ты не сумеешь пошевелить языком. Клянусь, я это сделаю, чтобы показать тебе, кто здесь хозяин. А если ты произнесешь еще хоть слово, я не стану дожидаться темноты. Я позову этих малолеток и всех остальных и устрою такой балаган, который ты не забудешь до конца своих дней… Что глазки выпучил? Понял? А теперь убери свои жирные колени и не дави мулу бока. Ему от этого худо. Бедняга и так страдает, что он не лошадь. Он же видит, как ездят другие всадники. Ты замечал, какие у него умные и внимательные глаза? Не у каждого человека такие… Ну вот, я все тебе сказала, Глыба Сала. До вечера, и уж тогда я тебя расплавлю: ух как ты начнешь таять!

Хетана выпустила Круппа. Тот поерзал в седле и раскрыл было рот, намереваясь что-то сказать, но тут же снова его захлопнул.

— А он быстро учится, сестра, — смеясь, заметил Кафал.

— Все вы быстро учитесь, братец. Он обречен.

И баргасты ускакали прочь.

Глядя им вслед, Крупп извлек носовой платок и, как всегда, принялся отирать взмокший лоб.

— Боги милостивые, вот так поворот! Ты слыхал, мул? Это Крупп-то обречен? Обречен, ха!

Скворец еще раз взглянул на стражниц Серебряной Лисы:

— Обратно в свой отряд вы не вернетесь.

— Но Серебряная Лиса исчезла, — попробовала возразить одна из женщин. — Нам теперь некого охранять.

— Я уже сказал: в свой отряд вы не вернетесь. Останетесь в моем распоряжении. Есть еще вопросы? Нет? Тогда идите.

Малазанки разочарованно переглянулись, отсалютовали и ушли. Все происходило на глазах у Артантоса, который не преминул заметить:

— Иногда это выходит нам боком.

Скворец покосился на знаменосца:

— Что ты имеешь в виду?

— Стиль командования Дассема Ультора. Малазанским солдатам позволено думать, сомневаться, спорить…

— И это, знаменосец, сделало нас лучшей армией в мире.

— Тем не менее…

— Никаких «тем не менее». Вот тебе причина, почему мы лучшие. Когда понадобится — приказы станут строгими. Ты увидишь настоящую дисциплину. Просто сейчас она не выпячивается, но она есть. Крепкая дисциплина.

— Вам лучше знать, командор, — пожал плечами Артантос.

Скворец повел лошадь в загон. Вечерело. Солнце почти уже село, и солдаты торопились расставить шатры. Пахло дымом первых костров. Люди устали. Марш начался еще затемно и изобиловал ускоренными переходами.

«Так нельзя. Нужно хотя бы на три дня отменить утренние переходы и увеличить время привалов, иначе войско подойдет к Кораллу измотанным. А уставшая армия — побежденная армия».

Отдав лошадь конюху, Скворец направился к шатру Дуджека.

Возле шатра на заплечных мешках расселся отряд военных моряков. Все были в доспехах и шлемах. Лица покрывал густой слой дорожной пыли, из-под которого проступали шрамы. Увидев Скворца, никто даже не встал.

— Можете сидеть, — бросил он морякам и вошел внутрь.

На полу, устланном ковром, была развернута карта. Дуджек стоял перед ней на коленях и что-то бормотал себе под нос. Карту подпирал зажженный фонарь.

— Разделенная армия разделяется снова, — сказал Скворец, усаживаясь на походный стул.

Дуджек мельком взглянул на него и вернулся к карте.

— Ты про моих охранников?

— Про них.

— Они и в лучшие-то времена были не ахти, а сейчас уж тем более.

Скворец вытянул ноги. Левая, как всегда, ныла.

— Эти ребята ведь, кажется, все из Унты? Что-то я давненько их не видел.

— Ты их не видел, потому что я велел им не попадаться на глаза. «Не ахти» — это я еще мягко выразился. Они не являются частью нашей армии и никогда не станут ею. И в душе я даже рад этому: мне такие солдаты не нужны. Но отдавать тебе честь они не стали бы в любом случае. Они и мне-то салютуют через раз, хотя и поклялись меня защищать.

— Ладно, Худ с ними. Наша армия сильно устала. Это намного серьезнее.

— Знаю. Если Опонны подарят нам удачу, то после переправы через Маурик мы сбавим темп. Отдохнем немного. И потом — бросок на Коралл.

— Это что же получается, Дуджек? Короткая передышка, а потом — новая гонка? Помнишь, как мы чуть ли не бегом двигались на Мотт? И чего нам это стоило? Нельзя допустить повторения. Сейчас потери могут быть куда более значительными.

Верховный кулак принялся сворачивать карту.

— Не теряй веру, друг мой, — сказал он Скворцу.

Обернувшись, командор заметил вещевой мешок, прислоненный к опорному шесту шатра. На крюке висели старинные ножны с таким же старинным коротким мечом.

— Уже? Так скоро?

— Наверное, ты просто не обращал внимания, — ответил Дуджек. — После разделения с армией Каладана Бруда мы пересылали людей без перерыва каждую ночь. Проведи перекличку, Скворец, и увидишь, что шести тысяч бойцов не хватает. К утру получишь обратно свою армию — ну, точнее, примерно половину. Ты должен плясать от радости.

— Вместо тебя нужно было лететь мне. Риск слишком велик.

— Вот именно — риск. Неужто до сих пор не уразумел, что ты для армии намного важнее, чем я? И так было всегда. Ну, кто я для солдат? Однорукий страшила в причудливой форме. Или что-то вроде диковинной зверюшки.

Командор с грустной улыбкой глядел на простые, почти солдатские, доспехи Дуджека, где хватало вмятин и царапин.

— Ну, насчет зверюшки я, может, и загнул, — пошел на попятную верховный кулак. — Но в любом случае… надо выполнять приказ императрицы.

— Ты постоянно на это ссылаешься.

— Скворец, Семиградье пожирает само себя. Над континентом бушует Вихрь Дриджны, а пески пустыни обильно политы кровью. Адъюнктесса Тавора и ее новая армия появились там слишком поздно. Знаю, тебе надоели войны и ты хочешь уйти в отставку. Но взгляни на тамошние события глазами Ласин. У нее остались всего два командира, знающие Семиградье. Единственная опытная армия застряла на Генабакисе. Если уж придется кем-то из нас жертвовать на войне с Паннионским Домином, она охотнее пожертвует мною.

— Она мыслит отправить нашу армию в Семиградье? Уж лучше прямо к Худу.

— Если Ша’ик разобьет силы новой адъюнктессы, то какой выбор останется у Ласин? Императрица хочет видеть тебя главнокомандующим нашими войсками в Семиградье.

— А тебя куда же? — удивленно моргая, спросил Скворец.

— Ласин сомневается, что я уцелею в паннионской заварухе, — честно сказал Дуджек. — Если же случится чудо и я останусь жив, меня ждет Корелрийская кампания. Наши там увязли по самые уши. Но ты же не хочешь отправляться на Корелри.

— Мои желания, Дуджек, для императрицы ничего не значат. Думаю, то же самое она сказала бы и мне, заикнись я об отставке. Я ведь тебе уже говорил, что намерен уйти из армии. Если понадобится — просто исчезнуть. Я устал от бесконечных сражений. Хватит. Меня вполне устроит какая-нибудь хижина в забытом богами уголке. Главное — чтобы подальше от границ Малазанской империи.

— И жена, которая будет лупить тебя сковородкой по голове. Радости семейной жизни. Думаешь, Корлат согласится? — Старик произнес это вовсе не язвительно, а добродушно.

Скворец улыбнулся:

— Да Корлат сама же это и предложила. Что же касается сковородки, похоже, это из арсенала твоих собственных кошмаров. Ладно, пусть не хижина. Мне подошла бы и старая крепость где-нибудь в горах. Дикая красота природы… Захватывающий вид с парапетов…

— Недурно, — протянул Дуджек. — Внутренний двор можно превратить в огород и воевать там с сорняками… Ладно, пусть это останется нашей тайной. Тем хуже для Ласин. Если после Коралла я останусь жив, то отправлюсь с армией в Семиградье. Ну а если меня прибьют в паннионском логове, мне станет не до забот Малазанской империи.

— Ты выкарабкаешься, Дуджек. Тебе всегда везло.

— Надежды мало, но я попробую… Вот что, моранты вряд ли прилетят раньше полуночи. Давай в последний раз поужинаем вместе.

Это прозвучало довольно зловеще, и на миг между старыми друзьями воцарилась напряженная тишина.

— Я хотел сказать, в последний раз перед нашей встречей в Коралле, — слабо улыбнувшись, пояснил верховный кулак.

— Я так и понял. С удовольствием принимаю твое приглашение, — ответил Скворец.

К юго-западу от реки Эрин начинались обширные пустоши. Над ними, вздымая песок и пыль, проносились ветры, дувшие с Заселенной равнины. Впереди, почти на самом горизонте, поднимался горный хребет со странным названием Божий Шаг. Он тянулся на долгих шестьдесят лиг, загораживая путь на юг. Восточным краем эти горы вдавались в густые леса, простиравшиеся до самого Ортналова Разреза и еще дальше, до Коралловой бухты. Леса вплотную подходили к самому Кораллу.

Ортналов Разрез находился примерно в двадцати лигах от залива. Попадая на дно этого необычайно глубокого ущелья, красноватые воды реки Эрин вдруг становились черными и непроницаемыми.

Самой расселины пока было не видать, однако Паран, летевший на кворле, знал, где находится пропасть. Моранты, сопровождавшие капитана и сжигателей мостов, подтверждали, что до ущелья уже недалеко. Паран был больше склонен верить им, нежели малазанским картам. Он не впервые сталкивался с неточностью карт, а черные моранты досконально изучили эти места. Их лагерь находился в труднодоступной части гор Видений, откуда эти странные воины в блестящих черных доспехах почти каждую ночь вылетали на разведку, подмечая каждую мелочь, дабы наметить оптимальные подходы к Кораллу — на будущее.

Со стороны Божьего Шага дул попутный ветер. Если он не ослабнет, к рассвету они достигнут устья реки Эрин и затаятся на весь день, чтобы завтрашней ночью пролететь над черными водами Ортналова Разреза и достичь окрестностей Коралла.

«Там мы поймем, какие сюрпризы приготовил Паннионский Провидец. Найдем его ловушки и, если возможно, уничтожим их. А после этого нам с Быстрым Беном…»

Мысль оборвалась. Подчиняясь невидимой команде, кворлы свернули к западному берегу реки. Паран вцепился в доспехи морантского наездника. Невзирая на шлем, в ушах свистел ветер. Стиснув зубы, капитан еще ниже пригнул голову, пытаясь спрятаться от ветра за спиной летуна. Кворл начал снижаться.

В предрассветном сумраке виднелся каменистый берег. Кворл опустился еще ниже. Он перестал махать крыльями и теперь плыл в струях воздуха. Обернувшись назад, Паран заметил, что другие кворлы летят следом. Это успокоило его, но только отчасти. Вообще-то, изначально спуск предполагался совсем не здесь.

— Что случилось? — крикнул малазанец, стуча пальцами по доспехам моранта.

— Там впереди падаль, — ответил тот, вставляя в слова странные щелкающие звуки, к которым Паран никак не мог привыкнуть.

— Ты, никак, проголодался?

Воин в хитиновой броне не ответил.

«Ладно, это и вправду вышло грубовато».

Ужасное зловоние донеслось до Парана с берега.

— Останавливаться обязательно? Кворлам надо поесть? Думаешь, у нас есть на это время, морант? Рассвет уже совсем близко.

— Наши разведчики летали здесь прошлой ночью, капитан, однако ничего такого не видели. Никогда прежде эта река не приносила подобную тварь. Возможно, то, что случилось сейчас, очень важно. Нужно выяснить.

В словах моранта был резон, и Паран молча согласился.

Кворл, на котором летел капитан, свернул вправо, пронесся над зарослями прибрежной травы и опустился на пятачок, свободный от камней. Поблизости один за другим приземлялись остальные кворлы.

У Парана ломило все тело. Он развязал хитроумные седельные тесемки и осторожно спрыгнул на землю. Рядом, прихрамывая, ковылял Быстрый Бен.

— Еще один такой полет — и у меня отвалятся ноги.

— Может, ты знаешь, чья это туша? — спросил капитан.

— Я лишь знаю, что она отчаянно воняет.

Морант, вместе с которым летел Паран, был главным, и остальные соплеменники окружили его. Цоканье, жужжание и щелчки, доносившиеся из-под шлемов, указывали на весьма оживленный разговор. Наконец командир махнул рукой, подзывая Парана и Быстрого Бена.

— Осмотрите находку, — сказал черный морант. — Не таите ваши соображения. Так мы сможем… обойти вокруг правды и понять, какого она цвета.

Паран сперва удивился столь странной формулировке, но потом догадался: морант добросовестно перевел малазанцам какую-то из их поговорок.

— Ну что ж, веди нас, — кивнул он.

Труп — это оказался не зверь, а довольно рослый и крупный человек — лежал не у самой воды, а шагах в пятнадцати. Руки и ноги были неестественно вывернуты, обнажая сломанные кости. Из груди выпирали сломанные ребра. Обнаженное тело распухло и уже начало разлагаться. Вокруг кишели речные раки, сражаясь за лакомые куски. Глядя на этот пир, Паран содрогнулся.

Быстрый Бен вполголоса расспрашивал о чем-то командира морантов. Затем маг взмахнул рукой, и над камнями вспыхнул неяркий свет.

— Никак это… тисте анди? — воскликнул Паран.

Чародей подошел ближе и присел на корточки, вглядываясь в мертвеца.

— Если даже и так, то явно не из воинства Аномандера Рейка… нет. И вообще я сомневаюсь, что это тисте анди.

— Ты присмотрись получше, маг. Заметил, какой покойник рослый? А черты лица? Очень похожи на тисте анди.

— Но у него слишком светлая кожа.

— Вода и солнце выбелили ее.

— Нет, капитан. Тело — не полотно, чтобы его можно было так быстро высветлить. Мне приходилось видеть мертвых тисте анди. В Чернопсовом лесу, в окрестных болотах. Я видел и свежие трупы, и сильно разложившиеся. Ничего похожего на этого покойника. Его тело раздулось, пролежав на жаре весь вчерашний день. Конечно, логично предположить, что его принесла река, но лично я сомневаюсь, что перед нами — выброшенный на берег утопленник. Капитан, ты когда-нибудь видел жертв Серка?

— Магического Пути Неба? Что-то не припомню.

— В магии Серка существует заклинание, разрывающее жертву изнутри. Она превращается в этакий пузырь, в который накачали чересчур много воздуха. А есть и другой способ. Воздух сдавливает жертву снаружи. Незнакомца убили вторым способом, стократно уплотнив окружающий воздух. Такое доступно приверженцу Высшего Серка.

— Ясно.

— Да какое там ясно, капитан! Вообще ничего не понятно.

Маг повернулся к черному моранту:

— Как ты говорил? Обойти вокруг правды? Давай попробуем очертить круг. Выкладывай свои соображения.

— Это тисте эдур.

«Я уже слышал это название. Меченый говорил о них. О древней войне и разрушенном магическом Пути».

— Вполне вероятно, — сказал Быстрый Бен. — Сам я их ни разу не видел.

— Он умер не здесь.

— Тут ты прав. И, кроме того, он не утонул.

Морант кивнул:

— Верно. И погиб не от магии, если судить по запаху.

— И снова не стану спорить. Излагай свои соображения дальше. Продолжаем прогулку вокруг правды.

— Синие моранты, те, что бороздят моря и забрасывают сети в глубокие расселины, говорят, будто улов их попадает на палубу уже мертвым. Такова сила и природа давления.

— Могу поверить.

— Его убила обратная перемена. Он внезапно оказался в таком месте, где давление было огромным.

— Ты прав, — сказал Быстрый Бен. — Мы же не знаем, какая здесь глубина. Возможно, расселина начинается уже в этих местах и под водной поверхностью скрывается бездна.

— Постойте, — вмешался Паран. — Не мог же тисте эдур вылезти со дна расселины? Вернее, не так… Он не мог вынырнуть. Но мог выбраться по магическому Пути и открыть портал здесь… Как по мне, уж больно изощренный способ самоубийства.

— Если только он действительно покончил с собой, — вставил Быстрый Бен. — Понимаешь? Если он сам открыл магический Путь. Однако я в этом сомневаюсь. Мне кажется, беднягу лишили жизни намеренно. Сначала заставили двигаться в нужном направлении, а затем вытолкнули наружу через враждебный портал. Полагаю, это все-таки убийство.

— И его совершил кто-то из приверженцев Серка?

— Я подозреваю, что скорее уж Руза — Пути Моря. Малазанская империя по праву считается морской державой. Однако, сколько ни ищи, ты не найдешь там настоящего мага Высшего Руза. Это самый неподвластный управлению Путь.

Быстрый Бен повернулся к моранту:

— А у синих морантов есть высшие маги Руза? Нет? А у серебряных и золотых? Ты вообще слышал хотя бы об одном таком чародее?

Черный морант качнул блестящим шлемом:

— В наших хрониках они не упоминаются.

— А как далеко в прошлое уходят ваши летописи? — осторожно уточнил Быстрый Бен.

— На семь десятков.

— На семьдесят десятилетий?

— Столетий.

— Получается, нам попался какой-то уникальный маг-убийца.

— Так почему же тогда, — пробормотал Паран, — я начинаю думать, что его убил другой тисте эдур?

Морант и Быстрый Бен одновременно обернулись к нему, но ничего не сказали. Паран вздохнул.

— Просто догадка сработала, — пояснил он. — Интуиция. Странно, да?

— Ничего удивительного. Не забывай, кем ты стал, капитан, — тихо заметил маг. — Вот что приятель, — обратился он к моранту, — давай мы, совершая прогулку вокруг правды, рассмотрим и этот вариант тоже: тисте эдур, убитый соплеменником.

— Не возражаю. Такое тоже вполне могло быть, — кивнул морант.

— Тисте эдур называли порождениями древней Тени, — сообщил Быстрый Бен.

— В море плавают тени. Куральд Эмурланн — магический Путь тисте эдур. Путь древней Тени, — рассуждал вслух воин в хитиновом шлеме. — Разрушенный Путь, потерянный и утраченный для смертных.

— Потерянный? — удивился Быстрый Бен. — Смертные о нем не знали, потому и не искали. А Меанас, где обитают Престол Тени, Котильон и их Гончие…

— На самом деле лишь ворота, — докончил за него фразу командир морантов.

— Есть ли тень у Тени? — вдруг спросил Паран. — Если да, тогда это Меанас, и Престол Тени управляет всего-навсего сторожкой привратника.

— Какой оригинальный образ, капитан, — усмехнулся Быстрый Бен.

— Скорее уж настораживающий, — тихо возразил Паран.

«Гончие Тени — стражи ворот. И вряд ли я ошибаюсь, Худ меня побери. Слишком уж логично все выглядит. Но магический Путь разрушен. Меченый мне это говорил. И тогда ворота могут… никуда не вести. Или же выводить на уцелевшую часть магического Пути, на его осколок. Знает ли Престол Тени всю правду? Чем же тогда является его могущественный трон? Креслом дворецкого в замке? Скамейкой в караульной будке возле ворот? Эх, Круппа бы сюда. Представляю, какую тираду он бы выдал!»

Быстрый Бен перестал улыбаться:

— Понимаю, куда ты клонишь. Судя по этому покойнику, тисте эдур вновь заявили о себе. Они вернулись в смертный мир. Наверное, пробудились от долгого сна и теперь намерены взглянуть на своего нового привратника.

— Еще одна война в сонме богов? Представляю, как Увечный Бог трясется от смеха, — растерянно произнес капитан, теребя щетину на подбородке. — Простите, мне нужно побыть одному. Если хотите, подождите меня тут. Я надолго не задержусь.

«Надеюсь», — мысленно прибавил он.

Паран отошел от берега, встал лицом на северо-запад и устремил глаза к далеким звездам.

«Я уже делал это однажды. Посмотрим, получится ли у меня сейчас».

Переход был таким легким и быстрым, что капитан едва не споткнулся, оказавшись на неровных плитах знакомого пространства. Капитан тихо выругался и стал ждать, когда разноцветные полосы перестанут плясать у него перед глазами.

Там, куда он переместился, было темно. Почти темно, поскольку от изображений на плитах исходил свет, слабый и холодный.

«Вот я и здесь. Как все просто. Найду ли я нужную плиту? Эй, Рейст! Ты сейчас занят? Глупый вопрос: будь ты сейчас занят, мы бы все оказались в беде. Можешь не отвечать. Оставайся там, где находишься. Эта загадка лишь для меня, и тут ты мне вряд ли поможешь… Я не хочу углубляться в Колоду Драконов. К чему мне ворота? Мне требуется древний вариант — Колода Обителей…»

На камне появилось новое изображение. Паран прежде его не видел, но сразу понял: именно эта картинка ему и нужна. Грубая резьба сильно истерлась. Глубокие борозды сплетались в хаотическую паутину теней.

Капитана затягивало внутрь этой паутины.

Он попал в просторное помещение с низким потолком. Стены из тесаного камня покрывали темные потеки воды и белесые пятна лишайников. С ними соседствовали мох и плесень. Справа и слева, почти под самым потолком, тянулись широкие горизонтальные щели, служившие здесь окнами. Стекол не было. Из окон-щелей в помещение, змеясь по стенам и потолку, спускались стебли многочисленных ползучих растений. Каменный пол устилали засохшие листья.

Пахло морем. Оно шумело где-то поблизости. Пронзительно кричали чайки.

У Парана упало сердце. Такого он не ожидал.

«Ну и куда я попал? Это же не другой мир. Мой собственный».

Впереди на возвышении стоял трон. Он был вырезан из цельного ствола красного дерева и даже не обструган. С боков виднелись куски коры. Вокруг коры плавали тени, проникая в глубокие борозды и выныривая оттуда, чтобы раствориться в сумраке дальнего конца помещения.

«Вот он, Престол Тени. И находится он не в каком-то далеком, забытом Владении. Он здесь… вернее… в моем мире. Маленький, выщербленный осколок Куральда Галейна… Тисте эдур хотят его найти. Стараются изо всех сил, бороздят моря, разыскивая это место. Откуда я это знаю?»

Паран шагнул вперед. Над троном яростно взметнулись потревоженные тени. Капитан сделал еще один шаг.

— Трон, ты ведь что-то хочешь мне сказать. Я угадал?

Капитан поднялся на помост, протянул руку. Над ним заклубились тени.

«Пес — и не Пес! Кровь — и не кровь! Управитель — и смертный!»

— Успокойтесь, тени. Лучше расскажите мне об этом месте.

«О плавучем острове? Он не странствует! Убегает! Да. Детей коснулась порча. Души тисте эдур отравлены! Буря безумия — мы спасаемся бегством! Защити нас, Пес-не-Пес! Спаси нас — они идут!»

— Плавучий остров? Неужели Дрейфующий Авалий, что находится к западу от Квон-Тали? А я думал, когда-то на этом острове жили тисте анди.

«Они поклялись нас защищать! Дети Аномандера Рейка — они ушли! Ушли, оставив кровавый след. Они увели с собой тисте эдур, жизнями которых не дорожили, как и своими собственными. Где Аномандер Рейк? Они взывают к нему, неумолчно взывают! Они молят его о помощи!»

— Похоже, сейчас он занят совсем другими делами.

«Аномандер Рейк, Сын Тьмы! Тисте эдур поклялись уничтожить Матерь Тьму. Ты должен предупредить его! Отравленные души, ведо́мые тем, кто был сотни раз убит. О, берегись этого нового императора тисте эдур, этого Тирана Боли, Владыки Полуночного Прилива!»

Паран вынырнул из теней. Он шагнул назад, спустившись с помоста. По лбу, щекам и спине малазанца струился пот. Его трясло от непонятного, почти животного страха.

Едва сознавая, что делает, капитан закружился на месте. Вместе с ним закружилось и помещение с замшелыми стенами. Со всех сторон наползала тьма, которая вдруг превратилась в нечто еще более темное.

— Бездна… — прошептал Паран.

Он стоял на равнине, полной каких-то обломков и мусора. Над головой простиралось бесцветное небо. Справа доносились скрип и скрежет огромных деревянных колес, лязганье цепей и грохот бесчисленных шагов. Воздух был наполнен густыми испарениями страданий, угрожавшими задушить Парана.

Стиснув зубы, он двинулся в сторону этих жутких звуков.

Впереди показались призрачные фигуры в лохмотьях. Они шли прямо на него. Согнув спину, несчастные тянули цепи. А позади, на расстоянии сотни шагов, катилась невероятной величины повозка, наполненная корчащимися, отчаянно извивающимися телами. Ее трясло и шатало на камнях. Иногда повозка скрывалась в тумане, но тут же появлялась опять.

Паран шагнул ей навстречу.

— Драконус! — позвал он. — Где ты, Драконус?

Узники на мгновение подняли голову. Лиц под капюшонами было не различить. А затем головы склонились вновь. Все, кроме одной.

Паран устремился к тому, кто смотрел на него. Несчастные вокруг бессвязно бормотали, всхлипывали, взывали к богам или просто тупо брели, спотыкаясь на каждом шагу. Никто не пытался помешать капитану. Паран догадался, что пленники Драгнипура уже успели о нем позабыть.

— Привет тебе, смертный, — сказал Драконус. — Иди рядом со мной.

— Я искал Аномандера Рейка.

— А нашел его меч. Чем я вовсе не опечален.

— Да, Драконус, я говорил с Ночной Стужей, но не пытайся меня расспрашивать. Когда я приму решение, ты первым узнаешь обо всем. А сейчас мне нужно поговорить с Рейком.

— Конечно, — ответил древний воин. — Тебе нужно с ним поговорить. Растолкуй ему всю правду, смертный. Аномандер слишком милосерден, чтобы владеть Драгнипуром. Положение становится отчаянным.

— О чем ты говоришь?

— Драгнипур постоянно нуждается в пище. Взгляни на нас. Когда у кого-то кончаются силы и он уже не может волочить свою цепь, его бросают внутрь повозки. Думаешь, там наступает избавление от тягот? Ошибаешься. Пленники валяются там бездыханными. Их придавливает телами собратьев по несчастью, а тех — другими телами, и все оказываются навеки погребенными. И чем больше узников в повозке, тем тяжелее становится нам — тем, кто еще в состоянии тянуть цепи. Теперь понял? Драгнипур нужно кормить. Нам нужны… свежие ноги. Скажи Рейку: он должен обнажать меч. Должен забирать души. Желательно самые могучие. И ему необходимо начать делать это как можно скорее…

— Скажи, Драконус, а что случится, если повозка вдруг остановится?

Тот, кто собственными руками выковал свою тюрьму, вздохнул, словно бы удивляясь непонятливости Парана:

— Оглянись назад, смертный, и ты увидишь, что преследует нас.

«Преследует?»

Паран закрыл глаза, но жуткая картина не исчезала: громыхающая громада повозки и несчетное число призрачных узников, тянущих ее. Он дождался, пока она проедет мимо. Колеса оставляли за собой колеи шириной с имперскую дорогу. Земля была густо пропитана кровью, желчью и испражнениями. Парана едва не вытошнило, когда он увидел, что сапоги его по щиколотку увязают в этом месиве.

А дальше, на самом горизонте, бушевал Хаос. Буря, порожденная… чем?

Утраченными воспоминаниями. Силой растерзанных душ. Злобой и неисполненными желаниями. Эта буря имела сотни, тысячи глаз, и все они жадно глядели в сторону повозки, мечтая догнать, наброситься и поглотить ее.

Паран содрогнулся и вдруг увидел, что вновь бредет рядом с Драконусом. Страшная картина по-прежнему стояла перед глазами. Кровь стучала в висках, барабаном ухало бешено колотящееся сердце. Далеко не сразу Паран нашел в себе силы заговорить.

— Драконус, какой же отвратительный меч ты выковал, — прохрипел он наконец.

— Тьма, смертный, испокон веку враждовала с Хаосом. И всегда отступала перед ним. И всякий раз, когда Матерь Тьма уступала натиску Света и рождению Тени, она ослабевала, а равновесие сил все более нарушалось. Таким был мир в древние времена. Хаос неотвратимо наступал, пока не оказался у врат Куральда Галейна. Нужно было обороняться, а для этого требовались души.

— Погоди. Я хочу обдумать твои слова.

— Хаос вечно голоден и стремится поглотить силу душ, плененных Драгнипуром. Если ему это удастся, Хаос сделается в десять… в сто раз сильнее. И тогда он сумеет пробить брешь во вратах Куральда Галейна. Взгляни на свой смертный мир, Ганос Паран. Страшно? Куда ни глянь — повсюду опустошительные войны. Все сражаются друг с другом: и государства, и просто люди. Ваши войны губят и богов тоже. Ваш мир идет по опасной тропе, протоптанной Хаосом. Вы ослеплены яростью, вы жаждете мести, а это — самые страшные из желаний.

— Погоди…

— История для вас — мертвые летописи. Вы тут же забываете ее уроки. Память человечества… память о том, что делает вас людьми… она утрачена. Ваш мир, Ганос Паран, лишен равновесия.

— Но не ты ли в прошлый раз умолял меня сокрушить Драгнипур?

— Теперь я понимаю, почему ты так противился моим словам. Смертный, у меня было время подумать и понять, сколь непростительные ошибки я допустил. В те давние времена я был убежден, что лишь во Тьме заключена сила, способная восстановить порядок. Я жаждал помочь Матери Тьме, ибо мне казалось, что самой ей не справиться. Она не отвечала. Она даже не желала признавать собственных детей. Тьма удалилась, отступила в дальние глубины своего Владения. Спряталась, чтобы мы не смогли ее найти.

— Драконус!

— Прошу тебя, выслушай меня до конца. «Прежде домов существовали обители… Но ведь прежде, чем возникли поселения… люди кочевали» — это твои собственные слова, верно? Но ты был одновременно и прав и нет. Ибо то было не беспорядочное кочевье, но переселение. Ежегодный путь — предсказуемый, циклический. То, что казалось бесцельным, случайным, было на самом деле извечным, подчиненным собственным законам. Там была своя сила. Вот эту истину я тогда и не сумел разглядеть.

— Стало быть, уничтожение Драгнипура вновь откроет Врата и восстановит кочевья?

— Появится сила, способная противостоять Хаосу. Драгнипур обрек Врата Тьмы на вечное бегство. Но если число плененных душ уменьшится…

— Бегство может прекратиться.

— И последствия будут губительными.

— Насколько я тебя понимаю, должно случиться одно из двух: либо Аномандер Рейк вновь начнет убивать и поставлять сюда души, либо Драгнипур следует уничтожить.

— Первое необходимо — чтобы выиграть время, прежде чем свершится второе. Да, смертный, Драгнипур нужно разрушить. Теперь я понимаю, что напрасно создал этот проклятый меч. Поздно… слишком поздно мне открылась еще одна истина.

— И какая же?

— Как Хаос способен защищаться в этой вечной войне, изменяя собственную природу себе на пользу, так может делать это и Порядок. Он не привязан исключительно к Тьме. Он понимает, если угодно, ценность равновесия.

И тут Парана озарило.

— Дома Азата? Колода Драконов? Да?

Драконус чуть повернул голову, и малазанец увидел его холодные глаза.

— Да, Ганос Паран.

— Дома ведь тоже забирают души.

— И приковывают их к себе, делая недосягаемыми для Хаоса.

— Тогда почему тебя так волнует отступление Тьмы? Не все ли равно, как поддерживается равновесие?

— Не будь глупцом, Ганос Паран. Равновесие не поддерживается лишь существованием противоборствующих сил. Победы и поражения далеко не всегда толкают нас в нужную сторону. Пойми, смертный: мы находимся в состоянии нарушенного равновесия и эта неустойчивость вот-вот достигнет предела. Война, казавшаяся нам вечной, может закончиться. А то, что ждет нас потом, если это случится… ты, смертный, и сам все почувствовал. Я же вижу, что дыхание Хаоса опалило тебя.

— Мне нужно поговорить с Аномандером Рейком.

— Тогда найди его. Конечно, если меч до сих пор у него.

«Найди! Легче сказать, чем сделать».

— Я не ослышался, Драконус? Ты сказал: «Если меч до сих пор у него». Как понимать твои слова?

— Самым прямым образом.

«Но зачем бы ему вдруг отказываться от меча? На что ты намекаешь, Драконус? Мы же говорим с тобой не о ком-нибудь, а об Аномандере Рейке. Это только в сказках деревенский дурачок вдруг находит на поле оброненный кем-то волшебный меч. Но чтобы меч потерял Аномандер Рейк? Сын Тьмы? Владыка Семени Луны?»

Его мысли прервал возглас Драконуса. Впереди распростерся здоровенный демон, как и все остальные, прикованный цепью к повозке.

— Бирис? Я убил тебя так давно, что уже и не помню, когда это было. Даже не думал… — Драконус подошел к чернокожему созданию, нагнулся и вдруг… взвалил его себе на плечо. — Пожалуй, отнесу-ка я тебя в повозку, мой старинный враг.

— Кто отправил меня на битву с тобой? — загремел демон.

— Ты уже спрашивал об этом, Бирис. Повторяю: не знаю. И никогда не знал.

— Кто вызвал меня, Драконус, и обрек на смерть от меча?

— Говорю тебе: не имею ни малейшего понятия. Но он наверняка давно уже мертв.

— Кто позвал меня…

Бессмысленный разговор Драконуса с демоном продолжался. Однако слова становились все более глухими и неразборчивыми, а окружающий мир постепенно тускнел… пока Паран вновь не очутился на каменных плитах в глубоком подземелье дома Азата.

— Итак, Аномандер Рейк, Рыцарь из Высокого дома Тьмы…

Паран внимательно вглядывался в плиты, стремясь найти на них нужное изображение, и не находил.

В животе вдруг стало холодно, будто туда попал кусок льда. Паран продолжал искать воина с черным мечом, за которым тянулись призрачные цепи.

Он не знал, кто выпрыгнул ему навстречу и со всей силой ударил его по голове. В мозгу вдруг мелькнула молния… и дальше малазанец ничего не помнил.

Когда он открыл глаза, вокруг были пятна солнечного света. По вискам текли струйки прохладной воды. Кто-то склонился над ним, и свет на миг заслонила тень. Паран узнал круглое лицо с острыми глазками.

— Молоток, — простонал Паран.

— А мы уж начали сомневаться, вернетесь ли вы, капитан. — В руках у целителя Паран увидел мокрую тряпку. — У вас приключилась горячка. Думаю, теперь все позади.

— Где мы?

— В устье реки Эрин. В Ортналовом Разрезе. Сейчас полдень. Это Быстрый Бен вас нашел. Оставаться там и ждать, пока вы очнетесь, было опасно. Так что пришлось усадить вас на кворла, хорошенько привязать к седлу и лететь сюда.

— Быстрый Бен, — прошептал Паран. — Можешь позвать его сюда? Немедленно?

— Да запросто, — ответил Молоток и махнул кому-то.

Подошел маг.

— После восхода здесь пролетело четыре орла, — сообщил он. — Похоже, они высматривали нас.

— Не нас, — покачал головой капитан. — Они искали Семя Луны.

— Может, ты и прав. Значит, они до сих пор не нашли базальтовую крепость. Это меня удивляет. Ну как можно спрятать летающую гору? Скорее всего…

— Аномандер Рейк…

— А что с ним?

Паран устало закрыл глаза.

— Я искал его — через Колоду Драконов как Рыцаря Тьмы. Но не нашел. Похоже, мы потеряли его. Как и Семя Луны. Слышишь, Быстрый Бен? Аномандер Рейк бесследно исчез, и его тисте анди тоже.

— Жуткий город! Мерзкий! Отвратительный! Весь в копоти! Крупп искренне сочувствует своим глазам, вынужденным созерцать такие ужасы.

— Ты это уже говорил, — пробормотал Скворец.

— Этот город сулит одни беды. А что еще могут предвещать его жуткие улицы и громадные хищные птицы? Недаром они облюбовали себе здешние места. Упомянутые твари с беззастенчивой наглостью кружили над головой благородного Круппа. Боги, когда же опустится тьма? Когда она окутает своим спасительным покровом весь этот ужас? Крупп не устает повторять свой вопрос. О, с наступлением тьмы очень многое откроется. Вспышка озарения разоблачит любой, даже самый изощренный обман и ловкость нечистоплотных рук, развеет все иллюзии.

— А ведь целых два дня молчал, — пробурчала Хетана, стоявшая рядом со Скворцом. — Ровно на двое суток я сумела лишить его голоса. На больший срок не получилось.

— Ну так заткни ему глотку снова, — сказал Кафал.

— Надо дождаться вечера. Если мне повезет, потом он не пикнет до самого Маурика.

— Дорогая красавица, ты превратно истолковала столь нехарактерную для Круппа неразговорчивость! Крупп просит… нет, Крупп умоляет более не подвергать его изнурительному действу, истощающему силу, столь необходимую ему для иных занятий! И не только в эту ночь, но и во все последующие. Дух Круппа столь же нежен и раним, как и его плоть. Они в равной степени страдают от кувырканий и отчаянно не хотят пережить этот кошмар снова. Что же касается двух дней молчания, так несвойственного славному Круппу и отражающегося на нем хуже многих других пыток, то сие необычное состояние имело вполне определенную причину, никоим образом не связанную с упомянутыми ночными событиями. Все это время, дорогие друзья, Крупп размышлял.

Да. Он размышлял. Едва ли в прошлом у него случались моменты столь напряженных раздумий. Правда, его мысли были озарены славой, сияние которой могли бы увидеть даже слепые. Оно разгоняло все страхи, оставляя лишь чистейшее мужество, на котором, как на плоту, Крупп плыл в пределы рая!

— Кувыркания, говоришь, тебя доняли? — хмыкнула Хетана. — Это, мой дорогой, были еще цветочки. А ягодки будут сегодня. О, я тебе такое устрою, Глыба Сала. Вот уж покувыркаемся!

— Крупп кардинально изменил свое мнение и теперь умоляет богов об обратном. Пусть ночь не наступает вовсе! Пусть мир заливает ярчайший свет, а тьма благоразумно держится подальше! Храбрый Скворец, нам нужно двигаться — дальше, дальше и дальше! Перманентно, не тратя времени на привалы. Пусть мы сотрем ноги до костей — останавливаться нельзя. Взгляни на этого мула, командор. Думаешь, он устал от утомительного пути? Ни в коем случае! Его глаза видели такое, чего разум бедной скотины вынести просто не в состоянии. Он едва стоит на ногах от сострадания ко мне, своему несчастному хозяину…

Да, друзья мои! Не верьте, будто Крупп обуреваем желаниями погибнуть от рук соблазнительной женщины! Не впадайте в заблуждение! Дождитесь времени, когда истина возвестит о себе…

Хватка глядела на черные воды Ортналова Разреза. Там кружились льдинки, пытаясь спорить с течением. На юго-востоке белела Коралловая бухта. Лейтенанту вдруг показалось, что ее волшебным образом перенесли куда-то на север Генабакиса, где даже летом лед не редкость. Путь сюда от устья реки Эрин занял меньше половины ночи. Дальше сжигателям мостов предстояло идти пешком, выбирая для передвижения темное время суток. Между Ортналовым Разрезом и горной цепью простиралась равнина. Малазанцам было приказано ни в коем случае не соваться туда, а двигаться вдоль подножия мрачных лесистых гор, где легче найти укрытие.

Чуть ниже того места, где в уединении сидела Хватка, расположились Паран, Быстрый Бен, Штырь, Черенок, Пальчик и Сапфир. Сборище магов всегда настораживало ее, особенно когда в числе прочих оказывался Штырь. Под смердящей власяницей скрывалась душа сапера, а, как известно, все саперы — полоумные. Штырь, во всяком случае, отличался полнейшей непредсказуемостью. Не раз Хватка видела, как одной рукой он открывал свой магический Путь, а другой швырял «морантский гостинец».

Впрочем, и трое остальных взводных магов не вызывали у лейтенанта особого доверия. Кривоногий бритоголовый Сапфир был из напанцев. Он постоянно намекал, что владеет тайнами магического Пути Руза.

В жилах Черенка текла сетийская кровь, и он всячески выпячивал свою принадлежность к этому племени, обвешиваясь многочисленными талисманами. На самом деле от сеттийцев сейчас осталось лишь название, поскольку племя это, обитавшее на севере Квон-Тали, давно уже приспособилось к образу жизни, присущему Малазанской империи, полностью утратив самобытность. Однако Черенок вместо форменного носил весьма диковинный плащ, уверяя, что именно так когда-то одевались сеттийские воины. Он даже уверял, будто плащ ему достался по наследству, хотя на самом деле этот наряд был сшит некоей безвестной портнихой из Унты. Хватка так и не знала, магию какого именно Пути применял Черенок, ибо его ритуалы взывания к магической силе длились дольше, чем многие сражения.

Пальчик заработал свое прозвище из-за привычки собирать пальцы поверженных врагов, причем не только тех, кого убил он сам. Этот чародей изобрел какой-то особый сушильный порошок, которым обрабатывал трофеи, прежде чем нашить их на свой жилет, — несло от него, как из склепа (бытовали среди сжигателей мостов и другие сравнения). Пальчик называл себя некромантом и уверял, будто однажды что-то напутал с ритуалом и едва не лишился жизни. С тех пор он стал чрезмерно восприимчивым к призракам, и те якобы ходили за ним по пятам. Так что отрезанные пальцы маг пришивал к мундиру не с целью похвастаться своими победами, а дабы сбить с толку призраков. Выглядел он и вправду как человек, которого преследуют привидения, но Мутная подозревала, что Пальчик просто-напросто чокнутый.

Перелет сюда изрядно утомил сжигателей мостов.

«И как только, интересно, моранты могут лига за лигой трястись на спине своих кворлов и не коченеть на пронизывающем ветру?»

Спрыгнув на землю, Хватка долго разминала затекшие ноги и отчаянно болевшую спину. Как лейтенант уже не раз замечала, после полета ее раздражало абсолютно все. Особенно шуточки Мутной. Сырой горный лес тоже не успокаивал. Промерзнув в полете до мозга костей, Хватка и сейчас продолжала зябко ежиться. После дождя и тумана воздух прогреется лишь к полудню.

— Скучаешь? — спросил подошедший Молоток.

Хватке хотелось ответить какой-нибудь колкостью, однако она сдержалась. И вместо этого осведомилась:

— Целитель, ты, часом, не слышал, о чем они там совещаются?

— Их очень беспокоят орлы. Маги видели их вблизи. В общем, непростые это птички.

— Мы давно уже об этом догадывались, — бросила женщина.

— А еще, думаю, им стало не по себе, когда Паран сообщил про исчезновение Аномандера Рейка и его базальтовой крепости. Если капитан не ошибся и они действительно исчезли, тогда нападение на Коралл и Паннионского Провидца сильно осложнится…

— Ты хочешь сказать, нас могут запросто перебить?

— Ну, я так не говорил…

— Ладно, проехали, — буркнула Хватка, — выбрось из головы.

— Есть еще кое-что.

— Давай, не тяни.

— Разумеется, я могу ошибаться…

— Выкладывай уже!

— Мне кажется, Быстрый Бен и капитан что-то затевают. Сговорились между собой и решили под шумок провернуть какую-то авантюру. Но меня не проведешь. Уж я-то нашего Бена знаю как облупленного. Соображаю, как он работает. Мы ведь тут тайно, так? Передовые части Дуджека. Но для этих двоих все сложнее: внутри одной тайной миссии скрывается другая, причем я очень сомневаюсь, что Однорукий в курсе.

— А Скворец? — спросила Хватка.

— Тут я ничего не могу сказать, — кисло улыбнулся Молоток.

— Скажи, целитель, это только твои подозрения?

— Нет. Всего прежнего взвода Скворца. Колотун явно что-то чует. Ходок — тот постоянно скалит зубы. Я этого баргаста хорошо изучил: если он так себя ведет, значит точно что-то разнюхал. Может, и сам толком не знает, что именно затевается, но обязательно будет скалиться.

Хватка кивнула. В последние дни она тоже постоянно видела Ходока ухмыляющимся, и ее это порядком злило.

Как всегда, словно бы из ниоткуда появилась Мутная.

«Тебя мне только не хватало!» — подумала лейтенант.

— Прошу прощения, но капитан меня учуял. Уж не знаю, каким образом. Так что я почти ничего не слышала. А еще он просил передать, что привал закончен.

— Наконец-то, — проворчала Хватка. — Я уже начала примерзать к этому пню.

— Я бы уж лучше согласился пролететь над этими лесами, чем пробираться сквозь них, — признался Молоток. — Мрачные они какие-то.

— Зато вроде как пустые.

Целитель неопределенно пожал плечами:

— Похоже на то. Если нам чего следует и опасаться, так это не леса, а неба.

Хватка поднялась с пня:

— Идемте со мной. Пора будить остальных.

Движение армии Каладана Бруда к Маурику больше напоминало… прогулку, где одни гуляющие двигались с той скоростью, какая им доступна, а другие — например, «Серые мечи» и воинство Ворчуна — с такой, какая им нравится. В результате этих вольностей армия растянулась почти на лигу. «Серые мечи» и Легион Трейка, предпочитавшие неспешность, плелись в самом конце.

Ехали они по бывшему торговому тракту, который уже потихоньку начал зарастать травой. Итковиан избрал себе общество Ворчуна и Каменной. Чтобы скоротать время, даруджийцы рассказывали разные истории из прошлого, когда оба сопровождали купеческие караваны. Поскольку их взгляды на те или иные события не всегда совпадали, повествование часто сменялось оживленной перепалкой. Итковиан вдруг поймал себя на том, что с удовольствием слушает не только сами байки, но и обмен эпитетами, которыми щедро награждали друг друга Ворчун и Каменная.

Давным-давно уже бывший несокрушимый щит не позволял себе такого удовольствия. Он стал высоко ценить их компанию, в особенности его подкупало ужасающее презрение обоих к вежливости.

Лишь иногда Итковиан подъезжал к «Серым мечам», говорил с новыми несокрушимым щитом и дестриантом, однако быстро ощущал, что он здесь лишний. «Серые мечи» возрождались. Им некогда было оплакивать прошлое. Останавливаясь на ночлег, они не торопились поскорее забраться в шатры или рассесться у костров, а учили бывших тенескариев азам воинского ремесла. И чем увереннее становились его прежние соратники, тем сильнее Итковиан ощущал себя рядом с ними чужаком. Ему делалось грустно: долгие годы армия была его семьей, единственной семьей, какую он знал во взрослой жизни.

Однако наряду с этим он испытывал гордость: ведь это как-никак были его наследники. Наблюдая за тем, какой стала Норула, Итковиан впервые задумался о том, как сам он в былые времена выглядел со стороны. Должно быть, точно таким же когда-то видели его другие: отстраненным, бескомпромиссным и предельно сдержанным. Не человеком, а исполнителем воли Фэнера. Хорошо, что тогда рядом с ним находились Брухалиан и Карнадас, всегда готовые помочь и поддержать. А на кого опереться бывшему старшему сержанту Норуле? Или капанской девчонке Вельбаре, чей послужной список и вовсе исчислялся месяцами? Итковиан понимал, насколько тяжело и одиноко сейчас новому несокрушимому щиту, однако он, увы, ничем не мог облегчить ее тяготы. Вправе ли давать советы тот, кто не уберег своего бога? Мысли о собственной причастности к падению Фэнера крепко засели в мозгу Итковиана.

Его возвращение к Ворчуну и Каменной всякий раз отдавало горьким привкусом бегства.

— Любишь ты мусолить прошлое, — однажды заметил ему Ворчун.

— Разве я один такой? — удивился Итковиан.

— Не один, это уж точно. Вот и Бьюк…

— Что взять с Бьюка? — фыркнула Каменная. — Он был пьяницей.

— Глупо видеть в нем только пьяницу, — угрюмо возразил ей Ворчун. — Бьюк тащил на своих плечах…

— Довольно об этом!

К удивлению Итковиана, его спутник послушно умолк.

«Как же, помню я этого Бьюка. Он тащил на своих плечах гибель дорогих ему людей».

— Не надо меня щадить, — сказал он Каменной. — Я вам обоим напоминаю Бьюка, да? Я не сержусь. Мне вот что любопытно: похоже, ваш печальный друг жаждал искупления вины. Тогда почему он отверг мое предложение, когда я еще был несокрушимым щитом? У него бы сразу прибавилось сил.

— Ничего подобного, — возразила Каменная. — После гибели родных Бьюк почти не пил, а если и напивался, то лишь в тех случаях, когда муки становились совсем уж невыносимыми. Он жаждал искупления, но не затем, чтобы жить дальше. Он искал смерти и считал, что смерть искупит его вину.

— Помереть можно и в канаве, упав мордой вниз, — заметил Ворчун. — Он искал не просто смерти, а достойной смерти. Только это, по мнению Бьюка, могло искупить его вину перед погибшей семьей. Извращенная, надо сказать, логика, но таков уж Бьюк. Для меня он никогда не был загадкой.

— Потому что вы с ним похожи, — язвительно бросила женщина. — Хотя у тебя никто и не сгинул на пожаре, а самая крупная твоя потеря — та шлюшка, сбежавшая с торговцем.

— Слушай, Каменная! — взревел Ворчун. — Вообще-то, я потерял Харло. И едва не потерял тебя.

«Я помню. Харло… тогда, на равнине. И Каменная умерла бы от ран, если бы не малазанский целитель».

— Я думаю, — сказал Итковиан, — мы с Бьюком по-разному понимаем искупление. Я принимаю страдания и не пытаюсь от них заслониться. Я признаю свою ответственность за все, что сделал и чего не сделал. Когда я был несокрушимым щитом, моя вера требовала, чтобы я освобождал других от боли. Именем Фэнера я даровал их душам покой, не пытаясь судить, кто достоин этого покоя, а кто нет.

— Но твой бог исчез, — напомнила ему Каменная. — Так кому же ты передал эти души?

— Никому. Я по-прежнему несу их в себе.

Каменная недоуменно взглянула на Ворчуна, но тот лишь развел руками:

— Я же говорил тебе, дура.

— Нет, кто дурак, так это наш Итковиан! А как же новый несокрушимый щит? Почему она не заберет у тебя эту непосильную ношу? Как-никак у твоей Норулы есть бог! Если она думает…

Женщина не договорила и дернула поводья.

Итковиан остановил ее, схватив за руку:

— Не надо обвинять Норулу. Она предлагала мне это, как и подобает несокрушимому щиту. Но я отказался: Норула пока не готова взять на свои плечи такую тяжесть. Это раздавит бедняжку, уничтожит ее душу и, возможно, опасно ранит ее бога.

Каменная высвободила руку, но не уехала.

— А скажи, что ты собираешься делать со всеми этими душами?

— Я должен найти способ освободить их. Так сделал бы мой бог.

— Хватит чушь нести! — сверкая глазами, обрушилась на него Каменная. — Ты-то не бог, а всего-навсего смертный! Ты не можешь…

— Но должен. Как видишь, я и похож, и не похож на вашего друга Бьюка. И вообще, простите, что забиваю вам голову своими заботами. Я знаю, что ответ придет, и достаточно скоро. Поэтому мне лучше набраться терпения и ждать. Раньше это всегда срабатывало.

— Тебе лучше знать, как поступить, Итковиан, — подытожил Ворчун. — Это мы с Каменной что-то языки распустили. Ты уж нас прости.

— Не надо извиняться.

— Ну почему у меня нет нормальных друзей? — простонала Каменная. — Без полос на шкуре и кошачьих глаз? Без тысяч душ, громоздящихся на хребте?.. Смотрите: сюда кто-то едет. Может, хоть он окажется обыкновенным человеком? Одет совсем как крестьянин. По виду интеллектом не обременен: небось двух слов толком связать не может. Вот он точно не будет дурить мне голову. Эй, приятель! Чего медлишь? Давай к нам! Езжай сюда!

Долговязый всадник на лошади весьма странного вида и непонятной породы поворотил в их сторону.

— Боюсь, момент неподходящий! — выкрикнул он по-даруджийски с чудовищным акцентом. — Мне показалось, что вы ссоритесь!

— Ссоримся? — усмехнулась Каменная. — Ты, видать, слишком долго жил в лесу, если наш разговор тебе показался ссорой. Давай не стесняйся: подъезжай сюда и расскажи нам, как ты обзавелся таким громадным носом.

Всадник остановился в смущении и, казалось, решал, стоит ли приближаться.

— Ну и язык у тебя! — шикнул на Каменную Ворчун. — Слушай, приятель, ты не обращай на нее внимания и не обижайся. Эта женщина грубит всем подряд и вечно говорит гадости.

— Кто грубит? — возмутилась Каменная. — На что тут обижаться? Большие носы — как большие руки, только и всего…

Воцарилось молчание. Узкое вытянутое лицо незнакомца густо покраснело.

— Добро пожаловать, господин, — обратился к нему Итковиан. — Жаль, что мы не встречались раньше. Тем более что мы почти соседи и движемся в арьергарде, позади войск Бруда, рхиви и всех прочих.

Незнакомец неуклюже кивнул:

— Ага. Мы тоже вас заприметили. Я — главный маршал Фураж, из «Моттских разгильдяев».

Его водянисто-голубые глаза скользнули по Ворчуну.

— Знатная татуировка. У меня тоже есть наколка. — Он закатал засаленный рукав. На такой же грязной руке, возле плеча, синело бесформенное пятно. — Не знаю, что с ней случилось. А вообще-то, сперва это была древесная лягушка на пне. Древесных лягушек у нас просто так не сыщешь. Вот я и посадил ее сюда. Думал, буду глядеть и любоваться. А теперь вроде больше смахивает на гриб. — Главный маршал улыбнулся, показывая крупные зубы. Он вновь опустил рукав и откинулся назад. Улыбка его внезапно погасла. — А вы, часом, не знаете, куда мы вообще идем-то? И чего это все так спешат?

— Хм, — только и смог произнести Ворчун.

Итковиан пришел ему на помощь:

— Попробую ответить, маршал. Мы движемся к городу под названием Маурик, чтобы воссоединиться там с малазанской армией. От Маурика мы двинемся дальше на юг, в город Коралл.

— В Маурике будет битва? — продолжая хмуриться, спросил Фураж.

— Нет. Город пуст. Его избрали как удобное место для встречи армий.

— А в Коралле?

— Там будет сражение, и, вероятнее всего, крупное.

— Ясно. Но города ведь никуда не убегают. Так с чего ж мы так торопимся-то?

Итковиан вздохнул:

— Столь проницательный вопрос, сударь, поневоле заставляет усомниться в правильности некоторых выводов, сделанных мною несколько ранее на основе определенных наблюдений.

— Чего-чего?

— Он же сказал тебе: хороший вопрос, — встряла Каменная.

Маршал самодовольно кивнул:

— А то! Я тем и славлюсь, что умею задавать дельные вопросы.

— Мы это уже поняли, — зевнула женщина.

— Каладан Бруд спешит добраться до Маурика раньше малазанцев, — принялся объяснять Ворчун. — А малазанцы продвигаются быстрее, чем мы думали.

— И чё с того?

— Ну, хм, наш союз в последнее время стал… э-э-э… несколько шатким.

— Так это ж малазанцы — что с них взять!

— По правде говоря, Бруд сам не знает, чего от них ожидать, — продолжал Ворчун. — Говоришь, тебя не удивляет недавний раскол?

— Раскол? Хорошее слово. Правильное. Тогда понятно, чего малазанцы вдруг так заспешили.

Итковиан подался вперед:

— Они и вправду торопятся? А ты откуда знаешь?

Фураж пожал плечами:

— Ну, есть у нас там свои люди…

— Вы что, заслали к малазанцам лазутчиков? — удивился Ворчун.

— Само собой! Мы завсегда так делали. Разве можно пускать дело на самотек? Тут нужен глаз да глаз. Мы за этими малазанцами следили, еще когда с ними воевали. А теперь чего? Думаете, коли записали их в союзники, так можно спать спокойно? Не-а.

— И почему они движутся так быстро? — спросил Итковиан.

— Так им ведь черные моранты подсобляют. Каждую ночь прилетают на своих червяках и целыми ротами забирают солдат. На дороге малазанцев всего тысячи четыре осталось. Дуджек тоже улетел. Теперь у них Скворец за главного. Малазанцы сейчас на берегу реки Маурик. Строят баржи.

— Баржи?

— Ага. Видать, поплывут вниз по реке. Для переправы им баржи не надобны. Там брод есть. Значит, плыть собрались.

— А по реке они очень быстро доберутся до Маурика, — пробормотал Ворчун. — Всего за пару дней.

— Маршал, об этом нужно сообщить Каладану Бруду, — сказал Итковиан.

— Дохлая затея.

— Почему?

— Мы с братьями Стволовиками уже толковали про это.

— И что?

— Решили, что Бруд того… в общем, забыл.

— О чем?

— Ну, про нас он позабыл, про «Моттских разгильдяев». Похоже, Бруд вообще хотел оставить нас на севере. Еще в Чернопсовом лесу. Тогда вроде как вышел какой-то там приказ, что-то вроде того, чтоб мы остались, когда сам он на юг пойдет. Сейчас уж и не вспомнить.

— И вы не пытались напомнить Воеводе, что идете в составе его армии? — недоуменно покосился на маршала Ворчун.

— А чего его понапрасну злить? Говорю тебе: кажись, все-таки был приказ. Ну, явимся мы. А нам скажут: пошли прочь.

— Бруду что, не нужны лишние солдаты? — не унимался Ворчун.

— Бруду, может, и нужны. А вот Каллору… С ним у нас давнишние закавыки. Не любим мы Каллора. И приказы его всегда мимо ушей пропускали. Мало ли что он велел. Армия пошла, и мы пошли. А вы сами-то кто будете?

— И все-таки вам нужно послать своего человека к Бруду. Воевода должен узнать про маневры малазанцев, — сказал Итковиан.

— У нас впереди тоже есть свои люди. Сколько ни стучались к Воеводе — Каллор всякий раз их заворачивал.

— Забавная картина получается, — пробормотал Ворчун.

— Каллор говорит: Воевода сильно осерчает, узнав, что мы самовольно пошли с армией. Ну, мы больше и не лезем к Бруду. Вот сейчас думаем, не повернуть ли обратно. Ребята соскучились по Моттскому лесу. Тут ведь ни деревца, а мы любим деревья… В общем, можно и домой. Стол тот мы обратно себе забрали. Без ножек, правда. Отвалились, поди.

— На вашем месте я бы не торопился домой, — произнес Ворчун.

Лицо маршала опять помрачнело.

— А деревья непременно найдутся, — обнадежила его Каменная. — Дальше к югу. Там возле Коралла густые леса.

Фураж заметно повеселел:

— А не врешь?

— Там повсюду хвойные деревья, — заверил его Итковиан. — Кедры, ели.

— Ну, это другое дело. Скажу нашим. Вот они обрадуются. Лучше, когда ребята довольны. А то недавно уж до того дошло, что оружие тупить начали. Плохой признак.

— Как… тупить? — не понял Итковиан.

— Не знаешь, как оружие тупится? Лупили по чему попало. Зазубрин понаставили. Говорю вам, тревожный знак. Загрустили ребята. Глядишь, скоро начнут плясать по ночам вокруг костра. Потом и это им надоест. Ну, тогда они собьются в ватаги и пойдут искать, кого бы убить. Они уж и добычу себе приметили. За нами тут здоровенная черная карета тащится.

— Ты лучше отговори своих от этой затеи, маршал, — встрепенулся Ворчун. — С теми людьми в карете шутки плохи. Знаешь, кто они такие?

— Как же, слыхали мы про них. Некроманты. Паршивое дело. Ну, просто хуже некуда. Не любим мы гадателей на мертвечине. Особливо братья Стволовики. Ох, до чего же они их не любят. На их земле поселился было один такой. Спрятался посреди болота, где развалины старинной башни. И давай по ночам разных духов и призраков напускать. Ну, Стволовикам это надоело. Они заявились на болото и хорошенько поджарили того типа. Все там дотла спалили. А кости его свезли к Нижнему перекрестку, чтоб другим таким неповадно было.

— Должно быть, эти братья Стволовики — парочка удивительных богатырей, — заметил Итковиан.

— Парочка? — хмыкнул Фураж. — Скажешь тоже! Да Стволовиков — двадцать три брата! Крепкие, как на подбор. Ростом с меня и даже выше. И смышленые ребята… ну, некоторые из них. Грамоте, само собой, не учились. Но считать умеют. Всех братьев сочтут и не ошибутся… Ладно. Поехал я. Обрадую своих, расскажу им про леса. Прощайте.

И маршал Фураж ускакал.

— А ведь он так и не получил ответа на свой вопрос, — усмехнувшись, заметил через некоторое время Ворчун.

— На какой вопрос? — не понял Итковиан.

— Он ведь спрашивал, кто мы такие.

— Не будь дураком. Он прекрасно все понял, — заявила Каменная.

— По-твоему, этот тип представление тут перед нами разыгрывал?

— А то нет? Как же, главный маршал Фураж! Он раскусил вас обоих. Только я ему не по зубам оказалась. Я сразу сообразила, что он за гусь.

— Как ты думаешь, нужно известить Бруда? — спросил у нее Итковиан.

— О чем?

— Прежде всего о малазанцах.

— И что изменится? Бруд все равно первым доберется до Маурика. Какая разница: ждать два дня или две недели? Ты так торопишься ввязаться в заваруху? Худ знает этого Дуджека: а вдруг он уже захватил Коралл? С него станется.

— А ты, пожалуй, права, — согласился Ворчун.

Итковиан отвернулся.

«Возможно, Каменная действительно права. Тогда куда и зачем я еду? Чего еще мне искать в этом мире? Сам не знаю. Судьба Паннионского Провидца меня не волнует. Я не намерен брать его тяготы на свои плечи. Да и едва ли малазанцы оставят тирана в живых.

Может, поэтому я плетусь в хвосте тех, кому суждено изменить мир? Безразличный, равнодушный ко всему. Похоже, я исчерпал себя до дна. Так почему я не соглашаюсь признать эту истину? Мой бог исчез, моя ноша остается только моею. Возможно, ответа для меня вообще не существует. Не потому ли новый несокрушимый щит глядит на меня с таким сожалением?

Неужели, Итковиан, твоя жизнь осталась позади и ты сейчас похож на заводную куклу?

Быть может, это и впрямь все. Наконец-то все…»

— Чего раскис, Итковиан? — окликнул его Ворчун. — Или загрустил, что война кончится без тебя и ты не успеешь помахать мечом?

— Реки нужны для того, чтобы брать из них воду. Или топить в них врагов, — угрюмо заявила Хетана, обнимая рукою бочку.

— А ведь твои предки плавали по морям, — улыбнулся Скворец. — Там кругом вода, и берега не видно.

— Но потом к ним вернулся рассудок, и они навсегда закопали свои поганые лодки.

— Странно слышать от тебя столь непочтительные слова о предках.

— Какая уж тут почтительность, бородач? Меня вот-вот вывернет прямо тебе на сапоги!

— Не слушай мою дочь, — сказал, подходя к ним, Хумбрал Таур. — Видно, даруджиец здорово пообломал ей рога.

— Не говори при мне про этого слизня! — прошипела Хетана.

— Кстати, он все эти три дня, пока ты очухивалась, провел на другой барже, — сказал ей Скворец. — И сейчас там плывет. Отдыхает.

— Сбежал, потому что я поклялась его убить, — сердито произнесла баргастка. — Скользкая тварь, он будто зелья налакался. Никак остановиться не мог! Все ему было мало.

— Ишь ровню себе встретила. Думала, ты одна такая ненасытная? — громогласно захохотал Хумбрал Таур.

— Замолчи, отец!

Могучий предводитель клана Белолицых баргастов подмигнул Скворцу:

— Мне прямо не терпится познакомиться с этим Круппом.

— Должен тебя предостеречь: внешность обманчива, — сказал ему Скворец. — Особенно у Круппа.

— Я видел его мельком. Дочь его тогда трепала, как куклу. А потом гляжу — все переменилось, и верховодить стал уже он. Молодец. Кстати, Хетана вся в мать пошла. Жена у меня такая же.

— А где твоя супруга?

— Хвала нашим богам, дома осталась. Потому я и дышу свободно. Может, когда мы подойдем к Кораллу, я начну немного по ней скучать.

Скворец улыбнулся, думая о том, каких удивительных друзей подарила ему судьба.

Баржа проплывала мимо пустой деревни. В камышах виднелись заброшенные покосившиеся причалы и швартовые кнехты. В прибрежном иле догнивали рыбацкие лодки. Поодаль, в кольце буйно разросшихся трав, стояли пустые лачуги. Настроение у Скворца сразу испортилось.

— Даже мне тяжко глядеть на такое, — признался Хумбрал Таур. Малазанский командор молча кивнул. — Сколько еще плыть до города?

— Сутки. Может, чуть больше.

Услышав это, Хетана громко застонала.

— Думаешь, Бруд знает про нашу хитрость? — спросил баргаст.

— Полагаю, да, по крайней мере отчасти. В его армии есть «Моттские разгильдяи», и этого уже достаточно.

— Как ты их назвал? «Моттские разгильдяи»? Это еще кто такие?

— Даже не знаю, что тебе ответить. Вообще-то, они считаются наемниками, но вид у них такой, будто только что вышли из леса. В основном — дровосеки, крестьяне, которым бы век сидеть на одном месте и никуда не встревать. В войну их втянули малазанцы. Мы тогда взяли Ораз и двигались на Мотт, который находится западнее. Город сдался без боя, за исключением разного отребья, засевшего в Моттском лесу. Дуджеку вовсе не улыбалось оставить у себя в тылу такой «подарочек». Тут тебе и набеги на караваны с провизией, и что угодно. Однорукий послал в Моттский лес сжигателей мостов с приказом извести всех мятежников. Мы думали, что управимся за неделю, но прошло полтора года, а мы все еще там торчали. Вот тогда-то их и прозвали «разгильдяями»: и за внешний вид, и за полнейшее отсутствие дисциплины. Обычно они ходили около нас кругами. Но случалось, ими овладевал какой-то злобный болотный дух, и тогда нам здорово доставалось. И не нам одним. Видел бы ты, как эти ребята колошматили золотых морантов! Кончилось тем, что Дуджек приказал нам уйти из Моттского леса. Но к тому времени Бруд уже успел нанять «разгильдяев» себе на службу… Могу лишь сказать, что все они себе на уме. Воевода потом тоже это понял. Если бы сейчас Багровая гвардия пошла с нами, «Моттских разгильдяев» оставили бы на севере. А так… Знаешь, они вроде глистов. Заползли в кишки, и никак оттуда не выгнать. Остается привыкнуть.

— Получается, вы знаете, что ваши замыслы известны врагам, — заключил Хумбрал.

— Всего они, конечно, не знают. Но более или менее в курсе.

— Вы, малазанцы, — сказал баргаст, качая головой, — любите сложные игры.

— Иногда, — согласился Скворец. — А порой мы просты донельзя.

— В один прекрасный день ваша армия двинется на Баргастову гряду, где живут Белолицые.

— Сомневаюсь.

— Почему же? — резко спросил Хумбрал Таур. — Или малазанцы считают нас недостойными противниками? Давай, командор, не ходи кругами, как те «разгильдяи».

— Вы — слишком достойные противники, вождь. Но причина в другом. Мы заключили с вами договор, а Малазанская империя к таким вещам относится очень серьезно. Если Белолицые баргасты пожелают войти в состав империи, мы вас с радостью примем. Вместе определим границы ваших земель, торговые пути и все прочее. А не захотите — малазанские посланцы сразу покинут ваши владения, и вы нас не увидите до тех пор, пока сами не позовете.

— Странные вы завоеватели, командор.

— Какие уж есть.

— А чего это вас вообще потянуло на Генабакис?

— В смысле, зачем Генабакис понадобился Малазанской империи? Мы здесь, чтобы объединять, а через объединение — богатеть и процветать. Но при этом не станем возражать, если разбогатеем не только мы.

Хумбрал Таур удивленно пожал плечами. Его кольчуга из монет глухо звякнула.

— Так денежки — это все, что вас интересует?

— Нет, вождь. Деньги — не единственная разновидность богатства.

— Назови другие, — хитро сощурился баргаст.

— Можешь считать, что, встретившись с племенами Белолицых, мы тоже обогатились. Разнообразие достойно всяческих похвал, ибо оно — колыбель мудрости.

— Твои слова?

— Нет. Это сказал имперский историк Дукер.

— А он говорил от имени Малазанской империи?

— В лучшие времена.

— А сейчас какие времена? Разве не лучшие?

Скворец невозмутимо встретил взгляд темных глаз баргаста.

— Возможно.

— Вы когда-нибудь умолкнете? — зарычала на них Хетана. — Я тут сейчас помру.

Хумбрал Таур склонился над дочерью, распластавшейся возле бочки с зерном.

— Мне тут одна мысль в голову пришла, — сказал он.

— Какая еще мысль? — простонала Хетана.

— Может, тебя выворачивает вовсе не из-за качки.

— Так, значит… Духи предков! — взвыла бедная женщина.

Скворцу все-таки пришлось перекинуть ноги через низкий борт баржи, чтобы течение реки хорошенько отмыло его сапоги.

Вскоре после того, как завоеванный паннионцами Маурик опустел, на город обрушилась буря. Она повалила деревья и густо засыпала песком улицы. Возле стен домов появились белые дюны. Песчаный ковер скрыл под собой следы всех ужасов паннионского вторжения.

Корлат в одиночестве ехала по главной улице. Слева тянулись приземистые складские строения. Правую сторону занимали дома состоятельных горожан, таверны, постоялые дворы и лавки. Кое-где между верхними этажами складов и плоскими крышами торговых заведений были натянуты веревки (вероятно, по ним перемещали тюки с товаром). Сейчас на них качались засохшие зелено-желтые пучки водорослей, словно бы кто-то украсил Маурик перед морским праздником.

Единственными звуками были цокот копыт и ровный шелест теплого ветра. Корлат могла не опасаться неожиданных встреч ни на самой улице, ни на перекрестках. Дома чернели пустыми глазницами окон. Широкие раздвижные двери складов были распахнуты настежь. Все, что не успели разграбить, тонуло в песке.

Тисте анди подъехала к западной оконечности города; запах моря остался позади, уступив место сладковатой вони цветущей пресной воды в реке, что текла слева. Она была совсем рядом, за складами.

Каладан Бруд, Каллор и другие предпочли двигаться в обход Маурика. Карга некоторое время кружила над головой Корлат, а затем пропала. Женщина еще никогда не видела древнюю птицу такой взбудораженной и растерянной. Если исчезновение Рейка объяснялось тем, что он и Семя Луны уничтожены, для Карги это означало потерю и хозяина, и своего многочисленного крикливого потомства. Весьма печальная перспектива. Вполне достаточно, чтобы в отчаянии сложить крылья, но ворониха продолжала лететь на юг.

Корлат решила, что поедет одна — более длинным маршрутом, чем остальные, — через город. Торопиться было некуда, а ожидание с некоторых пор выматывало ее. Уж лучше двигаться неспешным шагом. Недавние события давали Корлат обильную пищу для размышлений. Если с ее господином не случилось ничего опасного, ей придется объявить ему о своем уходе со службы, продолжавшейся вот уже четырнадцать тысяч лет. Правильнее сказать, о временном уходе… до конца жизни одного смертного человека. Если же с Аномандером Рейком стряслась беда, к Корлат перейдет командование дюжиной соплеменников, которые, как и она сама, находятся при армии Каладана Бруда. Она решила, что долго на этом посту не задержится, ибо стремления управлять сородичами у нее не было. Пусть каждый из них сам решает свою судьбу.

Аномандер Рейк объединил всех лишь силой своего характера — Корлат же таковой никогда не отличалась и прекрасно об этом знала. Владыка Семени Луны никогда не объяснял ни ей, ни другим, почему тисте анди присоединяются к той или иной войне и по какой причине они поддерживают именно эту сторону. Иногда Корлат казалось, что она вот-вот поймет странный ход рассуждений своего господина, но в последнее мгновение смысл ускользал. Большие и малые войны, союзники, враги, победы, поражения… — и так век за веком. А может, и не было никакого скрытого смысла? Вдруг выбор Рейком очередной войны был случаен? По скупым фразам соплеменников Корлат понимала, что и они тоже разделяют ее сомнения.

Внезапная мысль поразила женщину, и в груди ее вдруг словно бы провернулся тупой нож.

«А что, если Аномандер Рейк испытывал ту же растерянность? Вдруг он сам безостановочно искал, за что бы уцепиться? Я долгое время считала, что цель его достаточно проста: давать нам смысл к существованию. Мне казалось, мы поддерживаем тех, кто нуждается в нашей помощи и для кого та или иная война значит несравненно больше, чем для нас. Разве не это, так сказать, являлось фундаментом, лейтмотивом всех наших действий? Почему же теперь я вдруг усомнилась? Почему мне кажется, что, если и существовала какая-то причина, она была совершенно иной, далеко не такой благородной?»

Корлат попыталась усилием воли прогнать эту мысль, пока та не повергла ее в отчаяние.

«Отчаяние — проклятие тисте анди. Как часто я видела соплеменников, сраженных на поле боя, и в глубине души знала: мои братья и сестры погибали не потому, что не сумели себя защитить. Они умирали, поскольку решили умереть. Пали жертвой собственного отчаяния.

Самой пагубной для нас опасности.

Может, Аномандер Рейк всегда стремился увести нас прочь от отчаяния и в этом видел свою главную и единственную цель? Может, он стойко и последовательно сопротивлялся судьбе? Если так, тогда, дорогая Матерь Тьма, он был прав, удерживая тисте анди от понимания и делая все, чтобы мы не догадались о его великой цели. А я… Лучше бы мне не переступать запретную черту и с самого начала оборвать всю цепочку рассуждений, что привели… нет, буквально приволокли меня к этому выводу.

Даже если я и впрямь разгадала секрет своего господина, то что в этом похвального? Ох, недаром Рейка называли „проклятием Света“. Век за веком он уклонялся от моих вопросов, пресекая любые поползновения узнать о нем побольше, проникнуть за завесу тайны. А я чувствовала себя уязвленной. Не раз я возмущенно обрушивала на Рейка целый град вопросов. Он был непоколебим: стойко выдерживал и мой гнев, и мое отчаяние. Молча.

Свои соображения он всегда держал при себе. Мне это казалось высокомерием, снисходительностью самого дурного свойства. У меня внутри все бурлило…

Ах, владыка, сколько же ты стерпел из милосердия.

И если отчаяние терзает всех нас, то тебя оно мучит стократ сильнее…»

Теперь Корлат понимала, что не сможет покинуть соплеменников. Подобно Рейку, она не бросит их на произвол судьбы; как и Рейк, она не поведает им правды, как бы они ни просили и ни требовали рассказать им все.

«Возможно, в скором времени мне понадобится вся сила, какая во мне есть; сила, чтобы вести тисте анди дальше и скрывать от них страшную истину.

А как я объясню все это тебе, Скворец? Какими незамысловатыми… даже слишком простыми были наши мечты о будущем! Словно наивные дети, мы с тобой мечтали о райском уголке, где можно спрятаться от всех. В этом мире нет рая ни для меня, ни для тебя, любовь моя. Все, что я смогу тебе предложить, — это быть рядом со мной. И я прошу Матерь Тьму, молю ее со всей страстью, какая мне только доступна, чтобы для тебя этого оказалось достаточно…»

За городом, вдоль речного берега, тянулась длинная лента рыбацких хижин, коптилен, сараев, возле которых трепетали на ветру давно высохшие сети, забитые разным сором. Эти поселения доходили до самой низменности, дюжина хижин на полусгнивших сваях стояла уже над морем камышей.

Двойная цепь торчащих шестов отмечала место, где жители выкопали глубокий подводный канал, ведущий на заливные низины, в которых установили широкие крепкие настилы. В обращенное к востоку устье реки Маурик могли войти лишь суда с самой низкой осадкой, поскольку рисунок дна постоянно менялся под влиянием приливов и течений, песчаные мели возникали и пропадали там буквально за несколько колоколов. Припасы, которые сплавляли вниз по реке, выгружались к западу от устья — здесь, на заливных низинах.

Но сейчас вместо торговцев на причале стояли Каладан Бруд, Каллор, вестовой Хурлокель и Орфантал, соплеменник Корлат. Их лошади были привязаны с другого конца настила, примыкавшего к дороге.

Все глядели на реку, словно бы кого-то ждали.

Корлат двинулась по насыпи, соединяющей город с причалом. Достигнув места, где дорога слегка поднималась вверх, тисте анди остановилась, увидев первые малазанские баржи. Очень интересно! При их постройке явно не обошлось без магии. Крепкие, мощные суда, широкие и плоскодонные. Массивные необтесанные бревна охватывали корпуса. Как минимум половину каждой палубы укрывал навес из просмоленной парусины. Корлат принялась считать.

«Больше двадцати. Даже если принять в расчет магию, соорудить такие плоскодонки было непросто. Да еще так быстро… Хотя… почему быстро? Что, если черные моранты занимались этим не одну неделю? Но тогда получается, Дуджек со Скворцом затеяли это с самого начала».

Над судами кружили великие вóроны, и в их крике было что-то насмешливое и дерзкое.

На передней барже были видны солдаты, баргасты и лошади. Подъехав к другому концу причала, Корлат спешилась. Какой-то рхиви принял у нее поводья. Она рассеянно кивнула и прошла на пристань.

Каладан Бруд бесстрастно наблюдал за подплывающими баржами. Лицо Каллора было перекошено издевательской улыбкой.

— Здравствуй, сестра, — на языке тисте анди поздоровался с Корлат Орфантал. — Тебе понравилась поездка через Маурик?

— И давно ты здесь стоишь, брат?

— Около двух часов.

— Ну, тогда я довольна, что не приехала раньше.

— Два часа ожидания — достаточный срок, чтобы свести тисте анди с ума.

— Лжец! Сам прекрасно знаешь: когда нужно, тисте анди могут ждать неделями и при этом даже не шевельнуться.

— Мы умеем приглушать и мысли, и чувства. Но здесь я нашел себе развлечение. Я слушал ветер — и не заметил, как бежит время.

Корлат посмотрела на соплеменника.

«А вот сейчас ты уже вовсю кривишь душой. Ни за что не поверю, будто ты спокойно стоял и слушал ветер».

— Однако я не могу сказать того же о других, — продолжал Орфантал. — Их беспокойство весьма заметно.

— Вы, двое! — рявкнул на них Каллор. — Если вам нужно поговорить, извольте изъясняться на понятном всем языке. И так от меня всю жизнь что-то скрывают.

— Когда есть кому скрывать, — усмехнулся Орфантал, перейдя на даруджийский.

Древний воин молча ощерился на него.

— А ну, прекратите! — потребовал Каладан Бруд. — Не хватает еще, чтобы малазанцы услышали наши препирательства.

На носу первой баржи Корлат увидела Скворца. Ее возлюбленный был в полном боевом облачении. Рядом, блестя кольчугой из монет, стоял Хумбрал Таур. Баргаст держался властно и величественно, явно наслаждаясь тем, какое впечатление он производил на окружающих. Руки Таура опирались на два метательных топора, подвешенных к поясу. Чуть поодаль, слегка улыбаясь, застыл малазанский знаменосец Артантос.

Солдаты, орудуя длинными веслами, проворно увели судно с середины реки и теперь толкали его к причалу.

Корлат не отводила глаз от Скворца. Тот заметил ее не сразу, а лишь когда баржа была почти у самого причала.

Оставив весла, солдаты первыми спрыгнули на причал и веревками подтянули плоскодонку, которая с негромким скрежетом остановилась. Остальные баржи приставали прямо к илистому берегу.

Из-под навеса, пошатываясь, вышла Хетана. Лицо баргастки и без ритуальной раскраски было совсем белым. Она едва держалась на ногах. Орфантал подбежал к ней и протянул руку, которую женщина презрительно оттолкнула. Кое-как спрыгнув на причал, она поспешно удалилась на другой его конец.

— Спасибо за помощь, — громко захохотал Хумбрал Таур, подмигивая Орфанталу. — Но если тебе, тисте анди, еще не надоела твоя долгая жизнь, оставь девчонку в покое. Моя дочь сейчас не в духе.

Баргаст шагнул навстречу Каладану Бруду:

— Приветствую тебя, Воевода. Спасибо, что вы все пришли нас встречать. Мы ведь теперь быстрее прибудем в Коралл, да? Сберегли вам время.

— Если только вслед за этими баржами не плывут еще сто с лишним, тогда вы где-то потеряли две трети своих бойцов, — угрюмо произнес Каладан Бруд. — Как такое возможно?

— Со мной приплыли три клана, — объявил ухмыляющийся баргаст. — Остальные пошли сушей. Нашим богам, я так думаю, это понравилось. Хотя я у них не спрашивал.

— Рад вас видеть здесь, Воевода, — поклонился Бруду подошедший Скворец. — Увы, у нас не нашлось столько плоскодонок, чтобы перевезти всю армию. И потому Дуджек решил разделить наши силы.

— А сам-то он где? — сердито спросил Каллор. — Впрочем, я и так догадываюсь.

— Остальных перевозят черные моранты, — спокойно пояснил Скворец.

— И конечно же, доставят их прямо к Кораллу, — огрызнулся Каллор. — С какой целью, малазанец? Решили завоевать этот город для своей империи?

— Сомневаюсь, что такое возможно, — возразил командор. — Но почему тебя так злит даже мысль об этом? Неужели ты бы не хотел спокойно войти в Коралл, а не врываться туда с боем? Хотя, учитывая твою кровожадность…

— Я не привык ждать годами, чтобы удовлетворить свою жажду, — сказал Каллор. Его рука потянулась к мечу.

— Как вижу, во все, о чем мы договаривались, внесены значительные коррективы, — произнес Бруд, не обращая внимания на Каллора. — Похоже, вы с самого начала собирались нас обмануть, — добавил Воевода, кивая в сторону барж.

— Неправда, — возразил ему Скворец. — Ты ведь первым придумал кое-что для Семени Луны — что бы там Рейк ни собирался с ним сделать. Вот и мы решили, что нам тоже не помешало бы озаботиться чем-то подобным. Вы сами подали нам пример, Воевода. А потому теперь вряд ли вправе сетовать.

— Командор! — возмущенно воскликнул Бруд. — Мы не замышляли с помощью базальтовой крепости нанести упреждающий удар по Кораллу, дабы получить преимущество над союзниками. И время, между прочим, было выбрано с учетом наших совместных действий.

— Дуджек полностью с вами согласен. Я тоже. Скажи, Карге удалось подлететь к Кораллу?

— Великую ворониху не подпускают, но она не сдается.

— Ее наверняка опять прогонят. А это значит, мы остались без дозорных и не знаем, чтó враг нам готовит. Если Паннионский Провидец и его офицеры обладают хоть каплей тактической смекалки, они обязательно расставят ловушки. Такие, куда мы непременно угодим при подходе к Кораллу. Поэтому наши черные моранты перебросили капитана Парана и сжигателей мостов поближе к логову паннионцев. Им приказано все хорошенько разузнать. Но сжигателей мостов всего горстка. Моранты доставят им в помощь шесть тысяч малазанских солдат под командованием Дуджека. Эти силы должны будут уничтожить все паннионские преграды на подступах к Кораллу.

— А с какой стати мы обязаны вам верить? — снова ринулся в атаку Каллор. — Вы с самого начала ввели нас в заблуждение и теперь продолжаете врать.

Скворец отразил и этот наскок:

— Если вдруг шести тысяч малазанских солдат окажется достаточно, чтобы взять Коралл и уничтожить Паннионский Домин, значит мы сильно переоценили врага. Однако лично я в этом сомневаюсь. Крупного сражения с паннионцами не избежать, и нам наверняка пригодится любое преимущество, какое мы только сможем получить заранее.

— Не забывай, командор: у паннионцев имеется достаточно боевых магов. Да вдобавок еще эти странные орлы. Как Дуджек рассчитывает противостоять таким силам? В вашей армии и чародеев-то нет.

— У нас есть Быстрый Бен. Он нашел способ беспрепятственно, без оглядки на отраву Увечного Бога, открывать свои магические Пути. Что касается орлов, то черные моранты не позволят им безраздельно господствовать в небе. Добавьте к этому внушительный запас «морантских гостинцев». Но повторяю: даже этого может оказаться недостаточно.

— Вы рискуете потерять больше половины своей армии, командор.

— Подобное не исключено, Воевода. И потому, если я прояснил вам все темные стороны, нужно безотлагательно выступать на Коралл.

— А нам некуда торопиться! — засмеялся Каллор. — Пусть сперва паннионцы выдохнутся, уничтожая Дуджека и шесть тысяч его солдат, тогда мы и подойдем. Воевода, внемли моим словам. Малазанцы захотели схитрить, но потом увидели, что могут свернуть себе шею, и теперь явились к нам просить о помощи. Вспомнили, видите ли, о том, что мы их союзники. Нет уж, пусть эти имперские выскочки сами платят за свои игры.

Корлат почувствовала, что слова Каллора смутили Бруда. Он явно колебался.

— Каллором движет неприязнь к малазанцам, и только, — сказала она. — С точки зрения тактики то, что он предлагает, — это самоубийство.

— А ты бы вообще помолчала! — накинулся на тисте анди Каллор. — Твоя тактика всем ясна: поддерживать своего любовника.

— Я сейчас говорю о малазанском командоре Скворце, — отчеканила Корлат. — Ничто не заставило бы меня поддерживать замыслы, в правильность которых я не верю. Этим я отличаюсь от тебя, Каллор.

Она подошла к Каладану Бруду:

— Воевода! Я говорю от имени тисте анди, сопровождающих твою армию. И настоятельно прошу как можно скорее отправиться в Коралл, чтобы подоспеть на подмогу Дуджеку. Скворец пригнал сюда достаточно плоскодонок. Это упростит переправу солдат на южный берег реки. Пять дней ускоренного марша, и мы достигнем Коралла.

— Или восемь дней без всякой гонки, — возразил Каллор. — Тогда наши войска подойдут к городу отдохнувшими. Неужели доблестная армия Дуджека не продержится лишних три дня?

— Решил зайти с другой стороны? — спросил его Орфантал.

— Он сейчас дело говорит, — заступился за Каллора Бруд. — Утомленные или отдохнувшие солдаты, готовые сразу же вступить в бой. Какой вариант выглядит более разумным с точки зрения тактики? Пять дней или восемь — особой разницы нет.

Ему ответил Скворец:

— Выбор прост: или присоединиться к боеспособной армии, или найти лишь груды изрубленных трупов. — Малазанец поднял глаза на Бруда. — Решайте сами. Баржи мы оставим вам, но мои люди переправятся первыми. Задерживаться здесь мы не будем.

Скворец махнул Артантосу, который не сходил на берег. Знаменосец нагнулся над своим мешком, выбрал несколько сигнальных флажков и прошел на другой конец судна.

— Признайся, ты ведь это предвидел? — прошипел Каллор, обращаясь к Скворцу.

«То, что ты попытаешься всячески задурить Бруду голову? — подумала Корлат. — Ну разумеется, он это предвидел».

Командор промолчал.

— Итак, ваши части первыми добираются до Коралла. Происходит трогательное объединение малазанской армии. Ловко задумано. Очень ловко, — не унимался Каллор.

Корлат подошла к Каладану Бруду:

— Скажи, Воевода, ты сохраняешь доверие к тисте анди?

— К тебе и твоим соплеменникам? — переспросил тот. — Само собой.

— В таком случае тисте анди присоединяются к Скворцу, Хумбралу Тауру и их войскам. Мы будем представителями твоей армии. Поскольку мы с Орфанталом оба одиночники, то в случае чего сможем быстро доставить тебе вести об опасности или предательстве. Более того, наше присутствие может оказаться решающим, если Дуджеку вдруг понадобится отступить.

Ее слова вызвали у Каллора новый приступ смеха.

— Любовники соединяются вновь, а мы еще должны рукоплескать их лживым объяснениям, когда тут и так все понятно.

— Запомни, старик: это было последним оскорблением, которое ты нанес тисте анди, — предупредил его Орфантал.

— Прекратите! — загремел Каладан Бруд. — А тебе, Каллор, скажу: я полностью полагаюсь на тисте анди. Что бы ты тут ни наболтал, мое доверие к ним не пошатнется. За многие сотни лет они меня ни разу не предали. А вот в твоей верности я начинаю сомневаться все сильнее и сильнее.

— Обуздай свои страхи, Воевода, а то как бы они не оправдались, — повысил голос бывший Верховный Король.

Ответные слова Бруда, наоборот, прозвучали так тихо, что Корлат едва их расслышала:

— Ты, никак, взялся меня дразнить?

Седой воин медленно побледнел.

— Какой мне в том резон? — тихо и спокойно спросил он.

— Действительно.

— Орфантал, созывай наших, — велела Корлат. — Мы выступаем вместе со Скворцом и Хумбралом Тауром.

— Будет исполнено, сестра, — ответил Орфантал.

Однако он не сразу отправился выполнять приказание. Смерив Каллора взглядом, тисте анди произнес:

— Когда, старик, все это закончится…

— Ты думаешь, это закончится? — усмехнулся Каллор.

— Когда это закончится, я обязательно найду тебя.

Каллор продолжал улыбаться, но одна щека его подергивалась от нервного тика, так что сразу становилось ясно: ему совсем даже не весело.

Напряженную тишину потряс громкий смех Хумбрала Таура.

— А мы-то, когда плыли сюда, думали, что вы станете спорить с нами.

Обернувшись к барже, Корлат встретилась глазами со Скворцом. Он через силу улыбнулся, однако видно было, что и командор тоже на взводе. Но сердце у тисте анди забилось совсем по другой причине: от того, что она увидела в этом взгляде. Любовь, нежность, радость и… нескрываемое желание.

«Ох, Матерь Тьма, умеют ведь эти смертные жить на всю катушку!»

Ворчун и Итковиан ехали легким галопом по насыпной дороге, которая вела к причалу. Рассветало. Воздух был прозрачным и довольно холодным. Впереди пастухи-рхиви гнали к переправе очередную часть стада бхедеринов.

За спиной всадников с сопением топало еще не менее трехсот животных. Всего же их было тысячи две, если не больше. Ворчун и Итковиан прекрасно понимали: если они захотят переправить свои отряды через реку в ближайшее время, то придется вклиниться между стадами. Как бы это сделать наилучшим образом?

Малазанские баржи были построены умело и на совесть. Они почти вплотную прилегали друг к другу, образуя наплавной мост. Кое-где его бревна почти уходили под воду, однако надежно выдерживали большой груз. Ширина моста была такой, что повозки могли двигаться по нему в два ряда.

Малазанцы, которыми командовал Скворец, переправились на южный берег реки еще вчера. Вслед за ними по мосту перешли три клана баргастов Хумбрала Таура. Ворчун знал, что Итковиану очень хотелось снова встретиться и со Скворцом, и с вождем баргастов, но обоих и след давно простыл.

Каладан Бруд отложил переправу своих войск до глубокой ночи. Ворчуна удивляла такая неспешность. Все это лишний раз подтверждало, насколько хрупок союз двух армий.

Возле причала толпились погонщики-рхиви. Тут же стоял какой-то долговязый, странного вида человек, явно не принадлежавший к этому племени. Он отрешенно наблюдал за тем, как животные, повинуясь крикам и свисту пастухов, запрыгивают на первую баржу.

Ворчун спешился и подошел к незнакомцу.

— Из «Моттских разгильдяев» будешь? — поинтересовался он.

— Главный маршал Ячмень, — улыбаясь кривозубым ртом, представился долговязый. — Хорошо, что вы подъехали, ребята. Ну никак мне не столковаться с этими коротышками. Сдается мне, они на каком-то другом языке говорят.

— Так и есть, маршал, — подтвердил Ворчун. — И давно ты здесь стоишь?

— Со вчерашнего вечера. Столько народу уже успело переправиться. Ну просто уйма. Я видел, как баржи рядком поставили. Быстро у них вышло. Малазанцы, скажу тебе, понимают толк в древесине. Кстати, их Скворец, пока в армию не пошел, был подмастерьем у каменщика. Ты знал?

— Впервые слышу. А какая тут связь? Он же не у плотника учился.

— Да так. Просто вспомнил.

— Ты своих дожидаешься? — спросил Ворчун.

— Не совсем. Хотя, думаю, рано или поздно они тоже покажутся. Обычно наши идут за бхедеринами и подбирают навоз. Здесь ведь не лес, хворосту на костер не найдешь. А недомерки эти тоже лепешки собирают. Мы с ними даже подрались несколько раз. Не со злости, а так, по-дружески. Видишь, чего они устроили? Собирают навоз в большую кучу и стерегут. Как подойду ближе — сразу за ножи схватятся.

— Так не стоит к ним соваться, маршал.

Ячмень в очередной раз одарил Ворчуна кривозубой улыбкой:

— А в чем же тогда веселье? Я, знаешь ли, не просто так тут торчу.

К ним подошел спешившийся Итковиан.

Ворчун, немного говоривший на языке рхиви, обратился к погонщикам:

— Кто у вас главный?

— Я, — откликнулся жилистый старик. — Скажи этому, чтобы проваливал отсюда, — добавил рхиви, указывая пальцем на главного маршала.

— Я над ним не командир, — ответил Ворчун. — У меня есть свои солдаты. Им и «Серым мечам» нужно переправиться раньше ваших бхед…

— Нет, — сердито замотал головой пастух. — Нельзя так. Надо ждать. Бхедерины не любят, когда их разлучают. Беспокойными становятся. А когда они беспокойные, много бед натворить могут. Мост сломать или в реку прыгнуть. Теперь понял? Ждите.

— И скоро закончится ваша переправа? — спросил Ворчун.

— Когда закончится, сами увидите, — с невозмутимостью кочевника произнес погонщик.

Пастухи засуетились: к мосту подходили еще три сотни бхедеринов.

За спиной Ворчуна что-то глухо ухнуло. Рхиви с криками побежали назад. Даруджиец обернулся и увидел главного маршала Ячменя, несущегося к мосту с внушительным куском украденного навоза. Добычу он плотно прижимал к себе, завернув в подол своей длиннополой рубахи. Рхиви, которого оставили сторожить навоз, валялся бездыханным возле разграбленной кучи. На его челюсти краснел отпечаток большого костлявого кулака. Старик-погонщик, глядя на подобное безобразие, от ярости аж подпрыгивал на месте и плевался.

— Ты видел, как все случилось? — спросил у Ворчуна Итковиан.

— Увы, только самый конец.

— Мне показалось, этот Ячмень даже не замахивался на рхиви. Кулак появился словно бы из воздуха. А потом бедняга свалился, будто куль.

— С дерьмом?

Долгое время спустя — такое долгое, что Ворчун уже потерял надежду услышать что-либо в ответ, — Итковиан все-таки улыбнулся.

Ветер дул со стороны моря. Он все гнал и гнал черные тучи. Его ярость передавалась дождю, чьи косые струи вовсю колотили по шлемам, доспехам и кожаным плащам. Ударившись о поверхность, каждая капля рассыпа́лась в водяную пыль, туманом повисавшую в воздухе. Стена серой мглы заслоняла давно заброшенные крестьянами поля. Сапоги солдат, копыта лошадей и скрипучие колеса повозок превратили дорогу в сплошное месиво из воды и грязи.

Скворец опустил забрало, но это не помогло. Холодные струйки пробивались внутрь и заслоняли обзор. Впрочем, смотреть особо было не на что; серая пелена ограничивала видимость несколькими шагами. Командор ехал впереди, когда к нему пробился насквозь промокший вестовой. Ветер заглушал слова солдата. Скворец лишь разобрал, что его зовут в конец колонны. До него доносились обрывки фраз о сломанных колесных осях, увязших в грязи фургонах и покалеченных лошадях. Командор послушно отправился вместе с вестовым и сейчас сидел на лошади, наблюдая, как солдаты, впрягшись в веревочные петли, пытаются вытащить три повозки. Волы, которых успели выпрячь, топтались на обочине и беспрестанно мычали.

Что толку проклинать взбесившуюся природную стихию и перегруженные обозы, которые черепашьим шагом ползли по грязному ручью, еще недавно бывшему дорогой? Малазанские солдаты попадали и не в такие передряги и свое дело знали. Летом бури здесь не длятся сутками. Не успеешь оглянуться, как опять появится солнце и начнет жадно впитывать влагу. Тем не менее Скворец невольно задавался вопросом, чем он прогневил богов, ведь после переправы дня не проходило без неприятностей, которые одна за другой обрушивались на малазанцев.

Идти оставалось никак не меньше двух дней. Последнее известие от Быстрого Бена Скворец получил еще до переправы. Тогда Паран и сжигатели мостов находились в нескольких часах пути от Коралла. Командор не сомневался: сейчас они уже в окрестностях логова Паннионского Провидца. Дуджек со своими шестью тысячами малазанцев наверняка тоже недалеко от условленного места встречи. Если сражению суждено начаться, то это произойдет уже совсем скоро.

Повозки вытащили из грязи. Скворец понял, что ему здесь больше нечего делать. Он развернул свою усталую лошадь и, двигаясь вдоль раскисшей дороги, поехал вперед. Близился вечер. Если не устроить привал, люди просто-напросто выдохнутся. Быть может, за ночь дорога успеет хоть немного подсохнуть. А он сможет провести это драгоценное время с любимой женщиной. Превратности марша то и дело разлучали их. Хотя и Скворец, и Корлат были убеждены, что пока еще рано считать Рыцаря Тьмы бесследно исчезнувшим, помощнице Аномандера Рейка пришлось взять на себя командование тисте анди, сосредоточившись исключительно на проблемах соплеменников, которых она называла братьями и сестрами.

Возглавляемые Корлат, тисте анди усердно очищали Куральд Галейн, свой магический Путь, от заразы Увечного Бога. Изредка встречаясь с ними, Скворец видел, что это дается им нелегко. Орфантал и прочие уже едва держались на ногах. Однако Корлат была непреклонна: к моменту сражения с паннионцами Куральд Галейн должен стать досягаемым и проходимым.

Его возлюбленная изменилась, и Скворец ощущал эту перемену. Все в ней теперь было подчинено холодной и неотступной решимости. Возможно, в глубине души Корлат все-таки допускала, что Аномандер Рейк погиб. Суровость служила ей панцирем, помогающим не распасться под натиском горя и неуверенности в завтрашнем дне. Малазанец вспомнил, какое безоблачное будущее они рисовали себе еще совсем недавно. Наивное желание влюбленных забыть о реальном мире. Увы, прошлое никогда не отпускало их полностью — их обоих.

В отличие от Корлат, Скворец был убежден, что Аномандер Рейк жив и с ним вообще не случилось ничего плохого. За те несколько ночей, что он провел в беседах с владыкой Семени Луны, малазанский командор сумел неплохо узнать натуру этого тисте анди. Невзирая на все союзы, вопреки многовековому сотрудничеству с Каладаном Брудом, Аномандер Рейк оставался одиночкой и отличался почти болезненной тягой к независимости. Скворец прекрасно понимал, что Рыцаря Тьмы абсолютно не трогали переживания других, он не собирался никого утешать или подбадривать.

«Рейк сказал, что будет участвовать во взятии Коралла, и он непременно сдержит свое слово. Так чего же беспокоиться раньше времени? Ведь штурм города еще не начался».

Сквозь серую пелену проступали знакомые силуэты: Хумбрал Таур, Хетана, Кафал, Крупп и Корлат. Небо впереди было заметно светлее. Если повезет, они еще успеют захватить пару солнечных часов. А там привал, горячая пища, отдых. До середины ночи. И снова в путь.

Пожалуй, он слишком многого требовал от четырех тысяч своих бойцов. Да, они были лучшими из солдат, которыми ему когда-либо доводилось командовать; однако нельзя ведь ожидать от людей невозможного. Внезапно пошатнувшееся доверие Воеводы к малазанским союзникам потрясло его, хотя Скворец и прекрасно понимал подоплеку. Однако говорить об этом ему не хотелось ни с кем, даже с Корлат. Если бы части Бруда и дальше двигались с неизменной скоростью, появление объединенных сил под стенами Коралла заставило бы Провидца прервать сражение с Дуджеком. Пусть даже у бойцов был бы изможденный вид; случается, что количество солдат действует на противника устрашающе. К тому же силы паннионцев ограниченны. Подкрепления им ждать неоткуда. При таком раскладе ни один мало-мальски здравомыслящий полководец не станет удерживать подступы к Кораллу и отойдет под защиту городских стен.

Однако появление четырех тысяч едва бредущих от усталости, чумазых и заляпанных грязью малазанцев, скорее всего, лишь позабавит Паннионского Провидца. Скворцу придется разумно распорядиться имеющимися в его распоряжении силами — двенадцать тисте анди, клан Ильгресов и лучшие племена Белолицых баргастов Хумбрала Таура, скорее всего, сыграют решающую роль, хотя баргастов у него меньше двух тысяч.

«Мы слишком рано начали эту гонку. Спеша вперед, мы оставили позади пятьдесят тысяч Белолицых. Но ждать, пока они подойдут, мы не можем…»

Командор вдруг почувствовал себя гораздо старше своих лет. Он устал, просто зверски устал. Отсюда и решения, полные недочетов. А гонку уже не остановить.

Дождь вовсю хлестал по его кольчуге. Длинные седые волосы прилипли к спине и широким, но костлявым плечам. Мокрый шлем тускло отражал свинцовое небо. Опустив голову, Каллор застыл на краю неглубокого оврага.

Выцветшие, безжизненные глаза разглядывали дно этого оврага. Они следили за мутными ручейками и речушками, которые ненадолго породил ливень. Вода безостановочно неслась мимо пучков травы, узловатых корней, камешков, увлекая за собой все, что могло плыть.

Вода мчалась на юг.

И здесь, в этом овраге, быстрые ручьи несли странно окрашенный ил не вниз, а вверх по склону.

«Из праха в… грязь. Стало быть, вы все-таки идете с нами. Я рад. Честное слово, рад».

Каллор вернулся туда, где оставил лошадь, уселся в седло и поехал к лагерю. Ему хотелось вернуться еще до наступления сумерек. Из-за дождя костров не разводили. Сквозь промокшие стенки шатров различались тусклые пятна зажженных ламп. Между шатрами, нахохлившись, сидели великие вóроны, безучастные к ливню и потокам грязи.

У штабного шатра Бруда Каллор спешился. Под навесом, прикрывающим вход, спал на посту вестовой Хурлокель. Чувствовалось, что он здорово измотан дорогой. Усмехнувшись, Каллор поднял забрало и вошел внутрь.

Воевода развалился на стуле. Молот покоился у него на коленях. Бруд даже не посчитал нужным счистить грязь с доспехов и сапог. Его острые, как у зверя, глаза скользнули по Каллору и вновь опустились.

— Я сделал ошибку, — сказал Бруд.

— Согласен, Воевода.

Тот вскинул голову:

— Ты, должно быть, не понял меня…

— Да нет, понял. Напрасно мы не отправились вместе со Скворцом. Уничтожение армии Дуджека невыгодно нам с точки зрения стратегии, хотя меня очень обрадовала бы гибель Однорукого и его солдат. Однако это может обернуться катастрофой.

— Теперь уже в любом случае поздно, Каллор. Упущенного времени не наверстаешь.

— Воевода, буря скоро утихнет. Утром мы можем двинуться ускоренным маршем и покрыть большее расстояние, чем намечали. Однако я пришел по другому поводу, который непосредственно связан с нашим недоверием к малазанцам.

— Давай без околичностей, Каллор! Говори просто и ясно или вообще молчи.

— Я хотел бы отправиться к Скворцу.

— Зачем? С запоздалыми извинениями?

— Извинения тут не помогут, — пожал плечами Каллор. — У меня на уме нечто иное… Похоже, и ты, и другие забыли про мой опыт. Знаю, многих это раздражает и злит, но… Я ходил по земле, когда т’лан имассы еще были детьми. Я командовал армиями в сотни тысяч воинов. Я опалил пламенем своего гнева целые континенты и в одиночку восседал на высоких тронах. Понимаешь ли ты, что это значит?

— О да, понимаю, — ответил ему Каладан Бруд, — сие означает, что ты, увы, так ничему и не учишься.

— Иного ответа я и не ждал, — огрызнулся Каллор. — Очевидно, смысл ускользнул от тебя, Воевода. Я знаю тонкости сражений лучше, чем кто-либо из ныне живущих, включая и тебя самого.

— По-моему, малазанцы неплохо управлялись на Генабакисе без твоих подсказок. И потом, с чего ты взял, что Скворец или Дуджек прислушается к твоим предложениям?

— Потому что они — разумные люди. Похоже, Воевода, ты забыл еще об одном моем преимуществе. Сражаясь с мечом в руках, я за тысячу лет ни разу не был побежден.

— Просто ты умеешь выбирать врагов, Каллор. А ты когда-нибудь сходился в поединке с Аномандером Рейком? С Дассемом Ультором? С Сивогривом? С Первым сегулехом?

Каладан Бруд не стал добавлять к этим именам свое собственное.

— Но в Коралле у меня не будет таких противников, — раздраженно возразил Каллор. — Там лишь стражи Домина, септархи, урды.

— А если ты натолкнешься на к’чейн че’маллей?

— Ну, вряд ли я их там встречу.

— Трудно сказать наперед. Тем не менее, Каллор, я удивлен твоим внезапным… рвением. Не пожалеешь потом?

Древний воин смиренно пожал плечами:

— Если я ошибся, сам же за это и поплачусь. Больше никто не пострадает. Так ты позволяешь мне отправиться к Скворцу и Корлат?

Каладан Бруд смерил его взглядом, затем махнул перепачканной в глине кольчужной перчаткой:

— Поезжай.

Каллор вышел из шатра и проворно вскочил в седло.

Свидетелями его отъезда были лишь несколько великих воронов, спрятавшихся от дождя под повозкой. И только они увидели торжествующую улыбку бывшего Верховного Короля.

Льдины теснились возле каменистого берега, покачиваясь в темной воде. Подняв фонтаны брызг, Баалджаг и Гарат перескочили по ним на берег. Госпожа Зависть тяжело вздохнула и открыла свой магический Путь: она не хотела промокнуть.

Чародейка была уже по горло сыта бурными морями, темными водами, ледяными горами и холодными дождями — и даже начала подумывать о том, чтобы наслать жуткое проклятье на Неррузу и Беру за то, что вовремя не навели порядок на воде и в небе. Ей хотелось хорошенько встряхнуть Владыку Бурь и Госпожу Тихого Моря и Легкого Ветра, дабы показать обоим, через какие страдания и неудобства она прошла по их милости.

Однако, поразмыслив еще немного, госпожа Зависть решила, что сейчас дополнительные потрясения сонму богов не только не нужны, но и даже вредны.

— Придется отказать себе в этом удовольствии, — вздохнула она. — Или хотя бы отложить его на некоторое время.

Оглянувшись, женщина увидела, как Сену, Туруль и Мок вскарабкались на почти отвесную глыбу льда. Еще через мгновение сегулехи спрыгнули на берег.

Ланасса Тог вдруг исчезла, но вскоре появилась возле деревьев. Осторожно ступая по мокрому мху, госпожа Зависть подошла к т’лан имасске. Кедровый лес начинался на берегу неподалеку от воды и заполнял собой весь крутой горный склон. Госпожа Зависть стряхнула с телабы льдинки, а потом огляделась по сторонам. Лес не внушал ей доверия.

— Что будем делать дальше? — с некоторой растерянностью спросила она свою спутницу.

— Я отправлюсь на разведку, — объявила Ланасса Тог. — Надо узнать, зачем здесь проходили люди.

— Какие люди?

— Не знаю. Их было больше двадцати, но меньше пятидесяти. Некоторые из них несли тяжелый груз.

— В самом деле? — Госпожа Зависть наклонила голову и внимательно пригляделась. — А ты не ошиблась? Впрочем, конечно. Я зря ищу следы после такого дождя. А в каком направлении они шли?

— В том же, что и мы, — ответила т’лан имасска, указав на восток.

— Как любопытно. Может, мы еще сумеем их нагнать?

— Сомневаюсь. Они проходили здесь четыре дня назад.

— Четыре дня назад? Тогда они, должно быть, уже достигли Коралла.

— Да, скорее всего. Ты как, желаешь отдохнуть? Или мы пойдем дальше?

Чародейка оглядела свою свиту. В плече у Баалджаг по-прежнему торчал обломок древка, но он, судя по всему, постепенно выходил наружу, да и кровотечение заметно уменьшилось. Госпожа Зависть охотно бы исцелила волчицу, однако та по-прежнему не подпускала ее к себе. Гарат выглядел вполне здоровым; от былых ран на его пятнистой шерсти осталась лишь паутина шрамов. Трое сегулехов, как могли, починили свои доспехи и оружие и заново раскрасили маски.

— Нет, пожалуй, не будем здесь задерживаться. В путь! Бедный Коралл, ты еще не знаешь, какая участь тебе уготована… Скажи, Ланасса, а не было ли среди идущих также и Оноса Т’лэнна? Или, может, он в одиночестве проходил по здешним местам?

— О нем я ничего не знаю. Однако смертных, что были тут прежде нас, преследовал хищник. Из любопытства, наверное. Потом зверь отстал. Видимо, понял, что с людьми лучше не связываться.

— Как интересно! И что это был за хищник?

— Полагаю, что тигр. В таких лесах могут водиться тигры.

— Да неужели? Твои слова просто щекочут мое воображение. Тогда без промедления вступаем на эту судьбоносную тропу. Веди нас, Ланасса Тог!

Траншеи и вход в подземелье были настолько искусно спрятаны среди кедровых ветвей, что без помощи магов сжигатели мостов наверняка прошли бы мимо.

Паран мысленно окрестил подземелье арсеналом. В нишах было собрано разнообразное оружие: пики, копья, тяжелые боевые луки и изрядный запас стрел. В других нишах находились мешки с провизией, бочки с водой и прочие припасы. Подземный коридор выводил в просторное, хорошо укрепленное помещение. Это был штаб септарха.

В дальнем конце, позади стола, расселись маги сжигателей мостов во главе с Быстрым Беном. Они чем-то напоминали стаю водяных крыс, забравшихся в бобровую хатку.

Проходя мимо стола, Паран мельком взглянул на прикрепленную к нему карту, нарисованную на большом куске выделанной кожи. Там был подробно изображен весь лабиринт троп, подземных ходов и подступов к ним, а также отмечены места хранения припасов с указанием, что где находится. Сами того не зная, паннионцы оказали своим врагам большую услугу, предоставив им массу полезных сведений.

— Какие будут соображения? — спросил Паран, останавливаясь возле магов.

— В Коралле тоже есть умные головы, — сказал Быстрый Бен. — Понимают, что здесь на всякий случай нужно держать для охраны роту. Ходок следил за городом. Люди уже выступили и где-то через час будут тут.

— Роту, говоришь? — наморщил лоб Паран. — По паннионским меркам, это сколько же бойцов?

— Четыреста беклитов, двадцать урдов, четверо стражей Домина, один из которых, скорее всего, маг.

— И какими подходами воспользуются паннионцы? — задал новый вопрос Паран.

— Тремя ступенчатыми, — ответил Штырь, почесываясь под власяницей. — Они почти везде тянутся под деревьями, без конца перекрещиваются. В общем, жарко придется всем этим урдам и беклитам после нашего приема.

Паран взглянул на карту:

— А если паннионцы вдруг выберут другой путь, где они пойдут?

— По главному пандусу, — отозвался Быстрый Бен, вставая рядом с капитаном. — Там им особо не спрятаться, но если они попрут на нас «щит к щиту» и построятся «черепахой», то… Сам понимаешь: нас все-таки только сорок человек.

— Сколько у нас «морантских гостинцев»?

Чародей посмотрел на Штыря.

— Мало, — скривился тот. — Правда, если действовать с умом, этих красавцев из охранной роты мы еще уложим. Но тогда Провидец сразу сообразит, что к чему, и нагонит сюда еще тысяч двадцать. Если Дуджек вскорости не объявится, нам лучше потихоньку свалить.

— Знаю, Штырь, потому и прошу поберечь «ругань»» и «огневики». Они нам могут понадобиться в подземелье. Если все-таки ввяжемся в заваруху, то пусть и логову септарха не поздоровится.

Сапер разинул рот:

— Капитан, но, коли не бросать «ругань» и «огневики», Провидцу не понадобится отправлять сюда подкрепление. Этот его отряд и так с нами справится!

— Если вообще будет кому перестраивать ряды и подниматься по главному пандусу. Задача такая. Ты, Штырь, собери саперов. Превратите все три скрытые тропы в сущий кошмар. Если мы заставим паннионцев поверить, будто сюда подошла вся малазанская армия… точнее, если ни один их солдат не выскользнет отсюда живым… мы выиграем время. Чем сильнее мы запутаем Провидца, тем нам спокойнее. Так что закрой рот и немедленно найди Колотуна и остальных. Настает ваше время славы. Вперед, Штырь!

Бормоча что-то себе под нос, сапер выбрался из подземного штаба.

Паран взглянул на оставшихся чародеев:

— Значит, один из стражей Домина — боевой маг. С ним нужно разделаться в самом начале. Какие будут предложения?

— Есть, вообще-то, один способ, — заулыбался Черенок. — Такого они еще не видели. Ритуал у меня готов. Осталось лишь его запустить. Пусть Быстрый Бен даст мне знать, когда эта мразь появится, и я сразу начну.

— Расскажи, что это за ритуал.

— Древний и очень мощный. Меня ему научил Сапфир, но тут такая штука, капитан… Я не могу вам ни рассказать о нем, ни показать. Боюсь, как бы все не испортить. Вы станете сомневаться, думать: получится — не получится. И другие тоже забьют себе голову такими же вредными мыслями. А мне нужно, чтобы никто ничего не знал. Только тогда ритуал сработает.

Паран вопросительно взглянул на Быстрого Бена:

— Черенка никто за язык не тянул. Я его хорошо знаю: кабы он сомневался, то сидел бы и помалкивал. В общем, я сделаю, как он просит. Если что-то вдруг пойдет наперекосяк, я знаю, как поправить.

— А Штырь для подстраховки еще припасет «шрапнель», на которой напишет свое имя, — сказал Сапфир.

— Вот-вот, — встрял в разговор Пальчик. — Штырь ведь у нас не просто сапер, а еще и маг. Так сказать, дополнительная гарантия.

— Да? И часто он таким образом добивался успехов в прошлом? — спросил вконец запутанный капитан.

— Ну, кхм, просто бывают иной раз непреодолимые обстоятельства, все складывается один к одному… — уклончиво ответил собиратель мертвых пальцев.

— Устроили тут балаган, — прошептал Паран и повернулся к Быстрому Бену. — Если мы не обезвредим паннионского мага, нам придется кормить здешних червей.

— Ты не волнуйся, капитан. Сделаем все в лучшем виде. Он, что называется, и искру высечь не успеет.

Паран вздохнул. Ему очень хотелось верить чародею.

— Найди мне Хватку, — приказал он Пальчику. — Именная «шрапнель» — это прекрасно, но пусть всем раздадут по луку и по две дюжины стрел. Здесь этого добра хватает. И чтобы копья были наготове.

— Слушаюсь, капитан.

Пальчик встал, потянулся к длинному высохшему пальцу, висевшему у него на шее, и поцеловал свой талисман. Потом он ушел. Сапфир брезгливо плюнул ему вслед:

— Как будто нарочно это делает! Ведь сколько раз просил его не целовать при мне свою мертвечину!

Еще через полтора колокола капитан лежал на земле рядом с Быстрым Беном, поглядывая на центральную тропу. Там под неярким закатным солнцем поблескивали шлемы паннионцев. Противники даже не удосужились выслать вперед дозорных. Головного отряда у них тоже не было.

«Неужели они до такой степени самоуверенны?» — думал Паран.

Перед Быстрым Беном торчали шесть прутиков, воткнутые в рыхлую землю. Там происходило какое-то магическое действо, которое капитан видел лишь краешком глаза. Сзади, в круге из простых невзрачных камешков, сидел Черенок. Возле него во мху утопал пузырь с водой, а вокруг пузыря были воткнуты точно такие же прутики, как и у Быстрого Бена. Они блестели от капелек влаги.

Темнокожий чародей негромко вздохнул. А затем наклонился и указательным пальцем правой руки слегка постучал по третьему прутику.

Один из прутиков Черенка дрогнул. Бен улыбнулся, произнес завершающие слова ритуала и высвободил магическую силу. Пузырь с водой вдруг сморщился и опустел.

В цепи идущих паннионцев маг был третьим. Неожиданно у него подкосились ноги, изо рта хлынула вода, и он упал, держась за грудь.

Черенок сидел с закрытыми глазами, по лбу и щекам его градом лил пот. Маг шептал заклинание, удерживающее воду в легких рухнувшего стража Домина. Паннионец катался по земле, отчаянно пытаясь избавиться от смертоносной жидкости. Однако все было напрасно.

Паннионцы с криками сгрудились вокруг корчащегося на земле чародея. Если бы они знали, что случится дальше, то бросились бы кто куда. Ибо в следующее мгновение в них полетели четыре «шрапнели».

Громыхнули взрывы. Один из снарядов потревожил «шрапнели», заблаговременно расставленные саперами вдоль тропы, и запустил цепную реакцию. Однако на этом малазанский «салют» не закончился. К тропе вплотную примыкали высокие кедры. Под их узловатые, выступающие корни саперы заложили «хлопушки», и, когда дошел черед и до них тоже, на паннионских солдат стали падать деревья.

Тропу заволокло дымом. Оттуда слышались крики раненых и умирающих. Спасшихся не было. Если кто-то и пережил кошмар «морантских гостинцев», падающих кедров и удушья густых ветвей, их ожидал еще один, пожалуй самый страшный, «подарок» малазанцев. Обнаружив в подземелье запасы лампового масла, сжигатели мостов щедро облили им стволы и нижние ветви деревьев. Вспыхнувший пожар превратил тропу в огненную реку.

«А ведь по жестокости мы ничем не отличаемся от Паннионского Провидца», — подумал Паран.

А к дальнему концу тропы, еще свободному от огня, приближались солдаты Хватки с луками в руках. Если кто-то и вырвется из огненного ада, его настигнет паннионская стрела, выпущенная из паннионского же лука. Ни один из врагов не должен вернуться в Коралл. Паран сам отдал этот приказ.

Какое-то время капитан не слышал ничего, кроме отчаянных криков, гудения пламени и треска сгорающих ветвей. Сумерки отступили; в лицо Парану ударяли волны горячего ветра.

Он оглянулся на Быстрого Бена. Глаза мага оставались закрытыми. Паран вдруг увидел у него на плече странную фигурку из прутиков и веревочек. Капитан изумленно заморгал. Фигурка пропала. Паран прищурился: на плече у чародея никто не сидел.

«Наверняка это всего-навсего игра отблесков. Тут еще и не такое померещится, особенно когда не спишь несколько ночей подряд и все внутри натянуто до предела».

Крики стихали. Шел на убыль и пожар, который был не в силах воевать с промокшим от дождя лесом. Над тропой повисли клубы густого белого дыма. Они обволакивали уцелевшие деревья, скрывали обугленные тела и радужные разводы, оставленные огнем на доспехах. Еще какое-то время из-за дымовой завесы слышались непонятные хлопки. Паран догадался: это вздувается и лопается кожа сапог на ногах мертвых солдат.

«Если у Худа существует яма для самых злостных грешников, туда наверняка должны попасть моранты, создавшие свои „гостинцы“. И мы тоже. То, что произошло сейчас, не было сражением. Мы устроили самую настоящую бойню».

Парана тронул за плечо Молоток:

— Капитан, в небе появились моранты. Садятся неподалеку. Дуджек и первые отряды уже здесь. Мы получили подкрепление!

Услышав эти слова, Быстрый Бен провел рукой по ненужным теперь прутикам:

— Хорошая весть, целитель. Очень вовремя они прилетели.

«Да уж, — мысленно ответил ему Паран. — Растерянность Паннионского Провидца будет недолгой. И свои укрепления он так просто не отдаст».

— Спасибо, Молоток, — сказал он целителю. — Передай верховному кулаку, что я скоро буду.

— Есть, капитан.

Глава двадцать четвертая

Некоторые феномены способны на протяжении длительного времени формироваться тихо и незаметно, не привлекая к себе внимания. Так, жрецы и жрицы двойного культа — Тогга и Фандереи — привыкли к тому, что их приверженцы немногочисленны, да и число самих храмов тоже невелико. Первые годы правления императрицы Ласин ознаменовались недолгим расцветом этих культов среди малазанских воинов. Историки той эпохи утверждали, что популярность обоих богов была случайной, продолжалась недолго и угасла сама собой. Нам же события далекого прошлого видятся совсем в ином свете. Упомянутый всплеск интереса к Тоггу и Фандерее предвосхитил собой возрождение древних культов, последовавшее десятилетие спустя. Его началом можно считать события, произошедшие в Капастане, только что освобожденном от паннионских захватчиков [строго говоря, в ту пору ни сам Капастан, ни прилегающие к нему земли еще не являлись частью Малазанской империи. — Прим. Иллиса Даруджистанского], ведь именно тогда все увидели их истинную силу…

Корум Т’бал. Культы Возрождения (перевод Иллиса Даруджистанского)

Вход в храм Худа был широким, но приземистым. В отличие от других святилищ его двери уцелели, и сейчас к ним, отчаянно шаркая по ступеням, направлялись две фигуры в масках, древние и усохшие. Колла посетители не заметили; он стоял в тени стены и с удивлением смотрел, как старуха подняла трость и громко постучала ею в дверь.

Вдалеке все еще били барабаны: там до сих пор продолжалась коронация принца Арарда. Поскольку церемонией этой руководил Совет масок, Колл немало удивился, что двое членов Совета вдруг решили покинуть торжество и отправиться сюда. К удивлению примешивалась тревога: неужели кто-то узнал о новых обитателях храма Худа?

— Как ты думаешь, выйдет ли из этой затеи что-нибудь путное? — вдруг раздался за спиной советника тихий голос.

Он обернулся и увидел еще одного жреца из Совета масок. Тот стоял, сложив руки на своем внушительном животе. Лицо жреца скрывал глубоко надвинутый капюшон. Колла поразило странное уродство этого человека: несмотря на большое брюхо, его ноги и руки были тощими, даже костлявыми.

— Откуда ты появился? — спросил даруджиец.

У него отчаянно колотилось сердце, и он собрал всю волю в кулак, чтобы внешне оставаться спокойным.

— Откуда появился? — насмешливо повторил жрец. — Я давно уже тут стою! Глупец, вот же моя тень! Рядом с нами горит факел, и ты должен был ее видеть. Неужели вся знать в Даруджистане отличается тупостью?

Колл заставил себя проглотить оскорбление:

— Зачем ты шпионишь, жрец? Какие государственные секреты узнал, наблюдая, как я вожусь с лошадьми?

— Только то, что кони тебя ненавидят. Стоит тебе повернуться к ним спиной, и они уже готовы тебя укусить, но в последний момент ты ухитряешься отойти.

— Да. Я успел изучить их повадки, и этим бестиям меня не обмануть.

— Никак ты горд этим? Перехитрить двух беспородных лошадок! И впрямь великое достижение.

— Еще одна фраза вроде этой, и я перекину тебя через стену, — пообещал Колл, чувствуя закипающий внутри гнев.

— Ты не посмеешь… впрочем, ты-то как раз посмеешь. Ладно, не сердись. Впредь я буду учтивее.

Услышав скрип открывающихся дверей, Колл и жрец одновременно обернулись.

— Кто стоит в дверях? — прошептал Рат’Престол Тени (а это был именно он).

— Мой друг Мурильо.

— Болван! Я не про него спрашиваю, а про второго!

— Про того, что с мечами в руках? Он — служитель Худа.

— Рат’Худ знает про него?

— У него и спрашивай, — огрызнулся Колл.

— А разве сам он не приходил сюда?

— Нет.

— Безмозглый кретин!

— У вас в Совете масок все такие? — не преминул уколоть жреца Колл.

— Похоже, что да, — пробормотал Рат’Престол Тени.

— А кто эти старик со старухой?

— Ты спрашиваешь, знаю ли я их? Еще бы! Конечно знаю. Старик — это Рат’Тогг, а старуха — Рат’Фандерея. Мы в Совете привыкли относиться к ним как к живой мебели. Не припомню, чтобы за все эти годы услышал от них хотя бы одно слово. Но самое забавное, что они — любовники, которые никогда не притрагивались друг к другу.

— Как такое возможно?

— Хорошенько пошевели мозгами, даруджиец, и встряхни свое воображение… О, да их приглашают внутрь. Что же, интересно, варится в этом котле?

— Где? В каком еще котле?

— Тише, ты!

— Ладно, — улыбнулся Колл, — повеселились, и довольно. Мне пора идти внутрь.

— Я пойду с тобой, — сказал Рат’Престол Тени.

— Нет уж, дудки. Терпеть не могу соглядатаев.

С этими словами советник ударил жреца в челюсть. Тонконогий животастый Рат’Престол Тени повалился на землю. Колл заметил, что вокруг сразу стало светлее. Потирая ушибленные костяшки пальцев, даруджиец вошел в храм и запер двери.

В коридоре было пусто. Колл торопливо зашагал к дверям усыпальницы. Одна из них оказалась приоткрыта. Толкнув створку, Колл вошел внутрь.

Мурильо сидел рядом с подстилкой, на которой лежала Мхиби. Вырытая яма по-прежнему оставалась пустой, хотя Рыцарь Смерти постоянно требовал положить туда рхиви. Сейчас он пристально глядел на стариков, стоявших по обеим сторонам ямы. Все молчали.

— Что тут происходит? — шепотом осведомился Колл, подойдя к Мурильо.

— Ничего. Может, конечно, они умеют переговариваться мысленно, но лично я в этом сомневаюсь.

— Стало быть, они… ждут.

— Похоже, что так. Клянусь Бездной, эта парочка хуже грифов.

— Мурильо, а ты знаешь, что сидишь на алтаре Худа? — вдруг спросил Колл.

Лес, подходивший к Кораллу с севера, заканчивался не у самой городской стены, а на некотором расстоянии от нее, уступая место обширному парку с рощицами подстриженных деревьев и полянами. Но за парком давно уже никто не следил, и деревья вернулись к своему природному облику. Между рощицами и полянами змеилась дорога, выпрямляясь возле странного, прямоугольной формы куска вытоптанной земли. Возможно, когда-то здесь устраивали ярмарки и проводили гуляния. Сразу за этим местом дорога сужалась до размеров каменного моста, перекинутого через глубокий ров. Сейчас воды в нем не было. Мост выводил к необычайно крепким, но узким воротам с дополнительными вертикальными опорами. Их створки покрывали толстые бронзовые листы. Через эти ворота едва могла проехать одна повозка.

Пот разъедал Хватке глаза. Лейтенант в который уже раз проводила рукавом по мокрому лбу. Взвод Мураша расположился вдоль кромки заросшей тропы. Подходить ближе было опасно. Справа высились городские стены Коралла, слева — заброшенный парк. А бывшее место увеселений сейчас занимали плотные ряды паннионских беклитов, стоявших лицом к горам и укреплениям, которые нынче удерживали шесть тысяч малазанцев под командованием Дуджека Однорукого.

— Смотри, еще подходят, — шепнул Хватке Мураш. — Вон, через ворота прут… А это кто у них? Под знаменем едет и со свитой.

— Похоже, один из септархов и его офицеры. Давай-ка сравним наши результаты. Сколько ты насчитал?

— Тысяч двадцать пять наберется. Может, и все тридцать, — пробормотал сержант, теребя усы.

— Но зато у наших выгодные позиции.

— Да уж, выгоднее некуда! — поморщился Мураш. — Прятаться там, может, и удобно, а сражаться… сомневаюсь. Сама посуди: слишком много прямых проходов, нет тупиков и ловушек, неоткуда вести перекрестный огонь. И еще вдобавок слишком много, Худ их побери, деревьев! Словом, не развернешься.

— А саперы у нас на что?

— Им времени не хватит.

— Похоже, что так, — согласилась Хватка. — Гляди-ка, орлы убрались. То кружили, и вдруг — ни одного.

— Это сейчас ни одного, а потом как налетят.

— Не налетят, сержант. Провидец придерживает их до поры до времени. Стало быть, он знает, что мы не основная атакующая сила. Засаду мы устроили, где-то полтысячи паннионских солдат угробили. Разозлили его — это понятно. Но думаешь, он сразу все войско выставит против нас? От силы треть. И кучку кадровых магов, чтобы охранять септарха. Теперь вопрос: что они сделают? Ввяжутся в сражение с нами сейчас или дождутся подхода всех наших сил?

— Мы же с тобой не знаем, что творится в голове у Провидца. А вдруг он готов положить треть своей армии, только бы избавиться от наших шести тысяч? Знаешь, Хватка, я бы на его месте…

— Я бы тоже, — криво усмехаясь, призналась лейтенант. — Я не пожалела бы бойцов, только бы раздавить таких врагов, как мы, до подхода подкрепления. А с другой стороны, много ли Паннионский Провидец знает про малазанцев? Ну, слыхал небось краем уха истории про далекие войны на севере… про затянувшееся вторжение… Думаю, ему вообще было на нас плевать, пока мы не влезли в его владения.

— То-то и оно, — подхватил сержант. — Но мы ведь все-таки влезли сюда. И Провидец успел узнать о нас вполне достаточно. Ну, посуди сама. Он в курсе, что мы нашли вход в его лабиринт. Мы проскользнули прямо под носом у его птичек, а они нас даже не учуяли. Он понял, что у нас есть «морантские гостинцы», благодаря которым удалось уложить несколько сотен его солдат. Наконец, Провидец знает, что мы сидим рядом с его логовом и никуда не убегаем. Известно ему и кое-что поважнее: мы пока не имеем подкрепления. Наверняка он думает, что мы захлебнемся в этой трясине.

Хватка молчала. Паннионцы тем временем построились. Офицеры заняли места во главе отрядов. Загрохотали барабаны. Вверх взметнулись руки, сжимающие копья. А затем с бывшего места празднеств отчетливо потянуло магией.

— Куда опять подевалась Мутная?

— Да здесь я.

— Мчись со всех ног, доложи Дуджеку…

— Есть, лейтенант. Вот и началось.

Быстрый Бен медленно поднялся. Центральная траншея была достаточно глубокой и позволяла стоять почти в полный рост.

— Штырь, Сапфир, Пальчик, Черенок, подойдите сюда.

Маги без особого энтузиазма побрели к нему. При этом все четверо тараторили наперебой:

— Да у них же целая дюжина чародеев!

— Тянут силу из одного магического Пути!

— Абсолютно чистого, между прочим!

— Они там такой узор плетут!

— Бен, они действуют сообща! Нам их…

— А ну успокойтесь! — крикнул Быстрый Бен.

— Мы обречены!

— Еще раз скажешь такое, Пальчик, — голову оторву!

Бен сердито обвел взглядом перепуганных соратников, дождался, пока те перестанут бубнить, и улыбнулся:

— Вы, никак, испугались дюжины каких-то ублюдков? Или забыли, кто стоит перед вами? Так я напомню: Быстрый Бен. Бен Адаэфон Делат собственной персоной. В общем, так: если кто успел наложить в штаны, советую быстренько переодеться. А потом — отправляться по своим взводам. Все, что проскользнет мимо меня, — ваша забота. Справляйтесь как умеете. Вольно, ребята! Разойдись!

Маги послушно отправились выполнять приказ.

Оглянувшись, Быстрый Бен увидел приближающихся Дуджека и Парана. Вместе с ними шла Мутная. Женщина сильно запыхалась и явно была не в своей тарелке.

«И чего это, интересно, она так всполошилась?»

Впервые за многие годы Дуджек был в полном боевом облачении. Быстрый Бен приветственно кивнул ему.

— Слушай, чародей, нам тут Мутная кое-что сообщила… — начал было Паран.

— Знаю, капитан. Потому я и рассредоточил наших магов и велел им держать связь со мной.

— Погоди, — прорычал Дуджек. — Они ведь на самом деле не боевые маги и, что еще хуже, сами это знают. Да и ты по большому счету тоже. Если мы потеряем тебя слишком рано…

— Других чародеев у нас все равно нет, — пожал плечами Быстрый Бен. — Ну, я уж постараюсь изо всех сил. Думаю, паннионцам со мной скучать не придется.

— Я выделю кого-нибудь для твоей охраны, — пообещал Паран. — Моранты как раз пополнили нам запас «гостинцев».

— Капитан весьма щедр, — вмешался Дуджек. — Пожертвовал на этот холм пол-ящика «гостинцев». В основном — ближнего действия. Если паннионцы подойдут на достаточное расстояние, то отведают «угощения»… Однако сам понимаешь, место здесь не слишком спокойное. Может и шальной стрелой задеть. Ох, не нравится мне все это, маг. Очень не нравится.

— Ну, положим, и сам я тоже не в восторге, — ответил Быстрый Бен.

Верховный кулак скрежетнул зубами.

— Капитан! — позвал он.

— Слушаю.

— Все «ругани» и «хлопушки» на месте? Мы в состоянии обрушить этот треклятый склон?

— Колотун говорит, что да. Завалим все подземные ходы и засыплем траншеи.

— Значит, мы можем отойти и оставить паннионцам дымящийся ад?

— Так точно, верховный кулак.

— Получается, мы протопали полконтинента, чтобы отступить под первым же натиском паннионцев?

— Это будет временное отступление, — возразил Паран.

— Но есть и другой вариант: расквасить им носы… при этом, не исключено, прикончить десять тысяч беклитов, дюжину магов и септарха. Правда, это может стоить нам всей армии, включая Быстрого Бена. Как считаете, господа, это справедливый обмен?

— Это вам решать, поскольку… — начал было Паран, однако Дуджек оборвал его, сердито махнув единственной рукой:

— Нет, капитан. На этот раз — не мне.

Дуджек вопросительно смотрел на Быстрого Бена.

«Старик, я дал обещание Огни, — мысленно произнес тот. — К тому же у нас с капитаном есть кое-какие замыслы. И чтобы их осуществить, мы должны остаться в живых. Допустим, я сейчас скажу „нет“. После чего мы взорвем траншеи и свалим отсюда. Вроде бы все просто. Но я ведь не только маг, но еще и солдат, один из сжигателей мостов. И жестокая правда заключается в том, что в тактическом плане это более чем равноценный обмен. Мы делаем это для Скворца. Ради грядущей осады. Мы спасаем жизни».

Он посмотрел на Парана и увидел в глазах капитана схожие мысли. Чародей повернулся к Дуджеку:

— Осмелюсь заметить, верховный кулак, это справедливый обмен.

Дуджек опустил забрало:

— Решено. Тогда займемся делом.

Однорукий и Паран ушли, однако Мутная по-прежнему стояла рядом.

— Чего тебе? — вздохнув, осведомился Быстрый Бен.

Женщина ничего не ответила, и это удивило мага: обычно Мутная за словом в карман не лезла. Сейчас же она как-то странно себя вела: молчала и нерешительно переминалась с ноги на ногу.

— Может, вернешься в свой взвод? — теряя терпение, спросил чародей. — Или хочешь собственными глазами увидеть мою гибель?

— Никак нет, не хочу. Просто тут такое дело… Я могу тебе… помочь.

— Да ну? И чем же?

— Вот. — Мутная расстегнула воротник и сняла с шеи какой-то невзрачный камешек, висевший на шнурке. — Это талисман. Он у меня уже давно.

— И как же работает твой талисман? — невольно заинтересовался Быстрый Бен.

— Он… ну… с ним меня сложнее заметить — действует он, похоже, безотказно.

— И где же ты обзавелась этим волшебным камешком?

— Купила. У одного бродячего торговца с пустошей Пан’потсуна.

— Оставь его себе, — сказал Быстрый Бен.

— Но…

— Если у тебя на шее не будет этого талисмана, ты перестанешь быть Мутной. Согласна?

— Наверное, да. Только…

— Возвращайся к своим, девочка. И передай Хватке, чтобы не позволяла никому из взвода ввязываться в сражение. Вы все должны оставаться на дальнем фланге и наблюдать за городом. Если вдруг появятся орлы — немедленно беги сюда. Все поняла?

— Так точно.

— Тогда не теряй понапрасну времени.

Через мгновение Мутной уже не было.

«Странная девчонка. Приобрела у гральского мошенника жалкую безделушку и свято верит, будто камешек помогает ей становиться невидимой. И ведь даже не подозревает о том, что она — прирожденная ведьма. Эх, ее бы маленько обучить. Такой талант зря пропадает».

Трава и густые ветви скрывали взвод Хватки от глаз паннионцев. Зато сами сжигатели мостов прекрасно видели, как вражеские легионы приближаются к широкому проходу, ведущему наверх, к траншеям и подземным ходам. Беклиты заунывно пели боевую песнь. Впереди них воздух дрожал от сероватой дымки. Она то собиралась в клубки, то рассыпалась вширь. Магия. Командиры из числа стражей Домина тоже были окутаны чародейской силой. Паннионцы двигались вверх безостановочно и неумолимо.

А наверху их ждал уставший Быстрый Бен. Один против вражеских легионов. Такую картину рисовало Мутной воображение. Как все обстояло на самом деле, она не видела: мешали ветки.

«Это самоубийство, — думала женщина. — Конечно, Быстрый Бен — умелый маг. Что и говорить, ему прежде многое удавалось, но лишь потому, что он никогда не действовал в открытую. Он всегда предпочитал оставаться в тени, не привлекая к себе внимания. Быстрый Бен — это тебе не Рваная Снасть, Калот или Локон. — За все годы Мутная ни разу не видела, чтобы он открыл магический Путь и выпустил скрывающиеся там силы. Такое было не в его правилах. — А может, Бен просто-напросто умело маскировал свои довольно скромные магические способности? У меня, вообще-то, уже давно возникли такие подозрения… Эх, верховный кулак, не то оружие ты избрал для боя с паннионцами».

Легионы шли ровными квадратами. Если бы не крутизна склона, они бы двигались еще быстрее. И вдруг Хватке показалось, что в середине первого квадрата беклиты сбились с ноги. Строй нарушился. Еще через мгновение глаза лейтенанта округлились от изумления. Над солдатами появились… демоны. Хватка принялась их считать. Шесть… семь… восемь. Черные, свирепые монстры вклинились в ряды бойцов. Воздух наполнился кровавыми брызгами. В разные стороны полетели оторванные руки, ноги, головы.

Маги из числа стражей Домина попятились назад.

— Проглотили как миленькие, — прошептала Мутная. — Ловко он их обманул!

— Что ты там бормочешь? — спросила Хватка.

— Так это же иллюзия: призрачные картинки, лейтенант. Неужели не понимаешь?

«И впрямь не понимает. Жаль, подруга».

— Ты посмотри, как растерянно озираются паннионцы, — продолжала Мутная. — Сами не знают, против чего выступают. Быстрый Бен играет на их страхах.

— А ты как это поняла?

— Ну, просто догадалась.

Стражи Домина выплеснули серые магические волны, которые превратились в извивающиеся щупальца, норовящие опутать демонов.

— Быстрому Бену нужно им подыграть, — торопливо зашептала Мутная. — Если он сейчас не остановится, паннионцы заподозрят обман… Ну, что я говорила?

Серые змеи, словно живые плети, хлестали по клокочущим демонам. Те бились в предсмертных судорогах, успевая при этом убивать и калечить солдат. Вскоре все восемь демонов были мертвы.

Первый легион превратился в хаотическое скопление перепуганных солдат. Повсюду валялись окровавленные и изуродованные тела. Никто не знал, сколько понадобится времени, чтобы восстановить строй и продолжить наступление.

— Вера творит чудеса, — прошептала Мутная.

Однако с Хваткой такого чуда не произошло. Она скептически покачала головой:

— Если маги умеют проделывать подобные штучки, почему бы нам в каждом взводе не держать по фокуснику?

— Подобные штучки, как ты выразилась, работают лишь потому, что случаются крайне редко. Наверное, Быстрый Бен упражнялся не один год. Каждого мага ты такому точно не научишь. Нужно обладать незаурядным мастерством, чтобы сотворить одного такого демона, а Быстрый Бен создал сразу восемь…

Опомнившиеся стражи Домина нанесли ответный удар. Серая волна магии понеслась вверх по склону, вздыбливая землю и с корнями вырывая деревья.

— Катится прямо на него! — едва ли не закричала Мутная, впиваясь Хватке в плечо.

— Отпусти мое плечо! С меня и браслетов хватило!

Холм трясся от раскатов грома.

— Боги! Они его убили! Уничтожили! Распылили по воздуху!

Хватка, разинув рот, глядела на всхлипывающую Мутную, потом заставила себя повернуть голову к дороге.

Откуда-то сзади появился еще один страж Домина. Он ехал верхом на боевой лошади мышастой масти. Волны магии так и струились по его доспехам, перетекая на обоюдоострый боевой топор, который колдун сжимал в правой руке.

— Вот это да! — восхищенно прошептала Мутная. — Завернуть такую картинку!

Маг подъехал к одному из собратьев. Тот обернулся. Неожиданно топор выпал из руки всадника и повис, сверкая мельчайшими крупинками льда. Еще через мгновение рука почернела, превратившись в когтистую лапу. Она подхватила топор и ударила по стражу Домина. Обоюдоострое оружие пробило серый клубок магической защиты, как копье пробивает кольчугу, и вонзилось чародею в грудь.

Страж Домина качнулся в седле. Его голова… взорвалась, разбрасывая вокруг куски металла, осколки костей, сгустки крови и мозгов. Когтистые лапы схватили извивающуюся от ужаса душу паннионца. От нападавшего отделился призрак, который подхватил ее и понес к лесу, скрывшись во мраке.

Всадник на мышастой лошади словно забыл о своем топоре. Он пришпорил лошадь и погнал ее на другого стража Домина. В воздухе замелькали окровавленные комья земли. Однако второй страж сумел выплеснуть волну защитной магии. Она неслась прямо на нападавшего… Внезапно открывшийся портал поглотил диковинного наездника и исчез. Волна ударила в землю, пробив глубокую яму.

Мураш хлопнул Хватку по другому плечу:

— Смотри!.. Нет, вот туда! Они уходят с дороги!

Хватка повернула голову. Вражеских легионов больше не существовало. Паннионские солдаты покидали дорогу, скрываясь в подступающих к ней лесных зарослях.

— Ну, никак, хватило ума не лезть на верную смерть.

— Да какое там хватило ума! Они же в лесу наткнутся прямо на нас! — возразил сержант.

Пошатываясь, Быстрый Бен выбрался из портала. Доспехи на нем обгорели; от них и сейчас шел дым. Паран уже готов был считать взводного мага погибшим. Удар, нанесенный стражами Домина, испепелил весь гребень холма. Вокруг чародея и сейчас дрожали языки серого магического пламени. Быстрый Бен равнодушно затаптывал их ногами.

— Капитан! — окликнули Парана сзади. К нему пробирался военный моряк. — Дурные новости, капитан. Легионы паннионцев и не думали отступать. Они рассыпались по лесу и движутся на нас.

— Верховный кулак знает?

— Так точно, знает. Он отправил на подмогу еще один отряд.

— Очень кстати. Возвращайся к Дуджеку и попроси его передать всем: я послал один взвод наблюдать за передвижением врага. Они могут появиться незадолго до паннионцев. Пусть наши смотрят внимательно, чтобы не уложить их по ошибке.

— Будет исполнено.

Сжигатели мостов замаскировались так, что даже Паран их не видел. Тени скрывали окопы и связывающие их траншеи. Вспомнив про Быстрого Бена, капитан снова повернулся в его сторону.

Маг окутал себя тенями. Пониже гребня земля бурлила, словно варево в котле. Она выталкивала вверх большие и маленькие камни: те ударялись друг о друга, и вся вода на их поверхности мгновенно испарялась. Камней становилось все больше.

«Сколько же магических Путей он задействовал? Два? Нет, должно быть, три. Камни раскалились докрасна».

Гребень и часть открытого пространства склона тоже заволокло тенями. В близящихся сумерках они выглядели вполне естественно.

«Паннионцам невдомек, что готовит им Быстрый Бен. Когда они спохватятся, будет уже поздно».

А паннионцы между тем приближались. Их фигуры мелькали между стволов и ветвей. Они двигались зигзагами — иного лес не позволял. Капитан содрогнулся, представив, какие потери ожидают беклитов.

«Худ побери эту Хватку! Где она и весь взвод?»

Как ни странно, не все паннионцы ушли под лесной полог. По дороге вверх упрямо поднимался наспех собранный легион. Его возглавляли трое магов из числа стражей Домина. Над ними колыхались серые защитные купола.

Вверх покатились три серые магические волны. Одна двигалась в сторону Быстрого Бена, становясь все шире. Две другие неслись к центральной траншее, в которой находился капитан Паран.

Он резко обернулся и что есть силы крикнул:

— Ложись!

И тут же спохватился: приказ был отдан по привычке. Даже если он сам и солдаты зароются в рыхлую влажную землю, это ничего не изменит. Им оставалось лишь беспомощно наблюдать за приближающейся смертью.

Первая магическая волна, нацеленная в Быстрого Бена, уже должна была накрыть чародея. Но где же грохот чудовищного взрыва? Судя по звуку, рвануло где-то совсем в другом месте, гораздо дальше. Земля вокруг Парана слегка задрожала. В отдалении послышались крики.

А тем временем две другие магические волны неслись прямиком на главную траншею. Оставались считаные секунды, и тут вдруг на их пути поднялась завеса тьмы, перерезавшей дорогу. Серые волны с шипением ушли в зияющий портал. Новый взрыв, и опять совсем не там, где его замыслили стражи Домина. Они явно не собирались бить по своему легиону, но именно это и случилось.

Вскоре прозвучал третий взрыв. Портал вытянулся в узкую черную линию и исчез.

Не веря своим глазам, Паран встал во весь рост. Он растерянно вертел головой, пока не заметил Быстрого Бена.

Перед магом громоздилась стена из камней, искусно прикрытая тенями. Паран застал тот момент, когда эта стена пришла в движение. Первыми вспорхнули и понеслись вниз тени. За ними, вздымая черную землю, поползли валуны. Еще через секунду они уже с грохотом катились, а потом и неслись вдогонку за тенями, увлекая за собой поваленные деревья.

Беклиты гибли, не успевая даже вскрикнуть. Каменная волна ощетинивалась все новыми и новыми деревьями. Смертоносное движение полностью захлестнуло эту часть склона. Ветви сотен падающих деревьев со свистом рассекали воздух, чтобы тут же самим оказаться рассеченными другими деревьями или камнями.

За этим грохотом Паран различил частые взрывы «шрапнелей». Значит, на том фланге беклиты сумели достичь крайней траншеи. Капитан знал, каким будет дальнейший маневр малазанцев: подняться еще выше и устроить сплошное заграждение из копий. Там же находились арбалетчики в тяжелых доспехах. Паннионцы гибли десятками, пока… по их врагам не ударило волной знакомого серого огня, в которой взрывались и исчезали тела малазанских солдат.

Потом пламя ослабело и угасло, оставив черные головешки, которые еще недавно были живыми людьми. Беклиты продолжали наступать. В небе парил здоровенный орел. Обрушив серый магический огонь на землю, орел, растопырив когти, теперь втягивал его назад.

Несколько черных морантов, заметив крылатого врага, метнули в него копья. Уцелевшие арбалетчики дали залп. Серые молнии тут же сожгли стрелы. Утихшая было волна серой магии вновь хлестнула по земле. Блестящие доспехи черных морантов взрывались вместе с телами.

Быстрый Бен добрался до Парана. Он лихорадочно расчистил небольшой пятачок земли и принялся его утаптывать.

— Что ты делаешь?..

— Рисуй эту треклятую птицу, капитан! — хрипло приказал маг. — Да, прямо пальцем черти изображение! Как на картах Колоды!

— Но я не умею…

— Рисуй, тебе говорят!

Не снимая перчатки, Паран указательным пальцем начертил прямоугольник, внутри которого попытался изобразить очертания орла. Рука у него дрожала.

— Что за безумная затея, маг? Какой из меня художник!

— Ты закончил? — спросил Быстрый Бен, не слушая возражений Парана.

— Худ тебя побери! Что ты еще задумал?

— Славно получилось! — усмехнулся чародей и вдруг принялся дубасить по картинке кулаком.

Орел, готовившийся к новой атаке на малазанцев, отчаянно замахал крыльями. Что-то словно бы не пускало его, удерживало на месте. А затем на глазах у изумленного Парана это исчадие паннионской магии камнем рухнуло на землю.

Быстрый Бен поспешно вскочил на ноги, увлекая за собой соратника:

— Вперед, капитан! Доставай свой знаменитый меч! Сейчас ему найдется работенка!

Они побежали к тому месту, где упал орел. Паран старался не глядеть на дымящиеся обломки доспехов и обгоревшие куски тел. Это было все, что осталось от малазанского отряда. Беклиты тем временем успели добраться до второй траншеи, где вступили в ожесточенный бой с тяжелой пехотой Дуджека. От следующей волны беклитов Парана и мага отделяли всего каких-нибудь тридцать шагов.

— Опять страж Домина! — крикнул Быстрый Бен, сбив капитана с ног.

Над цепью наступавших беклитов взметнулось облако серой магии и понеслось прямиком на обоих малазанцев.

— Держись, капитан, — шепнул чародей, добавив какое-то заковыристое ругательство.

Магический Путь, открытый Быстрым Беном, утащил их под воду. Но даже там они увидели яркую вспышку. Громыхнул взрыв. Водяное прикрытие расплескалось во все стороны. Под ребрами у Парана оказались жесткие корни. Дыша ртом, он ухватился за скользкую землю, пытаясь встать.

Руки мага вытащили его из ямы на мокрый подлесок.

— Где твой меч? — хрипло спросил Быстрый Бен.

Капитан, пошатываясь, встал:

— Тебе меч важнее человека? А я, между прочим, чуть не захлебнулся в воде!

— Жаловаться будешь потом. Моли всех богов, чтобы мы успели к птичке раньше, чем она очухается.

На Быстрого Бена было страшно смотреть. Изо рта, носа и ушей мага лилась кровь. Кожаные доспехи лопнули по всем швам и висели клочьями. Наклонив голову, Паран убедился, что и его собственные доспехи находятся в нелучшем состоянии. Капитан стер с лица землю. На перчатке остался густой красный след.

— У меня есть кинжал.

— Доставай его поскорее. Мы уже почти добрались до того места, где упал орел.

Паран не знал, каким образом чародей определил это. Сам он не видел ничего, кроме нагромождения ветвей и дыма.

— Ага, вот он где!

Быстрый Бен предостерегающе сжал руку капитана.

Тот выхватил кинжал и двинулся на крылатого врага.

Птица эта, величиной с самку бхедерина, лишь издали напоминала орла. Черная громада блестящих перьев. Такая же черная голова. Бледно-серая шея, похожая на крупную змею. Кривой клюв. Но отвратительнее всего были глаза, внимательно следившие за Параном.

Неожиданно мимо капитана пронеслось какое-то непонятное существо и когтями впилось в орла. Орел зашипел и дернул головой. Мелькнула знакомая серая вспышка, и призрак исчез.

Стараясь держаться подальше от головы врага, Паран вонзил кинжал орлу в бок. Лезвие угодило в кость и застряло. Орел издал пронзительный крик. Парана плотно накрыло черными перьями. Стало трудно дышать. Кривой клюв ударил капитана в висок. Орел потянулся дальше, стремясь добраться до уха противника. Это ему удалось, и ухо словно бы сдавило стальными щипцами. Шея капитана покрылась брызгами горячей крови.

Внутри Парана поднималась незнакомая ему звериная ярость.

Быстрый Бен стоял на коленях. Его шатало. Сил больше не было, и он уже ничем не мог помочь своему товарищу. На его глазах разворачивалась смертельная схватка. Самого Парана маг почти не видел; капитана заслонила громадная фигура Гончей Тени.

«Он не одиночник, а это — не превращение. Это два существа — человек и зверь, каким-то образом… сплетенные вместе. И сила, стоящая за этим, — древний магический Путь Тени. Куральд Эмурланн».

Острые зубы Гончей Тени впились орлу в плечо, стремясь подобраться к шее. Орел-демон терзал зверю бок, откуда лилась отнюдь не призрачная кровь. Поединок двух чудовищ продолжался, и земля дрожала под ними. Орел взмахнул одним крылом. Удар пришелся по дереву. Ствол и кости хрустнули одновременно, и все это сопровождалось пронзительным криком. Дерево, подрубленное почти у самого основания, несколько раз качнулось и рухнуло, оторвав гигантской птице крыло.

Челюсти пса сомкнулись на шее противника. Снова хрустнули кости. Голова орла запрокинулась и ударилась о частокол мелких ветвей.

Гончая Тени стала таять и пропала.

Из-под туши мертвой птицы выбрался Паран.

У Быстрого Бена округлились глаза. Капитан сейчас сам был похож на призрака. У правого виска его болтался вырванный лоскут кожи и мяса. Половина уха была оторвана, и оттуда хлестала кровь.

— Что с тобой? — поинтересовался Паран, глядя на оторопевшего чародея. — Что вообще произошло?

Забыв про усталость, Быстрый Бен вскочил:

— Идем, капитан. Сейчас я открою магический Путь и доставлю тебя к целителю.

— К какому еще целителю? — непонимающе спросил Паран. — Зачем?

Гадать, где сейчас блуждает сознание капитана, магу было некогда. Он решительно взял Парана за руку:

— Пошли. Здесь нам делать больше нечего.

Хватка пробиралась через кусты, пока не увидела лежащий внизу лес.

И совсем никого в поле зрения… Грязные следы — все, что осталось от беклитов, которые полтора колокола назад проходили мимо замаскировавшихся сжигателей мостов. Потом, судя по звукам, на гребне холма (а возможно, и дальше) вспыхнул бой.

Магические атаки — вроде той, что уничтожила паннионские легионы внизу, — больше не повторялись, и это насторожило лейтенанта. Камнепад, наверное, был еще страшнее, но бешеная лавина пронеслась в стороне от ее взвода.

«Неужели Быстрый Бен знал, где мы находимся? Наверное, сумел разнюхать. Еще удивительнее, как этому заурядному чародею удалось обвалить добрую треть склона? Может, ему помогала дюжина высших магов? Или же… кто-то из богов…»

От этой мысли Хватку прошиб холодный пот, и она поторопилась слезть с кедра, с которого осматривала местность.

Орлы, кружившие над горами, тоже исчезли. Помнится, один даже напал на малазанские позиции, но его быстро отогнали. Куда же делись остальные?

«Да не все ли равно, пусть хоть к самому Худу улетели. Главное, здесь их нет».

На высоте человеческого роста ветви заканчивались, и Хватка шумно спрыгнула на землю.

— Нельзя ли потише? — спросил знакомый голос.

Лейтенант обернулась:

— Мутная, а ты здесь откуда взялась?

— Тсс, — шепотом ответила ее подруга.

— Ты знаешь, где остальные?

— Более или менее. Собрать наших?

— Да. Полагаю, уже пора.

— А дальше что?

«Вот же настырная девка… Если бы я сама знала, что дальше!»

— Просто приведи их. Выполняй приказ!

— Есть, лейтенант.

Парана разбудил густой запах блевотины. Привкус во рту безошибочно подсказывал, что все это зловоние капитан сотворил сам. Паран со стоном перевернулся на бок. Вокруг было темно. Откуда-то слышались приглушенные голоса. Видимо, рядом лежали другие раненые.

«Сколько же у нас раненых… и убитых?»

К нему приблизилась какая-то коренастая фигура.

Паран дотронулся до виска. Пальцы наткнулись на бинт. Капитан стал осторожно ощупывать повязку: она тянулась до самого уха и была влажной.

— Проснулись, капитан?

— Это ты, Молоток?

— А кто же еще? Не трогайте повязку. Собрали мы вам ухо. Скажите спасибо Быстрому Бену. Нашел оттяпанный кусок.

— Как Хватка?

— Жива. И взвод наш пока цел. Была у нас пара мелких стычек, пока сюда добирались. Но все обошлось.

— А почему такая темень?

— Приказ Дуджека: никаких факелов и костров. Мы собираемся.

«Собираемся? Куда? Ладно, потом спрошу».

— Как там Быстрый Бен? Последнее, что я помню: мы с ним торопились прикончить сбитого орла.

— Маг мне говорил, что это вы ощипали птичку, а не он. Но и вам от нее тоже здорово досталось. Наши целители подлатали вас… более или менее. Тяжелых ран, к счастью, не было. Я пришел заняться вашим лицом: как бы шрамов не осталось. Не стоит портить красоту раньше времени.

Паран с трудом сел.

— Молоток, вокруг полно солдат, которым твоя помощь гораздо нужнее, чем мне.

— Так-то оно так, но верховный кулак велел…

— Я не красна девица, чтобы из-за шрамов беспокоиться. Помоги лучше раненым. И скажи: где сейчас Дуджек и Быстрый Бен?

— В штабе. Помните подземные покои септарха?

— Помню.

Паран встал. Голова закружилась так, что он плотно стиснул зубы, борясь с подступающей тошнотой.

— А где мы сейчас находимся?

— В центральной траншее. Повернете налево, и дальше прямо.

Капитан осторожно пробирался между ранеными. По всему чувствовалось, что сражение оказалось тяжелым, хотя все могло быть гораздо хуже.

У входа в подземелье маячили солдаты из личной охраны Однорукого. Похоже, в битве они не участвовали. Офицер, узнав Парана, молча пропустил его.

Дуджек, Быстрый Бен и Хватка сидели за столом септарха. С потолочной балки свешивался небольшой походный фонарь. Увидев капитана, все трое повернулись к нему.

— Молоток не нашел тебя? — хмурясь, спросил Дуджек.

— Нашел, господин командующий. Просто со мной все в порядке. А у нас и без того хватает раненых.

— Но ты весь исполосован шрамами.

Паран в ответ лишь пожал плечами.

— Почему прекратилось сражение? — спросил он. — Беклиты не любят воевать в темноте?

— Они отступили, — ответил Дуджек. — Упреждая твой вопрос, скажу: нет, вовсе не под нашим натиском. Паннионцы вполне могли задать нам жару, и мы бы сейчас топали по лесу. Точнее, те немногие, кто уцелел бы. И еще… Если помнишь, Провидец послал на подмогу беклитам всего одного орла. Вот мы тут сидим и ломаем голову: в чем причина такого внезапного отступления?

— И что, есть какие-нибудь предположения?

— Только одно. Скворец и Каладан Бруд уже совсем близко. Провидец не хочет разбрасываться своими солдатами. Это тебе не тенескарии! И пташек своих мерзопакостных он тоже бережет.

— Нам и одной с лихвой хватило, — тихо заметил Быстрый Бен.

Переутомление давало о себе знать: маг выглядел постаревшим. Он сгорбился, опираясь обеими руками о стол и разглядывая его неровную поверхность воспаленными красными глазами.

Парану стало не по себе, и он отвел взгляд.

— Господин командующий, Молоток сообщил мне, что назначен сбор. Поскольку Хватка тут, хочу спросить: какую задачу вы возложите на сжигателей мостов?

— Не волнуйся, капитан. Без дела вы не останетесь. Я как раз тебя дожидался.

Паран молча кивнул.

— Здешние траншеи непригодны для обороны, — начал Дуджек. — В них мы уязвимы. Достаточно двух-трех паннионских орлов — и ни от нас, ни от черных морантов ничего не останется. По той же причине я больше не стану отправлять морантов к Скворцу. Последним, кого я посылал, едва удалось преодолеть десятую часть лиги. Похоже, что вблизи Коралла любимые птички Провидца летают также и ночью. А Быстрый Бен сейчас не в том состоянии, чтобы связаться со Скворцом через магический Путь. Поэтому ждать смысла нет.

«Мы отправимся прямо в Коралл. Воспользуемся темнотой — и по ночному небу прямо на улицы этого проклятого города».

— Понятно, верховный кулак. И сжигатели мостов войдут в Коралл первыми?

— Разумеется, как всегда, — кивнул Дуджек.

«Первые в бою, последние в отступлении».

— Вам предстоит нанести удар по крепости. Пробить брешь в стене и проникнуть внутрь. Черные моранты доставят вас так близко, как только смогут.

— А если Скворец и Каладан Бруд все же дальше, чем вам представляется? — уточнил Паран.

Этот вопрос не удивил и не рассердил Дуджека. Он просто пожал плечами:

— Я уже говорил: здесь неподходящее место, чтобы спокойно дожидаться их появления. Мы все двинемся на Коралл. Первая волна — почти вслед за вами, с разницей в какой-то час.

«Раздразнив змей, мы теперь лезем в их гнездо…»

— Тогда мы с Хваткой пойдем готовить наших к выступлению.

— Да, капитан. Быстрого Бена возьмете с собой. Остальные маги пойдут со своими отрядами. У Колотуна и его саперов шесть штук «ругани», десять «хлопушек» и двадцать «шрапнелей». Повторяю приказ: пробить стену и немедленно возвращаться к нам. Никаких самовольных попыток захватить Паннионского Провидца, ясно?

— Так точно, ясно.

— Тогда свободны. Все трое.

До рассвета оставалось еще почти два колокола. Густой серый туман растянулся по лесу с северной стороны Коралла, дотягиваясь своими щупальцами до равнины за ним.

Корлат въехала на вершину лесистого холма, где ее ждал Скворец.

— Ну, что он сказал? — без обиняков спросил малазанец.

— Как-то странно все это, — ответила тисте анди. — Сперва принес извинения — от себя и от имени Каладана Бруда. А потом любезно предложил нам свой меч и, как он выразился, «богатейший тактический опыт». Честно говоря, меня это настораживает.

— А я не прочь выслушать любые дельные советы, кто бы их ни давал. Пусть даже и Каллор, — произнес командор.

Корлат не слишком поверила его словам. Скворец это сразу понял, но виду не показал.

Тронув поводья, они выехали на широкую дорогу, что вилась между рощиц и полян. Лошади двигались шагом и часто спотыкались. Через какое-то время всадники достигли вершины другого холма. Деревьев здесь не было. Вдали тускло мерцали уличные факелы Коралла. Город располагался ярусами. Скворец и Корлат знали, что где-то над самым верхним ярусом должна стоять крепость, которая и была настоящим логовом Провидца. Ее силуэт едва выделялся в предрассветных сумерках.

Темнота не мешала Корлат внимательно разглядывать окрестности. Совсем недалеко внизу виднелся обширный плац. Тисте анди не знала его назначения, но решила, что там, должно быть, упражнялись солдаты Провидца. Почти сразу за плацем изгибался довольно узкий каменный мост, переброшенный через ров. Другим концом мост выходил к городским воротам. На западе, в полулиге от вершины, где остановились Скворец и Корлат, возвышалась лесистая гора. Склон, обращенный в их сторону, был окутан не то дымом, не то туманом.

— Теперь я понимаю, откуда тянуло магией, — сказал Скворец, проследив за взглядом своей спутницы. — Отличное место, чтобы поставить заграждение на пути врага и предотвратить осаду города. Странно, что Паннионский Провидец им не воспользовался.

— Дуджек спутал им все карты.

— Похоже на то. Старик явно где-то здесь. Скорее всего, решил подразнить врагов и ввязался в сражение. Все эти серые вспышки явно отдают паннионской магией. Представляю, каково пришлось Быстрому Бену. Сдается мне, что минувшим днем Однорукому и его бойцам было очень жарко. Паннионцы ждут рассвета, чтобы возобновить атаки. Необходимо перетянуть внимание Провидца на нас. Дуджеку нужно время, чтобы отойти и перегруппировать свои силы.

Корлат посмотрела на него и вздохнула:

— Скворец, твои солдаты уже буквально валятся с ног от усталости.

«И ты тоже, любовь моя», — мысленно добавила она.

— К утру мы займем позиции на этой вершине. Клан Ильгресов поставим на левый фланг, а Таур со своими Белолицыми займет правый. Скажу тебе честно, Корлат: у меня до сих пор просто в голове не укладывается, что ты можешь… принимать иное обличье. Но если бы вы с Орфанталом поднялись в небо…

— Мы с братом уже говорили об этом. Орфантал готов лететь к Дуджеку. Возможно, его присутствие в небе отпугнет орлов Паннионского Провидца.

— Скорее всего, наоборот, притянет, как магнит. Но вас будет двое, и вы сумеете защитить друг друга.

— С нами и поодиночке не так-то просто справиться. Дуджеку сейчас тяжелее, чем нам. Я, изменив облик, буду охранять твоих солдат. Орфантал отправится на гору. Так мы хотя бы узнаем, где именно сейчас армия Однорукого.

— Я боюсь за тебя, Корлат, — признался Скворец. — Ты будешь в небе над нами совсем одна.

— Но среди твоих солдат останутся мои соплеменники. Все они — умелые маги. Не забывай этого. И потом, я буду постоянно держать с ними связь.

Малазанец подобрал поводья.

— Хоть что-нибудь известно об Аномандере Рейке?

Корлат покачала головой.

— Это тревожит тебя? — спросил Скворец. — Хотя можешь не отвечать, я и так вижу.

«Да, любимый, мне почти ничего не утаить от тебя».

— Пора возвращаться, Корлат.

Проведи они на вершине еще минуту, тисте анди наверняка заметила бы четыре десятка кворлов, поднявшихся над склоном горы и устремившихся к городу.

Всего одна минута… Один ленивый поворот «монетки удачи» с ликами Опоннов. От капризной сестры к благосклонному брату.

Кворлы пронеслись почти над самой городской стеной. Миновав ее, моранты заставили своих крылатых коней опуститься еще ниже и лететь над улицей ниже уровня крыш. На перекрестке они резко повернули и направились в сторону крепости.

Одна половина лица у Парана болела и чесалась. Раны, наспех зашитые целителями, горели так, будто там бушевал огонь. Преодолевая боль, капитан наклонился и посмотрел вниз. Посреди улиц белели пятна «пиршественных костров». Кое-где и сейчас еще тлели угли, распространяя едкий дым. Редкие факелы освещали загаженные камни мостовых. Казалось, Коралл спит. Караульных на улицах не было.

Затем Паран перевел взгляд на приближающуюся крепость. Ее наружные стены — высокие и хорошо укрепленные — были, похоже, значительно прочнее городских. Здания за стенами были сложены из камня или же высечены в скале. Цитадель буквально вгрызлась в саму плоть горы.

По краю крыши виднелись странные черные фигуры, которые Паран поначалу принял за часовых. Нет, это статуи. Кто же в Коралле настолько любил демонов, что решил водрузить их каменных собратьев сюда, на плоскую крышу крепостной башни?

И снова капитан ошибся. Каменные статуи были живыми. Хуже того, они оказались… паннионскими орлами.

«Мы летим прямиком в Бездну. Или к Худу».

Паран дотронулся до плеча моранта и подал ему знак снижаться. Кворлы бесшумно опустились на широкой улице. Сжигатели мостов, спрыгнув с седел, торопились слиться с тенями домов. Моранты на кворлах взмыли в небо, развернулись, чтобы лететь обратно.

Притаившись в боковой улочке, капитан ждал, когда сюда подтянутся все взводы сжигателей мостов. Первым к нему подошел Быстрый Бен.

— Крышу цитадели видел? — негромко осведомился маг.

— Видел. Что будем делать?

Вместо Быстрого Бена ему ответил сержант Мураш:

— Тут только одно спасение: найти погреб поглубже и схорониться.

Быстрый Бен сердито полоснул по нему глазами:

— Где Колотун?

— Я здесь!

Из сумрака неторопливо вышел сапер, обвешанный кожаными мешками.

— «Воробышков» на крыше заметил? — спросил его маг и как-то странно дернул левым плечом.

— Так точно, заметил, — невозмутимо кивнул Колотун. — Нужно поставить на стену арбалетчиков. У меня есть дюжина стрел со «шрапнелью» вместо наконечников. Один прицельный залп, и…

— Жареной курятины не будет, — встрял Штырь. — Но паленых перьев и орлиного мясца — в изобилии.

— А что сильнее воняет: паленые перья или паленая власяница? — поинтересовался Колотун.

— Тише, вы! — прикрикнул на них Паран. — Действуем следующим образом: самых метких стрелков — на парапет стены. Колотун и прочие саперы, выбирайте места для «ругани» и «хлопушек». Времени у вас в обрез. Орлов нужно уничтожить на насестах. Если они поднимутся в воздух — пиши пропало. Первые отряды Дуджека уже на подходе, так что — всем пошевеливаться!

Капитан махнул Хватке, и они двинулись к крепостной стене.

Когда до стены оставалось уже совсем немного, лейтенант вдруг подняла руку и припала к земле. Все замерли.

— Там стражники из урдов, — шепнула Хватка Парану. — Ворота шагах в двадцати слева от нас, хорошо освещены…

— То есть стражников прекрасно видно?

— Так точно.

— Вот же идиоты! — усмехнулся капитан.

— Согласна, но есть у меня одна идея…

— Ну?

Хватка сосредоточенно почесала затылок и произнесла:

— Вот что, капитан. Пусть эти красавцы и дальше здесь торчат. Мы подберемся к стене в другом месте — с угла. Колотун очень любит углы.

— Ты предлагаешь не трогать караульных?

— Так точно, капитан. Они привыкли к свету факелов и в темноте ничего не видят. Мы будем далеко от них. Если крюки и загремят, урды шума не услышат.

— С чего ты вдруг так в этом уверена?

— Когда у тебя на голове такой горшок, как у них, то вообще ничего, кроме собственного сопения, не услышишь.

— Хорошо. Тогда веди бойцов, лейтенант.

— Сейчас пойдем… Эй, Мутная! Ты где?

— Да тут я, не бойся.

— Тут и останешься. Будешь следить за караульными.

— Спасибо, что нашла мне развлечение, лейтенант.

Хватка повернула назад. Паран и остальные сжигатели мостов двинулись следом. Пока они шли, капитан вдруг понял, что единственные звуки здесь издает он сам, причем достаточно громкие. Солдаты перемещались абсолютно бесшумно, выныривая из одной тени и тут же растворяясь в другой.

Вскоре малазанцы достигли улицы, примыкающей к крепостной стене. Впереди высилась квадратная башня с зубчатой вершиной, окруженная внушительным парапетом. Хватка остановилась.

Паран услышал возбужденные перешептывания саперов:

— Если обложить ее со всех сторон…

— А красиво она будет падать…

— Словно картофелина на тонкой веточке…

— Вон там хорошо бы закрепить «хлопушки». Только надо поместить заряды под правильным углом, чтобы сила взрыва была соответствующей…

— Ну, насмешил, Карапуз! Ты, никак, собрался учить нас со Штырем, как ставить «гостинцы»? Лучше помолчи и не позорься!

— Да я просто рассуждал вслух, Колотун… Что уж, и сказать нельзя…

— Хватит болтать! — оборвал саперов капитан. — Вначале снарядите арбалетчиков.

— Есть, капитан, — откликнулся Колотун. — Ну, ребятки, готовьте крючки. Сейчас полезете наверх. Только с игрушками поосторожнее, чтобы по птичкам стрельнуло, а не по вам… А ты, подруга, чего так сердито на меня уставилась? Женщине это не к лицу.

Паран отозвал Быстрого Бена в сторону.

— Маг, у них лишь двенадцать стрел, — прошептал капитан. — А орлов там не меньше трех десятков.

— А ты не думаешь, что атака Дуджека сразу сгонит птичек с крыши и переключит их внимание?

— Ага, ровно настолько, чтобы они уничтожили первую волну, оставили кружить в воздухе двух кондоров, дабы встретить следующую, и вернулись сюда разделаться со всеми нами.

— У тебя есть какие-нибудь соображения, капитан?

— Нужен обманный маневр, чтобы отвлечь орлов и от Дуджека, и от наших ребят. Бен, ты можешь через свой магический Путь перекинуть нас на крышу?

— Нас — это кого?

— Нас с тобой. И еще — Мураша, Штыря, Деторан, Молотка и Ходока.

— Вообще-то, могу, но учти, капитан: мои силы на пределе.

— Ты нас только туда забрось… А где Штырь? Подожди здесь, сейчас я его найду.

Паран бегом вернулся к саперам и вытащил из их тесного кружка обладателя вонючей власяницы.

— Колотун, я забираю твоего приятеля.

— Сделайте одолжение, капитан, — заулыбался Колотун. — Я буду только рад.

— Эй, полегче на поворотах!

— Тихо, Штырь.

Паран отвел его туда, где ждал Быстрый Бен.

— И все-таки что ты задумал, капитан? — снова спросил маг.

— Сначала объясни мне: эти орлы — кто они на самом деле?

— Если бы я знал.

— Это не ответ. Что тебе подсказывает чутье?

— Мне думается, когда-то они были обыкновенными орлами. В общем просто хищными птицами. Потом Паннионский Провидец как-то ухитрился затолкать в них…

— Затолкать? Скажешь тоже! — хихикнул сапер. — Они что, чучела теперь?

Быстрый Бен стиснул ему запястье:

— Не перебивай, Штырь… В общем, он поместил в них демонов, капитан. Отсюда и одержимость. Они наполнены хаосом. Думаю, поэтому их тела и не выдерживают…

— Значит, паннионские орлы — одновременно птицы и демоны?

— Да, и демоны, конечно же, верховодят.

— А кто из них отвечает за полет?

— Ну, наверное, все-таки орлы. — Быстрый Бен наморщил лоб и взглянул на сапера, будто ждал от него подсказки. — А что, может, и впрямь…

— Вы о чем это вообще толкуете? — спросил недоумевающий Штырь.

— У тебя «гостинцы» при себе? — поинтересовался капитан.

— Шесть «шрапнелей».

— Отлично. Это на случай, если вдруг что-то пойдет не так.

А Хватка тем временем сердитым шепотом подгоняла солдат, возившихся с веревками и крюками.

— Я как-то не учел высоту стены, — признался Паран. — Как же они…

— А ты приглядись повнимательнее, — сказал Быстрый Бен. — С ними ведь Пальчик.

— Ну и что?

— Смотри!

Пальчик открыл свой магический Путь. Вокруг него в клубах тумана появилось несколько призраков.

— Это что, те самые, что все время за ним таскаются? — не без опасения уточнил капитан.

— Не волнуйся. Это местные духи. Призраки людей, в разные годы упавших со стены. Такие призраки — они, как бы тебе сказать… весьма узколобые. Они крепко помнят свои последние мгновения: стояли на парапете или шли с караулом. А потом вдруг… бац! — и свалились. Поэтому им отчаянно хочется вернуться наверх, обратно на стену.

Глазам Парана открылось весьма странное зрелище: шестеро призраков, держа крюки, ползли по отвесной стене вверх. Еще шестеро тащили с собой Пальчика. Взводный маг не был в восторге от такого путешествия и беспокойно дрыгал ногами.

— А я думал, все магические Пути отравлены, — произнес капитан.

— Худ постарался, — пояснил Быстрый Бен. — Вымел хорошенько свой Путь.

Услышав это, Паран насторожился, однако промолчал.

Оказавшись на парапете, Пальчик отобрал у призраков крюки и стал деловито цеплять их к бортикам. Наверное, самим призракам такое было не под силу, либо они не понимали, зачем это нужно. Однако двум духам понравилось играть с крюками, и Пальчику, будто заботливому папаше, пришлось забирать у «деток» опасные «игрушки». Наконец он закрепил все шесть крюков и спустил ожидавшим солдатам веревки.

Первые шесть арбалетчиков полезли вверх.

Паран тревожно поглядывал на орлов. Птицы-демоны не шевелились.

— Спят, — облегченно прошептал он.

— Они сейчас далеко отсюда. Копят силу в магическом Пути Хаоса, — сказал чародей.

Паран повернулся туда, откуда должны были прилететь кворлы с солдатами Дуджека. Но потом сообразил, что кворлов все равно не увидит, поскольку они наверняка стараются держаться пониже.

Еще шестеро солдат с арбалетами за спиной взялись за концы веревок.

— Готовь свой магический Путь, — велел Быстрому Бену капитан.

— Все уже готово.

Неожиданно Хватка лихорадочно замахала руками, подзывая Парана.

«Ну, что там еще?»

Бормоча проклятия, капитан бросился к ней. Сжигатели мостов торопились убраться подальше от стены. Хватка втащила Парана в тень.

— Видите, ворота открываются? — шепнула она.

Тяжелые створки ворот медленно разошлись, и оттуда один за другим вышли… громадные, похожие на ящериц существа.

«К’чейн че’малли! Так вот, значит, они какие! Сколько же тут этих тварей?»

Паран стал торопливо считать, досчитал до двадцати и бросил.

Монстры двигались прямо к северной стене.

«Худов дух! А Дуджек сейчас приземлится и угодит прямо в их лапы…»

— Лейтенант, нужно как-то отвлечь этих тварей.

Хватка задумчиво почесала в затылке, оглядываясь на горстку сжигателей мостов:

— Эти ящерицы ползут быстро. Но улочки тут узкие и кривые… Попробуем, капитан… Швырнем в них «шрапнелью». Думаю, они клюнут и погонятся за нами.

— Главное, чтобы они вас не догнали. Следи, чтобы никто из наших не потерялся.

— О чем вы говорите, капитан? Если мы не разбежимся в разные стороны, к’чейн че’малли сцапают нас.

— Понимаю. Но все равно, постарайся никого не потерять.

— А вы сами куда?

— Мы с магом и взводом Мураша прогуляемся на крышу башни. Попробуем отвлечь этих птичек на себя. Так что сжигатели мостов полностью переходят под твое командование, лейтенант.

— Есть, капитан. А как думаете, кто умрет первым — вы или мы?

— Слишком рано гадать.

— Ставлю половину жалованья, что мы загремим вслед за вами, — усмехнулась Хватка. — Расплачиваться будем у врат Худа.

— Заболтались мы с тобой. Оставляй саперов тут: пусть возятся с башней. Бери свою Мутную и остальных — и вперед. Все поняла?

— Так точно.

Паран уже сделал было шаг в сторону, но Хватка легонько прикоснулась к его руке:

— Капитан!

— Что?

— Ну, насчет ножей, которые сжигатели мостов могли всадить вам в спину… Некоторое время назад наше отношение полностью переменилось. Я просто хотела, чтобы вы знали.

Паран отвел взгляд в сторону:

— Спасибо, лейтенант. Удачи вам!

Быстрый Бен и взвод, в котором по понятным причинам отсутствовали Колотун и Мутная, уже ждали Парана.

— Говори, когда открывать, — шепнул ему маг.

На парапете крепостной стены было пусто.

— Арбалетчики давно туда забрались?

— Точно не скажу. Но думаю, птички у них уже на прицеле. Похоже, что и Колотун с ребятами управились.

— Что-то слишком быстро, — удивился капитан.

— Колотуна нужно лишь хорошенько напугать. Тогда он начинает действовать молниеносно.

— Открывай свой магический Путь.

Мураш, Деторан, Ходок и Молоток опустили забрала шлемов. Оружие они держали наготове. Штырь присел рядом, сжимая в правой руке «шрапнель».

— Погоди, Бен, ты объяснил Штырю, что к чему?

— Так точно, объяснил.

— Надеюсь, он все понял?

— У меня мозги птички покамест не выклевали, — обиженно протянул сапер.

— Рад слышать… Давай, маг. Теперь пора.

Портал погрузил улицу во тьму.

«Неужели Куральд Галейн?» — только и успел подумать капитан.

Взвод исчез в недрах магического Пути. Паран шел последним.

Переход оказался почти мгновенным. Капитан чуть не поскользнулся на осклизлой черепице крыши. До паннионских орлов было менее тридцати шагов.

Двенадцать крылатых стражей Провидца погибли мгновенно, залив крышу кровью. Остальные пробудились и сразу же поднялись в воздух, оглашая его негодующими криками. В это время свой магический Путь открыл Штырь.

Негодование сменилось воплями ужаса. Орлы бешено вращали головой, кривили шею, будто собирались завязать ее узлом. Птицы, отчаянно напуганные Штырем, сражались с демонами за власть над своими телами.

Со стены ударил новый залп арбалетных стрел. Мгновением позже вздрогнула крепостная башня. Обернувшись, Паран увидел, как накренилась стена, почти касаясь парапетом улицы. Послышались крики арбалетчиков, торопившихся добраться до спасительных веревок.

С востока донеслись разрывы «шрапнелей». Расчет оправдался: к’чейн че’малли погнались за солдатами Хватки.

— Демоны побеждают! — шепнул Быстрый Бен, хватая Парана за руку.

Орлы поднимались все выше, уходя из-под влияния магического Пути Штыря. Если арбалетные стрелы и причинили им какое-то неудобство, то виду они не подавали. Воздух вокруг так и трещал от чародейства.

— Теперь они ринутся на нас, — предположил Быстрый Бен.

— Лучше уж на нас, чем на Дуджека. Мы сумеем их задержать?

— Да, хотя и не всех.

— А как?

— Для начала нужно перебежать на южный край крыши.

— Тогда вперед!

Невдалеке от западной части городской стены, возле зазубрин береговой линии, клубилась пыль, принимая очертания Тлена.

Древний воин приладил за спину кремневый меч. Не обращая внимания на заброшенные рыбацкие лачуги, Тлен глядел на каменную громаду стены. Для него она не была преградой; столб пыли мог легко перемахнуть через стену или вместе с водой просочиться под ее фундаментом. Ни одна душа не узнает, что т’лан имасс проник в город.

Однако Тлена сейчас больше всего тревожила судьба Тока-младшего, которому он дал имя Арал Фаиль. Этот смертный называл Тлена своим другом.

Неупокоенный воин двинулся вперед. Под его полуистлевшими сапогами хрустели безымянные кости. Настало время первому мечу т’лан имассов возвестить о своем появлении.

Кворлы перенесли на улицы Коралла еще одну тысячу солдат Дуджека. Бойцы едва успели соскочить с седел, когда небо над крышей крепостной башни осветили вспышки взрывов. Затем раздался грохот, заставивший дрожать камни мостовой. Верховный кулак сразу понял, что это за звук: саперы проломили крепостную стену.

— Пора прорываться вперед! — рявкнул он своим офицерам. — Принимайте командование взводами — мы атакуем цитадель!

Дуджек поднял забрало. Над головой шелестели крылья взлетевших кворлов. Вторая волна возвращалась обратно, а со стороны гор сюда уже приближалась третья. Следующая тысяча малазанских солдат.

Снова заговорили «шрапнели», теперь уже в восточной части города. Дуджек повернулся было туда, гадая, в чем дело, но тут небо вдруг осветилось, и серый магический вал понесся навстречу подлетающим кворлам… За считаные секунды серое пламя поглотило пять отрядов армии Однорукого, тысячу черных морантов и их кворлов. Над местом бойни реяли три паннионских орла.

Моранты, перевозившие вторую волну малазанцев, стремительно повернули назад и понеслись к гигантским орлам. Те никак не ждали атаки: с северо-востока показались кворлы с четвертой волной солдат, и все внимание птиц сосредоточилось на них. Всадники на кворлах раз за разом пикировали на орлов, совершая самоубийственные атаки. Одетые в черную броню воины глубоко вгоняли копья в покрытые перьями тела. Кворлы мотали треугольными головами, отрывая хитиновыми челюстями куски плоти, даже когда столкновение разбивало их хрупкие тела и сминало еще куда более хрупкие крылья. Сотни этих созданий погибли, моранты падали на крыши и мостовую, оставались лежать там — изломанные и неподвижные.

За ними рухнули и смертельно раненные орлы.

Дуджеку было некогда задумываться над тем, сколь огромную цену заплатили моранты за победу над тремя демонами. Коралльские улицы принимали солдат четвертой волны.

Верховный кулак подозвал вестового:

— Передай офицерам мой новый приказ: занимать здания, пригодные для обороны. Крепость подождет. Нам требуется надежное прикрытие.

В это время к нему подбежал еще один гонец.

— Господин командующий, паннионские легионы собираются! — запыхавшись, доложил он. — Ими запружены все улицы, от Северных ворот до крепости.

— Так. Паннионцы, стало быть, на севере, а мы на западе. И они движутся в нашу сторону. Предупреди офицеров, пусть готовятся к обороне, — приказал второму вестовому Дуджек.

— Это еще не все, — опустив глаза, объявил тот. — Вместе с этими легионами на нас движутся к’чейн че’малли.

«Ну и где же Серебряная Лиса и ее хваленые т’лан имассы?»

— Да хоть бы и драконы, это ничего не меняет! Отправляйся! Чего стоишь? — рявкнул полководец первому вестовому.

Тот моментально исчез.

— Разыщи Меченого, — велел Дуджек второму гонцу. — Скажи ему, что нам требуется поддержка морантов восточнее наших позиций. Всего один отряд. Предупреди, что они могут не вернуться. Пусть придержит кого-нибудь в резерве.

Однорукий поднял забрало. Небо становилось все светлее. Кворлы, доставившие пятую и шестую партии солдат, были уже далеко от города.

«Ну вот, теперь мы все в Коралле. И если в самое ближайшее время к нам не подоспеет подкрепление, мы отсюда не выберемся».

— Я все сказал. Иди, — вспомнил о вестовом Дуджек.

Орлы кружили над башней, возбужденно перекликаясь друг с другом. Они то ныряли вниз, то вновь поднимались в предрассветное небо.

— Странно, что они до сих пор нас не заметили, — растерянно прошептал Паран.

Капитан, Быстрый Бен и все остальные жались к низкому парапету, выходящему в сторону гавани и Коралловой бухты. Спасительная темнота, скрывавшая их, быстро таяла.

— Я мешаю им нас увидеть, — объяснил капитану Быстрый Бен. — Но они все равно нас чуют.

«Так вот почему они вьются над крышей! Замечательно. Мы держим их здесь, как на привязи, и этим птичкам сейчас не до расправы с армией Дуджека».

Башня содрогнулась. Жалобно загремела старая черепица.

— Это еще что?

— Понятия не имею, — сознался Быстрый Бен. — Явно не наши… Похоже, в крепостной стене пробили еще одну брешь.

«Еще одну брешь? Но кто и зачем?»

Со стороны гавани слышался грохот. В воздух поднималось густое облако пыли. Паран осторожно высунул голову за парапет. Над заливом кричали перепуганные чайки. Льдины наталкивались друг на друга, крошась и вздымая фонтаны брызг. С юга надвигалась буря.

«Буря нам очень кстати. Лучшего прикрытия и не придумаешь».

— Спрячь голову! — потребовал Быстрый Бен.

— Прошу прощения, любопытно стало.

— У меня и без того забот выше крыши… Деторан, теперь ты?.. Что там случилось?.. Капитан, посмотри назад!

Паран обернулся.

С востока к городу летел отряд морантов. Заметив их, орлы перестали кружить и направились навстречу кворлам. Однако до них было еще достаточно далеко.

Очутившись над восточной частью Коралла, все моранты одновременно бросили вниз свои «гостинцы». Издали снаряды казались песчинками. Песчинки эти летели целую вечность, прежде чем первая ударилась о крышу дома. Затем грохот стал непрерывным, «ругани» падали на город одна за другой.

Колдовство вырвалось из шести кондоров, устремилось к маячившим в отдалении морантам.

Правда, к тому времени кворлы уже разлетелись в стороны, но около тридцати крылатых зверей и их седоков были накрыты серой волной.

Над восточной частью Коралла в небо поползли столбы пыли и дыма.

Остальные орлы по-прежнему яростно кружили над крышей башни.

— Затея удалась, — прошептал Быстрый Бен. — Представляю, сколько там на улицах валяется мертвых паннионцев.

— Не говоря уже о сжигателях мостов, — процедил Паран.

— Наши успели убраться подальше, — возразил маг.

Судя по голосу, Быстрому Бену очень хотелось, чтобы так оно и было, но он отнюдь не был уверен в своей правоте.

«Ругань» разорвалась у них за спиной. От места взрыва Хватку и ее поредевший отряд отделяло полсотни шагов. К’чейн че’малля, преследовавшего малазанцев, убило градом камней. Останки чудовищной нежити разметало по сторонам, и они едва не задели сжигателей мостов.

Хватка махнула рукой, веля своим остановиться. Каждому требовалось перевести дух и успокоить бешено колотящееся сердце.

— Приятная неожиданность, — шепнула Мутная.

Хватка не ответила, но мысленно согласилась с подругой. Паран не ошибся: сжигателям мостов удалось приковать к себе внимание нескольких к’чейн че’маллей. Однако за это, разумеется, пришлось заплатить.

Боеспособных солдат у Хватки оставалось всего шестнадцать. Еще шестеро были ранены; трое из них стояли возле самых врат Худа. Кто бы мог подумать, что эти неуклюжие ящерицы умеют чуть ли не летать? «Морантские гостинцы» не остановили к’чейн че’маллей. Наоборот, только сильнее разозлили их.

Как бы то ни было, взрывы закончились, уцелевшие моранты улетели, а охотники К’елль, похоже, остались. Неужели сжигателям мостов опять придется сойтись с ними? Хватка понимала всю бессмысленность подобного сражения. Это чудо, что им вообще удалось вырваться. Перед глазами лейтенанта до сих пор стояла жуткая картина: ее соратники, исполосованные мечами к’чейн че’маллей. Такое не забудется до конца дней.

«Дней? Ишь размечталась! Неизвестно, доживем ли мы до восхода солнца».

— Худовы яйца! Еще один!

Лейтенант обернулась на крик.

Из боковой улицы выскочил очередной к’чейн че’малль. Его когти скребли по булыжникам, голова была опущена, а зловещие руки-мечи вытянуты вперед. От малазанцев его отделяло каких-нибудь пятнадцать шагов.

«Сколько ему до нас добираться? Две-три секунды? Ну, вот и все…»

— Спасайся, кто может! — крикнула Хватка.

Ее отчаянный вопль потонул в грохоте ломающейся стены. Из зияющего пролома вывалился второй к’чейн че’малль. Этого изуродовало взрывом. Голова болталась на нескольких жилах, рискуя в любой момент оторваться от шеи. Одной руки не было, а на ноге недоставало когтистой ступни. Искалеченное чудовище повалилось на землю, хрустнув ребрами, и затихло.

Сжигатели мостов оцепенели. Первый к’чейн че’малль тоже ненадолго замер на месте. Затем он яростно зашипел и просунул морду в дыру.

Из клубящейся пыли появился т’лан имасс. Его иссохшая плоть висела лоскутами кожи, сквозь которые во многих местах проглядывали кости. На голове вместо шлема был надет звериный череп с давно обломавшимися рогами. В руках он держал кремневый меч с зазубренным лезвием.

Равнодушно взглянув на малазанцев, неупокоенный древний воин двинулся на к’чейн че’малля. Тот не стал дожидаться нападения и первым бросился в атаку.

Удары сыпались с такой скоростью, что глаза Хватки не успевали следить за ними. В сторону отлетела нога к’чейн че’малля, отсеченная по колено. Еще через мгновение со звоном упал меч, сросшийся с рукой. Т’лан имасс отступил, снова взмахнул своим диковинным оружием и рассек к’чейн че’малля пополам. Чудовище рухнуло на землю.

Т’лан имасс поднял голову, взглянул на крепость и невозмутимо двинулся в ту сторону. Сжигателей мостов он словно бы и не заметил.

— Худ меня побери! — оторопело пробормотала Мутная.

— Вперед! — скомандовала Хватка. — Пошли скорее!

— Куда? — уточнил капрал Недотепа.

— За ним. Сейчас он для нас надежнее любого прикрытия.

— Но ведь он направляется прямо в крепость! — попробовал возразить Недотепа.

— Значит, и мы пойдем туда же.

Солдаты Скворца забыли, когда они в последний раз чистили форму. Покрытые коркой грязи, устало переставляя ноги, его воины подошли к плацу, за которым виднелись мост и городские ворота, и выстроились на нем. Баргасты из кланов Ильгресов и Белолицых занимали фланги.

Скворец, Каллор и знаменосец Артантос стояли на невысоком холме. Туда же подъехала и Корлат. Не успев остановиться, они стали свидетелями страшной воздушной бойни, уничтожившей несколько сотен бойцов Дуджека и столько же черных морантов. Затем они наблюдали обстрел восточной части города «морантскими гостинцами». Чувствовалось, что паннионцам здорово досталось, но радости у солдат это не вызвало. Частичный успех не мог заслонить страшную правду: армию Дуджека заперли в Коралле и планомерно уничтожали, а командор и его измотанное воинство мало чем могли помочь своим товарищам.

За черными морантами, возвращающимися после обстрела, погнались паннионские орлы, но в небе их ждала встреча с Орфанталом. Становясь одиночником, брат Корлат по могуществу уступал лишь самому Аномандеру Рейку. Сейчас Корлат завидовала Орфанталу: его война с паннионцами уже началась.

Тисте анди приблизилась к спутникам, мысленно готовясь принять драконий облик. Приходившая с превращением сила всегда пугала ее, ибо была холодным, жестким проявлением чего-то… не просто нечеловеческого, но одновременно и бесчеловечного. Однако на сей раз Корлат с радостью воспримет эту силу.

Достигнув вершины холма, она сразу поняла, куда столь пристально смотрят Скворец и остальные. Северные городские ворота были открыты. Оттуда выходили к’чейн че’малли, выстраиваясь в цепь. Сто, двести… Она насчитала восемь сотен. Возможно, этих тварей было еще больше.

Малазанцы стояли с оружием на изготовку. Когда командор отдаст приказ, они двинутся навстречу монстрам.

«И погибнут. На какое-то время в Коралле станет на восемьсот к’чейн че’маллей меньше: солдаты Скворца отвлекут их внимание на себя. Знает ли об этом Дуджек? Он так рассчитывал на нашу помощь. А солдатам Бруда до Коралла еще полдня пути. „Серые мечи“ почти в трех часах отсюда. Я не ожидала услышать от Каллора такие вести. Слишком поздно Воевода спохватился. А теперь вся их гонка может оказаться напрасной.

И Ворчун со своим легионом куда-то запропастился. Может, они вообще повернули назад? Этот даруджиец не скрывал своей нелюбви к сражениям.

Сознаёт ли Дуджек, какую цену мы платим за его маневры внутри городских стен? Восемьсот к’чейн че’маллей на равнине. А сколько их осталось в городе? Сколько охотников К’елль машут своими страшными мечами, кося солдат Однорукого?»

Над крепостью кружило два десятка орлов. Личная крылатая гвардия Паннионского Провидца? Или он специально придерживает их, поскольку уверен, что положение не настолько уж и серьезно?

Эта мысль наполнила горечью сердце Корлат.

Скворец заметил появление тисте анди и торопливо кивнул ей:

— Ты нашла Круппа? Уверен, что он выбрал себе безопасное местечко.

— Рядом с Хетаной, — ответила Корлат. — Потребовал себе белой краски для лица.

Скворец попытался улыбнуться, но улыбки не получилось.

— Мои тисте анди пойдут первыми, — сказала ему Корлат. — Угостим этих тварей на славу: посмотрим, как им понравится Куральд Галейн.

Каллор презрительно сморщился:

— Ваш магический Путь все еще под осадой Увечного Бога. Чтобы очистить его, Корлат, недостаточно усилий горстки твоих соплеменников. Тебе нужно собрать силу всех тисте анди и полностью открыть его. А так ты лишь напрасно погубишь своих братьев и сестер.

«Полностью открыть Куральд Галейн? Да ты, похоже, слишком многое знаешь о нас».

— Я ценю твою проницательность полководца, Каллор, — сухо ответила женщина.

Она заметила, что командор оглянулся на Артантоса. Малазанский знаменосец стоял в стороне от остальных, завернувшись в плащ с меховой подкладкой. Словно позабыв об окружающих, он внимательно разглядывал равнину, морща свой гладкий лоб.

С восточной стороны к холму спешили две всадницы. Бывшие стражницы Серебряной Лисы, которых Скворец зачем-то оставил при себе. Взмыленные лошади галопом поднялись на вершину.

— Командор! — окликнула Скворца одна из малазанок.

— Мы нашли ее! — добавила вторая и указала пальцем.

Из строя на востоке вышла… Серебряная Лиса.

Встревоженная тысячами удивленных криков, Корлат обернулась и увидела, как поле перед к’чейн че’маллями неожиданно покрылось пеленой пыли, которая быстро поредела, превратившись в бесчисленные ряды т’лан имасских воинов.

Молодая колдунья направлялась прямо к Артантосу. Глаза ее, как всегда, были полузакрыты. Круглое лицо оставалось бесстрастным.

А над равниной, не смолкая, слышались радостные крики солдат Скворца.

— М-да, — прохрипел Каллор.

Корлат насторожил его тон. Она обернулась… и очень вовремя. Над головой тисте анди сверкнуло щербатое лезвие древнего меча.

Ее захлестнуло болью. Миг замешательства, когда все вокруг так странно застыло, а потом земля врезалась в бок Корлат: тисте анди упала. У нее пылало лицо и жар подбирался ко лбу. Она удивленно моргала, глядя на собственное тело, начавшее биться в судорогах.

«Магический Путь… хаос… Каллор. — Окружающий мир виделся ей в дымке. — Череп… пробит… умираю».

И вдруг зрение стало предельно ясным. Корлат с поразительной остротой видела каждую песчинку. Такими же острыми были кинжалы, рвущие ее душу на куски. Какая ирония, что они оставались невидимыми!

С торжествующим рычанием Каллор бросился к Серебряной Лисе. С его кольчуги стекали серые струйки магической силы. Колдунья застыла на месте. Глаза ее были полны ужаса. Потом она что-то крикнула. Кажется, позвала своих верных т’лан айев. Но древние волки не появились.

Каллор надвигался на Серебряную Лису. Держа меч обеими руками, он замахнулся, и… На его пути вырос Скворец. Боевой меч малазанца скрестился с оружием Каллора. Последовало еще несколько молниеносных ударов. На мокрую траву летели огненные брызги искр. Скворец теснил Каллора, и бывший повелитель континентов выл от ярости, вынужденный отступать.

Командор уже готовился к завершающему выпаду. Преимущество было на его стороне. Он подался вперед, перенеся всю тяжесть тела на одну ногу… ту самую, что никак не мог собраться как следует вылечить.

Нога подломилась. Хрустнувшая кость пропорола кожу доспехов.

Корлат видела, как лицо ее возлюбленного исказилось от боли и… предчувствия неминуемого конца. Каллор нанес удар наискось; тяжелый меч вонзился в грудь малазанца, пронзил легкие и добрался до сердца.

Скворец умер почти мгновенно, едва успев встретиться с Корлат взглядом. А потом жизнь ушла из его глаз.

Каллор высвободил свой меч.

В его кольчугу вонзились две арбалетные стрелы. Седой воитель пошатнулся. Силой своей магии он испепелил стрелы. Из ран хлынула кровь, но Каллору было некогда ее унимать. Отбросив арбалеты, на него с мечами в руках надвигались стражницы Серебряной Лисы.

Эти женщины умели восхитительно сражаться, действуя так, будто они были единым целым.

Однако противник, увы, на сей раз оказался намного их сильнее…

Та малазанка, что была справа, душераздирающе закричала и согнулась, зажимая располосованный живот и пытаясь подхватить клубок окровавленных внутренностей. Когда ее тело рухнуло на землю, голова вместе со шлемом уже валялась в нескольких шагах от него.

Вторая стражница Серебряной Лисы замахнулась мечом, намереваясь ударить Каллора в лоб. Он увернулся и своим любимым ударом наискось отсек женщине правую руку. Морячка успела левой рукой выхватить небольшой кинжал и ткнуть противника в живот. И почти сразу же из рваной раны на ее горле хлынула кровь.

Ставленник Увечного Бога зашатался. Кровь, которая хлестала у него из желудка, была какого-то странного, желтоватого оттенка.

— Эй, Скованный! — в испуге закричал Каллор. — Исцели меня!

«Что-то горячее… какой-то магический Путь… неподвластный Хаосу… куда он ведет?»

Волна цвета золота ударила в Каллора, а затем его охватило таким же золотистым пламенем. Древний воин рухнул на землю, отчаянно пытаясь отбиться от чужой магии. Каллор корчился, разбрызгивая кровь во все стороны.

Вторая волна, ударившая по нему, была ослепительной, как солнечный свет. Магический Путь, открывшийся вокруг Каллора, был зловонным пятном, болезненным разрывом, который закрутился вокруг него…

…и исчез вместе с Верховным Королем.

Вслед за этим погасли золотистые искорки.

«Быть не может… просто поразительно. Но кто же владеет этой магией? Кто?»

Корлат больше не били судороги. Ее тело стало холодным, бесчувственным и каким-то до странности чужим. Один глаз был залит кровью. Тисте анди пришлось отчаянно моргать, чтобы сбросить кровавый сгусток… Женщина обнаружила, что лежит на скользкой земле. Ах да, Каллор ранил ее, и, кажется, смертельно.

Кто-то опустился рядом с нею на колени. Тисте анди ощутила на своей щеке чью-то ладонь, мягкую и теплую.

— Это я, Серебряная Лиса. Помощь близка.

Корлат попыталась было поднять руку, чтобы указать на Скворца, однако намерение это осталось лишь в мыслях: рука, слабо ощущавшая влажную траву, не слушалась ее.

— Корлат, умоляю: ну взгляни на меня. Каладан Бруд совсем рядом. И черный дракон летит с запада. Это Орфантал, да? Держись, Корлат! Воевода исцелит тебя, он владеет магией Высшего Дэнула.

Над тисте анди склонился кто-то еще. Серебряная Лиса взглянула на этого человека и почему-то болезненно поморщилась:

— Скажи, неужели магия предателя Каллора оказалась настолько могущественной, что сковала тебя по рукам и ногам? Или ты намеренно не вмешивался? Выжидал, наблюдая со стороны? Ведь ты поступаешь так уже не впервые. Отвечай, Тайскренн!

«Тайскренн? При чем тут малазанский маг?»

Но дрожащий от боли голос, ответивший рхиви, принадлежал Артантосу, знаменосцу:

— Серебряная Лиса. Пожалуйста, не говори так. Клянусь, тут я был бессилен.

— Ты? Бессилен?

— Да. У Скворца… у него…

— Без тебя знаю, — сердито оборвала Артантоса Серебряная Лиса.

«Скворца подвела недолеченная нога… ему постоянно было некогда. А ведь Каладан Бруд мог бы ему помочь… А теперь мой любимый мертв… Нет, только не это!»

Вокруг тисте анди мелькали размытые фигуры малазанских солдат и баргастов. Кто-то рыдал в голос.

Тот, кого Корлат знала как Артантоса, склонился над нею. Магия Каллора оставила на его лице свою зловещую отметину. След Хаоса. Она бы такого удара не перенесла. В глубине души тисте анди понимала, что высший маг вовсе не тянул время и не выжидал. Корлат встретила взгляд знаменосца и увидела, что его буквально раздирает пополам от душевной боли.

— Серебряная Лиса, — тихо позвала она.

— Я здесь.

— Скажи, — заплетающимся языком произнесла Корлат, — этот человек…

— Да, это Тайскренн. Та часть меня, что является Ночной Стужей, знала это уже давно. Я как раз собира…

— Поблагодари… его.

— За что?

— За… то… что… спас… тебе… жизнь. Поблагодари… его.

Корлат все еще смотрела в глаза Тайскренна. Такие же темно-серые, как и у Скворца.

— Каллор… он застал… нас всех… врасплох…

Знаменосец вздрогнул, потом медленно кивнул:

— Мне жаль, Корлат. Я должен был это предвидеть.

— И я тоже. И Бруд.

Мимо холма неслись лошади. От их копыт содрогалась земля, и толчки эти отдавались в костях тисте анди.

«Погребальная песнь. Лошади несутся, выбивая ее копытами. Они не понимают, зачем это нужно, но подчиняются хозяевам… Но еще раньше над холмом пронеслась смерть. О, Владыка Смерти прекрасно все знал… Скворец, любовь моя, как же так? Теперь он твой, Худ. Ты улыбаешься?.. Да, отныне мой любимый принадлежит тебе».

Даже скакун Итковиана, поначалу такой сильный и выносливый, уже начал пошатываться от усталости. Ворчун разбудил Итковиана за два колокола до рассвета и не стал понапрасну тратить время на разговоры.

— Плохи у них там дела, — объявил даруджиец. — Надо срочно отправляться в Коралл.

«Серые мечи» не останавливались на привал. Итковиан провожал их взглядом, пока ночная тьма не поглотила его бывших соратников и новобранцев. Узнав, что Норула решила отправиться на подмогу Скворцу, Итковиан поначалу думал, что их отъезд оставит его равнодушным, и сам удивился тому, какое страшное уныние его вдруг охватило. Итковиан долго ворочался с боку на бок. Потом он забылся таким же беспокойным сном. Когда Ворчун бесцеремонно растолкал его посреди ночи, бывший несокрушимый щит попытался разобраться в своих чувствах. Однако не преуспел: мысли его разбегались.

Невыспавшийся, разбитый, Итковиан седлал лошадь, не обращая внимания на сборы Ворчуна и его легиона. Уже готовый тронуться в путь, он привычно поискал глазами лошадь своевольного даруджийца и только теперь заметил, что весь легион и не думал садиться на коней.

— Смертный меч, ты что это задумал? — изумленно спросил он у Ворчуна.

— Путешествие должно быть быстрым, — ответил тот, сердито поглядывая на Каменную. — Трейк сильно рискует, отдавая нам свою силу.

— Трейк — не мой бог, — напомнила ему Каменная.

— Увы, не твой, — грустно усмехнулся Ворчун. — Так что поедешь вместе с Итковианом. Мы вас дожидаться не станем. Хотя вам, может, и удастся какое-то время не отставать от нас.

Итковиану эти слова показались полной нелепицей.

— Ты, никак, собрался вести своих солдат через магический Путь?

— Сам не знаю. Может, оно и так. Я просто чувствую, что мой легион способен… в общем, очень быстро передвигаться. Но без лошадей.

Итковиан посмотрел на женщину и пожал плечами:

— Нам с Каменной повезло. У нас отличные кони. Постараемся не отставать от вас.

— Да уж, постарайтесь, пожалуйста, — снова усмехнулся Ворчун.

— Скажи, тебя сильно пугает то, что ждет нас в Коралле? — не выдержав, спросил Итковиан.

— Не то чтобы пугает, приятель. Но какое-то поганое чувство гложет меня изнутри: кажется, будто нас предадут.

Итковиан задумался.

— Если вспомнить недавние события и отнестись к ним непредвзято — предательство уже совершилось.

Ворчун на это ничего не ответил.

— Держаться всем вместе! — рявкнул он своим солдатам. — Если вдруг кто пойдет нога за ногу и отстанет — пусть потом пеняет на себя!

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Итковиан у Каменной.

— Не больше твоего, — буркнула она, вскакивая в седло. — По-моему, Ворчун где-то здорово расшиб голову, но не хочет признаваться.

Внезапно Ворчуна и его солдат окутала полупрозрачная дымка. Итковиан мог поклясться, что люди превратились… в одного громадного тигра, растворившегося в ночной темноте.

— Чтоб мне провалиться к Худу в задницу! — прошипела Каменная. — Догоняем!

Она пришпорила лошадь. Итковиан помчался следом.

Они пронеслись мимо лагеря Каладана Бруда, успев заметить, что и там тоже не спят. На юго-западе небо осветили вспышки магического огня. Это могло означать что угодно, и всадники не стали тратить слова на досужие предположения.

Иногда в предрассветной мгле мелькала полосатая фигура. Казалось, тигр пробирается сквозь высоченные травы или через непроходимые заросли. Нет, огромный зверь не бежал. Он бесшумно крался, не позволяя всадникам себя нагнать.

Небо светлело, и на южной стороне горизонта обозначились рощицы, между которыми вилась дорога. Тигр снова исчез. Лес был для него явно предпочтительнее дороги.

Обе вспененные лошади задыхались, тяжело ударяя копытами. Итковиан подозревал, что загнал свою верную подругу. Даже самое выносливое животное не выживет после такой сумасшедшей гонки.

«Наши кони свалятся, едва завидят городские стены, — подумал он. — А мы? Надолго ли мы их переживем?»

Дорога поднималась по пологому холму. Оглядывая склон, Итковиан заключил, что здесь пытались возвести какие-то оборонительные сооружения.

Впереди показались обозы малазанского арьергарда. Несколько человек равнодушно повернулись в их сторону. Видно, тигр здесь не пробегал, ибо люди не выказывали ни малейшей растерянности или удивления.

Откуда-то повеяло чародейством. Взрывы, раздавшиеся неподалеку, скорее всего, тоже были магического свойства.

Малазанские солдаты выстроились в шеренгу на гребне холма впереди. Все они глядели на юг, а потом вдруг бросились врассыпную.

«Да что случилось? Если уж малазанцы забыли о дисциплине…»

Тревога захлестнула Итковиана с новой силой. К ней примешивалась горечь огромных потерь, о которых он мог пока лишь догадываться, ничего не зная наверняка.

Усилием воли Итковиан заставил себя выпрямиться в седле. Что-то неумолимо толкало его вперед, требуя двигаться еще быстрее. Каменная повернула свою спотыкающуюся лошадь вправо и поехала к другому холму, где на высоком шесте замерло малазанское знамя. Итковиан тоже свернул вправо. На него вдруг накатила волна необъяснимого ужаса.

Его лошадь резко оборвала галоп и побрела сбивающимся шагом. А потом и вовсе остановилась. Немного постояв, она сделала еще несколько шагов к вершине. Затем передние ноги ее разъехались в стороны, и лошадь осела на землю.

Бедняжка умирала прямо на глазах Итковиана. Отказываясь верить, он спрыгнул и зашатался, не чувствуя под собой затекших ног.

Каменная брела пешком: склон доконал и ее коня. Итковиан не стал оглядываться и тоже пошел наверх. Ворчун и его легион, уже в человеческом обличье, поднимались сбоку. Итковиана удивило: почему же теперь эти «тигры» не ринулись в бой?.. Ответ он получил, достигнув вершины и взглянув на плац и город.

Бог Итковиана исчез. Бог Итковиана уже не мог отвратить врагов, как тогда, на равнине к западу от Капастана.

Все капастанские ужасы меркли перед тем, что совершалось вокруг и внутри городских стен Коралла. Горечь утрат. На каждом шагу.

«А ведь я знал эту истину. Она жила внутри меня. Глубоко внутри… Но я еще не закончил. У меня еще есть важное дело».

Он шагал вперед, не видя солдат справа и слева. Вышел из неровного строя, оставляя позади стоявшую с опущенным оружием армию, сломленную еще до начала битвы — смертью одного-единственного человека.

Итковиан не обращал внимания вообще ни на что. Он достиг спуска и продолжил идти.

Вниз.

Туда, где перед восемью сотнями к’чейн че’маллей ждали ряды т’лан имассов. Т’лан имассов, которые — все, как один, — медленно повернулись к нему.

Похоже, сражение возле стен Коралла началось с битвы магических Путей над этим холмом.

Так думалось Ворчуну. Он зычным голосом приказал своим солдатам занять позицию на южном склоне. Ворчун трепетал под напором силы, даруемой его богом. Предвкушение убийства… чувство не человеческое, звериное… оно пока дремало, но отчетливо ощущалось внутри. Зов хищника, испытанный Ворчуном лишь однажды. Тогда, в Капастане.

Его зрение необычайно обострилось. Он замечал малейшее движение, откуда бы оно ни исходило. Будто сами собой, в руках у Ворчуна оказались его кривые сабли.

Ворчун видел, как из магического портала вышел Орфантал. Следом оттуда же появился Каладан Бруд. Он видел Каменную, разглядывающую три мертвых тела. Воевода протолкнулся вперед. Едва взглянув на погибших, он прошел к четвертому телу. То была женщина — тисте анди. Над нею склонились двое, одному из которых здорово досталось в магической битве. Ворчун не знал, что это была за битва. Но с магией Хаоса он прежде сталкивался. Он не помнил бессильно распластавшуюся на земле женщину. Зато сразу узнал вторую: Серебряная Лиса. Ее лицо было мокрым от слез.

А вот и Крупп, рядом с которым стоят Хетана и Кафал. Толстый коротышка был бледен и остекленевшим взором озирался вокруг, готовый в любую секунду потерять сознание. Но вовсе не горе так подействовало на Круппа. Увидев потянувшуюся к нему Хетану, бедняга лишился чувств.

Только одного человека Ворчун никак не мог найти, сколько ни искал.

Он подошел к своим. Легион готовил оружие. Чуть ниже стояли солдаты «Серых мечей», готовые пойти в наступление на город… окутанный дымом, озаряемый вспышками взрывов «морантских гостинцев» и магии. Ворчуну показалось, что Коралл вот-вот распадется на части.

Острые глаза Ворчуна нашли наконец того, кого он искал… Итковиан шел навстречу т’лан имассам.

Резкий крик, раздавшийся с вершины холма, заставил смертного меча обернуться. Серебряная Лиса взывала к своим т’лан имассам. Но десятки тысяч неупокоенных воинов глядели сейчас не на нее, а на Итковиана.

Итковиан двигался медленно. В двух десятках шагов от т’лан имассов он остановился. Серебряная Лиса наконец поняла его намерения и тоже бросилась вниз.

«Что, Воззвавшая? — мысленно обратился к ней Ворчун. — Ты ведь собиралась бросить т’лан имассов против к’чейн че’маллей».

Ему не требовалось находиться вблизи т’лан имассов; он и так знал, какие слова скажет им Итковиан.

«Вы страдаете. Я готов взять ваши страдания на свои плечи…»

Ужас Трейка, поднимавшийся внутри Ворчуна, затмевал его собственный.

Т’лан имассы ответили Итковиану: они опустились на колени и склонили голову.

«Вот так-то, Воззвавшая…

Теперь уже слишком поздно…»

Глава двадцать пятая

Невозможно достоверно запечатлеть момент предательства, ибо он скрыт от посторонних глаз, хотя и утверждают, что сам отступник вдруг видит содеянное им с ясностью столь необычайной, что готов пожертвовать собственной душой, только бы повернуть время вспять. Невозможно правдиво изобразить предательство, и тем не менее полотно кисти Ормулогана чрезвычайно близко подходит к тому идеалу, которого только может надеяться достичь смертный художник…

Н’арул. Комментарий к картине Ормулогана «Смерть Скворца»

Шаги в коридоре возвещали о прибытии еще одного гостя. Званого или незваного — этого Колл не знал. Оглянувшись на дверь, он увидел какую-то фигуру в просторном балахоне. Несмотря на отсутствие маски, советник никак не мог разглядеть лицо этого человека, что порядком удивило его.

Рыцарь Смерти, гремя доспехами, сразу же повернулся к Коллу.

— К’рул, мой господин, рад видеть тебя в этом священном месте, — сказал он.

«К’рул? Не ему ли посвящен старинный, а ныне заброшенный храм в Даруджистане? Сколько помню, колокольню всегда обходили стороной, считая ее нечистым местом… Но ведь К’рул — один из древних богов!»

Колл переглянулся с Мурильо. Его друг явно думал о том же.

«Ну и ну! Бог, стоящий в нескольких шагах от нас! Неужели еще один кровожадный посланник седой древности?»

К’рул прошел прямо к Мхиби.

Колл схватился за рукоятку меча и, преодолевая страх, загородил древнему богу путь.

— А ну стой, — без всякого почтения произнес он. Их взгляды встретились. Сколько даруджиец ни всматривался, глаза К’рула оставались непроницаемыми. — Мне все равно, бог ты или нет. Но если ты собрался положить несчастную старуху на алтарь и перерезать ей горло, тебе придется иметь дело со мной.

Рат’Тогг опасливо косился на Колла, что-то шамкая беззубым ртом. Рыцарь Смерти издал звук, похожий на смех.

— Смертные очень самоуверенны, — сказал он.

Мурильо встал рядом с Коллом. Дрожащая рука потянулась к эфесу шпаги.

К’рул с улыбкой взглянул на Рыцаря Смерти и промолвил:

— И это, Худ, их самый восхитительный дар.

— Возможно, но лишь в определенных пределах. Когда они переходят опасную черту, я бываю вынужден забирать этих восхитительных смертных к себе.

— Другого ответа я от тебя и не ожидал, — протянул древний бог. — У меня нет намерений причинять вред Мхиби, — успокоил он Колла. — Я пришел ради ее… спасения.

— Тогда, может быть, ты объяснишь, зачем понадобилось рыть для нее могилу? — с вызовом спросил Мурильо.

— Надеюсь, что вскоре мы все это поймем. Обязательно поймем. Пока могу лишь сказать: где-то далеко отсюда, на юге, произошло нечто… непредвиденное. Последствия никому из нас не известны. Однако для Мхиби настало время…

— А можно проще и понятнее? — потребовал Колл.

К’рул прошел мимо них и опустился на колени возле подстилки, где лежала рхиви:

— Для нее настало время войти в настоящее сновидение.

Потрясенная Серебряная Лиса застыла на месте. Они ушли. Пропали из ее души, поддавшись зову Итковиана. Все, чего она надеялась достичь, рассыпалось и погибло.

Внезапное нападение Каллора выявило еще одну скорбную истину: т’лан айи покинули ее. Их уход был равносилен удару кинжалом прямо в душу.

И вновь предательство, очерняющее сердце и убивающее веру. Древнее наследие Ночной Стужи. Рваная Снасть и Беллурдан оба погибли от хитроумных интриг Тайскренна, направляемых рукой императрицы.

«А теперь еще и Скворец. И вдобавок две беззаветно преданные мне малазанки, моя двойная тень… Все они убиты».

Т’лан имассы стояли на коленях. А напротив них застыли к’чейн че’малли. Древние чудовища не делали попыток приблизиться к неупокоенным воинам. Пока. Однако достаточно приказа, и одна нежить набросится на другую. Тогда начнется настоящая бойня. Замелькают эти страшные руки-мечи.

«Мои дети словно бы лишились воли к сопротивлению. Забыли, зачем они здесь. Что ты наделал, Итковиан, со своим глупым благородством?»

Тем временем «Серые мечи» — бывшие соратники Итковиана — готовили лассо, копья и щиты, собираясь выступить против к’чейн че’маллей. С армией Дуджека паннионцы расправлялись внутри города. Стало быть, солдаты Однорукого пробили брешь в северной стене и вторглись в Коралл, не дождавшись Скворца и Каладана Бруда… А вот и Ворчун со своим разношерстным воинством. Идет на подмогу «Серым мечам»… Малазанские офицеры спешат выправить дрогнувший строй солдат… Артантос — Тайскренн готовится открыть свой магический Путь… Каладан Бруд застыл возле Корлат, от которой исходят чародейские волны Высшего Дэнула… Орфанталу не терпится вернуться в обличье дракона…

«Все напрасно: Провидец, его орлы-демоны и к’чейн че’малли уничтожат вас, не оставив и воспоминаний».

У нее не было выбора. Придется, преодолевая отчаяние, осуществить план, который она задумала еще давным-давно. Сделать первый шаг, не имея даже искорки надежды.

Серебряная Лиса открыла портал Телланна и исчезла в нем.

«Материнская любовь вынесет и вытерпит все.

Но я не собиралась так рано становиться матерью. Я не была готова к тому, чтобы стольким пожертвовать ради ребенка. Я ведь и сама только-только начала входить во взрослую жизнь».

Тогда Мхиби еще могла все прервать. Надо было воспротивиться Круппу, древнему богу, т’лан имассу. В конце концов, какое ей дело до этих потерянных душ? Все они — малазанцы. Враги, владеющие опасной магией. И у всех, между прочим, руки были запятнаны кровью рхиви.

Дети всегда считались подарками судьбы, телесным проявлением любви между мужчиной и женщиной. Во имя такой любви можно пожертвовать чем угодно.

«Довольно ли того, что ребенок вышел из моего чрева? Попал в этот мир тем же путем, что и все другие дети? Неужели простая боль, которой сопровождаются муки рождения, — источник любви? А ведь все остальные так и считают. Они принимают узы между матерью и ребенком как должное, как нечто само собой разумеющееся.

Те трое не имели права делать со мною то, что они сотворили.

Моя дочь изначально не была невинным ребенком. Она была зачата не по любови, а из жалости, причем с чудовищной целью — владычествовать над т’лан имассами. Повести их на очередную войну и… предать».

Мхиби ощущала себя в ловушке. Она потерялась в громадном и непостижимом мире снов, где различные силы противоборствовали друг с другом, требуя от нее каких-то действий.

«Древние боги, духи зверей и… человек, истерзанный болью и запертый в изуродованном теле. Это ведь его ребра я вижу? Того, с кем говорила когда-то давным-давно? Это он корчился и извивался в материнских объятиях? Получается, мы сроднились благодаря страданиям, поскольку оба заперты в никчемных телах и обречены все глубже и глубже погружаться в пучину боли. Неужели это действительно так?

Человек и зверь — они оба ожидают меня. Мы должны каким-то образом дотянуться друг до друга. Соприкоснуться и убедиться, что мы не одиноки.

Выходит, это и есть наше будущее?

Клетка из ребер, тюрьма… ее нужно сломать снаружи.

Дочь, ты бросила меня, забыла обо мне. А этот человек… он мой брат, и я его не покину».

Возможно, это ей только казалось, но Мхиби уверяла себя, что она вновь ползет вперед.

Где-то внутри, в глубине ее сознания, выл от боли зверь.

Если бы она смогла, то освободила бы его. Просто из жалости.

«Это не любовь… Да, теперь я понимаю… Понимаю».

Он примет их всех. Возьмет на себя их боль. Мир, в котором жил Итковиан, лишил его абсолютно всего, и теперь он брел по этому миру, не имея цели, отягченный смертью десятков тысяч людей, чьи души нес в себе. Несокрушимый щит не мог дать им покой, однако и не хотел избавиться от них. Он знал: его миссия еще не закончена.

Он примет т’лан имассов в свои объятия, словно бы неразумных детей, которые не подозревали, что Ритуал, питаемый силой Телланна, поглотит их души, а их самих сделает шелухой, пустой оболочкой, живыми трупами, обреченными целую вечность служить чужим целям.

Однако… существовало и еще кое-что.

Этой истины Итковиан не ждал, к ней он никак не мог быть готов.

Целая лавина воспоминаний внезапно хлынула на него.

«Я, Иншарак Улан, третий сын Инала Тума и Сульты Арад из клана Нашар, который стал затем кланом самого Крона, родился весной в год Гнилого Мха в земле Красной Меди… И я помню…

Я помню…

Белый заяц. Испуганный пушистый комочек. Он был совсем рядом, в пределах досягаемости. На его шкурке уже появились темные полосы — предвестницы лета. Заяц дрожал, и детская ручонка, протянутая к нему (моя собственная), тоже дрожала. Я схватил зверька. Его сердечко колотилось в такт с моим. Как два барабана — большой и маленький. Я помню…»

«…Меня зовут Калас Агкор. Я помню, как обнимал свою младшую сестренку Ялу. Она горела в лихорадке. Жар становился все сильнее. Мне казалось, бедняжка сейчас вспыхнет и сгорит, но ее тело вдруг стало остывать и окаменело. Мать плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, но ее слезы уже ничего не могли изменить. Яла теперь была погасшим угольком. А я с того дня стал для матери всего лишь горсткой пепла…»

«…Я — Ултан Арлад… Помню снег, истоптанный копытами стада бхедеринов, и перья, оставшиеся после линьки птиц. Еще помню айев: они держались поодаль. Мы сильно голодали в тот год…»

«…Мое имя Карасса Ав… Однажды после захода солнца я увела сына Тала — нашего заклинателя костей — в долину Глубокого мха. Я была тогда женой Ибинала Чода и дважды нарушила древний закон: изменив супругу и раньше времени сделав мужчиной этого мальчишку…»

«…В год Сломанного Рога мы нашли волчат…»

«…Я мечтал отвергнуть Ритуал. Я хотел встать на сторону Оноса Т’лэнна…»

«…Лицо, залитое слезами, — это было мое лицо…»

«…И я, Ибинал Чод, видел, как моя жена повела мальчишку в долину. Я знал, что там она сделает его мужчиной; знал, что он окажется в самых нежных руках, какие только есть на этом свете…»

«…Огонь катился по равнине, сжигая траву…»

«…Ранаги… они бежали, ничего не видя…»

«…Я так любил ее…»

Множество голосов. Лавина воспоминаний. Эти воины ничего не забыли. В мертвых телах сохранялись живые воспоминания. Сохранялись почти триста тысяч лет.

«…Был другом Онрака из Логросовых имассов. В последний раз я видел Онрака среди погибших воинов его клана. Их всех убили на улице, но одиночников мы уничтожили. Правда, заплатили за это чудовищную цену…»

«…Я была готова бросить свое сердце к ногам Легана Брида. Ах, какой он был смышленый. А уж как умел меня развеселить…»

«…Едва обряд начался, наши взгляды встретились — мои и Маэнаса Лота. Я увидела в его глазах такой же страх, какой ощущала сама. Наша любовь, наши мечты о новых детях, которые родятся взамен погибших во льдах… все это теперь приносилось в жертву Ритуалу…»

«…Я, Канниг-Тол, смотрел, как мои охотники метнули копья. Она, бывшая самой последней на континенте, упала, не издав ни единого звука. Будь у меня тогда живое сердце, оно бы разорвалось. Война поглотила нас. Мы забыли своих богов и стали поклоняться богу жестокости. Такова страшная правда, и я, Канниг-Тол, не собираюсь замалчивать ее…»

Разум Итковиана отчаянно сопротивлялся, пытаясь помешать его собственной душе откликаться на горестные призывы множества страдающих душ, стремясь закрыть сердце перед исповедями т’лан имассов.

«Как вы могли совершить такой чудовищный Ритуал? Что вы с собою сделали?.. А ведь она отвергла ваши мольбы. Она бросила вас».

Нет, теперь несокрушимый щит уже не мог спастись: он принял их боль и лавина воспоминаний медленно уничтожала его. Слишком много всего, слишком сильные чувства, каждый миг вновь пережит этими заблудшими, неупокоенными созданиями… Итковиан тонул. Он опрометчиво пообещал этим несчастным душам освобождение, даже и не предполагая, какой поток хлынет на него. Итковиан чувствовал, что захлебывается в невидимых волнах. Еще немного — и силы его иссякнут, и тогда тысячи т’лан имассов вновь останутся обманутыми. Но ему не справиться с этим самому. Ведь бог оставил его.

«Я — Пран Чоль. Смертный, ты должен выслушать меня».

Он один, совсем один, и сил становится все меньше.

«Внемли мне, смертный! Есть место — я могу показать тебе его! Ты должен отнести туда все, что мы даем тебе, — это недалеко, совсем рядом! Слышишь, смертный? Туда, в то место».

А силы уже совсем на исходе…

«Смертный, ты должен это сделать. Ради „Серых мечей“ ты должен это сделать. Продержись еще немного, и ты им поможешь. Я отведу тебя».

Ради «Серых мечей»?

Итковиан протянул руку и ощутил пожатие дружеской руки. Сильной, теплой, живой.

Мхиби казалось, что ползет не она, а земля под нею. Мимо проплывали зеленые стебельки и чашечки лишайников, заполненные чем-то красным. Встречались и другие лишайники — белые, точно кости, и полные изящных узоров. Кое-где серел гранит, на котором они и росли. И весь этот мир был совсем рядом.

Она вторглась сюда и безжалостно крушила своим телом хрупкую красоту, оставляя за собой мертвую полосу. От этой мысли Мхиби захотелось плакать. Но впереди была клетка из костей и сморщенной кожи, а внутри — что-то громадное и расплывчатое. Тень, которая по-прежнему звала ее и требовала сломать клетку. Разбить ее и коснуться того, что находилось внутри.

И вдруг нечто — невидимое и огромное — придавило женщину к земле. Бедняжка похолодела от ужаса.

Земля под нею зашевелилась и выгнулась, вспышки замерцали в густеющих сумерках, воздух внезапно стал горячим. В отдалении прогремел гром.

Подтянув ноги и упираясь одной рукой, Мхиби кое-как сумела перевернуться на спину. Хриплое дыхание вырвалось из груди, и она увидела…

Рука крепко держала Итковиана. До несокрушимого щита начало доходить: за лавиной воспоминаний его ждала лавина боли. Той самой, которую он посулил принять на свои плечи. А дальше — освобождение. Дар, обещанный т’лан имассам. Если только он вообще выдержит все это…

Рука повела Итковиана. Путешествие совершалось в его разуме; тем не менее несокрушимый щит шагал, словно великан, глядя с высоты своего роста на ландшафт, который был где-то далеко-далеко внизу.

«Смертный, отпусти эти воспоминания. Пусть они напитают землю и глубоко погрузятся в нее. С твоей помощью, смертный, они вернут к жизни этот опустошенный, умирающий край.

Пойми же. Ты должен это понять. Воспоминания принадлежат почве, камням, ветру. Они слагают незримую суть земли, которая затрагивает душу каждого, кто способен узреть невидимое. Затрагивает тихим шепотом, отзвуками безмерно далекого прошлого. Каждая жизнь добавляет сюда несколько своих собственных слов.

Напитай этот мир, смертный, чтобы он перестал быть миром снов. И знай: мы преклоняем перед тобою колена. Наши сердца благодарно замирают перед твоей щедростью. Ты — не т’лан имасс, Итковиан, но ты вызвался нам помочь… Отпусти же эти воспоминания и оплакивай нас, смертный».

Облако возникло из ниоткуда и теперь вздымалось, разрасталось, черным куполом накрывая бесцветное небо. Оно ползло, погребая под собой рваные полосы радуги. Горизонт тут и там разрывали багровые молнии.

Мхиби думала, что сейчас хлынет дождь, но вместо этого пошел град. Он ударял по земле, по хрупким лишайникам. Ближе, еще ближе. Наконец первые градины посыпались и на нее тоже.

Рхиви закричала, стараясь защититься, прикрыться руками. Каждый удар был взрывом, на бедную женщину обрушились не просто замерзшие капли воды, а нечто куда большее.

Жизни. Древние, давно позабытые жизни. И воспоминания. Они все падали сюда, где лежала Мхиби, и били больнее, нежели обломки железа.

Внезапно боль прекратилась. Чья-то тень укрыла рхиви, рядом с нею сгорбился некий силуэт. Теплая, мягкая рука коснулась ее лба, и раздался голос:

— Еще совсем немного, милая девочка. Эта гроза — неожиданность… — Ее защитник замолк, а потом охнул, когда град внезапно усилился. — И тем не менее… все складывается чудесным образом. Но тебе никак нельзя сейчас останавливаться. Ничего, Крупп тебе поможет…

Как смог, он укрыл ее от града, а затем потащил вперед, все ближе и ближе…

Серебряная Лиса брела бесцельно, сама не зная, куда идет. Глаза распухли от слез. Все, что задумывалось еще там, на безвестном кургане близ Крепи, в пору ее недолгого детства, теперь представлялось пустой затеей.

Она отвернулась от т’лан имассов. Отвернулась от т’лан айев. Но ведь не навсегда, а только на время, на короткое время, пока будет создавать для них новый мир. Она думала, что соберет духов и у древних воинов появятся боги. Исстрадавшиеся души т’лан имассов обретут покой и исцеление. Там, в том мире, ее мать вновь станет молодой и здоровой. В мире снов — щедром подарке К’рула и Круппа.

Серебряная Лиса искренне надеялась вернуть матери все, что забрала.

Но т’лан айи не ответили на ее отчаянный призыв. Откликнись они, все могло бы пойти по-иному. А теперь… Скворец мертв. Две малазанки, к которым она привыкла, как к собственной тени, тоже погибли. Они защищали ее до последнего.

Скворец… Рваная Снасть внутри ее была безутешна. А ведь Серебряная Лиса отвернулась и от него тоже. Однако не кто иной, как Скворец, встал на пути Каллора: командор никогда не изменял себе.

И последний удар по ее благим намерениям — т’лан имассы. Итковиан, простой смертный, бывший несокрушимый щит, лишившийся своего бога. Смертный, взявший на свои плечи скорбь тысяч погибших в Капастане… теперь принял на себя еще и давнюю скорбь т’лан имассов.

«Итковиан, одних благородных стремлений мало. Тебе не выдержать боли т’лан имассов. Будь твой бог рядом, он вразумил бы тебя. Но тогда ты бы еще мог уповать на его поддержку. Сегодня ты один. Никто не придет тебе на помощь. А их чересчур много. Даже самому сильному человеку в одиночку не выдержать такой чудовищный груз. Это невозможно. Благородно, мужественно. Но неисполнимо. В чем ты и сам скоро убедишься, несокрушимый щит…»

Серебряная Лиса чувствовала себя побежденной отвагой, но не своей собственной — нет, сама она смелостью никогда не отличалась, — а храбростью окружающих. Сколько же нашлось мужественных людей… Колл и Мурильо с их дурацкими представлениями о сострадании… они похитили Мхиби и даже теперь охраняют ее — умирающую… Скворец, малазанские стражницы, Итковиан. Даже Тайскренн, покалеченный Каллором, все же сумел открыть свой магический Путь и зашвырнуть туда предателя. Их самоотверженность была пронизана безрассудством и потому обречена.

«Я — Ночная Стужа, древняя богиня. Я — Беллурдан, прозванный Сокрушителем Черепов. Я — колдунья Рваная Снасть, некогда бывшая смертной женщиной. И я же — Серебряная Лиса, заклинательница костей, созвавшая т’лан имассов на Второе Слияние… А безрассудные смертные нанесли мне поражение».

Небо над нею задрожало и потемнело. Серебряная Лиса подняла голову и не поверила своим глазам.

Волк бился о прутья клетки. Костяные прутья.

«Мои ребра. Он заперт внутри. Умирает. Я разделяю с ним его боль».

Грудь Тока-младшего жгло огнем. Плети боли хлестали по нему, но почему-то снаружи, словно буря, угрожающая сжечь его кожу. Однако буря эта не становилась сильнее. Напротив, она слабела. И что странно — каждый всплеск словно бы нес в себе некий дар.

«Дар? — изумленно подумал Ток. — Какой дар может быть в боли? Что именно надвигается на меня?»

Ответа на этот вопрос он не знал. Его начали захлестывать чужие ощущения. Воспоминания, горькие и радостные. Они сыпались на Тока, словно льдинки, мгновенно таявшие от соприкосновения с его телом, которое перестало пылать и теперь немело под постоянным напором…

А потом все прекратилось. Его единственный глаз видел не больше, чем пустая глазница второго, потерянного при осаде Крепи. Кромешную тьму взорвал некий непонятный звук: громкий, бьющий в уши. Постепенно звук этот перешел в крик, от которого тряслись пол и стены, рвались цепи, а с низкого потолка сыпалась пыль.

«Выходит, я тут не один? Но кто же еще здесь?»

Рядом с его головой отчаянно и призывно скребли когти Матери.

«Пытается до меня дотянуться. Я ей нужен. Только вот зачем?»

Снаружи гремели взрывы. Слышались чьи-то голоса: хриплые, срывающиеся. Должно быть, это в коридоре. Там бряцало оружие, звенели доспехи, падали тела.

А Матерь рвалась к нему и безостановочно, неумолчно кричала. Когтистые руки молотили спертый воздух, силясь дотянуться до Тока.

Серая вспышка озарила пещеру и Матерь — эту чудовищно жирную, безобразную ящерицу, прикованную к противоположной стене. Ее глаза наполнял ужас. Все камни в пределах досягаемости были изборождены и исполосованы. Свидетели кошмара ее безумия… Току стало страшно. Он вдруг понял, что тот же самый кошмар живет внутри его самого.

«Она — моя… душа».

Перед ним метался Паннионский Провидец. Тело, столько лет служившее яггуту, угрожало развалиться на куски. Но Провидца это совершенно не заботило. Он что-то гнусавил, повторяя нараспев одни и те же слова. Забыв о существовании Тока, Провидец приближался к Матери.

Гигантская ящерица вжалась в стену и закричала еще громче.

В руках яггута юноша заметил какой-то гладкий продолговатый предмет, напоминающий яйцо. Но не птичье. Яйцо ящерицы, окруженное защитным кружевом серой магии. Магией было наполнено и каждое слово гнусавого песнопения.

Из тела Матери вырвался блестящий сгусток. Он был похож на птицу, чудом выпорхнувшую из клетки… чтобы тут же угодить в магический силок и отправиться в другую клетку. В то самое яйцо, что держал Паннионский Провидец.

Истошные крики Матери разом стихли. Она распласталась на полу, повизгивая, будто обиженный щенок. Зато теперь гораздо слышнее стали звуки битвы. Сражение шло уже где-то совсем рядом, приближаясь к месту заточения Тока.

Провидец крепко сжимал в руках магическое яйцо. Морщинистое лицо яггута язвительно улыбалось.

— Мы еще вернемся, — прошептал он.

На мгновение в пещере вновь стало светло. С тяжелым грохотом на пол упали цепи. Потом вновь воцарилась тьма. Провидец забрал с собой Матерь, предварительно лишив ее магической силы.

Ток остался один. Нет, не один. Волк продолжал метаться в его груди, сотрясая изуродованные ребра. Зверю хотелось завыть, позвать свою возлюбленную и сородичей. Но он задыхался.

«Волку нечем дышать. Он умирает… Может, его добил град этих странных даров, оказавшихся совершенно бессмысленными? Ох, бедолага, боги бросили тебя в такую клетку, где ты умрешь… Мы вместе умрем».

Сражение прекратилось. Ток услышал лязг тяжелых засовов. Их отодвигали… нет, пожалуй, просто выламывали, отшвыривая на пол.

Кто-то склонился над малазанцем. Наверное, призрак, ибо рука была костлявой. У живых таких рук не бывает.

— Худ, это ты пришел за нами?

Слова, ясно прозвучавшие в мозгу Тока, вылились наружу хриплым мычанием. У него… больше не было языка!

— Здравствуй, друг, — хрипло ответил пришедший. — Это я, Онос Т’лэнн, некогда принадлежавший к Логросовым т’лан имассам, к клану Тарад. Но теперь я — брат Арала Фаиля, он же Ток-младший.

«Брат».

Призрачные руки подняли Тока.

— Мы уходим отсюда, брат.

«Уходим?»

Хватка с опаской поглядывала на пролом в крепостной стене. Пожалуй, она погорячилась, заявив, что сжигатели мостов пойдут за т’лан имассом в цитадель. Бравада ее сменилась осторожностью, когда малазанцы оказались рядом с крепостью. Нет, здесь надо держать ухо востро. В цитадели сейчас жарко; прежде чем лезть в потревоженное осиное гнездо, нужно все хорошенько разнюхать.

Лейтенанта удивило спешное возвращение к’чейн че’маллей. Крепость сотрясали взрывы. Опять магия. По парапетам бегали ошалевшие беклиты и урды. Возле южного края крыши полыхали серые молнии: там в небе кружило два десятка паннионских орлов. А со стороны гавани ползла огромная грозовая туча, подбрюшье которой то и дело расцвечивали красноватые вспышки.

От сжигателей мостов осталась лишь горстка. Трое тяжелораненых умерли. Кольчуги тех, кто еще стоял на ногах и мог сражаться, были в кровавых пятнах. Счастливчиков, не получивших ни одной царапины, среди солдат Хватки не было.

В северо-западной части Коралла шел бой. Лейтенант знала, что Дуджек старался любой ценой пробиться к крепости. Но пока, если судить по звукам, происходило обратное: паннионцы теснили его назад, к городским стенам.

Замысел Однорукого провалился. Это означало, что сжигателям мостов более неоткуда ждать помощи.

— К’чейн че’малль! — крикнул кто-то сзади. — Так и прет на нас!

— Привал окончен, — пробормотала Хватка. — Бегом к Колотунову пролому!

Сжигатели мостов стремглав понеслись по развороченной улице.

Мутная первой взобралась на руины башни. Сразу за ней высилось полуразрушенное здание: одной стены недоставало, хотя три других и половина крыши сохранились. Внутри было пыльно и царила тьма, в левой части дальней стены виднелось что-то похожее на дверь.

Хватка отстала от Мутной всего на пару шагов, она спрыгнула с развалин и приземлилась на пол комнаты, где и столкнулась с подругой, которая с громкими проклятиями отшатнулась.

Обе женщины одновременно упали.

— Худ тебя побери, Мутная!

— Тише, ты! Внутри могут быть стражники.

— Эй, лейтенант! — послышался еще один голос.

У Хватки отчаянно болело ушибленное колено. Кряхтя, она села на захламленном полу, увидев перед собой Колотуна, Сапфира и семерых арбалетчиков. Семерых из дюжины, посланной на стену стрелять по орлам. Все они вышли откуда-то из глубины темного коридора.

— Мы пробовали вернуться… пытались дать вам знать.

— Что уж теперь говорить, Колотун? — Хватка встала. — Вы с ребятами все сделали правильно.

Сапер довольно заулыбался и поднял над головой «ругань»:

— Видишь? Одну на всякий случай приберегли.

— Слушай, а тут т’лан имасс, часом, не пробегал?

— Как же! Шел напролом. Нас не заметил. И что, интересно, ему в башне понадобилось?

— К’чейн че’малль лезет сюда! — крикнули сзади.

— Ну, что рты разинули, дурачье? — крикнул в ответ Колотун. — Валите через боковую дверь. Я его здесь подожду. Вот и «ругань» пригодится.

Хватка велела всем отходить. Сапер бесшумно двинулся к пролому.

Дальнейшее Хватка помнила плохо, ибо все, что произошло потом, превратилось в ее мозгу в этакий ком слипшихся событий, где одно налезало на другое…

Мутная изо всех сил впихнула ее в дверь… Хватка привычно огрызалась, а подруга продолжала ее толкать, как мать упрямого ребенка. Лейтенант все же ухитрилась обернуться через плечо…

К’чейн че’малль не бежал, а буквально плыл в их сторону, угрожающе вскинув лезвия рук…

Колотун поднял голову. В четырех шагах от него блестела оскаленная пасть древнего монстра. Сапер вполголоса выругался и метнул в нее «ругань». Тело громадной ящерицы качнулось. Мечи опустились, а еще через мгновение со звоном упали, оторванные взрывом.

Хватка и Мутная бежали по коридору. Камни, летящие сверху, выстукивали дробь по их шлемам, царапая лицо и оставляя во рту кровавый привкус.

Оглушенная, лейтенант влетела в завесу пыли и дыма. Издали слышались голоса. Потом они стали стремительно приближаться. Сверху продолжали падать камни. Вслед за ними грохнулась пылающая просмоленная балка. Хрустнули кости.

«Неужели мои?» — отстраненно подумала Хватка, поражаясь собственному спокойствию.

Она нисколько не удивилась исчезновению Мутной.

И снова чьи-то руки подхватили лейтенанта, развернули ее и толкнули в другой коридор. От дыма здесь было нечем дышать. сжигатели мостов с разбегу налетали друг на друга. В выражениях они не стеснялись.

Впереди блеснул тусклый свет. Солдаты Хватки стояли в каком-то помещении, кашляя и сплевывая кровавую слюну. На полу валялись тела беклитов. Напротив чернел проем, уводящий в темноту. Под потолком раскачивалась лампа.

— Глядите! — хмыкнул кто-то из солдат. — У нашего лейтенанта весь подбородок жеваный. Будто в собачьей пасти побывал.

То была даже не шутка: в этих словах отражалась безумная реальность войны. Хватка мотнула головой, выплюнула кровь изо рта, затем сплюнула еще раз. Воспаленными глазами обвела оставшихся в живых. И, едва ворочая языком, спросила:

— Где Мутная?

Ей не ответили.

— Брыкун! А ну живо в коридор! Найди ее!

Сержант Двенадцатого взвода вернулся очень скоро, неся на руках окровавленную Мутную.

— Странно, что она еще дышит. Вся спина в осколках.

Хватка склонилась над подругой:

— Вечно ты как последняя дура лезешь, сама не зная куда.

— Зря мы не взяли с собой Молотка, — пробурчал Брыкун.

«Ты прав, сержант. И это далеко не единственная наша ошибка в этой идиотской игре».

— О, да вы, я смотрю, — не паннионцы! — раздался вдруг незнакомый женский голос.

Все, кто мог держать оружие, направили его на дверь.

Из темного проема вышла какая-то молодая женщина в ослепительно-белой телабе. Ее длинные черные волосы были безукоризненно чистыми и столь же безукоризненно расчесанными. Красивые глаза с поволокой разглядывали сжигателей мостов.

— Вы, случайно, не видели здесь трех воинов в масках? — спросила незнакомка. — Они искали Тронный зал и подумали, что он находится в этой стороне. Наверное, вы слышали звуки сражения.

— Нет, — отрезал Брыкун. — То есть да, мы слышали звуки драки. Они тут везде, куда морду ни поверни.

— Помолчи, — одернула его Хватка. — Нет, госпожа… не встречали мы тут никаких воинов в масках…

— А как насчет т’лан имассов?

— Ну, вообще-то, видели…

— Великолепно! — обрадовалась незнакомка. — Скажите, в ее теле еще держатся три меча? Не могу себе представить, чтобы она оставила…

— Какие еще три меча? — удивилась Хватка. — И вообще, по-моему, это был он, а не она.

— Точно, мужик, — подтвердила одна из бойцов и тут же покраснела, когда товарищи, обернувшись к ней, дружно заухмылялись.

— Мужчина — т’лан имасс? — Женщина в белоснежной телабе удивленно поднесла палец к губам, а потом улыбнулась. — Выходит, Тлен тоже здесь! Замечательно! — Ее улыбка вдруг погасла. — Если, конечно, Мок снова его не найдет.

— Ты сама-то кто будешь? — деловито спросила Хватка.

— Дорогая, я с большим трудом понимаю твои слова. Мало того что у тебя весь рот в крови, так еще и раненый подбородок мешает говорить. Надо полагать, вы — малазанцы? Мои невольные союзники. Но, боги, в каком же вы все ужасном состоянии! У меня возникла идея, просто чудесная — как и все мои идеи, разумеется. Лучше не придумаешь. Раз уж вы все равно здесь, то помогите мне вызволить из плена некоего Тока-младшего, воина…

— Тока-младшего? — изумленно переспросила Хватка. — Ты ничего не путаешь? Ведь Ток…

— Увы, он — пленник Паннионского Провидца. Меня это очень печалит, а я страшно не люблю грустить. Хочу предложить вам сделку. Вы поможете мне спасти Тока, а я вылечу тех, кто нуждается в услугах целителя. Впрочем, кажется, подобного рода помощь не помешает никому из вас.

— Мы согласны. Только начни с нее! — Хватка указала на Мутную. — Ей досталось больше всех.

Незнакомка кивнула и направилась к Мутной. Однако не успела она сделать и двух шагов, как Брыкун издал предостерегающий вопль и поспешно отпрыгнул к дальней стене.

В проеме, сверкая глазами, стоял здоровенный волк.

— Не пугайтесь, — упокоила малазанцев женщина в телабе. — Баалджаг опасна только для врагов. А Гарат, надо думать, помчался во двор. Моему милому песику так понравилось перегрызать глотку стражам Домина… Ах ты, бедняжка, — заворковала она, глядя на Мутную, которая уже едва дышала. — Ничего, дорогая, мы мигом поставим тебя на ноги…

— Что там происходит? — спросил Паран.

Быстрый Бен, к которому был обращен этот вопрос, сидел, вжавшись в невысокую стену, что тянулась по периметру крепостной башни. Несколько ступеней вели на парапет, откуда были видны Коралловая бухта и мертвая городская гавань. Правда, они так часто перебегали с места на место, что бедный капитан запутался. Он не понимал, откуда несутся крики. То ли кто-то уже прорвался на крышу, то ли еще находился на подступах.

— Я знаю не больше твоего, — сказал чародей. — Но высовывать голову не собираюсь. Если кто-то отвлек орлов на себя, тем лучше. Не могу же я постоянно держать над нами защитный купол.

— А что еще тебе остается? — усмехнулся Штырь. — Стоит какой-нибудь птичке присмотреться повнимательнее — и мы станем кормом для ее птенчиков.

— Ты прав.

— Тогда почему мы до сих пор тут торчим?

«Здравый вопрос, Штырь, — подумал Паран. — И весьма своевременный».

Он оглянулся туда, где виднелась квадратная дверца люка с тяжелым железным кольцом.

— Мы до сих пор тут торчим, — хмуро пояснил Быстрый Бен, — потому что именно здесь нам и нужно находиться.

— Вообще-то, не всем, — возразил ему Паран.

Капитан провел рукой по лбу, чтобы вытереть пот. На пальцах остались кровавые следы, — видимо, швы на виске разошлись.

— Нам с тобой, может, и надо тут быть, — продолжал он. — А вот Молоток гораздо нужнее внизу. Если, конечно, от сжигателей мостов что-то осталось. Как же там наши ребята без помощи целителя?

— Мне и самому, капитан, это не дает покоя, — признался Быстрый Бен.

— Тогда слушайте меня. Внизу идет бой. Мы не знаем, кто именно хорошенько тряханул башню, но это явно сделали не друзья паннионцев. А потому, Молоток, бери Штыря и остальных и лезьте вниз. Вряд ли дверца люка заперта изнутри. Но если даже и заперта, после таких встрясок ее стоит лишь хорошенько дернуть.

— Понятно, капитан. Но как нам туда добраться, не попавшись птичкам на глаза?

— Что-то же отвлекает их от крыши. Заметили, какими беспокойными они стали? Может, даже струсили. До люка бежать всего ничего. Но если, конечно, ты не хочешь рисковать…

Молоток поочередно взглянул на Штыря, Деторан, Ходока и, наконец, на Мураша. Сержант молча кивнул.

— Мы пойдем, — объявил целитель.

— Ты не возражаешь? — спросил у Быстрого Бена Паран.

— Нет, капитан, все правильно. Во всяком случае… — Он не договорил.

«Во всяком случае, там у них будет больше шансов уцелеть. Я понимаю тебя, маг».

— Давай, Молоток. Коли решили — не задерживайтесь.

— Удачи, капитан.

— И вам всем тоже.

Дуджек втащил раненого бойца через дверь и лишь потом заметил, что ноги его… остались во дворе. За культями тянулись две красные цепочки, которые становились все тоньше и тоньше. Похолодевший лоб солдата подсказывал Однорукому, что помощь этому бедолаге уже не нужна. Верховный кулак опустил тело на пол, а сам обессиленно привалился к косяку.

К’чейн че’малль врезался в телохранителей Дуджека, искрошил отряд всего за дюжину ударов сердца и двинулся дальше. У охотника К’елль недоставало одного меча, но от этого его удары не стали менее смертоносными. Покончив со спесивыми уроженцами Унты, к’чейн че’малль исчез за поворотом.

Охранники Дуджека все же остались верными присяге: ценой собственных жизней защитили верховного кулака. Изрубив их, монстр не сунулся в дом, где находился полководец. Глядя на страшную сцену, Однорукий на какое-то мгновение даже пожалел, что гвардейцы не сбежали: уж лучше бы они оказались трусами.

Армия Дуджека имела опыт ведения боевых действий в городах, и начало сражения с беклитами, урдами и стражами Домина было достаточно успешным. Когда паннионцы выпустили против солдат первой волны дюжину к’чейн че’маллей, тех встретили «морантскими гостинцами». Схожим образом действовали и солдаты второй волны. Но ко времени высадки в Коралле четвертой (третью паннионские орлы погубили еще в воздухе) «ругань» и «огневики» закончились, и теперь малазанцы гибли десятками. Солдаты из пятой и шестой партий могли рассчитывать только на мечи и арбалеты. Битва превратилось в бойню.

Дуджек не представлял, во сколько раз уменьшилась его пятитысячная армия. В таких условиях вряд ли можно было выстроить хоть мало-мальски согласованную оборону. Сражение сменилось охотой, простой и жестокой. К’чейн че’малли планомерно зачищали по всему городу очаги малазанского сопротивления.

Но вплоть до недавнего времени звуки сражения еще доносились из разных концов Коралла. Рушились стены. Что-то непонятное творилось возле крепости.

«Похоже, там не обошлось без чародейства…» — подумал Дуджек, но затем усомнился в своих предположениях. С юга на Коралл надвигалась громадная грозовая туча. Должно быть, это раскаты грома он принял за магические атаки. Они заглушали все прочие звуки. Похоже, город ожидала нешуточная буря.

Сзади послышались шаги. Дуджек торопливо обернулся, сжимая в руке короткий меч.

— Позвольте доложить, господин командующий! — отсалютовала ему женщина.

— Ты откуда будешь, солдат?

— Одиннадцатый полк, — запыхаясь, ответила она. — Капитан Хареб отправил нас вам на подмогу. Но из всего взвода в живых осталась лишь я одна.

— А Хареб еще держится?

— Так точно, господин командующий. Вокруг нас все засыпано кусками убитых к’чейн че’маллей — хоть на сувениры собирай.

— Как же вам удалось с ними справиться?

— Это все Меченый. Прислал нам остатки «гостинцев». В основном «шрапнель» и «хлопушки». Отступая, саперы подрывали дома. Так и поубивали этих поганых ящериц. Вроде бы их называют охотниками К’елль?

— А где теперь Хареб?

— Недалеко. Идемте, верховный кулак. Я вас провожу.

«Кто бы мог подумать? Хареб, отпрыск знатного семиградского рода. Как же меня раздражала вечная презрительная ухмылка этого аристократа. Боги, да я готов его расцеловать».

Ворчун шел впереди своего легиона. Его нагнала всадница, в которой он узнал Норулу — нынешнего несокрушимого щита «Серых мечей». Женщина натянула поводья, остановив лошадь. Забрало Норулы было опущено, и Ворчун видел лишь нижнюю часть ее лица.

— Приветствую вас, командир. Мы идем в наступление. Вы поддержите нас на фланге?

— Нет, — отрезал Ворчун.

Норула невозмутимо выслушала его ответ, слегка кивнула и вновь взялась за поводья.

— Как вам будет угодно. Понимаю: невелика доблесть ввязываться в самоубийственное сражение.

— До чего же ты любишь все усложнять, Норула! — не выдержал смертный меч Трейка. — Дело совсем не в этом. Мой легион отправится вперед, а вы следуйте за нами — так близко, как только сможете. Мы перейдем каменный мост и двинемся прямо на ворота. Не спорю, они выглядят крепкими, но, думаю, у нас есть шанс их развалить.

— Мы намерены вызволить Дуджека Однорукого.

— Мы тоже.

«И мы оба знаем, что эта затея кончится провалом».

Их беседу прервали пение рожков и дробь малазанских барабанов. Доспехи Артантоса окружало магическое сияние, издали похожее на золотистый песок. Знаменосец, принявший на себя командование, созывал командиров полков. Солдаты смыкали щиты. Над головами, точно камыши, колыхались длинные пики. Ворчун вдруг понял, что малазанцы утратили былую уверенность, и их тревога передалась и ему тоже.

Заметив Ворчуна и Норулу, Артантос послал к ним вестового.

— Высший маг Тайскренн желает знать ваши намерения, — объявил тот, коротко отсалютовав.

— А мы желаем вначале узнать намерения Тайскренна, — ухмыльнулся в ответ Ворчун.

— Соединение с Дуджеком. Необходимо сломить сопротивление к’чейн че’маллей, пробиться через ворота и атаковать паннионцев.

— А чем собирается в это время заниматься сам высший маг? — спросила несокрушимый щит.

— На стенах города собрались паннионские маги. Тайскренн возьмет на себя противодействие им. Орфантал и его тисте анди помогут нам атаковать к’чейн че’маллей. И шаманы Белолицых баргастов — тоже.

— Передай высшему магу, что Легион Трейка пойдет во главе атакующих. Следом двинутся «Серые мечи».

Вестовой вновь отдал честь и поскакал назад.

Ворчун повернулся к своим солдатам. Его до сих удивляло, какую неслыханную перемену произвел дар Тигра Лета в этих угрюмых капанцах. «Мы — как д’иверсы, но только наоборот. Там из одного возникает множество, а у нас множество становится единым целым. Причем неслыханно сильным!»

Он вспомнил, с какой быстротой и легкостью его легион покрыл немалое расстояние до Коралла. А новый взгляд на мир глазами тигра? Нет, не простого тигра, а бессмертного существа, наделенного безграничной мощью. Легион стал костями и мышцами этого удивительного зверя, его легионом, где воля каждого сплеталась в единую волю.

И сейчас им опять предстояло снова слиться воедино, на этот раз не для перемещения, а для битвы.

Его бог питал особую ненависть к к’чейн че’маллям, словно бы у Трича были свои собственные давние счеты с этими тварями. Внутри Ворчуна вновь просыпался холодный, кровожадный убийца. Но если бывшего командира караванных стражников это и тревожило, то лишь совсем чуть-чуть.

Глаза Ворчуна скользнули по вершине холма. Он увидел Каладана Бруда, за которым шла Корлат. Тисте анди была вся в крови. Ворчун улавливал биение ее боли, то затихавшей, то накатывавшей новой волной.

«Магический Путь Бруда беспрестанно атакуют. Если я не ошибся, нам тем более нужно… — Ворчун еще раз взглянул на Артантоса. — Мне все равно, знаменосец он или высший малазанский маг Тайскренн. Теперь я понимаю, какую огромную цену он платит».

— Несокрушимый щит! — обратился Ворчун к Норуле.

— Что, командир?

— Скажи своим, чтобы опасались чародеев на городских стенах.

— Обязательно передам.

Спустя мгновение Ворчун и его легион уже слились в единое целое. Исполненный холодной ярости, могучий полосатый зверь бросился вперед.

К’чейн че’малли вскинули руки-мечи. И замерли в ожидании.

«Опять. Когда-то мы уже сражались с ними. Нет, не мы. Наш бог. Это он разрывал мертвую плоть, проливая кровь…извергая целые фонтаны крови… Худ, ты рад?»

Тьма Куральда Галейна заполняла ее тело и душу, притупляла чувства, даруя желанную отрешенность. Мертвые Скворец и морячки-малазанки все еще оставались на вершине холма, но сейчас Корлат стояла к ним спиной. Магия ее Пути ослабляла вспышки боли. Женщина протягивала невидимые нити к соплеменникам, чтобы объединить усилия для грядущей атаки.

Рядом с тисте анди стоял Каладан Бруд с молотом Огни в руках. Воевода что-то говорил, но Корлат прислушивалась к его словам не больше, чем к отдаленным раскатам надвигавшейся бури.

— …Ближе к вечеру. Никак не раньше… Все будет кончено еще задолго до этого… Эй, Корлат, ты вообще меня слушаешь? Ты должна найти своего господина. Видишь тучу вон там, вдалеке? Может, Семя Луны скрывается в недрах этой тучи? Рейк ведь обещал появиться в нужный момент. Он говорил, что непременно ударит по паннионцам…

Однако тисте анди не обращала на него никакого внимания.

Орфантал готовился вновь принять обличье дракона. Корлат чувствовала это. В какое-то мгновение ее захлестнуло биение магической силы, исходящей от брата… Черный дракон взмыл в воздух и стал набирать высоту. И сейчас же орлы, что кружили над крепостной башней, понеслись ему навстречу. Магия Хаоса, будто клубки серых змей, извивалась в их когтях.

Легион Трейка, слившись в одного могучего зверя, врезался в цепь к’чейн че’маллей… Замелькали руки-мечи. К’чейн че’малли дрогнули. И вот уже первый монстр упал на плац. Остальные старались измолотить тигра. Там, где их удары достигали цели, от тигра отваливались… убитые люди с отрубленными руками и ногами, обезглавленные или рассеченные пополам.

Над городской стеной повисла магическая завеса. Корлат увидела Артантоса — Тайскренна, готового отразить атаку паннионских чародеев. Перед ним поднялась золотистая волна, которая сперва ширилась, а затем вихрем покатилась вперед. Там, где она проносилась, оставалась выжженная земля. Волна превратилась в золотистый шар, который взмыл в воздух и понесся прямо к стене.

«Точно такую же магическую атаку Тайскренн предпринял тогда против Семени Луны. И Рейк принял вызов, вступив в поединок с малазанским чародеем. Но какая сила!»

Золотистый шар влетел в стену западнее ворот. Холм, на котором стояла Корлат, задрожал. Над стеной вспыхнуло ослепительное магическое солнце.

«Это же Высший Тэлас, магический Путь Огня — чадо Телланна…»

Магия Хаоса не выдержала такого натиска. Казалось, над стеной взрываются десятки «морантских гостинцев». Потом солнце погасло… Тайскренн своим ударом снес значительной кусок верхней части стены вместе с дюжиной паннионских колдунов.

Громадный зверь продолжал метаться в гуще к’чейн че’маллей. Убитые монстры падали, тогда как живые неумолимо отсекали от тигра все новые и новые куски.

Всадники «Серых мечей» выступили на подмогу легиону Ворчуна. В туловища к’чейн че’маллей вонзались зазубренные острия длинных копий. Шеи чудовищ и их руки-мечи сдавливали петли ловчих веревок.

Паннионские чародеи, что находились по другую сторону ворот, ответили Артантосу волной серой магии. Пронесшись над головами сражавшихся на поле, она, словно бы какое-то многорукое и многокрылое чудовище, устремилась к холму. Знаменосец метнул встречную волну, и… обе они вдруг исчезли, — похоже, заклятья поглотили друг друга. К обессиленному, шатающемуся Артантосу бежали малазанские солдаты.

«Вот и первая серьезная брешь в наших рядах. Слишком быстро ты выдохся, Тайскренн».

— Корлат! — загремело у нее над самым ухом.

— Что ты хочешь от меня, Бруд? — отрешенно спросила тисте анди.

— Зови сюда своего владыку. Эй, ты слышишь меня? Свяжись с ним немедленно!

«Ты все о том же? Я не могу его позвать».

— Видишь, какая туча наползает на город? Да Корлат же!

Со стороны бухты на Коралл двигалась громадная, в полнеба, грозовая туча. Она разрывалась в воздухе на части, но вздымалась все выше и выше, закручиваясь вихрем так, что в прорехи пробивались солнечные лучи…

«Далась тебе эта туча. Напрасно ты ищешь в ее недрах Семя Луны. Там нет ничего, кроме ярости стихии. Слепой ярости, рассыпающейся под натиском собственного гнева… Ну как я могу воззвать к своему господину?»

— Воевода, я не знаю, где Аномандер Рейк и что с ним, — услышала Корлат собственный глухой голос.

«Возможно, он мертв. Должно быть, наш владыка…»

— Тогда помоги своему брату! Орлы одолевают его!

Корлат запрокинула голову. Бруд не преувеличивал: Орфантал был один и его сил не хватало, чтобы сдерживать натиск серой магии.

Теперь к битве с к’чейн че’маллями присоединились и малазанские солдаты. Над ними висела темная дымка — шепот Куральда Галейна.

«Шепот… всего лишь шепот».

— Корлат! — в отчаянии крикнул Каладан Бруд.

— Отойди в сторону, Воевода. Не мешай; мне нужно войти в состояние одиночницы и лететь на помощь брату.

— А когда вы разделаетесь с орлами, то…

— Бруд, неужели ты не понимаешь, что мы проигрываем сражение? Я лечу спасать Орфантала!

Не дожидаясь ответа, тисте анди пошла вниз по склону. Сила превращения окутала ее… Вот она, ледяная драконья кровь. Мощные крылья, способные унести в небо.

Оцепеневшая от горя женщина исчезла. Вместо нее, взмахивая крыльями, в воздух поднималась драконесса, изголодавшаяся по битве.

Каладан Бруд оставался стоять на гребне холма. Руки Воеводы сжимали молот. Легион Трейка больше не представлял опасности для к’чейн че’маллей. Громадный тигр умирал, окруженный дрожащим веером рук-мечей. Теперь к’чейн че’малли расправлялись с малазанцами, убивая их направо и налево. Наиболее проворные монстры догоняли пытавшихся спастись бегством «Серых мечей». Безрассудная храбрость баргастов лишь добавила новые жертвы, ничуть не изменив ход сражения… Бруд отвернулся.

На вершину холма поднимались четверо малазанских солдат. Они несли бездыханного Круппа. Похоже, коротышка не был даже ранен. Скорее всего, с ним случился обморок.

Вспомнив о т’лан имассах, Каладан Бруд взглянул в их сторону… Тысячи древних воинов по-прежнему стояли на коленях вокруг Итковиана. Тот едва держался на ногах, придавленный тяжким грузом их воспоминаний. Что бы там ни происходило, сейчас неупокоенные воины были очень далеко отсюда. Они могли не вернуться вовсе или вернуться, когда уже будет слишком поздно что-либо изменить.

«У меня нет выбора… Огнь, прости меня…»

Глядя на бойню под стенами Коралла, Каладан Бруд медленно поднял свой молот…

И вдруг замер.

Очередное помещение — и опять только убитые и умирающие.

— Ты говорила про армию сегулехов, — обратилась Хватка к госпоже Зависти. — Много ли у них солдат?

— Трое, моя дорогая. Но ты не волнуйся. Мы на правильном пути.

— И куда ведет твой правильный путь? — устало усмехнулась Хватка.

— Разумный вопрос, лейтенант. Сегулехам не терпится увидеться с Паннионским Провидцем. Однако вряд ли он держит Тока-младшего при себе. Мне думается, нашего друга бросили куда-нибудь в подземелье и приковали цепями.

— Похоже, в конце коридора есть лестница, — вступила в разговор исцеленная Мутная.

— Какие у тебя зоркие глаза, — одобрительно пробормотала госпожа Зависть. — Баалджаг, милая, проводи нас к лестнице.

Волчица проворно скользнула вперед. Просто поразительно, насколько беззвучно она перепрыгивала через тела, валявшиеся в коридоре. Добежав до конца, Баалджаг остановилась и повернула к хозяйке вытянутую морду с горящими угольками глаз.

— Ну вот, мы можем без опаски двигаться дальше, — объявила чародейка. — Вперед, мои неулыбчивые малазанцы.

— Кажется, где-то впереди идет бой, — шепнула Хватке Мутная.

Коридор закончился лестничной площадкой. Там и на ступенях, ведущих вверх, было полно убитых урдов. А вот в пролете, уходившем вниз, виднелись лишь потеки застывающей крови.

Мутная присела на корточки.

— Тут в крови следы, — сообщила она. — Три человека… один, кхм, был босиком, а за ним шел кто-то в мокасинах… мне кажется, женщина…

— В мокасинах? — приподняла брови госпожа Зависть. — Как любопытно. Первые следы, вероятнее всего, принадлежат Тлену или Ланассе Тог. Но кому же понадобилось идти за ними? Загадка! А что скажешь про последние следы?

— Рваные поношенные сапоги. Мужские.

Теперь уже и все остальные услышали звуки сражения, которые первой уловила Мутная. Правда, бой шел где-то наверху, возможно — на последнем этаже.

К Мутной тихо подошла волчица и стала обнюхивать следы. Потом она рванулась с места и исчезла в темноте.

— Прекрасно! — воскликнула госпожа Зависть. — Кажется, все решается само собой. Бедняжка Баалджаг чувствует некоторую… привязанность к Току-младшему. Ощущает определенное родство с ним, если говорить точнее.

— Прошу прощения, — не выдержала Хватка, — но что за чушь ты тут несешь?

«Еще одна такая туманная фраза, и я вышибу мозги этой гордячке».

— Фи, как грубо, моя дорогая. Тем не менее скажу, что это секрет, правда не мой, так что, пожалуй, я могу раскрыть вам чужую тайну… отчасти.

— Да какие там, к Худу, тайны? Все бабы сплетницы и не умеют держать язык за зубами! — хмыкнул кто-то из солдат. — Хватит нам голову морочить!

— Кто это сказал? — взвилась госпожа Зависть.

Сжигатели мостов молчали.

— Извольте запомнить все, кто меня слышит: я ненавижу сплетни. И уж определенно не собиралась никому морочить голову. Просто… Даже не знаю, стоит ли рассказывать вам историю о двух древних богах, вселившихся в смертные тела. Строго говоря, одно тело было не совсем смертным — я имею в виду Баалджаг. А второе, напротив, слишком смертным — речь идет об этом милом мальчике, Токе-младшем.

Хватка недоуменно посмотрела на госпожу Зависть и уже раскрыла было рот, но тут послышались забористое солдатское ругательство и звон оружия.

Из коридора на площадку выбежали урды. Это застало малазанцев врасплох (врагов ждали сверху, а они появились буквально из-за спины), и коридор моментально превратился в поле яростной битвы.

Хватка дернула Мутную за окровавленную полу плаща:

— А ну, красавица, живо вниз! Мы догоним тебя чуть позже, когда отправим этих настырных типов к Худу.

Толкнув подругу к ступенькам, лейтенант потянулась к своему мечу.

— Это надолго? — поинтересовалась госпожа Зависть.

Удивительно, что ее слова не потерялись в общем гвалте и достигли ушей Хватки. Напавшие урды не были столь измотаны, как сжигатели мостов, да и доспехи на них не зияли дырками. К тому же они напали внезапно. На глазах у Хватки меч урда снес Брыкуну полголовы.

— Нет, — прохрипела лейтенант, увидев, как упали еще двое сжигателей мостов, — ненадолго…

Деторан двигалась первой. Следом, отставая от рослой напанки на пять шагов, шел Молоток, а за ним — Штырь и Мураш. Замыкающим был Ходок. Сжигатели мостов повсюду натыкались на тела убитых паннионцев.

— Кто-то достойно их тут встретил, — пробормотал Штырь.

Они слышали звуки сражения, но отражающееся от стен эхо мешало определить, где именно идет битва.

Деторан остановилась и махнула рукой, подзывая к себе Молотка.

— Впереди лестница, — буркнула напанка. — Вниз ведет.

— Все чисто, — заметил целитель.

— Это пока что.

— Почему мы остановились? — всполошился Мураш. — Нужно идти дальше.

— Знаем, сержант, — успокоил его Молоток. — Давайте спускаться, — поторопил он Деторан.

На залитых кровью ступеньках валялись трупы паннионцев. Кто же это с ними расправился? Поскольку гадать все равно было бесполезно, пятерка малазанцев стала осторожно спускаться.

Два этажа они миновали без приключений. Пройдя еще немного, напанка вдруг громко ахнула и схватилась за меч. И почти сразу же сзади раздался баргастский боевой клич, который издал Ходок.

— Проклятье! — воскликнул Молоток. Он сообразил, что дело плохо, ибо бой шел как впереди, так и сзади. — Штырь, пособи Мурашу и Ходоку! А я — на подмогу Деторан!

Целитель понесся вниз, к повороту лестницы. Там Деторан — короткий меч в левой руке, палаш в правой — уже теснила паннионцев. Ей противостояло не меньше полудюжины паннионцев. На них были крепкие доспехи, а руки в кольчужных перчатках сжимали короткие обоюдоострые топоры. Однако воительница размахивала своими мечами не хуже к’чейн че’маллей. Молоток и ахнуть не успел, как очередной страж Домина упал на ступени. Деторан равнодушно переступила через него и двинулась расправляться с остальными.

Понимая, что напанка в воинственном запале запросто измолотит и его тоже, если он попытается встать рядом, Молоток убрал меч и взялся за арбалет с заранее вложенной туда стрелой. Целитель снял кожаную петлю, предохранявшую оружие от случайного выстрела.

Позади Ходок затянул боевую баргастскую песню, прерываемую дикими выкриками Мураша. Ноги Молотка разъезжались, скользя по свежей крови. Он чуть отступил, выискивая место для выстрела, чтобы ненароком не попасть в Деторан.

Короткий меч напанки вонзился в голову стража Домина, дойдя до самых челюстей. Однако Деторан не торопилась вытаскивать оружие. Вместо этого она толкнула умирающего паннионца на двух ближайших его соратников. Правой рукой могучая женщина воевала еще с одним стражем Домина. Тот махал двумя своими мечами, пытаясь ударить напанку в бок. Но тщетно: ее меч летал туда-сюда со скоростью и изяществом дуэльной шпаги.

Целитель заметил, что двое стражей Домина не убиты, а лишь ранены. Третий пытался оттащить товарищей в сторону. Малазанец хорошенько прицелился и выстрелил. Один раненый истошно закричал, когда стрела пробила ему грудь. Сжигатель мостов потянулся за новой стрелой, но его сшиб с ног кувыркающийся по лестнице убитый паннионец. Молоток прижался к стенке, дабы не покатиться дальше. Он уже собирался оттолкнуть труп ногой, когда понял, что ошибся. Причем дважды. Во-первых, его опрокинул не паннионец, а Мураш; во-вторых, сержант был еще жив, хотя и весь в крови. Судя по звукам, долетавшим сверху, Ходоку приходилось жарко и он отступал.

Крик Деторан заставил целителя на время забыть о раненом сержанте. Длинным мечом она парировала несколько опасных ударов, сумев сбить со стража Домина шлем и полоснуть врага по шее. Паннионец успел бросить в нее боевой топор, метя в голову. Топор наверняка угодил бы в цель, если бы напанка не загородилась левым плечом.

Треснула разорванная кольчуга, хлынула кровь. Лезвие топора перерубило почти все жилы на левой руке Деторан. Женщина зашаталась, но потом, не обращая внимания на хлещущую кровь, выпрямилась и двинулась на двух оставшихся стражей Домина.

Тот, кто находился ближе, метнул в нее топор. Деторан мечом отшвырнула топор в сторону, затем нанесла снизу косой удар, от которого паннионец не сумел защититься. Отбросив меч, истекающая кровью женщина вцепилась пальцами в глазные прорези вражеского шлема. Силой инерции ее развернуло, а вместе с рослой напанкой повернулась и голова паннионца. Молоток услышал хруст шейных позвонков. Он торопливо вложил в арбалет новую стрелу и приготовился выстрелить.

В это время последний оставшийся в живых противник метнул в Деторан топор… Правая рука напанки, отсеченная выше локтя, упала. Ее пальцы так и остались в глазных прорезях шлема.

Второй топор паннионца вошел Деторан между лопатками. Она с размаху ударилась лицом о стену и затихла. Молоток выстрелил. Стрела угодила паннионцу в подмышку правой руки. Страж Домина, гремя доспехами, покатился по ступеням.

Молоток вставил в арбалет еще одну стрелу и подошел к Деторан. Кровь уже не хлестала из ее ран. Лица напанки он не видел. Молоток не стал дотрагиваться до изуродованного тела; он и так знал, что Деторан мертва.

Спотыкаясь, сверху бежал Штырь. Ему здорово полоснули по шлему, оторвав надбровную пластину. Сама рана была неглубокой, однако по щеке мага текла кровь. Он дико вращал глазами.

— Молоток, да их там не меньше двадцати! Ходок пока держится!

— Ну и дурак! Ему сваливать оттуда надо!

Целитель перезарядил арбалет и нагнулся, торопливо оглядев сержанта.

— Найди себе другой шлем, — бросил он Штырю. — Тут этого добра полно. А потом — за мною наверх.

— Что с Мурашом?

— Поживет еще. Да пошевеливайся, ты!

Ступеньки были завалены телами, и целителю пришлось в буквальном смысле ступать по трупам. Молоток споткнулся и вдруг почувствовал жгучую боль в плече. Что за наваждение? Или Ходок уже перестал отличать своих от чужих? Впрочем, немудрено: баргаст находился в окружении нескольких паннионцев, которых он лупил по очереди, сталкивая вниз. Наконец человеческий клубок потерял равновесие и покатился по ступеням, разбрасывая во все стороны топоры, кинжалы, шлемы и кольчужные перчатки.

Ходок выбрался из-под груды еще живых тел и принялся спешно отправлять стражей Домина в вотчину Худа: он ловко орудовал коротким мечом и вдобавок пинал врагов ногами в тяжелых сапожищах. Молоток отодвинулся подальше, морщась от обжигающей боли. Он уперся здоровым плечом в стену. На лестнице стало тихо, если не считать надсадного дыхания баргаста.

— Смотреть надо, куда суешь свой меч, дубина! — накинулся он на Ходока. — Ты же меня в плечо ранил!

Все дальнейшие гневные слова застыли у целителя в глотке. Ходок был исполосован так, что неизвестно, каким чудом вообще еще держался на ногах. Похоже, самого баргаста это не особо волновало, ибо он привычно ухмыльнулся, глядя на товарища:

— Ранил, говоришь? Бывает.

— Ну и к чему было проявлять подобное геройство? Разве нас не учили вовремя отступать?

— Не перебей я этих ублюдков, они бы и сейчас нам мешали, а теперь тихо, — как ни в чем не бывало ответил баргаст. — Где остальные?

— Внизу. Деторан мертва. Мураша ранили; нам придется тащить его на себе. А Штырь, по-моему, увлекся поисками нового шлема.

— Здешние ему все равно не подойдут, — рявкнул баргаст. — Пусть лучше найдет местную кухню и нахлобучит на голову кастрюлю.

Молоток отошел от стены.

— Хорошая мысль. Идем скажем ему об этом.

— Только надо его предупредить: повара не любят, когда у них воруют посуду.

И баргаст, равнодушно глядя на стекавшие с него струйки крови, двинулся вниз.

— Погоди, Ходок, — остановил его Молоток.

— Ну, чего еще?

— Штырь говорил — их было не менее двадцати.

— Угу.

— И все мертвы?

— Может, половина. Остальные убежали.

— Тебя испугались?

— Скорее уж власяницы Штыря. Хватит болтать, целитель. Идем.

Т’лан имасс нес его по коридору, освещенному факелами. Голова Тока-младшего раскачивалась из стороны в сторону. Несколько раз Тлен останавливался, приглядываясь к убитым.

«Он назвал меня своим братом… Но у меня нет брата… Только мать и бог. Провидец, где ты? Неужели ты меня бросил? Волк умирает. Ты выиграл, Провидец. Так яви же в последний раз свое всемогущество. Освободи меня, и я отправлюсь к вратам Худа».

Они подошли к арочному дверному проему. Сорванная и продавленная дверь валялась рядом. Тлен наступил на нее, хрустнув щепками, и внес Тока в просторное помещение со сводчатым потолком. До недавнего времени здесь стояли изощренные орудия пыток. Однако теперь от них остались груды обломков, чем-то похожие на куски скелетов кровожадных зверей.

«Кто же выместил на них свою ярость? Неужели Тлен? А мне казалось, что в нем давно уже умерли все чувства».

Напротив входа была другая дверь, из-за которой слышался звон оружия.

Т’лан имасс остановился:

— Мне придется пока оставить тебя здесь.

«И возможно, навсегда».

Тлен осторожно опустил изуродованное тело малазанца на пол. Противоположная дверь открылась. В пыточный зал вошел некто в белой маске. На ее блестящей поверхности виднелись две борозды.

«Совсем как шрамы».

В каждой руке вошедший держал по мечу.

«А ведь я тебя знаю, — подумал Ток-младший. — Просто забыл твое имя».

Воин в маске молчал. Он терпеливо дожидался, пока Тлен обратит на него внимание. Т’лан имасс снял висевший за спиной кремневый меч.

— Мок, Третий среди сегулехов, когда ты покончишь со мной, ты заберешь отсюда Тока-младшего?

Воин в маске слегка наклонил голову.

«Вспомнил! Это же ты, упрямец Мок! Тебе до сих пор не дает покоя поединок? И теперь ты собираешься убить моего друга… моего брата».

Движения соперников были столь быстрыми, что единственному глазу Тока они казались подернутыми легкой дымкой. Железо ударяло по камню, высекая россыпи искр. Сумрак отступал, обнажая нагромождения дерева и металла. Неизвестно, сколько лет (а может, и веков) орудия пыток накапливали в себе ужас, боль и страдания своих жертв, и теперь с каждой вспышкой все это выплескивалось наружу, словно освобожденное искрами и… всем тем потаенным, что скрывалось в душах т’лан имасса и сегулеха.

Ток-младший физически ощущал эту стихию. Или, пожалуй, не он сам, а плененный волк внутри его. Чем сильнее сегулех теснил Тлена, тем беспокойнее вел себя зверь.

«Для него мое тело — такое же орудие пытки. Смятое, но еще не разрушенное».

Малазанцу вдруг показалось, что он видит прутья клетки с клочьями шерсти. Клетка.

Кое-как Ток сумел подтянуть под себя изуродованные ноги и уперся в пол локтем, покрытым гнойниками. Жилы, ослабевшие от длительного бездействия, натянулись, грозя оборваться. Он еще подтянул ноги, пытаясь встать на колени. Пальцы, сжатые в кулаки, быстро онемели. Не обращая на это внимания, юноша попробовал подняться, однако его качало из стороны в сторону.

«Достичь равновесия и удержаться. Равновесие сейчас важнее всего».

Дрожащий, липкий от пота, струящегося по остаткам лохмотьев, Ток вставал на искалеченные ноги. У него кружилась голова. Несколько раз ему казалось, что он вот-вот рухнет без чувств, но малазанец упрямо сжимал зубы и держался.

Крупп глотнул воздуха, поднял Мхиби и потянул ее за руку:

— Дорогая моя, ты должна коснуться этого мира. Он создан для тебя. Понимаешь? Дар. Есть нечто, что требуется выпустить на свободу.

Освободить. Ясно?

О да, она поняла это слово. Мхиби жаждала свободы и уповала на свободу, преклоняла колена перед ее алтарем.

«Вырваться на свободу».

В этом был смысл, как и в памяти льда, продолжающего падать сверху.

«…Избавление — от смысла, эмоций; дар истории — земля под ногами. Здесь так много слоев, поверхностных и глубинных…

Необходимо напоить землю, спасти ее.

Но что это за место?»

— Дражайшая моя Мхиби, протяни руку. Крупп умоляет тебя. Ну же, прикоснись…

Женщина подняла трясущуюся руку…

Зачем он вставал? Чтобы увидеть, как Тлен слабеет и как кремневый меч т’лан имасса все с большим трудом отражает удары Мока?

И все-таки, что ни говори, Ток стоял на своих ногах. Теперь надо сделать шаг. Он сумеет шагнуть.

«Клетка. Волк мечется. Силится вздохнуть и… не может».

Еще лежа, он заприметил кусок бревна с торцом, окованным бронзой. Часть дыбы? Или иного хитроумного приспособления? Не важно. Главное, что бревно крепкое.

Ток сделал шаг. Покачнулся. Взмахнул руками, успев понять, что бронзовый торец находится как раз на высоте его груди…

Бронза ударила в ребра, вызвав взрыв боли.

Она подняла трясущуюся руку, чтобы прикоснуться…

Клетка сломана! Сломана! Волк освобожден!

Волк глубоко вздохнул и завыл.

Молот застыл в трясущейся руке Бруда, занесенной высоко над головой…

Воздух прорезал вой бога-зверя. Призывный вой.

В ответ на него из земли стали подниматься десятки и сотни т’лан айев. Молчаливая серая волна устремилась на к’чейн че’маллей. Бойня продолжалась.

Да вот только теперь жертвы были иными.

Уцелевшие охотники К’елль помчались к воротам. Древние волки не отставали.

Орлы больше не преследовали двух драконов. Они спешно возвращались на крышу башни. Теперь драконы летели вдогонку за орлами, а вместе с ними — десятки тысяч невесть откуда появившихся великих воронов.

Над крепостной башней творилось нечто странное…

Держа на руках бездыханную Мхиби, Крупп попятился. Тогг, вырвавшийся из клетки, огласил воздух пронзительным воем.

Град внезапно прекратился. Небо потемнело.

Сила, древняя и неистовая, заполняла пространство, ширясь и разрастаясь.

Белый волк — могучий одноглазый Тогг — продолжал выть. Сила бога-волка была подобна каменной глыбе, поднимающейся из земли. Его вой достигал небес.

Ответ на призыв пришел отовсюду.

Неожиданная тьма принесла с собой холод. Паран сжался в комок, ощущая неимоверную тяжесть, что давила на него сверху.

— Это Куральд Галейн, — прошептал Быстрый Бен. — Давай вставать. Мы должны все увидеть своими глазами.

«Зачем? Меня и так вот-вот расплющит!»

Тяжесть исчезла столь же внезапно, как и навалилась. Паран почувствовал, что маг схватил его за кольчугу и буквально перекинул на другую сторону низкой стены, за которой они прятались от паннионских орлов.

Тьма заволокла все вокруг. Сквозь нее тусклым серым пятном пробивалось солнце. Негодование птиц сменилось криками неподдельного ужаса.

Повернувшись к парапету, Паран увидел в тридцати шагах одинокую фигуру. Паннионский Провидец! Он сбросил человеческое обличье, словно змея кожу, и теперь в облаке ледяного тумана стоял яггут. В руках он крепко держал какой-то предмет, похожий на яйцо крупной птицы. Рядом с ним — огромная, бесформенная женщина — к’чейн че’малль.

«Да это же Матерь!»

Сердце Парана наполнилось ужасом и… жалостью к этому безумному существу с истерзанной душой. Хорошо хоть она не ощущала боли — последнее, что Паннионский Провидец был в состоянии для нее сделать.

Матерь охраняли два к’чейн че’малля в тяжелых доспехах. Что-то заставило их двинуться вперед, угрожающе подняв мечи. Капитан инстинктивно повернулся к выходу на крышу. Оттуда, пробираясь через тела убитых урдов и стражей Домина, вылезли двое сегулехов в масках и с мечами в каждой руке. Оба были в крови с головы до ног.

— Худ нас побери! — пробормотал Быстрый Бен. — Да это же сегулехи! Ох, что сейчас начнется!

Но Парана не занимало сражение, которое должно было вот-вот вспыхнуть на крыше. Грозовая туча, пришедшая со стороны Коралловой бухты, поднималась все выше и выше, разрываясь на части и исчезая во тьме. Похолодев, он осознал: приближается… нечто.

— Эй, капитан! За мной!

Быстрый Бен, пригнувшись, шел вдоль низкой внутренней стены, пробираясь к приморской стороне парапета. Паран послушно двинулся за ним. Оба остановились там, откуда открывался вид на гавань и бухту.

Ледяная кромка отодвинулась далеко к горизонту. Льдины крошились, выбрасывая вверх белые облака. А вода возле берега была похожа на темное, идеально ровное зеркало. Странная паутина канатов, на которых стояло мертвое поселение людей-кошек, внезапно задрожала.

— Маг, никак зрение меня обманывает? Мне сейчас показалось, что лачуги качнулись, — прошептал Паран.

— Тебе не показалось. Смотри дальше! Видишь?

И Паран увидел это.

Зеркально-ровная вода в гавани… вдруг вздрогнула… набухла… вспучилась.

А затем — совершенно невозможным образом — хлынула во все стороны одновременно.

Черное, неимоверное нечто поднималось из глубин.

Море забурлило, наружу рванулось кольцо пены. Внезапный порыв холодного ветра врезался в парапет, заставил Парана покачнуться, задрожать.

Скала — зазубренная, иссеченная: ну просто Худова гора! — поднималась из вод гавани и тянула за собой огромную сеть канатов.

Гора становилась все больше, поднималась все выше, тьма текла из нее черными волнами.

— Тисте анди открыли Куральд Галейн! — крикнул Быстрый Бен. — Они объединили усилия!

Слова мага были едва слышны в реве ветра. Паран как зачарованный глядел на скалу.

«Так вот где Рейк прятал Семя Луны! Уму непостижимо!»

Базальтовая крепость поднималась, низвергая водопады. Крышу башни заволакивало туманом.

«В расселине! Ну конечно — Рейк держал крепость на дне Ортналова Разреза!»

— Ты только глянь! — шепнул маг в самое ухо Парану. — Видишь трещины? Их раньше не было.

И Паран увидел, какую цену пришлось заплатить Аномандеру Рейку за свой дерзкий замысел. Из трещин неиссякаемыми потоками хлестала вода. А базальтовая крепость поднялась уже на две трети. Семя Луны медленно поворачивалось. Показался уступ, на котором стояла знакомая фигура.

Воспоминания… ушли. А десятки тысяч душ оставались, замерев в молчаливом ожидании.

«Идите же ко мне. Я готов взять на себя вашу боль».

«Но ты ведь смертный».

«Да, я смертный. Ну и что?»

«Ты не сможешь выдержать нашу боль».

«Смогу».

«Ты не сумеешь избавить нас от нее».

«Я должен это сделать».

«Итковиан, ты замахиваешься на невозможное».

«Не будем терять времени, т’лан имассы. Откройтесь мне. Прямо сейчас».

Волна неимоверной высоты поднялась перед Итковианом, вознеслась к небесам, точно башня, а затем обрушилась на него.

Т’лан имассы не увидели в глазах несокрушимого щита ни страха, ни растерянности. Только ободряющую, зовущую улыбку.

Семя Луны медленно надвигалось на город. Потоки воды, хлещущие из его недр, слабели. Каладан Бруд смотрел на ярко-красные волны магии Куральда Галейна, сжигавшие паннионских орлов-демонов. Оба дракона держались поодаль.

Базальтовая крепость вдруг накренилась на один бок. От нее откололась внушительная глыба и скользнула вниз — к крепости.

Уцелевшие малазанцы, баргасты, «Серые мечи», горстка бойцов из легиона Ворчуна — все бросились через каменный мост к полуразрушенным Северным воротам. Им больше никто не угрожал. Восточный край стены был совсем пуст. Куда подевались паннионские маги — это знал один лишь Худ.

Внутри города полыхали пожары. В небе появились черные моранты на кворлах. Между ними, возбужденно галдя, летали великие вóроны. А купол Куральда Галейна все ширился и ширился, накрывая собой весь город.

«Ритуал открытия магического Пути вобрал усилия всех тисте анди. Такого не было многие тысячи лет, с тех самых пор, как народ этот появился на земле. Ох, Огнь, что принесет всем нам их священный Ритуал?»

Душа Каладана Бруда цепенела от осознания полнейшей своей беспомощности. Его, могущественного Воеводу, тисте анди сделали простым очевидцем собственного могущества.

Корлат с благодарностью ловила потоки живительной магической силы. Ее глаза, как и глаза Орфантала, были устремлены на знакомые очертания Семени Луны.

Базальтовая крепость умирала и торопилась до конца выполнить свою миссию.

Корлат следила за тем, как Семя Луны приближалось к парапету крепости, к тому месту, где стоял Паннионский Провидец… яггут, сжимающий в руках Финнэст. Застыв на месте, он ошеломленно следил за надвигающейся горой.

Тьма пришла в этот мир. В это место, в этот город. Тьма, которая уже никогда не развеется. И город сей отныне будет называться Черным Кораллом…

Видя, как сжигатели мостов отступают и гибнут под натиском урдов, госпожа Зависть поняла, что неверно истолковала последние слова Хватки. То была не самоуверенность, даже не бравада. Скорее замечание, исполненное глубокого фатализма, наверняка типичного для этих солдат, но совершенно нового и непривычного для самой Зависти. С малазанцами она сталкивалась впервые.

— Что за странная манера выражаться? — досадливо повела плечами чародейка.

Сообразив, что паннионцы перебьют сейчас всех сжигателей мостов, госпожа Зависть решила действовать и легким движением руки уничтожила десятерых паннионцев. Но она спохватилась слишком поздно. На ногах оставалось лишь двое малазанцев, да и те изрядно раненные. Колдунья видела, как сжигатели мостов наклонялись над павшими товарищами. Только один оказался живым, хотя и он уже находился совсем недалеко от врат Худа.

В коридоре послышались чьи-то шаги. Госпожа Зависть нахмурилась и снова подняла руку.

— Постой! — заорала Хватка. — Это же Молоток! И Штырь! Валите сюда быстрее, придурки!

Следом за теми, кого малазанка назвала Молотком и Штырем, брели еще двое солдат в форме сжигателей мостов. Баргасту досталось сильнее, чем остальным: сплошные рваные и колотые раны, еле прикрытые клочьями доспехов. На глазах у госпожи Зависти бедняга пошатнулся и рухнул, успев оскалить зубы в предсмертной улыбке.

— Эй, Молоток!

Рослый мужчина, шедший впереди, обернулся и тут же поморщился от боли. В правом плече у него зияла сквозная рана. Скрипя зубами, он подошел к баргасту.

— Ты уже ничем ему не поможешь, — обратилась к Молотку чародейка. — Силы твоего магического Пути исчерпаны, и ты это знаешь. Идите оба ко мне. Теперь я займусь исцелением. А ты, лейтенант, тоже хороша… Надо было честно ответить на мой вопрос, и тогда дела сейчас обстояли бы не столь печально.

Вытирая кровь с лица, Хватка очумело глядела на нее.

— Что, ничего не помнишь? Пожалуй, это и к лучшему… А теперь идемте прочь отсюда. Здесь оставаться нам нельзя.

Магия Куральда Галейна просачивалась уже и сюда.

— Вниз, немедленно вниз! — закричала госпожа Зависть. — Иначе… — Она не договорила.

Никто и не пытался с нею спорить. Четверо сжигателей мостов, подхватив на руки пятого, послушно двинулись вслед за колдуньей.

Осколки кости чиркнули по стене. Тлен попятился, выронив меч. Камень со звоном ударился о камень. А над головой т’лан имасса Мок уже занес оба железных меча и… вдруг отлетел к противоположной стене, ударившись о груду дерева и металла.

Тлен поднял голову.

Большая черная пантера медленно и неслышно двигалась к бездыханному сегулеху.

— Сестра, не тронь его. — (Одиночница замерла и обернулась.) — Оставь его, тебе говорят.

Пантера повернулась к нему и превратилась в женщину.

Однако ярость продолжала светиться в глазах Килавы, когда та шагнула к брату.

— Он тебя победил! Тебя! Первого меча!

Тлен тяжело нагнулся, подбирая с пола свое древнее оружие.

— Да, — только и ответил он.

— Но он же смертный!

— Отправляйся в Бездну, Килава.

Т’лан имасс выпрямился и вновь привалился к стене.

— Позволь мне разделаться с ним. Я убью его, и ты снова станешь непобедимым.

— Эх, сестра, — вздохнул Тлен. — Как ты не понимаешь? Наше время прошло. Мир стал другим, и нельзя навязывать ему свои законы. Мок, на которого ты напала сзади, — Третий у сегулехов. А есть еще Второй и Первый, и их искусство владения мечом значительно превосходит умение Мока. Понимаешь, Килава? Оставь его… и всех других тоже.

Т’лан имасс разыскал среди развалин бездыханное тело Тока-младшего. Обломок пыточного орудия пропорол малазанцу грудь и торчал между лопатками.

— Древний бог-волк свободен, — сказала Килава, глядя в ту же сторону. — Разве ты не слышишь его клич?

— Не слышу.

— Этот вой — звук рождения, и он наполнил другой мир. Мир… который сотворила Воззвавшая. И сейчас нечто совершенно иное, мне неизвестное, питает сей новый мир жизнью.

Они прервали разговор, заслышав чьи-то шаги. В дверях стояла еще одна т’лан имасска, вся израненная. Во рту блестели зубы, окаймленные медью.

— Где она? — спросила соплеменница.

— Кого ты ищешь?

— Ты ведь — Онос Т’лэнн? А это — твоя сестра, которая оказалась тогда отступницей…

— Таковой я остаюсь и поныне, — надменно скривив губы, заметила Килава.

— Первый меч, а где Воззвавшая к нам?

— Этого я не знаю. А ты сама кто будешь?

— Ланасса Тог. Я должна найти Воззвавшую.

Тлен выпрямился:

— Ну что ж, Ланасса Тог, давай искать ее вместе.

— Глупцы, — презрительно произнесла Килава и плюнула на пол.

За спиной Ланассы послышался царапающий звук волчьих когтей. В пыточный зал медленно вбежала Баалджаг. Возле тела Тока-младшего волчица остановилась и заскулила.

— Он свободен, — сказал волчице Тлен. — Твой друг освободился.

— Она не глухая и уже наверняка слышала вой, — язвительно бросила брату Килава. — Тогг скрылся в пределах Телланна. Магический Путь выведет его… в тот мир. Если тебе так надо найти Воззвавшую, отправляйся и ты туда. Там собираются все.

— Пошли с нами, Килава.

Она отвернулась:

— Нет.

— Сестра, идем с нами.

Килава исподлобья поглядела на брата:

— Нет! Я пришла к Провидцу. Тебе это понятно? Я пришла…

— За искуплением, — сказал Тлен, глядя на растерзанный труп Тока-младшего. — Да, я понимаю. Тогда ищи его.

— И найду! Я спасла тебя и теперь вольна делать что пожелаю.

Т’лан имасс кивнул:

— А потом, сестра, непременно разыщи меня.

— Это еще с какой стати?

— Килава, ты же моя сестра. Найди меня, слышишь?

Она долго глядела на брата, затем едва заметно кивнула.

— Поспешим, первый меч, — нарушила молчание Ланасса Тог.

Оба т’лан имасса обратились в прах и покинули пыточный зал. Килава осталась в обществе бездыханного сегулеха и волчицы, лежавшей возле трупа малазанца.

Женщина направилась было к Моку, но потом резко повернулась и подошла к Баалджаг. Ее рука легла на понуро опущенную голову волчицы.

— Ты зря горюешь по этому смертному. Думай лучше о том, чего ты так давно жаждала, — о воссоединении со своим любимым. Разве этот человек был достоин твоей удивительной преданности? Нет, и ты сама это прекрасно знаешь.

Килава взмахнула рукой. Открылся портал Телланна. В душный пыточный зал ворвался свежий ветер влажной северной равнины, где пахло мокрой землей, прелыми лишайниками и еще много чем. Волчица прыгнула в портал. Килава закрыла магический Путь, после чего вышла из комнаты, даже не взглянув на поверженного сегулеха.

Через несколько секунд из сумрака появилась Мутная. Подойдя к лежащему без чувств Моку, она остановилась и склонилась над сегулехом.

«Эх, посмотреть бы, какое у него лицо под этой маской. Ну прямо так и подмывает…»

Из коридора донеслись испуганные вопли солдат, сопровождаемые отборными ругательствами.

— Мало нам к’чейн че’маллей! Так еще и пантеры шастают!

— Это Килава, — объяснила госпожа Зависть. — Наши с нею дороги уже пересекались прежде. Грубая, дикая кошка. Привыкла бесцеремонно распихивать всех у себя на пути.

Сжигатели мостов вошли в пыточный зал. Чародейка сразу заметила бездыханное тело Тока-младшего.

— Мой бедный глупый мальчик, — прошептала она. — Напрасно ты бросил нас тогда.

«Хватка, Молоток, Штырь, Мураш, Сапфир. Неужели это… все?»

Мутная закрыла глаза.

— Что ж, наверху стало спокойнее, — объявила госпожа Зависть. — Скорее на крышу. Надо торопиться, пока Килава не опередила меня и не лишила возможности отомстить Паннионскому Провидцу.

— Можешь возвращаться на крышу, — ответила Хватка. — А мы уходим отсюда.

— Ну вот! Я не жалела сил, врачуя твоих неблагодарных солдат. И что я слышу в ответ? Вы решили меня покинуть! В конце концов, мне скучно одной!

Молоток и Штырь снимали с перекладины тело Тока-младшего. Хватка устало прислонилась к стене, покрасневшими глазами разглядывая госпожу Зависть.

— Я от души благодарю тебя за оказанную нам помощь, — сказала ей лейтенант. — Но пойми: мы — солдаты и обязаны вернуться к своему командиру.

— А если по дороге на вас нападут паннионцы?

— Значит, мы пополним список погибших, присоединившись к нашим товарищам. Чего гадать понапрасну?

— До чего вы все… одинаковые!

И, сердито прошелестев белоснежной телабой, госпожа Зависть стрелой вылетела из зала.

Мутная подошла к Хватке:

— Откуда-то тянет свежим воздухом. По-моему, тут есть еще один выход.

— Пора убираться отсюда, — согласилась Хватка.

Базальтовая крепость была похожа на тяжело раненного зверя. Она сильно кренилась на один бок, а расколотый камень завывал, словно живое существо. Тем не менее Семя Луны неумолимо приближалось к парапету крыши.

Сила Куральда Галейна — древнего магического Пути тисте анди — грозила раздавить Паннионского Провидца. Казалось, он утратил последние крупицы разума. Испуганные глаза следили за надвигающейся громадой. Руки по-прежнему сжимали Финнэст, который уже ничем не мог ему помочь. Рядом, пытаясь отползти в сторону, огромной пиявкой извивалась Матерь. Но отползать было некуда.

Сегулехам тоже приходилось туго. Часть сил они растратили, сражаясь с паннионцами по пути на крышу. К’чейн че’малли оказались более серьезными противниками. Невзирая на появление Семени Луны, они продолжали теснить сегулехов, и те были вынуждены отступать, оставляя за собой кровавые следы. Паран зачарованно следил за воинами в масках. Мечи в их руках мелькали, как лопасти мельниц. У капитана даже возникла шальная мысль помочь сегулехам, но его порыв тут же угас. Малазанец сообразил, что такая скорость боя ему недоступна и он лишь станет для них помехой.

Драконы приближались к городу. Волны магии Куральда Галейна неслись вниз, ударяя по домам и улицам. Коралл все ощутимее погружался во тьму. В небе, освобожденном от паннионских орлов, торжествующе галдели великие вóроны.

— Ну и ну, ни единого просвета…

Капитан нахмурился в ответ на странное заявление Быстрого Бена.

«Просвета? Какого еще просвета? О чем он вообще толкует?.. — Паран резко повернул голову к Семени Луны. — А, ясно».

Основание летающей горы оказалось ровно напротив — и подплывало все ближе. Так близко: черный базальт заслонял небо.

— Я думал, Рейк хотя бы сам появится на крыше, — продолжал маг. — А он выбрал… не самый изящный способ.

«Здесь ты прав, Бен. Уничтожить древнюю крепость со всеми, кто внутри… никакого изящества».

— Вот что, капитан, если не желаешь быть раздавленным этим камешком — двинули вниз.

Из люка выпрыгнула большая черная пантера. Сверкающие глаза зверя почти сразу нашли Провидца и остановились на нем.

Быстрый Бен вдруг вскочил на ноги.

— Нет! — крикнул он пантере. — Погоди!

Пантера качнула головой в сторону мага, как бы говоря: «Ну сколько можно откладывать?» И, ударяя хвостом по черепице, сделала еще шаг в сторону Паннионского Провидца.

— Эй, Таламандас! — крикнул Быстрый Бен. — Сделай что-нибудь!

«Таламандас? Боги милосердные, а это еще кто?» — изумился капитан.

Семя Луны задело парапет. Вниз посыпались обломки камней.

Матерь пронзительно закричала.

Влажная, дымящаяся базальтовая глыба придавила самку к’чейн че’малля. Парану показалось, что Матерь затягивает внутрь крепости. Затрещали кости. По черепице стало расползаться громадное кровавое пятно. Семя Луны переместилось дальше, оставляя за собой раскрошившиеся плиты вперемешку с окровавленными кусками плоти.

Паннионский Провидец тоже закричал и метнулся туда, где его поджидала пантера. Как ни странно, зверь не бросился на него, а, напротив, весь сжался.

Базальтовая крепость вдавливалась в крышу. Под ногами Парана отчаянно трещала черепица. Отовсюду вываливались кирпичи. Окружающее пространство качнулось и поползло куда-то вбок.

Быстрый Бен нанес магический удар по пантере. Ее подбросило в воздух.

— Паран, за мной! — крикнул чародей.

Капитан сумел ухватить чародея за край плаща.

Паннионский Провидец обернулся к ним.

— Что… — дрожащим голосом произнес он.

— Таламандас! — снова позвал кого-то Быстрый Бен, подбегая к Провидцу.

Он бросился на яггута и толкнул его в открывшийся магический портал. Капитан поспешил за ними. Портал начал стремительно сужаться. Последней туда протиснулась черная пантера.

А Семя Луны продолжало крушить парапет. Забыв о сражении, сегулехи бросились на другой конец крыши — туда, где прежде прятались Паран и маг. От Семени Луны отломилась еще одна глыба базальта, рухнув прямо на к’чейн че’маллей. Крыша не выдержала и треснула. Последние охотники К’елль полетели вниз вместе с каменной глыбой, увлекаемые мощным потоком соленой морской воды.

Рана в плече Ворчуна все еще кровоточила. По стене, о которую он опирался, тянулся красный зигзаг. Кряхтя, Ворчун опустился на корточки. Вокруг стояли, сидели и лежали восемь капанских женщин. Три из них были совсем девчонками; еще у двух в мокрых черных волосах уже появилась седина. Дрожащие руки по-прежнему сжимали оружие. Восемь человек. Все, что осталось от Легиона Трейка.

Ближайший помощник Ворчуна — кривоногий лестарийский гвардеец — пал в сражении с к’чейн че’маллями. Нечего было и пытаться искать его искромсанное тело в общем месиве, покрывшем плац.

Обнаружив, что и он сам до сих пор сидит с оружием, Ворчун отбросил зазубренные сабли, прислонился к пыльной стене и закрыл глаза. В западной части города еще шло сражение. Туда в надежде отыскать Дуджека помчались «Серые мечи». Туда же слетались и черные моранты на кворлах, чтобы потом опуститься на улицах Коралла и принять участие в битве. Время от времени слышались взрывы «шрапнели».

Неподалеку трещали балки большого здания, охваченного огнем. Оно загорелось от «ругани», которую сбросил пролетающий мимо черный морант. Вероятно, он думал, что внутри могут прятаться паннионцы. Так это или нет, теперь уже никто не узнает. Чувствовалось, что еще немного — и горящие стены рухнут, после чего пламя перекинется на соседние дома.

Базальтовая крепость тисте анди раскачивала крышу башни, чертя на ней глубокие борозды. Все звуки, исходившие оттуда, тонули в общем гуле разрушений. Над дворцом Паннионского Провидца сгущалась ночь. Скоро она накроет собой весь город.

Ворчун сидел, не открывая глаз. Кто-то подошел к нему и бесцеремонно пихнул носком сапога в бок:

— Ишь расселся, ленивый боров!

— Каменная, — вздохнул бывший командир стражников. — Ну чего тебе неймется?

— Война еще не закончилась.

Ворчун открыл глаза:

— Закончилась, дорогая. Коралл пал… Вернее, он вот-вот падет, потому что на него кое-что падает… — (Каменная даже не улыбнулась.) — Неужели тебя не радует сладкий вкус победы? Кстати, где ты была?

Изысканный наряд женщины, который она сшила на заказ в Даруджистане, выглядел не лучше запыленных и пропахших потом солдатских доспехов. Пыль въелась ей в лицо, придав ему сероватый оттенок.

— Везде побывала, — помахивая шпагой, ответила Каменная. — Делала что могла, хотя похвастаться особо нечем… А ты знаешь, что «Моттские разгильдяи» уже в городе? И как они только успели пробраться? Когда мы с «Серыми мечами» входили в ворота, эти молодцы вовсю глазели на нас. Ну и ну! А мы-то думали, что будем первыми.

— Какая тебе разница? — вздохнул Ворчун.

Неожиданно день вокруг превратился в сумерки. Семя Луны обрушило последнюю стену башни. От базальтовой крепости по-прежнему отваливались крупные куски, и после этого каждый раз сразу же начинался ливень. Семя Луны плыло над городом, почти касаясь крыш и оставляя за собой… темноту. На уступе, где обычно стоял Рейк, сейчас не было никого. Великие вóроны то подлетали к своему гнездовью, то с громким карканьем шарахались прочь.

— Слушай, оно же в любой момент может шмякнуться на нас, — прошептала Каменная, с опаской всматриваясь в небо. — Или целиком упадет, или на куски развалится. Да уж, отлеталось Семя Луны. Уж не знаю, какой там магией эта крепость держалась, но теперь и сам видишь: она на последнем издыхании.

Ворчун не спорил. Летающая глыба и впрямь вызывала страх.

С неба хлынул соленый дождь. К сумеркам добавился туман. Тьма быстро густела. Теперь единственным освещением были сполохи городских пожаров. Ворчун поймал себя на мысли, что, пожалуй, даже рад наступившей ночи. Темнота отчасти скрывала обиталище тисте анди.

«Лучше бы Семя Луны совсем исчезло», — подумал он.

Звуки сражения вдруг стихли. К Каменной, Ворчуну и остаткам его легиона подъехала Вельбара — дестриант «Серых мечей».

— Радостная новость! — крикнула она. — Верховный кулак жив. У малазанцев осталось примерно восемьсот солдат. Город взят. Я возвращаюсь к плацу. Там соберутся…

«Что, девочка, тяжело даются слова? Ты ведь хотела сказать: там соберутся уцелевшие. — Ворчун огляделся по сторонам. Т’лан айи исчезли. Не появись эти звери, к’чейн че’малли измолотили бы всех. — Наверное, и т’лан айи тоже там соберутся. Рассядутся вокруг холма. А где же Итковиан? Куда подевался этот благородный глупец? Неужели до сих пор стоит на коленях перед т’лан имассами? Да и вообще, жив ли он?»

Ворчун заставил себя встать. Снова, в который уже раз, взглянул на крохи своего легиона.

«Сколько же людей сегодня полегло, чтобы одолеть эти проклятые полсотни шагов до городских ворот?»

— Мы тоже придем, Вельбара, — сказал он дестрианту.

Воздух вокруг дрожал от магической силы. Широко раскинув крылья, Корлат медленно летала вокруг Семени Луны. В ее когтях застряли окровавленные клочья мяса и перьев паннионских орлов. Под конец сражения эти демонические создания гибли один за другим, почти не сопротивляясь. Стало быть, Паннионский Провидец либо сбежал, либо был убит. Возможно, Аномандер Рейк прикончил его, а душу яггута сделал пленницей Драгнипура. Скоро Корлат узнает, как все произошло.

Она взглянула туда, где кружил ее брат. В схватках с орлами Орфантал получил достаточно ран, но не дрогнул. Его могущество не уменьшилось, а воля оставалась по-прежнему сильной; тисте анди был готов к любой неожиданности.

Однако никто больше не нападал на двух драконов. Семя Луны тем более не нуждалось в их защите. Орфантал и Корлат полетели к бухте. Вдали завеса тьмы уступала место предвечернему солнцу. А в полулиге от берега, пробираясь между сильно поредевшими льдинами, в сторону Коралла плыли четыре военных корабля под флагом Малазанской империи.

«Артантос — Тайскренн, — сразу вспомнилось Корлат. — О, эти вечные планы внутри планов, изощренный обман и хитроумные игры… Ах, мой потерянный возлюбленный, эта война сокрушила нас всех. Торжествовать победу будут другие».

Покружив над бухтой, Корлат и Орфантал вернулись назад, в темноту, в тень Семени Луны. Над развалинами Северных городских ворот горели факелы и темнели фигуры тех, кому выпало остаться в живых. Корлат увидела Каладана Бруда, солдат из отряда «Серых мечей», баргастов и, конечно же, малазанцев. В ее мозгу зазвучал голос Орфантала:

«Спускайся вниз, сестра. Я останусь стеречь небо. Нас будет несколько одиночников, в том числе и Силана… Видишь, Карга тоже летит туда. Отправляйся следом».

«Не будь легкомысленным, брат. Разве тебе больше не нужна защита?»

«Корлат, враг уничтожен. Если ты останешься в небе, то будешь защищать не меня, а свое сердце. Тебе хочется оградить его от боли. От горечи утраты. Сестра, Скворец заслужил большего. Спускайся вниз. Способность горевать — великий дар живых. Мы давно утратили этот дар. Пожалуйста, не противься. Спускайся в мир смертных».

Корлат сложила крылья и по нисходящей спирали заскользила к земле.

«Спасибо тебе, брат».

Она опустилась на небольшой пятачок невдалеке от городских ворот. Заметив ее, солдаты бросились врассыпную. Но дракон исчез. Вместо него на земле стояла усталая, ослабевшая от ран тисте анди (Каладан Бруд не столько исцелил ее тогда, сколько просто подлечил). Пошатываясь, Корлат побрела туда, где сейчас находился Воевода. Карга что-то возбужденно рассказывала ему. Не дождавшись женщину, она вспорхнула и пропала во тьме.

Корлат еще ни разу не видела Бруда таким… сокрушенным. Победа казалась ему… мелочью в сравнении с чудовищными потерями, понесенными объединенными армиями.

«Нам всем сейчас не до торжества».

Корлат опередил какой-то человек. Долговязый, сутулый; длинные седые волосы свисают сальными клочьями. Мужчина отдал честь и произнес:

— Главный маршал Пень из «Моттских разгильдяев». Осмелюсь доложить, господин Воевода, я насчет того приказа.

— Какого еще приказа? — рявкнул Бруд.

Маршал улыбнулся, обнажив белые зубы:

— Не важно. Главное, мы все равно здесь.

— Где?

— Ну, по эту сторону стены. К востоку от ворот. Там магов на стене набралось — что клопов на подстилке. Братьям Стволовикам это очень не понравилось. Ох и не любят они чародеев. Ну в общем, Стволовики их и того… сковырнули вместе с куском стены. Какие теперь будут приказания?

Бруд внимательно посмотрел на «моттского разгильдяя» и лишь покачал головой:

— Честно сказать, пока не знаю… Главный маршал Пень.

— Ну, может, мы пойдем тушить пожары? Непорядок, когда столько огня.

— Хорошо, тогда именно этим и займитесь.

— Есть.

И Пень вразвалочку удалился.

Каладан Бруд задумчиво смотрел ему вслед.

— Воевода? — позвала Корлат.

— Я думал, мы оставили «разгильдяев» в Мотте. Мне и там с ними мороки хватало. А они, представляешь… пробрались через к’чейн че’маллей, ухитрились подойти к городской стене и расправиться с паннионскими магами. Ума не приложу, как они…

— Воевода, к гавани приближаются малазанские корабли.

— Я это уже знаю, — кивнул Бруд. — Артантос мне сообщил. Он по магическому Пути переместился на палубу флагманского судна. Малазанская империя отправила сюда посла, наместника и… забыл третий титул.

— Так их трое?

— Нет, всего один человек, просто обвешан титулами. Малазанцы предусмотрительны: в зависимости от того, как пойдут переговоры, их посланник и выберет подходящий.

Тисте анди глубоко вздохнула.

«Сдержи боль утраты, — приказала она себе. — Не сейчас. Не при нем».

— От армии Дуджека не осталось и десятой части. Малазанцы не смогут уповать на силу.

— А по-моему, Корлат, малазанцы честно заслужили все, о чем они ни попросят. Если им нужен Коралл, пускай владеют городом.

Женщина вздохнула:

— Воевода, здесь не все так просто. Мы открыли Куральд Галейн. Это был общий Ритуал всех тисте анди. И теперь Коралл одновременно находится и в смертном мире, и в пределах нашего магического Пути.

— Ты хочешь сказать, что малазанцам придется вести переговоры с Аномандером Рейком, а не со мной? Как ты думаешь, твой господин выдвинет притязания на Коралл? Ведь Семя Луны…

Он мог и не продолжать. Внутри базальтовой крепости находился целый город с разветвленной сетью пещер. Вода, попавшая туда, требовала выхода. Она давила на каменную глыбу, откалывая кусок за куском. Семя Луны умирало. Корлат понимала, что крепость уже не спасти и тисте анди придется ее покинуть.

«Проститься с местом, столько времени служившим нам домом. Буду ли я горевать по Семени Луны? Не знаю. Я вообще ничего сейчас не знаю».

— Я еще не говорила с Рейком, Воевода. Гадать о его намерениях не стану.

Корлат побрела к воротам. Каладан Бруд окликнул ее, но женщина не обернулась.

«Продержаться. Еще немного продержаться».

Корлат вышла из-под разрушенной арки ворот, держа путь к знакомому холму. Она слишком устала, чтобы открывать магический Путь, и потому шла через плац, стараясь не глядеть под ноги.

«Он ждет меня на вершине холма. Я увижу его лицо, такое знакомое, но теперь навеки застывшее. Я наблюдала, как жизнь уходила из его глаз и как смерть неумолимо вступала в свои права. Он покинул меня. Ушел навсегда».

Корлат замедлила шаги. Боль утраты грозила раздавить ее.

«Дорогая Матерь Тьма! Смотришь ли ты сейчас на меня, на свое дитя? Небось улыбаешься, видя, как я сломлена? Я ведь повторила твою собственную роковую ошибку. Отдала свое сердце, поверила глупым мечтам — танец Света, ты ведь так желала его объятий, да? А тебя предали.

Ты покинула нас, избрав вечное молчание. Но все же… Теперь, после того что случилось, я лучше тебя понимаю. Ведь это горе погнало тебя прочь от нас, твоих детей. Тогда мы были молодыми и бесчувственными. И не придумали ничего лучше, чем проклясть тебя. Тебе и так хватало горя, а мы лишь усугубили его.

Когда-то и ты сама проходила через это. И стоит ли удивляться, что сейчас ты улыбаешься, глядя на нас?»

Хлынул дождь; струи его коснулись лба Корлат, обожгли открытую рану. Тисте анди остановилась. Семя Луны висело над головой у женщины, изливая свои слезы на нее… и на поле, заваленное мертвыми телами. Слезы падали на тысячи коленопреклоненных т’лан имассов. Этот странный ливень не затуманивал, а, наоборот, оттенял картину смерти. Приглушенные краски, столь привычные тисте анди, обретали забытую яркость.

«Краткость жизни обостряет каждую мелочь, расцвечивает каждый миг и наполняет его болью».

Больше сдерживаться она не могла.

«Скворец… Любовь моя».

Вскоре ее соленые слезы смешались с соленой водой, льющейся из недр Семени Луны.

Каладан Бруд догадался, куда направилась Корлат. Он следил за нею взглядом и был удивлен, что она не дошла до холма, остановившись посреди страшного месива из человеческих тел и останков к’чейн че’маллей. Воевода видел, как тисте анди запрокинула голову, подставив лицо под струи, извергаемые умирающей базальтовой крепостью. Сердце, некогда окаменевшее и подобное базальту, вновь стало смертным.

Бруд с неотвратимой ясностью понял, что никогда не сумеет забыть эту картину.

Серебряная Лиса шла, как ей показалось, уже довольно долго, не разбирая дороги, не обращая внимания на мир вокруг, пока ее внимание не привлекло какое-то движение вдалеке.

Молодая колдунья очнулась от забытья и огляделась. Вокруг простиралась северная равнина, по которой ей навстречу двигались духи рхиви. Их было мало: жалкая кучка, едва различимая среди снегов и серого неба. Дул холодный влажный ветер, который пробирал Серебряную Лису до костей, напоминая ей о поражении.

Что-то произошло здесь, в этом новорожденном мире. И этот ледяной град неспроста. Он бил по ней не только льдинками, но и потоком чужих воспоминаний, принесенных неведомо откуда. Казалось, он с одинаковым равнодушием хлещет по ее одежде и по лишайникам под ногами. Но нет: постепенно Серебряная Лиса начинала улавливать в этом определенный смысл.

«Если это дар, то горестный. Если проклятие — оно едва ли что-то добавит в мою жизнь, и так уже ставшую проклятием. Каждый кусочек льда несет в себе чью-то жизнь. Он падает, чтобы растаять и напитать землю.

Но я-то здесь при чем? Что мне этот град? Все мои замыслы… разрушены. Даже этот мир снов — не более чем воспоминание. Призрачный мир Телланна, память о моем собственном мире, каким он был когда-то. Воспоминания, принадлежащие шаману, духам рхиви, К’рулу и, наконец, этому настырному Круппу. И еще спящей Огни. Я впитала их при своем рождении и хотела воссоздать здесь.

То не были мои личные воспоминания. Я их просто… украла. Я мечтала построить для своей матери мир, где бы она вновь стала молодой и прожила настоящую жизнь. Я мечтала вернуть ей все, что забрала у нее».

Все началось еще тогда, с первого кургана возле Крепи. С веры в то, что воровство не только допустимо, но и необходимо, поскольку кражу можно оправдать достойными, благими намерениями.

Но обладание без права владения — это ложь, обман. Все, что она накопила, лишилось ценности. Воспоминания, мечты, жизни.

«Все обратилось в пыль. В прах».

Духи рхиви остановились, не решаясь подойти ближе.

«Я понимаю. Вы не знаете, чего я теперь от вас потребую. Вы боитесь вновь услышать пустые обещания. Я нашла для вас целый народ, утративший своих богов, забывший своих духов, которым они когда-то клялись в верности. Их жизнь превратилась в прах и таковой остается поныне… Они отвернулись от меня. Какой урок для четырех душ, запертых внутри моей».

Серебряная Лиса не знала, какие слова следует сказать этим скромным и робким духам.

— Приветствуем тебя, заклинательница костей.

— Что привело вас ко мне, древние духи? — спросила она.

— Ты видела?

На их лицах она прочитала удивление, почти восторг. Это еще сильнее раздосадовало Серебряную Лису.

— Заклинательница костей, — вновь обратился к ней один из духов, — мы кое-что нашли. Здесь неподалеку. Ты знаешь, о чем мы толкуем?

Она покачала головой.

— Заклинательница костей, мы обнаружили два трона. Они там, в большой хижине, построенной из костей и шкур.

— Троны? Что за бессмыслица? Откуда здесь взяться тронам? Кто…

Древний дух пожал плечами и осторожно улыбнулся:

— Они ждут, заклинательница костей. Мы ощущаем истинность того, о чем говорим. Скоро, очень скоро здесь появятся настоящие хозяева этого магического Пути.

— Настоящие хозяева? — переспросила колдунья, чувствуя закипающий внутри гнев. — Я создавала этот мир для вас. Кто смеет на него посягать?

— Нет, не для нас, — возразил древний дух, и его слова невидимой плетью хлестнули Серебряную Лису. — Мы не настолько могущественны, чтобы править этим миром. Он сделался слишком обширным и обрел силу. Не бойся, мы не собираемся уходить отсюда. Мы постараемся поладить с новыми хозяевами. Уверен, они позволят нам остаться. Наверное, мы даже будем рады им служить.

— Нет! Такое просто невозможно!

— Заклинательница костей, напрасно ты разгневалась. Создание этого мира еще не закончилось. Исполнение твоих желаний по-прежнему возможно… только не совсем так, как виделось тебе.

Серебряная Лиса больше не слушала древнего духа рхиви. Она задыхалась от отчаяния.

«Вначале украла я, теперь крадут у меня. Что ж, вполне справедливо, и нечего сетовать. Надо принять горькую правду…

Но неужели всего, что есть во мне, оказалось мало? От Ночной Стужи я взяла силу воли. От Рваной Снасти — умение сострадать. От Беллурдана — верность. И ко всему этому добавила бесхитростный восторг маленькой девочки-рхиви… Значит, мало. Ни поодиночке, ни все вместе мы не сможем исправить содеянное.

Нужно оставить все как есть. Оставить их наедине с этим миром: таким, каков он сейчас и каким станет впоследствии».

— Найдите ее, — приказала Серебряная Лиса. — Немедленно. Отправляйтесь на поиски!

— А разве ты не пойдешь с нами? Ведь это твой дар матери.

— Отправляйтесь!

«Мой дар ей. Мой дар вам. Все это — одно единое целое. Великое поражение, неудача, рожденная моими недостатками и изъянами. Быть свидетельницей собственного позора? Нет, такого я точно не выдержу. Мне не хватит на это мужества… Простите меня… Все простите».

Серебряная Лиса побрела прочь.

«Яркий цветок-однодневка. За один день он успел расцвести и отравить все вокруг… Зря я негодовала на Каллора. Я и впрямь… чудовище».

Их было совсем немного: мужчин, женщин, детей и стариков. Духов рхиви в одеждах из меха и шкур. Прикрывая ладонями свои круглые, обожженные солнцем и обветренные лица, они глядели вслед удаляющейся Серебряной Лисе. Старик, что говорил с нею, дождался, пока колдунья не скроется за гребнем холма. Тогда он провел четырьмя пальцами по своим глазам. Жест этот означал печальное расставание.

— Зажгите костер и приготовьте лопатку ранага, — велел старик соплеменникам. — Мы давно уже ходим по этой земле, и она должна подсказать нам направление.

— Опять, — вздохнула старуха.

— Заклинательница костей повелела, чтобы мы нашли ее мать.

— И что потом? Она снова сбежит от нас, как сбежала от т’лан айев? — досадливо плюнула женщина. — Заячья трусость.

— Мы все равно должны выполнить ее повеление. Мы положим лопатку ранага в огонь и узнаем, куда нам идти.

— А с чего ты взял, что в этот раз лопатка подскажет правильный путь? — недоверчиво спросила старуха.

Старик нагнулся и провел по мягкому мху морщинистой ладонью:

— С чего я взял? Раскрой глаза пошире, упрямица! Земля… ожила.

Быть свободным и бежать! Бежать, неся в себе душу бога, заключенную в сильное, мускулистое тело древнего зверя. Душу, поющую от радости… Лапы слегка утопают во мху. Иногда они попадают в лужицы, оставшиеся от дождя, и мех покрывается брызгами. А какие запахи вокруг! Упоительные ароматы живой, пробудившейся природы. Запахи жизни.

Бежать. Мчаться по мшистой равнине, издавая торжествующий вой, от которого дрожат небеса. Давящая боль, клетка, где он задыхался, — все это позади; все это теперь — воспоминания, бледнеющие с каждой секундой.

Он снова завыл. Ему ответили. Айи были далеко, но они бежали ему навстречу.

Серые, бурые, черные пятна, несущиеся по равнине, выныривающие из расселин, сбегающие с холмов. Сородичи. Дети Баалджаг… Фандерея… души т’лан айев. Баалджаг не расставалась с ними, удерживая в своей душе, скитаясь по миру, где не существовало времени. И теперь кто-то из древних богов наполнил этот мир жизнью.

Т’лан айи.

Призывный клич их бога сотрясал небо, и сородичи мчались к нему… И не только к нему.

Тогг побежал медленнее. Куда ни глянь — повсюду были айи. Длинноногие северные волки. Их становилось все больше.

И она тоже была здесь. Она нашлась! Вернулась!

Теперь он бежал рядом с Баалджаг, столь долго носившей в себе израненную душу богини и ее мечты о сородичах. Мечтания стали реальностью.

Чувства, готовые хлынуть через край… Плечом к плечу, бок о бок с Фандереей… Два звериных разума соприкоснулись. Им хватило мгновения. Этого оказалось вполне достаточно.

Два древних волка. Бог и богиня.

Радость, которой не требовалось бешено бурлить и выплескиваться через край. Мудрая, зрелая радость.

Бог и богиня бежали туда, где их ожидали троны.

Мхиби вскинула голову. Она напряглась всем телом, пытаясь вырваться из рук Круппа. Но коротышка оказался сильнее.

— Не бойся, дорогая. Волки не сделают тебе ничего плохого.

«Да неужели? Неправда. Они гнались за мной. Они безостановочно преследовали меня. Я убегала от них по бесплодным равнинам. И теперь они здесь. Они явились за мной, а у этого глупого даруджийца нет даже ножа».

— Впереди что-то виднеется, — шумно дыша, сказал толстяк. — Крупп должен признаться, что, когда ты была старухой, твое иссохшее тело было гораздо легче таскать. А теперь я боюсь рухнуть под твоей тяжестью. Пожалуй, сейчас ты сама смогла бы нести меня!

«Если бы мне хватило сил, я бы вывернулась из твоих толстых коротких рук. Я бы убежала. Но куда?»

— Дорогая, Крупп умоляет тебя прислушаться к его словам. Мир вокруг тебя — это больше не сон, снящийся Круппу. Понимаешь? Он должен перейти от него к другому человеку!

Пыхтя, коротышка карабкался на пологий склон холма. Сзади слышался вой быстро приближающихся волков.

«Оставь меня здесь».

— Дорогая Мхиби, тебя ведь не зря так назвали. Воистину ты являешься сосудом. Так наполни себя. Забери этот сон. Пусть он напитает твою душу. Крупп должен передать этот сон тебе. Понимаешь?

«Как же мне нужны силы».

Мхиби изогнулась и ударила Круппа локтем в живот. Толстяк ойкнул и сжался. Рхиви высвободилась из его рук, упала, но тут же вскочила на ноги.

Волков было несколько тысяч. Они бежали прямо к ней. Впереди неслись два громадных зверя, от которых исходила магическая сила. Женщина с криком бросилась наутек.

Она миновала вершину холма. С другой стороны, в долине, виднелась длинная приземистая хижина, построенная из звериных костей и шкур, скрепленных веревками. Входной полог был откинут, и возле него стояли рхиви. Женщина устремилась к соплеменникам.

Волки взяли хижину в кольцо, однако почему-то не обращали никакого внимания на людей, даже на Мхиби.

Крупп со стоном поднялся и доковылял до места, где остановилась беглянка. Та недоуменно смотрела на даруджийца, ибо совершенно ничего не понимала.

Толстяк достал из рукава выцветший носовой платок и, как всегда, принялся энергично вытирать пот со лба.

— Ну и сила у тебя, дорогая. Если бы твой локоток ударил чуть ниже…

— Да что тут происходит? — воскликнула Мхиби.

— Ничего особенного. Теперь они внутри хижины.

— Кто?

— Как это «кто»? Тогг и Фандерея, разумеется. Они пришли заявить свои права на Звериный трон. Вернее, в данном случае на два трона. Зайди мы сейчас в хижину, мы бы увидели парочку волков, восседающих на странных… креслах. Правда, воображение Круппа рисует несколько иную, более прозаическую картину, но давай не будем отвлекаться. А теперь, дорогая, позволь Круппу отступить на задний план. Эти рхиви идут к тебе не просто так. Они направляются, дабы… передать тебе сон… если хочешь, мечту. И благородному Круппу более нечего здесь делать.

Мхиби оглянулась. На нее с грустной улыбкой смотрел старик-рхиви.

— Мы просили ее пойти с нами, — сказал он.

— Кого вы просили?

— Твою дочь. Этот мир — для тебя. Более того, он и существует внутри тебя. Таким образом твоя дочь просит прощения.

— Так это Серебряная Лиса его создала?

— Не только она. Были и другие, терзаемые несправедливостью, которая обрушилась на тебя. Древний бог К’рул, т’лан имасс Пран Чоль, даруджиец Крупп — все они ощущали свою вину перед тобой. Они знали наперед, во что тебя втягивают, тогда как ты сама пребывала в неведении. Серебряной Лисе предстояло исправить давнюю, очень давнюю ошибку, связанную с судьбой т’лан имассов и т’лан айев. Однако все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось твоей дочери.

— А где она сейчас? Где Серебряная Лиса?

Старик опустил голову:

— Отчаяние погнало ее прочь.

«Я была дичью, за которой охотились и вы, и т’лан айи. — Женщина трогала свое тело, недоверчиво качая головой. Потом вытянула вперед руки. Сильные, молодые. — Неужели это мои руки?»

Мхиби снова повернулась к Круппу. Их глаза встретились. Толстый коротышка улыбнулся.

— Я проснусь? — спросила она.

Крупп покачал головой:

— Та женщина ныне спит вечным сном, дорогая моя. Магия охраняет ее сон. Твоя дочь говорила с Худом, и они пришли к соглашению. Потеряв т’лан имассов, она теперь полагает, что нарушила договор. Однако у Круппа есть все основания думать… словом, у этого договора существуют дополнительные условия, в чем Крупп полностью убежден.

«Кажется, я догадываюсь. Освобождение т’лан имассов и т’лан айев… Худ заждался их душ… Но неужели т’лан имассы отвернулись от Серебряной Лисы?»

— Худ никогда на такое не пойдет.

— Почему же? Что ему помешает, дорогая? Если уж Худ не обладает терпением, тогда Крупп готов плясать у Колла на макушке! Дорогая, ты более не вернешься в то дряхлое тело.

— А тут я буду стареть? — спросила она у рхиви. — Неужели и здесь я тоже…

— Точно не знаю, — ответил ей старик. — Но думаю, что нет. Ведь ты — сосуд, Мхиби.

«Мхиби… Ох, Серебряная Лиса, дочь моя. Почему тебя нет здесь? Почему я не могу посмотреть тебе в глаза? По-моему, нам нужно попросить друг у друга прощения…»

Она с наслаждением втянула в себя влажный прохладный воздух, имевший просто удивительный вкус — вкус жизни. Потом Мхиби сняла первый из своих медных браслетов и подала его рхиви:

— Должно быть, это твой.

— Он хорошо тебе послужил? — улыбаясь, спросил старик. — Помог?

— Словами этого не выразить.

«Мхиби!» — вдруг прозвучало у нее в мозгу.

Да это же Тогг, Волк Зимы.

«Мы занимаем Звериные троны, но хозяйка в этом мире — ты. Внутри меня скрыта душа смертного человека. Ей незачем здесь оставаться. Я готов вернуть его душу назад, в смертный мир. Ты позволяешь?»

«Да. Отпусти его».

Раньше он смог бы дать им истинное благословение. Но теперь, когда его бог исчез…

Признаться, Итковиан и сам удивлялся, как в его смертную душу вмещаются десятки тысяч душ, почти триста тысяч лет не знавших ничего, кроме боли и страданий.

Лица, бесчисленные лица: на них почти не осталось кожи, а глаза превратились в черные ямы. Перед ним находились… подобия тел. Почти скелеты, чьи костистые пальцы еще сжимали призрачные мечи.

Итковиан стоял на коленях. Ни он, ни т’лан имассы не замечали внезапно наступившей темноты, равно как и странного соленого дождя. Десятки тысяч воинов застыли перед ним, склонив голову. Но Итковиан все равно видел их лица. Лицо каждого.

«Вашу боль я взял на себя».

Головы т’лан имассов медленно поднялись. Им стало легче!

«Я сделал все, что в моих силах. Знаю, этого недостаточно. Но я взял на себя ваши страдания».

«Да, смертный, ты взял наши страдания. Мы не понимаем, как это тебе удалось».

«Вам и не обязательно понимать. А теперь я ухожу».

«Мы и этого не понимаем. Почему?»

«Потому что моя плоть не в состоянии выдержать такую ношу».

«Мы не можем отплатить тебе за великий дар».

«Я и не просил об этом».

«И все же мы хотим знать причину».

«Вряд ли я и сам ее знаю… Вы спрашивали меня, кто я такой. Да, я… смертный, как вы и сказали. Родился тридцать лет назад в городе Эрин. До того как вступил в Тайный орден Фэнера, меня звали Отанталианом. Мой отец был человеком суровым, но справедливым. Моя мать за все годы, что я ее помню, улыбнулась лишь один раз. В тот день, когда я уехал из дома. О, я хорошо помню эту улыбку. Подозреваю, что отец завел семью, чтобы ему было кем владеть, что на самом деле мама была пленницей. Мне кажется, что она улыбнулась, поскольку обрадовалась моему побегу. Теперь я думаю, что, уходя, забрал с собой часть души своей матери. Ту ее часть, которая жаждала освобождения…

Но я так и не стал свободным. Вступив в Тайный орден Фэнера, я нашел себе другую тюрьму…»

«А сейчас та часть души твоей матери… Она свободна в тебе, смертный».

«Это было бы… хорошо».

«Мы не стали бы лгать тебе, Итковиан… Отанталиан. Она свободна. И по-прежнему улыбается. Ты рассказал нам, кем был. Но мы все еще не понимаем твоей… щедрости. Твоего сострадания. И вот — спрашиваем вновь. Почему ты сделал это для нас? Почему с такой готовностью взвалил себе на плечи чужие беды и горести?»

«Вы упомянули про сострадание. Мне кажется, теперь я кое-что понимаю в этом. Хотите послушать?»

«Говори, смертный».

«Мы, люди, не знаем настоящего сострадания и постоянно предаем его. Конечно, умом мы понимаем, насколько это важно, однако определяем ему цену, а потому бережем его, не раздаем просто так, думая, что сострадание следует заслужить. Вот что я скажу вам, т’лан имассы. Сострадание воистину бесценно. Его следует раздавать даром. Всем и каждому. Его нужно проявлять, не ставя никаких условий. Ведь небо не спрашивает плату за животворный дождь».

«Мы не понимаем, но как следует обдумаем твои слова».

«Ну что же, вам будет чем заняться».

«Но ты так и не ответил на наш вопрос».

«Не ответил».

«Почему?»

Сверху падали струи соленого дождя. Все лица были обращены к Итковиану, но он уже не видел их. Неимоверный груз опрокинул его. Итковиан упал на спину.

«Почему? Да потому, что прежде я был несокрушимым щитом. А теперь… моя миссия окончена».

И под проливным дождем Семени Луны он умер.

На равнине отчетливо пахло весной.

Увидев две тени, Серебряная Лиса подняла голову. Перед нею стояли двое т’лан имассов: женщина и мужчина. Первая была пронзена мечами. А второй — так изломан, что только чудом держался на ногах. Позади т’лан имассов замерли т’лан айи.

Серебряная Лиса хотела было отвернуться, но воин сказал ей:

— Пожалуйста, выслушай нас, Воззвавшая!

— Сколько можно меня терзать? — сверкнув на него глазами, прошипела Серебряная Лиса.

Волна ее гнева едва не опрокинула т’лан имасса.

— Я — Онос Т’лэнн, первый меч. Воззвавшая, это очень важно.

— Ладно. Говори, — помолчав, нехотя согласилась заклинательница костей.

— Освободи т’лан айев.

— Они бросили меня и ушли.

— Они здесь, перед тобой. Т’лан айи вернулись. Духи ждут их. Т’лан айи вновь хотят стать смертными и жить в мире, который ты создала. Они устали вечно бродить в снах. Даруй им такую возможность.

«Даровать им…»

— А сами т’лан айи этого хотят?

— Да. Коснись их — и ты сама убедишься, что это правда.

«Нет уж, довольно с меня боли».

Серебряная Лиса воздела руки, призвала силу Телланна и закрыла глаза.

«Эти звери слишком долго знали оковы. Слишком долго носили на себе тяжкую ношу верности т’лан имассам…»

И она разрушила связь т’лан айев с древним Ритуалом.

Серебряная Лиса думала, что это будет стоить ей чрезмерного напряжения сил. Но, как ни странно, все совершилось почти незаметно.

«Я и не знала, насколько это легко — освобождать».

Она открыла глаза. Неупокоенные волки исчезли. Но теперь они не превратились в прах, как прежде. Их души воссоединились с телами. Не здесь, но в пределах этого мира, где пребывали их боги-волки.

Серебряная Лиса мысленно усмехнулась. Как-никак она — шаманка, и делать такие подарки ей по силам.

«Нет, это не подарки. Я делаю то, ради чего появилась на свет. Это моя цель. Моя единственная цель».

Онос Т’лэнн смотрел на опустевшую равнину. При каждом повороте шеи древние кости скрипели. Серебряная Лиса думала, что освобождение т’лан айев обрадует его, но т’лан имасс ссутулился еще сильнее.

— Спасибо тебе, Воззвавшая. Древняя несправедливость исправлена.

— Чего еще ты хочешь, первый меч?

— Ту, что стоит рядом со мной, зовут Ланасса Тог. Она отведет тебя к т’лан имассам. Ты должна говорить с ними.

— Хорошо, идемте.

Онос Т’лэнн не шевелился.

— Чего же мы ждем? — нахмурилась Серебряная Лиса.

Еще некоторое время он не двигался, затем медленно обнажил свой кремневый меч.

— А мне остается вот это, — проскрежетал т’лан имасс.

Он поднял меч и… вдруг разжал пальцы. Меч упал ему под ноги.

Серебряная Лиса смотрела на древнее оружие, силясь уразуметь смысл этого жеста — со стороны воителя, именуемого первым мечом…

Потом она поняла и широко раскрыла глаза.

«Да, ради этого я и появилась на свет».

— Время настало.

Задремавший было Колл встрепенулся:

— Что? Какое еще время?

Мурильо подбежал к Мхиби.

— Она готова к погребению, — продолжал Рыцарь Смерти. — Мой господин поклялся даровать ей вечную защиту.

— Я удивлен, — сказал древний бог К’рул, глядя на могучего неупокоенного воина. — Пожалуй, даже изумлен. С каких это пор Худ стал щедрым богом?

— Мой господин всегда был щедр.

— Послушай, но она ведь пока жива, — сказал Мурильо, заслоняя собою лежащую Мхиби. — Время еще не настало.

— Это не похороны, — объяснил ему К’рул. — Мхиби теперь будет спать вечно. Она спит и видит сны, в которых существует целый мир.

— Наподобие Огни? — уточнил советник.

В ответ древний бог улыбнулся.

— Постойте! — крикнул Мурильо. — Да сколько же вообще этих спящих старушек?

— Ее нужно упокоить, — торжественно произнес Рыцарь Смерти.

Колл подошел к товарищу и опустил руку ему на плечо:

— Давай сделаем так, чтобы Мхиби было удобно. Укроем ее потеплее.

Мурильо вздрогнул:

— После всего, что мы… — Он не договорил и спешно вытер рукавом глаза. — Неужели мы просто… оставим ее здесь? В гробнице?

— Друг мой, лучше помоги мне закутать ее.

— Это излишне, — бесстрастным тоном возразил ему Рыцарь Смерти. — Она все равно ничего не почувствует.

— Дело не в этом, — вздохнул Колл. Он собирался еще что-то добавить, но замолчал, увидев, как Рат’Фандерея и Рат’Тогг сняли маски. Из-под прикрытых век по морщинистым старческим щекам катились слезы. — Что это с ними? — испугался советник.

— Их боги наконец-то вновь обрели друг друга, — пояснил Рыцарь Смерти. — Там, в мире Мхиби, есть хижина, где теперь стоят Звериные троны. Эти старики плачут от радости.

Через некоторое время Колл хмыкнул:

— Ладно, за работу, Мурильо. А потом отправимся домой.

— Я все равно хочу знать, что это за история со старушками, которые вот так запросто создают во сне целые миры!

Портал выкинул их на пыльную серую землю.

Паран откатился в сторону. Над продолжавшими бороться Быстрым Беном и Паннионским Провидцем бушевал магический вихрь. Капитан выхватил меч и в это время услышал крик яггута. Провидца опутало черной паутиной, в которой он бился, словно муха.

Быстрый Бен отскочил от паутины, сжимая в руках Финнэст.

На груди плененного Провидца, злорадно хихикая, восседал странный человечек из прутиков и веревочек.

— Маг, может быть, ты объяснишь…

И тут из портала выскочила черная пантера и бросилась прямо на капитана. Он схватился за меч. Клинок пронзил ей шкуру, добравшись до кости. В ответ громадная лапа ударила Парана в грудь, сбив с ног.

— Ах ты, паршивая кошка! — завопил капитан.

Следом раздался крик Быстрого Бена, послышалось несколько магических взрывов и, наконец, мяуканье пантеры.

— Вставай, капитан! — прохрипел чародей. — Я выдохся.

«Вставать? Боги, да у меня, наверное, все кости переломаны, а он хочет, чтобы я встал».

Тем не менее Паран каким-то чудом поднялся и повернулся лицом к пантере.

Она лежала совсем рядом, в полудюжине шагов, и сердито била хвостом. Пылающие угольки глаз следили за малазанцем. Из оскаленной пасти торчали острые белые зубы.

Капитан и представить себе не мог, что в ответ на рычание пантеры в нем родится ответный звук. Не человеческий. Звериный. Потом его захлестнуло потоком такой же животной силы, заглушившей все ощущения человеческого тела. Паран вдруг обнаружил, что стоит на четвереньках.

Сзади что-то бормотал Бен, но капитан его не слушал. Пантера, прижав уши и припав к земле, выжидала.

— Послушай, шаманка! — крикнул Быстрый Бен. — Уймись! Ты, никак, забыла, где мы находимся? Мы тебе не враги. У нас одна цель. Хватит уже шипеть и размахивать хвостом.

Пантера отползла на шаг назад. Паран понял, что она готовится к прыжку.

— Одной мести мало! — снова закричал чародей.

Большая черная кошка вздрогнула, потом обмякла. Еще через мгновение на месте пантеры стояла коренастая смуглая женщина. Из глубокой раны на правом плече лилась кровь, стекая по пальцам вниз. На капитана глядели черные, удивительно красивые глаза.

Паран вздохнул. Наваждение прошло, и он вновь ощущал свое тело с подкашивающимися ногами и потными ладонями, сжимая в одной руке липкий эфес меча.

— Кто ты? — спросила женщина.

Капитан не ответил.

Она повернула голову и тихо прошептала:

— Морн.

«Ну да, Разрыв».

Парану показалось, что кто-то полоснул ему по сердцу. Перед мысленным взором встала картина: крыша полуразрушенной башни. Над нею — нечто вроде… узкой дыры в небе. Разрыв находился почти над крышей, на расстоянии вытянутой руки. Из раны сочилась… боль. Древняя боль, возраст которой измерялся вечностью. Там, внутри портала, была заперта чья-то душа. Ребенок, запечатавший собой рану, нанесенную магическому Пути.

«Так это же дитя из моих снов!»

Быстрый Бен глядел на Паннионского Провидца, опутанного магической сетью. Крошечная фигурка по-прежнему восседала у яггута на груди. В нечеловеческих глазах пленника застыл ужас.

— Вот так-то лучше, Провидец, — усмехнулся Быстрый Бен. — Давай попробуем договориться.

Маг медленно поднял над головой Финнэст:

— Насколько я понимаю, в этом яйце скрыта… вся сила Матери. Я прав? Сила, лишенная разума, но тем не менее живая. Ее вырвали из тела, однако боли она не ощущает. Она сидит себе преспокойно внутри Финнэста и потому мало чем отличается от какого-нибудь «морантского гостинца». Иными словами, воспользоваться ею может каждый.

— Нет, — прохрипел не на шутку перепуганный яггут. — Финнэст подчиняется только мне, и больше никому. Ты глупец…

— Довольно оскорблений, Провидец. Так ты хочешь выслушать мое предложение? Или мы с Параном отойдем в сторону и будем смотреть, как черная пантера вонзит в тебя свои ласковые коготки?

— Что ты предлагаешь, маг? — спросила темноволосая женщина.

— Решить дело таким образом, чтобы выиграли все.

— Никто и никогда не выигрывал от соглашений с яггутами, — презрительно бросила ему шаманка. — Лучше оставь его мне.

— Разве для тебя так важна давняя Клятва т’лан имассов? Сомневаюсь. Ты же не участвовала в Ритуале и не превратилась в неупокоенную.

— Я вообще не связана никакими клятвами, — по-прежнему хмуро ответила женщина. — Я делаю это ради своего брата.

— У тебя есть брат? — удивился Паран.

Он убрал меч и подошел к шаманке.

— Его зовут Онос Т’лэнн. Он подружился с одним смертным и назвал его своим другом.

— Услышать такое от т’лан имасса — редкая честь, — согласился капитан. — Но при чем тут Паннионский Провидец?

— Он погубил Тока-младшего, друга Оноса Т’лэнна. И за это я должна убить Провидца.

Услышав знакомое имя, Паран оторопел.

Яггут оттопырил нижнюю губу, обнажая клыки:

— Зря ты не убила нас еще тогда. Я помню тебя. И твои лживые слова.

— Как ты сказала? Ток-младший? — переспросил Быстрый Бен. — Разведчик из армии Дуджека. Но ведь он…

— Ток исчез, — пояснил Паран. — Локон забросил его на магический Путь Хаоса.

— Прямо в руки Паннионского Провидца? — недоверчиво покачал головой чародей. — Что-то здесь не так.

— Току-младшему удалось выбраться из портала. Он оказался на развалинах Морна, где и встретился с моим братом. Ток сказал, что пойдет на север, к своим. Провидец захватил его в плен, долго мучил и в конце концов погубил.

— Значит, Ток… умер?

Голова у Парана шла кругом, он вообще уже ничего не понимал.

— Да. Я сама видела его труп. И теперь устрою яггуту такие же мучения.

— Тебе это не впервой, — прошипел Паннионский Провидец.

Т’лан имасска стиснула зубы, готовая вновь превратиться в пантеру и кинуться на врага.

— Выслушай меня, шаманка, — попросил Быстрый Бен, глядя одновременно на нее и на Парана. — Я хорошо знал Тока и опечален его гибелью. Но расправа с Провидцем ничего не изменит. А ведь ты, яггут, знаешь: она до сих пор там. — (Яггут дернулся всем телом. Глаза его вспыхнули.) — Неужели ты раньше этого не понял? Матерь могла взять только одного. Она выбрала тебя.

— Нет…

— Твоя сестра по-прежнему там. Ее душа запечатала дыру. Так всегда происходит с магическими Путями, иначе они бы давно перемешались. Кто-то затыкает собой рану. Сначала это была Матерь к’чейн че’маллей. Настало время отправить ее назад. Один Худ знает, что случится в нашем мире, если сила Финнэста вырвется наружу.

Лицо яггута скривилось.

— Предлагаешь освободить мою сестру? А зачем? Что хорошего уготовано ей в этом мире? Неужели ты настолько глуп, чародей? Тогда спроси шаманку, и она расскажет тебе, как т’лан имассы неумолимо уничтожали яггутов везде, где только находили. Какая жизнь ожидает здесь мою сестру? Жалкое прозябание? Долгие годы, полные скитаний? Я-то помню, смертный, каково это. Погоня, нескончаемая погоня. Едва лишь мы засыпали, как мать будила нас и тащила дальше, утопая в грязи. — Провидец кивнул в сторону шаманки. — Мы давно с нею знакомы. Это ведь она бросила нас с сестрой в портал Хаоса. Известное место. Его называют Разрывом.

— Я тогда ошиблась, — призналась т’лан имасска. — Я думала… я была искренне уверена, что портал ведет в Омтоз Феллак.

— Врешь! Пусть ты и отвергла этот ваш Ритуал, но в ненависти к яггутам не уступаешь своим неупокоенным соплеменникам. Убить двоих несмышленышей было бы слишком просто. И ты придумала для нас изощренную пытку.

— Говорю тебе: я была уверена, что спасаю вас и что вы попадете к своим.

— И что, потом ты не узнала правду? Не догадалась, куда нас забросила?

Женщина опустила глаза:

— Я не находила способа исправить то, что сделала.

— Ты просто струсила и сбежала! — крикнул яггут. — Ты…

— Что толку ворошить прошлое? — оборвал его Быстрый Бен. — То, что не было исправлено тогда, можно исправить сейчас. Верни Матерь на магический Путь Хаоса, и ты вызволишь оттуда свою сестру.

— Зачем? Чтобы т’лан имассы изрубили на куски нас обоих?

— Здесь он прав, — призналась шаманка. — Но даже это, яггут, лучше, чем вечные муки твоей сестры.

— Нужно лишь подождать, — прошептал Провидец. — Рано или поздно какой-нибудь глупец непременно забредет в те места и любопытства ради сунет нос в портал.

— Портал получит новую жертву и вытолкнет твою сестру. Так?

— Да! И т’лан имассы даже не будут знать об этом. Никто из них.

— Я бывал на развалинах Морна, — сказал Быстрый Бен. — Неподходящее место для маленьких детей. У меня есть предложение получше.

Яггут молча усмехнулся в ответ. Чародей подошел к нему и опустился на корточки:

— Омтоз Феллак. Твой магический Путь в осаде, верно? Т’лан имассы давным-давно пробили его защиту. И теперь, где бы его ни открыли, они об этом узнают. Узнают, где именно такое случилось, и придут туда…

Яггут молча смотрел на чародея. Быстрый Бен вздохнул:

— Штука в том, Провидец, что я нашел для него место. Такое, где можно… скрыться. Там т’лан имассы не сумеют его почувствовать. Омтоз Феллак может выжить, Провидец, во всей своей мощи. Выжить и исцелиться.

— Врешь!

— Слушай, что говорит этот маг, — пропищал человечек из прутиков и веревочек. — Он готов проявить милосердие, которого ты не заслуживаешь.

— Провидец, а тебе никогда не приходило в голову, что тобою манипулируют? — спросил Паран. — Ты ведь черпал свою силу вовсе не из Омтоза Феллака.

— Я пользовался тем, что смог найти, — огрызнулся яггут.

— Да. Ты нашел магический Путь Хаоса. А внутри его обитает некто, кого мы зовем Увечным Богом. Существо неимоверной силы. Его приковали и обрекли на страдания. Неудивительно, что Увечный Бог стремится уничтожить все магические Пути, включая и Омтоз Феллак. Твои желания, Провидец, его совершенно не волнуют. Ты просто оказался подходящим орудием, но не более того. Ты говорил его словами. Все, что происходило в Паннионском Домине, служило ему пищей. Разве яггутам было свойственно сеять разрушения? Даже ваши тираны не правили с такой жестокостью, как ты. Скажи, Провидец, для тебя до сих пор сладостны мысли о чужих страданиях? Неужели ты не ощущаешь, что сейчас ты уже не тот, каким был когда-то?

Яггут молчал.

«Боги, как мне хочется, чтобы Быстрый Бен оказался прав. Я тоже не верю, что безумие Паннионского Провидца исходило от него самого. И теперь я вижу: это безумие ушло…»

— У меня внутри… пустота, — признался яггут. — И все равно, почему я должен тебе верить?

— Освободи его, — попросил Быстрого Бена Паран.

— Еще чего не хватало!

— Пожалуйста, освободи. Нельзя говорить с пленником и ожидать, что он поверит твоим словам… Провидец, в том месте никто… понимаешь, никто не сможет манипулировать тобой. И что еще важнее — ты сумеешь заставить Увечного Бога заплатить за все его измывательства. Не забывай, у тебя есть сестра. Она так и осталась ребенком, которому нужно помочь вырасти. Ей требуется твоя забота.

— Вы оба слишком высокого мнения об этом яггуте, — заявила т’лан имасска. — Думаете, в нем еще остались крохи чести, порядочности и способности к состраданию? Мне все равно, стал ли он таким по собственному желанию или нет. Учитывая все, что он совершил — пусть даже и не по своей воле, — он изуродует душу этого ребенка, как некогда изуродовали его самого.

Паран пожал плечами:

— Тогда девочке повезло, потому что они с братом будут в том мире не совсем одни.

— Не совсем одни? — насторожился яггут. — Это как?

— Быстрый Бен, освободи его.

Маг вздохнул, а затем обратился к человечку из прутиков и веревочек:

— Таламандас, отпусти его.

— Не удивлюсь, если потом мы об этом горько пожалеем, — пискнул Таламандас и слез с груди яггута.

Магическая паутина задрожала и исчезла.

Паннионский Провидец встал. Он явно намеревался что-то сказать, но пока что нерешительно молчал, косясь на Финнэст в руках Быстрого Бена.

— А то… другое место… оно далеко? — наконец спросил яггут у Парана.

По человеческим меркам яггутской девочке было лет пять, не больше. Казалось, она заблудилась и, устав бродить по незнакомым местам, присела отдохнуть, сложив ручонки на коленях. Должно быть, копировала свою покойную мать. Малышка не плакала, не кричала и вообще держалась с таким абсолютно недетским достоинством, что у Парана на глаза навернулись слезы.

— Что она помнит? — спросила Килава.

— Надеюсь, ничего, — ответил Быстрый Бен. — Мы с Таламандасом об этом позаботились.

Наконец девочка заметила их. Встав с камня, она пошла навстречу. Провидец весь дрожал, неотрывно глядя на ребенка. Девочка искала знакомые лица, но не находила их. Ее шаги замедлились.

— Иди к ней, — велел Провидцу Паран.

— Но я не могу назваться ее братом.

— Тогда скажи, что ты — ее дядя.

Провидец нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Яггуты не отличались особой привязанностью к родственникам, — произнес он.

— Можно подумать, что люди этим отличаются! — поморщился капитан. — Ты не единственный, кому стоит усилий проявить заботу и сострадание. Тебе многое предстоит исправить, Паннион, начиная с собственной души, с того, чем ты стал. И пусть невинный ребенок — твоя родная сестра — станет в этом твоим проводником… Ну же, иди, чего стоишь? Вы нужны друг другу.

Яггут шагнул было вперед, но потом опять остановился.

— Капитан, — сказал он, поворачиваясь к Парану, — мне стыдно за все, что я сделал с твоим другом Током-младшим.

Он перевел взгляд на Килаву:

— Ты говорила, что у тебя есть брат.

Женщина кивнула:

— Он прошел Ритуал и стал неупокоенным, чтобы воевать с вами.

— Похоже, что тебя, как и меня, ждет дальнее странствие.

— Какое еще странствие?

— Путь к искуплению. Знай, заклинательница костей, что я не могу тебя простить. Пока не могу.

— И я тебя тоже, — призналась она.

— Каждому из нас придется этому учиться.

Яггут выпрямился и пошел навстречу сестре.

Девочка узнала соплеменника. Ее сердечко еще не разучилось любить. Прежде чем Паннион протянул руки ей навстречу, малышка распахнула ему свои объятия.

Громадную пещеру лихорадило. С ее кривых стен лилась водянистая грязь. Паран задрал голову, разглядывая ближайшего к нему великана, усыпанного алмазами. Его массивные руки, упиравшиеся в потолок, таяли на глазах. Свидетельства болезни Огни попадались повсюду. Мутные потоки несли в себе отраву.

Десятки точно таких же великанов с безмятежно детскими лицами поддерживали потолок. Если служители Огни и заметили появление незнакомцев, то не подали виду.

— Она спит, чтобы видеть сны, — прошептала Килава.

Быстрый Бен оглянулся на т’лан имасску, но ничего не сказал. Похоже, маг кого-то ждал.

Паран наклонился к Таламандасу:

— Ты ведь когда-то был баргастом, правда?

— Я им и остаюсь, Управитель Колоды. И внутри меня теперь обитают новорожденные боги.

«По правде говоря, я гораздо сильнее ощущаю в тебе присутствие Худа, нежели новых баргастских богов». Однако эту мысль капитан благоразумно оставил при себе.

— Скажи, Таламандас, это благодаря тебе Быстрый Бен смог перемещаться по магическим Путям?

— Да. Только я умею больше, чем просто уберегать от яда.

— Не сомневаюсь.

— А вот и она, — с видимым облегчением произнес Быстрый Бен.

К ним, опираясь на две палки, ковыляла дряхлая старуха, одетая в лохмотья.

— Добро пожаловать! — крикнул ей чародей. — А я уже начал было волноваться…

— Молодым недостает веры, и ты, Пустынный Змей, не исключение!

Старуха остановилась и, опираясь на одну палку, принялась рыться в складках своего ветхого одеяния. Наконец она извлекла камешек:

— Ты оставил мне этот камешек, помнишь? Я услышала твой призыв, маг… О, какая удивительная компания! Кровожадные яггуты. Т’лан имасска, да к тому же одиночница. Думаю, вы все не просто так здесь собрались. Только не надо ничего мне рассказывать. Меня такие вещи совершенно не занимают.

Ведьма подошла поближе к Провидцу. Цепкие, вовсе не старческие глаза скользнули по яггутской девочке.

— Спящая Богиня выбрала меня тебе в помощь, — сказала она яггуту. — Но сперва ты должен открыть свой магический Путь. Холодом ты победишь заразу Увечного Бога. Холод замедлит разрушение, придав твердость легиону служителей. Омтоз Феллак, яггут. Освободи его. Здесь. Сейчас тебя обнимет Огнь.

Паран поморщился:

— Как по мне, так не слишком удачная формулировка.

Старуха захихикала:

— Главное, чтобы он понял смысл.

— Надеюсь, ты не собираешься его убить?

— Не цепляйся к словам, солдат. Яггут, открывай уже свой магический Путь!

Провидец послушно кивнул и распахнул Омтоз Феллак.

Воздух стал вдруг очень холодным, заполнился изморозью и ледяным туманом.

— Ты не озябнешь, ведьма? — лукаво поинтересовался Быстрый Бен.

— А я сразу поняла, что ты не дурак, Пустынный Змей, — вновь прокудахтала она. — Ишь, сообразил ведь, что к чему.

— Честно говоря, это Хватку надо поблагодарить за подсказку: ведь именно она подала мне идею. В ту ночь, когда я встретился с Увечным Богом. Ну и плюс еще твои намеки на холод.

Однако старуха его уже не слушала. Ее острый взгляд был обращен к Килаве.

— Слушай меня внимательно, шаманка: ни ты, ни твои соплеменники не должны соваться на этот магический Путь. И никому не рассказывай про Омтоз Феллак.

— Я поняла тебя, ведьма. Похоже, здесь начинается моя собственная дорога к искуплению. Я уже столько раз отрекалась от своей родни, что без колебаний сделаю это снова. А сейчас я хочу покинуть это место, — добавила Килава, глядя на Быстрого Бена. — Ты поможешь мне отсюда выбраться?

— Уж лучше пусть нас выведет Управитель Колоды. Тогда мы не оставим следов.

Паран изумленно заморгал:

— Я?! Но как?

— Сотвори карту, капитан. Перед мысленным взором.

— Карту? И какую же?

Чародей пожал плечами:

— Тебе лучше знать. Придумай что-нибудь.

Солдаты отнесли все три тела в сторону и укрыли их простыми армейскими плащами. Возле одного из них стояла Корлат. Ворчун находился с другого конца, ближе к дороге. Труп Итковиана не перенесли к убитым малазанцам. Бывший несокрушимый щит оставался лежать там, где упал. Т’лан имассов рядом уже не было.

К Итковиану медленно приближались уцелевшие бойцы «Серых мечей». Все шли пешком, за исключением одноглазого Анастера. Тот ехал на своей кляче, равнодушно глядя по сторонам. Его не заинтересовала даже накренившаяся базальтовая крепость, что висела сейчас над ближайшей рощей.

На вершине холма, где убили Скворца, теперь стоял Каладан Бруд. Справа от него расположился Хумбрал Таур. Кафал с Хетаной встали слева.

Из арки Северных ворот нестройными рядами выходили воины Дуджека Однорукого. Ворчун ужаснулся, увидев, какие крохи остались от десяти тысяч малазанского войска. Близился закат, а впереди всех ждала долгая, очень долгая ночь.

Малазанские офицеры во главе с Дуджеком подошли к подножию холма. Среди них маячил страж Домина, который представлял капитулировавшую вражескую армию.

Верховному кулаку уже сообщили о гибели Скворца. Ворчун понял это по ссутулившимся плечам старого полководца, по тому, как тот нервно водил единственной рукой по своему морщинистому лицу.

Рядом с Каладаном Брудом открылся портал. Оттуда вышли несколько малазанцев во главе с Артантосом. Лица у всех были суровыми и торжественными. Безупречно чистые мундиры вновь прибывших казались символами далекого, почти забытого мира.

— Смертный меч! — услышал вдруг Ворчун.

К нему подошла женщина из его легиона.

— Чего тебе?

— Мы хотим поднять «детское знамя».

— Не здесь.

— А где?

Он указал на поле перед воротами:

— Там, среди наших павших.

— Но… но это же внутри тьмы.

Даруджиец кивнул:

— Верно. Там и поднимите.

— Будет исполнено, смертный меч.

— И хватит уже повторять этот дурацкий титул! Я — всего-навсего Ворчун, караванный стражник, который временно болтается без работы.

— Но вы не можете перестать быть смертным мечом Трейка, — тихо возразила женщина.

Ворчун сердито прищурился, готовый ответить резкостью. Кивком головы она указала на плац:

— Этот титул куплен кровью, командир.

Ворчуна передернуло. Он нехотя кивнул:

— Ладно, пусть будет так. Но я — не солдат. Я ненавижу войну. Терпеть не могу убивать.

«Довольно с меня сражений», — мысленно прибавил он, не решаясь произносить такие слова вслух.

Женщина молча вернулась к горстке соратниц.

Говоря от имени императрицы Ласин, Артантос — Тайскренн представил собравшимся рослого малазанца, лицо которого покрывали многочисленные шрамы. Этот человек постоянно морщился, словно бы страдал головными болями. Присланного императрицей наместника и правителя Черного Коралла звали Араганом.

Каладан Бруд терпеливо выслушал Артантоса и ответил, что официальные переговоры придется отложить до прибытия Аномандера Рейка, который обещал не задерживаться.

Ворчун заметил, что Дуджек смотрит вовсе не на посланца императрицы, а на Корлат и на три мертвых тела, прикрытых плащами. Дождь все лил и лил, и во влажном воздухе серым саваном повис дым городских пожарищ.

«И закончился день тот дождем и пеплом. Дождем и пеплом».

Он бежал и кричал от радости, а эхо многократно повторяло его вопли. Он вырвался из темницы боли, из тюрьмы костей. Ускользнул из липких чешуйчатых рук, из гнусного холодного подземелья.

Он вырвался из мира, где его кормили отвратительным холодным мясом, которое приходилось заталкивать в рот изуродованными пальцами и жевать, ощущая привкус собственной крови. Нет больше холодного пола, скользкого от наслоений грязи. Нет смрада испражнений, которые Матерь вылизывала своим языком.

«Бежать. Бежать и быть свободным».

Последовал взрыв боли, однако он угас так же быстро, как и вспыхнул. Кровь бурлила в жилах. Сбившееся дыхание выравнивалось, становясь глубоким.

Он открыл единственный глаз. Осмотрелся и увидел, что сидит верхом на крепкой ломовой лошади. Вокруг стояли солдаты в серых кольчугах и внимательно глядели на него. Судя по их искореженным и пробитым шлемам, здесь недавно произошло крупное сражение.

«Неужели я… обрел новое тело? Так кто же я теперь?»

К нему подошла женщина в доспехах:

— Ты хочешь покинуть своего бога?

«Моего бога? Живого мертвеца с душой жестокого яггута? Я не могу поклоняться Провидцу, объятому страхом и опаленному предательством… Тогда где же мой бог? Он вырвался на свободу и убежал. Он — зверь. Волк… Тогг. Мой, можно сказать, тезка… Ну да, его имя почти совпадает с моим…»

— Твоя душа покинула этот мир вместе с богами-волками. Тогг отпустил ее, не выдвигая каких-либо условий и требований. Ты вновь вернулся в смертный мир. Тело, которое нашла твоя душа, получило благословение. Теперь оно принадлежит тебе. Однако ты должен сделать выбор. Ты хочешь покинуть своих богов?

Ток оглядывал свои руки, ноги, туловище. Шевельнув кистью, провел по лицу длинными пальцами. Левого глаза не было: он нащупал в пустой глазнице бугорок недавнего шрама. Ничего, он уже привык смотреть на мир одним глазом. Зато его новое тело было моложе прежнего.

Ток посмотрел на женщину и застывших вокруг нее солдат. Все ждали его ответа.

— Нет, не хочу, — сказал он.

Солдаты опустились на одно колено и склонили голову. Суровая женщина улыбнулась:

— Добро пожаловать в наши ряды, смертный меч Тогга и Фандереи.

«Смертный меч… Когда-нибудь я снова вырвусь на свободу…»

Широкая равнина, куда Ланасса Тог привела Серебряную Лису, находилась в пределах магического Пути Телланна. На всем протяжении ее застыли в ожидании кланы т’лан имассов.

«Но они стали совсем другими. Как будто сбросили тяжкое бремя».

Молодую колдунью захлестнуло волной жгучей боли.

«Я столько раз обманывала ваши ожидания».

Пран Чоль вышел вперед:

— Приветствую тебя, Воззвавшая.

Серебряная Лиса поняла, что дрожит.

— Сможешь ли ты меня простить, Пран Чоль?

— Простить?! Тут нечего прощать, Воззвавшая.

— Я вовсе не собиралась отказывать вам окончательно, а только хотела отложить исполнение вашей просьбы. Думала, это лишь ненадолго — до тех пор, пока… пока…

— Мы понимаем. Не нужно слез. Не стоит плакать — ни по нам, ни по себе.

— Я… непременно освобожу вас, как уже освободила т’лан айев. Я избавлю вас от древней клятвы, и ничто вам больше не помешает пройти через врата Худа.

— Нет, Воззвавшая.

Серебряная Лиса чуть не задохнулась от неожиданности и изумленно уставилась на собеседника. А тот пояснил:

— Ланасса Тог принесла нам печальную весть. Наши соплеменники бьются на далеком континенте, что лежит к югу отсюда. Они гибнут, но не могут прекратить войну. Мы отправимся туда и спасем наших братьев и сестер.

— Но, Пран Чоль… — Ее голос дрогнул. — Ведь тогда ваши мучения продолжатся.

— Воззвавшая, мы должны спасти соплеменников. Для этого нам нужна сила Ритуала.

Усилием воли Серебряная Лиса подавила дрожь в теле и боль в душе.

— Пран Чоль, я отправлюсь вместе с вами. Вернее, мы, все четверо: Ночная Стужа, Рваная Снасть, Беллурдан и я.

— Воззвавшая, это большая честь для нас.

— Вы все… изменились. Что Итковиан сделал с вами? — все же решилась спросить она.

При упоминании этого имени головы в костяных шлемах дружно склонились.

У Серебряной Лисы перехватило дыхание.

«Да что же такое сотворил с ними этот человек?»

Пран Чоль долго размышлял над ответом, как будто хотел подобрать самые верные слова:

— Воззвавшая, оглянись вокруг. Посмотри на жизнь, которая пришла сюда. Почувствуй силу, исходящую из земли.

Подобный ответ смутил Серебряную Лису.

— Я не понимаю. В этом мире находится Обитель Звериных тронов. Тут есть духи рхиви… боги-волки…

Пран Чоль кивнул:

— И не только они. Ты создала — быть может, ненамеренно — мир, где Клятва Телланна разрушается. Т’лан айи вновь стали смертными. И это потребовало от тебя куда меньше сил, чем ты ожидала, ведь правда? Воззвавшая, Итковиан даровал нашим душам искупление и нашел здесь, в этом мире, сотворенном тобою, место для нас.

— Так он полностью… освободил вас?

— Нет, Воззвавшая. Подобное лишь в твоей власти. Но т’лан имассы пробудились. Наши воспоминания вновь стали живыми. Они живут в земле, что у нас под ногами. Мы вернемся к ним в тот день, когда ты нас освободишь. Пойми, Воззвавшая: мы жаждали освобождения и знали, что оно приведет нас к вратам Худа. Мы даже и мечтать не могли о другом пути.

— А теперь? — прошептала заклинательница костей.

Пран Чоль поднял голову:

— Нам до сих пор не понять, почему этот смертный так поступил. Мы не подозревали, что можно столь охотно взять на себя чужое горе.

Чувствовалось, что Пран Чоль сказал не все. Серебряная Лиса терпеливо ждала.

— Воззвавшая, — промолвил он наконец, — прежде чем отправиться в дальний путь, мы должны закончить еще одно дело.

Хватка сидела на черном от копоти камне фундамента и, чтобы не заснуть от неимоверной усталости, наблюдала за рхиви, которые бродили среди развалин, ища тела погибших. Она не знала, остались ли еще в этом городе жители. Может, прячутся в глубоких подвалах. Хотя вряд ли. Небось все умерли с голоду. Провидец и своих-то солдат не больно кормил.

Сжигателей мостов, погибших в крепости, уже увезли на повозках рхиви. Хватка и ее уцелевшие соратники продолжали вытаскивать тела мертвых товарищей даже тогда, когда башня вовсю рушилась. Несколько трупов помогли обнаружить тисте анди, применив свою магию. Тисте анди и сейчас оставались в этих местах, словно бы дожидались кого-то. Ни Парана, ни Быстрого Бена так и не отыскали. Хватка подозревала, что они просто ушли через магический Путь.

Зажженные факелы почти не разгоняли странную мглу, опустившуюся на город. В воздухе пахло дымом и каменной пылью. Издалека слышались протяжные голоса: не то кто-то стонал от боли, не то оплакивал умерших.

«Мы были такими… хрупкими. Нас уничтожили задолго до этого, еще под стенами Крепи, просто горстке уцелевших потребовалось много времени, чтобы это понять. Колотун, Ходок, Деторан. Ходячие трупы, которые продолжали вытягиваться в струнку и отдавать честь…»

Как всегда, неизвестно откуда появилась Мутная:

— Я сказала рхиви, чтобы нашу повозку попридержали у Северных ворот.

«Наша повозку. Повозку с мертвыми сжигателями мостов.

Первые в бою, последние в отступлении.

Ну, вот и все. Конец».

Яркая вспышка света заставила Хватку обернуться. Среди развалин открылся магический портал. Оттуда выскочил большой пес, за ним появились госпожа Зависть и двое сегулехов, несущие третьего.

— Кажется, тут что-то затевается, — пробормотала Мутная.

Лейтенант не очень поняла, что имеет в виду подруга, но спрашивать не стала.

— Здравствуй, Хватка, — ласково проворковала госпожа Зависть, увидев ее. — Как я рада, милочка, что ты жива и невредима! Ты видела, что учудил этот… седовласый наглец? Как тебе его фокус?

— Полагаю, речь идет обо мне? — послышался рядом громкий мужской голос.

Из сумрака вышел Аномандер Рейк.

— Жаль, я не знал, что ты в крепости, — сказал он, обращаясь к госпоже Зависти.

— А если бы знал? — игриво поинтересовалась она.

— Тогда опустил бы Семя Луны прямо на башню и превратил бы ее в порошок.

— Какие ужасы ты говоришь! — засмеялась госпожа Зависть.

— Что тебе здесь нужно? — рявкнул Рыцарь Тьмы.

— Ну, есть кое-какие дела, любовь моя. Так, по мелочи, ничего существенного. Что-то вид у тебя не слишком воинственный. Даже странно в такой день. Ведь еще день, правда? Просто ты напустил здесь сумраку.

— Не думала, что они знакомы, — шепнула Хватке Мутная. — Похоже, между ними что-то было!

— Тебе-то какая разница? — устало отозвалась лейтенант.

«Эта Зависть — особа непростая. Из такого пекла вылезла, а на телабе — ни пятнышка. Пташка из другого мира. А ведь там, в башне, мы стояли плечом к плечу».

Похоже, Аномандер Рейк вовсе не был рад встрече с давней знакомой.

— Что тебе надо? — хмуро спросил он.

— Неблагодарный! Я прошла едва ли не полконтинента, чтобы передать тебе крайне важное известие.

— Ну так говори, не тяни время.

Чародейка огляделась по сторонам и жеманно улыбнулась:

— Прямо здесь, любовь моя? Может, мы найдем более укромный уголок для приятной беседы?

— У меня мало времени, Зависть. Или говори здесь, или не задерживай меня.

— Что ж, я скажу. Сама удивляюсь, как мне еще удается сохранять спокойствие в ответ на столь явные дерзости!

— Хватит уже переливать из пустого в порожнее! Говори!

— Изволь, обладатель Драгнипура. Драконус, мой дорогой отец, замышляет побег — он хочет вырваться из цепей меча. Откуда я знаю? Как говорят, кровь нашептывает. Вот так-то, Аномандер.

Владыка Семени Луны лишь хмыкнул:

— Удивительно, что подобная мысль не пришла твоему папаше гораздо раньше. Ну, замышляет он побег. И что с того?

Госпожа Зависть сверкнула на него глазами:

— Твоя храбрость проистекает от безумия? Или ты забыл, каких усилий нам стоило убить его в первый раз?

Хватка оглянулась на Мутную. Та замерла, разинув от изумления рот.

— Что-то не помню, чтобы ты тогда особо напрягалась, — сказал Аномандер Рейк. — Просто стояла в сторонке и наблюдала за битвой…

— Верно. И как, по-твоему, к этому отнесся мой отец?

Рейк пожал плечами:

— Он знал достаточно, чтобы не просить тебя о помощи, Зависть… Хорошо, я учту твое предостережение. Однако пока я мало что могу сделать. Нужно подождать, пока Драконус оттуда не выберется.

Темные глаза женщины сузились.

— А скажи, любовь моя, знаешь ли ты что-нибудь об Управителе Колоды?

Тисте анди наморщил лоб:

— О смертном по имени Ганос Паран, который сумел забраться внутрь Драгнипура и вывел двух Гончих Тени через ворота Куральда Галейна?

— Ты просто невыносим! — топнула ногой госпожа Зависть.

Аномандер Рейк повернулся к ней спиной:

— Поговорили, и хватит.

— Но они же попытаются разбить меч!

— Да, это вполне возможно.

— Получается, сама твоя жизнь зависит от прихоти простого смертного!

Аномандер Рейк остановился и насмешливо посмотрел на собеседницу:

— Тогда я буду осторожен. С этой минуты.

Больше он ничего не сказал и пошел туда, где стояли тисте анди. Что-то сердито бормоча себе под нос, госпожа Зависть двинулась следом.

— Ты слышала? — спросила Мутная, когда они остались одни. — Ганос Паран! Наш капитан! Неужто правда?

— Голову ломать будем потом, — равнодушно ответила Хватка. — Так или иначе, нас это не касается. — Она встала. — Собирайся, подруга. Двинули к Северным воротам.

— Иди. Я тебя догоню.

— Только не задерживайся слишком долго. Буду тебя ждать возле арки.

— Хватка, погоди!

— Ну, чего еще?

— Ты сделала все, что могла.

— Ага, но вот только этого оказалось мало, да?

И, не дожидаясь ответа, лейтенант зашагала прочь.

Тисте анди молча расступились, пропуская ее. Хватка направилась к обгоревшей арке Северных ворот.

— Постой, лейтенант! — вдруг окликнули ее.

Она обернулась и увидела Аномандера Рейка.

Женщина невольно отвела взгляд от суровых, нечеловеческих глаз тисте анди.

— Я пойду с тобой, если не возражаешь.

От такого внимания Хватке стало не по себе. Она оглянулась на госпожу Зависть. Та склонилась над бездыханным сегулехом.

«А ты молодец, Зависть, не робкого десятка. Даже не дрогнула, когда с ним беседовала».

Должно быть, Сын Тьмы прочитал мысли спутницы.

— У меня нет желания продолжать разговор с этой женщиной, — сказал он. — Если же она решится привести в чувство своего сегулеха… а сейчас от нее вполне можно этого ожидать… мне вовсе не хочется возобновлять давнишний спор. Насколько я понимаю, лейтенант, ты со своим взводом идешь к холму за Северными воротами?

Хватка молча кивнула.

— Можно мне к вам присоединиться?

«Боги милосердные!»

Она глотнула дымного воздуха и произнесла:

— Боюсь, владыка, мы сейчас не самое приятное общество.

— Согласен. Зато вы — достойное общество. — (На этот раз Хватка выдержала его взгляд.) — Мне очень жаль, что я опоздал. Я не знал, что в башне были малазанские солдаты.

— Какая теперь разница? — вздохнула лейтенант, пожимая плечами. — Вон бойцов Дуджека в башне не было, но это их не уберегло.

Лицо тисте анди напряглось. Глаза сделались еще жестче.

— Печальное завершение нашего союза, — вздохнул Рейк.

Уцелевшие сжигатели мостов приблизились к ним. Они стояли молча. Хватка вдруг сообразила, что они слышали весь разговор. Слова сказанные и несказанные.

— Что касается нас, — ответила она, — то мы честно исполняли свои обязательства до самого конца.

«Мы. Те немногие, кого ты здесь видишь».

Видимо, Аномандер Рейк понял, потому что произнес:

— Тогда я бы хотел еще раз пройти вместе со своими верными союзниками.

— Почтем за честь, владыка.

— Значит, к ставке командования к северу от города?

— Так точно.

Повелитель тисте анди вздохнул:

— Там лежит павший воин, которому я хочу… отдать последнюю дань уважения…

«Да. Самая печальная новость за этот треклятый день».

— Как и все мы, владыка.

Так они и шли до самого холма: Рейк рядом с Хваткой и пятеро уцелевших сжигателей мостов сзади.

На вершине холма становилось людно. Живые шли проститься с погибшими.

— Знаешь, чего бы я хотела? — осведомилась Каменная.

— Понятия не имею, — пожал плечами Ворчун. — И чего же?

— Чтобы Харло тоже был здесь.

— Да, согласен.

— Пусть его хотя бы тут похоронили. Ему самое место здесь, среди других павших, а не под валунами на безвестной равнине.

«Наверное, она права. По сути, Харло стал первой жертвой на этой войне. И сегодня мы докончили то, что начиналось еще на подступах к Капастану».

— Помнишь мост через Серп? — спросила Каменная. — Ну, тот, что разворотил яггутский тиран? Харло сидел на его обломках и ловил рыбу. Мы тогда еще видели Семя Луны, как оно летело на восток. А теперь этот проклятый кусок базальта торчит у нас над головой.

Каладан Бруд и Дуджек приближались к Корлат, застывшей возле погибших. Вслед за полководцами шел Тайскренн. Он окончательно расстался с обличьем молодого знаменосца Артантоса.

Вокруг было на удивление тихо. Полное отсутствие ветра позволяло слышать все, о чем говорили на вершине холма. Дуджек встал рядом с Корлат, затем опустился на колени перед телами павших соратников.

— Кто из вас был здесь? — угрюмо спросил он, вытирая навернувшиеся на глаза слезы. — Кто видел, как все случилось?

— Я, — сразу же ответила Корлат. — И Тайскренн тоже. Когда вдруг появилась Серебряная Лиса, Каллор решил расправиться с нею. Вначале он ударил меня, чтобы не мешала. Наверное, следующим должен был стать Тайскренн. Каллор никак не предполагал, что у него на пути встанут Скворец и две малазанки — вечные стражницы Серебряной Лисы. Пока Каллор… расправлялся с ними, Тайскренн сумел собраться с силами и нанести ответный удар. Каллор был вынужден бежать к своему новому господину — Увечному Богу.

— Значит, Скворец вступил в поединок с Каллором? — Дуджек откинул плащ и некоторое время вглядывался в застывшее лицо своего друга и соратника. — Его подвела недолеченная нога…

Ворчун увидел, как Корлат, стоявшая позади Дуджека, замялась было, но затем все же сказала:

— Нет, верховный кулак. Она сломалась уже после смертельного удара.

Долгое время спустя главнокомандующий покачал головой:

— А ведь мы постоянно твердили ему, что нужно вылечиться как следует… Какое там! Скворец вечно отмахивался. Говорил: «Успеется…» И вот пожалуйста… А ты уверена, Корлат, что нога сломалась уже потом?

— Да, верховный кулак, уверена.

Дуджек нахмурился и вновь посмотрел на павшего друга:

— Скворец потрясающе владел мечом… Помнится, они не раз состязались с Дассемом Ультором и Ультору далеко не сразу удавалось пробиться сквозь его защиту. — Прославленный полководец обернулся к Корлат, затем перевел глаза на Тайскренна. — Да еще и эти… беззаветно храбрые женщины, которые прикрывали его с флангов. Сколько времени ты приходил в себя, высший маг?

Тайскренн поморщился, бросил сердитый взгляд на Корлат, а затем произнес:

— Лишь несколько мгновений, Дуджек. На несколько мгновений… опоздал. Увы, я уже ничем не мог им помочь…

— Верховный кулак, Каллор — крайне опасный противник, — вновь заговорила тисте анди. — И очень опытный воин.

Дуджек становился все мрачнее.

— Не вяжется как-то это все, — прошептала себе под нос Каменная. — Старик прав: по всему выходит, что сперва нога сломалась.

Ворчун схватил ее за руку, затем покачал головой:

— Не вмешивайся, у Корлат наверняка есть причины для подобного… обмана.

Каменная сердито фыркнула, но больше не произнесла ни слова.

Дуджек встал с колен:

— Я потерял друга.

От этих бесхитростных слов у Ворчуна вдруг защемило сердце.

«Я тоже потерял друзей. Сначала Харло… теперь вот… Итковиана».

Он отвернулся.

На вершину поднялся Аномандер Рейк. Карга, завидев его, тяжело взмахнула крыльями и отлетела в сторону. Рядом с Сыном Тьмы шла Хватка. Следом двигались Мутная, Молоток, Мураш, Штырь и Сапфир. Доспехи разорваны в клочья и покрыты запекшейся кровью, в глазах не осталось ничего живого.

К склонам подтягивались уцелевшие солдаты Однорукого. Несколько сотен из некогда десятитысячного войска. Потом подошли баргасты, рхиви, тисте анди и остатки армии Каладана Бруда. Все стояли молча, воздавая последние почести павшим.

Молоток направился к телу Скворца. Привычка целителя сказалась и здесь: он наклонился и стал осматривать раны, а потом… потом вдруг обхватил себя руками и зашатался. Дуджек не дал ему упасть. Молоток грузно опустился на землю и закрыл глаза.

«Есть раны, которые не заживают никогда. То, что увидел малазанский целитель, теперь будет преследовать его до конца дней, — подумал Ворчун. — Лучше бы Дуджек оставил тело Скворца под плащом».

Аномандер Рейк встал рядом с Корлат.

— Как ты намерена ответить на это? — после долгого молчания спросил он.

— Орфантал уже готов. Мы с братом выследим Каллора.

Рейк кивнул:

— Только не убивайте его. Он заслужил заточение в недрах Драгнипура.

— Хорошо, владыка.

Затем Сын Тьмы обратился к остальным:

— Верховный кулак Дуджек! Высший маг Тайскренн! Семя Луны умирает. Тисте анди были вынуждены покинуть базальтовую крепость. Я решил затопить ее на дне океана. Я прошу вашего позволения захоронить в ней тела троих малазанцев, вероломно убитых Каллором. Тяжело признаваться, но этот предатель оказался здесь по нашей с Брудом вине… Надеюсь, Семя Луны станет достойной усыпальницей для павших героев. — (Никто не произнес ни слова.) — И я прошу, чтобы все мертвые сжигатели мостов также были похоронены там, — добавил Рейк, обращаясь к Хватке.

— А там не хватит места всем нашим павшим? — осведомилась лейтенант.

— Увы, нет. Большинство чертогов внутри затоплены.

Женщина вопросительно посмотрела на Дуджека. Похоже, тот колебался.

— Кто-нибудь видел капитана Парана? — поинтересовался верховный кулак.

Воцарилось молчание.

— Ну что ж, лейтенант, тогда решение принимать тебе, — сказал он Хватке.

— Наших ребят всегда мучило любопытство. Им хотелось знать, как выглядит Семя Луны изнутри. Думаю, им там понравится, — выдавив из себя улыбку, ответила женщина.

Обоз расположился в лесочке, несколько севернее плаца и холма, где происходило прощание с погибшими. Однако семьсот двадцать два «Моттских разгильдяя» были заняты сейчас совсем другим. Они медленно подтягивались на поляну, и каждый тащил на плече здоровенный мешок с добычей, награбленной в Коралле.

В числе их более ранних трофеев был также и громадный стол. Массивную столешницу прислонили к стволу дерева так, что виден был рисунок на днище. Ножки давно отломились, но «разгильдяи» особо не расстраивались: наоборот, так было даже легче перевозить.

Изображение на столешнице уже какое-то время светилось, однако за сборами и хвастливыми рассказами, кто чем сумел разжиться, солдаты заметили это не сразу. А потом возле дерева начала собираться толпа, и потому недостатка в свидетелях удивительного происшествия не было. Несколько сотен «Моттских разгильдяев» собственными глазами видели, как из днища появились Паран, Быстрый Бен и какая-то темноволосая коренастая женщина. Все трое были покрыты ледяной коркой, которая немедленно растаяла, едва лишь портал закрылся.

Один из «разгильдяев» вышел вперед:

— Я — главный маршал Упертый Конь. Слыхали про братьев Стволовиков? Ну так я один из них. Я не против, когда к нам приходят в гости. Но уж больно странным образом вы заявились.

Паран, окоченевший от путешествия по Омтозу Феллаку, недоуменно посмотрел на «разгильдяя»:

— А что странного в нашем появлении, главный маршал?

— Я еще ни разу не видел, чтобы кто-то вылезал из стола, — почесывая в затылке, ответил Упертый Конь.

Чуть позже, когда Паран и Быстрый Бен шагали в сумерках к полю боя, чародей тихо рассмеялся. Капитан покосился на него:

— Что это тебя так развеселило?

— Шутки захолустья. Между прочим, молодец, который нас встретил, — один из самых опасных магов.

— Среди «Моттских разгильдяев» есть маги?

— Ну, может, это и не слишком подходящее для них слово. Правильнее называть их колдунами. Болотными колдунами. Из тех, у кого в волосах кора, а в бороде — тина. Спрячутся так, что будешь ходить рядом и не увидишь. Эти братцы Стволовики — все как на подбор. Правда, я слышал, что у них есть еще сестричка. Так с той лучше вообще не встречаться.

В ответ Паран лишь покачал головой.

Килава почти сразу же рассталась с ними, растворившись в сумраке. Паран чувствовал: т’лан имасске нелегко дались скупые слова благодарности. Но по крайней мере, ее прежняя враждебность исчезла.

Капитан и чародей шли по дороге, ведущей к городским стенам Коралла. Семя Луны висело у них над головой, истекая моросящим дождем и разбрасывая клочья тумана. В городе еще продолжались пожары, хотя завеса Куральда Галейна делала их тусклыми пятнами.

Все мысли Парана были заняты недавними событиями. Неужели он стал… «десницей искупления»? Вызволение яггутской девочки из портала в Морне потрясло его сильнее, чем все события этого страшного дня.

«Еще тогда… в окрестностях Крепи… я ощущал ее, эту крошку, запертую в тисках нескончаемых мучений и неспособную понять, что же такого она сделала, если заслужила столь чудовищное наказание. Ведь бедняжка верила, что они с братом отправляются к матери. Так им говорила Килава. Она держалась за руку брата.

Но мать так и не встретила ее, а брат вдруг исчез.

Одиночество ребенка. И тысячи лет подряд — ничего, кроме боли».

Быстрый Бен с Таламандасом, применив магию, сумели убрать из памяти малышки весь ужас случившегося. Возможно, тут не обошлось без помощи Худа, ибо только богу по силам не просто спрятать страшные воспоминания, но превратить память в чистый лист.

Яггутская девочка забыла, что у нее когда-то был брат. Вместо него появился дядя.

«И отнюдь не добрый и ласковый, — подумал Паран. — У Провидца и у самого хватает ран в душе».

Царство Огни обрело новых жителей и дало пристанище древнему магическому Пути.

Паран вспомнил, как Быстрый Бен говорил о «памяти льда». Зараза, распространяемая Увечным Богом, сжигала все на своем пути. Что можно противопоставить огню? Только лед. А ведь чародей честно предупредил Увечного Бога, что не позволит ему безраздельно хозяйничать, отравляя магические Пути.

Капитан усмехнулся. Быстрый Бен никогда не склонялся перед богами и не считал их всемогущими. Что ж, у мага были все основания гордиться собой. А почему бы и нет? Как-никак они же сумели выкрасть Провидца буквально из-под носа у Аномандера Рейка. Они исправили давнишний промах Килавы и удержали ее от мести. И теперь Паннионский Домин не угрожает более Генабакису, а сохранение Омтоза Феллака существенно замедлило распространение отравы, насылаемой Увечным Богом.

«А главное — мы вернули яггутской девочке столь давно отнятую у нее жизнь».

— Постой, капитан, — нарушил молчание Быстрый Бен, тронув спутника за плечо.

Склоны холма были плотно заполнены человеческими фигурами. Над их головами тускло мерцали факелы.

— В чем дело, Бен?

— У меня дрянные предчувствия, — прошептал маг.

Рассеявшаяся тьма унесла с собою и тела погибших: Скворца, двух малазанок и сжигателей мостов. Размещением павших внутри огромной летающей горы занимались тисте анди и Аномандер Рейк. Внешне все выглядело достаточно буднично: никакой торжественной церемонии не было.

Семя Луны медленно двигалось к морю, загораживая собой звездное небо. Еще немного — и оно исчезнет в сумраке ночи. Вместе с базальтовой крепостью уплывала ее тень, открывая вид на торговый тракт и на горстку воинов, собравшихся по другую сторону дороги. Они тоже прощались с кем-то из погибших, готовясь к его погребению.

Ворчун почти сразу же догадался, кого они хоронят.

— Пошли, — сказал он, схватив Каменную за руку.

Странно, но на этот раз она не противилась и не спрашивала, куда он ее тащит. Они спустились по склону. Кто-то пошел вслед за Ворчуном и Каменной, но те даже не обернулись, чтобы узнать, кто именно.

Люди, больше похожие на призраков, расступались, давая им пройти. Миновав дорогу и неглубокую канаву, Ворчун и Каменная приблизились к собравшимся.

«Серых мечей» осталось не больше сотни. Они воздавали последние почести тому, кто некогда был несокрушимым щитом Фэнера.

Насколько позволяли условия, «Серые мечи» привели в порядок форму и начистили оружие. Ворчун оглядел их. В основном капанские женщины и тощие новобранцы из числа бывших тенескариев. Анастер по-прежнему восседал на своей кляче. Однако в нем появилось нечто, заставившее Ворчуна пристальнее приглядеться к этому одноглазому парню.

«А он здорово изменился. Не понимаю, каким образом, но в нем исчезла прежняя пустота. Один Худ знает, что случилось с этим воякой, но теперь я почуял в нем… своего соперника».

Дестриант Вельбара стояла ближе всех к покойному Итковиану. Казалось, она старается запомнить черты его бледного лица. Солдаты вырыли не слишком глубокую яму. Скромная могила, в каких «Серые мечи» хоронили погибших соратников.

— Мы прощаемся с человеком, чья душа не может воссоединиться со своим богом, — начала Вельбара. — Что ожидает его по другую сторону врат Худа — этого не знает никто. Но мы знаем, что и там Итковиан не бросит тяжкую ношу, которую взвалил на свои плечи. Он и после смерти останется тем же, кем был при жизни. Несокрушимым щитом Фэнера. Вечная ему память.

Она уже хотела дать знак начать захоронение, когда из-за спин Ворчуна и Каменной вдруг вышел какой-то малазанский солдат со свертком в руках.

— Дестриант, я хочу проститься с Итковианом, — произнес он на даруджийском языке с сильным акцентом.

— Хорошо, мы не возражаем.

— Но, видите ли, я хотел бы еще… не знаю, как это лучше объяснить.

Вельбара вопросительно смотрела на малазанца. Тот развернул тряпку. В свете факелов блеснул шлем Итковиана.

— Вот. Еще там, возле Капастана, Итковиан предложил мне поменяться шлемами. Я не хотел, но он настаивал. Он говорил, что мой старый, помятый шлем лучше ему подходит. Да только неправильно это, дестриант. Разве можно хоронить его в чужом шлеме? Я пришел вернуть несокрушимому щиту его собственный.

Вельбара опять повернулась к покойнику и долго молчала.

— Нет, воин, — наконец сказала она. — Итковиан на такое не согласился бы. Утверждая, что твой шлем лучше ему подходит, он не лукавил. Но если этот шлем тебе дорог и ты хочешь забрать его назад, то…

Вельбара не договорила. Она обернулась и заметила, что малазанский солдат плачет.

А затем посмотрела куда-то ему за спину — и потрясенно распахнула глаза.

Вскоре туда уже смотрели все «Серые мечи».

Невдалеке молчаливыми рядами выстроились уцелевшие солдаты армии Дуджека. Тут же стояли тисте анди, рхиви, баргасты и черные моранты. Но Ворчуна и Каменную удивил не этот внушительный почетный караул. С востока к могиле Итковиана направлялись… т’лан имассы. С ними была и Серебряная Лиса.

«Серые мечи» оцепенели от изумления и молча смотрели на приближающихся неупокоенных воинов. Потом те остановились, пропуская вперед т’лан имасского шамана. В руках у него была истертая и поцарапанная морская раковина, висящая на кожаном шнурке.

— Мы хотим отблагодарить этого смертного за его великий дар, — обратился он к дестрианту. — Наши приношения станут курганом над его могилой. И никто не потревожит его покой. Если ты нам откажешь, мы воспротивимся и станем сражаться за свое право.

Вельбара, пораженная до глубины души, в ответ лишь молча покачала головой. Так же молча заклинатель костей подошел к Итковиану и опустил свое приношение ему на грудь.

«Вот уж не предполагал, что у тебя столько друзей, Итковиан», — подумал Ворчун.

Дары т’лан имассов были простыми и скромными: раковины, гладкие речные камешки, ветки. Наступила ночь, а неупокоенные воины все подходили и подходили. Только к утру, когда на востоке начали тускнеть звезды, последний т’лан имасс отошел от кургана. И тогда началась вторая волна приношений. Малазанский солдат положил на могилу шлем Итковиана. К нему добавлялись нехитрые предметы воинской амуниции, а также кольца, браслеты, ножи.

Последние солдаты покидали холм уже на рассвете. Над высоким курганом, слегка подрагивая, встало призрачное сияние магии Телланна. Ворчун вздохнул, закатал рукав и снял браслеты.

«Прости, Трейк. Учись жить с чувством утраты. Мы ведь живем».

Над Коралловой бухтой медленно восходило солнце, однако сам Коралл оставался погруженным в сумрак. Все это время Паран провел с Быстрым Беном. Они наблюдали, как солдаты прощались с Итковианом. Видели, как к молчаливой веренице дарителей присоединился и Дуджек: один солдат почтил память другого.

Капитан чувствовал себя ужасно оттого, что сам он не мог поступить так же. Парану казалось, что весть о гибели Скворца окончательно сломила, буквально раздавила его. На траурную церемонию они с Быстрым Беном опоздали. Паран даже не предполагал, что простой ритуал имеет для него такое огромное значение. Он бывал на похоронах прежде — еще ребенком, в Унте, — видел торжественные процессии, шел рядом со своими сестрами, с матерью и отцом, чтобы в конце концов оказаться у какого-нибудь склепа в некрополе, где тело очередного престарелого сановника предавали земле. Помнил длинные церемонии, во время которых ерзал и откровенно маялся, не испытывая ни малейшей скорби по абсолютно незнакомому человеку. Его удивляло, почему люди плачут над окоченевшим телом, из которого Худ уже забрал душу.

Когда умерли родители, его на похоронах не было. Паран утешался мыслью, что Тавора, щепетильно относившаяся к различного рода церемониям, наверняка сделала все необходимое.

Но сейчас прощание с погибшими было совершенно иным. Солдаты просто замирали, стояли навытяжку, неподвижно, и каждый оставался наедине со своими мыслями и чувствами. Общим было лишь горе, объединявшее их.

Но они с Быстрым Беном опоздали. Тисте анди успели забрать Скворца и других погибших сжигателей мостов. Паран чувствовал глубокую скорбь, и собственное сердце представлялось ему громадной темной пещерой: там вспыхивали и замирали отзвуки чувств, которые он не мог и не хотел показывать другим.

А Семя Луны тем временем неспешно отдалялось от Коралла. Базальтовая крепость летела уже совсем низко. Пройдет месяц или чуть больше, и магические силы, поддерживающие ее в воздухе, иссякнут. Это случится далеко от берегов, в открытом океане. В трещины вновь хлынет вода, и Семя Луны начнет тонуть, погружаясь в равнодушную морскую пучину…

— Капитан, а ведь мы еще можем туда успеть, — сказал Быстрый Бен.

— Успеть? Куда?

— В этот летающий камешек. Нарисуй Семя Луны. Ну, как тогда орла, помнишь?

Паран хотел было возразить, но у него вдруг перехватило дыхание. Помешкав еще немного, капитан опустился на корточки, разровнял пятачок земли, после чего указательным пальцем изобразил квадрат с закругленными углами, а внутри — грубый, однако вполне узнаваемый силуэт Семени Луны. Закончив рисунок, он выпрямился и кивнул Быстрому Бену.

— А теперь веди нас, — велел маг, уцепившись за плащ капитана.

«Легко сказать, веди. И как, интересно, я это сделаю? Нужно вглядеться в рисунок… Нет, так мы, чего доброго, окажемся на каком-нибудь скользком уступе и сорвемся в воду… Хватка говорила о Тронном зале Рейка. Значит, нужно мысленно представить его: тьма, дыхание Куральда Галейна. Тьма и мертвые тела, завернутые в погребальные одежды…»

Зажмурившись, Паран шагнул вперед, увлекая за собой Быстрого Бена, и…

Под ногами был камень. Капитан открыл глаза, однако это ничего не изменило: тьма по-прежнему оставалась непроглядной. Но он почувствовал, что воздух вокруг был иным. Паран сделал еще шаг. Быстрый Бен пробормотал заклинание, и у них над головой вспыхнул светящийся шар.

Они стояли в просторном помещении с высоким потолком. Сзади виднелись арка и уходивший во тьму коридор. Впереди, примерно в полусотне шагов, у дальней стены возвышался помост.

Громоздкий трон с высокой спинкой, который долгое время главенствовал на помосте, сейчас был сдвинут в сторону. Передние ножки его упирались в нижнюю ступеньку, отчего казалось, что трон вот-вот опрокинется. Середину помоста занимали три саркофага из черного дерева.

Саркофаги стояли также и вдоль стен. Простые, без узоров и прочих украшений. Чтобы они занимали меньше места, их расположили вертикально. На поверхности каждого подрагивала черная магическая паутина.

— Берегись же всякий, кто посягнет на покой усопших, — пробормотал Быстрый Бен.

— Охранительные заклинания? — спросил Паран.

— И не только. Тут, капитан, много чего наворочено. Но мы с тобой можем не опасаться. Саркофаги сжигателей мостов находятся ближе к помосту, по обе стороны… Гляди-ка, они и Меченого удостоили такой же чести. — Маг указал на саркофаг, который, с точки зрения Парана, ничем не отличался от остальных. — Отрава все же доконала его. Морант умер незадолго до того, как первая волна солдат Дуджека высадилась в городе. — Быстрый Бен медленно подошел к другому саркофагу. — А здесь… все, что осталось от Колотуна. Немного. «Ругань» взорвалась почти рядом с ним… Я знаю, Колотун, ты спас остальных от к’чейн че’малля. Хватка мне подробно все описала. А я непременно расскажу Скрипачу, когда его увижу. — Маг помолчал, затем повернулся к Парану и вдруг усмехнулся. — Так и вижу, как его душа подпихивает «шрапнель» под врата Худа.

Капитан тоже улыбнулся, хотя это стоило ему немалых усилий.

Они шли дальше, и Быстрый Бен негромким голосом называл имена павших товарищей:

— Черенок… Пальчик… Деторан… Недотепа… Карапуз… Соломка… Брыкун… Выдумщица… Гладыш… Десалия… Ходок… Надо же! Я думал, баргасты не отдадут его тело. Хотя… он был таким же сжигателем мостов, как и остальные. Ты не видишь, Паран, но он там внутри, под крышкой, до сих пор продолжает скалить зубы.

Быстрый Бен закончил перечислять погибших. Больше трех десятков сжигателей мостов. Отряд, отданный под командование Парана.

Подняться на помост им не позволила магия Куральда Галейна. Ее паутина, внешне такая хрупкая, создавала непреодолимую преграду.

— Чувствуется рука самого Рейка, — пробормотал маг. — Эти… заклятия. Он их лично накладывал… Кстати, ты знаешь, что подвело Скворца?

Паран знал. Хватка рассказала ему, при каких обстоятельствах погиб бородатый командор. Но Быстрому Бену нужно было выговориться, и Паран не перебивал его.

— Это все больная нога виновата: сломалась в самый неподходящий момент. Еще немного, и он бы добил Каллора. Надо же, как не повезло. А ведь история эта тянулась с самого Даруджистана. Когда началась заваруха с яггутским тираном, все вокруг пошло трещать и рушиться. А Скворец просто оказался в неудачное время в неудачном месте. Вот его тогда на празднике упавшей колонной по ноге и шарахнуло. Говорили ему: вылечи как следует ногу, иначе добром не кончится…

«А теперь Хватка и остальные не спускают глаз с Молотка. Боятся, как бы не покончил с собой. Целитель во всем винит себя. И совершенно напрасно. Попробуй-ка совладать со Скворцом! Ах, Молоток, сколько раз ты, бывало, пытался вразумить командора. А он вечно твердил в ответ: „Давай в другой раз. Мне сейчас не до этого… Нога меня почти не беспокоит. Так, иногда слегка побаливает… Вот закончим войну, и тогда я полностью в твоем распоряжении, целитель…“ Ты не виноват, Молоток. Солдаты гибнут сплошь и рядом, такая уж у них участь».

Чародей вынул из сумки камешек и опустил его на пол возле помоста.

— Возможно, мне захочется наведаться сюда снова, — объяснил он, сопроводив свои слова грустной улыбкой. — Вместе с Каламом…

Паран не обладал магическим чутьем Быстрого Бена и не знал, в каком из трех саркофагов покоится тело командора.

«Да и так ли это важно? И Скворец, и две отчаянные малазанки защищали Рваную Снасть до последнего вздоха. Все трое ни разу не подвели тебя, колдунья».

— Нам пора возвращаться, капитан, — нарушил его раздумья Быстрый Бен.

Они медленно пошли назад, к арке. Там маг остановился и произнес, всматриваясь в темный коридор:

— А ведь они все здесь оставили. Ничего не взяли с собой.

— О ком ты говоришь? — не понял Паран.

— О Рейке и его подданных. Бросили здесь все свое имущество.

— Странно, с чего бы это? Они же решили обосноваться в Черном Коралле. А там сплошные развалины.

Быстрый Бен пожал плечами.

— Тисте анди, — бросил он таким тоном, словно бы говорил: «Да кто же их разберет».

У них за спиной возник кособокий портал. Чародей хмыкнул:

— А у тебя определенно есть свой стиль, капитан.

«Точно, стиль под названием „криворукий неумеха“».

— Иди первым, маг. Я за тобой.

Когда Быстрый Бен исчез в портале, Паран еще раз оглянулся на Тронный зал Рейка. Светящийся шар быстро тускнел.

«Скворец, благодарю тебя за все, чему ты меня научил. И вам, сжигатели мостов, тоже спасибо за все. Я был для вас не слишком хорошим командиром, особенно под конец. Наверное, было бы справедливо, если бы я погиб, сражаясь рядом с вами… Вряд ли вы теперь нуждаетесь в моем благословении. Но я все равно благословляю каждого из вас».

И капитан скрылся внутри портала.

Светящийся шар в последний раз вспыхнул, будто фитиль догорающей свечи, и погас. Один свет сменился другим, который уже не увидели ни Быстрый Бен, ни Паран. От черной магической паутины исходило слабое сияние. Ее таинственный танец продолжался.

Странная, жутковатого вида карета громыхала по дороге, двигаясь в сторону Коралла. Кнут Эмансипора Риза гулял по черным спинам волов, заставляя их ступать быстрее.

Заметив карету, Ворчун встал посреди дороги, ожидая, когда она приблизится. Сообразив, что даруджиец все равно не уйдет, старый слуга, бормоча проклятия, натянул поводья. Волы остановились. Эмансипор постучал в стенку у себя за спиной. Шкура к’чейн че’малля загудела, как барабан.

Дверца кареты открылась, и оттуда выпрыгнул Бошелен. Следом выбрался Корбал Брош.

Бошелен встал напротив Ворчуна, но его выцветшие серые глаза смотрели вдаль — на город, подернутый черной дымкой.

— Потрясающе, — прошептал некромант. — Просто мечтаю там поселиться.

Ворчун безжалостно расхохотался:

— Напрасные надежды! В Черном Коралле обосновались тисте анди. К тому же город теперь является частью Малазанской империи. Думаешь, там потерпят… причуды твоего друга?

— Он прав, — плаксивым голосом отозвался Корбал Брош. — Меня лишат всех развлечений.

Бошелен улыбнулся:

— Не горюй, Корбал. Ты погляди, сколько вокруг свеженьких трупов. Видишь? И к’чейн че’маллей порубили на такие миленькие кусочки. Да из всего это мы сможем построить целый дом!

Брош заулыбался, словно капризный ребенок, которому показали игрушку.

«Боги милосердные, не дайте мне когда-нибудь снова увидеть эту улыбку», — взмолился Ворчун.

— А теперь, полосатый командир, — продолжал Бошелен, — будь любезен, дай нам проехать. Но вначале — один вопрос.

— Спрашивай.

— Мне совсем недавно передали письмо. Накорябано отвратительным почерком, да еще на куске коры. Некто со странным именем Упертый Конь извещает, что он вместе со своими братьями собирается меня навестить. Ты что-нибудь знаешь об этом человеке?

— Не слишком много, Бошелен. Но могу сказать: Упертый Конь и его братья — в высшей степени достойные люди. Тебе обязательно стоит с ними познакомиться.

— Может, ты посоветуешь, как мне их принять?

— Я не мастак давать советы. Но раз уж ты спрашиваешь… я бы для таких гостей нарядился во все лучшее.

— Вот как? Спасибо, командир. А теперь сделай любезность…

Ворчун махнул ему рукой и пошел дальше.

Высокий курган, выросший за ночь, уже успел получить название — Дар Итковиана. Неподалеку от него «Серые мечи» соорудили временный лагерь. Туда из города и близлежащих лесов стекались горстки изможденных, отощавших тенескариев. Среди них распространилась весть о чудесном перерождении Анастера. Для тенескариев забрезжила надежда на спасение.

«У „Серых мечей“ опять появятся новобранцы. Как и тогда, после Капастана. Эти тенескарии уже не вернутся к прежнему своему состоянию. Им тоже нужно возродиться. У незнакомца, что поселился внутри Анастера… у этого новоявленного смертного меча Тогга и Фандереи… будет много забот. — Ворчун решил, что пришло время присмотреться к парню повнимательнее. — Не удивлюсь, если он окажется лучшим смертным мечом, нежели я. Ишь как важно восседает на своей кляче. И вера в нем настоящая. Этот над своими богами смеяться не будет. Ну не странно ли, я уже готов возненавидеть этого одноглазого ублюдка».

Анастер проезжал через лагерь тенескариев. Отовсюду к нему протягивались иссохшие руки. Тенескарии стремились дотронуться до него самого или хотя бы до его лошади. Позади юноши шла дестриант Вельбара. Ворчун сразу уловил распространявшиеся от нее волны целительной магии. Тайный орден Тогга и Фандереи набирал силу.

Анастер выехал из лагеря. Заметив Ворчуна, он остановил лошадь и стал ждать, когда тот подойдет поближе.

— Если не ошибаюсь, ты — Ворчун, смертный меч Трейка? — спросил он прежде, чем бывший командир караванных стражников успел открыть рот. — Дестриант рассказывала мне про тебя. Я рад, что мы встретились.

Он обернулся и посмотрел назад. Тенескарии не решались следовать за ним, как будто существовала некая незримая преграда, не выпускавшая их из лагеря. Анастер спешился.

— Несокрушимый щит велит мне держаться на виду, — поморщившись, сообщил он, разминая затекшие ноги. — Еще немного, и я начну ходить как виканец.

— Ты сказал, что рад встрече со мной. Почему?

— Ну, ты же смертный меч, верно? Меня они тоже почему-то так называют. Я подумал, ну, в общем… Что это вообще означает, кстати?

— Ты не знаешь?

— Нет. А ты?

Ворчун долго молчал, затем ухмыльнулся:

— В общем, тоже толком не знаю.

Анастер вздохнул с нескрываемым облегчением. Шагнул ближе и встал напротив Ворчуна:

— Хочу тебе кое-что рассказать. Прежде чем попасть в это тело, я служил разведчиком в малазанской армии. Я никогда не жаловал храмы. Считал, что они нужны жрецам, которые обирают бедняков: дескать, им так сподручнее выманивать у глупцов последние деньги, дабы обеспечить себе безбедное существование. А теперь на меня самого смотрят как на жреца. Скоро чудес потребуют. И дестриант, и особенно несокрушимый щит. До чего суровая женщина! Ну чего они от меня ждут? Я же не могу стать таким, как этот их Итковиан. У меня прямо сердце разрывается всякий раз, когда слышу его имя, хотя я даже не был с ним знаком.

— А вот я его знал, Анастер. Если хочешь совет — не относись ко всему слишком серьезно. Думаешь, я мечтал стать смертным мечом Трейка? Я ведь раньше был обыкновенным караванным стражником. Жизнь меня не баловала, но я довольствовался тем, что имел, и чувствовал себя вполне счастливым.

— Жизнь не баловала тебя, а ты все равно был счастлив?

— Представь себе, да.

Анастер вдруг по-мальчишечьи улыбнулся:

— Я тут в лагере «Серых мечей» наткнулся на бочонок эля. Не найти ли нам укромный уголок, где можно посидеть и спокойно поговорить?

— Я не против. Можно я еще и Каменную с собой прихвачу? Это моя подружка. Думаю, она тебе понравится.

— Договорились. Ты иди за своей подружкой, а я за бочонком. А потом встречаемся здесь же.

— Только не говори о наших планах ни Вельбаре, ни Норуле. Незачем им об этом знать.

— Ни в коем случае! Ни слова не скажу, даже если они станут меня пытать… — Анастер вдруг замолчал. Ворчун увидел, что лицо парня сильно побледнело. Потом он мотнул головой. — До скорой встречи, друг.

— До скорой.

«Друг?.. Наверное, он прав».

Анастер проворно вскочил на лошадь. Сразу было видно, что он привык ездить верхом.

«А ведь это совсем другой человек. Похоже, и впрямь в теле тенескария поселился бывший малазанский воин».

Ворчун проводил его глазами и отправился разыскивать Каменную.

У подножия холма стояли четыре кареты Тригалльской торговой гильдии, от которых по-прежнему валил не то пар, не то дым. Быстрый Бен что-то обсуждал с предводителем каравана — роскошно разодетым грузным мужчиной. Даже издали было видно, насколько толстяк утомлен дорогой.

Паран находился на вершине того же холма и вместе со сжигателями мостов ждал Дуджека. Беседа Быстрого Бена с тригалльским магом явно затягивалась. А тут еще к ним подошел Крупп, и разговор превратился в довольно шумный спор.

— О чем это они там толкуют? — спросила Хватка.

— Понятия не имею, лейтенант.

— Я вот что хотела сказать, капитан…

Ее тон насторожил Парана.

— Что случилось?

— Напрасно вы оставили меня за главную, капитан. Я тут такую кашу заварила.

Чувствовалось, что Хватке тяжело и стыдно смотреть ему в глаза, но она не отворачивалась.

— Напрасно ты казнишь себя, лейтенант. По большому счету, это ведь я вас всех бросил.

— Дуджек рассказал мне, чем занимались вы с магом. Это было гораздо важнее. Там, в башне, мы уж, признаться, решили, что никакой победы не видать, паннионцы все равно нас сомнут. Мы думали, что обречены. А оно вон как все обернулось. Может, вы и сами до конца не понимаете, насколько важно то, что сумели сделать вы с Беном. А я… я все испортила.

— Неправда, лейтенант, ты вышла из развалин цитадели сама и вывела уцелевших. Разве этого мало?

— Согласен, — послышался голос незаметно подошедшего к ним Дуджека.

На прославленного полководца было тяжело смотреть. За какие-то сутки он постарел на десять лет. Верховный кулак стоял ссутулившись, его единственная рука дрожала.

— Лейтенант, собери всех сжигателей мостов. Мне нужно с вами поговорить.

Хватка махнула, подзывая остальных.

— Все здесь? — осведомился Дуджек. — Хорошо. А теперь слушайте, что я вам скажу… Половина одной из тригалльских карет забита монетами. Это жалованье сжигателям мостов с учетом всех задержек и недоплат. Мертвым, как известно, деньги не нужны, а вот живым очень даже пригодятся. Там хватит на то, чтобы каждый из вас купил хороший дом и жил в свое удовольствие, до конца дней не заботясь о хлебе насущном. Тригалльцы отвезут вас в Даруджистан. Возвращаться в пределы Малазанской империи не советую. Мы с Тайскренном и Араганом официально засвидетельствуем, что все сжигатели мостов якобы погибли при штурме крепости и в сражениях внутри ее… Только не вздумайте мне возражать! Скворец хотел, чтобы эта война стала для вас последней… Он и сам собирался уйти из армии… Надеюсь, вы исполните последний приказ своего командира.

Да, в Даруджистане вам предстоит выполнить важное поручение. Тригалльцы привезли туда одного человека. Беднягу, можно сказать, буквально вытащили с того света. Сейчас его выхаживает высший алхимик Барук. Этот человек — малазанец. Он очень хочет видеть соотечественников, и прежде всего — малазанских солдат. Помогите ему, чем сумеете, а когда убедитесь, что сделали для него все возможное… вы вольны отправляться куда пожелаете.

Дуджек поочередно взглянул на каждого из них и удовлетворенно кивнул:

— Не люблю долгих речей. Тригалльцы ждут вас. А ты, капитан, задержись. Мне нужно переговорить с тобой. Хватка, будь любезна, позови сюда высшего мага Быстрого Бена.

— Высшего мага?! — изумленно вытаращила глаза лейтенант.

— Хватит уже этому хитрецу прятаться. Тайскренн настоял. Ну же, поторопись!

— Есть!

Паран глядел вслед спускающимся с холма сжигателям мостов. Дуджек трясущейся рукой смахнул с лица слезы и сказал:

— Пойдем со мной, капитан.

Паран последовал за ним.

— Ловко вы все устроили, верховный кулак, — заметил он. — Наверное, они рады.

— Не знаю, Ганос. Просто я сделал все, что смог. Я не хотел, чтобы последние из сжигателей мостов погибли на поле боя или при осаде очередного города. Довольно уже с них сражений. А я с остатками своего войска отправляюсь в Семиградье, на подмогу карательной армии адъюнктессы Таворы. Хочешь поехать с нами?

Паран помотал головой:

— Никак нет, не хочу.

Дуджек кивнул, словно бы и не ждал другого ответа.

— В карете у тригалльцев есть и твоя доля денег. Отправляйся в Даруджистан вместе со своими соратниками и с моим благословением. Официально ты будешь числиться погибшим при взятии Коралла.

— Спасибо, верховный кулак. Теперь я понимаю, что вообще напрасно выбрал для себя воинское ремесло. Наверное, я не гожусь в солдаты.

— Довольно об этом, капитан. Можешь думать о себе что угодно, но для нас ты был и останешься благородным человеком.

— Аристократом?

— Я говорю не о происхождении, Ганос. Благородство — не титул и по наследству не передается. Оно определяется поступками. В наши дни истинное благородство — большая редкость.

— Позвольте с вами не согласиться, верховный кулак. Если за время моего пребывания на Генабакисе во мне поубавилось заносчивости и нетерпимости, то за это я должен благодарить все тех же сжигателей мостов. Я многому у них научился.

— Тебе пора, Ганос Паран. Тригалльцы не любят ждать. Иди-ка лучше к остальным сжигателям мостов.

— Слушаюсь! Прощайте, верховный кулак.

— Прощай.

На пути к тригалльским каретам Паран вспомнил слова Дуджека и чуть не споткнулся.

«„К остальным сжигателям мостов…“ Так он сказал… Что же, меня все-таки причислили к ним, пусть и ненадолго».

Не обращая внимания на угрюмых солдат, Ток — Анастер остановился возле небольшого шатра, который ему выделили «Серые мечи».

«Да, я помню Анастера. Однако это всего лишь память тела, а больше меня с предводителем тенескариев ничего не связывает».

Он спрыгнул с седла и вошел в шатер. Достав бочонок, Ток запихнул его в кожаный мешок, перекинул через плечо и вернулся к своей кляче. Только усевшись в седло, он заметил стоявшего рядом незнакомца. Человек этот явно не был ни тенескарием, ни солдатом «Серых мечей». Судя по поношенному одеянию, он скорее принадлежал к какому-нибудь баргастскому клану.

Все тело незнакомца и его лицо покрывали шрамы. Такого количества шрамов на одном человеке Ток никогда еще не видел. Но его поразило не только это. От молоденького — лет двадцать, не больше, — парнишки веяло удивительным спокойствием. Скуластое лицо с вдумчивыми темными глазами. И, что странно для баргаста, никаких косичек с вплетенными в них амулетами: длинные черные волосы просто спускались на плечи.

Ток был уверен, что видит этого человека впервые.

— Здравствуй, воин! Тебе что-нибудь от меня нужно? — спросил он, досадуя на внезапную задержку.

Незнакомец покачал головой:

— Мне хотелось лишь взглянуть на тебя и убедиться, что с тобой все благополучно.

«Ну конечно, он принимает меня за Анастера. Должно быть, это один из друзей предводителя тенескариев. А может, кто-то из его лейтенантов. Хотя вряд ли: тех я помню. Ладно, не буду его разочаровывать».

— Спасибо, я в порядке. Жаловаться вроде как не на что.

— Я очень рад. — Юноша улыбнулся, коснувшись ладонью бедра Тока. — Я ухожу, брат. Знай, что ты останешься в моей памяти.

Продолжая улыбаться, странный незнакомец прошел мимо ошеломленных «Серых мечей» и скрылся в лесу.

Ток глядел ему вслед.

«Кажется, я все-таки где-то видел этого парня… Что-то… такое знакомое в его походке…»

— Смертный меч!

К нему шла Норула — несокрушимый щит «Серых мечей».

— Все потом! — отмахнулся он нее Ток, натягивая поводья. — У меня срочное дело!

Он развернул лошадь.

— А теперь, подруга, посмотрим, умеешь ли ты скакать галопом, — вполголоса произнес он, ударив пятками по бокам клячи.

Сестра ждала его в условленном месте.

— Ну что, попрощался? — спросила она.

— Да.

Они углубились в лес.

— Я скучала по тебе, брат.

— Я тоже по тебе скучал.

— Смотрю, ты без меча.

— Ага. Думаешь, он мне еще понадобится?

Сестра наклонилась к нему поближе:

— Теперь даже еще больше, чем прежде, как мне кажется.

— Может, ты и права. Тогда нам нужно поискать подходящую каменоломню.

— Есть такая. Далеко отсюда, в отрогах Баргастовой гряды. Там попадается кремень цвета крови. Я поколдую над ним, чтобы не крошился и не ломался.

— Как когда-то прежде, давным-давно?

— Да, брат. Как в былые времена.

Двое сегулехов бесстрастно наблюдали, как госпожа Зависть снимает с Мока магические заклинания. К Третьему медленно возвращалось сознание. Глаза под маской были затуманены болью.

— Что, дорогой, сильно тебе досталось? — участливо спросила чародейка.

Мок с трудом сел и огляделся. При виде братьев его глаза сразу сделались жесткими и суровыми. Госпожа Зависть тоже взглянула на сегулехов и понимающе вздохнула:

— Да, милый, твои братья выглядят не лучшим образом. Да и сам ты, Третий, тоже. Должна сообщить, что твой фасад… слегка потрескался.

Сегулех встрепенулся. Протянув руку, он осторожно дотронулся до маски и обнаружил слева тонкую трещину, тянущуюся почти через все лицо.

— Ох, дорогой, нам всем пришлось нелегко, — продолжала женщина. — Только представь: Аномандер Рейк, которого вы зовете Седьмым, бесцеремонно выгнал нас из города.

Мок, пошатываясь, встал на ноги. Повертел головой, оглядываясь по сторонам.

— Узнаёшь? Да, мой дорогой, мы опять в лесу. Почти в тех же самых местах, где тогда высадились. Нравится вам это или нет, но ваша карательная миссия закончилась. Паннионского Домина больше не существует, и теперь никто не будет присылать на ваш остров жрецов. Так что вам, мои угрюмые слуги, пора возвращаться домой.

Мок осмотрел свое оружие. И заявил:

— Нет. Мы потребуем встречи с Седьмым. И поединка с ним.

— Глупыш, он не станет с тобой встречаться. Да тебя и близко к Аномандеру Рейку не подпустят. Тисте анди плевать на ваши представления о чести. Вместо поединков они уничтожат вас всех своей магией. Что с них взять? Дети Матери Тьмы издревле отличались безразличием ко всему… Поэтому, мои дорогие, я решила проводить вас домой. Не правда ли, весьма великодушно с моей стороны?

Мок смотрел на нее, молчание затягивалось.

Госпожа Зависть одарила сегулеха ослепительной улыбкой.

На подступах к Баргастовой гряде воинство Белолицых начало распадаться: вначале на племена, затем на семьи, каждая из которых избирала свой путь к родным местам. Хетана шла вместе с Кафалом, держась позади отца и его ближайших сподвижников.

Светило яркое, но нежаркое солнце. С берега, до которого было всего каких-нибудь двести шагов, тянул приятный ветерок. Где-то к полудню Хетана и Кафал нагнали двоих путников. Ни один из них не мог похвастаться ростом, зато оба были крепко сбитыми. Они неспешно шли вдоль берега.

«Вроде похожи на баргастов, но вот только непонятно, из какого клана», — подумала Хетана. Она сразу же заметила, что тело незнакомца сплошь исполосовано шрамами.

— Привет вам, путники! — крикнула женщина.

Оба удивленно обернулись: явно не рассчитывали кого-либо встретить в здешних местах. По их лицам Хетана сразу поняла, что это брат и сестра. Баргастка удовлетворенно хмыкнула.

— Эй, как тебя зовут? — спросила она незнакомца.

— Онос Т’лэнн, — ответил он. И улыбнулся так, что у нее отчаянно заколотилось сердце.

Хетана подошла ближе, кивнула темноволосой спутнице Оноса Т’лэнна, а затем опять уставилась на мужчину и тихо сообщила ему:

— А я вижу больше, чем ты думаешь.

Молодой воин вскинул голову:

— Правда? И что же ты видишь?

— Ну, например, могу определить, что ты уже очень давно не лежал в объятиях женщины. Ну что, угадала?

У него округлились глаза.

«Боги, какие чудесные глаза! Глаза моего возлюбленного».

— Ты права, — сказал он, улыбнувшись еще шире.

«Еще бы, любовь моя, я не была права!»

Эпилог

Паран распахнул ногой дверь. Вошел внутрь, снял с плеча тяжелый мешок, набитый золотыми монетами:

— Эй, Рейст! Куда ты запропастился?

Из сумрака выступил яггут в доспехах, подошел к малазанцу и встал рядом.

— А я решил обосноваться здесь, — сообщил ему Паран.

— И правильно, — проскрежетал в ответ Рейст.

— Хватит уже с меня этого проклятого постоялого двора! Я и так промучился там целых три недели! Больше не могу! Так что волей-неволей набрался смелости, чтобы поселиться в зловещем доме Азата. И могу сразу сказать: дворецкий из тебя никудышный. Придется, приятель, тебя кое-чему научить.

— У входа по-прежнему лежат два тела, — напомнил яггут. — Что ты намерен с ними делать?

— Пока еще не решил. Что-нибудь придумаю. А пока собираюсь потратить часть своих золотых монет. Как говорится: «Меньше имеешь — крепче спишь». Тут ведь сегодня одно заведение открывается. Слышал, небось?

— Нет, Управитель Колоды, я ничего про это не знаю, — отозвался великан в доспехах.

— Серьезно? Хотя что с тебя возьмешь? Короче, я пообещал прийти. Сомневаюсь, правда, что там нынче еще кто-нибудь появится. Ну разве только Крупп и Колл с Мурильо.

— И куда же ты пойдешь, Управитель Колоды?

— Зови меня просто Ганосом. Или Параном. Договорились? Куда я пойду? Да в новую таверну Хватки, куда же еще!

— Я ничего не знаю о…

— Понятное дело, не знаешь, потому я тебе и рассказываю.

— Меня не интересуют подобные места, Ганос Паран, Управитель Колоды.

— Ну и напрасно, Рейст. Тебе же хуже. Между прочим, Хватка с подружкой ухлопали половину своих денег на эту безумную затею.

— Безумную?!

— Ты не знаешь значения этого слова?

— Я слишком хорошо знаю значение этого слова, Ганос Паран, Управитель Колоды.

Паран начинал терять терпение. Он взглянул на Рейста, пытаясь понять, уж не издевается ли над ним яггут. Увы, в глазных прорезях шлема были видны только тени. Малазанец слегка вздрогнул, но невозмутимо продолжил:

— Ну так вот: они купили храм К’рула вместе с колокольней и прочим. И устроили в здании…

— Таверну.

— Да. Но храм К’рула издавна считается нечистым местом. Его и днем-то обходят стороной.

— Понимаю, — сказал Рейст, отворачиваясь от него. — Наверное, при таком раскладе с них много не запросили.

Паран оторопело уставился в спину яггуту.

— Ладно, ступай, — сказал малазанец. — Увидимся позже!

И услышал негромкий ответ:

— Если тебе так будет угодно…

Выйдя из обветшалых ворот, Паран едва не споткнулся о калеку, рассевшегося у края сточной канавы. Лицо нищего скрывал глубокий капюшон. Из-под ветхого плаща к малазанцу протянулась грязная тощая рука.

— Подай монетку, добрый господин! Всего лишь одну монетку!

— Тебе повезло, старик. Сегодня ты получишь больше.

Ганос запустил руку в кошелек на поясе и достал горсть серебряных монет.

Нищий хмыкнул и подполз к нему поближе. Паран обратил внимание, что ноги у него волочились по земле, будто сухие прутья.

— О, да ты, я вижу, состоятельный человек. А хочешь стать еще богаче? Выслушай меня, добрый господин. Мне нужен помощник. Надежный помощник. У меня есть золото. Да, клянусь тебе, я говорю правду. Золотые монеты даруджистанской чеканки. Спрятаны в надежном месте на склоне Тахлинских гор. Целое состояние, добрый господин! Нужно лишь дотуда добраться. Это не так далеко.

Паран бросил калеке монеты и насмешливо поинтересовался:

— Уж не нашел ли ты древний клад?

— Не все ли тебе равно, добрый господин, каково происхождение этих монет? Главное, что их много, очень много. Я вполне удовлетворюсь половиной. Вторая половина по праву будет твоей. Твои затраты на поездку окупятся с лихвой.

— Мне вполне хватает того, что у меня есть, — улыбнулся Паран. Он отошел от нищего, затем обернулся и добавил: — Не советую тебе надолго задерживаться у ворот. Наш дом не очень-то любит чужих.

Услышав подобное заявление, старик почему-то съежился. Голова его склонилась набок.

— Ты прав, — пробормотал он, — этот дом не любит. Но я знаю другой, где привечают чужаков…

Слова калеки показались Парану полной бессмыслицей. Он лишь пожал плечами и зашагал прочь. За его спиной слышался надсадный кашель нищего.

Взгляд Хватки постоянно возвращался к немолодому мужчине, примостившемуся на стуле у стены. Он сидел сгорбившись, сжимая в руках свиток пергамента, исписанный мелким почерком. Барук сделал все возможное, чтобы воскресить истерзанное тело этого бедолаги, но даже необычайный талант алхимика имел свои пределы, и потому несчастный больше смахивал на живой труп.

Хватка и ее соратники знали имя этого человека. Равно как и то, откуда его привезли в Даруджистан.

С самого момента возвращения к жизни он не произнес ни слова, хотя Барук утверждал, что гортань у него не пострадала и говорить он может. Однако имперский историк Дукер упорно молчал. Почему? Этого не знал никто.

Хватка вздохнула. Ей казалось, что сегодня, в день торжественного открытия «К’руловой таверны», в заведении будет не протолкнуться. Но, увы! Почти все столы в просторном зале пустовали. Заняты были лишь два. За одним, что стоял рядом с пылающим очагом, сидели Паран, Штырь, Мутная, Мураш, Молоток и Сапфир. Все шестеро глядели на огонь и молчали. За другим столом расположились Крупп, Мурильо и Колл. И все — больше посетителей не было.

«Боги милосердные, похоже, наша с Мутной затея провалилась! И зачем только мы послушались Мураша? Вот же дуры…»

Входная дверь распахнулась. Хватка с надеждой повернула голову, но это оказался всего-навсего Барук. Ненадолго остановившись у двери, высший алхимик побрел туда, где сидели его друзья.

— Наконец-то! — воскликнул Крупп. — Достойный Барук, мужественный защитник Даруджистана, лучший друг не менее достойного и мужественного Круппа! Едва ли сегодня для вас нашлось бы более подходящее общество. Присаживайтесь за наш стол. А пока все с нетерпением ожидали вашего появления, Круппу не оставалось ничего иного, как развлекать своих давнишних и недавно обретенных друзей, ибо кем еще могут доводиться Круппу эти угрюмые воины, еще не успевшие освоиться в славном граде Даруджистан и привыкнуть к мирной жизни… Так вот, в ваше отсутствие, досточтимый Барук, Крупп тешил собравшихся абсолютно правдивыми рассказами о том, как он и тот, чье имя носит сия таверна, решили создать новый мир.

— Ты уже закончил свои правдивые рассказы? — спросил Барук, подходя к столу.

— Да, однако Крупп с превеликой радостью…

— Вот и прекрасно. Я с удовольствием их послушаю, но не сейчас, а как-нибудь в другой раз.

Высший алхимик взглянул на Дукера. Имперский историк по-прежнему сидел, не поднимая головы, вперив взгляд в пергаментный свиток, который крепко держал в руках.

— Хватка, у тебя найдется подогретое вино с пряностями? — вздохнув, спросил Барук.

— Конечно, господин алхимик. Вон, стоит у самого очага, чтобы не остывало.

Мураш встал, налил Баруку вина и подал ему кружку. Хватка покинула стойку и подошла к соратникам.

— Что ж, вот такое у нас получилось торжественное открытие таверны, — сказала она. — Не будем сетовать на судьбу. Огонь славно полыхает в очаге, выпили мы уже достаточно, и, наверное, сейчас самое время рассказать что-нибудь интересное… Нет, Крупп, только не ты! Мы и так уже вдоволь наслушались твоих историй. Но вот Барук, например, и Колл с Мурильо, наверное, захотели бы узнать, как мы все-таки взяли Коралл.

Колл подался вперед:

— Ну, Хватка, неужели ты наконец-то заговоришь? А то мы ведь уже давно тебя просили!

— Может, потом я что-нибудь и добавлю. Пусть капитан начнет. Налейте ему кружечку.

Паран поморщился:

— Зачем ворошить былое? Признаюсь честно, мне не слишком хочется даже мысленно возвращаться туда, откуда нам всем посчастливилось выбраться.

— Ты прав, капитан, — поддержал его Мураш. — Что проку в истории, которая снова разобьет нам сердца?

— Есть прок, — вдруг послышался тихий, отрешенный голос Дукера.

Все разом замолчали, повернувшись к нему.

Имперский историк впервые за весь вечер поднял голову и оглядел собравшихся:

— Есть ли в этом прок? Да, и немалый. Однако время для вашего повествования, сжигатели мостов, еще не настало. Пока рано. Еще очень рано.

— Наверное, вы правы, Дукер, — поддержал его Барук. — Мы хотим слишком многого…

— От них? Да.

Историк опять вперился взглядом в свой свиток и затих. Воцарилась напряженная тишина. Хватка уже подумывала, не вернуться ли ей за стойку, когда Дукер заговорил вновь:

— Позвольте мне все же… разбить вам сердца, но другой историей. Я расскажу вам о «Собачьей цепи» Колтейна, виканского полководца из клана Ворона, которого незадолго до начала событий, о которых пойдет речь, назначили командующим Седьмой армией…

На этом заканчивается третье сказание

из «Малазанской книги павших»…

Глоссарий

ПАННИОНСКИЙ ДОМИН

Паннионский Провидец — жестокий правитель Паннионского Домина.

Септарх — правитель одной из семи областей Домина и одновременно командующий армией этой области.

Урды — отборные пехотные части фанатичных приверженцев Провидца.

Урдомин — командир урдов.

Стражи Домина — фанатичная секта воинов-жрецов.

Бетаклиты — средняя пехота.

Беклиты — регулярная пехота (также известны как «Сотня тысяч»).

Бетруллиды — легкая кавалерия.

Бетакуллиды — средняя кавалерия.

Скаландии — стрелки.

Десандии — саперы.

Тенескарии — крестьянская армия.

КАПАСТАН

«Серые мечи» — воинское братство приверженцев Фэнера; наемники, нанятые принцем Джеларканом для защиты города от Паннионского Домина.

Совет масок — собрание верховных жрецов, являющихся выразителями воли четырнадцати Взошедших.

Джидраты — солдаты, состоящие на службе при четырнадцати городских храмах; собственная армия Совета масок.

Капантальский гарнизон — городской гарнизон, дружина принца Джеларкана.

Коралльская рота — приверженцы принца Арарда, правителя Коралла в изгнании.

Лестарийская гвардия — солдаты бывшей дворцовой гвардии Леста, бежавшие в Капастан после захвата их города войсками Паннионского Домина.

Даруджийский квартал — квартал в центральной части Капастана.

Невольничья крепость — старинная даруджийская цитадель, в которой обосновался Совет масок.

НАРОДЫ, ПЛЕМЕНА И КЛАНЫ

Баргасты (нечеловеческая раса) — воинственный кочевой народ, представителей которого можно обнаружить на разных континентах. Включают в себя клан Ильгресов и клан Белолицых (племенной союз сенанов, гилков, акратов, баренов и нит’риталов).

Даруджийцы — этническая группа людей, проживающих на севере Генабакиса.

К’чейн че’малли (нечеловеческая раса) — легендарный народ; одна из четырех коренных рас, предположительно вымершая.

Моранты (нечеловеческая раса) — военизированная цивилизация с центром в Облачном лесу (север Генабакиса).

Рхиви — скотоводы-кочевники, живущие на равнинах Центрального Генабакиса.

Т’лан имассы — одна из четырех коренных рас; ныне бессмертные (также известны как армии в Рассеянии).

Кланы

Логросовы, стражи Первой империи

Кроновы, первыми явившиеся на Слияние

Бетруловы (исчезнувшие)

Ифейловы (исчезнувшие)

Бентрактовы (исчезнувшие)

Оршановы (исчезнувшие)

Керлумовы (исчезнувшие)

Тисте анди (нечеловеческая раса) — древняя раса.

Тисте эдур (нечеловеческая раса) — древняя раса.

Трелли (нечеловеческая раса) — полукочевой народ воинов-пастухов, переходящий к оседлости.

Форкрул ассейлы (нечеловеческая раса) — вымерший легендарный народ; одна из четырех коренных рас.

Яггуты (нечеловеческая раса) — вымерший легендарный народ; одна из четырех коренных рас.

ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ НАЗВАНИЯ

Даруджистан — последний вольный город в Генабакисе.

Капастан — город на северном берегу реки Серп (жители — капанцы).

Коралл — город в Паннионском Домине, последний оплот Провидца (жители — коралльцы).

Ламатат — обширная равнина, простирающаяся к югу от Даруджистана.

Лест — город на восточном побережье Генабакиса, захваченный Паннионским Домином (жители — лестарийцы).

Паннионский Домин — новая империя, правитель которой (Паннионский Провидец) намеревался распространить свою власть на Генабакис и другие континенты.

Морн — древний город на юго-западном побережье Генабакиса, развалины которого считались про́клятым местом.

Ягра-Тиль — т’лан имасское название древнего внутреннего моря (ныне высохшего).

МИР МАГИИ

Магические Пути, доступные людям

Д’рисс — Путь Камня.

Дэнул — Путь Исцеления.

Меанас — Путь Тени и Иллюзий.

Рашан — Путь Тьмы.

Руз — Путь Моря.

Серк — Путь Неба.

Тир — Путь Света.

Тропа (Путь) Худа — Путь Смерти.

Тэннес — Путь Земли.

Древние магические Пути

Куральд Галейн — Путь Тьмы тисте анди.

Куральд Эмурланн — Путь тисте эдур.

Омтоз Феллак — Путь яггутов.

Старвальд Демелейн — Путь Тиамы, или Первый Путь.

Телланн — Путь т’лан имассов.

КОЛОДА ДРАКОНОВ — ФАТИД

(и соответствующие Взошедшие)

Высокий дом Жизни

Король

Королева (Королева Грез)

Поборник

Жрец

Вестник

Солдат

Ткач

Каменщик

Дева

Высокий дом Света

Король

Королева

Поборник

Жрец

Капитан

Солдат

Швея

Строитель

Девица

Высокий дом Тени

Король (Престол Тени/Амманас)

Королева

Убийца (Узел/Котильон)

Маг

Пес

Высокий дом Смерти

Король (Худ)

Королева

Рыцарь (прежде — Дассем Ультор)

Маг

Вестник

Солдат

Пряха

Каменщик

Дева

Высокий дом Тьмы

Король

Королева

Рыцарь (Сын Тьмы)

Маг

Капитан

Солдат

Пряха

Каменщик

Жена

Независимые карты

Опонны (Шуты Удачи)

Обелиск (Огнь)

Корона

Скипетр

Держава (иначе — Сфера)

ВЗОШЕДШИЕ

Апсалар — Госпожа Воров.

Беру — Владыка Бурь.

Великие во́роны — птицы, которые питаются магией.

Геддерона — Госпожа Весны и Возрождения.

Джесс — Королева-Пряха.

Д’рек — Червь Осени.

Дэссембрей — Господин Трагедий.

К’рул — древний бог, Созидатель Троп.

Каладан Бруд — Воевода.

Каллор — Верховный Король.

Королева Грез — Королева Высокого дома Жизни.

Котильон (Узел) — Убийца Высокого дома Тени.

Маури — Госпожа Нищих, Рабов и Слуг.

Маэль — древний бог Моря.

Нерруза — Госпожа Тихого Моря и Легкого Ветра.

Огнь — Госпожа Земли, Спящая Богиня.

Опонны — Шуты, Близнецы Удачи.

Оссерк (Озрик) — Господин Неба.

Полиэль — Королева Мора.

Престол Тени (Амманас) — Король Высокого дома Тени.

Псы Тени — гончие Высокого дома Тени.

Солиэль (Шедунуль) — Госпожа Здравия и Исцеления.

Сын Тьмы (владыка Семени Луны) — Аномандер Рейк, Рыцарь Высокого дома Тьмы.

Тогг — Волк Зимы (см. также Фандерея).

Трейк (Трич) — Тигр Лета и Властитель Битв.

Увечный Бог — Король Цепей.

Фандерея — Волчица Зимы (см. также Тогг).

Фэнер (Теннерок) — Вепрь Лета.

Худ — Король Высокого дома Смерти.

Примечания

1

Образ действий (лат.).

Content

Стивен Эриксон
Память льда

Благодарности

Действующие лица

Пролог

I

II

Книга первая. Искра и пепел

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Книга вторая. Очаг

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Книга третья. Капастан

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Книга четвертая. Память льда

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Глоссарий

Примечания