Вадим Волобуев

Станислав Лем – свидетель катастрофы

© В. Волобуев, 2023

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Выражаю глубокую признательность профессору Иерониму Грале, Андрею Степановичу Павлышину, а также администрации и посетителям сайта «Лаборатория фантастики» (fantlab.ru), которые оказали мне неоценимую помощь при написании этой книги.

…Не могу это читать, научная фантастика меня совсем не интересует. В ней нет никакой познавательной ценности. Авторы вообще об этом не думают, речь идет исключительно о том, чтобы написать и продать текст. Я лучше выберу заурядный роман о ссоре американских, польских или мексиканских супругов на кухне, чем эти галактические небылицы. Это даже не инфантильность, потому что инфантильные сказки часто бывают забавными. А это совершенно нечитаемо. Я просто не знаю жанра, который был бы мне более неприятен[1].

Станислав Лем, 1982

Введение

«Лем критикует Россию до степени русофобии. Он также выступает с обширной критикой США, Германии и Польши (и других стран), но ни к какой стране не относится так негативно, как к России», – написала немецкая исследовательница поздней публицистики Лема[2]. Действительно, в политических текстах Лема, написанных на злобу дня, Россия (а до нее – Советский Союз) предстает если не средоточием всего плохого, то неизменно враждебной Польше страной, против которой хороши любые средства. А в личных письмах Лем иногда проявляет такую ксенофобию, что кажется, будто их написал ярый шовинист. Чего стоит хотя бы такая филиппика, вышедшая из-под его пера в мае 1977 года: «Собственно, все, что следовало сказать о Советах, уже много раз, со старательной артикуляцией, сказано, написано и опубликовано. Я здесь (в Западном Берлине. – В. В.), естественно, читаю книги, которых не могу достать в Польше. Среди прочего – воспоминания немцев, которых в год поражения Гитлера, 1945-й, накрыла волна наступления Красной армии. Главным образом – с Поморья (Pommern). Например, заметки одного врача, хотя и графа, верующего, который прошел через тот ад и видел все, на что способны русские, воспитанные в той уродливой системе. Эти воспоминания иногда вторили и моим мыслям и суждениям, разве что я их не излил на бумаге, пусть я и не видел всего, что видел он. Жестокость немцев, которые при Гитлере оккупировали ту или иную страну, при всем своем размахе НЕСРАВНИМО ИНАЯ, чем советская. Немцы (начну с банальностей) были методичны, выполняли приказы без личностной вовлеченности, в целом – механически, считали себя Высшей Расой, а нас, евреев, – Ungezeifer, червями для истребления, но такими хитрыми червями, с такой хуцпой, что эти червяки посмели подло мимикрировать под человека. Русские же были распоясанной сворой, безусловно и глухо понимавшей то, что она ниже и хуже других, а потому, насилуя 80-летних старух, между делом убивая, мимоходом уничтожая все проявления благосостояния, порядка, цивилизованного достатка и проявляя в равнодушном разрушении немало Изобретательности, Инициативы, Внимания, Концентрации и Воли, тем самым мстили не столько немцам (ДРУГИМ, впрочем) за то, что немцы устроили им в России, сколько миру, лежавшему за границами их тюрьмы, и мстили самым низменным образом – никакие звери не обнаруживают такой, так сказать, ЭКСКРЕМЕНТАЛЬНОЙ, ЯРОСТИ, какую обнаружили русские, заполняя своими экскрементами разбитые салоны, больничные палаты, биде, клозеты, гадя на книги, ковры, алтари; в этом обсирании всего мира, который русские к своей большой радости МОГЛИ бить, крушить, обосрать, к тому же еще насилуя и убивая (насиловали рожениц и женщин после тяжелых операций, женщин в луже крови, насиловали и срали; а кроме того, ДОЛЖНЫ были красть часы, а когда их бедный солдатик не мог ничего отнять у немцев в больнице, поскольку его опередили, он РАЗРЫДАЛСЯ и заорал, что, если не получит немедленно ЧАСЫ, застрелит троих человек). Однажды в Москве в 61 году[3], после 12 ночи сразу с самолета я попал в ресторан „эксклюзивного отеля“ (на улице толпа других желающих РАЗВЛЕЧЬСЯ бесплатно ломилась в двери гостиницы), и – хоть там никто никого не насиловал, не убивал и не обсирал – я видел ТО ЖЕ САМОЕ, и это произвело на меня незабываемое впечатление, я это назвал безумной ордой, поскольку она не верила в БОГА, то есть я наблюдал людей, из которых выбили все ценности, людей с ампутированной этикой, и это зрелище было невероятно отвратительным. Эти истории и диагнозы известны, а наша цивилизация делает что может, чтобы это скрыть, затоптать, засыпать, не замечать, не признаваться в этом, а если не получается, то объяснять самым простым способом. Советская система как corruptio optimi pessima („худшее падение – падение честнейшего“ (лат.). – В. В.) фактически есть система торговли всеми чертами, на какие оподлившийся человек вообще способен. Предательство и отдача на муки друзей, ложь на каждом шагу, жизнь в фальши с колыбели до могилы, растаптывание традиционных ценностей культуры и бетонирование определенных формальных аспектов этой культуры; в общем, ясно, что эти насилия, убийства и обсирание – одна сторона монеты, а другая – это советское пуританство, викторианство, „родинность“, „патриотизм“, „коммунистическая мораль“ и т. д. Что тут писать и что добавить! И радикально неверующему, как я, мысль о том, что Бога, вероятно, нет, но сатана, пожалуй, есть, если есть Советы, эта мысль должна приходить в голову снова и снова. Огромная держава с фальшивой идеологией (никто в нее не верит), с фальшивой культурой, музыкой, литературой, общественной жизнью – все фальшиво от А до Я, и так старательно, с такими репрессиями, с таким полицейским надзором, что прямо-таки напрашивается мысль: КОМУ это может служить лучше, чем Повелителю Мух (Вельзевулу. – В. В.)? Я знаю, что его нет, но в ОПРЕДЕЛЕННОМ смысле отсутствие еще и Отрицательного Полюса Трансценденции даже хуже»[4].

«Вот, значит, что думал о нас писатель, которого мы так любили!» – наверное, воскликнет с горечью житель России, прочитав эту эмоциональную речь. Однако у Лема имелись и другие высказывания об СССР, противоположные по духу. Вот, например, что он писал в ноябре 1965 году драматургу Славомиру Мрожеку, делясь впечатлениями от второй поездки в Советский Союз: «Русские и мы – это два мира, разделенные миллионами световых лет, они верят в искусство, оно им нужно как не знаю что, они горят, в любую минуту готовы заняться принципиальными проблемами, днем и ночью – для них без разницы. Это безоглядность какой-то дикой молодости, или <…> они просто не познали еще движения авангарда, и оттого у них еще не девальвировались какие-то смысловые версии слов девятнадцатого века. Они не боятся называть все напрямую – жестко, жадно, они не стыдятся своих чувств, не стыдятся вообще ничего. Может быть, у них наступило время пророков, то есть время, когда писатель выполняет обязанности предсказателя, Господа Бога, любовницы, спасательного плота, благовония, помазания, посвящения в трансцендентность…»[5] А вот что он говорил в интервью 1982 года: «Когда готовили „Книгу друзей“[6] на русском и польском языках, множество наших писателей настрочили лживые тексты о том, как они любят Советский Союз или как их любят в этой стране. Там есть, пожалуй, лишь один искренний текст – мой. Искренний потому, что приключение, которое я пережил в СССР, невероятно… Температура русских, когда они под впечатлением интеллектуального приключения, куда выше той, что бывает в других странах. Сартр, возвращаясь из Москвы, был буквально пьян от того, как его носили на руках. Я это тоже испытал. Русские, когда кому-то преданы, способны на такую самоотверженность и так прекрасны, что это трудно описать»[7]. И наконец, в том же году, когда Лем опубликовал свое «русофобское» письмо, он расписался в уважении к русской культуре: «Я просто-таки изумлен тем, что поляки внезапно утратили все контакты с Россией – как будто мы переселились куда-то в район Антарктиды. А ведь русская культура была и остается чрезвычайно оригинальной <…> Я питаю некоторую слабость к русской поэзии, которая не рассталась, как это произошло с польской, с рифмованным и ритмизированным стихом. Я до сих пор регулярно читаю русские журналы, особенно научные <…> Я интересуюсь новейшей русской литературой, причем интереснее всего мне кажутся мемуарная литература и репортажи <…> Вот уже 12 лет мы живем в независимом государстве, но, к сожалению, не обладаем даже четвертью всех этих потаенных, приглушенных, придавленных гнетом духовных богатств, которыми могут гордиться русские. Особенно в науке»[8].

Как один и тот же человек мог говорить столь разные вещи? Может, дело в цензуре? Или Лем менял взгляды? Было и то и другое, но самое главное – первая цитата в восприятии Лема (да и многих поляков) не столь уж противоречит остальным, хоть нам трудно это понять. И дело даже не в том, что Лем отнюдь не ставил знака равенства между Россией и коммунистической властью. Посткоммунистическую Россию он тоже атаковал, и еще как! При этом не забывал регулярно пускать стрелы и в собственный народ. Его немецкий агент Франц Роттенштайнер в интервью 2006 года признался, что среди полученных им от Лема писем «немало решительно антипольских. Множество раз он высказывался о земляках так, как говорят только самые отъявленные враги поляков»[9]. А вот что сам Лем заявлял в уже упоминавшемся интервью 1982 года: «Как любой ребенок в Польше, я был воспитан на культе Жеромского, а потому лишь изредка отваживался задаться вопросом, да и то где-то в выпускном классе: как это – Жеромский и Прус? Это ведь период более-менее, с некоторыми подвижками, Достоевского и Толстого! Там „Война и мир“ – а у нас „Фараон“? Там „Преступление и наказание“ – а у нас „Пепел“? В таком сравнении они выглядят ужасно. Если нет точек опоры, можно и „Верной рекой“ восхищаться – но ведь они есть. Там Достоевский со своей антипапской язвительностью, антикатоличеством и антипольским ядом, проблематикой мрачной литературы и философскими рассуждениями, глубже которых в литературе нет, – а у нас? Ничего. И это меня сильно беспокоило»[10]. Вообразите, тот самый Лем, который столь неприязненно отзывался о советских солдатах, ставил русскую литературу выше польской! Мало того, как-то он признался в большой любви к симфонической картине Мусоргского «Ночь на Лысой горе» и к творчеству Пушкина – причем заявил это полякам, а не россиянам[11]. Нам может показаться, что тут нет ничего особенного (кто не знает великой русской культуры?), но для поляка, окончившего школу до войны, такое признание дорогого стоило. Убеждение в культурном превосходстве над всеми соседями и нацменьшинствами (кроме немцев, пожалуй) – один из основополагающих мифов межвоенной Польши, по сей день укорененный в обществе. Известнейший литературовед Ян Юзеф Липский в 1981 году писал: «Русских средний поляк воспринимает иначе, чем немцев. Эти последние вызывают немало ненависти пополам со страхом, но немало и уважения. А вот к русским наряду с ненавистью (пожалуй, далеко не столь глубокой, как к немцам) и страхом родом из ночных кошмаров о советских танках, стреляющих в польских бунтарей, налицо пренебрежение и чувство превосходства. Откуда оно взялось, черт его знает, но поляки в целом уверены, что русская культура ниже польской»[12]. Зато «русофоб» Лем, как видим, так совсем не считал. Кроме того, он высоко ставил российскую и советскую науку, его письма и публицистические тексты пестрят ссылками на Петра Капицу, Иосифа Шкловского, Василия Налимова, Андрея Маркова – старшего, а журнал «Природа» был одним из двух научных изданий, которые Лем выписывал до самой смерти.

Так как же все вышесказанное сочеталось в одном человеке? Чтобы понять это, надо не только проследить духовный путь писателя, но и постичь страну, в которой он жил. А уже через призму истории Польши в XX веке заглянуть во внутренний мир самого известного польского писателя прошлого столетия. Этим мы и займемся.

Катастрофа первая

Чужой среди своих

Мои предки были евреями, но я не имел представления ни об иудаизме, ни, к сожалению, о еврейской культуре. Собственно, лишь благодаря нацистским законам я осознал, что в моих жилах течет еврейская кровь[13].

Станислав Лем, 1983

Невозможно уничтожить предубеждения. Впрочем, сейчас, особенно среди молодых людей, антисемитами являются люди, которые в жизни ни одного еврея не видали, а потому не проявляют таких людоедских качеств, как их отцы. Да у нас и евреев-то почти не осталось. Хотя есть такие, кто утверждает, что мы все – евреи[14].

Станислав Лем, 2001

«Обратим внимание на то, что поляки, справедливо гордясь своим антинацистским движением Сопротивления, во время войны в сущности перебили куда больше евреев, чем немцев. И хотя польских католиков жестоко преследовали в период оккупации, они сами проявили мало сочувствия к главным жертвам нацизма. Юзеф Мацкевич, консерватор и антикоммунистический писатель с безупречно патриотической биографией, написал, что во время оккупации не было буквально никого, кто не слышал бы известного присловья: „Гитлер сделал одну хорошую вещь – ликвидировал евреев, но об этом нельзя громко говорить“», – написал в сентябре 2015 года польско-американский социолог Ян Томаш Гросс[15]. Это заявление вызвало в Польше скандал. Народ, шесть лет сражавшийся с фашизмом и потерявший наибольший процент населения во Второй мировой войне, приравняли к нацистским преступникам! Варшавская прокуратура начала следствие по обвинению Гросса в публичном оскорблении польского народа, а канцелярия президента обратилась в МИД с предложением лишить профессора Кавалерского Креста ордена за заслуги перед Польской республикой, который тот получил в 1996 году.

Однако резкое заявление Гросса при всей его спорности вырвало поляков из блаженной дремы. До сих пор они считали себя исключительно жертвой агрессивных соседей – «Христом народов», выражаясь словами Мицкевича. И вдруг оказалось, что они сами могут являться такими агрессорами или хотя бы пособниками агрессоров. Не отдельные отщепенцы, а большинство народа! Это был удар в самое сердце романтической традиции, в самую суть польского мировосприятия.

Какое это имеет отношение к Лему? Самое прямое. Он родился в семье 42-летнего отоларинголога Самуэля Лема и 29-летней домохозяйки Сабины Вольнер – чистокровных евреев, заключивших брак во львовской синагоге реформистского толка в мае 1919 года. Сам Станислав, хоть и получил славянское имя, прошел обрезание (его сандеком, то есть «восприемником», был брат покойного деда Беньямин Лем), в гимназии ходил на уроки иудаизма, а большинство его одноклассников были евреями[16]. Что об этом говорил сам Лем? Абсолютно ничего. Даже в «Высоком Замке», где писатель любовно нарисовал картину своего детства в довоенном Львове, тщетно искать хотя бы косвенное указание на то, кем был он и его многочисленные (как мы сейчас знаем) родственники.

Лем, однако, не был одинок в таком нарочитом забвении своих корней. Например, поэт Адам Важик никогда не упоминал, что вырос в еврейском районе Варшавы, окруженный исключительно евреями – начиная от одноклассников и заканчивая гостями богача-отца, – а его брат вдобавок был известным сионистом. Более того, в одном из своих произведений он тоже, как и Лем, подробно описал родной район, но даже не намекнул, что решительное большинство его населения составляли евреи[17].

Точно так же повел себя поэт Виктор Ворошильский, избегнувший Гродненского гетто лишь благодаря фальшивым документам и нехарактерной для еврея внешности. Даже в дневнике, который он писал для себя, Ворошильский никогда не касался еврейской темы. И только однажды, в разгар «антисионистской кампании» 1968 года, отразил свои оккупационные переживания в повести «Литература». Аналогичным образом поступил и Леопольд Тырманд, когда создавал «Дневник 1954»: рассуждая о происхождении своей фамилии, он забрался аж в Скандинавию, но ни словом не упомянул, что происходит из еврейской семьи. А прозаик Мариан Брандыс однажды устроил скандал своей жене, когда та в разговоре со священником-антисемитом с гордостью заявила, что ее супруг – еврей. «Я орал, что никто, а уж тем более моя жена, не имеет права представлять меня как еврея, поскольку я такой же добрый поляк, как и она, и этот ксёндз из-под Ченстоховы, а мое происхождение тут роли не играет. Для доказательства своей правоты я перечислил всех своих предков и родных, которые за время трехсотлетнего пребывания в Польше деятельно участвовали в ее жизни. А именно: того мудрого лекаря из чешского Брандейса (ныне Брандыса), который был придворным врачом Владислава IV Вазы и дал начало не одной чисто польской и шляхетской семье; и того капитана-медика в повстанческой армии Костюшко; и того члена Национального правительства в январском восстании (1863 года. – В. В.); и троих моих дядей-легионеров; и last but not least мои собственные сентябрьско-октябрьские сражения 1939 года в армии генерала Клееберга». – «Да ты хоть на голову встань, они все равно не признают тебя поляком», – сказал ему писатель Юлиан Стрыйковский, тоже еврей[18].

Жизнь научила этих людей, что быть евреем вне общины – это быть изгоем, а они не хотели оставаться вечными изгоями. «Они словно кожей чувствуют неприязнь читателя, а потому надевают маску», – объяснил такой «камуфляж» Адольф Рудницкий, еще один польский писатель еврейского происхождения, который, однако, своих корней не скрывал, а даже, напротив, сделал их одной из тем своего творчества[19].

Как тут не вспомнить Бориса Стругацкого, который в статье «Больной вопрос» описал, как его, советского школьника, ровесники поставили перед фактом, что он, оказывается, еврей. «Уже в Ленинграде в пятом или шестом классе я обнаружил вдруг, что у меня есть отчество. Вдруг пошла по классу мода – писать на тетрадке: „…по литературе ученика 6-а класса Батурина Сергея Андреевича“. Но я-то был не Андреевич. И не Петрович. Я был Натанович. Раньше мне и в голову не вступало, что я Натанович. И вот пришло, видно, время об этом задуматься. В нашей школе антисемитизм никогда не поднимался до сколько-нибудь опасного градуса. Это был обычный, умеренный, вялотекущий антисемитизм. Однако же быть евреем не рекомендовалось. Это был грех. Он ни в какое сравнение, разумеется, не шел с грехом ябедничества или, скажем, чистоплюйства любого рода. Но и ничего хорошего в еврействе не было и быть не могло. По своей отвратительности еврей уступал, конечно, гогочке, который осмелился явиться в класс в новой куртке, но заметно превосходил, скажем, нормального битого отличника. Новую куртку нетрудно было превратить в старую – этим с азартом занимался весь класс, клеймо же еврея было несмываемо. Это клеймо делало человека парией. Навсегда. И я стал Николаевичем. „…по арифметике… ученика 6-а класса Стругацкого Бориса Николаевича…“ Мне кажется, я испытывал стыд, выводя это на тетрадке. Но страх был сильнее стыда. Не страх быть побитым или оскорбленным, нет, – страх оказаться изгоем, человеком второго сорта»[20].

Все эти люди – Лем, Важик, Брандыс, Ворошильский, Стрыйковский, Рудницкий, Стругацкий – были современниками Холокоста, и все они имели за плечами увлечение коммунизмом. А значит, у всех был схожий опыт, и все они когда-то сделали один и тот же политический выбор: сначала искренне поддержали социалистический строй, а потом разочаровались в нем. Вряд ли это было случайностью. «Коммунистический энтузиазм заменил ему утраченное чувство идентичности, – сказал о Ворошильском другой бывший воспеватель строя Анджей Мандалян. – Он сознательно отрекся от этого чувства, мечтал раствориться в „мы“, коммунизм же был заменой этой утраты»[21].

Коммунистический выбор многих польских евреев был вызван теми же причинами, что и уход в революцию немалого числа евреев Российской империи полувеком раньше. Во второй половине XIX века на волне реформ Александра II возникла прослойка светски образованных выходцев из традиционных еврейских семей, которые стремились найти достойную интеллигента работу и вырваться за пределы культурного гетто (в Западной Европе то же самое происходило в эпоху Просвещения, когда появились реформистский иудаизм и движение за эмансипацию евреев – Хаскала). Но поскольку в сословном обществе России добиться еврею успеха было даже труднее, чем в независимой Польше с ее «арийскими параграфами» и «лавками-гетто», многие евреи либо эмигрировали, либо включались в революционное движение. Тогда-то и возник миф о «жидокоммуне», который польские правые начали раскручивать еще в 1905 году. Аналогичное явление можно было наблюдать и в независимой Польше. Поэт Чеслав Милош так вспоминал свою юность в польском Вильно (Вильнюсе): «Первое мая у нас в городе называли „еврейским праздником“. По улицам в этот день двигалось многолюдное шествие с флагами и транспарантами. В толпе, объединявшей разные направления левых сил, и вправду преобладала еврейская молодежь. Причина проста: основную массу христианского населения у нас составляли ремесленники, сплоченные в цехи под покровительством святых, или рабочие, сохранившие крестьянскую закваску <…> В университете я убедился, что водораздел между левыми и правыми проходит как раз по „еврейскому вопросу“. Сравнивая своих товарищей, я заметил, что они шли двумя совершенно разными колеями. Еврейскими мальчиками и девочками рано овладевал дух прогресса, их бунт против отцовских взглядов на жизнь, против религии был куда горячей, чем у христиан. Они ополчались на предрассудки, в священных книгах видели собрание нелепостей, штудировали Ленина и чаще причисляли себя к марксистам»[22].

Одновременно – вследствие моды на рационализм и позитивизм – возник особый тип «польского еврея» (как правило, инженера или врача), то есть человека, отрекшегося от иудейской ортодоксии, пользующегося в обиходе польским языком, живущего среди поляков, но не расставшегося с еврейским самосознанием (хотя встречались и сторонники ассимиляции)[23]. Отсюда происходил такой парадокс: если в XIX веке евреев обвиняли в том, что они не желают растворяться в массе христиан, то, когда на исходе столетия еврейская интеллигенция начала перенимать культуру титульной нации, зазвучали обвинения в еврейском засилье. А эти обвинения как раз препятствовали ассимиляции, так как из-за них о своем еврействе вспоминали даже те, кто рад был бы о нем забыть[24].

Отец Станислава Лема, Самуэль, как раз и был таким «польским евреем»: говорил по-польски, читал польских писателей и польские газеты, жил в польском районе Львова, пусть и по соседству с еврейским кварталом (а еще не забывал вкладываться в бюджет еврейской общины – на всякий случай). Женитьба на Сабине Вольнер, воспитанной в традиционалистской семье, наверняка неоднозначно была воспринята родственниками обоих молодоженов и, видимо, порождала некоторую напряженность между супругами. Судя по тому, что в своих произведениях Самуэль (в молодости увлекавшийся писательством) осуждал эмансипацию женщин[25], он как раз и искал себе такую девушку – домовитую и покорную. Вышло, однако, немного иначе. Сын Станислава Лема, Томаш, писал, что бабка очаровала деда красотой, но имела трудный характер и тот немало с ней натерпелся[26]. Это можно заметить и по воспоминаниям Лема: если об отце он говорил много и с удовольствием, то о матери – почти никогда, хотя она и дожила до 1979 года. «Мать происходила из бедной семьи из Пшемысля, поэтому женитьба на ней моего отца среди его родственников считалась прямо-таки морганатической. К сожалению, они не раз давали моей матери понять, что в этом есть что-то неестественное <…> Мать никогда не была моим задушевным другом. Эту роль выполнял отец»[27]. В одном из интервью Лем проговорился, что мать была недовольна его решением уйти из медицины, считая писательство занятием малопочтенным. А вот отец, который и сам когда-то стоял перед похожим выбором, отнесся к шагу сына с пониманием и очень ценил роман Лема «Больница Преображения», которого так и не успел увидеть изданным. А еще Самуэль Лем занимался наукой: работал ассистентом у первого ректора Львовского университета в независимой Польше Антония Юраша и даже получил диплом «доктора всех медицинских наук» (в российской номенклатуре это соответствовало бы степени кандидата). В медицинской прессе довоенной Польши сохранились упоминания о его статьях, написанных в соавторстве с довольно известными учеными. Так, в 1918 году он издал отчет об исследовании методов лечения склеромы, проведенном вместе с председателем Объединения украинских врачей Марианом Панчишиным. А в 1928 году Самуэль Лем опубликовал текст, написанный вместе с микробиологом Людвиком Флеком – основоположником социологии науки[28]. Сейчас Флек известен главным образом философскими идеями. Лем причислял микробиолога к числу тех, чьи взгляды оказали на него влияние, не подозревая, что тот имел опыт научного сотрудничества с его отцом.

Довоенная Польша была страной с самой крупной долей еврейского населения в мире – 9,8 %, что составляло 3 110 000 человек, согласно переписи 1931 года. Однако эта доля постепенно уменьшалась из-за эмиграции и не столь высокой, как у поляков, рождаемости. 75 % евреев проживали в городах, где естественный прирост всегда ниже, чем в деревнях. Каждый третий горожанин центральной Польши и Галиции был евреем, а на северо-востоке – каждый второй.

В отличие от основной массы поляков, евреи, как правило, были грамотны – ведь католикам запрещалось самостоятельно изучать Священное Писание, в то время как мужчинам-иудеям это предписывалось. При таком раскладе евреи обречены были на чиновничью карьеру, но как раз туда доступ им был закрыт. Их неохотно брали даже в городские службы. Например, сразу после провозглашения независимости Польши работу потеряли несколько тысяч еврейских железнодорожников, а в последующие годы процент евреев среди лиц этой профессии не превышал одного (в этот процент, кстати, повезло попасть старшему брату Самуэля Лема – Юзефу[29]). В 1935 году из трехсот пяти городов страны в ста пятидесяти девяти не взяли на работу в государственные учреждения ни одного еврея, а в остальных это были единицы, хотя в некоторых евреи составляли бóльшую часть населения. В Варшаве на 22 000 работников городских служб приходилось 150 евреев. Из 26 457 работников почты евреями были всего 457 человек[30]. Мало того, в разгар Варшавской битвы 1920 года под подозрение попали даже еврейские добровольцы и офицеры: 17 000 из них интернировали в Яблоннском лагере (который, впрочем, просуществовал всего двадцать пять дней). В итоге евреи, имея мало шансов для карьерного роста, шли в торговлю и свободные профессии. Отсюда такое количество деятелей культуры и искусства еврейского происхождения.

Польское государство дискриминировало евреев и в образовании. В 1926 году из 23,5 миллиона злотых, выделенных Министерством вероисповедания и образования для нацменьшинств, евреи (крупнейшее меньшинство!) получили всего лишь 185 000. В Польше так и не появилось ни одной государственной школы с изучением идиша или иврита, в то время как для других нацменьшинств такие школы существовали. Поэтому евреи, кроме оплаты общих налогов, которые шли на развитие системы образования, вынуждены были содержать и собственные школы. А если учесть, что крестьяне были освобождены от подоходного налога, евреи, составляя 60 % городского населения, несли самое тяжелое финансовое бремя. Иногда им помогали магистраты, но с годами эти суммы уменьшались, пока не дошли до нуля. Вдобавок по закону 1919 года гражданам Польши нельзя было работать в воскресенье, вследствие чего евреи вынуждены были сидеть сложа руки два дня в неделю (работать в субботу запрещала вера). А если добавить к этому запрет на работу в католические праздники, получалось, что еврейские магазины и мастерские были закрыты 134 дня в году, а христианские – лишь 62 дня. Даже идеолог польского антисемитизма Роман Дмовский писал в 1931 году, что «быстро растущее обнищание всегда, впрочем, бедного еврея из местечек является неопровержимым фактом». И действительно, представления о еврейском достатке были далеки от истины. Из двухсот богатейших людей Польши евреями были лишь трое, а из пятисот крупнейших помещиков – всего тринадцать[31].

Евреи, конечно, старались помогать друг другу. Во Львове с 1868 года существовало Общество ригорозантов (то есть «аспирантов»), выдававшее беспроцентные ссуды еврейским студентам для оплаты обучения. В 1902 году в его правление вошел Самуэль Лем, который вместе с тремя товарищами взял курс на превращение Общества в политическую организацию. Одним из этих товарищей был Эмиль Зоммерштейн – будущий депутат Сейма и один из лидеров сионистского движения в стране. Спустя сорок лет Зоммерштейн вошел в созданный Сталиным Польский комитет национального освобождения как единственный представитель еврейских организаций страны[32].

Каждый жертвователь Общества должен был вносить не менее шести злотых в год. Обременительно это или нет? О материальном положении Лемов до нас дошли противоречивые сведения. С одной стороны, по утверждению Станислава Лема, частная практика отца приносила 900 злотых в месяц, а кроме того, по наследству от родителей он якобы получил два доходных дома, в одном из которых находилась его квартира и квартира шурина, тоже отоларинголога[33]. По словам Томаша Лема, его бабка Сабина лично обходила квартиросъемщиков, собирая с них плату. Эти деньги позволяли вести жизнь обеспеченного буржуа, нанять сыну французскую гувернантку, приглашать домработницу, швею, прачку, кухарку и еще оплачивать ребенку школу по цене 110 злотых за полгода (стоимость детского костюма или пяти пар ботинок). Из анкеты, которую заполнил Самуэль Лем в 1945 году, известно, что до войны он владел имуществом примерно на 260 000 злотых, в том числе тридцатью пятью картинами польских художников общей стоимостью 45 000 злотых. В год он получал 24 000 злотых, что соответствовало заработку председателя Верховного суда или генерал-полковника («генерала брони»). С другой стороны, его сын учился в совсем непрестижной государственной гимназии (хотя и располагавшей единственной на всю страну школьной радиостанцией), а сам Самуэль регулярно получал от властей «пособия на дороговизну» (что-то вроде индексации), которые и составляли его основной заработок. Однажды Самуэль Лем вынужден был даже взять кредит в государственном банке на срочное покрытие расходов[34].

Как и его сын, Самуэль Лем в молодости тоже сочинял стихи и прозу и даже печатался во львовской периодике, пока родители не заставили его бросить эти глупости и заняться медициной. «Помню в детстве выдвижной ящик стола с вырезками из газет, где были его произведения, – вспоминал Лем. – Меня это тогда совсем не интересовало»[35]. А вот двоюродный брат будущего фантаста Ян Мариан Хешелес, творивший под псевдонимом Мариан Хемар, сумел добиться на этом поприще большого успеха. На двадцать лет старше своего кузена, он дебютировал уже в 1922 году. Что интересно, первым, кому он открылся в своих литературных увлечениях, был… Самуэль Лем! Более того, после войны с украинцами в 1918 году Хемар некоторое время ночевал в той самой квартире, куда вскоре перебрался отец Лема с молодой женой[36]. Спустя три года Хемар переехал в Варшаву, где влился в коллектив литературного кабаре Qui Pro Quo, основанного Юлианом Тувимом. Этот театр задавал стандарты, в нем зажглась звезда Эугениуша Бодо (одного из популярнейших киноактеров межвоенной Польши), а исполняемые там номера и песни моментально уходили в народ. Среди прочих шлягеров Хемар сочинил стихи для песенки о Львове «Столько есть городов», которую в том же Qui Pro Quo с большим успехом исполняла уроженка Ровно Зофья Терне (Вера Хайнер) – певица и актриса музыкальных фильмов. Хемар, кроме того, участвовал в одной из автогонок, проходивших по львовским улицам, – Лем вспоминал, как ради этого заливали гипсом трамвайные пути, а края тротуаров обкладывали мешками с песком[37]. В середине тридцатых Хемар возглавил театр «Новая комедия» в Варшаве, а в 1939 году, незадолго перед войной, спровоцировал германского посла на ноту протеста, высмеяв Гитлера в песне «Этот усик» – своей версии знаменитой французской «Titine» (известной по фильму Чарли Чаплина «Новые времена»). В общем, Хемар гремел на всю Польшу, еще когда его кузен Станислав Лем ходил в школу. Между прочим, в его репертуаре был и номер на стихи Самуэля Лема, но без указания авторства (осталось неизвестным, что об этом думал старший Лем)[38]. Немаловажно, что, в отличие от своих родственников, Хемар в 1936 году перешел в протестантизм. Отказ от иудаизма считался в еврейской общине равносильным смерти[39]. Быть может, именно Хемара имел в виду Лем, когда писал Канделю о некоем родственнике, опозорившем семью? «Когда я был студентом медицины и начинающим литератором, то не раз рассказывал Жене (именно так, с большой буквы, написал Лем. – В. В.), что ожидаю из США письма от нотариуса о миллионном наследстве, поскольку одного дальнего родственника еще до последней мировой войны (родственника, принесшего позор семье отца) отправили в Штаты с „шифкартой“, а поскольку он был подлецом, то, должно быть, немало там заработал <…>»[40]. Хемар действительно остался после войны за границей, правда, не в США, а в Великобритании, где вел собственную юмористическую передачу на радио «Свободная Европа», а еще писал тексты для другой эмигрантки, Влады Маевской, бывшей «музы» развлекательной радиопередачи «Веселая львовская волна».

Эту передачу создали участники студенческой самодеятельности, многие из которых были евреями. Она быстро превратилась в самую популярную радиопередачу межвоенной Польши. Лем хорошо помнил ее: «Мне тогда ужасно нравилась „Веселая львовская волна“, Тонько, Щепко и советник Стронч. Боюсь, сегодня я не был бы так восхищен»[41]. Тонько и Щепко – это батяры[42], чьи диалоги в исполнении актеров Генрика Фогельфенгера и Казимира Вайды каждые три недели начиная с июля 1933 года слушали по львовскому радио до шести миллионов поляков, в том числе добрая половина горожан. А советник Стронч – австро-венгерский бумагомарака в исполнении актера и автора текстов Вильгельма Корабёвского. В 1936 году всех троих задействовали в фильме «Будет лучше», а в 1939 году – в фильме «Бродяги», где Щепко и Тонько спели хит «Только во Львове», обретший после этого бессмертие.

Согласно декрету начальника государства Юзефа Пилсудского от 1919 года полномочия иудейских общин (к радости ортодоксов) ограничивались религиозными функциями. Однако евреи, как любые граждане Польши, имели право выбирать и быть избранными в органы местного самоуправления, а также в Сейм. Государство при этом делало все, чтобы сократить их число, регулярно вмешиваясь в ход выборов и назначая наблюдателей-комиссаров. Некоторые иудеи, однако, умудрялись достигать высоких постов. К примеру, в тридцатые годы, когда Лем ходил в гимназию, заместителем львовского градоначальника был еврейский банкир Виктор Хаес, который вел записи событий своей жизни под красноречивым названием «Дневник поляка веры Моисеевой» (впрочем, во Львове почти всегда одним из трех вице-мэров становился еврей[43]). Его дневник обрывался 22 сентября 1939 года фразой «Да здравствует Польша!»[44].

Внутри общин государство старалось поддерживать влияние традиционалистов. Если на выборах кагалов побеждали сионисты, власти просто не утверждали состава правлений[45]. Это не мешало регулярно проходить в городской совет Львова двоюродному брату Хемара, Генрику Хешелесу – главному редактору сионистской газеты Chwila («Хвиля»/«Минута»).

По-настоящему тяжелые времена для евреев настали в 1935 году, после смерти Пилсудского, который не допускал к власти шовинистов и строил республику многих народов. Как из рога изобилия посыпались законы, явно направленные против евреев. Например, в 1936 году под предлогом гуманного обращения с животными был запрещен ритуальный забой скота, что лишило работы десятки тысяч человек. При этом авторы законопроекта и не скрывали, что речь шла о вытеснении евреев с мясного рынка. В 1937 году министр промышленности и торговли обязал размещать на вывесках полную фамилию хозяина заведения, что играло на руку сторонникам экономического бойкота еврейских магазинов и лавок. Совершенно так же, как в Германии, польские антисемиты (обычно это были эндеки, то есть сторонники Национально-демократической партии Романа Дмовского) выставляли пикеты у таких магазинов, агитируя ничего не покупать у евреев. Некоторые городские советы взяли за правило устраивать торговые дни по субботам или переносить ярмарки за город, подальше от еврейских лавок. В 1938 году будущих адвокатов обязали проходить судебную стажировку, а министр юстиции получил право запрещать доступ в адвокатуру до 1945 года всем, кроме лиц из его ежегодного списка. Естественно, в первом таком списке не оказалось ни одной еврейской фамилии. В том же году был принят откровенно манипулятивный закон о лишении гражданства всех, кто «утратил связь с Польским государством». В итоге гражданство потеряли польские евреи, проживавшие в Германии. «<…> Теперь в Польше все – антисемиты, – с раздражением заявил еврейской делегации один из представителей польского МИДа. – Мы не можем отправлять полицию охранять каждого еврея. Мы не можем придираться ко всякому молодому человеку за то, что он антисемит». Левая оппозиция негодовала. «Это же страшно – жить в условиях, когда законодательство гарантирует всем одинаковые права, и чувствовать, что тебя, вопреки этому, лишь терпят из милости, что к тебе относятся как к зачумленному, быть изолированным от общества, как прокаженный, – только потому, что родился евреем», – возмущался социалист Зыгмунт Жулавский[46].

Особенно горячие споры вызвала идея запретить евреям получать высшее образование в государственных вузах. Этого требовали эндеки, которые заявляли, что бесконечный поток евреев мешает поступить в вузы крестьянским детям[47]. Эндеки то и дело объявляли в вузах «дни без евреев», когда у ворот университетов вставали молодчики с палками и проверяли у всех документы. Кроме того, эндеки настаивали на введении в аудиториях сегрегации, чтобы евреи садились на отдельные «лавки-гетто». Некоторые профессора поддержали идею с такими лавками, мотивируя это заботой о еврейских студентах: мол, так они будут чувствовать себя в безопасности. На практике это лишь помогло правым нападать на евреев в вузах[48].

Вопрос с лавками достиг накала именно тогда, когда подросший Лем собрался поступать в Политехнический институт Львова. Как раз в этом институте два декана первыми в стране ввели «лавочное гетто», после чего такая практика стала распространяться по всей Польше, так что к 1937 году они уже существовали в большинстве вузов – с согласия министра вероисповеданий и просвещения[49]. В январе 1938 года в знак протеста против такой практики ушел в отставку ректор Львовского университета Станислав Кульчиньский, а проректор тут же утвердил «лавочное гетто» в вузе. Именно Львов наряду с Варшавой стал ареной наиболее ожесточенных столкновений студентов-эндеков с противниками «лавковой сегрегации» (не только евреями, но также и поляками – сторонниками социалистов и пилсудчиков). В учебном 1938/39 году трое еврейских студентов погибли во Львове от рук шовинистов[50]. Родители будущего фантаста находились в затруднении, боясь отпускать Лема на учебу в институт, где он вполне мог получить палкой по голове от националистических молодчиков. Но проблема разрешилась самым неожиданным образом. Приближалась осень 1939 года, и Риббентроп полетел в Москву, чтобы подписать с Молотовым советско-германский пакт о ненападении.

Беспечное время

Я живу в Кракове уже пятьдесят лет, но когда мэр города попросил что-нибудь написать на глобусе в ратуше, я вежливо отказался. Здесь для меня лишь убежище. Я – изгнанник, ich bin auch ein Vertrebener. Всегда говорю это немцам, когда они рассказывают мне о своих несчастьях, как, например, бургомистр Берлина, пастор Генрих Альберц, однажды за ужином. Я ему ответил: «Не думаю, чтобы государства были чем-то вроде мебели, которую можно передвигать из угла в угол. Но вам хотя бы можно громко жаловаться. В ПНР ни говорить, ни писать об этом нельзя, рот на замке»[51].

Станислав Лем, 1998

Рост сил, в том числе вооруженных, маскирует глубокий, постоянно усугубляющийся хаос в обществе. Эти симптомы видны в современной России. Поразительно, что Путин в своем выступлении упорно замалчивал все опасные для страны проблемы, как будто их нет вообще. По-моему, он недостоин называться государственным мужем. Государственный муж – это человек, который старается заглянуть за горизонт срока своих полномочий. В Польше таким человеком был Юзеф Пилсудский[52].

Станислав Лем, 2005

Когда в октябре 1934 года «медвежатник» Генрик Квинто – персонаж фильма «Ва-банк» – вышел из тюрьмы после шестилетнего заключения, в стране шли облавы на украинских террористов. Причиной тому было убийство министра внутренних дел Бронислава Перацкого, совершенное 15 июня членами Организации украинских националистов (ОУН) в центре Варшавы. Перацкий стал очередной жертвой в польско-украинском противостоянии за земли, которые обе стороны считали своими.

Для поляков Львов, Тернополь и Станиславов – такие же польские города, как Варшава, Краков и (sic!) Вильно. Больше половины жителей Львова были поляками, в городе стояли памятники польским королям, героям и деятелям культуры, здесь же размещался галицийский Сейм, в котором тон задавали польские помещики (спасибо австро-венгерской избирательной системе), а кафедру львовского архиепископа латинского обряда за последние пятьсот лет никто, кроме поляков, и не занимал. Здесь же, в парке имени Яна Килиньского (повсеместно известном как Стрыйский парк), в 1894 году была возведена Рацлавицкая панорама в память о единственной победе Костюшко над русскими войсками. Здесь же в начале XIX века граф Юзеф Оссолиньский основал национальную библиотеку, администратор которой Владислав Бэлза написал знаменитое патриотическое стихотворение: «Кто ты? – Маленький поляк». Здесь жили драматурги Александр Фредро и Габриэла Запольская, поэты Леопольд Стафф и Мария Конопницкая, писатели Корнель Макушинский и Казимир Сейда. А еще здесь обитал «польский Лавкрафт» Стефан Грабиньский, чье творчество так поразило Лема, что полвека спустя он включил его сборник «Демон движения и другие рассказы» в свою серию рекомендованных книг. Здесь же политик и любитель науки Влодзимеж Дзедущицкий основал в середине XIX века Музей природы, который спустя тридцать лет преобразовали в Зоологический музей (один из первых в Европе), когда вернувшийся из сибирской ссылки польский ученый Бенедикт Дыбовский передал ему свою коллекцию байкальской фауны. Здесь же Казимир Твардовский основал логико-философскую школу, из которой вышли ученые с мировыми именами: Тадеуш Котарбиньский, Владислав Татаркевич, Станислав Оссовский, Казимир Айдукевич, Альфред Тарский, Роман Ингарден. Здесь же, в Шотландской кофейне, встречались Стефан Банах, Гуго Штейнгауз, Станислав Улам, Вацлав Серпиньский и многие другие, благодаря которым Львов стал одной из европейских столиц математики (наряду с Парижем и Геттингеном). Эти люди вели тетрадь своих обсуждений, которая, по счастью, сохранилась и считается ценнейшим источником по истории функционального анализа. Львовские вузы оканчивали премьер-министры Польши Леон Козловский и Владислав Сикорский, министр иностранных дел Юзеф Бек, главнокомандующие Эдвард Рыдз-Смиглы и Казимир Соснковский, командир Армии Крайовой Тадеуш «Бур»-Коморовский. Именно здесь, на Кадетской улице (ныне Героев Майдана), накануне Первой мировой располагался штаб Пилсудского. Здесь же еще до Первой мировой возник первый польский футбольный клуб и был образован Союз польского футбола. Отсюда же в 1925 году перевезли в Варшаву прах неизвестного солдата, чтобы создать мемориал защитникам родины. Наконец, именно из Львова началось движение за освобождение Речи Посполитой от шведов и московитов в середине XVII века, когда король Ян II Казимир в соборе Успения Девы Марии принес обет Богородице, обещая улучшить положение своих подданных, если та поддержит его в борьбе с врагами.

Ян II Казимир отметился в львовской истории еще и тем, что даровал местной коллегии иезуитов звание академии и университета (правда, Сейм не утвердил его решение). Поэтому первое, что сделали новые университетские власти после провозглашения Польшей независимости, – это придали вузу имя Яна Казимира. А второе – уволили с работы тех, кто отказался присягать возрожденному Польскому государству. Главным образом это коснулось украинских ученых – например, Мариана Панчишина, с которым Самуэль Лем писал статью о лечении склеромы. Чуть позже были упразднены украинские кафедры и предписано читать лекции только по-польски[53]. В итоге в университете остался лишь один украинец, и даже кафедру «русинского» (то есть украинского) языка возглавил поляк[54].

Если для поляков Львов – неотъемлемая часть «кресов» (то есть тогдашних восточных областей страны), то для украинцев – живая память их древней славы, город «короля Руси» Даниила Галицкого, носящий имя его сына. Во Львове находится собор Святого Юра – главный храм украинских греко-католиков. Здесь усилиями кружка «Русская троица» начал складываться украинский литературный язык. Здесь во время «Весны народов» возникла Головна руська рада – первое политическое объединение украинцев в XIX веке. Здесь же протекала деятельность писателя и политика Ивана Франко. Именно Львов стал центром украинской культуры, когда в России запрещалась литература на украинском языке («Валуевский циркуляр» 1863 года) и предписывалось не использовать этот язык в правительственных, образовательных и культурных учреждениях («Эмский указ» 1873 года). В австрийском Львове возникло Научное общество имени Тараса Шевченко, появились украинские журналы, а в университете открылась кафедра всеобщей истории, которую возглавил будущий академик Михаил Грушевский. Чуть позже в галицийском Сейме зародилась украинская фракция, потребовавшая наделить избирательными правами хотя бы крестьян-середняков. Поляки были категорически против, понимая, что тогда они превратятся в меньшинство: ведь Львов, Станиславов, Тернополь и Пшемысль (Перемышль) – лишь польско-еврейские островки в украинском море[55]. В преддверии каждых выборов во Львове поднималась волна украинских протестов, иногда заканчивавшихся схватками с поляками и полицией. В 1908 году украинский студент застрелил наместника Галиции Анджея Потоцкого, мстя за смерть кандидата в депутаты, заколотого жандармами на демонстрации протеста. В свою очередь польские присяжные в 1914 году оправдали четверых украинских москвофилов, судимых австрийскими властями во Львове по обвинению в подрывной деятельности – те выступали против галицийских самостийников, а это было на руку полякам.

Претензии украинцев на город поддерживал, между прочим, сотрудник британского МИДа Льюис Нэмир, или Людвик Бернштейн-Немировский, – польский еврей, родившийся под Люблином, но имевший за плечами годы учебы во Львовском университете. Именно с его подачи, как считается, линия Керзона прошла к западу от Львова. В целом это соответствовало взглядам министра иностранных дел Великобритании Джорджа Керзона и главы правительства Дэвида Ллойд-Джорджа, которые с самого начала предлагали в качестве новой польско-российской границы ту, которая пролегла в 1795 году, то есть после третьего раздела Речи Посполитой. Проблема заключалась в том, что Львов после третьего раздела отошел не к России, а к Австрии, которая теперь проиграла мировую войну и распалась. Ллойд-Джордж и Керзон предлагали образовать в Восточной Галиции независимое украинское государство или дать ей автономию в составе Польши, но с условием провести через 25 лет плебисцит среди местного населения. Однако они не ориентировались, где именно в том регионе живут поляки, а где – украинцы. Тут-то и проявил себя Нэмир, решительно прочертивший границу[56].

Юный Лем не только пересекался с украинцами, но и знал украинский язык. Его преподавал профессор Турчин – украинец, который вел также и немецкий. Ученики шутили, что украинская литература делится на четыре периода: «Перший був, але загинув, другого не було, третій – Шевченко та Іван Франко, а четвертий буде». А еще в классе Лема преподавал математику Мирон Зарицкий – товарищ Панчишина по несчастью, отец участницы ОУН Екатерины Зарицкой, попавшей в тюрьму за покушение на Бронислава Перацкого. Среди одноклассников Лема были украинцы, но никто, по его словам, не обращал на это внимания – все общались по-польски, а различие обнаруживалось лишь во время уроков религии, когда украинцы уходили к греко-католическому священнику. Еще Лему запомнилось, что в форточке родительской спальни зияла дырка – след от пули, влетевшей «во время боев 1918 года». В «Высоком Замке» он не уточнил, что это были за бои, но в беседе с Томашем Фиалковским в 1998 году сказал уже без обиняков: «Да, это после польско-украинской войны, когда украинцы хотели завладеть Львовом. Я об этом узнал куда позже, это было для меня чем-то вроде исторической легенды»[57].

В конце XIX века в Галиции возникли несколько украинских партий, а также гимнастическое общество «Сокол» и скаутская организация «Пласт». Из этих-то структур вырос Легион сечевых стрельцов, который в составе австро-венгерской армии отправился воевать с Россией за свободу Украины. В ноябре 1918 года, после капитуляции Австро-Венгрии, он попытался установить контроль над Львовом, действуя от имени только что провозглашенной Западно-Украинской народной республики. Попытка не удалась: львовские поляки взялись за оружие. Среди добровольцев оказалось немало школьников и студентов, что породило легенду «львовских орлят» – юных бойцов, почитаемых в Польше так же, как некогда в СССР почитали пионеров-героев. «Орлята» вкупе со своими старшими товарищами сумели продержаться до прибытия отряда подполковника Карашевича-Токажевского, который и выбил украинцев из города. Вторично «орлята» проявили себя в августе 1920 года, когда сражались с наступающими большевиками и были подчистую истреблены Первой конной армией Буденного под Задворьем. Пропаганда окрестила это сражение «польскими Фермопилами».

Благодарный львовянам за стойкость, Пилсудский в ноябре 1920 года наградил город орденом Virtuti militari (лат. «За военную доблесть»). Местные поляки не оценили чести – город как был, так и остался твердыней враждебных лидеру страны эндеков. Если до Первой мировой Пилсудский не смог набрать во Львове добровольцев в свой легион (эндеки всегда были настроены антинемецки, а значит, и антиавстрийски), то после войны здесь то и дело происходили погромы, власти же лишь разводили руками – не в силах унять соотечественников, податливых на эндецкую пропаганду.

«Чего вы, собственно, хотите? Чтобы мы арестовали своих детей?» – спросил однажды львовский воевода Альфред Билык делегацию родителей еврейских студентов, которая явилась жаловаться на бесчинства националистов в университете[58].

Во Львове эндеки чувствовали себя хозяевами. Студенты-националисты Политехнического института запросто могли гонять по коридорам вуза свинью с намалеванной на боку фамилией неблагосклонного к ним ректора Бартеля (на минуточку – пятикратного премьер-министра)[59]. А когда летом 1929 года во время очередных беспорядков городской староста Александр Клётц с военной прямотой (он был из легионеров Пилсудского) назвал участников антиеврейских акций «шайкой негодяев, бандитов и воров», студенты устроили забастовку и организовали похоронную процессию, где роль катафалка играла тачка, а роль покойника – полено («клётц» по-польски – «полено»). Власти вынуждены были очень скоро отозвать вспыльчивого офицера, а всех задержанных (среди которых, кстати, затесался и будущий писатель Теодор Парницкий) освободить. Когда же в декабре 1932 года молодчики, взбудораженные смертью одного из студентов в пьяной драке, разгромили половину еврейских магазинов и сожгли стадион футбольного клуба «Хасмонея Львов» (да, у иудеев были свои футбольные клубы), полиция наконец решилась отправить в тюрьму самых отпетых, но вот руководителей местной молодежной организации эндеков, которая и стояла за этими событиями, выпустила уже через месяц. После освобождения тех приняли католический епископ Франтишек Лисовский и архиепископ армянского обряда Юзеф Теодорович, выразившие радость, что «у предводителей молодежи не сломлен дух». И это происходило в разгар гонений на эндеков в остальной стране, когда власти с помощью полицейского и судебного произвола, почти не считаясь с законом, громили внепарламентскую коалицию Дмовского «Лагерь великой Польши»! Видимо, не случайно термины «геноцид» и «преступления против человечества» пришли в голову именно еврейским выпускникам Львовского университета Рафаэлю Лемкину и Гершу Лаутерпахту – американским юрисконсультам на Нюрнбергском трибунале и членам Комиссии международного права ООН: уж они-то не понаслышке знали, что такое преследования на национальной почве.

Под прицелом эндеков однажды оказался и Самуэль Лем. В 1924 году одна из правых львовских газет опубликовала фамилии тридцати шести врачей, отвечавших за распределение пособий на лечение (в их числе был и Лем). Половина фамилий были польскими, другая половина – по большей части еврейскими, имелось несколько украинских. Такое соотношение не помешало авторам статьи заявить, что раздачу денег монополизировала «этническая группа, представителями которой являются вышеперечисленные» (подразумевалось – «евреи», хоть их и было меньше, чем поляков)[60].

Вообще-то между эндеками и пилсудчиками было много общего. Пилсудчики обожали военные парады, на которых блистали орденами и сверкали саблями. Эндеки тоже устраивали марши своих сторонников: одетые в рубахи песочного цвета и коричневые штаны, со вскинутыми в фашистском приветствии руками, те стройными колоннами маршировали по улицам городов, неся знамена с изображением церемониального меча Пястов («щербца») в красно-белой ленте и распевая «Гимн молодых» авторства знаменитого поэта Яна Каспровича, ректора Львовского университета в 1921–1922 годах.

Эндеки выступали за приоритет интересов нации над интересами личности и за строгую общественную иерархию, пилсудчики же вообще презирали демократию и склонялись к корпоративному государству. Дмовский с симпатией взирал на итальянский фашизм, а идеологи пилсудчины черпали вдохновение у поборника власти элит Вильфредо Парето, которого уважал сам Муссолини. Памятуя, насколько инертен был народ во время Первой мировой и как трудно было легионерам найти добровольцев в свои ряды, пилсудчики заявляли, что бойцы легионов и есть лучшие сыны отчизны, достойные управлять государством без оглядки на широкие массы.

За Дмовским стояла большая партия, пилсудчики опирались на армию и формально отвергали партийность, но создали Беспартийный блок сотрудничества с правительством, который, в сущности, был такой же массовой организацией, стремившейся пронизать все общество сверху донизу. Оппозиционные партии при этом подвергались систематическому давлению, их деятелей и сторонников очерняли провластные СМИ и избивали «неизвестные» (как самого популярного писателя Польши того периода Тадеуша Доленгу-Мостовича, писавшего язвительные фельетоны о пилсудчиках), противники диктатуры таинственно исчезали (как командующий Северным фронтом в войне с большевиками, генерал Влодзимеж Загурский) или эмигрировали (как лидер крестьянской партии и бывший премьер Винценты Витос). В 1930 году за два месяца до парламентских выборов полиция арестовала несколько десятков бывших депутатов и сенаторов, около 5000 политиков местного масштаба, провела обыски у многих деятелей оппозиции; кроме того, были понижены в должности госслужащие, подозревавшиеся в нелояльности. Одновременно в ответ на террор ОУН в Галиции против чиновников и польских переселенцев полиция и армия провели «пацификацию» (усмирение) 450 украинских сел, арестовав 1739 человек и изъяв 2500 единиц огнестрельного оружия. 1143 человека из числа схваченных украинцев попали в тюрьму за антигосударственную деятельность. В 1931 году в Бресте прошел суд над одиннадцатью лидерами оппозиции по обвинению в провоцировании беспорядков и попытке переворота. Оправдали лишь одного, прочие получили сроки от года до трех лет. А спустя еще три года под впечатлением от убийства Перацкого власти создали возле Бреста, в Березе-Картузской, лагерь интернирования, куда сотнями начали отправлять противников режима – от эндеков до коммунистов и украинских националистов (любопытно, что второй комендант лагеря во время оккупации сам погиб в Аушвице)[61].

Пилсудский пришел к власти в ходе военного переворота в 1926 году, провозгласив «санацию» (оздоровление) государства, эндеки же звали к националистической революции. В 1922 году они чуть было не совершили ее, когда один из приверженцев Дмовского застрелил президента Габриэля Нарутовича. Для пилсудчиков вопрос национальной принадлежности и вероисповедания был вообще не принципиален. Целый ряд высокопоставленных офицеров и чиновников перешли в протестантизм, когда разводились с женами. Клир негодовал по этому поводу и с тем большей теплотой смотрел на эндеков, которые не только целиком поддерживали клише «поляк-католик», но и разделяли подозрительное отношение большей части духовенства к польским иудеям, видя в них источник всяческой идеологической заразы – от масонства до коммунизма.

Эндеки не уставали пенять Пилсудскому на снисходительное отношение к инородцам, религиозное лицемерие (то ли католик, то ли нет) и социалистическое прошлое. Больше всего их выводила из себя «еврейская заноза», впившаяся в тело католического народа. По мнению эндеков, вообще недопустимо было наделять иноверцев гражданскими правами. Эндеков возмущало, что кресло вице-председателя Сейма занимает главный редактор украинской газеты, Союз авторов и сценических композиторов Польши (ZAiKS) возглавляет бывший заместитель министра в петлюровском правительстве, а Профсоюзом польских литераторов руководит еврей[62]. Пилсудский вообще, на взгляд эндеков, ограничился полумерами: не допустил еврейской автономии (чего требовали сионисты), но одобрил равноправие вероисповеданий; отстоял кресы, но не преследовал бывших членов сепаратистских республик; создал государство, но не создал устойчивой политической системы, которая работала бы без него.

В чем эндеки не могли равняться с пилсудчиками, так это в культе личности своего лидера. Дмовского тоже славили как вождя и отца польской независимости (он возглавлял польскую делегацию на Версальской мирной конференции 1919 года), но куда ему было тягаться с Пилсудским, на которого работали армия и госаппарат! Восстановитель страны взирал с портретов, денежных банкнот и марок, художники писали бесчисленные картины о его жизни, ему посвящали сборники стихотворений, издавали его сочинения, его именем называли спортивные состязания, самолеты, корабли и учреждения, ему давали членство в разнообразных организациях, сорок семь городов и одна местность (Виленщина) провозгласили его своим почетным жителем. Младшие школьники учили стихи про «дедушку», который любит детей и одолеет всех врагов Родины. Считалось, что Пилсудский должен принимать решения по самым мелким вопросам жизни страны. На его именины летели поздравления со всей Польши, в этот день раздавали офицерские звания и увольняли в запас. Пропагандой культа Пилсудского активно занимались молодежные организации, созданные в противовес эндекам, – Легион молодых и Передовая стража. Когда Пилсудский скончался, Гитлер устроил в честь него поминальную мессу в Берлине (что убедило эндеков в неизменном германофильстве покойного). Гроб с телом Пилсудского поставили в Вавельском замке Кракова, среди гробов королей и великих поэтов. В 1937 году возле Кракова вознесся курган Пилсудского, для чего свозили землю с мест всех сражений Первой мировой, в которых участвовали поляки. А в 1938 году Сейм принял постановление о защите доброго имени Пилсудского, запретив отзываться о нем плохо.

Пилсудский умер 12 мая 1935 года, успев за месяц до этого увидеть принятие новой, авторитарной Конституции, в которой президент наделялся диктаторскими полномочиями (сам маршал, правда, президентом никогда не был, ограничиваясь созданным для него постом генерального инспектора вооруженных сил). Общенациональный траур по Пилсудскому крепко засел в памяти Лема. «Это было после смерти Пилсудского, вечером. Не знаю, почему именно в эту пору. Мы долго маршировали, все время в положении „смирно“, так что руки занемели от тяжелого „лебеля“ (марка винтовки. – В. В.), прижатого к самому поясу; мы шли центральными улицами, через Мариацкую площадь, где – кажется, неподалеку от памятника Мицкевичу, тогда в темноте невидимого, – одиноко стоял небольшой постамент с каменным бюстом, перевязанным черной лентой, освещенный откуда-то сверху прожектором, а мы под траурный, заполняющий, казалось, весь город, угрюмый грохот барабанов шли, изо всех сил колотя ногами по брусчатке»[63].

Один из рецензентов упрекал Лема, что в его автобиографической повести «Высокий Замок» не говорится о тяжелой жизни низших слоев населения в довоенной Польше. «Должен сказать, – комментировал Лем, – что это ярчайший идиотизм. Как ребенок из буржуазной семьи <…> я не мог знать, что существует такая вещь, как классовая борьба». Это верно, но социальное расслоение он мог наблюдать и в собственной гимназии, несколько десятков учеников которой (из четырех с половиной сотен) страдали рахитом и анемией, а школьное руководство устраивало платные танцевальные вечера, чтобы собрать деньги в помощь нуждающимся[64]. «Разумеется, мы знали, что существуют безработные, бедняки и нищие, – писал Лем, – однако только через много лет, уже в Кракове, я получил письмо от одной уже преклонного возраста женщины, в котором она писала, что, когда была девочкой, жила в нашем доме на Браеровской и с большой завистью наблюдала за мной через окно, когда в мундире с блестящими пуговицами и шапке с околышком я ежедневно шел в гимназию, ей же пришлось ограничиться начальной школой»[65].

Лем, однако, не был слеп. В доказательство он напомнил, что описал в «Высоком Замке» не только детские развлечения, но и, скажем, похороны жертвы полицейской расправы[66]. «С балкона нашей квартиры, прячась за его каменным парапетом, я видел атаку конной полиции на демонстрантов, это было в день похорон Козака; со скрипом падали железные жалюзи – торговцы спасали свои витрины, – а я смотрел, как слетает с коня полицейский в блестящей каске. Но это было, словно неожиданно налетевшая буря, – она прошла, и, когда дворники убрали с брусчатки разбитые стекла, опять вернулся покой…»[67] Таким маленький Лем запомнил «кровавый четверг» 16 апреля 1936 года. В тот день несколько тысяч человек приняли участие в траурном походе на Яновское кладбище, где хоронили убитого за два дня перед тем в столкновении с полицией безработного Владислава Козака. Поход вылился в бои с конной полицией, в ходе которых погибли то ли девятнадцать (по официальным данным), то ли тридцать один человек (по данным коммунистов).

«Неожиданная налетевшая буря» вкупе с произошедшими месяцем раньше волнениями в Кракове обнаружила всю глубину экономического кризиса, в который погрузилась страна. Взвинчивали цены монополии и картели, из-за высоких акцизов алкоголь, сахар и электричество превратились в товары средней доступности. Как следствие, поляки были одним из беднейших народов Европы, а продукция польской промышленности была неконкурентоспособна за рубежом. Об отсталости польской промышленности свидетельствовал и Лем, когда писал в «Высоком Замке», что за три года военных сборов ему так и не объяснили, как бороться с танками: «<…> Все это выглядело – теперь я это вижу – так, словно нас готовили на случай войны вроде франко-прусской 1870 года»[68].

Тем временем элиту сотрясали коррупционные скандалы, а задававшие в ней тон легионеры все больше растворялись в массе новых лиц, примкнувших к власти из конъюнктурных соображений. В правящем лагере, потерявшем непререкаемого лидера, началась борьба за власть. Президент Мосцицкий, который при Пилсудском играл глубоко второстепенную роль, вдруг обнаружил большие амбиции и не захотел уходить со своего поста, как обещал перед принятием новой Конституции. В стремлении сохранить должность он ухватился за нового генерального инспектора вооруженных сил Эдварда Рыдза-Смиглого – скромного офицера, ранее не участвовавшего в политике. Результат превзошел все ожидания: Рыдз-Смиглы, которому президент передал часть своих полномочий и которого произвел в маршалы, вдруг превратился в настолько весомую фигуру, что потеснил самого президента. И не удивительно – ведь он занимал пост Пилсудского[69].

«Почему вы никогда не говорите о наших успехах? Вот, например, в Гдыне строится порт», – упрекали пилсудчики поэта Антония Слонимского, сотоварища Хемара и Тувима по творческой группе «Скамандр» и популярного журналиста. «Хорошо, – отвечал Слонимский. – Теперь каждую критическую статью я буду начинать с аббревиатуры НТЧГСП – „Несмотря на то что в Гдыне строится порт“». Гдыньский порт был стратегическим проектом межвоенной Польши, не имевшей других выходов к морю. За его строительством надзирал вице-премьер Эугениуш Квятковский, когда-то учившийся во Львовском политехническом институте, а теперь заведовавший экономическим блоком в правительстве. Но даже он отмечал в выступлении перед Сеймом, что польская деревня практически вернулась к натуральному хозяйству, крестьяне опять переходят на лучины, а спички ради экономии делят на несколько частей; самое же вопиющее, что селяне даже на большие расстояния все чаще предпочитают идти пешком либо ехать на телегах, словно вернулся XIX век.

Лем воочию узрел эту нищету летом 1938 года, когда был на военных сборах в Делятине (том самом, который в 1943 году будут штурмовать партизаны Ковпака). По его словам, за пять грошей или кусок хлеба гуцулы готовы были набрать целый котелок малины или земляники – и еще радовались этому. Начальник военного лагеря предупреждал гимназистов, чтобы они не вздумали ухаживать за местными женщинами – велик был шанс подхватить сифилис[70]. В августе 1937 года крестьяне по призыву оппозиции устроили всеобщую забастовку, вылившуюся в схватки с полицией: погибли около 40 человек, а почти 5000 попали под арест[71].

Сейм, и без того немощный, после смерти Пилсудского оказался целиком в руках проправительственных сил. Усложнилась процедура голосования, а избиркомы официально перешли под контроль органов власти. В знак протеста вся оппозиция – от эндеков до социалистов – бойкотировала парламентские выборы 1935 года и призвала население к тому же. Большинство поляков прислушались к этим словам и не пошли на избирательные участки, что вызвало большое разочарование у правящей элиты. Вдобавок росла стачечная волна: в 1934 году бастовали 369 000 человек, в 1935 году – 450 000, в 1936 году – 662 000[72]. Настроения радикализировались. Во второй половине 1930-х зримо набирали силу новые эндецкие организации уже откровенно нацистского толка. В них стекалась молодежь, недовольная легализмом стариков. Лидер одной из таких структур Болеслав Пясецкий, как и многие его единомышленники, открыто восхищался Гитлером. Его партия «Национально-радикальный лагерь – Фаланга» (НРЛ – Фаланга) призывала отобрать у евреев собственность, как это сделали большевики в отношении капиталистов, и построить тоталитарное государство.

Тем временем немалая часть пилсудчиков, с возрастом утратив свой интернационализм, начала дрейфовать в сторону эндеции. Созданный на замену Беспартийному блоку сотрудничества с правительством Лагерь национального единства не только по названию, но и в программе следовал идеям Дмовского. Лидером молодежной пристройки этого Лагеря вообще стал выходец из партии Пясецкого. Польша становилась неотличима от фашистской Италии. Страна торопливо милитаризировалась, гражданские права были конституционно ограничены «общественным благом» и объемом выполняемых обязанностей[73], а пропаганда твердила, что народ должен неустанно трудиться во имя величия Польши. Все дела вершились триумвиратом в составе президента Игнация Мосцицкого, министра обороны Эдварда Рыдза-Смиглого и министра иностранных дел Юзефа Бека. Бывший премьер и отставной глава Союза польских легионеров Валерий Славек, проиграв борьбу за власть, в апреле 1939 года пустил себе пулю в рот.

Правая диктатура – европейский тренд тех времен. Почин дала Венгрия в 1920 году, подхватила Италия в 1922-м, продолжили Испания и Болгария в 1923 году, на следующий год к ним присоединилась Албания, в 1926 году – Португалия, Польша и Литва. К концу тридцатых бóльшая часть Европы покрылась националистическими диктатурами большей или меньшей радикальности. В 1933 году это произошло в Германии и Австрии, в 1934 году – в Эстонии, Латвии и Болгарии (вторично), а в Париже и Вене тогда же были подавлены мятежи ультраправых. Весной 1936 года националисты едва не пришли к власти во Франции, 17 июля того же года в Испании поднял восстание генерал Франсиско Франко, а спустя две недели, 4 августа, фашистская диктатура утвердилась в Греции. В конце того же года Германия и Япония заключили Антикоминтерновский пакт, обозначив главного врага – коммунизм.

Как известно, Гитлер считал марксизм еврейскими происками и начал свое правление с массовых арестов коммунистов, а также с суда над обвиняемыми в поджоге Рейхстага. В 1935 году Коминтерн, удрученный приходом к власти в Германии нацистов, взял курс на объединение левых антифашистских сил в Народные фронты. Тактика тут же оправдала себя во Франции и Испании, где левые коалиции победили на выборах, одолев националистов (что и вызвало мятеж Франко). Известные деятели культуры зачастили с визитами в Советский Союз, видя в нем спасение от набирающего силу шовинизма.

В Польше Компартия была запрещена, поскольку в ней (с полным основанием) видели руку Москвы: целиком зависимая от Коминтерна КПП выступала за создание Польской советской республики, причем без кресов, которые предполагалось передать Белорусской и Украинской советским социалистическим республикам. Такая «предательская» программа не мешала коммунистам умножать свои ряды, особенно на волне жестокого экономического кризиса 1929–1933 годов. С ними связались даже кинорежиссер-новатор Александр Форд и оппозиционный Пилсудскому генерал Михал Жимерский, разжалованный в 1927 году за коррупцию (возможно, как раз из-за своей оппозиционности).

Быть коммунистом в довоенной Польше означало бросать вызов общественному мнению. Мало того что коммунисты ориентировались на извечного врага Польши – Россию (пусть и советскую – какая разница?), так еще и презирали установившиеся нормы поведения. Например, среди коммунистов не считались зазорными смешанные браки, что было просто немыслимо для лояльных граждан Второй республики – неважно, поляков или евреев. Естественно, что коммунисты, окруженные непониманием в своей стране, были заинтересованы в поддержке из-за рубежа. Подобно тому как много позже советские диссиденты апеллировали к «мировому общественному мнению», польские коммунисты обращались к «прогрессивным силам» и к СССР. Коммунисты регулярно ездили в Cтрану Советов, учились, получали деньги и инструкции. Правда, некоторые там и исчезали. Так случилось, например, с одним из творцов литературного футуризма Бруно Ясенским, который перебрался в Москву в 1929 году и дорос до члена правления Союза писателей СССР. В 1937 году на заседании парторганизации его заклеймили как польского шпиона, а затем арестовали. В январе 1938 года орган Коминтерна «Коммунистический интернационал» вдруг объявил, что вся Компартия Польши с самого начала была пронизана агентами санации и будет распущена. Руководство партии, спасавшееся в Москве от польских властей, после этого как в воду кануло. Правительственная пропаганда в Польше торжествовала: Москва выполнила работу польской полиции. Коммунисты, и без того придавленные репрессиями, находились в растерянности. Как теперь быть? Неужели они все время шли на поводу у провокаторов? Не ошибается ли руководство Коминтерна? Не поддалось ли само вражеской провокации?

Роспуск партии, впрочем, не подорвал веру польских коммунистов в свою идею и в СССР. Лишь немногие разочаровались в советском опыте, подавляющее же большинство продолжало видеть в нем надежду человечества. Оно и понятно: каким бы несправедливым ни было первое пролетарское государство мира, другого все равно не существовало, а значит, Советский Союз играл прогрессивную роль и торил дорогу в будущее. Усомниться в этом было равносильно сомнению в марксизме. Точно так же средневековый христианин не мог отречься от веры лишь потому, что его жену или дочь сожгли за ведовство, а Рим превратился в «вавилонскую блудницу». Люди могут ошибаться, даже самые великие из них, но вера остается незыблемой, ибо придает смысл жизни[74].

В мае 1936 года, когда Генрик Квинто второй раз посмеялся над Густавом Крамером («Ва-банк – 2»), польские левые созвали во Львове Антифашистский конгресс деятелей культуры. Образцом служил парижский съезд прошлого года, который, однако, вместо единения рядов в борьбе с фашизмом превратился в скандал: Андре Бретон взялся атаковать Илью Эренбурга за его обидные слова о сюрреалистах, а соратник Бретона, Рене Кревель, в отчаянии покончил с собой.

Теперь решили обойтись без авангардистов: пригласили, например, бывшего легионера Владислава Броневского, который после убийства Нарутовича резко полевел, и бывшего католического мистика Эмиля Зегадловича, которого только что лишили звания почетного жителя города Вадовице за обличительный роман «Кошмары». Зато не позвали на мероприятие Тувима, Слонимского, Боя-Желеньского и других. Организатором конгресса выступили социалисты в лице депутата городского совета Яна Щирека, независимые профсоюзы и сидевшие в подполье коммунисты, а поддержку мероприятию оказала редколлегия местного литературного журнала «Сигналы» во главе с Каролем Курылюком. Участники конгресса клеймили фашизацию литературного процесса, призывали созвать Общепольское объединение работников культуры и негодовали на засилье правой прессы. Закончился съезд пением «Интернационала».

Полиция и правые внимательно следили за ходом конгресса. Во время одного из выступлений «фалангисты» разбили окна камнями и швырнули внутрь несколько бутылок с пахучей жидкостью, а правая пресса бесновалась по поводу «осквернения» оперного театра Львова коммунизмом и поливала грязью его участников, недвусмысленно намекая на подрывную роль Москвы. После закрытия конгресса некоторых его участников арестовали, других выгнали с работы[75]. И все же тот факт, что власти позволили провести этот съезд, ярко показывал, насколько далек был режим санации от тоталитаризма. Можно ли себе представить, чтобы в Киеве или Минске в 1936 году собрались оппозиционные работники культуры и взялись осуждать сталинизм?

Одной из звезд конгресса была писательница-социалистка Ванда Василевская – польский вариант Александры Коллонтай. Подобно русской революционерке, Василевская отринула блага, которые ей сулило общественное положение отца – высокопоставленного пилсудчика, – и отдалась борьбе за социальную справедливость, заодно выйдя замуж за украинского рабочего. Ее имя уже тогда гремело не только в Польше, но и в СССР, где до войны успели выйти три ее книги в русском переводе. Во время съезда Василевская приветствовала «украинский Львов» от имени пролетариата Варшавы, что уже смахивало на государственную измену[76]. Как раз через неделю во Львове открывался второй судебный процесс над участниками убийства Перацкого (на скамье подсудимых сидели в том числе Степан Бандера и Роман Шухевич). На этот раз боевикам ОУН вменяли в вину убийство сотрудника советского консульства в 1932 году и директора Львовской академической гимназии в 1934-м. До этого во Львове уже было несколько резонансных покушений. В 1921 году украинцы стреляли в Пилсудского, в 1924 году бросили бомбу в президента Войцеховского, в 1932-м застрелили начальника местного политического сыска Эмилиана Чеховского, который вел дело об убийстве боевиками украинского подполья главы пилсудчиковской фракции в Сейме Тадеуша Голувко, совершенном на курорте в Трускавце годом раньше. Так что слова об «украинском Львове» однозначно звучали как поддержка ОУН, хотя Василевская, конечно, не это имела в виду.

К 1939 году политическая система стабилизировалась. Экономика тоже начала выправляться под умелым руководством Квятковского. В 1936–1938 годах Польша пережила экономический бум: уровень промышленного производства наконец-то обогнал уровень докризисного 1928 года, появилась 151 000 новых рабочих мест[77]. «Пятую колонну» Москвы в виде Компартии Польши уничтожила сама Москва. Украинские террористы сидели по тюрьмам. Как нельзя вовремя подоспел и внешнеполитический успех: 2 октября 1938 года Чехословакия, уже отказавшись от Судет в пользу Германии, согласилась отдать и Тешинскую Силезию Польше.

Спор за эту территорию шел с 1920 года, когда Прага воспользовалась польско-большевистской войной и заняла небольшой клочок населенной поляками земли, ссылаясь на свои исторические права. Теперь Варшава взяла реванш, вернув потерянное и защитив соотечественников от чехизации. Победа ковалась не только в кабинете Бека, но и в разведотделе Главного штаба, который заблаговременно отправил в спорный район диверсантов, чтобы те нападали на чехословацких полицейских, имитируя восстание местных поляков. После благополучного исхода дела диверсантов перебросили на помощь венгерским коллегам, которые пытались осуществить ту же операцию в Подкарпатской Руси. Таким образом правящий триумвират стремился не только уничтожить очаги украинского сепаратизма, но и добиться общей границы с Венгрией, чтобы заключить с ней действенный союз[78].

Спустя месяц на волне эйфории власти провели досрочные парламентские выборы, в ходе которых избавились от тех пилсудчиков, кто был недоволен курсом правительства. Президент, демонстрируя национальное единство, ввел в сенат таких разных людей, как лидер Младогерманской партии Рудольф Визнер и профессор-раввин Мойше Шор. Страна сплотилась под знаменем Рыдза-Смиглого как наследника покойного маршала. Теперь в его честь сочинялись стихи, его лицо (наряду с лицом Пилсудского) взирало с марок и портретов, о нем писались книги, его имя присваивалось школам, улицам, воинским частям, он стал почетным жителем сорока городов, девяти районов и одного воеводства, а еще – почетным доктором наук четырех вузов.

Что могло пойти не так?

Новый мир

Я недавно читал, каким образом наш Корпус охраны границы был уничтожен 17 сентября огромными советскими силами. Как они защищались в сторожевых вышках, скольких жизней это стоило – и все об этом забыли! Впрочем, нечему удивляться, неволя была страшная. Но хорошо, что вспомнили о судьбах этих солдат, безымянные и трагичные подвиги тоже нужно помнить. Мне как-то легче свыкнуться с мыслью, что нас победили, но куда труднее с тем, что нам ударили в спину[79].

Станислав Лем, 1998

Зло невозможно измерить! Нельзя же сказать, что если тут убито десять тысяч человек, а там – четыреста тысяч, то там в сорок раз хуже – это абсурд! Разницу между советскими преступлениями и гитлеровскими я вижу в другом. За гитлеровские преступления пару человек все же благополучно повесили, а процессы денацификации действительно привели к созданию государства, в котором любого гражданина бросает в дрожь от мысли, что его отправят на какой-нибудь фронт и ему там отстрелят кусочек уха. А вот все попытки объяснить русским, что они нам причинили, отскакивают, как от щита. Постоянно слышим: что такое ваши двадцать тысяч офицеров, убитых в Катыни и в других местах России, а даже и вся восточная стена Польши с Корпусом охраны границы, погибшая под натиском советских танков, в сравнении с нашими потерями? Торги подобного рода я считаю страшным и решительно недопустимым грехом против элементарной морали[80].

Станислав Лем, 1998

12 сентября 1939 года Станислав Лем отмечал 18-й день рождения. В этот же день к городу подошли немецкие части полковника Фердинанда Шёрнера. Командование не готовило Львов к отражению атаки с запада. Предполагалось, что он станет ключевым пунктом обороны при нападении с востока. Немцы с марша проникли в город и дошли до костела святой Елизаветы, откуда до Браеровской, 4, где жили Лемы (ныне улица Богдана Лепкого), меньше полутора километров. Но польские солдаты и полицейские сумели их отбросить, после чего Шёрнер обложил город с юга и севера.

В тот же день по радио с ободряющей речью выступил воевода Билык, поклявшийся защищать Львов до последнего. Однако всего через три дня премьер-министр вызвал его в Куты, близ румынской границы, где в то время собралось все правительство, а также верховное командование. Рыдз-Смиглы стягивал все оставшиеся силы на плацдарм, ограниченный Днестром и Стрыем, чтобы держать там оборону, пока Великобритания и Франция не развернут наступление с запада[81].

Во Львове поначалу царила неразбериха. Туда стеклось множество беженцев, то и дело подъезжало гражданское и военное начальство разного уровня. После того как прежнее руководство покинуло город, его оборону возглавил генерал Франтишек Сикорский, а председателем городского совета стал сенатор Бартель, который совсем недавно был ректором Львовского политехнического института. В городе отключили подачу воды и электричества, квартиру Лемов заняли солдаты и поставили на балконе пулемет. Родители Лема, когда-то пережившие тяжелую осаду Пшемысля, вероятно, чувствовали, что история повторяется. Станислав с переносной сиреной в руках устроился на первом этаже вместе с бойцами. Но увидеть боя ему не довелось: мать настояла на том, чтобы перебраться к дяде Гецелю на Сикстускую (ныне улица Петра Дорошенко). Оттуда рукой подать до Поиезуитского сада, или парка им. Т. Костюшко – как он официально назывался (сейчас парк им. Ивана Франко). Лем вспоминал, как во время артиллерийского обстрела с детским восторгом бегал по этому саду в поисках горячих шрапнелин[82].

К 14 сентября немцы в ходе битвы на Бзуре окружили польские армии «Познань» и «Поморье» и замкнули кольцо вокруг Варшавы. Если бы Львов пал, врагу удалось бы перекрыть главный путь отступления к румынскому плацдарму и отрезать польский Генштаб от основной массы войск. Но Львов устоял. А утром 17 сентября с востока в Польшу вторглась Красная армия. Сталин наконец решил взять то, на что мог претендовать согласно секретному протоколу к пакту Молотова – Риббентропа.

Советским бойцам и комсоставу необходимость вторжения объяснили в духе государственной пропаганды: надо «помочь рабочим и крестьянам Белоруссии, Украины и Польши, которые восстали против помещиков и капиталистов». Правда, единственным зримым свидетельством такого «восстания» (на момент вторжения Красной армии) были участившиеся диверсии ОУН, которая на один день даже захватила городок Стрый. Но кого это смущало?

А вот вызванному в НКИД послу Вацлаву Гжибовскому зачитали лишенную всякого налета идеологии ноту о том, что «польское государство и его правительство фактически перестали существовать»[83]. Как раз после этой ноты «фактически переставшее существовать» правительство и решило уйти в Румынию, поскольку оборона плацдарма на Днестре потеряла всякий смысл. Напоследок Рыдз-Смиглы приказал войскам продолжать сражаться против немцев, по возможности избегая столкновений с Красной армией, а тем, кто не находится в окружении, тоже уходить в Румынию. Варшава должна была стоять до конца. Главнокомандующий не терял надежды на наступление союзников.

Зато ее потерял писатель и художник Станислав Игнацы Виткевич, знаменитый Виткацы, когда-то сам участвовавший в русской революции и знавший большевиков не понаслышке. 18 сентября, находясь в поместье знакомых под Ровно, он перерезал себе горло. На следующий день в венгерском Мункаче застрелился львовский воевода Альфред Билык, мучимый совестью, что не сумел сдержать слово, данное львовянам. А спустя еще день в Кутах погиб от огня советского танкового пулемета Тадеуш Доленга-Мостович – автор знаменитого романа «Знахарь», по которому в 1982 году поставят страшно популярный в СССР фильм. 22 сентября Франтишек Сикорский сдал Львов командующему Волочиской армейской группой, комкору Филиппу Голикову.

Лем наблюдал, как в город входили красноармейцы. «Сверху, по улице Сикстуской, из Цитадели, спускалась польская конная артиллерия, и вдруг из боковых улиц появились Советы (не знаю почему, но все с монгольскими рожами). У каждого в одной руке наган, а в другой – граната. Приказали нашим снять ремни, все оружие бросить на улице, орудия с лошадьми оставить и идти себе. Мы стояли, изумленные, и плакали. Мы видели, как пала Польша! Сторож, который был свидетелем Иеговы, накрыл лошадей попонами с телег»[84].

В ПНР болтать об «освободительном походе Красной армии» было не принято, но Лем умудрился втиснуть это воспоминание – почти дословно – в одно из своих ранних, вполне официозных произведений: «У нас на Сикстуской был такой сторож, маленький, черный, с такими красными глазками. А когда наши артиллеристы из Цитадели шли в плен, то на улицах остались пушки, кони – все. Мы стояли с другом в воротах и плакали. Так слезы у нас прямо ручьем лились. Никто не стыдился. А нарядно одетые женщины снимали с коней войлочные попоны, срезали упряжь, все сдирали. Вдруг я смотрю и говорю: „Юзька – это мой друг, – глянь, Валентий идет“. Это тот сторож. А он пошел в эту сумятицу, открывает мешки с овсом, которые в ящиках были, и дает лошадям: одной, второй, третьей. Его сын – такой маленький оторва – через минуту притащил какой-то патронташ или чего там, так он его по заднице отшлепал и приказал отнести обратно. „Не буду, – говорит, – на чужой беде наживаться“»[85]. Это отрывок из соцреалистической повести «История о высоком напряжении», написанной в 1948 году. Рассказчик предусмотрительно не уточнил, в чей именно плен шли сдаваться «наши», но коль скоро речь о львовских поляках, то сведущий читатель мог догадаться – в советский.

Слова о «монгольских рожах» немного удивляют – едва ли Волочискую группу Украинского фронта комплектовали сугубо якутами, бурятами или калмыками. Может быть, среди конников, увиденных Лемом, было несколько бойцов с азиатскими чертами лица, и это так врезалось ему в память, что со временем вытеснило воспоминания о всех прочих советских бойцах, встреченных в тот день.

Но более вероятно, что сказались пропагандистские клише о большевиках как о восточной орде, идущей разрушить цивилизацию. Эти клише прочно утвердились в сознании тогдашних поляков, так как в свою очередь соответствовали устоявшейся в XIX веке традиции показывать Россию восточной деспотией, слегка подернутой европейским глянцем[86]. Такому отношению, конечно, способствовало то, что поляки и правда на протяжении двухсот лет терпели насилие от российской власти, которая сначала лишила их независимости, а затем подавляла восстания и пыталась уничтожить культуру, проводя русификацию. Так что образ России как страны кнута и сибирской ссылки прочно вошел в польскую литературу. Вдобавок Польша когда-то, в XVII веке, действительно была светочем цивилизации для России. Попасть в лапы того, на кого всю жизнь взирал свысока, было чрезвычайно унизительно. Отсюда родилась истовая вера: «Да, поляки слабее, но зато культурно выше». Эта вера на протяжении веков (включая и социалистический период) служила утешением, компенсируя горькое ощущение подчиненности. Очень «кстати» тут пришелся большевистский террор, направленный против имущих (а значит, образованных) слоев населения в самой России. В восприятии поляков он смыл тонкий слой просвещенных людей, дав власть коллективному Шарикову. Представление об СССР как оплоте «грядущего хама» живо до сих пор, всплывая совершенно непроизвольно в книгах и фильмах, даже если авторы не хотят сказать ничего плохого о России, – это общее место, атрибут представлений о восточном соседе, столь же естественный, как смена дня и ночи[87]. Например, биограф Лема, Войцех Орлиньский, безапелляционно утверждает, описывая присоединение Львова к Советскому Союзу в 1939 году: «Медицина в СССР была, как и все, на низком уровне». И в этом находит объяснение особого отношения новой власти к польским врачам[88].

Так что к воспоминаниям поляков о покинутых кресах надо относиться с осторожностью – правда там перемешана с мифами. Причем мифы создаются даже сейчас. Например, в девяностые годы одна из бывших жительниц Гродно «вспомнила», как входившие в город советские танкисты привязали к броне юного бойца Тадеуша Ясиньского, который якобы бросил в них бутылку с зажигательной смесью. Ничего больше об этом Ясиньском не известно, но есть его могила, улицы пяти польских городов носят его имя, а сам он посмертно (в 2009 году) награжден Командорским Крестом ордена Возрождения Польши.

Это не значит, конечно, что советские войска не творили насилий на занимаемых территориях. Творили – и оно даже поощрялось некоторыми официальными лицами, например председателем Военной коллегии Верховного суда Василием Ульрихом, который приказал военным трибуналам: «Смертные приговоры местному населению и бывшим военнослужащим польской армии выполнять немедленно, без санкции Москвы. Отчетов не высылать»[89]. О начавшихся самосудах над поляками, а также о распространившемся мародерстве красноармейцев писал Сталину и Ворошилову прокурор 6-й армии Нечипоренко[90].

Лем, судя по всему, не особенно переживал в 1939 году по поводу изменения государственной границы. Его воспоминания о том периоде не пронизаны негативом, он скорее посмеивался над этими недалекими большевиками, над их наивным патриотизмом: «Можно было подойти к красноармейцу и спросить: „А шахты пряжи у вас есть?“ А он всегда с каменным лицом отвечал: „Конечно есть“»[91]. Станислав Бересь, спрашивая у Лема о тех годах, дважды пытался вывести его на разговор о бесчинствах советских солдат (чтобы встроить слова писателя в дежурный нарратив), но Лем оба раза качал головой: «Нет, такого не было. А если и было, то я не видел»[92]. Надо отдать ему должное – он не стал перечислять всех русофобских штампов, хотя сравнение советского мира с буржуазным вышло явно не в пользу пролетарского государства. Частично в том были виноваты кадры, присылаемые из Киева. Помощник Ровенского областного прокурора Сергеев писал Сталину: «Казалось бы, что с освобождением Западной Украины сюда для работы должны были быть направлены лучшие силы страны, кристаллически честные и непоколебимые большевики, а получилось наоборот. В большинстве сюда попали большие и малые проходимцы, от которых постарались избавиться на родине»[93]. Вдобавок большинство присланных «с большой Украины» имели лишь начальное образование (сказались репрессии Большого террора, выкосившие множество работников со стажем)[94]. Те, кто прибыл, часто не церемонились с местным населением. На одном крестьянском собрании пропагандисту райкома партии задали вопрос: «А что, будут кулаков принимать в колхозы?» На это пропагандист ответил: «В соответствии с Уставом их в колхоз принимать не будут». Последовал новый вопрос: «А что с кулаками будут делать?» – «У нас, в восточных областях, для тех, кто не хотел идти в колхоз, мы нашли место. Вот товарищ Злидник был в Москве и видел канал Москва – Волга – а кто его выкопал? Кулаки. Мы еще найдем и другой канал копать для тех, кто будет идти против колхоза. У нас в СССР, в Сибири, лесов много, и их рубить будут те, кто активно будет выступать против колхозов, третья же часть получила по 25 граммов – а знаете, что такое 25 граммов? Это пуля». При таком отношении даже те, кто поначалу радовался приходу новой власти, скоро разочаровались в ней. Довольно точная оценка пропагандистской работе была дана на Дрогобычской областной партконференции 27–28 марта 1940 года: «<…> Очень часто наши работники подходят к разъяснению вопроса с меркой восточных областей, не учитывая того, что эти товарищи – рабочие, крестьяне, интеллигенция – многого не знают того, что нам известно <…> Мы допускаем в своей работе ряд ошибок, а потому и получается, что какой-то ксёндз имеет большее влияние на народ, нежели мы»[95].

Лемы старались не пересекаться с этими людьми. «Мы были очень сильно изолированы от политической русской банды, которая приехала занять посты на „присоединенных землях“. Мне говорили уже после войны, в Москве, что то были худшие советские элементы, одни подонки. Никто из уважающих себя поляков, даже если мог, не тянулся к ним. Это было не только неприятно, но и опасно»[96].

Воспоминания львовян полнятся описаниями пришельцев из Советского Союза, которые, войдя в город, набросились на неизвестные им блага цивилизации. Особенно часто повторяется история о ночных сорочках, в которых дефилировали жены советских командиров, принимая те за вечерние платья. Лем тоже вспомнил о них, но оговорился, что это может быть просто анекдотом, как и другие истории: о нафталиновых шариках, которые жевали солдаты, думая, что это сладости; об унитазах, в которых красноармейцы мыли руки и головы, и т. д.

Львовяне вспоминали, что советские солдаты имели голодный и измученный вид, пробуждая скорее сочувствие, чем страх[97]. Вероятно, тут не обошлось без преувеличения, но мир капитализма даже в такой бедной стране, как Польша, действительно ошеломил красноармейцев и политработников. «Я думал, что еду в какую-то глушь – Польша представлялась мне страной на обочине Европы, а Западная Украина – захолустьем Польши, – вспоминал командир разведвзвода 274-го тяжелого корпусного артиллерийского полка П. Горелик. – Но Львов оказался городом европейским. Мы знали свои провинциальные города, с пустыми полками магазинов и очередями, идеологически поддутым энтузиазмом и серыми однообразными лозунгами вроде „5“ в „4“, навевавшими скуку на каждом перекрестке. Львов же, несмотря на военное положение, выглядел веселым и преуспевающим. Изобилие товаров и улыбок, несмолкаемость „шума городского“ – все это поразило нас в те дни раннего бабьего лета». Еще удивляли улицы, с утра до ночи полные народа, изумляли частные магазинчики: «<…> На прилегавших к центру улочках, в маленьких лавчонках, ломившихся от мануфактуры, обуви, парфюмерии и косметики, наши солдаты и командиры сметали все подряд… Полки мгновенно пустели, но вскоре наполнялись снова… На толкучем рынке за оперным театром продавалось все»[98].

Вошедшие в Гродно «красноармейцы не знали, как есть масло. Они мазали его на пирожные с кремом. <…> На колбасу и другие вкусные вещи бросались, как дикари»; во Львове «советские солдаты и офицеры десятками покупали циркули, пуговицы, пачки тетрадей и мыло килограммами. Магазины с тканями за несколько дней были опустошены»; «Приходят в магазин, спрашивают, можно ли купить хотя бы 100 граммов колбасы. Можно, почему бы и нет? А полкило можно? Можно и пять килограммов. Ну, тогда дайте нам по 10 килограммов. Колбасу повесили на шею, потому что все было забито булками, даже шапки. На улицах валялись булки, их покупали сотнями, а когда уставали нести, то просто выбрасывали»; «<…> Два майора с интересом осматривали термос. Один из них честно признался, что был уверен, что это часовая мина <…> Кто-то притащил продавать диван с постелью в автоматически открывающемся ящике. Капитан авиации <…> засомневался в том, что во время сна в ящике на этой постели защелки на пружинах ночью не захлопнутся и человек не задохнется. Продавец объяснял, что <…> спят наверху, на матраце. Летчик не верил и говорил, что если бы это была правда, то матрац не был бы обтянут таким красивым материалом»; «солдаты <…> бегали от магазина к магазину, покупали, что только могли, в основном часы, булки, колбасы, ткани и велосипеды. Вошли двое советских в магазин <…> и один говорит другому: „Знаешь, Коля, возьмем все ручные часы“. Забрали двадцать часов, заплатили и пошли в следующий. Там снова набрали тканей целыми рулонами, едва несли, но увидели колбасу: „Коля, идем еще колбасы купим, а наверно, там колбасы нет, она только на витрине сделана из дерева, как у нас в Москве“»[99].

Чиновники тоже не упускали возможности закупить дефицит на присоединенных землях. Повсеместно практиковались служебные командировки с целью приобретения вещей, которыми потом можно было спекулировать. Особый интерес вызывали часы, ковры, пишущие машинки, а также хрусталь, антиквариат и т. п. В январе 1940 года, обращаясь к главе СНК УССР Леониду Корнийцу, заместитель наркома внутренних дел УССР Николай Горлинский написал о том, что «за последнее время все более возрастает количество представителей различных хозяйственных организаций, которые выезжают в западные области Украины». По его словам, в ряде ведомств «деловые соображения отодвинуты на задний план…», а поездки «используются в целях спекуляции и личной наживы»[100]. Да и грех было не воспользоваться таким случаем, когда в СССР с 1936 года действовали нормы отпуска товаров в одни руки – причем в 1940 году их еще и уменьшили, предварительно подняв цены[101].

Присоединенные территории обогатили Советский Союз не только европейскими товарами и людскими ресурсами, но и культурой. Особенно большую лепту внесли еврейские беженцы. Именно тогда в СССР перебрались композиторы Моисей Вайнберг (позже написавший музыку к мультфильмам о Винни-Пухе) и Ежи Петерсбургский (автор «Утомленного солнца»), менталист Вольф Мессинг и джазмен Эдди Рознер.

На присоединенных землях ввели шестидневную неделю и московское время, то есть перевели стрелки на два часа вперед. Монастырские колокольни при этом упрямо продолжали звонить в старом режиме, будто ничего не произошло. Над входом в оперный театр Львова повесили огромный портрет Сталина, пустые витрины тоже завесили пропагандистскими плакатами, изображавшими вождя и счастливую советскую жизнь. Фасад Главпочтамта украсили красной звездой и советским «иконостасом». А в самом центре города, между улицей Легионов (сейчас проспект Свободы) и площадью Святого Духа (ныне площадь Ивана Подковы), прямо перед памятником Яну II Казимиру, поставили многофигурный памятник сталинской Конституции. Когда-то Лем шагал по улице Легионов в траурном походе в честь кончины маршала Пилсудского, а теперь ему пришлось идти по ней в колонне студентов, отмечая День международной солидарности трудящихся: «<…> Не только боковые улицы, но даже входы на эти улицы с противоположных сторон были перекрыты цепями солдат. Все окна были закрыты, и город вымер, точно после атомной атаки. Все попрятались как крысы, никого видно не было. Тогда-то я и понял, что это за система и как работает»[102].

В декабре 1939 года власти произвели обмен валюты по курсу 1: 1 (притом что до войны злотый шел по 3,3 рубля), но в пределах 300 злотых. То есть те, кто имел больше, просто потеряли все сбережения. В июне 1940 года во всем Советском Союзе вернули семидневку, но этим остались недовольны религиозные евреи, которым теперь приходилось работать в субботу[103]. Национализация торговли и введение твердых цен на присоединенных территориях привели к дефициту и расцвету черного рынка. Лем вспоминал: «Когда ехали поезда в Россию, говорили: „Шкура, мануфактура. Шкура, мануфактура“. А когда возвращались, то говорили: „Спички, махорка. Спички, махорка“»[104]. Уже в декабре 1939 года в очередях за хлебом и сахаром во Львове стояли по 500–1500 человек. В январе город целую неделю не видел хлеба. Цена буханки на черном рынке достигала 3–4 рублей при официальной в 65 копеек. Стоимость яиц взлетела в пять раз, картофеля – в семь. Резко подскочили цены на говядину, свинину и мясо птицы, а килограмм сахара шел по 80 рублей при средней зарплате рабочих и служащих в 339–357 рублей[105]. С апреля 1940 года положение начало выправляться: снабжением присоединенных территорий занялась целая комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) в составе А. И. Микояна, Н. С. Хрущева, Г. М. Маленкова, П. К. Пономаренко и А. Любимова. Но налицо было обеднение ассортимента (Лем особенно переживал исчезновение привычных сладостей, которые заменила стандартная продукция фабрики «Красный Октябрь»).

Начавшаяся коллективизация, высокие налоги на единоличников, запрет частной инициативы в городе пробудили у многих ностальгию по Польше, а на Западной Украине усилили симпатии к ОУН. Советская власть в ответ действовала кнутом и пряником. С одной стороны, всячески поддерживала нацменьшинства, «освобожденные» от польского господства. С другой – проводила беспощадные репрессии и планомерные депортации населения, – причем отбор шел не по национальному, а по социальному признаку, то есть в жернова репрессий попадали и представители тех самых нацменьшинств. К примеру, были арестованы заместитель львовского мэра Виктор Хаес и сенатор Мойше Шор, а также целый ряд сионистов, включая Генрика Хешелеса (остается лишь гадать, что об этом думал Самуэль Лем, близко знавший его). «Бундовца» Виктора Альтера расстреляли за связь с германской разведкой (!), а его товарищ Генрик Эрлих покончил с собой в тюрьме. В Вильно среди прочих евреев в сети НКВД попал будущий премьер-министр Израиля Менахем Бегин, получивший восемь лет лагерей как агент британского империализма[106]. Там же был схвачен бывший глава правительства Белорусской народной республики Антон Луцкевич, не раз подвергавшийся репрессиям в Польше. 24 сентября 1939 года он произнес торжественную речь на Лукисской площади, приветствуя советские войска, а уже через три дня был арестован и отправлен в ссылку (где и умер). Во Львове арестовали бывшего главу Западно-Украинской народной республики Константина Левицкого. В мае 1940 года на пороге его квартиры застрелили Мариана Богатко – украинского мужа Ванды Василевской. По официальной версии, это сделали боевики ОУН, но позднее популярным стало мнение, что Богатко пал от рук сотрудников НКВД, которые перепутали адрес и убили не того. Об этом Василевской тогда же якобы рассказал сам Хрущев, отправивший к ней с извинениями двоих украинских писателей: Николая Бажана и Александра Корнейчука (который вскоре сам женился на Василевской)[107]. В июне 1940 года приговорили к смерти одиннадцать участников подавления коммунистического бунта в Гродно (вспыхнувшего в сентябре 1939 года), углядев в действиях обвиняемых еврейский погром. И суд не смутило, что среди «погромщиков» оказался еврей Борух Кершенбейм[108].

Сдавшихся польских военнослужащих вопреки договоренностям отправили в Козельский, Осташковский, Путивльский и Старобельский лагеря вместе с полицейскими и крупными чиновниками[109]. Затем рядовых либо распустили по домам (если они происходили из новоприсоединенных территорий), либо выслали дальше, в Сибирь, Казахстан и на север европейской части СССР, а всех прочих в апреле 1940 года по большей части расстреляли в Катыни, Медном и Харькове. Среди бессудно казненных оказался и защитник Львова Франтишек Сикорский. Его товарищ Владислав Лянгнер вел в Москве переговоры о положении захваченных военных, затем понял, к чему все идет, и 18 ноября бежал в Румынию. Едва не получил пулю в затылок родственник и тезка советского кинорежиссера Михаила Ромма – военврач из Вильно. В последний момент офицера сняли с состава, шедшего в Медное[110]. Градоначальник Львова, Станислав Островский, провел девятнадцать месяцев на Лубянке и в Бутырках, после чего отправился на восемь лет в лагерь. И ему еще повезло, так как всех троих его заместителей (например, того же Хаеса) за это время расстреляли. Советское руководство, кажется, вообще имело зуб на поляков: единственной распущенной компартией оказалась польская, самой истребительной «национальной операцией» НКВД во время Большого террора была польская, расстрелу в 1940 году подверглись офицеры опять же польской армии. Короче говоря, каток коммунизма прошелся по полякам так, как, наверное, ни по одному другому народу в Европе.

Депортации шли волнами. В январе 1940 года выслали осадников, то есть бывших польских военных, получивших землю на кресах за отличие в войне с большевиками (15 % из них составляли украинцы и белорусы). Этих вместе с семьями отправили рубить лес и добывать золото и медь. В апреле депортировали членов семей репрессированных офицеров, а также полицейских, жандармов, чиновников, помещиков, фабрикантов, участников повстанческих организаций, учителей, кулаков, мелких торговцев, проституток и беженцев из немецкой зоны оккупации. В мае – июне из приграничной полосы депортировали тех, кого признали неблагонадежными. В июне 1941 года – интеллигенцию, квалифицированных рабочих и железнодорожников (в эту волну попала семья будущего лидера Польши Войцеха Ярузельского, отправленная на Алтай, а также партнерша Хемара по кабаре Qui Pro Quo, певица Ханка Ордонувна, уже сидевшая в тюрьме гестапо, а теперь разлученная с мужем и сосланная в Узбекистан). Всего выслали от 309 до 321 тысячи человек. Самые крупные партии бывших польских граждан приняли Архангельская и Свердловская области[111]. Ссылка была бессрочная: людей, немалая часть которых составляла элиту Польши, навечно обрекали на прозябание в другой стране, в тяжелом климате и в чуждом окружении. У оставшихся это подогревало антисемитские чувства, ведь презираемые евреи занимали места поляков. Утвердилось мнение, что евреи предали Польшу. Сестре Ярузельского, Терезе, врезалось в память, как в сентябре 1939 года польские коммунисты взяли под контроль Деречин (между Слонимом и Волковыском): «Местечко было украшено красными флагами, какие-то люди – в большинстве своем евреи – бегали по селению с красными повязками и хватали польских офицеров, они запирали их в конюшнях и хлевах и, как говорили, собирались расстрелять. Когда подъехал наш состав, завязалась перестрелка. И тогда в первый и последний раз я видела людей, которых вели на расстрел. Это были те самые люди, захваченные польскими солдатами, те, кто совсем недавно издевался над польскими офицерами»[112]. «Евреи! Видите, как нас вывозят в Сибирь! И к вам придет горе!» – кричала с подводы полька из Радзилова, попавшая в список депортированных. Многие мужчины из «социально опасных категорий» (главным образом поляки, конечно) в отчаянии спасались в лесах, надеясь, что семьи без них не выселят. Напрасно. Когда пришли немцы и беглецы вернулись в свои дома, там не было никого[113].

Лемов все это не коснулось. Даже дядя Фриц, торговавший недвижимостью, умудрился просочиться сквозь пальцы советских карательных органов. К Лемам подселили работника НКВД, который оказался настолько лоялен, что стерпел даже поведение Сабины, поначалу не пустившей его на порог. Одной из причин такой снисходительности было то, что советская власть вообще бережно относилась к врачам, и это было сразу подмечено львовянами[114]. Кроме того, как выяснилось позже, чекист Смирнов (расположившийся, кстати, в столовой) оказался духовно развитой личностью и писал стихи. Лем вспоминал, что всякий раз, когда их подселенец надевал мундир и выходил в город, они всей семьей бежали к знакомым, чтобы те предупредили беженцев об очередной «акции». Тех прятали в частной коммерческой библиотеке, находившейся через дорогу. «Мы на это взирали как на спорт – чтобы сделать Советам назло. Ничего общего с патриотическими мотивами это не имело, совершенно ничего»[115].

По словам Лема, родители хотели видеть его врачом, а сам он рвался в Политехнический институт. Однако готовиться к вступительным экзаменам в Политех начал лишь после захвата Львова Красной армией (благо учебный год в Польше начинается 1 октября и Лем еще мог успеть). До того, вероятно, он собирался поступать на медицинский факультет Университета Яна Казимира, где в итоге и оказался. Как же так вышло? Очевидно, в Политехнический его долго не пускали родители, так как там господствовали эндеки. После смены власти ситуация изменилась, коммунисты сурово подавляли антисемитизм, причем в Политехническом прямо во время собрания, на котором принималось решение о ликвидации местного благотворительного общества «Братская помощь» (такие существовали во всех польских вузах), с подачи польских коммунистов в наказание за антисемитизм застрелили четверых членов правления этого общества. На этом собрании, кроме того, выступил Ян Красицкий – 20-летний активист коммунистического движения, чьим именем потом назовут польский комсомол. Красицкий, как и Василевская, происходил из семьи депутата-пилсудчика, но еще в гимназии связался с коммунистами, был исключен из Варшавского университета за драку с эндеками и теперь, сбежав от немцев во Львов, включился в строительство советской власти, начав с осуждения антисемитизма в его эпицентре. Правда, по ходу речи Красицкого возникло недоразумение с присутствовавшим комиссаром, поскольку тот не знал, что «еврей» по-польски – «жид» (Żyd), и чуть не обвинил в юдофобии самого Красицкого[116]. В дальнейшем полякам стоило немалого труда добиться от Москвы позволения писать «Żyd», а не «Jewrej».

Очевидно, из-за всего этого Лем в итоге и вернулся к мысли поступать на медицинский, где не кипели такие страсти. Сам он объяснял свое решение тем, что ему отказали по причине «буржуазного» происхождения. Но врачей не считали буржуазией. Препятствием скорее могло явиться высшее образование отца: большевики делали ставку на низшие слои, не имевшие до того шансов выбиться в люди. Больше всего, по словам Лема, он боялся призыва в армию, однако комиссия, где сидели знакомые отца, признала его негодным ввиду астигматизма, а затем другие знакомые – бывший начальник Самуэля Лема Антоний Юраш и маститый биохимик Яков Парнас – включили его в список абитуриентов Медицинского института, только что образованного на основе медицинского факультета Львовского университета[117]. Парнас возглавил в институте фармацевтический факультет, куда приняли на работу и Людвика Флека – соавтора одной из статей Самуэля Лема. Флек до 1935 года руководил биохимической лабораторией в городском отделении соцзащиты, но затем из-за антисемитских правил вынужден был уволиться. И вот теперь с помощью большевиков он брал реванш над юдофобами.

Новые власти взялись заполнять руководящие посты евреями, украинцами и белорусами (а также приезжими русскими). Оригинально поступили в отношении церковного руководства: ликвидировали католическую митрополию, но не тронули униатскую. Причина, конечно, заключалась в том, что католиками были почти сплошь поляки, а униатами – украинцы. Не стоит видеть в этом исключительно недоверие к полякам и желание противопоставить одну конфессию другой. Москва была последовательна и внедряла ту политику, которую проводила искони. В отличие от польской власти советская всегда считала кресы не Восточной Польшей, а Западной Украиной и Западной Белоруссией. Не случайно в составе Компартии Польши существовали два филиала: Компартия Западной Украины и Компартия Западной Белоруссии.

Благодаря такой кадровой линии в Медицинском институте оказался и другой соавтор Самуэля Лема – Мариан Панчишин, который, кроме того, стал депутатом Народного собрания Западной Украины. А гимназический учитель Лема, Мирон Зарицкий, занял должность заместителя декана физико-математического факультета Львовского университета (который теперь носил имя Ивана Франко). Официальным языком во всех учреждениях был объявлен украинский, но внедрение его шло туго: поляки, как правило, не умели читать на нем лекции, а заменить их было некем. Так что единственным предметом, который Лему преподавали по-украински, оказалась физика, которую читал Андрей Ластовецкий – младший ассистент кафедры экспериментальной физики Университета Яна Казимира и автор украинского учебника по физике для 5‐го класса[118]. Именно тогда Лема на улице поприветствовал по-украински бывший одноклассник, с которым они прежде никогда на этом языке не говорили. Лем даже опешил: «Мисек, ты що, сдурив?»[119]

Невзирая на объявленное «освобождение» всех угнетенных, советские власти не доверяли местным и старались поставить их в подчинение присланным с «большой Украины». Например, ректором Львовского университета назначили не кого-то из галицийских ученых, а 37-летнего выпускника Института красной профессуры Михаила Марченко, у которого даже не было степени. Ректором Медицинского института стал присланный из Мариуполя невролог (и тоже без степени) Александр Макарченко, о котором польские светила отзывались с пренебрежением: «По происхождению хам, по образованию пан»[120]. А главным редактором официозного польскоязычного издания Czerwony Sztandar («Червоны штандар»/«Красное знамя») стал не Курылюк, столько лет тащивший на своих плечах социалистический журнал «Сигналы», а опять же никому не известный «варяг» (Курылюк вдобавок ни разу не издал в своем журнале Василевскую, что никак не добавляло ему очков при новой власти). НКВД чуть ли не каждого жителя Львова подозревал в сотрудничестве с боевым подпольем. Беспощадность советской власти потрясала даже лояльных Москве деятелей. Когда в январе 1941 года во Львове приговорили к смерти 42 членов ОУН (в том числе совсем юных девушек), председатель Народного собрания Западной Украины, литературовед Кирилл Студинский (настолько просоветский деятель, что выступал свидетелем обвинения на политическом процессе в Харькове в 1930 году и за это был избит членами той же ОУН), написал Хрущеву, возглавлявшему Компартию Украины: «Боюсь, как бы это не навело кое-кого на мысль, что в Польше тоже не раз доходило до больших массовых процессов, связанных с совершенными убийствами, но они заканчивались одним или двумя смертными приговорами. Настолько массовых процессов, как сейчас во Львове, никогда не было»[121].

Не менее сурово преследовалось и польское подполье. Как и украинское, оно было расколото. Если в ОУН боролись фракции бандеровцев и мельниковцев, то среди поляков шло не столь жестокое, но тоже явное противостояние пилсудчиков эндекам. Вдобавок правительство в изгнании после интернирования правящего триумвирата румынскими властями возглавил один из лидеров оппозиции, генерал Владислав Сикорский, который добился сужения прерогатив президента. Вследствие этого в Галиции возникли две подпольные организации: одна – пилсудчиковская, которая не подчинялась Сикорскому, другая – официальная, признававшая новое польское правительство, но укомплектованная преимущественно эндеками. В первой действовал Александр Клётц, заслуживший у эндеков недобрую память своей ролью в подавлении еврейского погрома 1929 года. А во второй – Эмиль Мацелинский, дядя одного из заводил того самого погрома. В январе – апреле 1940 года НКВД провел большие аресты польских подпольщиков, причем в тюрьме оказались даже некоторые преподаватели и студенты Львовского университета, а также 73-летний доктор медицинских наук Роман Ренцкий, уличенный в сборе средств для подполья. Попал в тюрьму и Ян Щирек – тот самый социалист, который в 1936 году организовал оппозиционный конгресс деятелей культуры. Был арестован и участник этого конгресса, пролетарский поэт Броневский, схваченный вместе с тремя коллегами по работе в «Червоном штандаре». В марте того же года при переходе границы с немецкой стороны попал в руки советских органов Михал Карашевич-Токажевский – тот самый офицер, который когда-то отбил Львов у украинских войск, а в 1938 году стал почетным членом Союза защитников Львова и получил в городе улицу своего имени. Командование антифашистского боевого подполья отправило его возглавить конспиративные структуры Галиции, но миссия Токажевского провалилась уже на границе. Правда, чекисты не поняли, что за человек попал им в руки, и Токажевский под другим именем оказался в Воркуте. К лету 1940 года вследствие депортаций населения и массовых арестов антисоветское подполье (как польское, так и украинское) было практически уничтожено, но это не помешало НКВД в январе – феврале 1941 года схватить во Львове еще сотню эндеков, в основном молодежь[122].

Лем не без злорадства потом говорил, что больше всего от советской власти доставалось членам распущенной Компартии Польши. Такой вывод он сделал, вероятно, из чтения повести «Великий страх» Юлиана Стрыйковского, в которой как раз и описаны невзгоды польского коммуниста в предвоенном советском Львове (Лем неоднократно упоминал это произведение в интервью)[123]. Сам он, как признавался потом, жил в то время совсем другими вещами и не интересовался ни судьбой польских коммунистов, ни размахом репрессий. Это даже вывело из себя его интервьюера Станислава Береся, который с раздражением спросил Лема, когда он, наконец, начнет рассказывать о произволе советской власти, а не о выступлениях циркачей и прочей ерунде[124]. Но тщетно – писатель явно избегал открывать всю правду. Ему неудобно было говорить, что, пока поляков ссылали и расстреливали, он вел обычную жизнь. Все потому, что после присоединения Львова к СССР Лем, сам того не ожидая, оказался в привилегированной группе – как еврей и как сын врача (внезапно пригодилось его второе, еврейское имя – Герман, – данное в честь деда). Признаваться в этом было неловко – все равно что признаться в сотрудничестве с оккупантами.

На первом курсе Медицинского института в 1939 году 48 % студентов составили украинцы, 32 % – евреи, 16 % – поляки, 4 % – все остальные (то есть белорусы и приезжие из СССР). В следующем учебном году количество сотрудников Медицинского института выросло вдвое, а количество студентов – втрое (опять же главным образом за счет украинцев и евреев)[125]. Схожая картина наблюдалась и во Львовском университете, где к марту 1940 года из 1835 студентов было 697 евреев, 617 поляков, 493 украинца, 20 русских, 7 белорусов и 1 чех.

Лем вспоминал об этом хлынувшем в вузы людском потоке с иронией, но без злобы: «Много там было людей из нор и провинциальных дыр, которые раньше не имели шансов, а теперь перли на учебу». Вряд ли Лем был слишком недоволен этим, тем более что теперь юноши и девушки учились вместе, а за учебу не только не надо было платить, но, наоборот, студенты получали стипендию в 120 рублей[126]. Лем упоминал об этом вскользь, как о чем-то общеизвестном, зато не без удовольствия вспоминал, как обвел вокруг пальца украинского преподавателя на экзамене по марксизму, заявив, что читал Маркса в оригинале и потому только на языке оригинала может передать его мысли. А поскольку немецкого преподаватель, разумеется, не знал, экзамен прошел без сучка без задоринки[127].

Чистокровным полякам было легче и труднее, чем Лему. С одной стороны, они потеряли страну, которая только-только встала на ноги после 123 лет неволи. Чтобы не попасть в число подозреваемых, они должны были повторять в унисон с пропагандой, что Польша, их родина, – это фашистское государство, «уродливое дитя Версальского договора», которое получило по заслугам. Они должны были отречься от всего, чему их учили двадцать лет – от славной истории легионов, от Варшавской победы, от национальной гордости, – и каяться, смиренно выслушивая обвинения в адрес своей страны от тех, кого до сих пор считали гражданами второго сорта. Неслыханное унижение! Но зато потом, спустя сорок лет, им не надо было кривить душой, умалчивая о своей хорошей жизни при Советах.

Пренебрежительное отношение к нацменьшинствам в довоенной Польше – удел не только эндеков. Это были самые обычные взгляды для тридцатых годов, когда евгеника считалась перспективной областью знания, а сегрегация – подходящим способом наладить мирное сосуществование представителей разных народов и рас. Когда в 2007 году нобелевский лауреат по физиологии и медицине Джеймс Уотсон во всеуслышание заявил, что у белых и черных интеллект разного уровня, это не был голос впавшего в маразм старика – он лишь высказал то, что считалось очевидным в годы его молодости. Так его учили, так думало огромное большинство его ровесников. То же самое и с поляками. Математик Вацлав Серпиньский, например, не видел ничего зазорного в том, чтобы язвительно отозваться о словах журналиста Тадеуша Холлендера, который написал в «Сигналах»: «Евреи до недавних пор отстаивали польский дух так же хорошо, как поляки». «Поздравляю! – прокомментировал это Серпиньский в письме другу. – А этот Холлендер – действительно голландец или единоверец Гуго?» (Гуго Штейнгауз – польский ученый еврейского происхождения, сотоварищ Серпиньского по математическим посиделкам в Шотландском кафе). В июне 1939 года, отправляясь с друзьями на отдых в пансионат под Львовом, Серпиньский очень беспокоился, точно ли этот пансионат «христианский и добрый»[128]. А графине Каролине Лянцкоронской, возглавлявшей в Университете Яна Казимира кафедру истории искусств, высокое образование не мешало считать, что всеми правами в Польше (включая право на труд и пенсию) могут обладать лишь этнические поляки и что украинцы как юный народ еще не «доросли» до самостоятельного государства. Более того, полякам в принципе, по ее мнению, принадлежала цивилизаторская миссия на кресах, среди пребывающего в первобытной дикости населения[129].

Далеко не все были столь категоричны. Достаточно вспомнить тех же социалистов и журнал «Сигналы», который в твердыне эндеков имел смелость предоставлять свои страницы еврейским литераторам (хотя бы Бруно Шульцу). Но разразившаяся катастрофа заставила поляков сплотиться, с подозрением глядя на всех вокруг. Это ярко проявилось, например, осенью 1940 года, когда отмечалась 85‐я годовщина смерти Адама Мицкевича. Советская власть тогда смягчила свое отношение к полякам и постановила отметить эту дату на высшем уровне, для чего пригласили творческие делегации из Москвы и Киева. Судя по дневниковым записям присутствовавших на мероприятии поляков, отклик у них встретили главным образом выступления соплеменников и русских гостей, а вот украинцы и евреи не вызвали ажиотажа. Но если кто и вызвал, поляки не сочли нужным делать на этом акцент. Социолог Станислав Оссовский, ни разу не эндек, пофамильно перечислил в дневнике поляков, чьи выступления понравились аудитории, упомянул также «одного из русских», а еще некую «артистку еврейского театра». Понятно, что имя советского гостя ему ничего не говорило и запоминать его он не стал. Но вот «артисткой еврейского театра» была знаменитая Ида Каминьская, блиставшая как раз в Варшаве – городе, где до войны жил и Оссовский[130].

И вот все эти евреи и украинцы, на которых поляки всю жизнь смотрели свысока, теперь оказались в фаворе у власти и клеймили растоптанную Польшу. Как тут не озлобиться? С другой стороны, на фоне нацистского террора поляки в советской зоне оккупации могли счесть, что еще легко отделались. Да, их унижали, ссылали, даже расстреливали, но не стремились превратить в рабов и уничтожить их культуру. «Быть может, русские не казались нам такими страшными, потому что ничего не рушили, – говорил Лем. – Памятник Смольке на площади Смольки и памятник Мицкевичу на площади Мицкевича стоят по сию пору»[131].

Львов в 1939 году превратился в этакий польский «Ноев ковчег». «Никогда прежде в городе одновременно не пребывало столько знаменитостей, которые теперь просто тонули в толпе, превратившись в растерянных и беззащитных людей»[132]. Из-за немецкого нашествия во Львове оказались такие литературные звезды, как Тадеуш Бой-Желеньский и Владислав Броневский, не говоря уже о не столь известных авторах, которые прославились позже, таких, как Юлиан Стрыйковский, Ян Котт, Юлиан Пшибось, Станислав Ежи Лец, Адам Важик, Мечислав Яструн, Александр Ват и многих других. С подачи окончательно принявшей коммунизм Ванды Василевской писателям давали работу в пропагандистских польскоязычных изданиях, где они должны были писать репортажи об успехах социалистического строительства и критиковать буржуазную Польшу. На национальность не смотрели, брали всех, кто привык писать на польском, лишь бы следовали в русле политики партии (поэтому Бруно Шульц, например, пришелся не ко двору). Некоторые принципиально отказывались, считая это позором, – причем не только поляки. Председатель львовского отделения Профсоюза польских писателей, еврей Остап Ортвин, не стал вступать в Союз писателей УССР, как поступили многие, а попытался сохранить старую организацию, к тому же в секретари себе взял Теодора Парницкого, который еще десять лет назад участвовал в антисемитских выступлениях. Разумеется, из этой затеи ничего не вышло, а Парницкий еще и угодил в лагерь.

Автор мелодий для «Веселой львовской волны» Альфред Шютц после присоединения Львова к СССР создал в городе Театр миниатюр, выступавший в кинотеатре «Марысенька» (Лем нередко бывал там, ходил и на представления Театра миниатюр). Основной состав «Львовской волны», включая Хемара, эмигрировал в Румынию, поэтому Шютц собрал новый коллектив из таких же, как сам, беженцев. Режиссером театра стал автор текста к песне «Только во Львове» Эмануэль Шлехтер. Не менее известный автор шлягеров Генрик Варс основал на базе этого театра джаз-банд Tea-Jazz («Театральный джаз»), солистом которого стал едва спасшийся из Варшавы Эугениуш Бодо. С переведенными на русский песнями коллектив Варса совершил турне по СССР, выступил в Одессе, Воронеже, Киеве, Ленинграде, а затем отправился во второй вояж – уже по Средней Азии. Успех был такой, что кинорежиссер Михаил Ромм предложил Варсу написать музыку к фильму «Мечта» об освобождении «трудящихся масс Западной Украины» от «польского ига». Варс написал, а Tea-Jazz сыграл ее для фильма. Ромм закончил монтаж к июню 1941 года, но из-за начавшейся войны и восстановления отношений с польским правительством фильм стал неуместен и лег на полку. В 1943 году, после вторичного разрыва отношений с польским руководством, его достали оттуда и пустили в прокат. Одновременно у Ромма арестовали двоюродного брата, тоже Михаила Ромма – футболиста и спортивного журналиста, – которому дали восемь лет лагерей за антисоветские настроения. Так судьба пропагандистского фильма, снятого одним из ведущих режиссеров эпохи, уложилась в промежуток между репрессиями против родных этого режиссера. А Варс и его оркестр тем временем уже играли для эвакуировавшейся из СССР польской армии Андерса. В 1944 году, находясь в Италии, они исполнили новый хит на музыку Шютца – «Красные маки на Монте-Кассино», – прославивший штурм укрепленного монастыря польскими солдатами.

Летом 1940 года отношение советской власти к полякам изменилось в лучшую сторону. После внезапно быстрого разгрома Франции Москва, видимо, поняла, что война с Германией неизбежна, а значит, поляки могут пригодиться[133]. В этом Лаврентия Берию еще в феврале убеждал арестованный польский генерал Мариан Янушайтис-Жегота, а затем – эмиссар командующего польским боевым подпольем Станислав Пстроконьский, схваченный в июне 1940 года[134]. Сыграла, видимо, свою роль и беседа Сталина с Вандой Василевской 28 июня 1940 года. До того страх перед депортацией был так силен, что польские интеллигенты готовы были даже сбежать на немецкую сторону (некоторые так и поступили – например, Лянцкоронская)[135]. Не чувствовали себя спокойно и лояльные писатели. После ареста в январе 1940 года группы авторов «Червоного штандара» перепуганный поэт-авангардист Ежи Путрамент выступил с идеей опубликовать коллективное заявление с решительным осуждением схваченных «предателей и провокаторов». Идею не поддержала даже Василевская, а Путрамент быстро успокоился, дав понять, что обезопасил себя. В то время это означало вербовку в НКВД. «И не было в этом никакой продажности, – комментировал спустя годы свидетель тех событий, – никакого предательства или другого вида капитуляции. Психологически это был скорее, как мне кажется, перелом в пользу трезвости: холодная эйфория понимания „великой истории“, готовность пожертвовать во имя нее остатками „мещанских предрассудков“ и готовность заранее принять любые жертвы, каких она потребует. Так закалялась сталь»[136]. Похожее озарение постигнет вскоре и Лема.

В августе 1940 года группу польских математиков пригласили в Москву, чтобы заключить договоры на переводы и издание написанных ими учебников. Среди этих математиков оказался геометр Казимир Бартель, в прошлом неоднократно занимавший пост премьер-министра. Это породило слух, будто ему предложили сформировать польское правительство под эгидой советских властей, хотя ничего подобного не было[137]. Однако сам визит свидетельствовал о начавшемся потеплении в отношениях с поляками. Вскоре в Гродно был открыт Музей польской литературы им. Элизы Ожешко, появилась газета Белорусской ССР на польском языке, в ноябре с большой помпой прошли памятные мероприятия в честь Мицкевича, в Новогрудке появился его музей, а в Кременце – музей Юлиуша Словацкого. Тогда же под Москвой была собрана группа польских офицеров, согласившихся сотрудничать с советской властью (и благодаря этому избежавших расстрела). В том же месяце генерала Владислава Андерса, которого с сентября 1939 года держали в разных тюрьмах, вдруг перевели на лучшее содержание из Бутырок на Лубянку. Во внутриведомственных советских документах прежний антипольский курс теперь осуждался[138]. Зазвучали предположения, что полякам даже могут предоставить автономию как одному из нацменьшинств. В качестве места для такой автономии рассматривалась Белостокская область.

Но тут разразилась советско-германская война.

Холокост

– Ужас! Ужас!

Д. Конрад «Сердце тьмы»

Одной из основных тем польской литературы XIX – начала XX века была борьба за независимость. К ней обращались почти все писатели и поэты, чьи произведения вошли потом в школьную программу. Тем удивительнее, что культовым писателем участников антифашистского сопротивления стал человек, не только игнорировавший в своем творчестве этот мотив, но даже не писавший по-польски, – Джозеф Конрад (Юзеф Теодор Конрад Коженевский). Этот уроженец Бердичева почти всю жизнь провел в Великобритании и не верил, что Польша вернет себе свободу. Однако его романы «Лорд Джим» и «Сердце тьмы» поразили сердца варшавских повстанцев 1944 года, дав им примеры того, как следует воспитывать волю и стоически принимать вызовы судьбы[139]. В свою очередь Лему полюбилось высказывание Конрада о миссии литературы как «воздаянии справедливости видимому миру». Эту фразу, взятую из предисловия Конрада к собственной повести «Негр с „Нарцисса“», Лем цитировал в письмах, статьях и интервью[140].

Отличие Лема от польских подпольщиков состояло в том, что последние хотя бы имели возможность умереть, сражаясь. Евреи при нацистах были лишены и этого шанса: их просто забивали в лагерях смерти, как скот, а успевшие скрыться боялись показать нос на улицу, где любой человек мог их убить на месте или сдать в руки оккупационных властей.

22 июня 1941 года Львов бомбили, и сразу же на окраинах появились оуновцы, заброшенные с немецкой стороны. Зазвучала стрельба, усилившаяся 24 июня, когда началась эвакуация гражданского персонала, а через город в сторону линии фронта потянулся 8-й механизированный корпус Дмитрия Рябышева: украинцы стреляли из Высокого Замка, Лычаковского парка, газораспределительных станций, трамвайного депо и костелов в центральной части Львова. Одновременно попытались вырваться на свободу заключенные тюрем в Бригидках и на улице Лонцького (теперь Карла Брюллова). Военная комендатура приказала жителям центра города закрыть окна, выходившие на площади и главные улицы. По Львову разъезжали грузовики с солдатами, палившими без предупреждения по открытым окнам. Заместитель по снабжению командующего Львовским пограничным округом Николай Антипенко, не в силах вывезти военное имущество из-за отсутствия вагонов, взялся раздавать на перекрестках проходящим войскам летнее обмундирование и кожаную обувь, а все остальное (прежде всего зимнюю одежду) облил бензином и сжег[141]. «Тогда мы первый раз увидели панику русских и их массовое бегство, – вспоминал Лем. – Смирнов тоже убежал. Не могу сказать, что я огорчался по этому поводу. Громады советских танков желто-песчаного цвета, с развернутыми назад дулами, катились по Грудецкой улице, которую тогда прозвали „Давай назад“»[142]. 25 июня в центре города развернулись облавы, все подозрительные лица расстреливались на месте. В тот же день во исполнение приказа Берии, отданного 24 июня, началось уничтожение арестованных по политическим статьям, которых не успевали эвакуировать. Массовые расстрелы сначала производились в тюремных дворах и подвалах, но, когда немцы приблизились к городу, бойцы НКВД принялись убивать прямо в камерах, нередко просто швыряя туда гранаты. Уничтожали как мужчин, так и женщин, как поляков, так и украинцев с евреями, как военных, так и гражданских. Погибли 2464 человека (по другим данным – 4140)[143]. Среди них оказались, например: доцент Львовского университета, ларинголог Казимир Шумовский и член Апелляционного суда Владислав Фургальский, архитектор Адам Козакевич и адвокат Антоний Конопацкий, бывший сенатор-сионист Михал Рингель и украинский депутат Сейма Михаил Струтинский, директор Медицинского института Евстахий Струк и член руководства Центросоюза Орест Радловский. В Киеве по предложению Хрущева были расстреляны Кирилл Студинский и Петр Франко – сын Ивана, депутат Верховного совета УССР[144]. Попал в лагерь как украинский националист ректор Львовского университета Михаил Марченко. На четвертый день войны во Львове схватили Эугениуша Бодо, у которого советские органы власти при рассмотрении заявления на выезд в США обнаружили швейцарское гражданство и, разумеется, заподозрили в шпионаже. Денди, баловень судьбы, Бодо попал в тюрьму, где просидел два года без всякого обвинения. А когда его участью заинтересовалось польское посольство, был отправлен в лагерь под Котласом, где и умер от истощения 19 июня 1943 года[145].

За советскими расправами покатилась волна еврейских погромов. Летом 1941 года вихрь массовых убийств евреев пронесся по всей полосе их проживания – от Ясс до Вильнюса. Местное население таким образом вымещало свою злобу на советскую власть. В расправах участвовали родственники жертв репрессий; беглецы от депортаций; должники, не желавшие возвращать деньги некогда богатым евреям (утратившим достаток вследствие национализации), и просто антисемиты. Убийствам зачастую предшествовали издевательства и глумление. С подачи гестаповцев и бойцов СС евреев сгоняли в одно место (как правило, на рыночную площадь), избивали, срывали одежду, заставляли чистить зубными щетками мостовую или собирать руками навоз. В Райгроде из них сформировали колонну и дали впереди идущему красный флаг, после чего всех погнали к расстрельному рву. В Радзилове евреев заставляли хором исполнять песню «Москва моя». Эту же песню заставляли петь и львовских евреев, которые, кроме того, вынуждены были хором кричать «Мы хотим Сталина!». Все это снимали немцы, показывая, как «освобожденные» ими люди радуются уходу большевиков (в точности как большевики ранее снимали пропагандистские фильмы о ликовании украинцев и белорусов от падения «фашистской Польши»)[146].

«В 1941–1942 годах многим казалось, что русские страшно получат по жопе и убегут за Урал. Но мы в это не верили», – рассказывал Лем Бересю[147]. Ранним утром 30 июня во Львов вошел разведбатальон абвера «Нахтигаль», состоявший из украинцев. В городе уже не было советских войск, украинцы заняли ратушу, собор Святого Юра и тюрьмы, где обнаружили горы разлагавшихся тел (среди убитых был и брат Романа Шухевича, служившего в «Нахтигале» заместителем командира). Днем возле собора Святого Юра начался набор в украинскую милицию, которая на следующий день принялась хватать на улице евреев и отправлять их на вынос трупов, чтобы перевезти тела на Яновское кладбище[148]. Одним из схваченных оказался и Лем, чья квартира находилась в двух шагах от тюрьмы Бригидки.

«Неизвестно, кто поджег Бригидки, – вспоминал Лем. – Может, немцы, но скорее Советы. Стены тюрьмы были очень толстые, поэтому горели плохо. В подвалах штабелями лежали трупы. Я туда заглянул. Жуткое зрелище. Поскольку стояла июльская жара, тела разбухли до невероятных размеров. А потом сразу приехала какая-то немецкая кинохроника PKB Berichte, и я предпочел не участвовать в этом спектакле»[149]. Так он рассказал Бересю в 1982 году. А вот что с ним произошло на самом деле: «Его схватили на улице вместе с другими случайными прохожими; их расстреливали группами во дворе недавно разбомбленной тюрьмы, одно крыло которой еще горело <…> Столпившись у стены, которая грела им спины, как громадная печь, они не видели самой экзекуции – место казни загораживала полуразрушенная стена; одни впали в странное оцепенение, другие пытались спастись самыми безумными способами. Раппопорту запомнился молодой человек, который, подбежав к немецкому жандарму, начал кричать, что он не еврей, но кричал он это по-еврейски (на идише), видимо, не зная немецкого языка. Раппопорт ощутил сумасшедший комизм ситуации; и тут всего важнее для него стало сберечь до конца ясность сознания – ту самую, что позволяла ему смотреть на эту сцену с интеллектуальной дистанции. Однако для этого необходимо было <…> найти какую-то ценность вовне, какую-то опору для ума; а так как никакой опоры у него не было, он решил уверовать в перевоплощение, хотя бы на пятнадцать – двадцать минут, этого ему бы хватило. Но уверовать отвлеченно, абстрактно не получалось никак, и тогда он выбрал среди офицеров, стоявших поодаль от места казни, одного, который выделялся своим обликом <…> Это был бог войны: молодой, статный, высокий; серебряное шитье его мундира словно бы поседело или подернулось пеплом от жара. Он был в полном боевом снаряжении: „Железный крест“ у воротника, бинокль в футляре на груди, глубокий шлем, револьвер в кобуре, для удобства сдвинутый к пряжке ремня; рукой в перчатке он держал чистый, аккуратно сложенный платок, который время от времени прикладывал к носу – экзекуция шла уже давно, с самого утра, пламя успело подобраться к ранее расстрелянным, которые лежали в углу двора, и оттуда разило жарким смрадом горящих тел. Впрочем – и об этом не забыл Раппопорт, – сладковатый трупный запах он уловил лишь после того, как увидел платок в руке офицера. Он внушил себе, что в тот миг, когда его, Раппопорта, расстреляют, он перевоплотится в этого немца. Он прекрасно сознавал, что это совершенный вздор с точки зрения любой метафизической доктрины, включая само учение о перевоплощении, ведь „место в теле“ было уже занято. Но это как-то ему не мешало – напротив, чем дольше и чем более жадно всматривался он в своего избранника, тем упорнее цеплялось его сознание за нелепую мысль, призванную служить ему опорой до последнего мига; тот человек словно бы возвращал ему надежду, нес ему помощь. Хотя Раппопорт и об этом говорил совершенно спокойно, в его словах мне почудилось что-то вроде восхищения „молодым божеством“, которое так мастерски дирижировало всей операцией, не двигаясь с места, не крича, не впадая в полупьяный транс пинков и ударов, – не то что его подчиненные с железными бляхами на груди. Раппопорт вдруг понял, почему они именно так и должны поступать: палачи прятались от своих жертв за стеной ненависти, а ненависть не могли бы разжечь в себе без жестокостей и поэтому колотили евреев прикладами; им нужно было, чтобы кровь текла из рассеченных голов, коркой засыхая на лицах, превращая их в нечто уродливое, нечеловеческое и тем самым – повторяю за Раппопортом – не оставляя места для ужаса или жалости. Но молодое божество в мундире, обшитом пепельно-сизой серебристой тесьмой, не нуждалось в подобных приемах, чтобы выполнять свои обязанности безупречно. Оно стояло на небольшом возвышении, поднеся к носу белоснежный платок <…> В воздухе плавали хлопья копоти, гонимые жаром, – ведь рядом, за толстыми стенами, в зарешеченных окнах без стекол ревел огонь, – но ни пятнышка сажи не было на офицере и его белоснежном платке. Захваченный таким совершенством, Раппопорт забыл о себе; тут распахнулись ворота, и во двор въехала группа кинооператоров. Кто-то скомандовал по-немецки, выстрелы тотчас смолкли. Раппопорт так и не узнал, что произошло. Быть может, немцы собирались заснять груду трупов для своей кинохроники, изображающей бесчинства противника (дело происходило в ближнем тылу Восточного фронта). Расстрелянных евреев показали бы как жертв большевистского террора. Возможно, так оно и было – но Раппопорт ничего не пытался объяснить, он только рассказывал об увиденном. Сразу же вслед за тем его и постигла катастрофа. Всех уцелевших аккуратно построили в ряды и засняли. Потом офицер с платочком потребовал одного добровольца. И вдруг Раппопорт понял, что должен выйти вперед. Он не мог бы объяснить почему, но чувствовал, что, если не выйдет, с ним произойдет что-то ужасное. Он дошел до той черты, за которой вся сила его внутренней решимости должна была выразиться в одном шаге вперед – и все же не шелохнулся. Офицер дал им пятнадцать секунд на размышление и, повернувшись спиной, тихо, словно бы нехотя, заговорил с одним из своих подчиненных. Раппопорт был доктором философии, автором великолепной диссертации по логике, но в эту минуту он и без сложных силлогизмов мог понять: если никто не вызовется, расстреляют всех, так что вызвавшийся, собственно, ничем не рискует. Это было просто, очевидно и достоверно. Он снова попытался заставить себя шагнуть, уже безо всякой уверенности в успехе, и снова не шелохнулся. За две секунды до истечения срока кто-то все-таки вызвался и в сопровождении двух солдат исчез за стеной. Оттуда послышались несколько револьверных выстрелов; потом молодого добровольца, перепачканного собственной и чужой кровью, вернули в шеренгу. Уже смеркалось, когда открыли огромные ворота и уцелевшие люди, пошатываясь и дрожа от вечернего холода, высыпали на пустынную улицу. Сперва они не смели убегать – но немцы больше ими не интересовались. Раппопорт не знал почему; он не пытался анализировать действий немцев; те вели себя словно рок, чьи прихоти толковать бесполезно. Вышедшего из рядов человека – нужно ли об этом рассказывать? – заставляли переворачивать тела расстрелянных; недобитых пристреливали из револьвера»[150].

Это отрывок из повести «Глас Господа», которую в СССР уклончиво именовали «Гласом неба», а указанного фрагмента не публиковали вовсе. Лем описал в ней то, что пережил 2 июля во дворе тюрьмы Бригидки, но умолчал о двух вещах: о том, что полдня таскал из подвала трупы и что двор окружало скопище горожан, жаждущих разорвать евреев на месте. Трудно даже вообразить, что чувствовал отпрыск благополучной буржуазной семьи, вынужденный на глазах кровожадной толпы вытаскивать из подвала разлагающиеся тела. Смрад стоял такой, что иные немцы надевали противогазы (это видно на одной из фотографий), а внутрь и не думали соваться. Пока мужчины работали в подвале, женщины должны были омывать трупы, целовать их руки (!), и все это – под аккомпанемент оскорблений, плевков и ударов палками. Никто из евреев не чаял уйти оттуда живым. То, что Лема со товарищи поздно вечером отпустили, было настоящим чудом, и это чудо заставляло его всю жизнь задаваться вопросом о роли случайности в истории.

Но пока ему было не до вопросов. 20-летний студент, которого родители боялись отпустить на экскурсию в Париж, полдня, измазанный в человеческой крови и потрохах, ворочал раздувшиеся трупы, а на его глазах убивали людей. Одна из польских свидетельниц событий, сама антисемитски настроенная, написала, что увидела 1 июля в окрестностях Бригидок: «Евреев вытаскивали из квартир и гнали к тюрьме. Бегущих, их лупили палками куда попало: по голове, лицу, спине, ногам. Они падали, поднимались и бежали дальше, залитые кровью. Один из них не бежал. Был весь в крови. Избивали его жестоко. Не знаю, дошел ли он до тюрьмы. Я вернулась домой»[151].

Видимо, сразу после этого (а может, после второго погрома 25–27 июля, известного как «дни Петлюры») родители Лема перебрались на старую квартиру дяди Фрица, располагавшуюся по соседству с правлением еврейской общины на улице Бернштейна (ныне Шолома-Алейхема). Сам Фридерик жил в то время со второй женой на улице Костюшко, возле Поиезуитского сада, а на прежней квартире держал канцелярию. Можно предположить, что и Фридерик тоже после всех этих событий вряд ли мог оставаться на квартире в самом центре города.

Члены ОУН уже 30 июня расклеили по всему городу листовки «Украина для украинцев»[152], а вечером в зале общества «Просвита» заместитель Бандеры, Ярослав Стецько, созвал Украинское национальное собрание, которое с благословения митрополита Шептицкого провозгласило Украинское государство. Самого Бандеру немцы не выпустили из Кракова, поэтому правительство сформировал Стецько – интегральный националист, как и многие другие члены ОУН[153]. Первым замом Стецько стал Мариан Панчишин, занявший также пост министра здравоохранения. Возможно, именно благодаря наличию столь важного знакомого Лемы уцелели во время двух июльских погромов, сопровождавшихся массовыми расстрелами еврейской интеллигенции, учиненными немцами. Тогда погибли Генрик Хешелес, Гецель Вольнер и, видимо, племянник Хемара (сын его сестры Марии) Мечислав, которого хорошо знал Лем (правда, в «Высоком Замке» он почему-то написал, что того убили в Варшаве[154]). Правительство Стецько, впрочем, немцы почти сразу разогнали, но Панчишин возглавил клинику бывшего Медицинского института (упраздненного оккупантами), что обеспечило ему некоторое влияние и связи. Высокий пост занял и гимназический учитель Лема, Лука Турчин, ставший заместителем председателя Украинского центрального комитета, образованного после ликвидации немцами правительства Стецько. А начальником новой украинской полиции, уже напрямую подчиненной немцам, стал бывший шеф охраны Пилсудского, Владимир Питулей, никакого отношения к ОУН не имевший[155].

Немцы, как до них большевики, ставили во Львове на украинцев. Поляки, немалая часть которых радовалась изгнанию коммунистов, быстро поняли, что немцы еще хуже: уже 4 июля, едва в городе утих первый погром, айнзацгруппа Карла Шёнгарта по заранее составленному оуновцами списку арестовала и расстреляла сорок польских профессоров, а затем до окончания июля – еще шестерых. Среди прочих погибли: последний из плеяды «Молодой Польши» Тадеуш Бой-Желеньский; его тесть, профессор Клиники внутренних болезней и депутат львовского горсовета Ян Грек, с женой Марией (музой «Молодой Польши», послужившей прообразом одной из героинь «Свадьбы» Выспяньского); бывший премьер Казимир Бартель; глава кафедры математики Львовского университета Антоний Ломницкий; бывший ректор университета Роман Лонгшам де Берье с тремя сыновьями, а еще – многострадальный Роман Ренцкий, который все полтора года советской власти просидел в Бригидках и чудом сумел сбежать накануне прихода немцев.

Против украинской интеллигенции Львова таких репрессий не проводилось. Наоборот, немало деятелей, игравших видную роль при большевиках, сохранили высокий статус и при нацистах. Это не означало наделения украинцев какими-то политическими правами (все, кто так думал, быстро оказались в лагере, как те же Стецько с Бандерой, а то и вовсе в земле), но все же украинская кенкарта (удостоверение личности в Третьем рейхе) позволяла рассчитывать на больший паек, давала возможность обучения в Германии и даже разрешала иметь радио (поляку за это полагалась смерть). «Для украинцев, прибывавших из Киева, то есть из рейхскомиссариата Украина, права, какими пользовались их соплеменники в дистрикте Галиция, тоже были неожиданностью: несмотря на официально существовавшую и действовавшую немецкую власть, Львов жил как настоящий украинский город <…> В то самое время, когда во Львове в рамках Украинского краевого комитета работало множество отделов, выполнявших функции творческих объединений, в Киеве любые объединения и собрания были запрещены»[156].

Украинский коллаборационизм крепко засел у Лема в памяти. Теперь странно было вспомнить, что двадцатью годами раньше львовских евреев подозревали в симпатиях к украинцам: в ноябре 1918 года польские солдаты и местные эндеки учинили им масштабный погром, обвинив в поддержке ЗУНР. Ныне именно украинцы наводили ужас на евреев. «Украинское меньшинство Львова сильно симпатизировало немцам, видя в них надежду на украинскую государственность и рассчитывая на то, что независимая Украина сможет взять себе Львов <…> – написал Лем шестьдесят лет спустя. – Это был период внутренних конфликтов, поскольку немецкие власти District Galizien при формировании полиции дали преимущество украинцам»[157]. В интервью Бересю Лем вспоминал, что боялся поздно вечером возвращаться с работы (хотя имел ночной пропуск), так как его могли застрелить украинские полицейские[158]. В «Больнице Преображения», даром что действие происходит в 1940 году, психически больных уничтожают не только немцы, но и украинцы, причем эти последние изображены даже более лютыми, чем солдаты рейха: «Вас теперь будут только охранять, чтобы наши украинцы ничего такого вам не причинили, – говорит немецкий офицер врачу-фольксдойчу. – Они, знаете, прямо крови жаждут, словно собаки <…> Их приходится кормить сырым мясом»[159]. А в «Истории о высоком напряжении» один из героев разоблачает бывшего украинского обер-ефрейтора, хотя действие там разыгрывается совсем не на кресах и куда уместнее выглядел бы скрывающийся фольксдойч.

Лучшим спасением для евреев было обзавестись кенкартой – в идеале украинской. «Формально приобрести кенкарту можно было в комитете помощи – польском или украинском, – который выдавал подтверждение подлинности свидетельства о рождении. Более быстрым, но рискованным способом было подделать кенкарту»[160]. Лему удалось раздобыть армянское свидетельство о крещении на имя Яна Донабидовича. По его словам, это произошло после того, как он укрыл на своей работе еврея, а работал Лем в то время на фирму по сбору вторсырья «Кремин и Вольф» (Rostofferfassung). По более позднему свидетельству жены Лема, Барбары, новыми документами он обзавелся уже осенью 1941 года[161]. Однако, по воспоминаниям Курта Левина – сына львовского раввина, убитого немцами во время первого июльского погрома (сам он, как и Лем, таскал из Бригидок трупы и тоже был отпущен), – спрос на арийские документы возник только летом 1942 года. До того сохранялась надежда, что евреев, хоть и лишенных всех прав, не станут уничтожать подчистую. А затем польские железнодорожники разнесли информацию о Белжецком концлагере смерти, так что в августе 1942 года о нем знали уже все[162].

Несомненно одно: осенью 1941 года Лем уже работал в «Кремине и Вольфе». В бюро этой фирмы отсиживались богатые евреи, которые хорошо платили Виктору Кремину за документы. У Лемов столько денег не было, поэтому будущий писатель устроился на неквалифицированную работу: за 5 злотых в день собирал по городу железный лом и потом в гараже разрезал его на части. «Работали в страшных условиях: зимой – в неотапливаемом ангаре с большим бетонным полом, – вспоминал Лем. – В картеры двигателей мы заливали использованную смазку и поджигали ее, чтобы немного согреться. Я ходил в комбинезоне, весь в масле, черный как негр»[163]. Трудились не только в ангаре, периодически выезжали в места летних сражений под Грудком Ягеллонским и Равой Русской, резали сожженные танки. Часть подбитой техники немцы доставляли во Львов, сваливая ее на территории Восточной ярмарки, в Стрыйском парке. Лем вспоминал, что благодаря этому узнал о советско-германском сотрудничестве накануне войны: «<…> Я работал механиком в немецких мастерских, и нас возили на грузовиках в те места, где прежде был Восточный рынок, а тогда (осенью 1941 года. – В. В.) находился так называемый Beuterpark der Luftwaffe, то есть склад трофеев немецкой авиации. В частности, там стояли советские военные самолеты и были собраны детали к ним. Поскольку я любил что-нибудь мастерить, то выкрутил несколько шарикоподшипников, на которых с изумлением обнаружил надпись „Made in Germany“»[164].

В разговоре с Бересем Лем говорил, что не только выкручивал детали советских самолетов, но и прятал их под лестницей в ангаре – «частично для высших целей, а частично для себя, так как у меня была ментальность крысы или кота». Под «высшими целями» он разумел, должно быть, контакты с какой-то антинацистской организацией, которой доставлял «мешочки с порохом» – причем не из патриотических соображений, а просто «из любопытства» (вроде того, как раньше «играл» с НКВД)[165].

Лем не знал названия организации, которой помогал (а ему якобы даже поручили составлять антигитлеровские листовки на немецком языке), но это не удивительно: в случае провала не смог бы никого выдать. Его приятель Владислав Бартошевский, с которым Лем делился воспоминаниями об оккупации, не сомневался, что речь шла об Армии Крайовой (АК), возникшей в феврале 1942 года после слияния всех подпольных структур, признававших правительство Сикорского[166].

«Один шантажист мог за год выдать несколько сотен евреев, – говорил Лем Бересю. – А сколько нужно было поляков, чтобы спрятать хотя бы одного? Я разговаривал как-то об этом с Владеком Бартошевским, который стоял во главе „Жеготы“[167]. Знаете, что он мне сказал? Чтобы спасти одного еврея в Generalgouvernement, нужно было создать сеть из восьми или десяти арийцев, то есть поляков. Не забываем, что в ГГ немцы убивали людей даже за то, что они подали еврею стакан воды. Этого больше нигде в Европе не было. Может быть, так же тяжело было в России. У меня было несколько знакомых евреев, поэтому я ходил в гетто, уговаривал их сбежать, но, честно говоря, шансы на спасение были микроскопические. Им негде было спрятаться»[168].

«Жегота» – общеупотребительное название Совета помощи евреям при Представительстве («делегатуре») правительства Польши в стране. Совет возник 4 декабря 1942 года на базе созданного в сентябре Временного комитета помощи евреям им. Конрада Жеготы. Этот комитет основала католическая писательница Зофья Коссак-Щуцкая на пару с социалисткой Вандой Крахельской. Имя Конрада Жеготы было заимствовано из третьей части поэмы Мицкевича «Дзяды» и должно было сбить с толку немцев. 11 августа 1942 года, в разгар «большой акции» по вывозу жителей Варшавского гетто в концлагерь Треблинка, Коссак-Щуцкая втайне распечатала и распространила в польской столице пять тысяч листовок, в которых описывала ужасную участь польских евреев (уже, впрочем, известную миру благодаря АК, передавшей в Лондон информацию от группы «Онег Шабат» Эммануэля Рингельблюма) и призывала соотечественников, руководствуясь заповедью любви к ближнему, оказать им всю возможную помощь: «Кто не осуждает, тот позволяет. Поэтому поднимаем голос мы, католики-поляки. Наши чувства к евреям не изменились. Мы не перестали считать их политическими, экономическими и идейными врагами Польши. Более того, мы отдаем себе отчет, что они ненавидят нас сильнее, чем немцев, и что возлагают на нас ответственность за свое горе. Почему, на каком основании – это останется тайной еврейской души, но факт этот постоянно подтверждается. Осознание этих чувств, однако, не избавляет нас от необходимости осудить преступление. Мы не хотим быть Пилатами <…> Бог требует от нас протестовать, Бог, который велел не убивать»[169]. Вот с такой-то женщиной и сотрудничал Бартошевский. Сначала – в рамках основанной ею конспиративной организации Фронт возрождения Польши, а затем – в «Жеготе» (где состояла и знаменитая Ирена Сендлерова).

До Львова «Жегота» добралась лишь в мае 1943 года, когда спасать было уже почти некого. В том не было вины польских подпольщиков: их позиции на Львовщине были подорваны советскими репрессиями, а когда поляки начали понемногу восстанавливать конспиративные структуры, то действовали под двойным прессом – немецким и украинским. Вдобавок давала о себе знать неприязнь между пилсудчиками, эндеками и Армией Крайовой. Пилсудчиковская организация Клётца, действуя в отрыве от основных сил подполья, каким-то чудом сумела пережить советский период, но была раздавлена немцами в апреле 1942 года. А местный отдел АК во главе с присланным в сентябре 1941 года из Варшавы генералом Казимиром Савицким лишь в мае 1943 года добился, чтобы в его подчинение перешла хотя бы треть бойцов «Национальных вооруженных сил» (НВС) – вооруженного крыла Национально-радикального лагеря (крайних и самых боевитых эндеков). Но даже это происходило с огромным трудом: первого коменданта НВС убили его же товарищи, не желавшие признавать верховенство АК[170]. И не удивительно! Каково было им, завзятым антисемитам, сотрудничать с организацией, которая считала всех граждан равными в правах?

В итоге одними из немногих спасителей львовских евреев выступили греко-католический митрополит Андрей Шептицкий и его брат Клементий – настоятель Унивского монастыря. У них нашли укрытие, например, раввин Давид Кахане с семьей, сыновья расстрелянного немцами раввина Иезекииля Левина, будущий министр иностранных дел Польши Адам Ротфельд и другие – всего около двадцати человек. Андрей Шептицкий не только помог им спрятаться, но и отправил в августе 1942 года письмо Пию XII, в котором описал, как выглядит Холокост, а также предсказал, что нацизм приведет к «вырождению, какого история еще не знала» (трудное признание для человека, у которого коммунисты убили брата со всей семьей). А в ноябре того же года владыка обратился с пастырским посланием к жителям Галиции, напомнив о заповеди «Не убий!». Но при этом митрополит поддержал создание мельниковцами дивизии СС «Галичина» и давал интервью коллаборационистской прессе. Шептицкий не уведомлял Ватикан о своих политических жестах в отношении Германии, однако они (в частности, январское письмо Гитлеру от 1942 года) стали там известны благодаря двум униатским епископам и архимандриту ордена базилиан в Риме (кстати, украинцам, в отличие от чистокровного поляка Шептицкого)[171].

Шептицкому, конечно, было сложнее, чем Коссак-Щуцкой: он не сидел в подполье и должен был как-то взаимодействовать с нацистской властью, на которую с надеждой взирала значительная часть его паствы. Ему было даже сложнее, чем краковскому архиепископу Адаму Сапеге, который тоже остался в своем дворце, когда пришли немцы: Сапеге не приходилось доказывать право поляков на собственное государство, а потому он не провозглашал здравиц в честь фюрера и немецкой армии.

Все эти примеры проливают дополнительный свет на трагическое положение польских евреев: методично истребляемые немцами, они не могли найти сочувствия и у таких же жертв оккупации – поляков с украинцами (по крайней мере у большинства). Даже те, кого шокировали методы нацистов, помогали евреям через силу и с оговорками. Но и таких было довольно мало. Большинство же либо с безразличием взирало на уничтожение целого народа, либо азартно включилось в его истребление. Об этом еще в конце декабря 1939 года сигнализировал в своем рапорте о положении в стране курьер польского правительства в изгнании Ян Карский, посетивший оккупированную Польшу и даже сумевший проникнуть в Варшавское гетто: «Отношение евреев к полякам подобно их отношению к немцам. Повсеместно чувствуется, что они рады были бы, если бы поляки в равной степени воспринимали оба народа как несправедливо угнетенные одним и тем же врагом. Но такого понимания среди широких польских масс нет. К евреям они относятся в основном сурово, даже беспощадно, при этом часто пользуются теми полномочиями, какие им дает новая ситуация. Они постоянно пользуются этими полномочиями и часто ими злоупотребляют. Это их в определенной степени сближает с немцами». «Немцы наконец-то помогут полякам навести порядок с этими евреями» – такие настроения преобладали, по мнению Карского, в народе. Курьер несколько раз возвращался в своем рапорте к антисемитским настроениям соотечественников, указывая, что немцы эффективно этим пользуются для укрепления своей власти[172]. Польское руководство было так поражено признаниями своего курьера, что почло за лучшее смягчить некоторые пассажи, иногда совершенно исказив их смысл. К счастью, сохранились обе версии рапорта[173]. Все же, как ни неприятно было политикам в Лондоне слышать о соучастии земляков в Холокосте, они не стали игнорировать страданий евреев. 9 декабря 1942 года министр иностранных дел Польши Эдвард Рачиньский обратился с нотой к коллегам из 26 стран, подписавших Вашингтонскую декларацию объединенных наций. В этой ноте, составленной на основе рапортов Карского и данных, полученных от Отдела по делам евреев командования Армии Крайовой (которые доставил в Лондон тот же Карский), министр информировал союзников о нацистском терроре против евреев и призывал оказать им всю возможную помощь[174]. Это был первый дипломатический документ о Холокосте. В то время Львовское гетто доживало последние дни, а Лем вынужден был прятаться.

Казалось, работой в Rostofferfassung Самуэль Лем обезопасил сына, поскольку знак R (Rohstoff, то есть «сырье») на одежде и зеленая повязка поверх звезды Давида на рукаве с надписью «Nutzjude» («полезный еврей») в комплекте с документами фирмы, которую уважало гестапо, должны были стать надежной охраной от любых неприятностей. В самой фирме Лем не мог скрыть своего происхождения: там существовала неофициальная сегрегация, равно как и на «черном рынке», где евреям все продавали по более высоким ценам. Так что пока Лем трудился на «Кремин и Вольф», свидетельство о крещении было бесполезно. Тем более что одного свидетельства было мало. Требовалось еще иметь прописку, свидетельство о рождении, польский паспорт, свидетельство об арийском происхождении и разрешение из полиции. При наличии нескольких тысяч злотых и соответствующих связей достать такие документы не составляло труда. Но Лемы не были настолько богаты – их денег хватило лишь на «слабые» армянские документы, которые спасали не всегда: армян нередко путали с евреями во время облав[175].

14 июля 1941 года вышло распоряжение военного коменданта Львова всем евреям носить на рукаве звезду Давида. 22 июля был образован юденрат, а вскоре от евреев потребовали выплатить 20 миллионов рублей, для гарантии взяв заложников. Деньги были выплачены в течение месяца, но заложников это не спасло. Евреи подвергались систематическим вымогательствам и отправкам на бессмысленные работы, в ходе которых их жестоко избивали. Радио, газеты, даже выставки и театральные спектакли полнились антисемитской пропагандой самого низкого пошиба. Все синагоги были сожжены. На территории города возникли пять трудовых лагерей, один из которых, Яновский, в июле 1942 года перешел под юрисдикцию СС и превратился в полноценный концлагерь (куда среди прочих угодил, например, знаменитый впоследствии «охотник на нацистов» Симон Визенталь). В ноябре 1941 года, успев расстрелять первого председателя юденрата, немцы создали в северной части города гетто. Но акция по переселению туда евреев затянулась из-за неопределенности границ еврейского района. До марта евреи сидели на чемоданах, мучимые «страхом и надеждой»[176]. Где-то в этот период умер старший из трех братьев Лем – Юзеф[177].

В декабре 1941 года число ежедневных убийств евреев снизилось «всего лишь» до 50–100, что на фоне предыдущего ада выглядело передышкой. Теперь по городу шныряла еврейская полиция, которая комплектовала партии для отправки в концлагеря (на территории генерал-губернаторства как раз началась истребительная акция «Рейнгард»). В ходе одного из таких налетов в конце 1941 года или в начале 1942 года на глазах Самуэля Лема схватили Фридерика с женой. Самуэль видел в окно, как гестаповец возле отделения украинской полиции бил его брата по голове резиновой дубинкой. Тогда же попалась в руки полицаев и Берта Хешелес – мать Хемара. Она успела через какого-то мальчишку послать весточку брату: «Спасай меня!» – но что Самуэль мог сделать? Он даже не знал, где ее искать[178].

В марте 1942 года, закончив переселение евреев в гетто, немцы провели регистрацию рабочей силы. 50 000 мужчин и 20 000 женщин получили нарукавные повязки с буквой «А» и порядковым номером – им разрешалось свободно перемещаться по городу. Тогда же в Белжецкий концлагерь, замаскировав это под переселение, отправили первую большую партию обреченных – 15 000 человек. Отбором занимались сотрудники юденрата и еврейская полиция, которые на протяжении нескольких ночей собирали больных, неспособных к труду и стариков. Ретивость еврейских коллаборационистов хорошо запомнилась Лему. «Памятуя о страшных социологических экспериментах, какими были фашистские концлагеря, есть основания утверждать, что с помощью безграничного насилия можно создать почти любую систему межчеловеческих отношений и навязать сегрегацию между привилегированной и обделенной частями или даже целую иерархию каст, в которой единственной привилегией „элиты“ окажется более поздняя гибель. Я имею в виду прежде всего явления, происходившие во время оккупации в разных гетто», – написал он в «Диалогах»[179]. Это наблюдение созвучно фразе из доклада Филиппа Фридмана об уничтожении львовских евреев, опубликованного Центральным комитетом польских евреев в декабре 1945 года: «Торжествовал немецкий принцип разделения общества на классы более привилегированные и менее, на категории обреченных и тех, кому сохранена жизнь»[180].

24 июня 1942 года эсэсовцы среди бела дня вытащили из домов несколько тысяч женщин, детей и стариков и вывезли их в Яновский лагерь[181]. Спустя месяц гитлеровцы наложили на евреев очередную контрибуцию – на этот раз в размере 10 миллионов злотых. В августе территорию гетто резко сократили. Теперь с юга оно было ограничено железнодорожной насыпью и пройти в него можно было только под мостом на улице Пельтевной (ныне проспект Черновола). Гестаповцы и украинская полиция поставили там пост и опять отлавливали неспособных к физическому труду и бедно одетых, которых отвозили в тюрьму на улице Лонцького, а затем расстреливали[182]. Лемы вынуждены были переселиться в далекий район Знесенье[183]. Теперь на территории, где раньше проживали 20 000–30 000 человек, теснилось 135 000, правда, 50 000 сразу же отправили в Белжецкий лагерь, а в ноябре – еще 5000[184]. Это, однако, не предотвратило эпидемии тифа, которая сотнями косила ослабленных голодом обитателей гетто. 1 сентября немцы повесили председателя юденрата и 12 еврейских полицейских, прислав остальному руководству гетто счет за веревки. 18 ноября в гетто провели новую регистрацию рабочей силы: трудившиеся в армейских учреждениях получили букву W (Wehrmacht), а в военной промышленности – R (Rustungsindustrie). Всего таковых набралось 12 000, их поселили в лучших домах гетто, а остальных распихали по закоулкам и принялись регулярно прочесывать облавами. Понимая, что близится конец, все больше евреев отваживались на побег[185]. По воспоминаниям раввина Давида Кахане, в ноябре 1942 года в Белжец вывезли главным образом рабочих, которые и не думали скрываться, так как трудились на «арийских» предприятиях. Другая свидетельница тех дней сообщала, что среди этих рабочих больше всего было как раз из Rohstofferfassung[186]. Самая крупная из облав прошла 5–7 января 1943 года, когда были схвачены 15 000 человек, а юденрат окончательно упразднили. После этого гетто преобразовали в концлагерь под командованием офицера СС, но даже там неизвестное число людей умудрялось жить нелегально. Это были нетрудоспособные, с точки зрения немцев евреи, у которых был только один путь – на тот свет.

«Я посещал знакомых в Львовском гетто в конце 1942 года, в промежутке между акциями по ликвидации, – вспоминал Лем, – и не раз встречал мужей, имевших „новых жен“, а иногда жен с „новыми мужьями“. Эти пары вели себя как страстно влюбленные, хотя всего десятью днями раньше их предыдущих супругов убили немцы. Вдовы соединялись с вдовцами и наоборот, причем боль от потери, казалось, лишь усиливала чувство к новому партнеру. При этом я знал, что убитых долго и искренне любили, и речь вовсе не шла о промискуитете, в воздухе висел какой-то аффект. Было что-то макабрическое и гротескное в этих постоянно тасуемых парах, а говорить о тех, кто больше не существовал, было неуместно. Я объяснял это лишь ужасными условиями: люди, которые в обычных обстоятельствах после смерти близких долго приходили бы в себя, перед лицом смерти (вскоре наступившей), ища сочувствия, слепо отдавались другим, столь же несчастным, а может быть, ощущение близкой гибели легче было переносить хоть с кем-то, чем в одиночестве. Но если ты знал этих людей в нормальные времена, поверить в такое зрелище было очень трудно»[187].

Примерно в это время Лемы раздобыли яд, чтобы покончить с собой в случае захвата. Судьба евреев становилась все более очевидна, и яд превратился в ходовой товар, которым даже умудрялись спекулировать. По словам Бартошевского, родители Лема угодили в очередную облаву и оказались на Песках – районе возле Яновского кладбища, месте массовых расстрелов, проводившихся гитлеровцами. Там же собирали схваченных евреев для отправки в концлагерь. К счастью, Лем с помощью одноклассников, служивших в АК, сумел организовать родителям бегство, и те укрылись у бывшей экономки[188].

Вообще воспоминания Бартошевского рисуют нам героический образ Лема как участника движения Сопротивления, который умудрялся не только спасать родителей, но и содержать их за счет своих заработков на немецкой фирме. Причем Лем якобы работал на немцев до самого конца оккупации, используя это как прикрытие для своей конспиративной деятельности. И работал не в конторе по сбору вторсырья, а слесарем в автомастерских вермахта (Heereskraftfahrpark), где занимался диверсиями. Эти мастерские всплывают и в воспоминаниях самого Лема в мае 2004 года, причем Лем указывает, что работал там уже осенью 1941 года – и не слесарем, а механиком[189]. Выходит, Лем сначала устроился в одном месте, а потом – в другом? Может, для этого ему и понадобились липовые документы? Этого мы не знаем, но в интервью 1990 года Лем излагал такую последовательность событий: «С 1939 до июня 1942 года я изучал во Львове медицину (?! – В. В.). Осенью 1941 года начал работать в немецкой фирме Rohstofferfassung, затем переквалифицировался в автомеханика и наконец – в сварщика»[190].

Трудно сказать, что именно Бартошевский добавил от себя, рассказывая о беседах с покойным к тому времени Лемом, а что действительно услышал от своего товарища. Но судя по предисловию Лема к немецкому изданию книги Бартошевского о Варшавском гетто, написанному в марте 1983 года, в разговорах с будущим министром писатель целенаправленно изображал себя бойцом Сопротивления (возможно, чтобы не выглядеть бледно на фоне доблестного ровесника). Что, конечно, не говорит о том, будто все его рассказы Бартошевскому – сплошная выдумка. Напротив, именно в беседах с Бартошевским Лем позволил себе такие откровения, которые упорно скрывал от польских интервьюеров. Например, именно от Бартошевского все узнали, что первоначальной фамилией Лемов была не Lem, а Lehm. Бартошевский же – единственный, кто сообщил, что после спасения родителей с Песков Лем разместил их у бывшей экономки.

На Песках или рядом с ними Лем, кажется, действительно был. Уж очень красочное описание места сбора согнанных евреев он оставил во второй части «Неутраченного времени»: «Площадку окружали кордоны еврейских милиционеров в фантастически скроенных псевдоанглийских жакетах из разноцветных тканей. Время от времени раздавалась команда по-немецки, и тогда милиционеры начинали теснить толпу. Задние ряды евреев сидели на вытоптанной траве <…> За забором постоянно мотались шуцманы. Несмотря на это, несколько подростков все-таки пробрались к щелям между досками, предлагая людям яд в небольших конвертах. Цена одной дозы цианистого калия доходила до пятисот злотых. Но евреи были недоверчивы: в конвертах по большей части находился толченый кирпич»[191].

Видимо, была и экономка. Судя по письму Самуэля Лема Хемару, написанному в ноябре 1945 года, три недели он с женой скрывался у какой-то крестьянки на Знесенье, но 14 декабря 1942 года она велела евреям убираться. «<…> Мы уже хотели проглотить яд, когда появились знакомые, которые на какое-то время приютили нас»[192]. Можно даже предположить, что экономка была украинкой. Во всяком случае львовяне имели обыкновение нанимать украинок из окрестных сел для работ по дому[193]. От этих украинок, которых в прежние времена хозяева и не замечали, теперь зависела не одна жизнь бывших нанимателей, которые переписывали на них свое имущество с обязательством вернуть его после войны за хорошее вознаграждение[194].

Кто же спас Лемов на этот раз? Очевидно, их русская подруга Ольга Колодзей с польским мужем-ларингологом Каролем, который, как и старший Лем, пережил русский плен во время Первой мировой и в 1922 году привез оттуда жену. Вероятно, именно тогда, в декабре 1942 года, случилась история с поездкой на дрожках, о которой потом вспоминали и Лемы, и Колодзеи[195]. По их версии, Колодзеи вывезли Лемов на дрожках прямо из гетто, подкупив стражу. Вряд ли такое было возможно. Но каким-то образом Лемы ведь выбрались на «арийскую» сторону. Так что история с дрожками явно не выдумка: в какой-то момент они же появились в ноябре 1942 года, когда Лемы оказались у крестьянки, либо в декабре, когда крестьянка выставила их на мороз.

Тут любопытно даже не это, а то, что младший Лем, по словам его отца, уже тогда скрывался где-то в городе. Действительно, Лем вспоминал об этом, но лишь в предисловии к книге Бартошевского. По его словам, он вынужден был покинуть немецкую фирму из-за того, что его документы «погорели». По той же причине он спрятал под деревянной лестницей боеприпасы, которые стащил на складе трофейной техники. После этого Лем нелегально проживал в домике на территории Ботанического сада, рядом с Лычаковским кладбищем, и «слышал взрывы декабрьскими ночами, когда немецкие охотники швыряли гранаты в склепы, поскольку в них прятались сбежавшие из гетто евреи»[196].

Про Ботанический сад – чистая правда. Лема приютил там директор сада Гжегож Мотыка, успевший за предыдущие месяцы насмотреться на измученных и подавленных евреев, которых под охраной украинской полиции доставляли к нему на работы: «Они тряслись от ужаса, почти теряли сознание от страха. Было очевидно, что ни к какой работе в саду они совершенно не пригодны». Но Лем прибыл к нему не из гетто. «Известный ныне автор science fiction молил меня об убежище хотя бы на краткое время. Это был период величайшего обострения furor teutoncus, тевтонской ярости, самой опасной для скрывающихся евреев. Я согласился при достаточно необычных обстоятельствах»[197].

В интервью Бересю и Фиалковскому Лем не вспоминает о Ботаническом саде. По его словам, после разрыва с фирмой Кремина и Вольфа он перебрался на улицу Зеленую к неким Подлуским, которым за его содержание платил отец. Вряд ли в таком досадном пробеле виновата забывчивость: интервью Лем давал с разницей в шестнадцать лет, а истории рассказал почти идентичные. В этих же интервью он сообщил, что в 1943 году несколько дней прятал в гараже беглого еврейского полицейского, а потом выпроводил его прочь. Именно история с евреем и заставила Лема бежать с немецкой фирмы и обзавестись документами на чужое имя. Лем опасался, что если беглый полицейский попадет в руки немцев, то сдаст его[198].

С полицейским он, видимо, действительно пересекся. Речь, скорее всего, идет о неудавшемся побеге еврейских полицейских в феврале 1943 года, когда они, видя, что дни гетто сочтены, договорились о помощи с венгерскими солдатами, но попали в ловушку из-за предательства другого еврейского коллаборациониста. Буквально это и рассказал Лем Бересю. Но как это совместить с совершенно другим объяснением произошедшего, представленным в предисловии к книге Бартошевского? Такое впечатление, что Лем, словно тайный агент, выдавал разные версии своего прошлого: одну – для поляков, другую – для Бартошевского и немецких читателей.

В интервью 1982 года Лем поведал какую-то совершенно апокрифическую историю о том, что после бегства с «Кремина и Вольфа» «получил свободу и записался в книгопрокат, где мог читать сколько влезет». Именно тогда он якобы написал свою первую повесть «Человек с Марса»[199]. На самом деле писать он начал, пока скрывался в Ботаническом саду. Мы знаем это со слов Мотыки, который вспоминал, что его гость писал без перерыва. Да и сам Лем признался в письме Хемару, отправленном в 1945 году: «Я начал (по-серьезному) писать при немцах. Это был гашиш, чудесный наркотик, который позволял жить. Все рукописи я потерял вместе с вещами (и до сих пор мне их больше жаль, чем вещей, – инфантилизм, правда?) – ну и ладно»[200]. Потерял, потому что вновь вынужден был спасаться: «<…> Когда пару лет спустя после описанных здесь событий мне пришлось бежать от гестапо из „прогоревшей“ квартиры, бросив там тетрадь с собственной каллиграфией – стихами, – то к сожалению о невосполнимой потере, понесенной национальной культурой, примешивалась твердая уверенность в эстетическом шоке, который должны были испытать мои преследователи, если они владели польским языком», – иронично написал Лем в «Высоком Замке»[201]. Увы, даже владей гестаповцы польским языком, они лишились шансов приобщиться к высокому искусству, поскольку Мотыка из опасения обыска сжег все творения юного дарования (несколько толстых тетрадей!), а пепел развеял ночью в саду. Зато он нашел Лему новое убежище – на этот раз у знакомой немки[202].

Можно лишь догадываться, что за вирши выходили из-под пера Лема, пока он скрывался в Ботаническом саду. Зато мы знаем, кем он вдохновлялся. В интервью Бересю Лем сказал, что во время оккупации читал Рильке и с тех пор обожает этого поэта[203]. Рильке Лем действительно читал, но в другое время. А через оккупацию он пронес две книги: сборник стихотворений Хемара и томик Болеслава Лесьмяна «Луг». Лем сам написал об этом Хемару в 1945 году, заодно рассыпавшись в восторгах перед братом: «<…> Твой том был для меня чем-то бóльшим, чем просто твоими стихотворениями: это были очертания надежды, чем-то, что позволяло ждать и верить, что снова будет можно писать, а писать – это ведь жить?»[204] Хемар не ответил на это горячее послание, и с тех пор Лем вычеркнул его из памяти, но привязанность к Лесьмяну сохранил до конца своих дней.

Мы не знаем, сколько времени провел Лем в Ботаническом саду. Фиалковскому в 1998 году Лем сообщил, что жил у некой старушки, где в ожидании фальшивых документов ел блины, пока на улице шли облавы[205]. По хронологии, представленной обоим интервьюерам, это должно было происходить в 1943 году, после бегства с Rohstofferfassung. По хронологии предисловия к книге Бартошевского – задолго до, скорее всего в 1941 году. Вероятно, армянское свидетельство о крещении и кенкарту ему обеспечили те самые евреи, которые платили Виктору Кремину за свое трудоустройство, ведь «<…> изготовление фальшивых христианских метрик и арийских удостоверений личности было побочной деятельностью фирмы Rohstofferfassung»[206].

Был, кажется, и еще один адрес, где прятался Лем. Какое-то время он провел у Юзефа Джули – поляка, описанного во второй части «Неутраченного времени». Это реальный человек, проживавший рядом с гаражами Кремина и Вольфа и известный тем, что хранил у себя еврейские ценности и прятал самих евреев (не даром, конечно). В книге Лема даже появляется «еврей из гаража», которого пристроили польские подпольщики у домовладельца Джули[207]. По воспоминаниям встретившей его в подполье еврейки, Лем «сидел во Львове тише воды, ниже травы»[208].

Родители Лема в то время тоже скрывались. Колодзеи подыскали им убежище рядом с их прежней квартирой, на улице Коссака (ныне Щепкина), у польки Кристины Брояковской, которая согласилась дать приют двум евреям в обмен на письменное обязательство Самуэля Лема передать ей после войны фортепьяно, шубу и половину каменного дома (вероятно, он рассчитывал получить наследство, оставшееся от брата Фридерика)[209]. Эти расписки – красноречивое свидетельство отчаянного положения, в котором находились Лемы. Платить за укрытие было нечем, поэтому Самуэль выдавал, так сказать, векселя.

1943-й – это год окончательной «зачистки» Львова от евреев. В июне немцы ликвидировали Юлаг, возникший на месте гетто, для чего пришлось поджигать дома: евреи вздумали сопротивляться и даже стреляли в солдат, раздобыв где-то оружие. Тогда же или чуть раньше покончила с собой жена Генрика Хешелеса, оставив сиротой малолетнюю дочь Янину. Последняя чудом переживет Холокост и в 1946 году продиктует воспоминания, которые прославят ее как «львовскую Анну Франк». Всего из более чем 100 000 евреев до освобождения дожили 823 человека. Среди них Лемы в полном составе. Невероятная удача!

Впрочем, они были не единственной еврейской семьей из Львова, избежавшей гибели. Спасся также Людвик Флек с женой и сыном, найдя убежище в Институте изучения тифа и вирусов всемирно известного ученого Рудольфа Вайгля. Немецкое происхождение Вайгля и важность его работ делали его почти неприкосновенным в глазах нацистов, благодаря чему он спас немало людей, нанимая их, как правило, кормильцами лабораторных вшей. Кроме Флека у Вайгля работали такие личности, как математик Стефан Банах, писатель Ежи Брошкевич, социолог Юзеф Халасиньский, знаменитый в будущем поэт Збигнев Херберт и многие другие. Спасся также и Станислав Ежи Лец, который оказался в Яновском концлагере, а потом – в концлагере под Тернополем, откуда сумел бежать.

«<…> Немецкий геноцид превратил Львов в нечто такое, чем он никогда не был, – написал американский историк Т. С. Амар. – Историческая метрополия еврейской культуры выродилась в кошмарную утопию европейского антисемитизма, в город без евреев. Поскольку немцев в итоге выбили из города, этот момент длился недолго. Тем не менее он обозначал наиболее странную, всеобъемлющую и важную перемену, которую они принесли. Поляки и украинцы были теперь один на один с немецкими оккупантами в городе, за который они продолжали бороться между собой»[210].

И действительно, конец львовских евреев словно бы послужил сигналом для поляков и украинцев наброситься друг на друга. Самый трагический оборот делá обрели на Волыни, где местный отдел Украинской повстанческой армии (созданной в октябре 1942 года бандеровской фракцией ОУН) весной – летом 1943 года учинил резню польского населения. Тем временем во Львове «<…> усилились облавы и вывоз на принудительные работы в Рейх, массово расстреливались заложники. Немцы старались не допустить возникновения фронта в тылу, а нападения украинских и польских партизан создавали такую опасность. Серьезной угрозой стал рейд Ковпака, который в июле 1943 года пересек границу комиссариата Украина и оказался в дистрикте Галиция <…> В 1943 году вместо украинских полицейских, которые массово перешли в УПА, набирали поляков <…> В июле 1943 года наступил апогей массовых убийств польского населения на Волыни. Полиция отвечала операциями возмездия <…> Под влиянием вестей с Волыни и рассказов тысяч беженцев во Львове нарастала волна враждебности <…> В начале сентября ликвидировали остатки Яновского лагеря. Усилились облавы на улицах, не спасали даже „хорошие документы“. Бойцы АК убили доктора Андрея Ластовецкого. Во время похорон декана медицинских курсов гремели крики „Смерть ляхам!“. Обе стороны соревновались в призывах к мести и угрозах по адресу известных и уважаемых врачей: Адама Груцы и Мариана Панчишина»[211].

Ластовецкого, когда-то преподававшего Лему физику, 11 сентября 1943 года застрелили польские подпольщики, обвинив его в том, что он отказывался принимать поляков на медицинско-природоведческие курсы, действовавшие с разрешения немецкой администрации. В ответ бандеровцы 1 октября убили польского профессора Болеслава Ялового – бывшего декана лечебного факультета, где учился Лем. Убийцей оказался сын Мариана Панчишина. Последний был так потрясен этим, что скрылся в соборе Святого Юра и через неделю умер от инфаркта. Львов, охваченный нацистским террором, едва не оказался ареной кровавых польско-украинских столкновений. Положение спасли переговоры командования местного отдела АК со львовской верхушкой ОУН (б).

В интервью Бересю Лем сказал, что в оккупации имел возможность слушать лондонское радио[212]. Интересно где? Может быть, у той самой немки, куда его пристроил Мотыка? Или он слушал его уже в гетто? Там даже после февраля 1943 года существовал приемник, ловивший передачи союзников[213]. Но если Лем слушал в 1943 году лондонское радио, то знал, что в апреле Москва разорвала отношения с польским правительством (которые были налажены в июле 1941 года, увенчавшись договором Сикорского – Майского). Причиной были обнаруженные немцами в Катыни тела расстрелянных поляков. С правительством Сикорского и так отношения были неважные. Во-первых, оно отказывалось признавать новые советские границы. Во-вторых, задавало неудобные вопросы насчет судьбы пропавших офицеров. В-третьих, добилось вывода в Иран армии Владислава Андерса, набранной из ссыльных поляков. В январе 1943 года ситуация так накалилась, что Наркоминдел объявил всех выходцев из Литвы, с Западной Украины и из Западной Белоруссии советскими гражданами, безотносительно к их этнической принадлежности (ранее речь шла только о представителях бывших нацменьшинств, что тоже вызывало острую реакцию польского правительства). С этого времени советские радио и пресса начали вести открытую кампанию против официальных властей Польши[214]. Так что когда немецкая пропаганда обнародовала свидетельства советского преступления, Наркоминдел с готовностью объявил министров польского правительства пособниками гитлеровцев, а Сталин окончательно переориентировался на поддержку коммунистов, которых еще недавно преследовал похлеще властей «фашистской Польши». Однако уроки были извлечены: возрожденная еще в начале 1942 года партия именовалась уже не Коммунистической, а Рабочей, главный же орган просоветских сил, образованный в марте 1943 года, и вовсе получил имя Союза польских патриотов. Сталин понял: поляков следует ловить на крючок патриотизма, а не коммунизма.

Катастрофа вторая

Свобода

Наш мир распадался постепенно. Сначала пришли Советы, потом – немцы, а потом нам пришлось уехать из Львова. Мы как-то пробовали с женой сравнить две оккупации, немецкую и советскую, решали, какая хуже. Получилось, что обе одинаково ужасные, но не для одних и тех же людей. Например, мы при Советах не вынуждены были убегать, а семья моей жены – да. Отец жены был управителем у Лянцкоронских в Ягельнице, и его предупредили перед депортацией[215].

Станислав Лем, 1998

Мы не знаем, где жил Лем полтора года, с начала 1943-го по середину 1944-го. Но зато можем предположить, чем он занимался в это время: писал «Человека с Марса»[216]. Вновь он появляется накануне изгнания немцев из Львова. «Русские на каком-то этапе переняли у вермахта метод обхода города с запада, что обычно становилось для немцев сюрпризом. Я тогда жил один на улице Зеленой, в съемной квартире. Вдруг разнеслась весть, что приближается дивизия „Галичина“ и убивает всех мужчин <…> Поэтому мы убежали на Погулянку, чтобы спрятаться в леске <…> У меня в рюкзаке был один носок, несколько кусочков сахара, мятая рубашка и какой-то ботинок»[217].

Спрятался он, однако, не в леске, а в доме, где сидел в подвале, пережидая уличные бои. Пару раз чуть не погиб, когда выбрался сначала в ванную, чтобы набрать ведро воды и помыться, а потом – на кухню, чтобы поесть борща. Вряд ли стоит искать причину такого поведения в легкомыслии. Человек, переживший Холокост, уж точно не страдал легкомыслием. Скорее такие поступки свидетельствуют о том, каким грязным и голодным был тогда Лем – использовал минуты затишья, чтобы поесть и ополоснуться.

Скрывался он не с родными – с кем, мы не знаем. Но стоило утихнуть боям, как Лем помчался к родителям, которые тогда жили «на какой-то улочке возле Грудецкой»[218]. Скорее всего, речь идет о той самой улице Коссака, которая действительно маленькая и действительно находится недалеко от Грудецкой (Городоцкой). По пути наткнулся на едущую «Пантеру», но ту разнесли советские артиллеристы, прятавшиеся в палисаднике. Спустя несколько дней Лем вернулся на то место, залез на сожженный немецкий танк и увидел внутри опаленные, словно промасленные, черепа немецких солдат. Эту жутковатую картину он перенесет потом в рассказ «Встреча в Колобжеге».

Советские войска проникли во Львов утром 22 июля по той самой Зеленой улице, где прятался Лем. В городе завязались бои, а утром следующего дня выступили аковцы, которые по договоренности с командиром 29-й мотострелковой бригады Андреем Ефимовым обеспечили пехотное прикрытие советских танков и принялись нападать на немецкие войска по всему городу. В тот же день польский флаг взметнулся на крыше «дома Шпрехера» – львовского небоскреба, возведенного местным «Скруджем» Ионой Шпрехером на площади Мицкевича в 1923 году. Одновременно на Ратуше аковцы умудрились вывесить сразу четыре флага – польский, американский, советский и британский.

Городские бои длились до 28 июля, когда немцы потеряли свой последний пункт обороны – Кортумову гору. Днем раньше в штаб АК на улице Кохановского (ныне Левицкого) явился генерал Иванов, сообщивший полякам, что они должны перейти либо в Красную армию, либо в состав просоветского Войска Польского под командованием только что назначенного на этот пост Михала Жимерского – того самого генерала, который был разжалован Пилсудским и связался с коммунистами[219]. Командир львовского округа АК, генерал Владислав Филипковский, приказал своим солдатам разоружиться и поснимать везде польские флаги, а затем с тремя офицерами удалился на переговоры с Жимерским в Житомир, где в ночь со 2 на 3 августа был арестован. Оставшихся во Львове офицеров АК вечером 31 июля (в день отлета Филипковского) созвали на общее совещание в их штаб, где всех прибывших (около тридцати человек) тоже арестовали и отправили в тюрьму на улице Лонцького, уже «прославившуюся» массовыми расстрелами в 1941 году и зверствами гестапо. В бывшем штабе АК еще два дня действовала засада, в которую попали еще примерно сорок человек. Очень быстро по городу разнеслась весть, что ходить по этому адресу опасно. Может быть, это имел в виду Лем, когда рассказывал, что успел предупредить об опасности отца, служившего медиком в АК. «Я шел к отцу. По пути встретил кого-то, кто мне сказал, что Советы как раз снимают с Политехнического института постовых АК с красными повязками. И тут мой отец спускается по ступенькам с повязкой на рукаве: „Врач Армии Крайовой“. Я его тут же завернул в квартиру. Не хотел, чтобы Советы забрали моего папу. Советы провели эту акцию очень гладко. Помню, что в первый, второй и даже третий день их офицеры (званий не знаю) сидели в машинах и разговаривали с аковцами. Делали вид, что они союзники или что-то в этом роде. А потом вдруг за один день все прихлопнули»[220].

На самом деле Филипковский был не генералом, а полковником, однако с разрешения начальства «повысил» себя в звании для бесед с советскими офицерами. Но и Иванов был никакой не Иванов, а заместитель наркома внутренних дел, комиссар госбезопасности 2-го ранга Иван Серов. Непосредственно перед львовской «операцией» по разоружению АК Серов провел аналогичную акцию в Вильнюсе, а до того участвовал в депортациях немцев, чеченцев, ингушей и крымских татар. Но главное дело ждало его впереди: в марте 1945 года он арестует всю верхушку польского подпольного государства, заманив шестнадцать ее членов на переговоры в Прушков. И там он тоже будет выступать под фамилией Иванов.

Уже 2 августа об участи львовских подпольщиков донесли в Варшаву главнокомандующему АК Тадеушу «Буру» – Коморовскому, но тому уже было не до Львова: в столице второй день полыхало восстание[221]. Вскоре в руках советских контрразведчиков оказалось и политическое руководство львовского подполья во главе с представителем правительства в изгнании Адамом Островским – научным сотрудником кафедры права Львовского университета.

Трагедия польского подполья – результат непреодолимых противоречий между Москвой и правительством Станислава Миколайчика (сменившего Сикорского после гибели того в авиакатастрофе 4 июля 1943 года). Акция «Буря» была отчаянной попыткой вопреки всему возродить довоенную Польшу. Но эта попытка была обречена на провал. Дело тут не только в несопоставимости мощи Красной армии и Армии Крайовой, но и в безразличии к последней союзников. Уже в октябре 1939 года британский премьер Нэвилл Чемберлен и министр иностранных дел граф Галифакс, заявили главе польского МИДа Аугусту Залескому: «<…> Ни при каких условиях Польша не может рассчитывать на то, чтобы Великобритания начала войну с Советской Россией ради возвращения тех территорий, которые отобраны Советами». И эта позиция не изменилась ни на йоту до самого конца войны. Польское подполье, хоть и предоставляло союзникам ценную развединформацию, обеспечивалось по остаточному принципу. Если Франция за время войны получила 10 485 тонн воздушных грузов, Югославия – 13 659 тонн, Греция – 5795 тонн, то Польша – лишь 600 (что, впрочем, не удивительно, учитывая дальность от британских баз). Львовский округ АК и вовсе начал получать помощь с воздуха лишь в марте 1944 года, а уже в июле всякое снабжение прекратилось (что естественно). Совсем плохо было на Волыни, где полякам вообще перепал один-единственный воздушный груз с оружием. При этом именно на Волыни поляки столкнулись с наиболее масштабными актами насилия со стороны Украинской повстанческой армии, так что вместо борьбы с немцами аковцам пришлось защищать земляков от украинцев. Это вынудило местных аковцев пойти на сотрудничество с советскими партизанами, что не всегда заканчивалось хорошо. Командир одного из волынских отрядов АК Владислав Коханьский, выдержавший до того трудную борьбу с частями УПА, в декабре 1943 года явился на переговоры с партизанским отрядом возле села Брониславка, но был захвачен в плен, доставлен в Москву и получил 25 лет лагерей за шпионаж (Коханьского забросили из Великобритании, а таковые рассматривались в Смерше как антисоветские диверсанты).

Ровно за месяц до этого, 20 ноября 1943 года, командование АК утвердило план «Буря». Поскольку главной его целью был захват городов (прежде всего крупных), АК решила не щадить для этого сил. В частности, на помощь львовским аковцам должны были прийти части из Люблина и Жешува. Примерно так было и в 1918 году, но украинцы тоже помнили те события, и поэтому в марте 1944 года УПА ударила в направлении Люблина, чтобы сорвать этот план. В результате на Холмщине образовался польско-украинский фронт длиной в сто километров, продержавшийся до июля, когда командование УПА решило перенести направление удара на Пшемысль, но не успело – пришла советская армия[222]. Символичным окончанием польско-украинской схватки за Львов стала почти синхронная смерть духовных лидеров враждующих сторон. 1 ноября 1944 года скончался униатский архиепископ Львова Андрей Шептицкий – поляк, посвятивший жизнь делу украинской независимости. А спустя три недели умер и его коллега, католический архиепископ Болеслав Твардовский.

Шептицкий принадлежал к нередко встречающемуся типу «инородцев», о которых Ленин сказал, что они «перехватывают по части шовинизма». Механизмы этого бывают разные, но, как правило, оказываясь в чуждой этнической среде, человек, чтобы сойти за своего, вынужден на каждом шагу подчеркивать свою преданность интересам того народа, в окружении которого вращается. Думается, в этом корень «русофобии», поразившей позднего Лема: всю жизнь боявшийся, что кто-нибудь раскроет его происхождение, он вел себя так, словно хотел cтать бóльшим поляком, чем чистокровные поляки. Со временем маска приросла, и Лем уже не мог вести себя иначе. Отсюда (а не только из желания скрыть «роман с коммунизмом») его недомолвки и прямая ложь, которая то и дело встречается в воспоминаниях.

«Я наблюдал разные неприятные вещи, когда стал ассистентом одного польского физиолога, который приехал с Красной армией, – вспоминал Лем в 1982 году. – <…> У него было польское образование, но с коммунистическим уклоном. Он сидел на Ягеллонской улице, в маленьком театрике, который передали полякам. К нему часто приходили одетые в черное женщины, которые просили спасти арестованных сыновей <…> Что он там с ними обговаривал, не знаю <…> Раз прихожу к нему и говорю: „Извините, профессор, но к вам растет враждебность из-за этой деятельности“. А он улыбнулся и показал мне письмо со смертным приговором, а потом выдвинул полку в столе, где лежал большой револьвер. „Мне его дали советские товарищи, но я не ношу“. Вскоре потом прихожу и спрашиваю нашего старого Юзефа, на месте ли профессор, а он мне на это – да, мол, лежит в отделе патологической анатомии. „А что он там делает?“ – спрашиваю. Юзеф ничего не ответил. Ну, я пошел посмотреть, что делает профессор. Разумеется, он лежал мертвый. Получил посылку, которая при открытии оторвала ему руки, а жену ослепила. Это была работа подпольной организации»[223].

О ком это Лем? О Здиславе Белиньском – заведующем кафедрой физиологии Львовского медицинского института, заместителе председателя Союза польских патриотов, праведнике народов мира, который отнюдь не пришел с Красной армией, а провел всю войну во Львове и за собственный счет спасал евреев. Например, у Белиньского одно время укрывался корифей нейрофизиологии, пионер в области электроэнцефалографии Адольф Бек, таинственно погибший в августе 1942 года, 79 лет от роду. 8 февраля 1945 года некий человек в польском мундире передал Белиньскому посылку от знакомого из Люблина, а в посылке оказалась бомба[224].

В словах Лема о бывшем шефе сквозит неприязнь как к коммунисту, но трудно сказать, была ли она искренней уже тогда. Во всяком случае Лему не приходилось жаловаться на советскую власть. Она спасла ему жизнь и позволила продолжить учебу, да еще и обеспечила стипендией, что было существенным подспорьем обнищавшей семье.

30 июля 1944 года в центре Львова прошел митинг с участием командующего 1-м Украинским фронтом Ивана Конева и председателя украинского Совнаркома Никиты Хрущева. Сразу после него в центре Львова застучали молотки: люди бросились искать золото, которое якобы спрятали евреи, покидая свои дома. Наверняка обстукивали и дом Лемов на Браеровской, но там уже жил кто-то другой. Лемы не вернулись на старую квартиру, а поселились на Сикстуской, в доме номер 30, в квартире 3. Теперь они были одни, без родственников, без прислуги, без знакомых и без помощи еврейской общины. «<…> Улицы начиная от Бернштейна и дальше, за театр, в сторону Солнечной, внезапно вымерли, и захлопали на ветру раскрытые настежь окна, опустели стены, дворики, подъезды, а еще позже появились и затем исчезли деревянные заборы гетто. Я видел его издали; вначале пригородную заброшенную застройку, потом уже только заросшие травой развалины», – писал Лем в «Высоком Замке»[225].

9 сентября 1944 года Хрущев подписал с главой Польского комитета национального освобождения, социалистом Эдвардом Осубка-Моравским, договор об «эвакуации» польских граждан с территорий, отходивших СССР. Но переселение началось не сразу: первые транспорты выехали лишь в июне 1945 года. Лем в этот период учился на втором курсе Львовского медицинского института, на медицинском факультете. Документы о том, что перед войной он был студентом этого вуза, нашлись среди списков, которые сохранил у себя архивариус бернардинского монастыря. Оканчивая в 1941 году второй курс, Лем не успел сдать одного экзамена. И хотя архивариус за мелкую плату готов был поставить ему отметку о сдаче (печати у него тоже имелись), Лем честно отказался и опять пошел на второй курс[226].

В своих воспоминаниях Лем утверждал, будто его семья до конца не верила, что Львов отойдет Советскому Союзу, и поэтому они выехали одними из последних летом 1946 года. Это хорошо коррелирует со словами польского филолога родом из Львова Рышарда Гансинеца о том, что в 1945 году «только евреи перелетали через Сан» (то есть уезжали в Польшу). Поляки делали это крайне неохотно, АК даже развернула пропагандистскую кампанию против переселения. Однако сейчас мы знаем, что Лемы перебрались в Краков как раз в 1945 году одними из первых[227]. А до того, в октябре 1944 года, Лем направил в Наркомат оборонной промышленности проекты танка «Броненосец» (или «Линкор», как его перевели), трех танкеток, самоходной артиллерийской установки и ракетного снаряда, сопроводив все это следующим введением: «Пишущий эти строки остался в 1941 году в городе Львове в момент вступления немецких войск, так как по не зависящим от него причинам не мог уйти с Красной армией. Ужасная волна все более нарастающих, садистских преследований, бесчеловечные расправы, массовые убийства в ходе специальных казней и, наконец, полное истребление граждан еврейского происхождения заставили меня скрываться. В эти дни, теряя одного близкого за другим и наблюдая вблизи убийство четырех миллионов человек любых профессий, взглядов и происхождения, я понял, что фашизм во всех видах, воспитывая жаждущих крови бестий и профессиональных садистов, какими были почти все функционеры СС и СД, должен быть раздавлен и сметен с лица Земли. Более десяти месяцев я прилагал все силы, чтобы на основе немногих доступных мне сведений и наблюдений создать или улучшить существующие боевые средства. Делая это, я ждал дня, когда Красная армия освободит город Львов. Эта счастливая минута пришла. Все мои планы, проекты и помыслы я жертвую Советскому Союзу, дабы насколько можно они способствовали как можно скорейшей ликвидации самого страшного террора, известного истории».

Письмо, скажем прямо, не очень похоже на то, какое мог написать человек, едва спасший отца от Смерша и затаивший злобу на Советы. Видимо, настроения Лема того периода сильно отличались от тех, какими он старался их выставить несколько десятилетий спустя. Текст так и пышет энтузиазмом. Не удовлетворившись подробным описанием своих проектов, Лем добавил, что у него есть и другие, если надо, он их тоже пришлет. К примеру: «наземная гусеничная торпеда»; «гусеничный противотанковый транспорт», слегка напоминающий «гоночные аэродинамические автомобили»; «штурмовые орудия, внешним видом схожие со шмелями»; рассеивающая зажигательная авиабомба; тяжелое орудие на автомобильной платформе; ракета с мотором оригинальной конструкции, работающим на смеси бензина с воздухом, и даже… дистанционно управляемый беспилотник, запускаемый из катапульты («пилот-робот», уточнил Лем). Все это Лем подал в духе настоящего рекламного проспекта. Так, сильные стороны самоходки он расписал следующим образом: «Малые размеры, высокая скорость, небольшой экипаж – вот ее достоинства».

17 октября письмо было передано помощнику начальника 8-го отдела ТУ ГБТУ КА, старшему технику-лейтенанту Донскому, с пометкой «выяснить, где можно сделать перевод, и направить туда». А уже 10 ноября тот же Донской и его начальник Фролов вынесли резолюцию: «Ваше письмо с предложениями, адресованное Наркомату оборонной промышленности, получено и рассмотрено Отделом изобретений Танкового управления Красной армии. Вы предлагаете построить несколько типов новых танков, в числе которых один танк тяжелого класса и несколько легких как средство сопровождения тяжелого танка. Сообщаю, что изготовить танк весом 210 т. нецелесообразно, так как такой танк будет иметь низкую подвижность и маневренность. Кроме того, такой танк нельзя будет перевозить по железным дорогам, эвакуировать с поля боя и т. д. Танки легкого класса также неприемлемы. Подобного типа машины нам известны. Ничего нового в своем предложении Вы не даете. Считаю, что дальнейшая переписка по данному вопросу не имеет смысла»[228]. Неизвестно, получил ли Лем этот ответ. Но если получил, столь пренебрежительный отказ не мог его не задеть.

В 1945 году кафедру физиологии, как и весь медицинский факультет института, возглавил приехавший из Харькова доктор наук Анатолий Воробьев, которому Лем пришелся по душе, поскольку все время сидел в библиотеке и упорно работал. Лем увлекся биологией и настрочил большой текст под названием «Теория функций мозга». Правда, текст был на польском языке, а потому Воробьев не мог его оценить, но все равно по окончании курса дал старательному студенту прекрасную характеристику: «Во время пребывания на кафедре он разработал с опорой на литературу проблему инфракрасного излучения как показателя деятельности центральной нервной системы. Кроме того, он начал опыты на тему возможности выработки гальванического условного рефлекса у лягушек»[229]. Лему очень повезло, что его научный руководитель не стал требовать от него русских текстов. Потому что, когда опус о теории функций мозга увидел в Кракове психолог Мечислав Хойновский, он назвал его полной чушью (и Лем позднее целиком разделял эту точку зрения)[230]. «Работа выглядела как псевдонаучный трактат самозваного гения, который хотел написать научный текст, но имел призрачное понятие о том, как такая работа должна выглядеть. Например, он знал, что в работе должен появляться время от времени какой-то график, поэтому украшал свои выводы кривыми, в которых неизвестно было, что на какой оси находится»[231]. Так что главным достижением Лема этого периода стал «Человек с Марса». Позднее Лем будет не раз говорить, что стал фантастом случайно, просто реалистические вещи, на которые он делал ставку, не печатались. И тем не менее его первым прозаическим произведением оказалась именно фантастическая повесть. А его военные проекты? Да они же просто пропитаны духом Верна и Уэллса! Значит, не так уж и случайно это вышло.

Время больших надежд

Когда я уцелел в войну, в немецкой оккупации, в советской оккупации, когда приехал в Краков, где началась моя литературная карьера, то у меня было непреодолимое чувство, что дальше может быть только лучше, что будет больше свободы, что человечество вышло из темного подвала, встряхнулось, поумнело. Мне казалось, что ценой стольких жизней, стольких страданий должен появиться лучший мир[232].

Станислав Лем, 1995

Литература – это марафон[233].

Станислав Лем, 1982

Лемы сели в поезд 17 июля 1945 года. Отправься они годом позже, пожалуй, оказались бы во Вроцлаве, на бывших немецких землях, где возник «новый Львов»: именно туда переехали работники вузов, перевезли Рацлавицкую панораму, библиотеку Оссолиньских и даже переместили памятник Фредро. Но Лемы выехали раньше и осели в Кракове, где их ждали старые друзья – Колодзеи, предоставившие им комнату по адресу Силезская, 3 (рядом с историческим центром города)[234]. Оставалось обзавестись работой, что было сложной задачей. Кароль Колодзей, например, даром что ларинголог, устроился на фабрику по производству конских гребней и, по воспоминаниям Лема, «вел роскошную жизнь» (по меркам послевоенной Польши) – например, ходил на скачки[235]. При этом Колодзею было легче как поляку, евреи же сталкивались еще и с национальными предрассудками: предприятия неохотно брали их на работу, в некоторых костелах шла открытая антисемитская пропаганда[236]. Самуэлю Лему в его 66 лет и со стенокардией вообще давно было пора на пенсию – но какая пенсия в таких условиях? 1 октября 1945 года он получил место в штате больницы воеводского управления общественной безопасности, став, таким образом, сотрудником репрессивных органов новой власти. При этом старший Лем скрыл, что служил в австро-венгерской армии, а в графе «национальность» написал «поляк»[237].

Вообще госбезопасность была популярным местом трудоустройства евреев в послевоенной Польше. Больше всего (18,7 %) их было среди работников секретных служб на западных землях, куда переселяли выходцев с кресов. Там же, в Нижней Силезии, осела основная масса евреев, репатриировавшихся из СССР. В 1947–1948 годах там даже действовал учебный центр боевой организации сионистов «Хагана» под руководством коммунистических инструкторов[238]. Но и центральная Польша не сильно уступала в этом плане. Например, в лодзинском управлении общественной безопасности евреями были 14,4 % сотрудников, в варшавском – 13,6 %. Среди 450 руководящих работников Министерства общественной безопасности (МОБ) в 1944–1956 годах евреи составляли почти 30 %. Если же брать самый высокий уровень местного руководства, то есть начальников и заместителей начальников воеводских управлений, то из 161 высокопоставленного функционера евреями были 22 человека[239]. В Политбюро правящей партии госбезопасность также курировал еврей Якуб Берман (кресло министра, правда, занимал поляк Станислав Радкевич, но двое из троих его замов были евреями). Такой процент евреев в структурах, занятых борьбой с влиянием католической церкви и антикоммунистической оппозицией, служил в глазах многих поляков подтверждением старого тезиса о «жидокоммуне». Военный курьер правительства в изгнании без обиняков писал в октябре 1945 года: «Фактически Польшей правят евреи и большевики. Высмеиваемый до войны лозунг „жидокоммуны“ теперь реализуется на практике. Польские коммунисты не имеют никакой власти даже в ПРП (Польской рабочей партии. – В. В.). Евреи захватили все рычаги власти. Министерство иностранных дел, министерство промышленности и торговли, министерство безопасности почти исключительно в их руках. Заграничная торговля, радио, кино, театр, пропаганда, военные передвижные театры находятся в руках евреев»[240]. А келецкий епископ Чеслав Качмарек в 1946 году открыто говорил американскому послу: «<…> Госбезопасность – это организация, сравнимая с гестапо и руководимая евреями»[241]. Тогда же руководство подпольной организации «Свобода и независимость» (наследницы АК) передало в ООН так называемый «доклад Бермана» – фальшивку о мнимой речи Якуба Бермана, в которой тот расписывал, как евреи подчинят себе Польшу[242].

Упущения в кадровой политике Министерства общественной безопасности много позже признал даже такой высокопоставленный партиец еврейского происхождения, как Роман Верфель, одно время работавший во львовском «Червоном штандаре», а затем возглавивший орган ЦК правящей партии Nowe Drogi («Нове дроги»/«Новые пути»): «Даже в пытках нужно соблюдать определенные принципы. Сташека должен бить другой Сташек, а не Мойша. В госбезопасности, как я теперь вижу, было слишком много евреев. Мы не подумали об этом тогда. Мы учли этот момент в торговле <…> Евреи слишком хорошо разбираются в торговле <…> и мы решили, что во внутреннюю торговлю в Польше мы их не пустим. Пускай идут во внешнюю торговлю, в издательства, в прессу, но только не во внутреннюю торговлю. А вот о госбезопасности мы не подумали, [а зря,] ведь, повторяю, Сташека должен бить другой Сташек»[243].

Как должны были себя чувствовать поляки, особенно участники Сопротивления, когда к власти при поддержке Сталина пришли вчерашние отверженные – коммунисты и евреи, – которые их, героев борьбы с фашизмом, бросали теперь в тюрьмы и пытали? Что должен был ощущать Бартошевский, спасавший евреев, а теперь получивший восемь лет за шпионаж от еврейской коммунистки Хелены Волиньской? Что чувствовал Ян Карский, рассказавший миру о Холокосте и польском подпольном государстве, а теперь из-за океана наблюдавший, как шестнадцать руководителей этого государства судят в Москве, обвиняя ни много ни мало в желании заключить союз с нацистами? О чем должен был думать перед казнью начальник Управления диверсий АК Эмиль «Ниль» Фельдорф, всю войну истреблявший членов немецкой оккупационной администрации, а теперь повешенный коммунистами… за убийства евреев (причем все прокуроры и половина судей тоже были евреями)? Какие мысли обуревали ротмистра АК Витольда Пилецкого, добровольно прошедшего Аушвиц, чтобы узнать правду о концлагере, а теперь приговоренного к смерти за борьбу против «народной власти»? Что пережил Станислав Скальский, лучший польский ас Второй мировой, получив смертный приговор не от немцев, а от граждан Польши? А каково было участнику штурма Монте-Кассино Густаву Герлингу-Грудзиньскому, едва выжившему в советском лагере, услышать в 1945 году от марксистского критика Яна Котта: «Чтó смерть нескольких тысяч в Катыни перед лицом истории?»[244] Все эти люди внесли свой вклад в победу над Германией, но вместо заслуженных почестей получили смерть, тюрьму и эмиграцию. И от кого? От марионеток Москвы, той самой Москвы, которая сотрудничала с Гитлером в то время, когда они с этим Гитлером сражались.

Между тем в словах Котта звучала та уверенность в неумолимой поступи истории, которая с подачи коммунистов захватила часть польской интеллигенции. Вынесенные в эпиграф слова Лема, они о том же: о новом мире, который родится из страданий. Победоносный Советский Союз с его пропагандой равенства и интернационализма казался многим привлекательной альтернативой шовинизму и классовому расслоению довоенной Польши, которая теперь уже во всеуслышание, на официальном уровне именовалась фашистской. Даже лидер оппозиции – бывший премьер правительства в изгнании Станислав Миколайчик, – вернувшийся в июне 1945 года на родину и с восторгом встреченный населением, не находил теплых слов для той Польши. Крестьянский деятель, собственными глазами видевший, как полиция подавляла забастовку селян в 1937 года, он клеймил санацию еще хлеще Сикорского. Последний хотя бы допускал политическое сотрудничество с пилсудчиками во имя спасения страны – Миколайчик отвергал и это («Нас разделила кровь крестьян»). Но за Миколайчиком не стоял пропагандистский аппарат государства – напротив, тот как раз норовил изобразить его орудием империалистов и союзником «реакции», спевшейся с «бандитским подпольем». Другое дело коммунисты: они раздали помещичьи земли крестьянам, вернули Польше Силезию и Поморье, уничтожили эндецию, взялись искоренять неграмотность и добились реального равноправия для всех. Кто может выступать против них? Только реакционеры, тоскующие по довоенной «фашистской» Польше. Уже в январе 1945 года в Варшаве и Кракове висели плакаты, равнявшие Армию Крайову с фашистами. Юлиану Стрыйковскому, который в качестве корреспондента органа Союза польских патриотов Wolna Polska («Вольна Польска») освещал в Москве процесс над шестнадцатью руководителями подполья, захваченными Серовым, запомнилось, как воодушевленная долгожданным крахом «реакции» Елена Усиевич – дочь революционера Феликса Кона, «человек редкой искренности и порядочности», – сама едва не арестованная в 1937 году, ходила в перерыве заседаний по коридору и презрительно восклицала по-польски: «Всегда одни и те же, обреченные на величие». Так она характеризовала национальный характер поляков, несносный для нее – убежденной коммунистки[245].

«Едва правительство немного расслабилось <…> правые сразу подняли голову. Костел безумствует! Университеты („Бойтесь Бога!“. Почти как до войны). Ну и что делать? Я не говорю, что это самое лучшее. Но что делать? Кто даст нам гарантию, что этот строй, сделавший возможными свободу и прогресс, преодолеет все опасности? На кого мы опираемся? На шахтеров, на часть рабочих и даже евреев (думаю, не больше 20 %). Поскольку большинство еще против нас, придется отказаться от такого исторического шанса. Поэтому и я иногда нарочно позволяю себе поддаться эмоциям: советскими прикладами мы научим людей в этой стране мыслить рационально без отчуждения», – писал в декабре 1948 года Чеславу Милошу из Лондона философ, «крестный отец» варшавской школы истории идеи Тадеуш Кроньский по прозвищу «Тигр»[246].

Да, большинство было против них, но зато меньшинство было наэлектризовано великой идеей переустройства мира, которая помогала обращать в свою веру не хуже христианства. Так к коммунизму пришли легионеры Франтишек Юзьвяк[247] и Владислав Броневский, эндек Ежи Путрамент, ксёндз Стефан Матушевский[248], антисоветский партизан Тадеуш Конвицкий, сын репрессированных в СССР родителей Тадеуш Боровский, дочь соратника Пилсудского – Ванда Василевская и даже богемная красавица Изабелла «Чайка» Стахович, кружившая головы Виткевичу, Гомбровичу и Ивашкевичу. У декадента Пшибышевского и то двое детей еще до войны отдались стихии революции: дочь написала две пьесы о якобинцах (по одной из них Анджей Вайда много позже поставил фильм «Дантон»), а сын возглавил Московскую консерваторию, где внедрил обучение марксизму-ленинизму (что, впрочем, не спасло его от расстрела). Так же к коммунизму пришел и Лем. Мы знаем это из дневников его приятеля – католического писателя и бывшего эндека Яна Юзефа Щепаньского. Вот что тот написал 4 сентября 1952 года: «По возвращении из отпуска ко мне ходит Лем и проповедует. Может, не столько марксизм, сколько одобрение марксизма. Говорит очень ярко, у него есть четкое представление о будущем и о необходимых преобразованиях в культуре. Во многом он прав. Одно беспокоит: ни один из существующих минусов нашей действительности не служит для него аргументом против теоретического принципа. Если что-то у нас не сходится, то по вине халтурщиков и дураков, не умеющих реализовать этот принцип». Или вот еще запись 7 января 1953 года: «В субботу Лем читал мне фрагменты своего романа. Он по-прежнему охвачен видением будущего, в котором все проблемы будут решены благодаря технике, а современность кажется ему неважным этапом. Этапом, уже получившим оправдание». А вот 13 ноября 1955 года: «Закончил читать книгу Лема („Неутраченное время“. – В. В.) и по пути купил номер „Новы культуры“ с его большой статьей о современных темах в литературе. Эта статья помогла мне осознать, какие я имею претензии не столько к его книге, сколько к нему самому. Речь о проблеме „внутреннего зла“ в социализме. Лем отрицает его существование, стоя на почве „партийности литературы“». И наконец, 13 апреля 1956 года: «Был у Лема. Он сказал: „Год назад ты был на тех самых позициях, что и сейчас, а я был очень красный. А сегодня мы на одних и тех же позициях. Все благодаря умелой политике ЦК“»[249]. Вдобавок вписьме товарищу по научному лекторию в Ягеллонском университете Ежи Врублевскому, написанном 29 декабря 1953 года, Лем прямо называет себя и Врублевского «марксистами», хотя при этом и подмечает, что марксизм не может ответить на вопрос, почему одни страны возвышаются, а другие слабеют, и не в состоянии предсказать последствий социалистической перестройки общества: «Если мой дом плохо построен и грозит обрушением, я поступлю правильно, снеся его. Но из того, что дом шаткий и представляет опасность для жителей, не следует, что новый будет идеален»[250]. Наконец, в статье 1953 года «Империализм на Марсе» Лем с пылом противопоставил американской фантастике, которая под видом будущего описывает ужасное настоящее капитализма, фантастику соцстран, действительно устремленную в грядущее[251].

Наряду с идеологией была еще одна причина, толкавшая Лема в коммунизм, – национальная. Во-первых, коммунистическая власть, в отличие от всех предыдущих, перестала относиться к евреям как к людям второго сорта. Уже за одно это ей многое можно было простить. Шутка ли, в преддверии праздника Йом Кипур в 1947 году польское радио пустило в эфир молитву «Кол нидрей». «Люди, которые оборвали все связи с еврейской группой, которые не участвовали в синагогальной службе, говорили, что та передача в праздничный вечер Йом Кипур потрясла их»[252]. А во-вторых, лишь коммунистическая власть стояла между немногими уцелевшими евреями и огромным большинством населения, не желавшим видеть евреев на своей земле. Начальник секции иностранных дел Представительства правительства в стране Роман Кнолль уже в 1943 году докладывал в Лондон: «<…> Возвращение евреев в покинутые ими учреждения и места работы абсолютно исключено, даже если их будет куда меньше. Нееврейское население заняло места евреев в городах и местечках, и это на большей части страны коренное изменение, которое носит характер окончательного. Возвращение евреев воспринималось бы массами не как реституция, а как вторжение, против которого они защищались бы даже физическим путем»[253]. И действительно, стоило евреям летом 1945 года потянуться к своим брошенным домам, как в стране тут же ожил антисемитизм, подпитываемый легендами о ритуальных убийствах христианских детей. Часть антикоммунистического подполья (скорее всего, эндеки из Национальных вооруженных сил) устроила «акции на транспорте», расстреляв до двухсот еврейских репатриантов, которых они вытащили из поездов[254]. Краковский воевода сообщал в июне 1945 года: «<…> Достаточно мелкого инцидента или самого невероятного слуха, чтобы вызвать серьезные эксцессы. Вопрос отношения общества к евреям представляет серьезную проблему»[255]. Центральный еврейский комитет даже обратился к краковскому митрополиту Адаму Сапеге с просьбой повлиять на ситуацию, но тщетно: Сапега не прореагировал, как не прореагировал в свое время Шептицкий, когда к нему с просьбой воздействовать на паству обращался архиепископ Твардовский, переживавший уже за волынских поляков. И 11 августа 1945 года по Кракову пронесся погром, действительно вызванный невероятным слухом – все о том же ритуальном убийстве. Какие-то мальчишки в очередной раз забросали камнями синагогу в еврейском районе Казимеж. Одного из них поймал находившийся в синагоге солдат и, затащив внутрь, надавал по заду. Пострадавший выбежал наружу и закричал, что видел окровавленные детские останки. Собралась толпа, которая разгромила и сожгла синагогу, а затем пошла по квартирам, причем в толпе оказалось немало солдат и милиционеров, которые взялись проверять документы у прохожих, выискивая евреев, и таким образом придавали всему происходящему вид спланированной акции (жители насмотрелись таких при немцах). По официальным данным, погибла одна женщина (56-летняя Роза Бергер, в январе освобожденная Красной армией из Аушвица), по неофициальным – как минимум пять. Пресса (в том числе католическая) выступила с резким осуждением погрома и антисемитизма в целом, несколько человек получили сроки от года до семи лет[256].

И что толку? Уже на следующий год, 4 июля, куда более масштабный погром прокатился по Кельцам. Там тоже все началось с показаний ребенка и тоже активную роль в погроме сыграли милиционеры. Погибли не менее 39 евреев, среди которых и председатель местного отделения Центрального еврейского комитета Северин Кахане – дальний родственник Лема, тоже одно время прятавшийся у Джули. Власти, проявившие исключительную расхлябанность в ходе погрома, все же организовали торжественные похороны его жертв, а затем приговорили девятерых погромщиков к расстрелу и еще троих – к длительному заключению (позднее состоялось восемь новых процессов, в ходе которых 26 человек получили небольшие сроки)[257]. Но это не помогло им спасти лицо: множество евреев потянулись прочь из Польши. Уже к сентябрю 1946 года 63 000 евреев покинули страну (из примерно 240 000). Эмиграция продолжалась до 1951 года, когда правительство запретило выезд в Израиль. К тому времени в Польше оставались не более 80 000 евреев[258].

Келецкий погром стал орудием пропаганды обеих враждующих сторон – правящего режима и оппозиции. Коммунистическая пресса возложила вину за него на подпольщиков и, опосредованно, на католический клир и партию Миколайчика (как на «реакционеров»), а оппоненты власти – на госбезопасность, которая, дескать, устроила провокацию с целью отвлечь внимание общества от состоявшегося 30 июня референдума, на котором подозрительно много голосов было отдано за упразднение Сената, конституционное закрепление нового строя (то есть обобществление промышленности и земельную реформу) и установление новых западных границ[259].

Нацменьшинства, естественно, были более склонны верить официальной версии о причинах погрома – к этому их принуждали и не слишком приятные воспоминания о довоенной Польше, и то, что сильно раздробленное подполье, утратив более-менее единое руководство после ареста в ноябре 1945 года полковника Яна Жепецкого, а затем и всей верхушки «Свободы и независимости», превратилось в стихийное движение со всеми вытекающими последствиями. Нуждаясь в деньгах, подпольщики совершали налеты на финансовые учреждения, иногда скатываясь в обычный бандитизм (впрочем, «эксы» были обычным делом и для российских революционеров, и для польских борцов за независимость). Кто-то перешел к резне, как аковец Ромуальд «Бурый» Райс, который, вырвавшись из советской ловушки в Вильнюсе, связался с подпольщиками-эндеками и устроил форменный геноцид православных Белостокского воеводства, что вызвало массовый исход белорусов в СССР. Брались за оружие подростки, наслушавшись агрессивных речений взрослых. Так, несколько юных жителей Люблина, исполнившись патриотического рвения, застрелили в марте 1946 года бывшего сотрудника госбезопасности Хаима Хиршмана. А Хиршман, между прочим, был одним из двух человек, кто сумел спастись из Белжецкого концлагеря и прямо в день своей гибели начал давать показания о концлагере для люблинского отдела Еврейской исторической комиссии. Когда развернулась коллективизация, лесные отряды пополнились сельской молодежью. По стране бродили эндецкие группы, целенаправленно отстреливавшие евреев, а на юго-востоке тем временем шла настоящая война с УПА – организацией, которая тоже не отличалась интернационализмом. В марте 1947 года украинцам даже удалось убить заместителя министра обороны Кароля Сверчевского, из которого коммунистическая пропаганда быстро сделала эталонного борца за коммунизм.

На фоне всего этого, в общем, не удивительны прокоммунистические настроения Лема того периода. Другим вариантом действий могла стать эмиграция. Именно ее выбрали такие люди, как сотоварищ Самуэля Лема по сионистскому движению Эмиль Зоммерштейн, брат высокопоставленного аппаратчика Якуба Бермана, Адольф (бывший секретарь «Жеготы»), и… чудом выживший под нацистской оккупацией Станислав Ежи Лец (этот, правда, спустя два года вернулся в Польшу). Ну а Лемы выбрали близость властям: отец – скорее вынужденно, а вот сын – горячо и искренне.

Подобная дилемма стояла тогда перед всеми польскими евреями. Те, кто не хотел покидать родину, находили убежище во властных структурах, что лишь усиливало повсеместный антисемитизм. Работники официальных учреждений постоянно жаловались на «еврейское засилье». Вскоре после окончания войны сотрудник советской госбезопасности обращал внимание начальства на то, что значительная часть служащих в государственном аппарате пеняет на большое число евреев в министерствах и ведомствах. В 1947 году комиссар по вопросам обеспечения еврейского населения в Кракове информировал верхи: «Сохраняется более или менее скрытая неприязнь к евреям, свойственная также и низам демократических партий (то есть ПРП и ее союзников. – В. В.), хотя и в куда меньшей степени. То же самое касается армии и милиции»[260]. Да что там, даже лидер партии Владислав Гомулка, отстраненный от власти, доносил в начале декабря 1948 года Сталину, что в государственном и партийном аппарате страны слишком много евреев, причем часть из них «не чувствует себя связанной с польским народом <…> никакими нитями или же занимает позицию, которую можно назвать национальным нигилизмом <…> Я располагаю многочисленными документами, что существующее положение дел в области состояния руководящих кадров как в партии, так и в государственном аппарате вызывает серьезную тревогу и недовольство. В то же время в партии <…> сложилась такая обстановка, когда никто не имел мужества высказать критические замечания против нынешней персональной политики. Недовольство же выражается в кулуарах»[261]. То же недовольство, но в отношении кадрового состава политработников Войска Польского, высказывали в 1943 году командующий дивизией им. Тадеуша Костюшко Зыгмунт Берлинг и его зам по политико-воспитательной части, коммунист Влодзимеж Сокорский[262]. В 1949 году уже член Политбюро и глава общепольской профсоюзной организации Александр Завадский говорил в доверительной беседе: «Я считаю, что засилье евреев в партийных и государственных органах Польши является серьезной политической проблемой»[263]. А в конце сентября того же года министр общественной администрации, старый коммунист Владислав Вольский, в личной беседе с одним из сотрудников советского посольства раскритиковал Бермана, заметив, что из-за господства «лиц еврейской национальности» в Министерстве общественной безопасности Москва не получает объективной информации о событиях в Польше. В апреле 1950 года Вольский даже обратился к советскому послу с просьбой разрешить ему встретиться со Сталиным, чтобы донести до советского вождя свою озабоченность «еврейским вопросом». Тогда же, согласно спецдонесению ТАСС, член ЦК и бывший социалист Стефан Матушевский следующим образом высказался о решении Политбюро ограничить полномочия двух функционеров еврейского происхождения – Бермана и Замбровского: «Многие работники ЦК – евреи – рассматривают это решение как наступление против партийных работников-евреев, отстранение их от руководства партией <…> это решение будет горячо одобрено всей партией»[264].

Почему же Москва не прислушивалась к этим голосам? Ведь в Советском Союзе тогда кипела настоящая антисемитская кампания, прикрытая лозунгами борьбы с космополитизмом. Казалось бы, Сталин должен был остро реагировать на подобные сигналы, – тем более что как польская госбезопасность, так и армия были нашпигованы советскими офицерами, которые осуществляли дополнительный контроль за происходящим (достаточно вспомнить министра обороны Константина Рокоссовского; начальника контрразведки Войска Польского, полковника НКВД Дмитрия Вознесенского, и его зама, тоже полковника НКВД Антона Скульбашевского, одно время занимавшего пост главного военного прокурора Польши). Но нет, – репрессированными оказались как раз поляки: сначала антикоммунисты, а затем Гомулка и его товарищи по антифашистскому подполью. Все просто: Сталин не доверял людям, которые провели всю оккупацию в Польше, а не были заброшены с советской стороны. Естественно, что среди этих «московских поляков» было немало евреев, в то время как среди соратников Гомулки их не было вовсе. А еще поляки норовили смотреть на все через призму интересов своей страны, а не интересов СССР (которые отождествлялись с интересами мирового коммунизма). Евреи же были легче управляемы, поскольку сидели в Польше как на вулкане, отторгаемые большинством населения. Причем Польша была в этом не одинока. В Венгрии того периода Политбюро и ЦК вообще по большей части состояли из евреев.

Лемы, по счастью, жили в отдалении от эпицентра краковского погрома, но в любом случае произошедшее должно было их не на шутку взволновать. Однако в письмах, которые отец и сын Лемы слали осенью 1945 года Хемару в Великобританию (адрес узнали от проживавшего там же Слонимского, который в сентябре посетил Краков), об этом не сказано ничего. Старшего Лема куда больше заботила бедность и невозможность расплатиться с теми, кто помог им пережить Холокост. Он, владевший когда-то тремя десятками картин, просил племянника прислать для сына какую-нибудь одежду. Хемар ответил, хотя и не сразу, а помогать не стал, возможно обиженный тем, что дядя не спас его мать[265]. Поэтому Самуэль Лем в мае 1946 года вынужден был обратиться за помощью в Объединение по охране здоровья еврейского населения, действовавшее при Центральном еврейском комитете. Далось ему это, очевидно, нелегко, ведь он рисковал работой, где указал в анкете, что является поляком. Госбезопасность держала его под наблюдением до февраля 1949 года и действительно не раз требовала объяснений по поводу лжи в анкете[266]. Но все в итоге как-то утряслось.

Лем говорил, что мог бы неплохо зарабатывать в Кракове сварщиком, но отец настоял, чтобы он продолжил обучение медицины. В итоге Лем поступил на третий курс Ягеллонского (то есть Краковского) университета, названного так в честь короля Владислава Ягайло, основавшего его. В 1947 году Лем начал посещать пятничные собрания научного лектория, организованного вузовскими ассистентами, и познакомился с психологом Мечиславом Хойновским, который хотя и разнес его работу о функциях мозга, но привлек на полставки в редколлегию журнала Życie Nauki («Жиче науки»/«Жизнь науки»), издававшегося при лектории. В журнале Лем главным образом отвечал за обзор зарубежной науки в диапазоне от кибернетики до генетики, в связи с чем вынужден был изучить английский язык. Кроме того, он участвовал в проводившихся Хойновским психологическо-статистических исследованиях: тестировал абитуриентов. Знакомство с Хойновским Лем оценивал как переломный момент жизни: тот познакомил его с научным подходом, благодаря чему работа Лема «Этиология опухолей» в 1947 году появилась на страницах авторитетного издания Polski Tygodnik Lekarski («Польски тыгодник лекарски»/«Польский врачебный еженедельник»), а затем даже вышла отдельной брошюрой[267].

Параллельно Лем вступил в Кружок молодых авторов при краковском отделении Профсоюза польских писателей. Кружок, как и сам профсоюз, располагался в бывшем доходном доме по адресу: Крупнича, 22, – в двадцати минутах ходьбы от квартиры Лемов. В 1945 году это непримечательное здание, которое выбил для писателей автор гимна нового Войска Польского Адам Важик, являлось центром литературного процесса в стране. Там проживали несколько десятков писателей и поэтов, многие из которых были известны на всю Польшу (достаточно вспомнить Ежи Анджеевского и Константы Ильдефонса Галчиньского)[268]. Там же Лем познакомился с будущей нобелевской лауреаткой Виславой Шимборской, за которой одно время ухаживал.

В самом кружке Лем не проявлял особой активности, видимо сильно робея, зато публикации пошли одна за другой, причем самого разного толка – от развлекательных историй про ушлого журналиста а-ля Конан Дойл до производственной повести и драматического рассказа про Холокост. Позднее Лем говорил Бересю, что писал их только для заработка и на заказ[269], но вряд ли это так. В обоих своих больших интервью Лем старался пореже упоминать свои ранние произведения, что сам Бересь позднее воспринял как нежелание признаваться в грехе служения режиму. Однако в большинстве тех рассказов нет какого-то прогиба перед идеологией (разве что в соцреалистической «Истории о высоком напряжении» да в «КВ-1», посвященном советским танкистам). Но как можно для заработка писать, например, о Холокосте человеку, пережившему Холокост? А ведь Лем публиковал и стихи, которые уж точно больших денег не приносили, да и пристроить их стоило великого труда: «Вместе со стихами меня спускали с лестницы – разумеется, фигурально – и Пшибось, и Беньковский, и Выка. Пшибось объяснял мне, что я пишу под Лесьмяна, а рифмовать-то не надо»[270].

Конечно, дело было не в заработке: вдохновленный тем, что катовицкий еженедельник Nowy Świat Przygod («Новы сьвят пшигод»/«Новый мир приключений») взялся публиковать его «Человека с Марса», Лем понял, кем хочет стать, и взялся пробовать себя во всех литературных направлениях сразу, торопясь завоевать известность. А зарабатывал он другим: получал стипендию, был корректором, переводил с русского книги об откорме домашнего скота, ремонтировал автомобили[271].

Наибольшей удачей на литературном поприще можно считать публикацию двух рассказов в газете Kuźnica («Кузьница»/«Кузница»), которую возглавлял кандидат в члены ЦК Стефан Жулкевский, позиционировавший журнал как орган марксистских писателей, кующих новую действительность. Но «Кузница» скоро перебралась из мещанского Кракова в рабочую Лодзь, а попытки Лема пробиться в другие серьезные издания города – Twórczość («Твурчость»/«Творчество») и Odrodzenie («Одродзене»/«Возрождение») – успеха не принесли[272]. Оставалось довольствоваться легковесными газетами, а еще католическим органом Tygodnik Powszechny («Тыгодник повшехный»/«Всеобщий еженедельник»), куда атеист и еврей Лем сунулся, конечно, от отчаяния, не подозревая, какая громкая судьба ждет это издание. Несколько его произведений появились на страницах органа вооруженных сил Żołnierz Polski («Жолнеж польски»/«Польский солдат»). Недолгое время, пока газета не перебралась в Варшаву, он даже вел там рубрику анекдотов. Один из членов редколлегии, в будущем романист и киносценарист Юзеф Хен, вспоминал: «Лем часто к нам, на шестой этаж на улице Гертруды, заходил, еще будучи студентом; я в своем дневнике упоминаю один разговор с ним, когда Братны, редактор журнала „Поколение“, отверг мой рассказ, а Лем на это с усмешкой: „Братны не любит“. Известно, кого не любит»[273].

Братны – ровесник Лема, поэт и бывший участник эндецкой подпольной организации «Меч и плуг», а после войны – основатель журнала Pokolenie («Поколене»/«Поколение»), куда привлек других некоммунистических бойцов Сопротивления, признавших новую власть. Выходит, Лем обращался и к нему, если был в курсе его пристрастий. Бересь во время интервью с Лемом не без удивления отметил эту его идеологическую неразборчивость[274]. Хотя что тут странного? Молодой автор стучался во все двери в надежде опубликовать свои произведения. Хорошо еще, что он не успел дойти до Объединения ПАКС (МИР) – организации лояльных власти католиков, основанной недавним нацистом Пясецким после задушевного разговора с Иваном Серовым в застенках польской госбезопасности. На тот момент подрывная роль ПАКСа как орудия власти против епископата еще не была очевидна, он считался органичной частью общественных организаций католиков и располагал большими издательскими ресурсами (там в то время издавался, например, приятель Лема, Ян Юзеф Щепаньский, в прошлом тоже член эндецкого подполья).

Успех Братного не мог не дразнить Лема. Всего на месяц старше его, тот уже возглавлял редколлегию журнала, учился в Академии политических наук (коммунистической школе кадров) и был на короткой ноге с вершителями судеб культуры. Достижения Лема тоже на первый взгляд впечатляли: за три года (1946–1948) он издал одну повесть, семнадцать рассказов, двенадцать стихотворений и один перевод русского стихотворения. Все это печаталось в различных газетах и журналах: шесть рассказов в «Жолнеже польском» («Новый», «Фау над Лондоном», «День Д», «Встреча в Колобжеге», «Атомный город» – все о Второй мировой войне); четыре рассказа («Чужой», «День седьмой», «История одного открытия», «Сад тьмы»), две рецензии (на Кшиштофа Камиля Бачиньского и Тадеуша Ружевича) и почти все стихотворения – в «Тыгоднике повшехном»; четыре разноплановых рассказа («План „Анти-Фау“», «Конец света в восемь», «Трест твоих грез», «История о высоком напряжении») – в катовицком журнале жанровой литературы Co Tydzień Powieść («Цо тыдзень повесть»/«По роману в неделю»); два рассказа («КВ-1», «Укромное место») – в «Кузьнице»; фантастическая повесть «Человек с Марса» – в другом катовицком издании «Новы сьвят пшигод»; рассказ о немецком концлагере «Гауптштурмфюрер Кестниц» – в катовицком двухнедельнике Odra («Одра»); стихотворение «Баллада» – в юмористическом ежемесячнике из Катовиц Kocynder («Коциндер»), а перевод стихотворения Ильи Сельвинского «Суд в Краснодаре» – в краковской газете Kultura («Культура»), посвященной советской культуре.

Все они остались не замеченными ни критикой, ни публикой, кроме «Атомного города». Это произведение вызвало некоторый резонанс: в том же «Жолнеже польском» на него вышла пародия, присланная читателем: «Желая сделать для читателей „Ж. П.“ более доступным понимание некоторых таинственных явлений, которые происходят в моем романе, и сократить его темп, даю содержание следующего отрывка. Бутылки со сжатым воздухом застыли в тени портлендского цемента. Графитово-урановый стержень доставал до макушки, эманируя наш модератор. А6 очищался, растворялся, оседал, связывался и так по кругу. Я взглянул на Грэма. Нет. Это не гениальный пекарь популярных булочек. Передо мной стоял человек в комбинезоне, покрытом резиной. Одно его движение… и радиоактивная туча плутона, о количестве которой сигнализирует карманная sneezy, превратит наши лейкоциты в кровавые куски костного мозга, вызвав злокачественную анемию. Одна ошибка – и критическая масса профилированного стропа ударит в ручку конденсатора, вышвырнув нас отсюда. Я разволновался. Грэм потянулся к бетатрону. Страхователь напряжения, изолирующий неизвестный Multiplication factor k, сдвинул атомный детонатор. Изотопом газовой диффузии, под давлением шестифтора миновав дифундаторы и А6, мы взмыли вверх. – Воды! – в отчаянии крикнул я. – Ты что, спал? Может, тебе тяжело? – тихо спросил кто-то. – Тяжелой? Нет, бога ради, нет! Обычной, простой воды! И чего-то полегче»[275]. Автор пародии хорошо подметил склонность Лема не всегда к месту насыщать свои тексты научными терминами, содержание которых было неведомо, возможно, и ему самому. В дальнейшем эта неумеренная наукообразность станет сущим бичом его публицистики.

Осенью 1947 года Лем подал две сценарные заявки. Первая была написана вместе с другим автором «Жолнежа польского» и тоже львовянином Адамом Холлянеком – будущим основателем журнала «Фантастика». Она называлась «Танкисты» и, предвосхищая «Четырех танкистов и собаку», повествовала о бойцах Первой варшавской бронетанковой бригады им. Героев Вестеплятте, которые загнали на лед Балтийского моря немцев, где те и утонули – прямо как в «Александре Невском» Эйзенштейна. Вторая носила имя «Крылатые колеса» и была написана вместе со скульптором Романом Хуссарским – еще одним знакомым по Кружку молодых авторов. «Крылатые колеса» были производственным сценарием, хотя и не без юмора (что отличало его от великого множества подобных). В нем рассказывалось о молодом железнодорожнике, который благодаря работоспособности и стремлению к знаниям завоевывает любимую. Как полагается, присутствовали немецкий саботажник и советская помощь польскому народу. Оба сценария были отвергнуты, так как первый оказался недостаточно героичен, а второй – чересчур эротичен[276].

В марте 1946 года Лем подал заявку на вступление в Профсоюз польских писателей, представив два рассказа: «Новый» и «Укромное место» (явно не случайный выбор – оба вышли в ортодоксально-коммунистической «Кузнице»)[277]. Заявку отвергли, но Лем продолжал писать в бешеном темпе, словно торопился настичь передовиков и доказать всем, что является настоящим писателем. А доказывать было что. В Кружке молодых авторов выступавший там литературовед Казимир Выка (главный редактор «Твурчости» и лидер краковской школы критики) основной надеждой литературы полагал Вильгельма Маха[278] – поэта и прозаика на пять лет старше Лема, имевшего за плечами богатую военную биографию. Мах публиковался в серьезных изданиях, был секретарем редакции «Твурчости», стипендиатом французского правительства, а с 1948 года – членом Профсоюза польских писателей. Лема же, по его воспоминаниям, относили к одной группе с авторами развлекательной литературы Каролем Буншем и Янушем Мейснером (оба вдвое старше Лема) – они были тремя «писаками, которые что-то там строчат для массового читателя»[279]. В Польше тем временем гремел со своими рассказами об Аушвице Тадеуш Боровский, которого наперебой приглашали публиковаться лучшие издания страны. Боровский был на год младше Лема, а обративший его в коммунизм Виктор Ворошильский (новоявленный Маяковский из-под Гродно) – на целых шесть. Но это их, а не Лема наряду с Братным, Конвицким и другими перспективными авторами в январе 1948 года Министерство культуры и искусств пригласило на семинар молодых писателей в Неборов, где находился барочный дворец Радзивиллов (потом этот дворец сыграет роль академии пана Кляксы в одноименном фильме Кшиштофа Градовского). И там эти юные гении, вместо того чтобы внимать авторитетам, таким как Ивашкевич и Жулкевский, взялись их высмеивать![280] Корифеи пренебрежительно именовали их «прыщавыми», а те пламенно несли социализм в массы, упрекая старшее поколение в инертности. Это была идейная дискуссия! Но Лем стоял от нее в стороне – не потому, что не хотел, а потому, что не дорос. У него даже не получилось войти в литературную группу Inaczej («Иначей»/«Иначе»), организовавшую Кружок молодых авторов и издававшую одноименный журнал: сначала его проза отвергалась, а затем, когда он прислал туда неплохой рассказ про Варшавское восстание, тот просто был потерян (и уже навсегда)[281].

Впрочем, Лем тогда еще учился на медицинском и ему было не до выездов на писательские сборища. Лишь в 1948 году он окончил университет и даже не стал сдавать экзаменов – так спешил расстаться с опостылевшей медициной[282]. Оно и понятно: в разгаре была работа над первой по-настоящему мощной вещью, которая должна была сделать Лему имя: «Больницей Преображения». Желание создать что-то большое и стоящее иногда посещало Лема и ранее: достаточно вспомнить такие проникновенные творения, как «Сад тьмы», «Укромное место», «Новый» и «День седьмой». Но тут Лем решил взяться за дело всерьез – и за четыре недели в сентябре 1948 года создал роман о немецкой оккупации[283]. Приступая к нему, Лем вдохновлялся не только своими военными переживаниями, но и проходившими в 1946–1947 годах в Кракове судебными процессами над нацистскими преступниками (оттуда же, видимо, растут ноги и у рассказов «Новый» и «Гауптштурмфюрер Кестниц»).

Незадолго до окончания романа с Лемом случилась крупная неприятность: он ненароком подвел под монастырь «Жиче науки», что аукнулось журналу сменой руководства, а в дальнейшем его переносом в Варшаву. Причиной стал пересказ Лемом на основе материалов «Правды» августовской сессии ВАСХНИЛ, на которой учение Лысенко в области генетики было провозглашено обязательным и единственно верным. Лем, который еще год назад в аналогичной статье критиковал взгляды на эволюцию ректора Люблинского католического университета, ксёндза Антония Сломковского (вскоре арестованного), теперь предпочел не атаковать напрямую, а просто представил позиции обеих сторон. Но такие обороты, как «в своей речи академик Лысенко выступил против признанной во всем мире генетики», тоже о многом говорили[284]. Тема была опасная, Хойновский даже пустил текст Лема без подписи, но это не спасло журнал от громов и молний из Министерства просвещения. Как замечает Агнешка Гаевская, уровень статьи показывал, что Лем мог бы претендовать на научную карьеру, если бы не ужесточение политического курса[285].

Вот только большой вопрос, сильно ли переживал Лем по поводу этого ужесточения. Ну да, с разгромом генетики он был не согласен, но это не значило, что он был не согласен со строем или с линией партии. В воспоминаниях Лем пытался изобразить себя антикоммунистом, который если и писал что-то угодное властям, то от безденежья и с фигой в кармане. Так, он подробно рассказывает о своем сотрудничестве с «Тыгодником повшехным», но почти не упоминает «Кузницу» или «Жолнеж польский». Мало говорит о ранних рассказах и пьесе «Яхта „Парадиз“», вообще не вспоминает о двух своих сценарных заявках, зато с удовольствием расписывает, как сочинял «Больницу Преображения». А еще в обоих больших интервью сообщает, как попал в облаву на квартире у Хуссарского и просидел под замком несколько недель (якобы из-за этого он и не смог сдать выпускных экзаменов). По словам Лема, это произошло в 1947 году, но тогда в Кракове не было никаких облав на студентов. Кажется, права Гаевская, которая предположила, что речь идет о столкновениях учащихся с милицией в День Конституции 3 мая 1946 года.

День Конституции – один из главнейших государственных праздников Польши. В 1946 году в этот день планировались большие манифестации с антикоммунистическим оттенком: все недовольные властью хотели таким образом выразить поддержку крестьянской партии Миколайчика. В Кракове власти запретили любые демонстрации, но сделали это в последний момент, когда о запрете мало кто мог узнать. В итоге патриотическая манифестация была разогнана госбезопасностью и милицией, под арест попали от 600 до 2000 участников. Видимо, часть манифестантов пыталась спастись в Доме скульпторов, где всех и накрыли, не разбираясь, кто ходил на демонстрацию, а кто нет[286]. Лем ничего не рассказывал о своем участии в шествии (уж он-то не упустил бы случая поведать о таком патриотическом шаге), а значит, просто забрел к Хуссарскому в гости.

В январе 1947 года прошли выборы в Сейм, итоги которых подтасовала та же группа лиц, что и результаты референдума 1946 года. Официально партия Миколайчика получила чуть более 10 % голосов, но ее собственный экзитпол показал, что она завоевала почти 70 %. Польская крестьянская партия была последней политической преградой на пути установления коммунистической диктатуры. Формально в стране действовали все довоенные партии (кроме эндеков), но на самом деле это были их огрызки, состоявшие из деятелей, которые согласились в 1944 году войти в образованный просоветскими силами временный парламент. Основная масса политиков и активистов либо осталась в эмиграции, либо ушла в подполье и таким образом оказалась вне закона. Миколайчик одним из немногих отважился вернуться в страну и начать открытую борьбу с коммунистами (хотя и признал новые восточные границы и земельную реформу). Теперь, после выборов, его карта была бита. У властей отныне были развязаны руки, и они ковали железо, пока горячо. В феврале 1947 года суд вынес приговоры всему руководству «Свободы и независимости», подведя черту под организованной конспирацией. Летом в ЦК ПРП разработали список предпочтительных тем для представителей литературы и искусства – начиналась культурная революция[287]. К 31 июля завершилась акция «Висла»: украинцев депортировали c Подкарпатья на западные земли и, таким образом, подорвали социальную базу УПА. Одновременно путем кадровых изменений удалось поставить под контроль правительства организацию польских скаутов (харцеров), что привело к ее исключению из всемирных скаутских структур. А харцеры были одной из твердынь оппозиции, их патроном некогда выступал сам Пилсудский, а после его кончины – президенты Мосцицкий и Рачкевич!

В сентябре в Шклярской Порембе (Силезия) руководства девяти «братских» партий объявили о создании Коммунистического информбюро – этакой новой версии Коминтерна: разворачивалась холодная война, и Сталин решил, что концепция «народной демократии», которую он же предложил иностранным коммунистам в 1944 году (то есть правление межпартийных блоков во главе с марксистами, вместо «блока коммунистов и беспартийных»), больше не актуальна – пришло время закручивать гайки. В октябре Миколайчик, наблюдая незавидную судьбу лидеров легальной оппозиции в странах под советским контролем, бежал из Польши. Коммунистам оставалось, как в СССР, ликвидировать все партии и молодежные организации, кроме коммунистических, чтобы перейти к форсированному строительству социализма, но тут начались проблемы. Генеральный секретарь ЦК ПРП Владислав Гомулка, до сих пор азартно громивший все пережитки довоенной Польши, вдруг начал высказываться в том духе, что польский коммунист должен быть патриотом и это надо отразить в программе новой партии, которую планировалось создать, слив воедино коммунистов и социалистов. Недооценка вопроса независимости, по его мнению, являлась первородным грехом Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (на базе которой выросла Компартия), и потому в этом вопросе надо опереться на позицию социалистов, а отнюдь не коммунистов. И это сказал коммунист!

Возможно, Сталин простил бы Гомулке эту фронду, как простил до того открытое недовольство созданием Коминформа, но тут тревожные сигналы начали поступать из Югославии, где заартачился Тито, осторожно дававший понять, что в своей стране хозяин он, а не Сталин. В ответ югославский лидер получил от советской пропаганды ярлык «троцкиста» и «англо-американского подпевалы», а затем под раздачу попал и Гомулка, замененный в начале сентября 1948 года на посту лидера партии президентом Болеславом Берутом, прошедшим куда бóльшую коминтерновскую школу и приученным беспрекословно выполнять волю Москвы (даром что его когда-то исключили из школы за протест против обязательного изучения русского языка). Вместе с отставкой Гомулки подошла к концу и так называемая «мягкая революция». Отныне допускался лишь твердый курс, в том числе в литературе. Поэтому Курылюка сняли с поста главного редактора «Одродзеня», у Жулкевского отобрали «Кузницу», а в 1950 году оба издания соединили в одно – Nowa Kultura («Нова культура»).

Гомулку принялись полоскать в прессе как отступника и предателя. Но Сталин еще колебался, списывать ли его со счетов. В начале декабря, перед объединительным съездом коммунистов и социалистов, он вызвал опального политика к себе. Гомулка прибыл, переговорил с советским вождем, а затем отправил ему письмо, где перечислил свои претензии к Политбюро. Среди прочего попенял на большое число евреев в партии – дескать, они безразличны к интересам страны (притом что сам был женат на еврейке, которую вытащил из Львова накануне создания гетто). Для Сталина это был не аргумент: настоящему коммунисту пристало думать об интересах мирового рабочего движения (то есть СССР), а не Польши. Ведь пока британцы помогали греческим монархистам убивать антифашистов, американцы, французы и англичане вкладывались в экономику Германии, Вашингтон дружил с фашистскими режимами в Мадриде и Лиссабоне, а националист Чан Кайши воевал с коммунистом Мао Цзэдуном, ни о каких интересах Польши нечего было и заикаться. Тем более что она и так получила немало, а Советскому Союзу надо было срочно делать атомную бомбу, так что всякий коммунист обязан был помогать Москве, а не ставить палки в колеса, как «ренегат» Тито.

Короче говоря, скоро Гомулка был снят со всех постов за «правонационалистический уклон», а затем, как водится, Берут со товарищи принялись увольнять и его соратников (даже если они ритуально кляли бывшего лидера) – на всякий случай. Вскоре бóльшая их часть вместе с низвергнутым лидером попала в тюрьму. Заодно почистили и военное руководство, расстреляв и пересажав не только бывших офицеров вооруженных сил на Западе, занявших посты в новой польской армии, но и коммунистов, так или иначе связанных с Гомулкой. На этой волне оказался за решеткой и министр обороны, маршал Жимерский, которого заменил Рокоссовский.

Ныне столь решительная перестановка в руководстве страны показалась бы политическим землетрясением. Но тогда, в разгар восстановления Польши из руин и под звуки бравурной агитации, зовущей к свершениям, все это не казалось таким важным. Шахтер Винценты Пстровский, уехавший из «фашистской» Польши в Бельгию за лучшей долей, после войны вернулся на родину, чтобы помогать народной власти, и уже в феврале 1947 года перевыполнил норму на 240 %. «Кто сделает больше?» – этот призыв Пстровского стал лозунгом польских стахановцев. Возрождалась из пепла столица, где не только возводили жилые дома, но и отстроили с нуля исторический центр, причем в таком виде, что спустя много лет его внесли в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. В ноябре 1948 года благодаря стараниям бывшего музыкального руководителя кабаре Qui Pro Quo Тадеуша Сигетыньского Министерство культуры и искусства создало народный ансамбль песни и пляски «Мазовше», прославившийся на весь мир. Страна возрождалась – вот что вдохновляло!

В августе 1948 года, когда бывшие союзники по антигитлеровской коалиции едва не развязали войну из-за Берлина, во Вроцлаве прошел Всемирный конгресс деятелей культуры в защиту мира. Организатором выступил директор издательского концерна Czytelnik («Чительник»/«Читатель») Ежи Борейша – бывший анархист, потом коммунист, в довоенном советском Львове директор библиотеки Оссолиньских и инициатор мероприятий в честь годовщины смерти Мицкевича, затем один из организаторов Союза польских патриотов, член редколлегий разнообразных газет и, наконец, создатель империи «Чительника», благодаря которой уже в 1944 году в одном только Люблине (где тогда располагались просоветские органы власти) выходили двадцать четыре газеты и журнала[288]. Борейша придумал выражение «мягкая революция» для описания процесса насаждения социализма в Польше и, хотя был коммунистом, привлекал к работе аковцев, которые вскоре возглавили все отделы «Чительника». Это благодаря Борейше Лем мог обивать пороги стольких органов прессы и рассылать свои творения в Катовице, Варшаву и Лодзь. На конгресс, организованный Борейшей, слетелись Веркор, Фредерик и Ирен Жолио-Кюри, Фернан Леже, Роже Вайян, Поль Элюар, Жюльен Бенда, Александр Фадеев, Илья Эренбург, Михаил Шолохов, Александр Корнейчук, Олаф Стэплдон, Алан Джон Персиваль Тейлор, Джулиан Хаксли, Ярослав Ивашкевич, Казимир Выка, Мария Домбровская, Тадеуш Котарбиньский, Тадеуш Боровский, Станислав Оссовский, Антоний Слонимский и т. д. Пригласили даже югославов, хотя советские делегаты шарахались от них как от зачумленных. За Пикассо выслали отдельный самолет. Сартра и Мальро решили не приглашать, хотя оба входили в Компартию Франции: в СССР их не привечали. Блистательный Юлиан Тувим разразился в «Одродзене» здравицей в честь конгресса: «Интеллектуалы всего мира собственными глазами увидят страну, которая без помощи иудиных долларов, плывущих из карманов банкиров, нефтепромышленников и прочих грабителей (намек на план Маршалла. – В. В.), стремительно отстраивается, невзирая на разрушения, причиненные немецкими фашистами. Может, будучи у нас в гостях, они узнают, что недалеко от Вроцлава находится часть Европы, которая недавно именовалась Третьим рейхом, а теперь там под оккупацией англосаксов вырастает вооруженное и обученное поколение немцев, жаждущее реванша».

Фадеев – как глава советской делегации – выступил с агрессивной речью, осыпав оскорблениями литераторов, которые по разным причинам пришлись не ко двору в Москве. Наибольшую ярость у него почему-то вызвал Т. С. Элиот, в чьем творчестве, по мнению советского писателя, «никчемное осквернение человеческого существования соединяется с мистицизмом и злобной борьбой против разума, а также с пропагандой иррационального». «Если бы шакалы могли научиться писать на машинке, – гремел Фадеев, – если бы гиены владели пером, то их творения наверняка походили бы на книги Миллеров, Элиотов, Мальро и прочих Сартров».

Почин подхватили в польской прессе. Заслуженный 45-летний поэт Мечислав Яструн написал «Ответ Т. С. Элиоту», где обозвал его «идеологом гниющего империализма» и «ослепленным пророком, который, как слепой Тиресий, беседует с богом атомной войны». А вспыльчивый Боровский добавил, что Яструну вообще не следовало обращаться к провокатору, ибо «с бешеной собакой не устраивают бесед». 30-летний Витольд Вирпша – дворянин, ветеран армии Берлинга и член редколлегии «Жолнежа польского» – написал ругательное стихотворение о Сартре, назвав его «полуфашистским гением»[289]. В общем, культурная революция набирала обороты.

В декабре того же года – еще одно вдохновляющее действо с участием литераторов: объединительный съезд Социалистической и Польской рабочей партий, слившихся в Польскую объединенную рабочую партию (ПОРП). В честь такого события в полуразрушенную, но украшенную флагами и транспарантами Варшаву прибыла молодежная эстафета; на вокзалах делегатов приветствовали радостные толпы, а атмосфера съезда напоминала всеобщий психоз, свойственный подобным мероприятиям в гитлеровской Германии и сталинском СССР. С трибуны говорили о грядущих великих стройках, о повышении жизненного уровня, о борьбе за мир. Выступление Берута о правонационалистическом уклоне Гомулки то и дело прерывалось аплодисментами и скандированием лозунгов с потрясанием кулаками. «Наибольший энтузиазм звучал при возгласах в честь России и Сталина, – записала в дневнике Мария Домбровская, – так что создавалось ощущение, будто находишься где-то в российской глубинке <…> Писатели, сидевшие передо мной, прямо-таки заходились в истерике». Гомулка выступил с самокритикой, но пытался оправдываться – его заглушали горняки в добротных костюмах. Боровский, выйдя с Ворошильским после заседания на улицу, начал втолковывать ему, что шахтеры поддались искренним эмоциям и, хотя выглядело это некрасиво, надо понять и принять их порыв как выражение воли партии[290].

И наконец, январь 1949 года – писательский съезд в Щецине, на котором Профсоюз польских писателей преобразовали в Союз польских литераторов (СПЛ), то есть из органа, защищающего права писателей, превратили просто в творческое объединение. Кроме того, съезд поднял на щит соцреализм как альтернативу католицизму в качестве главного вдохновляющего мотива творчества[291]. Лояльных писателей обещали всячески поощрять и сразу же раздали некоторым из них дачи под Щецином, который на короткое время превратился в польское Переделкино.

Принадлежность к партии в те годы считалась признаком элитарности – не всякого туда брали. Например, такой горячий неофит, как Кроньский-«Тигр», так и не попал в число избранных, несмотря на неоднократные просьбы. Парторганизация СПЛ строго следила за идейной чистотой своих членов, периодически устраивая публичные нагоняи тем или иным труженикам пера. А те нередко сами спешили исповедаться перед партией, исполненные истинно религиозного восторга. «Правилом было, что писатели вставали и, бия себя в грудь, признавали правоту обвинителей. Самокритика стала ритуалом, и каждый справлялся с ней по-своему (и редко это была „красивая самокритика“). Боровский с равным запалом атаковал себя и других. Анджеевский, пожалуй, даже находил удовольствие в унижении своей партийной души, в признании, что она еще не доросла до партийных ожиданий. Ворошильский и Важик признавались в ошибках больше для галочки. Зато крайне неохотно занимался самобичеванием Казимир Брандыс. Когда на одном из заседаний первичной парторганизации все били себя в грудь, признаваясь в разных проступках, он тоже признал, что действительно „поддался мелкобуржуазному либерализму и объективизму“, когда размещал в „Кузнице“ повести Сартра, но подчеркнул, что проявил „бдительность в отношении литературы американского империализма“».

Специалист по французской поэзии Адам Важик на пару с генеральным секретарем правления СПЛ Ежи Путраментом были главными проводниками партийной воли в писательской организации, получая указания непосредственно из Центрального комитета ПОРП. «Тянущиеся часами заседания исполкома парторганизации СПЛ, на которых выносили вердикт, что является, а что не является „правоверным“, – это спектакли, словно взятые прямиком из Оруэлла. Заседания носили характер допросов, а обвиняемые часто превращались в обвинителей. Писатели нападали друг на друга как за старые ошибки, так и за новые. Когда один из товарищей упрекнул коллег, что их нет в залах судебных заседаний во время политических процессов, те оправдывались, что их не информируют об этих процессах. Поэтому на очередном заседании писателям сообщили, что Зенон Клишко, заместитель министра юстиции, „позитивно отнесся к желаниям организации, и Прокуратура теперь будет отправлять в СПЛ пропуска на политические процессы“»[292].

Партия зорко следила за поведением «инженеров человеческих душ». Личная жизнь должна была отличаться такой же безупречностью, как и общественная, – за этим особенно пристально надзирала председатель исполкома первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ Янина Броневская, бывшая жена Владислава Броневского, в довоенной Польше возглавлявшая редколлегию детского журнала: «<…> Большую политику она, как правило, смешивала с пустяками и сплетнями. Такой метод действовал обезоруживающе: заседания исполкома и парторганизации длились бесконечно, иногда по девять часов <…> на них копались в приватных делах взрослых людей, обсасывая их публично и подробно, причем этим занимались такие личности, которые и сами с не меньшим основанием могли бы стать объектом подобной проработки. Броневскую особенно занимали проблемы молодого поколения. После смерти Боровского у нее появилась теория касательно интимных и семейных дел поколения, взрослевшего во время войны, еще одна теория, объясняющая проблемы с соцреализмом постельным вопросом»[293].

Отличившихся награждали. Уже в 1949 году государственные премии II и III степеней получили Ворошильский, Конвицкий и другие молодые авторы. Разумеется, для этого нужно было не только писать идейно правильные вещи, но и выполнять поручения властей. ЦК теперь сам предлагал темы литераторам, устраивая конкурсы для ограниченного круга приглашенных. Литературное творчество воспринималось как ответственное задание. Писатели брали на себя обязательство что-то сочинить и должны были объясниться в случае неудачи. А еще им надо было «выезжать на места» для очерков об успехах социалистического строительства или о доблестных чекистах, разоблачивших очередную «реакционную банду». Например, в январе 1951 года Боровский выезжал в Краков, где судили троих священников келецкой епархии, обвинявшихся в связях с некой «Подпольной армией», на руках которой была кровь мирных жителей и даже подростка. А в январе 1953 года прошел процесс над священниками краковской курии, обвиняемыми в шпионаже: трое были приговорены к смерти, один – к пожизненному заключению, еще трое получили сроки от 6 до 15 лет[294]. В последнем случае уже недостаточно было присутствия на суде кого-либо из писателей, понадобилась целая резолюция краковского отделения СПЛ. И эта резолюция тут же воспоследовала: «В последние дни в Кракове проходил процесс над группой американских шпионов, связанных с краковской митрополичьей курией. Мы, собравшиеся 8 февраля 1953 года члены краковского отделения Союза польских литераторов, выражаем решительное осуждение предателей Родины, использовавших духовные должности и свое влияние на часть молодежи, участвующей в Католическом молодежном объединении, и проводивших враждебную деятельность против народа и народного государства, используя американские деньги на шпионаж и диверсии. Мы осуждаем тех прелатов из высшей церковной иерархии, которые благоприятствовали антипольскому заговору и оказывали помощь изменникам, а также уничтожали ценные объекты культуры. Ввиду этих фактов мы обязуемся еще острее и глубже, чем до сих пор, поднимать актуальные проблемы борьбы за социализм и резче клеймить врагов народа – ради блага сильной и справедливой Польши». Под резолюцией подписались 53 человека, в том числе знакомые Лема: Хуссарский, Шимборская, Мрожек, Бунш, Пшибось, Киёвский, Блоньский, Махеек, Сломчиньский и др. Газеты во время этих процессов пестрили заголовками вроде следующих: «Священники Оборский и Гадомский – предводители убийц. Сегодня в Военном суде в Кракове начинается процесс банды», «В атмосфере лжи и враждебности к прогрессу вызрела антинациональная идеология и началась предательская деятельность Качмарека и его группы. Процесс над членами шпионско-диверсионного центра», «Действуя во вред Народной Польше, шпионы из митрополичьей курии рассчитывали на третью мировую войну. Судебный процесс в Кракове против агентов американской разведки»[295]. Усердствовала и паксовская (католическая, вообще-то) пресса, которая упирала на «подрывную» роль Ватикана, не желающего признавать новые границы страны и сотрудничающего с ЦРУ в «антипольской» деятельности. Таким образом, власть напрягала все силы, чтобы лишить поляков доверия к духовенству и тем самым раздавить последнего сильного врага.

Лем, по воспоминаниям его сына, был чрезвычайно легковерен. Например, не усомнился в утверждениях польских СМИ, будто американцы рассыпали над Восточной Германией колорадских жуков, которых ветром занесло в Польшу[296]. Из-за этого у него даже вышла ссора с будущей женой Барбарой Лесьняк (кто знает, не это ли стало причиной ее того, что вначале она отвергла его ухаживания, о чем вспоминал Лем?). Барбара происходила из обеспеченной деревенской семьи католиков и в силу этого не слишком обожала коммунистов. Лем же, спасенный Красной армией от Холокоста, видел в коммунистах защиту от антисемитов и поэтому был склонен верить им. Откуда ему было знать, что в СССР идут расстрелы военных, журналистов и чиновников, что Страну Советов в 1946 году поразил новый голод, а в ГУЛАГе томятся более двух миллионов человек? Видимо, до него не долетали отголоски кампании по борьбе с космополитизмом, от которой пострадал даже Евгений Халдей – автор знаменитой фотографии красного знамени над Рейхстагом, – уволенный с волчьим билетом из ТАСС. Лем понятия не имел, что в СССР запретили печатать «Черную книгу», уже изданную в США, а журналистку Мирру Железнову расстреляли лишь за то, что она опубликовала список евреев – Героев Советского Союза. И уж точно Лему было невдомек, что Яков Парнас, некогда принявший его на учебу в Медицинский институт, в январе 1949 года был арестован в Москве по делу Еврейского антифашистского комитета, доставлен на Лубянку и умер в тот же день на допросе.

Зато заявления тогдашней коммунистической пропаганды казались безупречно логичными: американцы снова вооружают западных немцев, чтобы иметь заслон против СССР, а западные немцы наряду с Ватиканом не признают новых польских границ. Значит, американцы подталкивают немцев к очередному нападению на Польшу. Еще американцы сколотили военный блок НАТО, поддерживают фашистские и колониальные режимы по всему миру, защищают на Тайване прогнившую диктатуру Чан Кайши, а в Корее – такую же диктатуру Ли Сын Мана, который вдобавок предательски напал на мирный коммунистический Север (сейчас-то мы знаем, что все было наоборот, – но знал ли это Лем?). А в самих Штатах что творится? Расовая сегрегация, процесс Розенбергов и маккартистская охота на ведьм. Зато Польша благодаря коммунистам избавилась от довоенного национализма, и вот результат: еврей ухаживает за католичкой. Раньше такое и представить было невозможно (к слову, венчался Лем с Барбарой в костеле).

Барбару он встретил в 1950 году на одном из собраний междисциплинарной студенческой группы, проходивших раз в неделю на квартире Лесьняков. Одним из инициаторов таких собраний была Мария Орвид – переселенка из Львова, дочь знакомой Самуэля Лема. Барбара, как и Орвид, была 20-летней второкурсницей медицинского факультета Ягеллонского университета, весьма средней успеваемости, но увлекавшейся рентгенологией (чем потом и занималась всю жизнь)[297].

Что там делал 29-летний Лем, который уже два года не был студентом? Правда, в феврале 1950 года он вдруг на отлично сдал экзамен по акушерству и гинекологии, но зато к шести другим предметам даже не приближался[298]. Надо думать, среди студентов он просто развлекался. На их фоне он выглядел настоящей звездой: активно издавался, был вхож в литературные круги, эрудит, публикующийся в «Жиче науки».

На самом деле с конца 1948-го до 1950 года Лема преследовали сплошные неудачи. С Шимборской у него ничего не выгорело, поэтесса быстро вышла замуж за другого, а тот, редактор журнала «Иначе», будто нарочно, потерял его рассказ. С «Тыгодником повшехным» Лем разорвал сотрудничество, так как боялся утратить шансы печататься в государственных издательствах – ведь тот являлся органом краковской курии, а над католической церковью сгущались тучи. Тогда же Лема лишили статуса кандидата в члены СПЛ. Предложенные в сентябре 1948 года частному издательству Gebetner iWolf («Гебетнер и Вольф») повести «Шар времени» и «Ареантроп» (то есть «Человек с Марса») не получили одобрения. «Больницу Преображения», которую он отправил тому же «Гебетнеру и Вольфу», тоже не взяли – Лем вспоминал, что это произошло из-за национализации фирмы[299], но ее национализировали лишь в 1950 году, когда он уже дописывал трилогию «Неутраченное время», до которой разросся роман в результате постоянных вмешательств цензуры, требовавшей уравновесить первую безыдейную часть чем-то в духе соцреализма. Получается, мучения с цензорами начались у него не после включения «Гебетнера и Вольфа» в государственное издательство Książka iWiedza («Ксёнжка и ведза»/«Книга и знание»), а еще до того, причиной чего, конечно, было ужесточение культурной политики. Лем не терял надежду, каждые несколько недель ездил на поезде в Варшаву, где размещалась «Ксёнжка и ведза», и получал всё новые указания. В марте 1950 года издательство все же подписало с ним договор, но почему-то откладывало публикацию, пока отдел художественной литературы в нем не распустили вовсе. Тогда Лем обратился в издательство «Чительник», которое как раз напечатало его «Астронавтов». Однако и там дело забуксовало. Эта эпопея тянулась несколько лет. В столице он ночевал у приятеля Александра Сцибор-Рыльского – будущего сценариста Вайды, а тогда сотрудника «Жолнежа польского», только что завоевавшего себе место на литературном Олимпе производственным романом «Уголь». Провожая Лема на вокзал, Сцибор-Рыльский утешал его, что, если бы «Неутраченное время» увидел Хозяин (то есть Берут), публикация не заставила бы себя долго ждать[300]. С согласия издательства Сцибор-Рыльский внес правки в роман, но они не устроили автора, и в январе 1954 года Лем разорвал договор, потребовав, однако, выплаты гонорара как за опубликованную книгу, поскольку та уже получила одобрение цензуры и редакции[301].

В мае 1949 года Краковское издательское объединение завернуло сборник его рассказов «Разведка и атомы», состоявший из «Расплаты», «Фау над Лондоном», «Плана „Анти-Фау“», «Дня Д», «Атомного города» и «Человека из Хиросимы». Причина была опять же в неправильной морали: рассказы описывали либо хитроумные операции английской разведки, либо технологическую мощь США. И то и другое не вписывалось в политический момент[302].

В июле 1949 года Лем вторично подал заявку на вступление в СПЛ – и опять неудачно, поскольку… не издал ни одной книги. Правда, его опять сделали кандидатом, что уже неплохо. Наконец, в начале 1950 года «Жиче науки» перевели в Варшаву, и Лем, успевший после истории с сессией ВАСХНИЛ опубликовать там еще девять текстов (в том числе о Ломоносове и о популяризации науки в СССР), потерял и эту отдушину. Было от чего прийти в отчаяние! Тем более что он видел: ему наконец-то удалось создать сильное произведение («Больница Преображения»), но никто, кроме цензоров да близких знакомых (например, отца), этого не знал. А выйди оно, его имя гремело бы, пожалуй, не хуже Анджеевского с его «Пеплом и алмазом». Правда, в 1950 году отрывок из второй части «Неутраченного времени» увидел свет на страницах солидной «Твурчости» – но это и все. Казалось, жизнь проходит мимо. Он даже не попал на съезд молодых писателей, который в конце марта – начале апреля 1951 года провел в Неборове Тадеуш Боровский. Вдобавок о Леме пошли слухи, будто он сотрудничает с госбезопасностью (видимо, из-за места работы отца). Директор Дома писателей «Астория» в Закопане как-то даже поинтересовалась у него, зачем он пишет на нее доносы в Варшаву[303].

Лем, впрочем, не единственный, кто страдал от берутовской цензуры. Еще хуже приходилось Збигневу Херберту, который вообще не мог печататься нигде, кроме католических изданий (вроде «Тыгодника повшехного»), да и там в основном шла публицистика. Никак не мог протолкнуть в издательства свой роман «Голоса в темноте» Юлиан Стрыйковский – коммунист, который на излете войны вдруг обратился к еврейским корням и написал пронзительную вещь о жизни галицийских иудеев в начале XX века. Обласканный, казалось бы, властями, Конвицкий тоже стал жертвой заморозков в культуре: после тщетных попыток опубликовать повесть «Ройсты» (о моральном разложении партизан-антикоммунистов) он обратился к соцреализму, издал три повести в этом жанре, а потом занялся киносценариями. Друг Лема, Ян Юзеф Щепаньский, в 1949 году закончил роман «Польская осень», который позже назовут лучшим произведением о сентябрьской кампании 1939 года. Но ждать публикации ему пришлось долгих шесть лет. Даже таким уважаемым людям, как Анджеевский и Милош, не удалось совладать с цензурой, когда, вдохновленные судьбой пианиста Владислава Шпильмана, они взялись сделать сценарий фильма «Варшавский Робинзон». В итоге после многочисленных переделок, в ходе которых Милош сошел с дистанции, «Робинзон» превратился в телеграфиста Гвардии Людовой (боевых отрядов Польской рабочей партии), погибающего на руинах столицы. Фильм все-таки вышел на экраны в 1952 году и… получил негативный отзыв на страницах «Новы культуры», после чего Анджеевский немедленно выступил с самокритикой[304].

И тут счастье улыбнулось Лему. Пребывая весной 1950 года в Доме литераторов «Астория» на горнолыжном курорте в Закопане, где он спасался от сенной лихорадки, мучавшей его долгие годы, Лем встретил Ежи Паньского, который сменил на посту директора «Чительника» впавшего в немилость Борейшу. Завязался разговор об отсутствии в социалистической Польше своей фантастики, и Паньский предложил Лему договор на создание идеологически верного научно-фантастического романа[305]. Так Лем написал «Астронавтов».

Через тернии – к звездам!

… Я плавал как пробка на волнах. Никаких контактов c подпольем у меня не было, ибо после того, как во Львове замочили того доцента, я уже знал, как это выглядит. Лишь потом, после рассказа Мрожека «Явожно», я узнал, что в сталинские времена существовали какие-то трудовые лагеря. Он мне рассказывал, как возвращался на служебной машине и увидел цепочку оборванных людей, идущих по обочине. Таким образом он узнал правду, а я – от него[306].

Станислав Лем, 1982

Одним из честнейших людей того периода был Ян Юзеф Щепаньский. Когда он вышел из леса, то считал, что довоенная Польша согрешила, но из ее пепла должно появиться нечто лучшее. Он демонстрировал светскую, не католическую версию надежды. И все же не пошел на сотрудничество. Остался в то время кристально честным человеком, за которого я дал бы себе руку отрезать. Никто ничего не был обязан делать. Щепаньский в те годы действительно отвечал: «По-другому нельзя? Ну хорошо, тогда я не буду писать». А ведь были такие, кто хотел и даже проявлял в этом рвение[307].

Станислав Лем, 1982

Фантастики у Народной Польши действительно не было. Доживал свой век «польский Жюль Верн» – Владислав Уминьский, успевший даже получить от Берута офицерский крест ордена Возрождения Польши в ознаменование 70-летия творческой деятельности. Остальные авторы либо поумирали, либо отошли от фантастики. К тому же их произведения, написанные в довоенной Польше, шли вразрез с коммунистической идеологией или никак с ней не соприкасались, что тоже было плохо. Например, в довоенной фантастике, как и повсюду в Европе, была популярна тема столкновения цивилизаций, причем с расистским душком («Чанду» Стефана Барщевского, «Триумф желтых» Богуслава Адамовича, «Ураган с Востока» Вацлава Незабитовского). По старой традиции, широко публиковались истории о гениальных ученых и сенсационных изобретениях («Эликсир профессора Богуша» Стефана Барщевского, «Голубой шпион» мариниста Ежи Богдана Рыхлиньского, «Электрический остров» и «Электрические люди» Эдварда Крёгера, «Остров мудрецов» детской писательницы Марии Буйно-Арктовой), что уже тогда выглядело штампом: коммунист Бруно Винавер – автор польского перевода «Рабочей марсельезы» – написал комедию «Доктор Пшибрам», где с большим юмором изобразил приключения такого изобретателя, столкнувшегося с миром финансов. О том же повествует сатирическая повесть Яна Карчевского «Бацилла». Ежи Хулевич, поэт-экспрессионист, написал скандальную повесть «История Утана» о гибриде человека и обезьяны, где совместил мотивы «Франкенштейна» и «Острова доктора Моро». Появились три антиутопии: «Миранда» Антония Лянге (имевшая много случайных параллелей с написанной тогда же повестью «Люди как боги» Герберта Уэллса и где-то предвосхитившая «Альтруизин» Лема), «Город света» и «Свадебное путешествие господина Гамильтона» Мечислава Смолярского. Две последние оказались до того похожи на вышедший восемь лет спустя «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, что Смолярский обвинил британца в плагиате.

Хорошо расходились произведения о катастрофах, в том числе космического масштаба. Но если в массовом чтиве это, как правило, была обратимая Катастрофа, либо такая, от которой удавалось спасти лучших представителей человечества (исключение – «Последний на Земле» Вацлава Незабитовского), то в большой литературе данное направление приобрело формы гротеска, о чем свидетельствуют «Ненасытимость» Виткацы (соединившая мотив столкновения цивилизаций с темой сенсационного изобретения), сборник рассказов Александра Вата «Безработный Люцифер», «S.O.S» Ялу Курека (который, кстати, возглавлял краковский Кружок молодых авторов в дни, когда туда ходил Лем). Самым необычным произведением этого типа стал роман «Когда Луна умирает. Фантастическое описание жизни обитателей другой планеты» политика-хадека Ежи Брауна (после войны последнего делегата эмигрантского правительства в стране), являвшийся литературным переложением «Заката западной цивилизации» Освальда Шпенглера. Ответной реакцией на катастрофизм стал роман коммуниста Бруно Ясенского «Я жгу Париж», который можно считать ранним образцом постапокалипсиса. Поэт Антоний Слонимский, которого жизнь сталкивала и с Лемом, и с Хемаром, также оставил после себя два фантастических произведения: «Торпеда времени», в которой он высмеял любителей исправлять прошлое, между делом упредив «И грянул гром» Брэдбери, и «Два конца света» – аллегория наступающего тоталитаризма, поданная в духе бульварных историй о безумных злодеях, жаждущих подчинить себе мир (эта вторая вышла в 1937 году и больше не переиздавалась). Пользовались успехом сочинения о спиритах, магах, всякого рода мистика. К этому направлению принадлежали чтимый Лемом Грабиньский, упоминавшийся уже Ежи Хулевич и дипломат Станислав Балиньский. Одним из самых плодовитых авторов научной фантастики в чистом виде был Феликс Бурдецкий, описывавший технологические достижения будущего. В романе 1931 года «Вавилон» он предрек орбитальные полеты, высадку на Луне, объединение Европы и овладение атомной энергией. Однако книги Бурдецкого не обладали художественными достоинствами – это были главным образом описания технических достижений и ничего больше. Бурдецкий дожил до 1991 года, но все послевоенные годы провел в эмиграции, так как при немцах стал коллаборационистом и призывал к союзу с Третьим рейхом против Советов. После освобождения страны все его книги были запрещены, а творчество забылось. Но самый известный фантастический роман, написанный поляком, появился не в межвоенное двадцатилетие, а куда раньше, в 1903 году, и вышел он во Львове. Это «На серебряной планете. Рукопись с Луны» поэта-декадента Ежи Жулавского. Позднее Жулавский продолжил свой роман, превратив его в трилогию, а много позже внучатый племянник писателя, режиссер Анджей Жулавский, снял новаторский фильм «На серебряной планете»[308].

Наконец, в первые послевоенные годы в Польше, кроме произведений Лема, успели выйти еще несколько вещей в фантастическом жанре: «Схрон на Замковой площади. Роман о Варшаве в 1980 году» 66-летнего дипломата и экономического журналиста Анджея Земенцкого; «Биржа прекращает работу» 29-летнего журналиста паксовской прессы Зыгмунта Штабы и «Внимание! А.Р.7. Роман об атоме» 65-летнего театрального деятеля Казимира Врочиньского, который еще в Российской империи на пару с Лесьмяном стоял у истоков Артистического театра, а потом в независимой Польше помогал Слонимскому, Тувиму и Бжехве организовать польское авторское общество ZAiKS. «Схрон» и «Биржа» вышли в 1947-м, «А.Р.7» – в 1948 году. Первый описывал эффект Рипа Ван Винкля, два других – чудесные изобретения. Причем «Схрон» в 1951 году попал в список запрещенной литературы, хотя удовлетворял критериям соцреализма: там без конца описывались технические диковины будущего, но вот действие происходило отнюдь не при коммунизме, а в кооперативной республике, возникшей после очередной мировой войны[309]. Та же судьба постигла «Людей атомной эры» 40-летнего журналиста Романа Гайды: написанные в 1948 году, они прорвались через сито цензуры лишь десять лет спустя… чтобы получить разнос от критиков[310]. Наконец, в один год с «Астронавтами» вышло дебютное произведение 31-летнего писателя Мариана Леона Белицкого «Бактерия 0,78» об опасности бактериологической войны. Все эти произведения, включая и ранние лемовские, не привлекли к себе особенного внимания. Куда больший успех ждал изданную в 1946 году «Академию пана Кляксы» признанного мастера Яна Бжехвы. Но это была все же детская сказочная фантастика, хотя и имевшая некоторые черты научной. Важным событием должен был стать выход антологии польской фантастической новеллы, составленной Юлианом Тувимом[311]. Но в первом томе, изданном в 1949 году, упор делался на произведения рубежа XVIII–XIX веков, а второй уже не увидел света.

Лем был не единственным, кто обратился тогда к теме межпланетных путешествий. Напротив, это был скорее тренд и чуть ли не общественный заказ. Еще в 1948 году были созданы сразу два произведения о полете на Венеру: «Внеземные миры» Уминьского и «На пасмурной звезде» 48-летнего журналиста Мечислава Кшепковского. Но первое зарубила цензура (оно вышло лишь спустя восемь лет), а второе, написанное по лекалам Жюля Верна, даже для того времени выглядело слишком архаичным[312]. В 1952 году на страницах журнала Horyzonty Techniki («Горизонты техники») публиковались фрагменты романа «Луна в первый раз» авторства Леонарда Жицкого – 54-летнего журналиста и писателя, автора книг для юношества в довоенной Польше. Жицкого, однако, подвело пренебрежительное отношение к науке, из-за чего его произведение так и не было издано отдельной книгой и кануло в Лету. Через год увидела свет первая часть космической трилогии 30-летнего ветерана АК Кшиштофа Боруня и его ровесника Анджея Трепки «Погубленное будущее» о полете к Проксиме Центавра. Но их роман сильно проигрывал «Астронавтам» художественностью: персонажи оказались слишком ходульны, а сюжет – абсурден и примитивен.

Вот так и получилось, что именно Лем задал стандарт польской фантастики. Спустя двадцать лет одна из исследовательниц польской литературы напишет: «<…> Его творчеству не предшествовала практически никакая польская традиция, к ней неприменимы читательские навыки и привычки. Неприменимы потому, что в сознании читателей единственным предшественником Лема был Ежи Жулавский со своей известной только по заголовку, но не читанной никем „лунной трилогией“, а особенно ее первым томом – „На серебряной планете“»[313].

Может показаться странным, что директор издательского концерна не только согласился побеседовать с неизвестным автором, но и подписал с ним договор. Гаевская предполагает, что встреча была организована кем-то из друзей Лема, у которого заканчивался срок кандидата в члены СПЛ и которому грозила служба в армии[314]. Быть может, так и было. А может, Лем просто попал в струю. Сам по себе заказ начинающему литератору не был чем-то из ряда вон выходящим: например, 26-летний Тырманд, издав в 1947 году один-единственный сборник рассказов, спустя семь лет, помыкавшись по разным газетам, точно так же – по заказу «Чительника» – создал криминальный роман «Злой», который принес автору славу.

В разговоре с Бересем Лем поведал, что признался Паньскому в увлечении творчеством Уэллса, Верна, Уминьского и Грабиньского[315]. Последними двумя не исчерпывалось его знание польской фантастики. В работе «Фантастика и футурология» он также обнаружил знакомство с трилогией Жулавского и «Торпедой времени» Слонимского. Но как они могли помочь в написании фантастического произведения, подходящего требованиям Народной Польши? Никак. Поэтому Лем воспользовался опытом советской литературы, уже выработавшей схемы для научной фантастики, и в качестве ориентира использовал роман Григория Адамова «Изгнание владыки», опубликованный в Польше в 1950 году[316].

«Астронавты» увидели свет уже на следующий год, причем сразу и на страницах прессы (в органе Союза польской молодежи Sztandar Młodych («Штандар млодых»/«Знамя молодых»)), и отдельным изданием. Успех был неописуемый, тем более что подписка на «Штандар млодых» для польских «комсомольцев» была обязательна, а значит, роман Лема прочла огромная часть молодежи. Все это можно было бы считать прорывом, но на самом деле он наступил раньше: 17 апреля 1951 года театр в Ополе осуществил предпремьеру спектакля по драме Лема и Хуссарского «Яхта „Парадиз“». Они написали ее для фестиваля современной польской драматургии, куда были приглашены опять же Паньским, входившим в жюри конкурса[317].

Хуссарского можно считать добрым гением Лема: он был первым его другом в Кракове (вдвоем они собирали в окрестностях этого города запчасти от военной техники, чтобы построить электромобиль); жена Хуссарского подарила Лему собаку Раджу, а пейзаж за окном квартиры Хуссарских пригодился Лему для описания ландшафта в «Больнице Преображения». И вот теперь их совместная пьеса прорвалась на театральные подмостки. Творение друзей было, с одной стороны, шаблонно (стереотипные рабочие и стереотипный слуга-негр свергают власть стереотипных американских деляг и стереотипного вояки-генерала); с другой же – не лишено драматических эффектов и убедительности. В том же месяце Лема с Хуссарским упомянул Путрамент, делая доклад на тему «Задачи польской литературы в период выполнения шестилетнего плана и борьбы за мир». По словам выступавшего, оба автора относились к числу тех, в чьем творчестве «элементы социалистического реализма начинают заметно преобладать»[318]. В июне «Нова культура» сообщила, что секции драматургии и сатиры еженедельника провели два объединенных заседания, на которых обсудили среди прочих пьесу Лема и Хуссарского, в том же месяце их творение поставили в Лодзи на Фестивале современной польской драматургии[319], но лавров оно не снискало. Вряд ли Лем забивал себе этим голову. 17 июля его роман «Астронавты» поступил на рассмотрение цензуры – вот что его заботило прежде всего. Рассматривали роман полгода и, наконец, в декабре дали добро.

«Яхтой „Парадиз“» же на следующий год внезапно заинтересовался щецинский Театр современности, который, правда, настоял на некоторых изменениях. 7 ноября пьесу в скорректированном виде поставили на щецинской сцене, и она неожиданно имела успех – было дано шестьдесят спектаклей! На премьеру театр пригласил авторов, те согласились… и прилетели на самолете, уверенные, что расходы им компенсирует принимающая сторона (в этом их заверил директор Центрального театрального управления, каковым в то время был знакомый Лему Паньский). Молодые пижоны не только совершили перелет, но и ни в чем себе не отказывали в самом Щецине, из-за чего потом Лем имел длительную переписку с директором щецинского театра, который просто не мог восполнить ему расходов, так как у театра не имелось таких фондов. В итоге Лем и Хуссарский добились лишь выплат за текст для афиши, где они расписывали кровожадный американский империализм, а потраченного на билеты и на все прочее им никогда так и не вернули. Наверняка Лем был страшно раздосадован этим: мало того что он потерял много денег, так еще и накануне собственной свадьбы. Впрочем, его последнее письмо директору щецинского театра, отправленное 13 января 1953 года, выдержано в вежливом тоне, хотя предыдущие послания Лема отмечены поистине мрожековским сарказмом[320].

Звездная болезнь простительна. В 1951–1952 годах Лем взлетел так высоко, что некоторое головокружение было неизбежно. Его пьеса шла в трех театрах, в 1951 году ее издали отдельной книгой; его роман наконец-то обратил на себя внимание критиков и вызвал полемику; он начал писать для самого солидного литературного издания «Нова культура»; ему покровительствовал могущественный Паньский, а не менее могущественный Путрамент пригласил его в Союз литераторов, лично встретившись с Лемом в Кракове. Лем вспоминал, что в разговоре с ним Путрамент сокрушался об отсутствии в Польше собственной Сибири: «<…> Можно было бы туда выслать весь антиправительственный и антикоммунистический мусор, это бы очистило атмосферу». Позднее, когда Лем начал писать для «Новы культуры», Путрамент старательно уснащал его статьи цитированием вождей: «Как верно заявил Маленков» и тому подобными[321].

Роман Лема стал поводом для критиков, наконец, обсудить задачи, которые ставит перед фантастикой польская действительность. Эта дискуссия случилась во время кампании по преодолению схематизма в соцреалистической литературе, поэтому критики несколько разошлись в оценках, хотя Лем считал, что коммунистические догматики просто разнесли его[322]. Такое мнение было верно, пожалуй, только в отношении Зофьи Возьницкой – 28-летней выпускницы филфака Варшавского университета и свежеиспеченной журналистки органа Главного правления Союза польской молодежи «По просту» (а еще выжившей в Холокосте еврейки и крестной матери будущего президента Польши – Леха Качиньского). Возьницкая действительно раскритиковала Лема за то, что он написал роман с общегуманистических позиций, никак не выделив гуманизма коммунистического. А вот 22-летний выпускник философского факультета Варшавского университета и литературный критик «Новы культуры» Людвик Гженевский упрекнул Лема в отсутствии художественной глубины и слишком подробном описании техники в ущерб психологии человека коммунистической эры[323]. Наконец, Анджей Трепка похвалил произведение Лема как новаторское, но высказал ему претензии за использование «опровергнутой советскими учеными» теории Ляпунова и Казанцева о Тунгусском метеорите как корабле пришельцев; за то, что герои светлого будущего почему-то не знают обращения «товарищ»; за слишком пессимистичный взгляд на темпы развития межпланетных перелетов и за «космический империализм» (если люди расселятся по Вселенной, как они поступят с инопланетянами?), при случае помянув замученного церковниками Джордано Бруно и заявив, что растительность на Марсе – доказанный факт[324]. Наконец в июле 1953 года в краковских «Проблемах» (научно-популярном журнале, где после переезда «Жича науки» в Варшаву публиковался и Лем) «Астронавтов» разгромил за пренебрежение законами физики 63-летний изобретатель и научный писатель Евстахий Бялоборский (кстати, уроженец Львова)[325]. Лем язвительно возразил ему, что те же претензии можно высказать и классикам научной фантастики, но внезапно получил отповедь… от редакции тех же «Проблем», которые и опубликовали всю полемику: «Размещая у себя юмористический ответ С. Лема, редакция полагает нужным указать, что не считает правильным его отношение к критике научных неточностей, содержащихся в „Астронавтах“. Прежде всего, ссылка на ошибки других авторов фантастических романов не оправдывает собственных. Во-вторых, следует оценивать вес этих ошибок с учетом состояния науки в то время, когда данная книга была написана: то, что не бросалось в глаза в эпоху Верна, сегодня могло бы считаться недопустимым. В-третьих, важной чертой писателя-фантаста является научный такт, позволяющий ему отличать научную фантазию от явного противоречия законам природы, коротко говоря – от научного нонсенса»[326]. Что и говорить, деликатность явно не относилась к сильным сторонам молодого писателя.

В целом можно сказать, что Лема похвалили знакомые краковяне: Лешек Хердеген (в будущем обладатель титула «самый выдающийся актер Кракова»); Зофья Старовейская-Морстинова из «Тыгодника повшехного»; член редколлегии краковского «Жича литерацкого» Вильгельм Шевчик, ранее трудившийся в катовицкой газете «Одра», где печатался Лем (а до войны силезский эндек-антисемит, о чем Лем, конечно, не подозревал); ученик Выки, критик Анджей Киёвский; соавтор по киносценарию Адам Холлянек и другие (разве что идейный Сцибор-Рыльский в личном общении обрушился на роман с позиций, близких Возьницкой[327]). А неблагосклонно о романе Лема высказались те, кто лично автора не знал. Лема особенно сильно задела критика Возьницкой, и он ответил ей на страницах «Новы культуры», обратив аргументы журналистки против нее самой, и подытожил статью следующим образом: «Возьницкая осуждает роман за то, чего в нем нет, но, по мнению критика, есть (метафизическая этика, картина нашей эпохи как времени „бардака“). Гженевский же атакует роман за то, чего в нем нет принципиально (я не показал жителей Венеры)»[328]. Внезапным союзником Лема выступил Слонимский, лишь в 1951 году вернувшийся в Польшу из предвоенной эмиграции (за что его осуждал, между прочим, непреклонный антикоммунист Хемар). Парируя атаки Возьницкой, Слонимский строго в духе официальной идеологии возразил, что если бы в космосе шла классовая борьба, то на Венере неизбежно возникла бы компартия, которая не допустила бы вторжения на Землю[329]. Любопытно, что и тогда, и много позже Лем игнорировал обширный отзыв Трепки – возможно, потому, что Трепка основал Польское общество астронавтики, куда записался и Лем.

В сентябре 1952 года Лем опубликовал в «Нове культуре» большую статью, в которой по сути солидаризировался с Гженевским: писатель-фантаст, несомненно, должен описывать психологию людей будущего, но для этого ему необходимо показать и материальную базу того мира, чтобы каждый понимал, как сформировалась такая психология. Под материальной базой, понятно, он подразумевал коммунизм, в связи с чем привел несколько цитат из Ленина, а также довольно подробно (как он это сделал и в случае с дискуссией о генетике) осветил разговор Сталина с Уэллсом в 1934 году, присудив историческую победу, естественно, советскому вождю[330]. А в январе 1953 года, находясь в Щецине по случаю постановки «Яхты „Парадиз“», дал интервью местной газете, где признал, что недостатком его романа является перекос в сторону техники, но в следующем произведении («Магелланово облако») он непременно исправится. Заодно Лем пропел осанну Советскому Союзу за уважение к фантастической литературе. «Лем целиком предан мечтам социализма, ни на минуту не забывая об их основе – общественной и технической базе. Этот молодой, всего лишь 30-летний, писатель, оставивший ради творчества исследования технологий и медицины, гармонично соединяет в себе научные предсказания, политическую заряженность и художественную эмоциональность», – подытоживал свои суждения журналист[331].

В июле 1952 года Лем сообщал Сцибор-Рыльскому о проблемах на личном фронте (видимо, та самая размолвка с Барбарой Лесьняк) и о том, что по заказу молодежного издательства «Искры» сочиняет «Магелланово облако». Он также информировал товарища, что сразу два издательства – «Чительник» и «Хорызонты техники» – попросили написать для них научно-фантастические произведения, на что у него попросту нет времени[332]. Понятно теперь, отчего он так свысока общался с директором щецинского театра: Лем превратился в востребованного писателя и оказывал честь провинциалам, соглашаясь присутствовать на постановке своей пьесы.

В конце января 1953 года Лем гостил у Хуссарских на окраине Кракова вместе с членом редколлегии «Тыгодника повшехного» Яном Юзефом Щепаньским, сотоварищем по Кружку молодых авторов. Развлекались они ездой на лыжах с собаками (скиджорингом) и чтением шуточной пьесы для кукольного театра, которую написали Лем и Хуссарский[333]. К этому времени Лем либо уже поставил точку в «Магеллановом облаке», либо дописывал последние его страницы. В декабре того же года роман в сокращенном виде начал печатать краковский еженедельник Przekrój («Пшекруй»/«В разрезе»). Одновременно в литературно-политическом краковском журнале Życie Literackie («Жиче литерацке»/«Литературная жизнь»), которым руководил 33-летний бывший партизан-коммунист Владислав Махеек, вышли отрывки из «Магелланова облака», «Неутраченного времени» и первый рассказ про Ийона Тихого – «Путешествие двадцать третье» («В гостях у бжутов»)[334]. Рассказ был явно навеян условиями жизни Лема в тот период: писатель по-прежнему ютился с родителями в одной комнате и притом собирался жениться. 29 августа 1953 года он заключил с Барбарой государственный брак (введенный в 1946 году, чем очень возмущался епископат), но жили они пока еще раздельно, и Лем продолжал наведываться к своей супруге, словно какой-нибудь ухажер. Довольно унизительное положение, особенно для успешного писателя.

Нельзя не обратить внимания на то, что взлет Лема пришелся на самые мрачные годы польской литературы, когда даже лояльные писатели (например, краковяне Войцех Жукровский и Тадеуш Холуй) получали полный запрет на публикации и переиздания, а иных и вовсе репрессировали, как 53-летнего католического поэта Войцеха Бонка, отправленного в психиатрическую клинику после выступлений против соцреализма. Сгущалась общественная атмосфера. В январе 1953 года исключили из партии, а затем арестовали недавнего главу фракции Польской рабочей партии в Сейме Зенона Клишко. Одновременно власти опубликовали проект назначения на духовные должности, согласно которому кадровая политика римско-католической церкви (да и всех остальных) ставилась под контроль правительства. Епископат после долгих совещаний заявил «Non possumus» («Невозможно»), выбрав для этого день памяти святого Станислава Щепановского – краковского епископа XI века, ставшего жертвой светской власти. Не успел отгреметь судебный процесс над священниками краковской курии, власти отобрали у нее и орган прессы – «Тыгодник повшехный», – передав его в руки всегда лояльному ПАКСу. В качестве предлога был использован отказ редколлегии еженедельника опубликовать некролог Сталину. В сентябре 1953 года получил двенадцать лет епископ Чеслав Качмарек. Примас Стефан Вышиньский отказался публично осудить его и попал под арест. Перепуганные иерархи тут же склонились перед режимом и выразили готовность присягнуть на верность Народной Польше. Но в начале декабря вдруг случился невиданный скандал: заместитель начальника X департамента Министерства общественной безопасности Юзеф Святло (Исаак Флейшфарб), отвечавший за искоренение «врага» в рядах партии (именно он арестовывал Гомулку и Жимерского), отправился в Восточный Берлин, чтобы обсудить с немецкими коллегами способы воздействия на Ванду Блоньскую – дочь расстрелянного в 1938 году наркома торговли и промышленности РСФСР, которая в 1949 году сбежала на Запад и теперь выступала на радио «Свободная Европа». После совещания Святло заехал в Западный Берлин и то ли под впечатлением от судьбы «банды Берии», то ли вследствие нового курса на «ополячивание» руководящих кадров, взятого с подачи Москвы, решил последовать примеру Блоньской. В сентябре следующего года он тоже начал выступать по радио «Свободная Европа», откровенно рассказывая о своей деятельности и смакуя самые пикантные подробности жизни польской элиты. Именно от него вся Польша, например, узнала о том, что Пясецкий в 1945 году вышел из тюрьмы благодаря беседе с Иваном Серовым. Результатом бегства Святло стало снятие министра общественной безопасности и разделение самого ведомства на две части: МВД и Комитет по делам безопасности. На совещании «актива» по поводу ситуации в репрессивных органах внезапно раздалась критика не только методов работы польских «чекистов», но и ареста Гомулки. Бывший начальник следственного отдела Юзеф Ружаньский (брат Борейши) оказался в тюрьме, а Гомулка, наоборот, из нее вышел. Еще раньше Рокоссовский, явно по сигналу из Москвы, предложил убрать из польской армии советских офицеров, а Берут объявил смягчение экономической политики и снял с поста председателя Госплана главного идеолога форсированной индустриализации Хилари Минца. Наконец, в декабре 1954 года тот же Берут от имени Политбюро обратился к Москве с просьбой реабилитировать Компартию Польши. В январе 1955 года на очередном пленуме ЦК под ударом оказался неприкасаемый доселе член Политбюро Берман, а равно и вся партийная верхушка, которую выступавшие обвинили в нарушении ленинских норм жизни и принципа коллегиальности, а также в отрыве от масс. Так, незаметно для народа начиналась оттепель. Незаметно, потому что, пока одних выпускали, других продолжали держать в тюрьмах: еще в январе 1956 года Берут ставил перед членами Политбюро вопрос об организации большого судебного процесса над арестованными военными (поддержал его, что интересно, один лишь Рокоссовский, сам прошедший тюрьму и пытки)[335]. И все же оттепель набирала обороты. Например, уже в 1954 году одной из вновь отстроенных варшавских улочек в центре города присвоили имя Винни-Пуха – так решили читатели газеты «Вечерний экспресс». Разве можно было представить подобное еще год назад?

Писатели одними из первых заметили изменение политического климата. Уже в 1953 году «Жиче литерацке» осмелилось на неслыханную вещь: вместо покорной самокритики вступило в открытую полемику с Комиссией по культуре ЦК ПОРП, обвинившей издание в создании «завуалированного центра антисоциалистической мысли» (под которым понимались литературоведы из школы Выки). В сентябре того же года один из певцов соцреализма Ежи Анджеевский без всяких шансов на публикацию вдруг написал сатирическо-сюрреалистический рассказ «Великое оплакивание бумажной головы», в котором высмеял всеобщую промывку мозгов. А в марте 1954 года уже министр культуры Сокорский на II съезде ПОРП заявил, что беда современной польской литературы – это лакировка действительности и фальшь. На заседаниях Совета по делам культуры и искусства при правительстве Антоний Слонимский поднял голос против навязывания соцреализма. Его поддержал Пшибось. Глава СПЛ Леон Кручковский на съезде организации в июне 1954 года вынужден был допустить существование немарксистских течений в литературе (с сохранением за соцреализмом привилегированного положения), но это не устроило не только «идейно чуждых», но даже многих партийных писателей. Обеспокоенное всем этим руководство ПОРП в апреле 1955 года разослало в местные парторганизации письмо с требованием внимательнее следить за процессами в творческих коллективах, а летом объявило идеологическое наступление. И что же? Саботировать его взялись вернейшие из верных: в августе «Нова культура» – ведомая коммунистом с тридцатилетним стажем, бывшим заведующим Отделом культуры ЦК Павлом Хоффманом – опубликовала обличительную «Поэму для взрослых» авторства другого недавнего бойца идеологического фронта, Адама Важика. Поэма, может, и не была шедевром, но оказалась самым знаменитым творением Важика: доктринер-«терроретик» вдруг с обезоруживающей откровенностью описал беспросветные условия труда и жизни на образцовой стройке коммунизма – металлургическом комбинате в городе Нова Хута (рядом с Краковом). Хоффман за свою смелость поплатился постом, Важика разнесли в прессе и на партсобраниях, но оба наотрез отказались выступить с самокритикой. В сентябре собрался партактив СПЛ, чтобы заклеймить «отступников». Вопреки ожиданиям несколько человек взялись защищать коллег от нападок членов Политбюро. Присутствовавший на совещании краковский критик Анджей Киёвский написал: «Меня не удивляет то, что произошло потом: истеричная, шутовская речь Бермана, который, косясь и кривясь, крича и шепча, умолял, грозил, заклинал, сетовал, ругался на то, что писатели лгут, обижают, не помогают, не понимают, а они тем временем – руководители партии и народа – сочувствуют, переживают, страдают, ощущают свою ответственность (даже за каждого самоубийцу, как он сказал)»[336]. И никакого эффекта. Берман, перед которым еще вчера все дрожали, лишь настроил писателей против себя. И уж совсем неожиданные последствия имел прошедший в июле – августе 1955 года в Варшаве Фестиваль молодежи и студентов. Задуманный как пропагандистское мероприятие, он способствовал лишь расширению культурных горизонтов польской молодежи, а не популяризации социалистического искусства среди иностранцев[337].

Лема в этот период бросало то в жар, то в холод. Издательство «Искры» заказало ему книгу, которая вышла в 1954 году под названием «Сезам и другие рассказы». Не успел Лем порадоваться новогоднему выпуску «Пшекруя» с первой главой «Магелланова облака», как умер отец – единственный, кто неизменно поддерживал его в желании писать. Это событие, кроме горя, обернулось финансовыми проблемами: ведь только Самуэль Лем имел постоянный заработок. В конце января 1954 года Лем еще и попал под каток критиков на заседании секции прозы краковского отделения СПЛ, где читал рассказы из будущего сборника (судя по всему, это было «Путешествие двадцать пятое» и что-то еще). Критики сначала искренне смеялись, затем посерьезнели и обвинили Лема в бессмысленном зубоскальстве, вредящем революционному процессу[338]. Причем обвинения прозвучали из уст тех самых людей, которые годом раньше получили от Комиссии по культуре ЦК ярлык «центра антисоциалистической мысли». Один из обвинителей, Киёвский, еще и издал в «Жиче литерацке» фельетон «Призрак кружит», где упрекнул фантаста в эскапизме и «антисхематизме любой ценой». Лем был задет. Но ответить смог не сразу – в феврале он венчался с Барбарой в краковском костеле Святых Петра и Павла (остается загадкой, как к этому отнеслась Сабина Лем), после чего, очевидно, совершил свадебное путешествие в Закопане. Наконец, 24 февраля в той же газете Лем возразил Киёвскому, отвергнув его обвинения изаявив, что оба космических рассказа, которые он читал, – просто баловство, шутки, он не воспринимает их всерьез и не собирается продолжать (как мы знаем, все вышло иначе)[339].

Изданный вскоре сборник «Сезам» состоял из рассказов такой пропагандистской насыщенности, что «Астронавты» и «Магелланово облако» казались на их фоне безыдейным порожняком. Исключение составляли два рассказа: собственно «Сезам» (наглядное изображение того, что самый совершенный компьютер не сможет заменить человеческого мозга) и пресловутое «Двадцать пятое путешествие», которое демонстрировало тонкую иронию над философскими учениями. Все остальное («Хрустальный шар», «Топольный и Чвартек», «ЭДИП», «Агатотропный гормон», «Клиент бога» и «Звездные дневники Ийона Тихого», включавшие путешествия с двадцать второго по двадцать шестое) было сплошным топтанием на американских империалистах, капитализме и церкви. Но именно тут родились профессор Тарантога и Ийон Тихий. Правда, здесь же Лем собирался с ними и расстаться, назвав шестой рассказ о них (включая предисловие Тарантоги) «Путешествием двадцать шестым и последним». «Хрустальный шар», впрочем, имел успех: в ноябре 1955 года он вышел в виде радиоспектакля, а еще был издан в журнале Dookoła świata («Доокола сьвята»/«Вокруг света»), где попался на глаза сидевшему тогда без работы Тырманду, который написал о нем в «Дневнике 1954»: «Не припомню, чтобы когда-либо имел дело с литературой, которая будила бы во мне одновременно восторг и омерзение. Это рассказ о рассказах, изящная петля эрудиции, образования, точных наук, фантастики, воображения, конкистадоры и термиты, безумная жажда золота и энтомология, какая-то необычайная литературная фуга, полифония и контрапункт с поразительной тонкостью понимания, визуализации и объяснения. Но все крутится вокруг агента американской разведки, который хочет украсть у французского профессора, разумеется прогрессиста и члена Движения за мир, его исследования и открытия. Ну и что с этого получил Лем? Естественно, опубликованный рассказ, который можно защитить аргументом, что две роскошные истории, то есть два основных сюжета, не появились бы в печати, если бы не третий. Но можно ли спасать что-то ценой абсурда? И не становится ли тогда условие, то есть средство, доминантой? Если культура – воздух человечества, то его портит любое загрязнение, даже самый легкий запах дерьма. Лем предпочитает, чтобы рассказ жил, даже зараженный вульгарным идиотизмом, но для меня, как наверняка и для очень многих, литература, которой ради пропуска дорисовывают волчий оскал империализма, перестает жить»[340]. И действительно, нельзя не заметить, какая блестящая вневременная сатира вышла бы, например, из «ЭДИПа», если бы не политическая ангажированность произведения[341].

Отзывы в прессе, естественно, были совсем другими. «Каково задание прогрессивной фантастики? – писал в апреле 1955 года публицист Даниэль Трылевич. – Она показывает завтрашнего человека. Прогресс человечества не ограничивается материальной областью. Коммунизм – это не только благосостояние, изобилие, развитие науки и культуры. Это также более высокий уровень сознания, это триумф благородства в отношениях между людьми, между полами, в семейной жизни. Как изменится сознание нового человека? Незаурядный талант Лема позволяет надеяться, что и на этом трудном и благодарном поле он достигнет успеха»[342]. А спустя два года журналист юридической газеты Prawo i Życie («Право и жиче»/«Право и жизнь») именно на примере «Сезама» взялся рассуждать о том, как важно для поиска истины уметь задавать правильные вопросы, – тема, которая много позже прославит роман Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике» (знаменитое «42»)[343].

Литературное творчество Лема – это такие же крайности, как и его жизнь. Одной рукой он пишет сборник «Сезам», а другой – пародию на самого себя. Она увидела свет в том же «Пшекруе» 1 мая 1954 года (то есть задолго до выхода последних частей «Магелланова облака») и называлась «Мегаломану по боку»: «После того как мы превысили скорость света на двенадцатом году нашего путешествия, улучшилось настроение у нашего главного астродвигателя Юпюхюпийя. Это было заметно по тому, как он скреб по второму светловолосому подбородку подручной машинкой. Мы как раз были на большом балу, устроенном Советом астродвигателей. Низвергающиеся звуки „Девятой“ Бетховена рождали в душах пассажиров Геи звездостремительную грусть, отлетавшую от веселого рыка львов, которых приготовила группа видеопластиков. Когда один из зверей сжевал родившегося на Гее двухлетнего сына математика Рамола, многие решили, что иллюзия зашла слишком далеко. Все прояснилось, когда через минуту мальчишка появился жив и здоров, крикнув: „Подставьте вместо планетоидов Магелланово облако“, после чего спокойно пустил ветры. Оркестр прервал „Девятую“, прекратились танцы. Наиобъемные из математиков застучали искусственными мозгами, ибо одной этой фразой гениальный ребенок подсказал им выход из ситуации, который они искали несколько миллиардов облаков. Искусственное солнце уступило на экране моей души место искусственной луне и реальной хандре. Медленным шагом я вышел из бальной залы и встал на краю сикомора, который отделял обледенелую вершину наколдованного видеопластиками Памира от не менее искусственной действительности. В обледенелой печной трубе стояла Цепеллия, супруга Джимбира. Застывшие на Млечном Пути очи ее делали вид, что не узнают меня. Таков был уговор, неукоснительно соблюдаемый жителями Геи. Я приблизился к ней. Слова были излишни. Я резко полуобнял ее и ощутил, как женщина резко задрожала. „Однако не линейно“, – в бешенстве подумал я, и все естество мое охватила предательская слабость. В последний момент на ионизированном экране моего мозга возникло страшное известие: я забыл разгорячиться. И в этот момент услышал предупредительный свист. Это Джимбир задавал мне экстремальное ускорение»[344].

«Магелланово облако», в отличие от «Астронавтов», заслужило признание внимательным отношением к человеческой психологии. За это его похвалил 32-летний журналист краковского издания Dziennik Polski («Дзенник польски»/«Польский ежедневник») Ольгерд Терлецкий – солдат армии Андерса и, как мы знаем сейчас, многолетний платный агент польской госбезопасности: «„Магелланово облако“ – это удачное изображение того, что я назвал бы гуманизмом коммунистической эпохи. Сколько усилий мысли посвящено здесь человеку! И как прекрасно этот человек будущего относится к людям – и даже к существам, которых не знает!»[345] А вот Путрамент, напротив, довольно язвительно прополоскал Лема за оба романа, упрекнув в обмане ожиданий: мол, в «Астронавтах» все венериане предусмотрительно вымерли, а в «Магеллановом облаке» повествование просто обрывается накануне контакта. Пора, дескать, уже дать название такому методу – «лемь»[346]. В октябре полку обличителей прибыло: опять вынырнул неукротимый Евстахий Бялоборский, раздраженный теперь уже «Топольным и Чвартеком»[347]. Ответ Лема вышел в том же номере «Дзенника польского»: писатель вновь отправил своего зоила громить мировую классику (не только фантастическую) за незнание тех или иных вещей[348]. В «Жиче литерацке» за Лема перед Бялоборским заступился муж Шимборской, Адам Влодек, который тоже указал, что научно-фантастические произведения – они не только научные, но еще и фантастические. Правда, Влодеку не понравилось, что в «Звездных дневниках» фигурируют США и Ватикан, откуда они в будущем?[349] От этого упрека Лема защитил уже Киёвский, углядевший в такой политизированности ловкое сцепление гротеска с реальностью, но зато история Топольного и Чвартека показалась ему лишней[350]. В феврале 1955 года Лема в невежестве обвинила уже целая группа варшавских студентов-технарей, заявив, что своими книгами он лишь вносит сумятицу в умы несведущих людей. Среди прочего они поймали писателя на слабом знании теории относительности и незнакомстве с элементарными вещами в космологии[351]. Для Лема, как раз вступившего в только что образованное Польское общество астронавтики, это должно было прозвучать особенно обидно. Впрочем, его тут же оборонил от нахальной молодежи все тот же Ольгерд Терлецкий, назвавший аргументы студентов демагогией[352]. Но все это были пустяки. Куда хуже, что книжное издание «Магелланова облака» задержалось почти на год: один из внутренних рецензентов, химик, угадал, что под механоэвристикой Лем зашифровал «буржуазную лженауку» кибернетику[353]. А это был приговор произведению. В редколлегию даже ездил знакомый Лема по научному лекторию Ягеллонского университета Ежи Врублевский, декан юрфака Лодзинского университета, защищавший книгу во всеоружии юридических аргументов[354]. Между тем «Магелланово облако» понравилось даже антикоммунисту Щепаньскому, который записал в дневнике: «Очень хорошо, лучше „Неутраченного времени“ и более реалистично. Первая оптимистическая утопия, которая не раздражает и не вызывает стыда. И так все ярко, так пространственно»[355]. А вот жене Барбаре роман не понравился, но она не стала выражать своего мнения, видя, с каким запалом работает супруг[356].

Лем приобрел вес. Бывший член редколлегии «Тыгодника повшехного» Стефан Киселевский, носившийся тогда с идеей создать журнал «независимых интеллектуалов», предложил ему сотрудничество. Однако инициатива не получила одобрения партийной верхушки и сошла на нет[357]. А Лем возомнил себя маститым автором и в ноябре разразился на страницах «Жиче литерацке» большой статьей «О писательском искусстве», в которой поделился своими соображениями о том, как делать произведение убедительным. Самое интересное в этом тексте, пожалуй, то, что Лем впервые публично признался в преклонении перед Достоевским, причем особенно выделил «Бесов» – и это в то время, когда произведения русского классика все еще отсутствовали в программе советской школы как реакционные, а уж «Бесы» и вовсе считались пасквилем на революцию. Ну и немаловажно отметить, что в качестве иллюстрации к статье была использована совместная фотография Чехова и Горького, а вовсе не кого-то из польских авторов (реверанс в сторону Москвы)[358]. Действительно, в Леме сочетались острота восприятия и наивность, эрудиция и вера в идеологию. В один год он мог написать провластную агитку и крамолу про кибернетику, облить елеем социализм и признаться в любви к творчеству Достоевского.

В 1954 году он заключил договор о публикации «Астронавтов» в ГДР и начал писать большую научно-философскую работу «Диалоги» (все про ту же кибернетику, вспоминая свои интеллектуальные игры в научном лектории с филологом Стефаном Освецимским[359]). А еще переехал на улицу Бонеровскую, в импозантный многоквартирный дом старой постройки, куда перевез мать и жену[360]. Правда, получить отдельную квартиру ему не удалось, ведь жилье на Силезской Лемы делили с Колодзеями, они же получили по обмену и половину квартиры (две комнаты) в доме на Бонеровской. Ужиться со свекровью Барбаре не удалось – очень скоро по ее настоянию Лем приобрел один из новопостроенных домиков на южной окраине Кракова, для чего взял кредит в 120 000 злотых. Огромная сумма! При этом дом оказался еще и непригоден к проживанию: там была худая крыша, а в подвале стояла вода. Доведение его до ума заняло целых четыре года.

Немаловажной причиной переезда был плохой воздух в Кракове из-за того самого комбината в Нове Хуте, о котором писал Важик в «Поэме для взрослых». Но в этом плане надежды не сбылись, так как одновременно с переездом в отремонтированный дом увеличила мощности и находившаяся неподалеку фабрика соды «Сольвей», которая загрязняла воду и атмосферу. Кашель и одышка на долгие годы стали спутниками Лемов[361].

Для закрепления статуса успешного писателя полагалось вступить в партию, но этого Лем никогда так и не сделал. Более того, он не принимал участия и в инициированных властями мероприятиях, даже тех, которые отвечали его убеждениям. Например, его подписи нет под заявлением краковских писателей по делу местной курии. Можно лишь предполагать, что он поступил так, не желая портить отношений со Щепаньским и с женой Барбарой (тем более что теща спустя четыре года купила супругам автомобиль – восточногерманский Р70![362]), но отказ тоже был чреват неприятностями. При этом у антикоммунистически настроенной жены, как ни странно, имелись в партии связи: журналист, преподаватель краковской Школы драмы Адам Полевка, член Компартии с 1932 года и депутат послевоенного Сейма, во время оккупации скрывался на хуторе у отца Барбары Лесьняк. В сентябре 1953 года, памятуя об этом, Полевка выдал Барбаре свидетельство для комиссии по трудоустройству, подтверждавшее, что ее муж состоит в СПЛ и для плодотворной работы ему необходимо оставаться в Кракове[363]. Другой причиной нежелания вступать в партию могла быть боязнь раскрытия подробностей своей жизни во Львове, ведь Лему пришлось бы заполнять анкету, да и собрания парторганизаций в то время, как было сказано выше, смахивали на публичные исповеди.

В 1955 году Лем поместил в «Жиче литерацке» две статьи о ядерном оружии и текст о грядущем освоении космоса, причем этот последний редколлегия не без ехидства сопроводила изображением Дон Кихота[364]. Осенью в краковском издательстве Wydawnictwo Literackie («Выдавництво литерацке»/«Литературное издательство») наконец-то вышла его многострадальная трилогия об оккупации. Лем до последнего момента не знал, как ее назвать: в мае появилось сообщение, что произведение будет носить название «Контрапункт»[365]. Но в итоге оно вышло под заголовком «Неутраченное время». Тогда же «Пшекруй» напечатал шуточную пьесу «Существуете ли вы, мистер Джонс?» – фантастическую версию древнегреческого парадокса о корабле Тесея. Уже в июне 1956 года ее перепечатали в восточногерманском Junge Welt, а два рассказа – «Путешествие двадцать второе» и «ЭДИП» (под названием «ЭСИД») – появились в советской печати: в журналах «Юность» и «Смена» соответственно. Причем «Путешествие» перевела дочь Ванды Василевской! Это было уже твердое признание: Лем – свой. А значит, может себе позволить больше. И Лем позволил: когда его попросили поделиться секретами мастерства, он написал язвительный фельетон о нехватке писчей бумаги в магазинах и поведал об ухищрениях, на которые вынужден идти литератор, чтобы решить проблему[366]. Казалось бы, технический вопрос, но Лем атаковал не просто бюрократическую машину, а всю централизованную систему распределения товаров – спустя девять лет именно вопрос недостатка бумаги вызовет коллективное письмо протеста польских ученых и писателей. Лему пока все сошло с рук. Он метил все более высоко и, кажется, почувствовал вкус к поучениям: в ноябре 1955 года на страницах «Новы культуры» увидела свет его статья «О современных темах в прозе» (именно ее критиковал Щепаньский в дневнике). Статья, очевидно, задумывалась как манифест и заняла весь газетный разворот. При этом, как и в столь же масштабном тексте о писательском искусстве, никаких открытий Лем миру не предъявил – статья идеально вписывалась в курс на корректировку соцреализма в духе правды жизни. Например, Лем призывал не умалчивать о проблеме загрязнения окружающей среды в Кракове, не порочить в художественных произведениях противников социализма, придумывая им негативные черты характера, и не умалчивать о «вражеских» книгах, как будто их нет (допустим, о «Порабощенном разуме» Милоша). Еще Лем предлагал писателям осветить такие неосвоенные темы, как столкновение представителей разных экономических укладов и создание новых городов, к примеру Новы Хуты (что после «Поэмы для взрослых» звучало просто смешно). А уже в самом конце Лем восстал против теории, будто любая формация рождает зло, и немного порассуждал о партийности в литературе[367]. Такой текст мог бы написать и главный редактор «Жича литерацкого» Махеек, и любой другой партийный писатель. Хоть Лем и не был членом ПОРП, он уверовал в новый строй, как апостол коммунизма Ворошильский. Лишнее подтверждение тому – сатирический рассказ «Сон президента», размещенный тогда же в «Пшекруе». Лем не просто поиздевался в нем над эмигрантскими властями, но и провел грань между довоенной отсталой Польшей, о которой якобы тосковали «лондонцы», и коммунистической Польшей будущего[368]. При этом нельзя не заметить, что Лем не сотрудничал с паксовскими изданиями, хотя те его регулярно хвалили. В «Тыгоднике повшехном», когда тот принадлежал ПАКСу, и вовсе назвали «Неутраченное время» «одной из лучших книг Народной Польши», добавив, что роман почти сравнялся с «Хождением по мукам» Алексея Толстого[369]. Но Лем так и не издал у них ни строчки, не дал им ни одного интервью.

1955 год приоткрыл клапан свободы, но напор оказался так силен, что плотина пошла трещинами и на польский рынок хлынул поток книг, годами барахтавшихся в сетях цензуры. С глаз людей будто спала пелена. Важик, пробивший своей «Поэмой для взрослых» эту стену, потом говорил, что при сталинизме словно пребывал в дурдоме. Сцибор-Рыльский, вместе с Лемом переживавший за судьбу «Неутраченного времени», теперь, когда оно вышло, откликнулся на это горькими словами, вспомнив, как сам прогибался перед цензурой: «Поэтому с таким гневом я взираю на цензоров, редакторов, издателей и секретарей всякой масти – одним словом, на людей, которые тогда сидели в литературном бюро пропусков; великодушно готов разделить с ними вину, не вникая, чья доля больше, но я не собираюсь брать ее только на себя! А тем временем, пожалуйста, ни одна из этих личностей не чувствует за собой вины, все чисты и непорочны, каждый упрек их удивляет и даже хуже – обижает. Они ведь ничего не хотели, слепые исполнители директив, бедные лунатики [минувшего] этапа <…> Три года назад машинопись „Неутраченного времени“ с временным заголовком „Огненная река“ была приготовлена „Ксёнжкой и ведзой“ к изданию, я сам видел фиолетовую печать цензуры, позволявшую опубликовать произведение, и, несмотря на это, роман тогда не вышел. Что же произошло? Может, этап сменился? Нет, сменился директор издательства»[370]. Ему вторил птенец гнезда Выки – Людвик Фляшен: «О если б этот роман появился в 1951 году! Он, несомненно, стал бы сенсацией. Схематическая критика могла бы его ерошить и рвать на куски, антисхематическая – кто знает – могла бы сделать из него знамя»[371]. Журналист «Дзенника польского» был более сдержан: «Первой части, компактной и очень прозрачной по конструкции, уступает вторая часть. Она разветвлена на несколько сюжетных линий и описывает мир оккупации более полно, чем мог увидеть Стефан Стшинецкий, случайно попадающий в лагерь смерти. В третьей части число линий и дел умножается еще, уничтожая даже ту композиционную связь, которая наличествовала во второй части в виде принципа единства действия, сосредоточенного вокруг судеб жителей дома, на чьем дворе находились гаражи и мастерские немецкой фирмы Rohstoferfassung»[372]. Но главное – 6 декабря 1955 года короткое сообщение о выходе «Неутраченного времени» появилось в главной газете страны Trybuna Ludu («Трыбуна люду»/«Трибуна народа»), а затем, в конце февраля 1956 года, там была опубликована целая статья, посвященная роману[373]. Лем перешел на высший уровень. И как символ этого – золотой «Крест заслуги», полученный им (награду вручали гражданским лицам за трудовые успехи или за общественную деятельность). В это же время издательство «Искры» наконец отправило в типографию «Магелланово облако», а «Пшекруй» опубликовал «Крысу в лабиринте» – клаустрофобичный триллер о метаниях внутри тонущего в болотах огромного инопланетного организма, сопровождаемых парадоксами во времени. С Лемом связался 23-летний публицист «Новы культуры» Кшиштоф Теодор Тёплиц – племянник ректора Лодзинской киношколы – и от имени творческого объединения «Кадр» предложил написать сценарий для фильма по мотивам обоих фантастических романов. Одновременно на Лема вышел представитель студии развлекательных кинофильмов «Иллюзион». Переписка с Тёплицем длилась до апреля 1956 года и закончилась тем, что делать фильм поручили все же «Иллюзиону», директором которого был 53-летний Людвик Старский, некогда писавший песенки для кабаре Qui Pro Quo, а потом работавший в ZAiKS. Поскольку перед польскими кинематографистами стояла беспрецедентная задача (они еще не снимали научно-фантастических фильмов), они договорились о совместной работе с восточногерманской студией «ДЕФА»[374]. Лем почему-то с самого начала проникся к Старскому неприязнью, и дальнейшее сотрудничество это чувство только укрепило. Достаточно сказать, что писатель так и не увидел договора «Иллюзиона», а его сценарий после бесконечных проволочек в октябре 1957 года отвергли, предоставив свободу рук немецкой стороне[375]. Таким образом, Лем вышел на внешний рынок, но утратил контроль над экранизацией.

Оттепель

Я использовал эту повесть для доказательства того, что от инструментально, возможно, эффективных мер необходимо отказаться по сверхинструментальным, чисто культурным соображениям <…> Но этого тезиса не удалось полностью доказать в силу использованных в «Возвращении со звезд» исходных посылок <…> Этот тезис («у человека нельзя хирургически ампутировать „зло“, ибо „зло“, как и „добро“, неотъемлемо и фундаментально для всего человечества») нуждается в более сложной аргументации <…> Таким образом, «Возвращение со звезд» ни достаточных доказательств вышеуказанного тезиса, ни полемики с биомелиоризмом (биологическим улучшением. – В. В.) не представляет, а лишь пытается сделать вид, будто разрешило проблематику, в общих чертах описанную в повести. К тому же проблема была еще сильнее исковеркана романтической историей героя <…> так как из чисто человеческих побуждений (чтобы хоть как-то скрасить жизнь этому бедолаге) я довел повествование до happy-end'а или его подобия. Но оказывать подобные услуги своим персонажам – последнее дело, на которое имеет право писатель[376].

Станислав Лем, 1970

…Книга, о которой я не могу сказать, что ее не люблю, но не очень ценю, – это «Рассказы о пилоте Пирксе». Кроме двух-трех рассказов, это не очень удачный сборник[377].

Станислав Лем, 1982

«Эдем» мне сегодня безразличен. Может быть, так себе. Как литература это неудача, поскольку он страдает схематизмом персонажей и плоским изображением мира <…> Это второстепенная литература, которая в сравнении с типичной science fiction, возможно, и хороша, но нельзя же поставить человека обычного роста среди горбатых и утверждать, что это Аполлон[378].

Станислав Лем, 1982

28 марта 1956 года парторганизация варшавского отделения СПЛ собралась на открытое заседание, чтобы заслушать текст доклада Хрущева «О культе личности и его последствиях». Компанию партийным писателям составили беспартийные – и не только писатели: пришли художники, артисты, режиссеры и другие творческие люди. Мест не хватило, люди стояли вдоль стен и в проходах, никто не произносил ни звука, а с трибуны летели такие откровения, от которых кровь стыла в жилах. Сначала доклад зачитывал 29-летний журналист и литературовед Тадеуш Древновский (бывший шеф отдела критики «Новы культуры»), затем его сменил 29-летний поэт и переводчик из группы «прыщавых» Анджей Мандалян – сын высокопоставленной сотрудницы Отдела пропаганды и агитации ЦК. Когда Мандалян дошел до рассказа про следователя Родоса, его голос сел: именно Родос вел дело его отца, армянского коммуниста, расстрелянного в 1941 году[379].

За несколько дней до этого состоялось заседание Совета по культуре и искусству, которое внезапно превратилось в суд над минувшим этапом. Традиционно остро выступили те, кто уже давно мутил воду в писательской организации, – Слонимский и Пшибось. Всем запомнились яркие характеристики, которые раздавал Слонимский: язык публицистики и литературной критики он назвал «мешаниной фени и литургии», а Союз польских литераторов – «Красной армией Спасения», занимающейся «битьем в бубны» и публичными исповедями. И вот все эти формулировки, за которые еще вчера выгнали бы из организации, не только не получили отпора, а, наоборот, встретили самый теплый прием. Слонимского поддержали Котт, Яструн и даже «прыщавые»![380]

Дальше – больше. 20 апреля парторганизация варшавского отделения СПЛ собралась на очередное открытое заседание. На нем присутствовал секретарь ЦК Ежи Моравский, отвечавший за культуру, но дебаты так всех увлекли, что пришлось через неделю созывать новое собрание. Партийная сторона имела семь дней на подготовку отпора недовольным, однако результат вышел еще хуже: главе СПЛ Леону Кручковскому даже не дали закончить доклад, топотом и свистом согнав с трибуны. С негодованием говорилось о недавних угрозах начальника Главного политуправления Войска Польского Казимира Виташевского, который в речи на одном из лодзинских предприятий обвинил интеллигенцию в распространении смуты и заявил, что если бы на завод приехал Слонимский, то рабочие встретили бы его так, что у поэта слетела бы голова (утверждалось также, будто генерал выражал желание самолично пройтись по спине Слонимского газовой трубой)[381].

А предшествовала всему этому празднику непослушания смерть Берута, наступившая в Москве 12 марта 1956 года. Лидер партии скончался от простуды, но вряд ли стоит сомневаться, что к могиле его подтолкнуло услышанное в последний день съезда КПСС, когда Хрущев выступил со своей знаменитой речью о культе личности. Информация о тайном докладе Хрущева дошла до высших партийных кругов Польши очень быстро. Уже 3–4 марта на собрании центрального партактива глава варшавской парторганизации Стефан Сташевский, отсидевший восемь лет на Колыме, заявил, что бериевщина была прямым следствием сталинских порядков, и призвал реабилитировать всех коммунистов. А 10 марта «Трыбуна люду» без разрешения ЦК опубликовала статью, озаглавленную так же, как доклад Хрущева: «О культе личности и его последствиях». Кончина первого секретаря окончательно высвободила стихию, одновременно вызвав разброд в партии. 20 марта не без поддержки Хрущева, прилетевшего на пленум (новое дело!), лидером выбрали 50-летнего Эдварда Охаба, который всего лишь двумя годами раньше стал полноправным членом Политбюро. Куда более реальным претендентом выглядел 46-летний Роман Замбровский – один из четверых членов узкого руководства. Но Замбровский был евреем, и это делало его непроходным, о чем чуть ли не в открытую говорили на пленуме.

С апреля пошла волна недовольства в прессе и в обществе. Одни, как газета Życie Warszawy («Жиче Варшавы»/«Жизнь Варшавы»), взялись пропагандировать югославский опыт, в котором видели альтернативу сталинизму. Другие, как еженедельник Po prostu («По прóсту»/«Попросту»), призывали построить реальную власть советов, создать независимую от партии молодежную организацию коммунистов и допустить к строительству социализма всех желающих, в том числе аковцев. Третьи, как основатели варшавского Клуба кривого колеса, сделали ставку на превращение клубов интеллигенции в массовое движение, действующее в сцепке с партией. Четвертые, как парторганизация варшавского автомобильного завода, выступили за рабочее самоуправление на предприятиях. Наконец, были и такие (к примеру, Ян Котт), кто заикнулся о реальном парламентаризме. И все это выплескивалось на страницы газет, отпечатывалось в листовках, гремело на собраниях. В конце апреля по амнистии из тюрем вышли арестованные военные, а в обратном направлении проследовали несколько крупных функционеров госбезопасности. Двое членов Политбюро, чьи имена теснее всего были связаны с репрессиями – Якуб Берман и Станислав Радкевич, – потеряли места в высшем партийном руководстве.

Одним из центров бурления внезапно стала парторганизация варшавского отделения СПЛ, чей исполком в июне – июле трижды присылал списки требований в ЦК. Партийные писатели негодовали на массовые цензурные изъятия статей из прессы, на запрет ежедневным газетам перепечатывать материалы из литературной периодики, на партийные взыскания, налагаемые на литераторов. Исполком призывал установить равноправные отношения с СССР и вернуть на родину депортированных граждан Польши[382].

В партии все громче слышались призывы реабилитировать Гомулку и… поувольнять всех евреев. Открыто об этом было заявлено на июльском пленуме, собравшемся в связи с бунтом работников вагоностроительного завода в Познани, случившимся в конце июня, когда рабочие вышли на акцию протеста против повышения норм выработки. Этот бунт неожиданно выявил неприятные для партии вещи: рабочие очень легко поддались антиправительственным настроениям и пошли громить партком, госбезопасность, штурмовать тюрьму и арсенал, а еще кричали: «Долой русских!» Пришлось вызывать армию, чтобы, как при режиме санации, подавить выступление пролетариата. Стыд и срам!

С трибуны июльского пленума неслись речи о вражеских происках, идейном хаосе и распустившейся прессе. Некоторые пытались возражать: происки происками, но хорошо бы немного ослабить вожжи. По странному совпадению сторонники твердой руки были все, как один, поляками, а их оппоненты (за несколькими исключениями) евреями, хотя до недавних пор и те и другие одинаково ретиво насаждали сталинизм. Разгадка проста: поляки имели поддержку Москвы, а евреи – нет, так что им ничего не оставалось, как искать доверия общества.

К сентябрю положение достигло такого накала, что недавний претендент на высшую власть в стране Замбровский предложил вернуть Гомулку в партийный ареопаг. Это было немыслимо, неслыханно! Если возвращать Гомулку, то кому-то придется уйти: вряд ли бывший лидер станет терпеть рядом с собой тех, кто его сажал. Первым кандидатом на выход был, естественно, Охаб – в советской системе не было принято, чтобы в одном Политбюро сидели два первых секретаря. Но и остальные не могли себя чувствовать спокойно – прежде всего сам Замбровский, некогда входивший в ближний круг Берута. Кроме того, как на это посмотрят товарищи в Москве? Ведь там Гомулка все еще проходил по разряду правонационалистических уклонистов, и ничто не указывало, будто советское руководство изменило свою позицию. Да и зачем? Хрущев уже высказался за Охаба. Неужто теперь советскому лидеру отказывать в поддержке недавнему ставленнику? Опасный прецедент!

Тем временем с каникул вернулись студенты, и Варшаву, Краков и Вроцлав захлестнули массовые митинги учащейся молодежи под лозунгами возврата на «польский путь к социализму». В Кракове возник студенческий ревком, отказавший в доверии руководству Союза польской молодежи (СПМ). Скоро такие же ревкомы возникли во всех учебных центрах. Развал СПМ наложился на повсеместный распад сельских кооперативов (колхозов), паралич профсоюзов и акции неповиновения на заводах, когда рабочие просто вывозили своих директоров на тачках за территории предприятий. 20 сентября на варшавском автомобильном огласили проект рабочего самоуправления, а 25-летний глава тамошней парторганизации Лехослав Гозьдзик, в одночасье превратившийся в самого популярного человека в столице, начал колесить по другим городам, пропагандируя реформу управления промышленностью. Политбюро, поддаваясь напору масс, 8 и 10 октября приняло решение выслать в СССР советских офицеров, занимавших посты в силовых ведомствах, пересмотреть невыгодный договор с Москвой о поставках угля и возвратить на родину поляков, по разным причинам остающихся на территории Советского Союза (в том числе бывших подпольщиков, сидящих в лагерях и тюрьмах).

16 октября паксовская газета Słowo Powszechne («Слово повшехне»/«Всеобщее слово») опубликовала статью своего лидера Пясецкого «Государственный инстинкт». Вполне в духе эндецкой традиции (само выражение прославил еще в 1913 году один из идеологов эндеции), Пясецкий призывал к осторожности и стремился охладить «повстанческие» настроения. В частности, он предостерегал общественность от чрезмерного увлечения лозунгами свободы и демократии и прозрачно намекал на возможность крутых мер в случае дальнейшего обострения обстановки. «Следует сказать <…> что если мы не введем нашу дискуссию в рамки ответственности, то вместо демократизации получим процессы, которые потребуют реализации государственных интересов в условиях, близких к исключительным». И дальше Пясецкий формулировал два принципа, которые, по его мнению, должны были оставаться вне огня критики: социалистический строй внутри страны и ориентация на СССР во внешней политике. «В отношении двух этих принципов, составляющих стержень государственного инстинкта современной Республики, необходимо заявить, что они не только должны быть изъяты из нынешней дискуссии, но сама дискуссия в сегодняшних условиях должна всячески способствовать их утверждению в сознании граждан»[383]. В преддверии пленума, который, по мнению всех, должен был вернуть к кормилу власти Гомулку, выступить с таким текстом означало противопоставить себя народу. Видимо, Пясецкий надеялся, что поляки убоятся советских танков, но они не испугались. А Тырманд в ноябре издал статью «Дело Пясецкого», в которой напоминал о довоенной политической карьере лидера ПАКСа и обвинял его в работе на советские органы[384].

18 октября собрался Восьмой пленум ЦК ПОРП. Собрался без одобрения Москвы, поэтому на следующий день в Варшаву нагрянули Хрущев, Молотов, Микоян и Каганович, а Жуков привел в движение советскую танковую дивизию в Лигнице. Гомулка встретил гостей на правах лидера партии, хотя формально еще даже не вошел в Политбюро. В итоге стороны договорились, что Москва соглашается на возвращение Гомулки и даже на удаление из ЦК «выразителей польско-советской дружбы» (как на новоязе именовались самые преданные СССР товарищи – например, Рокоссовский), а Польша остается в Организации Варшавского договора.

Гомулка тут же показал, что держит слово: ни словом не осудил советскую интервенцию в Венгрии, случившуюся в начале ноября. Поляков же судьба Венгрии задела за живое: одна журналистка, которая вела репортажи из охваченного боями Будапешта, по возвращении покончила с собой, а ее похороны превратились в многотысячную манифестацию. Ворошильский, который на протяжении 1956 года приложил немало усилий для развала окостеневшего Союза польской молодежи, закончил год публикацией «Будапештского дневника». 2 декабря «Нова культура» опубликовала «Заявление польских писателей» в поддержку венгров. Подписанное двумястами девяносто одним человеком, оно увидело свет в последний день съезда СПЛ, на котором председателем избрали Слонимского. А главным редактором органа СПЛ, «Новы культуры», стал Ворошильский.

Чуть ранее возродился почти в прежнем составе «Тыгодник повшехный». Да не просто возродился, а стал рупором целого политического движения католиков-мирян, которое с благословения освобожденного тогда же примаса Вышиньского приняло участие в январских выборах в Сейм, проведя тринадцать депутатов! Их фракция, получившая название «Знак» (по имени теоретического журнала, в котором обсуждались проблемы католицизма), стала единственной во всем советском блоке легальной политической группой, которая не признавала руководящей роли партии и не опиралась на марксизм.

Настроения Лема в тот период менялись в унисон с колебаниями общественной атмосферы. Например, еще 22 ноября 1955 года он заверял Сцибор-Рыльского в письме, обсуждая антитоталитарный (но лояльный строю) роман Анджеевского «Темнота скроет землю»: «Партия ведь многого не знала. Партия <…> народу не лгала». И заканчивал письмо пожеланием по-русски: «С коммунистическим приветом»[385]. В начале февраля 1956 года, по свидетельству Щепаньского, Лем восторгался новомодной «Обороной Гренады» Казимира Брандыса: «Оттепельные марксисты восхищаются и делают из него образец смелости. Лем тоже дал себя провести»[386]. 4 апреля Лем фиксировал торможение оттепели, а 12 апреля докладывал, вернувшись из Варшавы: «Редактор „По просту“ временно отстранен, „Нову культуру“ и „Пшеглёнд“ обкорнала цензура, Османьчик[387] получил нагоняй в ЦК за тексты о Сейме. Только Путрамент, как обычно, „во главе“ и там, где нужно»[388]. А вот запись в дневнике Щепаньского от 29 апреля: «Три дня назад Лем читал великолепную фантастическую повестушку с невероятно ядовитой сатирой на марксизм. Тешит себя ложной надеждой, что у него возьмут это на публикацию» (речь, конечно, о «Тринадцатом путешествии» Ийона Тихого). Где-то в это же время, очевидно, Лем написал и антисталинскую пьесу «Низкопоклонство», в которой, как сам потом вспоминал, высмеял слоган советской пропаганды о низкопоклонстве перед Западом. В поздних интервью, когда ему казалось, что пьеса утеряна, он утверждал, будто сочинил ее еще до свадьбы и даже записал на магнитофон. Но других свидетельств этому нет, а магнитофон Лем купил лишь в июне 1956 года, посетив ГДР. К тому же говорящие фамилии героев пьесы очень напоминают такие же фамилии персонажей пьесы Маяковского «Баня», чей польский перевод вышел как раз в 1956 году[389].

В конце мая – начале июня, как упоминалось, Лем провел две недели в Берлине: восточногерманские кинематографисты собрались экранизировать «Астронавтов», а издатели взялись переводить «Неутраченное время» и только что опубликовали «Магелланово облако». Лем был ошеломлен – его встречали как европейскую знаменитость: каждый вечер водили в театр, устроили ему несколько теле- и радиоинтервью и две пресс-конференции! А еще осыпали деньгами, благодаря чему он купил магнитофон и подарки для Барбары, заодно заехав в западную, капиталистическую часть города. Этот триумф настолько потряс Лема, что он даже забыл на время о своей неприязни к немцам[390]. Да и как тут не изумиться? В Польше он был всего лишь автором пары нишевых романов (впрочем, довольно популярным: в феврале ему организовали встречу с читателями в Национальном музее столицы), а «Неутраченное время», на которое возлагалось столько надежд, во-первых, искорежила цензура, испортив всю композицию, а во-вторых, оно утонуло в потоке куда более громких сочинений, тоже дожидавшихся своего часа. Вырваться из фантастического гетто никак не удавалось, как Лем ни пытался[391]. К тому же в Польше появился еще один юный властитель дум, сменивший в этой роли погибшего Боровского, Марек Хласко. Его рассказ «Первый шаг в тучах», вышедший в ноябре 1955 года на страницах «Новы культуры», так прогремел, что премьер Циранкевич уже в апреле предложил Хласко квартиру в любом новом доме столицы, а одноименный сборник рассказов за год был издан трижды общим тиражом в 50 000 экземпляров! И это у 22-летнего автора, который даже не был членом СПЛ![392] Лем и мечтать не мог о таком ажиотаже вокруг своего имени. Пока не оказался в ГДР.

Вернувшись, он застал Барбару совершенно больной и пытался развлекать ее электрической железной дорогой и советскими песнями, которые записывал на магнитофон. В июле Лем с женой на прогулочном судне «Мазовия» совершили вояж по Балтике с заходом в Осло, Берген, фьорд Ставангер и Копенгаген. Путешествие оформлялось через СПЛ, который располагал четырьмя местами на корабле, но в «писательской» каюте оказались только Лемы, поскольку двое других претендентов отказались доверять свои жизни речному судну. Лемы имели 34 доллара на двоих (сверх этой суммы менять было запрещено), так что насладиться покупками не удалось. Зато насладились видами, особенно луна-парком в датской столице. Видимо, под этим впечатлением Лем потом описал космодром в «Возвращении со звезд»[393]. По окончании вояжа Лем опубликовал в «Нове культуре» свои ощущения от путешествия, которые, в общем, вписывались в дежурный нарратив о мире развитого капитализма: очень благоустроенное, но бездуховное общество потребления. Знаменательно, однако, что Лем ничего не сказал о классовой борьбе – все-таки оттепель![394]

Этот текст увидел свет после июньского кризиса отношений писателя с «Новой культурой», когда он отказался отправлять туда материалы, обиженный на члена редколлегии Леона Пшемского, который не хотел брать у Лема ничего, кроме научно-популярных текстов (а Лем отправил ему, кроме всего прочего, статью «Человек и власть» и отрывок из «Диалогов»)[395]. Пшемского можно было понять: незадолго перед тем ему приостановили членство в ПОРП из-за чрезмерного либерализма, так что он не хотел лезть на рожон. Зато «Пшекруй» 29 июля опубликовал, пожалуй, самое знаменитое путешествие Ийона Тихого – четырнадцатое – про сепульки и охоту на курдлей. Один этот рассказ принес Лему славы больше, чем все предыдущее творчество[396]. Надо думать, что в нем Лем в юмористическом ключе изобразил собственные мучения при написании «Диалогов»: недаром в рассказе встречается мотив копирования разумных существ, чему посвящен первый диалог.

Бурные события 1956 года – разоблачение культа личности Сталина, шумиха вокруг Лема в ГДР, путешествие в Данию и Норвегию, успех рассказа про сепульки, возвращение к власти Гомулки, будапештское восстание – на какое-то время лишили писателя присущей ему осторожности. В конце ноября он с внезапным пылом взялся перехватить у Махеека «Жиче литерацке». С ним заодно действовали 32-летний театровед Ян Павел Гавлик, 40-летний историк искусства Януш Богуцкий и 25-летний литературный критик Ян Блоньский (еще один «выпускник» школы Выки). Подбили на «заговор» и Щепаньского. Махеек месяцем ранее вошел в состав исполкома краковского комитета партии, чем усилил свои позиции (хотя секретарем ему стать не удалось). На этом посту он проявил решительность и даже некоторую оппозиционность: выступил за то, чтобы выбрать нового председателя краковской парторганизации, не дожидаясь решения Варшавы. Им стал бывший социалист Болеслав Дробнер, с которым у Махеека когда-то был конфликт[397]. То ли поэтому, то ли еще по какой причине, но в беседе с «заговорщиками» Махеек неожиданно оказался уступчив и согласился включить всех пятерых в редколлегию, однако затруднился с кандидатами на увольнение. Тем временем в самой редакции вспыхнул бунт из-за «реакционности» шефа, поддержавшего подавление будапештского восстания и осудившего студенческий ревком. Соратники Лема охладели к «перевороту», так что на последнюю встречу с Махееком явился он один – вот только не пришел сам Махеек. Щепаньский предположил, что ловкий политикан просто использовал их для создания видимости либерализма[398]. Как бы то ни было, Гавлик, Блоньский и Богуцкий вскоре стали членами редколлегии «Жича литерацкого», а Лем, наоборот, отказался от сотрудничества с газетой.

Конец года ознаменовался для Лема изданием «Путешествия тринадцатого» в журнале Общества польско-советской дружбы Przyjaźń («Пшиязьнь»/«Дружба»), а также тем, что Лем все же порвал с «Новой культурой», но не из-за несмелости редакции, а, наоборот, из-за ее радикализма. Он отправил письма Ворошильскому и Сцибор-Рыльскому, объяснив, что не имеет смысла превращать газету в место полемики со сталинистами, как делали они, ибо партия неисправима и держится на насилии, а отнюдь не на идеологии[399].

Между тем всплеск свободомыслия в Польше вызвал и обострение юдофобии, которую дополнительно раскручивали многие партийцы, желавшие свалить ответственность за берутовский период на евреев и тем самым выйти сухими из воды. В январе 1957 года корреспондент агентства «Юнайтед пресс» Э. Кавендиш отмечал «зловещее усиление антисемитизма» в Польше, которое, по его словам, использовала в своих интересах растущая оппозиция Гомулке[400]. ЦК ПОРП даже обратился 26 апреля 1957 года с письмом ко всем членам партии с призывом начать борьбу с проявлениями национализма, шовинизма и расизма[401]. Очевидно, это не помогло, ибо уже в мае по Варшаве циркулировали слухи (зафиксированные корреспондентом агентства «Синьхуа»), что скоро «консервативная группировка» в партии вынудит Гомулку уйти в отставку, а сама, придя к власти, устроит суд над Минцем и Берманом, дабы свалить на них всю вину за ошибки в области экономики и права. Оба они евреи, отмечал корреспондент, и это позволит консерваторам «одним ударом убить двух зайцев»[402].

И сразу возобновилась эмиграция в Израиль. В 1957 году из Польши уехали примерно 40 000 евреев[403]. Среди них было немало бывших сотрудников милиции и спецслужб[404]. Одним из таких эмигрантов оказался Марсель Рейх-Раницкий – бывший шеф бюро переводов варшавского юденрата и работник Министерства общественной безопасности, – который затем как литературный критик сведет в ФРГ знакомство с Лемом и научит его нелегально менять восточные марки на западные[405].

Немало евреев, впрочем, перебирались тогда в Польшу из Советского Союза. На основании подписанного 25 марта 1957 года соглашения о репатриации в Польшу к марту 1959 года прибыли 224 тысячи человек, из коих было 40 тысяч евреев[406]. Вернулись и выжившие в советских лагерях и тюрьмах антикоммунисты, добавившие свою дозу оппозиционности в и без того не слишком расположенное к СССР общество.

В январе 1957 года прошли парламентские выборы, к которым обновленное руководство партии отнеслось столь серьезно, что даже просило епископат призвать паству идти на избирательные участки (что тот и сделал – единственный раз в истории ПНР). В феврале Гомулка снял с поста председателя варшавского парткома Сташевского, сыгравшего немалую роль в событиях 1956 года, а в Кракове сменил Дробнера на другого бывшего социалиста Люциана Мотыку, работавшего до того в Министерстве культуры и искусства. В мае на пленуме Гомулка объявил, что главной опасностью для партии является не сталинизм, а ревизионизм, и персонально раскритиковал духовного вождя коммунистической фронды, философа Лешека Колаковского (помянув заодно Ворошильского и отчаянного публициста «По просту» Романа Зиманда). К тому времени бурление в молодежных организациях закончилось: усилиями властей все многочисленные ревкомы свели в три структуры: Союз социалистической молодежи, Союз сельской молодежи и Союз польских студентов, действовавшие под патронажем ПОРП и ее младшего партнера – Объединенной крестьянской партии. Формально независимым остался лишь возрожденный Союз польских харцеров, но и там заправляли только лояльные правящей верхушке деятели. Почти все клубы интеллигенции были ликвидированы за неподобающий идеологический облик, остались лишь Клуб кривого колеса, который посещала интеллектуальная элита столицы, и пять клубов католической интеллигенции, составлявших основу движения «Знак». Осенью 1957 года была проведена большая чистка в газетах, журналах, на радио и телевидении. Политбюро поручило Центральной комиссии партийного контроля рассмотреть личные дела ряда теле- и радиожурналистов, а также сотрудников редколлегий[407]. В начале декабря «по собственному желанию» ушел с поста главного редактора «Новы культуры» Ворошильский, а сама редакция была реорганизована (среди прочих ее покинули Колаковский и Конвицкий). Всего за 1957 год с работы были уволены около 150 журналистов[408]. В конце декабря потерял свой партийный пост «трибун варшавского люда» Гозьдзик, исключенный затем и из исполкома заводской парторганизации. В декабре 1958 года Сейм изменил устав о рабочем самоуправлении, введя в его состав парткомы и профкомы. Таким образом, рабочее движение тоже оказалось под колпаком партии.

Едва появившись, был запрещен к изданию журнал «Европа», в редакцию которого входили несколько крупных партийных литераторов (Ежи Анджеевский, Адам Важик, Станислав Дыгат, Павел Хертц, Мечислав Яструн, Юлиуш Жулавский и др.). В начале ноября 1957 года Анджеевский, Яструн, Жулавский, Важик, Котт, Дыгат и др., не в силах «вписаться» в новую политику партии, добровольно положили партбилеты на стол[409]. Неудачный опыт с «Европой» заставил правящие круги зарубить другие проекты – в частности, инициативу Пшибося по изданию журнала «Жечь» («Дело»). Зато появилось литературное приложение к «Трыбуне люду» – «Трыбуна литерацка», – где выступали поборники партийного курса.

Пиком кампании по «наведению порядка» в прессе явилось закрытие «По просту» 2 октября 1957 года. Редакцию еженедельника обвинили в том, что она «развивала деятельность, вредную для политики партии и правительства, противоречащую решениям VIII и IX пленумов ЦК…»[410]. Это решение вызвало волну студенческих демонстраций в Варшаве, продолжавшихся до 7 октября. Во время столкновений с органами правопорядка пострадали 79 манифестантов и 95 милиционеров, 536 человек были задержаны[411]. Бывший главный редактор «По просту» Элигиуш Лясота был исключен из ПОРП (оставшись, правда, депутатом Сейма).

Давление цензурных тисков вызвало такое недовольство в литературных кругах, что, по замечанию партийных функционеров, ему поддались даже «товарищи, до сих пор отличавшиеся умеренностью…»[412]. Например, в ноябре 1958 года сотрудники Комиссии по культуре ЦК переслали члену Политбюро Замбровскому «для ознакомления с настроениями в писательской среде» письмо партийного писателя Адольфа Рудницкого, отправленное главному редактору одного из литературных журналов. В нем Рудницкий отзывал свою статью из журнала, так как, по его словам, «цензура объявила мне войну, а я не хочу прогибаться под нее»[413]. Марек Хласко и вовсе в феврале 1958 года уехал из страны. В июле прошел первый политический процесс: за распространение эмигрантского журнала «Культура» получила три года геодезистка Анна Шажиньская-Ревская, в прошлом боец АК и участница покушения на руководителя СС и немецкой полиции в Варшаве Франца Кутчеру. Суд над ней освещался по радио «Свободная Европа» и на страницах самой «Культуры», а в зале заседаний присутствовали такие люди, как Яструн, Пшибось и глава польского Пен-клуба Ян Парандовский[414]. Интересно, что «Культура», которой руководил уроженец Минска Ежи Гедройц (бывший сотрудник Бюро пропаганды армии Андерса в Италии), легально распространялась по польским библиотекам, а также рассылалась по адресам некоторых ученых, творческих работников и партийных функционеров (Лем журнала не получал, но попал в список лиц, который в октябре 1957 года заместитель заведующего Отделом культуры ЦК представил члену Политбюро Моравскому, рекомендуя рассылать им его номера[415]). И если при этом сажали человека, осмелившегося делиться экземплярами журнала с посторонними, это был ясный сигнал, что время либерализма закончилось: отныне только государство решало, кому можно читать «Культуру».

В такой обстановке партийное руководство сочло за лучшее провести встречу партийного актива с представителями литературного сообщества. Нельзя сказать, чтобы результаты этой встречи удовлетворили писателей, но недовольство среди деятелей культуры на время утихло. Возможно, этому способствовало то, что ряду оппозиционеров (Слонимскому, Важику, Яструну, Пшибосю, Анджеевскому, Котту) предложили войти в Совет по культуре и искусству при Совете министров ПНР, причем Слонимский как глава СПЛ стал его вице-председателем. Появилась надежда, что власть начнет обсуждать возникающие спорные вопросы в спокойном русле. Это, казалось, подтверждали и последующие регулярные встречи представителей ЦК с правлением СПЛ. Как следствие, на состоявшемся 2 декабря 1958 года заседании варшавского отделения СПЛ, посвященном избранию депутатов общего съезда, прежние оппозиционеры из числа «ревизионистов» старались умерить страсти, разгоревшиеся по поводу вмешательства цензуры в издательский процесс, а Слонимский заявил, что у Главного правления нет претензий к цензорам. Впрочем, представители партийных органов, присутствовавшие на заседании, отметили и другую деталь: среди писателей, как членов ПОРП, так и беспартийных, налицо было неприязненное отношение к главным выразителям воли партии в СПЛ – писателям Ежи Путраменту и Леону Кручковскому. В силу этого Кручковский вообще не набрал необходимого количества голосов, а Путрамент занял среди избранных депутатов последнее место[416].

Вопреки умеренным тенденциям общий съезд СПЛ, состоявшийся во Вроцлаве 15–16 декабря 1958 года, превратился в суд над культурной политикой партии. Главным вопросом, обсуждавшимся на съезде, стала деятельность цензуры. Антоний Слонимский во вступительной речи заявил, что работа этого органа превратилась в одно из характерных явлений литературной жизни Польши последнего периода. Впрочем, оговаривался поэт, сужение цензурных рамок произошло лишь два-три месяца назад, и Главное правление работает в этой области, стараясь донести свою озабоченность до властей. Косвенно председателя СПЛ поддержал даже всегда очень осмотрительный в своих поступках корифей польской литературы Ярослав Ивашкевич, заявивший, что «проявлением нашего оптимизма является уже то, что мы пишем книги». С жесткими речами выступили Яструн и Котт. При этом Яструн блеснул своим знанием антикоммунистической литературы: «Мне сказали, что одно из моих стихотворений отправлено в отдел намеков. До этого даже Оруэлл не додумался!» Учитывая ход съезда, в перерыве между заседаниями министр культуры Тадеуш Галиньский и секретарь ЦК ПОРП Владислав Матвин встретились с партийными писателями и выработали общую резолюцию, которую один из членов первичной парторганизации, старый коммунист Станислав Выгодский, предложил на рассмотрение депутатам. Умеренный тон резолюции, в которой лишь вкратце говорилось о действиях цензуры, а в основном шли дежурные фразы о ценности искусства, вызвал недовольство писателей (Ивашкевич пренебрежительно назвал ее «цветистым обрамлением» главного вопроса). В итоге была принята радикальная резолюция Яна Котта, в которой утверждалось: «Съезд делегатов СПЛ заявляет, что нынешняя цензурная политика, выразившаяся в последнее время в отказе от публикации более тридцати книг выдающихся писателей и в стремлении переложить функции цензуры на плечи издателей и редакторов журналов, создает серьезную угрозу для развития литературы, вовлеченной в проблемы современности. Общий съезд поручает Главному правлению предпринять все необходимые меры для защиты свободы слова»[417].

Столь резкое выступление творческой оппозиции не могло остаться без последствий. Уже 15 января 1959 года на собрании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ секретарь ЦК ПОРП Ежи Моравский охарактеризовал работу вроцлавского съезда как антипартийную демонстрацию, а Слонимского, Котта и Яструна объявил «самыми отъявленными ревизионистами, скатывающимися на позиции ренегатства»[418]. Всех представителей «литературной оппозиции» исключили из Совета по культуре при Совмине, а Слонимский вдобавок потерял пост председателя Главного правления СПЛСПЛ и был заменен на более покладистого Ивашкевича. Кроме того, в состав Правления по настоянию партии ввели Путрамента и Кручковского.

Однако, невзирая на похолодание общественного климата, в Польше культура пока не находилась в таких ежовых рукавицах, как в СССР. Сохранился и приобрел культовый статус варшавский молодежный клуб «Стодола» («Сарай»), выросший из танцпола строителей Дворца науки и культуры (единственной в Польше «сталинской» высотки). Продолжала действовать возникшая в 1956 году «Харцерская радиостанция», знакомившая с новинками западной музыки. Развивалось появившееся тогда же в Кракове литературное кафе «Подвал под баранами», быстро превратившееся в центр неформальной культуры города. Наконец, вела активную деятельность католическая церковь, добившаяся в декабре 1956 года возвращения в школы уроков Закона Божьего (правда, спустя два года их снова убрали).

Один из сотрудников Иностранной комиссии Союза писателей СССР, посетивший Польшу в сентябре 1958 года, докладывал коллегам так, будто вернулся из другого мира: «<…> Наша пресса совершенно не обращает внимания на тот участок идеологии, которым сейчас очень сильно занята вся польская литература, а именно: на участок идеологической борьбы с католицизмом как с очень опасной для народного государства идеологией, начавшей откровенную неприкрытую антинародную кампанию <…> На съезд девушек в Ченстохове собрались до 120 тысяч паломниц. Если вы помните Москву во время Фестиваля, то вы примерно знаете, что это такое, когда было собрано столько народа в многомиллионной Москве. Что же это представляло собой в городе, который насчитывает 200 тыс. жителей, где собрались 120 тыс. паломниц, к которым обращаются с призывом бунтовать. Это огромная сила! <…> Практически обучение религии было введено в 99 % школ. Теперь начался обратный отлив, теперь той остроты нет и не сбивают учащихся, не желающих посещать уроки религии. Но зато происходит другое: католицизм начал действовать на молодежь, сплачивая ее в организацию. Он пытается действовать через союз харцеров (скаутов), причем ксёндзы обычно принимают в этом участие. Будучи в Варшаве, Кракове и других городах, я обычно встречался с экскурсиями молодежи (чаще всего в мундирах), которыми руководит молодой ксёндз, одетый в сутану, но с мешком туриста за плечами <…> Вы увидите и другое явление в Польше сегодня – это попытку во всех правительственных организациях, и особенно неофициального характера (как аптеки, врачебные кабинеты и т. д.), повесить распятие или икону на стену <…> Я это специально говорю, хотя это не имеет отношения к литературе, но это помогает понять обстановку, которая существует там <…> Что касается жизни самой Польской Народной Республики сейчас, человека, который туда приезжает, удивляет и ошарашивает эта частная инициатива и развитие мелкой торговли и мелкого ремесла, которое получилось за последнее время, за последние два года. Варшава буквально усеяна, как грибами, всякими палатками, пристройками, торговыми рядами и т. д.»[419]

С католиками у советских писателей вообще была беда. Им верующий писатель в социалистической стране представлялся какой-то экзотикой, рудиментом прошлого, так что даже регулярно ездившие в Польшу гости из СССР не всегда ориентировались в вопросе. Например, посетивший Польшу в ноябре 1959 года член редколлегии «Иностранной литературы» Е. Трущенко сообщал: «Следует отметить, что наряду с группой католиков „Пакс“, лояльной по отношению к народной власти, существует группа реакционных клерикальных писателей, издающих свой журнал („Тыгодник повшехный“). Лидер этой группы Пясецкий до войны был руководителем фашистской фаланги»[420]. Пясецкий как лидер «Тыгодника повшехного»? Трущенко явно недопонял, что ему говорили поляки. Любопытно также, что написанная в 1966 году повесть Боруня «Восьмой круг ада» о монахе XVI века, попавшем в коммунистическое будущее, тут же была переведена на русский и издана в «Библиотеке современной фантастики», в то время как польского издания ей пришлось ждать до 1978 года, когда ее все же опубликовали – видимо, под влиянием восшествия на папский престол краковского архиепископа Кароля Войтылы. Причиной такого отношения, очевидно, было то, что в своем произведении Борунь допустил сохранение в коммунистическом будущем римского папы. Для советского читателя это выглядело просто этнографическим казусом, а вот для польской власти католицизм был реальным противником, и поэтому повесть Боруня она посчитала идеологической диверсией, направленной на убеждение читателей в прочности папского престола. С другой стороны, в Польше вышел без купюр роман «Солярис» со всеми рассуждениями об ущербном Боге, исключенными из советского издания 1962 года. Роман же 1968 года «Глас Господа» в СССР шел под названием «Глас неба». То есть советская цензура боролась не с учреждениями, а с самой религией.

Когда в ноябре 1957 году делегация польских писателей посетила Советский Союз, ее членам пришлось выслушать немало нареканий на недопустимые вольности, хотя в делегацию входили, естественно, совсем не оппозиционеры, а проверенные люди, к примеру: поэтесса и переводчица Горького и Леонова Анна Каменьская; переводчик Пушкина, Маяковского и Бабеля Северин Полляк; переводчик Тараса Шевченко Ежи Енджеевич; сатирик и бывший худрук двух театров в Варшавском гетто Ежи Юрандот; наконец, всегда лояльный режиму Ян Бжехва и т. д. Но стоило им попасть в Союз писателей СССР, как началось: «В. Друзин спросил, почему советская поэзия представлена в журнале „Опинье“ (возглавляемом С. Полляком. – В. В.) именами Пастернака и Цветаевой, Мартынова и Слуцкого, а проза – прозой Яшина, Нагибина, а также романом Пастернака, не известными советским читателям <…> К. Симонов заявил, что первый номер журнала „Опинье“ является программным, это „знамя“, направление журнала. И если в журнале такие имена, как О. Мандельштам, „поэт, внутренне эмигрировавший от всего, что мы делали в течение 40 лет“, М. Цветаева и др., на первом месте, это носит характер специального выбора, и в этом смысле содержание журнала вызывает беспокойство <…> В. Смирнов говорил о полезности откровенного разговора, об ошибочности ряда публикаций в журнале „Опинье“, печатавшем все самое слабое и ошибочное, что было в советской литературе, преподнося это как последнее достижение советской литературы. А. Сурков говорил, что в журнале „Опинье“ отразились настроения меньшинства, настроения переоценки культурных ценностей; об ошибочности публикации глав такого антиоктябрьского романа, как „Доктор Живаго“ и др.» Досталось полякам и за интервью Слонимского японской прессе во время конгресса Пен-клубов в Токио. С разъяснением выступил генеральный секретарь польского Пен-клуба и глава Общества бывших узников концлагерей Михал Русинек: «Он сказал, что во время конгресса пен-клубов в Токио Слонимский не сказал ни одного плохого слова о советской литературе. Он был единственным оратором на конгрессе, который говорил о Китае, вносящем свой вклад в мировую культуру. По вопросу об исключении венгерского Пен-клуба мы со Слонимским выступили против, за сохранение единства. Нас поддержали, председатель согласился с нами, венгерские коллеги были оставлены. Я не знаю интервью Слонимского, но он говорил, что японцы все неправильно напечатали. Слонимский – прогрессивный человек и социалист». В Ленинграде и Киеве встречи с тамошними писателями прошли без эксцессов, но стоило полякам вернуться в Москву и откликнуться на приглашение «Литературной газеты», как опять посыпались претензии: «М. Алексеев сказал, что за рубежом плохо знают советскую поэзию, свидетельством чего отчасти является первый номер журнала „Опинье“ <…> После вопроса Б. Леонтьева, не обижался ли он на статью в „Литературной газете“, С. Полляк ответил: „Мы не обижаемся, а благодарим. После вашей статьи весь тираж разошелся за два дня“ <…> Когда зашла речь о готовящемся польском издании романа Дудинцева „Не хлебом единым“, Б. Леонтьев заявил, что этот роман в Польше издавать не следует, так как он принесет много вреда. „Мы прожили при советской власти 40 лет, а вы при социализме – 10“, – сказал Б. Леонтьев. На основании весьма кратких замечаний Полляка о выходящей вскоре в Польше „Антологии советской поэзии“ Б. Леонтьев высказал суждение, что эта книга будет плохой. Искреннее недоумение присутствующих вызвали его реплики после каждой произносимой фамилии переводимого автора: Брюсова, Блока и т. д.: „Старо, старо“»[421].

Тем временем в Иностранной комиссии Союза писателей СССР заметили творчество Лема. В июне 1957 года, обсуждая новинки польской литературы, докладчик (некий Мельников) вдруг сам поднял эту тему, хотя речь шла совсем о другом авторе: «На днях я закончил чтение „Астронавтов“ Лемма (так в тексте. – В. В.). И мне хотелось бы услышать ваше мнение. Я не читал другой его книги, говорят, что эта книга выпадает из общего творчества Лемма, потому что он из инопланетных пространств возвращается на Землю. Я прочитал его „Астронавты“ и „Облако Магеллана“. Мне кажется, Лемму нельзя отказать в том, что у него необычайно смелая мысль. „В Астронавтах“ он отправляется в путешествие на Венеру, а в „Облаке Магеллана“ – на другую планету <…> Что меня удивило неприятно в этих двух книгах, так это то, что эти две книги очень похожи одна на другую, написаны одним и тем же приемом: повествование в „Астронавтах“ ведется от имени пилота ракеты, который отправляется на Венеру, а в „Облаке Магеллана“ – от имени врача. Причем описание полета довольно однообразное. Нельзя отказать автору в том, что Лемм хорошо знаком с техникой и медициной, он, кажется, недоучившийся врач. Но, в общем, это не тот писатель, которого надо издавать у нас. Это я говорю в связи с тем, что в нашей редакции уже была рецензия внутреннего характера, в которой он всячески превозносится»[422].

Однако Мельников оказался в меньшинстве. Уже в том же году «Астронавтов» в переводе Зинаиды Бобырь издала «Молодая гвардия». Роман Лема пришелся в СССР ко двору: журнал «Техника – молодежи» как раз публиковал советскую версию коммунистической утопии, «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова, так что две эпические вещи вошли в резонанс. По масштабности роман Лема, конечно, уступал ефремовскому, зато превосходил его по художественности и технической прозорливости: например, Лем подробно описал бортовой суперкомпьютер, а у Ефремова цифровых машин не было вообще. Кроме того, Лем достаточно въедливо отнесся к технологическим достижениям венериан, фактически первым в соцлагере изобразив не только мир после ядерной войны, но и пресловутую «зону» с ее диковинами – то, что потом всех так поразит в «Пикнике на обочине» братьев Стругацких. В этом смысле роман Ефремова и в подметки не годился старому и уже неактуальному для самого автора произведению Лема. Однако именно «Туманность Андромеды» не только породила третью волну советской фантастики, но и получила всемирное признание. Можно предположить, что, если бы вместо «Астронавтов» на русском вышло «Магелланово облако», эта честь досталась бы ему: Лем за несколько лет до Ефремова и вообще первым в советском блоке создал полнокровное описание коммунистического общества Земли, соединив социальную, техническую и психологическую составляющие. Но его роман пока существовал только на польском и немецком языках[423]. Возможно, экранизация позволила бы «Магелланову облаку» выдвинуться на первый план, но пока немцы возились лишь с «Астронавтами». В связи с этим Лем опять ездил в Восточный Берлин и вернулся оттуда обозленным. «<…> Утверждает, что процесс советизации, по крайней мере в материальной области, достиг там с прошлого года огромных успехов, – записал в июле 1957 года Щепаньский. – Дефицит всего: сахара, соли, фруктов. Промтовары дрянные и уродливые, да и их не хватает. Люди плохо одеты и почти так же неприветливы, как у нас»[424]. А в конце года Лем рассказал Щепаньскому о неприятностях Тёплица, который получил стипендию Рокфеллера и вынужден был объясняться с Министерством школьного образования, где его уговаривали отказаться от стипендии, угрожая не выдать загранпаспорт[425].

Щепаньский наверняка не без удовольствия наблюдал за идейной эволюцией своего приятеля, который из пламенного коммуниста превращался в антисоветчика. Дело дошло до того, что в конце декабря 1957 года закоренелый атеист Лем принял участие в колядках, причем компанию ему, наряду со Щепаньским, составили главный редактор «Тыгодника повшехного» Ежи Турович и ксёндз Кароль Войтыла, который, как и Щепаньский, регулярно публиковался на страницах католического еженедельника[426]. Поистине Туровичу можно было позавидовать – такого авторского коллектива не было ни у кого на планете: будущий всемирно известный писатель, будущий римский папа и будущий премьер-министр (Тадеуш Мазовецкий, который в 1955 году перешел из ПАКСа в «Знак»). Это не говоря о людях, хорошо известных внутри страны, – например, о том же Щепаньском, будущем главе Союза польских литераторов.

В вышедших летом «Диалогах» имеется открытый выпад против социалистического строя, хотя и критики капитализма там хватает. Этот выпад содержится в седьмом диалоге, который Лем написал в разгар потрясений 1956 года: «Централизация из-за чрезмерной концентрации обратных связей не только блокирует информацию, но и удлиняет ее путь. Вместо коротких обращений спроса и предложения в этой системе наблюдаются иерархически нагроможденные „пункты переключения“. В результате удлинения пути информации возникает запаздывание от импульса к реакции. В социалистической модели наиболее существенным является запаздывание, вызванное увеличением периода обратных связей (периферия – центр – периферия). Если запаздывание реакции в ответ на импульс того же порядка, что и промежутки времени, в которые этот импульс действует, тогда само это запаздывание становится существенным параметром системы, то есть начинает активно влиять на происходящие в системе процессы…»[427] Была и прямая критика марксизма, что в те времена квалифицировалось как ревизия (искажение) официальной доктрины и могло навлечь на виновника разнообразные кары: «<…> Маркс в капитализме XIX века открыл закон обнищания пролетариата, с одной стороны, и накопления капитала, с другой. Этот закон имел линейный характер и должен был привести после серии усиливающихся кризисов – то есть после все более бурных экономических обвалов, все сильнее разрушающих структуру системы, – к ее окончательному краху. Однако линейный характер он имел только в конкретный промежуток времени – впоследствии, благодаря определенным мероприятиям, произошло изменение этого закона»[428]. А вот пример критики капитализма: «Самопроизвольная осцилляция в пределах нейронных сетей организма – явление ненормальное, патологическое, вызванное внутренним заболеванием или вредными импульсами извне. Система же капитализма склонна к самопроизвольной осцилляции, это, можно сказать, ее нормальное состояние…»[429] Там же Лем сделал знаменитое пророчество, которое он вообще-то заимствовал у Винера, а тот, по всей видимости, просто экстраполировал ситуацию промышленного переворота в Англии с ее луддитами на современную действительность: «<…> Реальной опасностью является совершающаяся на наших глазах вторая промышленная революция, то есть массовая автоматизация производственных процессов. Эта автоматизация обычно приводит к снижению цен готовой продукции, потому что автоматы производят быстрее и дешевле, чем человек <…> Однако массовая автоматизация может привести к массовой безработице и, как следствие, к стремительному падению общественной покупательной способности»[430]. Лем, кроме того, прямым текстом написал, что силовое подавление общественного недовольства свойственно именно капиталистической системе и называется фашизацией: «<…> Для стабилизации общей сети приносятся в жертву свобода личности, творческие способности отдельных представителей. Как известно, такое поведение, то есть применение силы, превращает людей – этих мыслящих и самостоятельных индивидуумов, эти нейронные сети – в предметы, в механические элементы, инертные по отношению к внешним событиям, а это самая серьезная катастрофа, какая может произойти с системой сетевого типа. На практике действия, имеющие целью стабилизацию капиталистической системы с помощью силы, не представляются обществу открыто, эта реальная цель обычно прикрывается разного рода видимостью. Такие действия позволяет осуществить соответствующая метафизическая доктрина, обосновывающая процессы, происходящие в системе. Цель доктрины может быть одна: внутренняя экспансия в связи с якобы недостатком каких-нибудь ресурсов (например, „жизненного пространства“), их может быть больше (доктрины, основанные на дискриминации, сегрегации членов общества на „лучших“ и „худших“ и т. д.), также разнообразной может быть аргументация – от научной вплоть до крайне иррациональной (государство как мистическая связь земли и крови), – однако эти рассуждения и действия всегда имеют целью такое оправдание принятых мер, какое позволит гражданам психически адаптироваться к принудительному, навязанному положению»[431]. Даже удивительно: можно подумать, будто Лем, атакуя капитализм, не имел перед глазами точно такого же подавления общественного недовольства в Берлине, Познани или в социалистической Венгрии и точно такой же дискриминации «лишенцев» и «членов семей врагов народа» в сталинском СССР или католиков в Польше. Очевидно, Лем прекрасно все понимал (о чем свидетельствуют его слова о советизации ГДР), но написать это открыто не мог, вот и замаскировал свои рассуждения словами о фашизации капиталистической системы.

Самое невероятное в этой книге – что она вышла. Какова была инерция польской оттепели, если даже после майского пленума 1957 года, где из уст первого лица прозвучали обвинения в адрес отступников от марксизма, в стране могла публиковаться полемика с Марксом! Причина здесь вовсе не в популярности Лема – цензура затыкала рты куда более весомым авторам, чем он. Просто Лем успел вскочить на подножку уходящего поезда. Крамольный седьмой диалог не выглядел чем-то выдающимся на фоне оттепельной публицистики. Например, Колаковский в декабре 1956 года написал: «В наши дни стало ясно, что многие мысли Маркса, прежде всего в сфере предвидений дальнейшего хода истории, не выдержали <…> безжалостного испытания жизнью и сохранили, подобно утопиям, ценность скорее морального стимула, чем научной теории»[432]. Партийный социолог Ежи Шацкий в начале 1957 года вдруг выдал, что причина кризиса марксизма кроется в нежелании ученых-марксистов признавать его одним из многих направлений науки, а стало быть, в игнорировании его односторонности. А коммунист Мацей Червиньский, дискутируя тогда же на страницах «По просту» с католиками, вдруг сошелся с фельетонистом «Тыгодника повшехного» Стефаном Киселевским в том, что марксизм и католицизм одинаково принимают некоторые положения без доказательств, то есть марксизм носит в себе черты религии[433]. Наконец, секция общественных исследований Клуба кривого колеса еще в апреле 1956 года подготовила доклад о том, как европейские социал-демократы представляют строй Советского Союза, и в этом докладе было немало общего с громкой книгой югославского коммуниста Милована Джиласа «Новый класс», вышедшей в 1957 году[434]. После майского пленума 1957 года гайки закрутили, и подобные пассажи исчезли со страниц газет и журналов. Но рассуждать о марксизме в научном ключе никто не запрещал. Экономист Оскар Лянге в апреле 1959 года позволил себе заявить в варшавском центре партийной пропаганды: «История возникновения и развития социалистических стран пошла по другому пути, чем предвидели Маркс и Энгельс»[435]. Так что «Диалоги» стали одним из последних проявлений оттепели в печати – летом 1957 года еще было позволено многое из того, что стало невозможным в конце года (при Гомулке книга больше не переиздавалась, а первого русского перевода – и то частичного – пришлось ждать до 1987 года, когда в мюнхенском издании «Страна и мир» появился кусок седьмого диалога[436]). «Диалоги» вышли летом 1957 года в «Выдавництве литерацком», которое возглавлял знакомый Лема Генрик Воглер, как и он, чудом переживший Холокост еврей, в 1939–1941 годах учившийся на филфаке Львовского университета. Его издательство заключило договор и с эмигрантом Милошем, но не успело опубликовать поэта как раз из-за вмешательства цензуры. Воглер рассказывал Щепаньскому, что дошел до ЦК с жалобой на цензуру, а там нагло принялись отрицать, будто существует запрет на книги Милоша, и при этом сделали нагоняй цензору за болтливость. «Нет, этот строй не для людей», – подытожил Щепаньский свои впечатления от 1957 года[437].

Впрочем, не исключено, что цензор, просматривавший «Диалоги», просто невнимательно читал всю эту лемовскую заумь, убаюканный первыми шестью диалогами, в которых речь шла о кибернетике и ничего не говорилось о социальном строе (полное название книги, стилизованное, как и форма подачи, под XVIII век, звучало так: «Диалоги об атомном воскрешении, теории невозможного, философских выгодах людоедства, печали в пробирке, кибернетическом психоанализе, электрическом метемпсихозе, обратных связях эволюции, кибернетической эсхатологии, личности электрических сетей, извращенности электромозгов, вечной жизни в ящике, конструировании гениев, эпилепсии капитализма, машинах для управления, проектировании общественных систем»). Но в прессе «Диалоги» заметили. Публицист «Трыбуны люду», анализируя творение Лема, уделил больше всего внимания как раз седьмому диалогу, но назвал книгу скучной и банальной как по сути, так и по подаче: ему не понравился менторский тон Лема, который вместо обсуждения все свел к нотациям – причем в отношении кого? В отношении политэкономии, которая давно разработала собственные методы анализа, Лему, очевидно, неведомые. Критику же социализма журналист воспринял как критику «минувшего этапа», и без того раскритикованного с самых высоких трибун[438]. Куда теплее, но и бессодержательнее высказалась Данута Кемпчиньская, которая ранее уже хвалила Лема за «Неутраченное время» и сборник «Звездные дневники». В этот раз она отдала должное популяризаторскому таланту Лема, но обошлась без конкретики[439].

В 1957 году Лем шел от успеха к успеху. В январе с подачи Холлянека он начал писать фельетоны для основанного тем еженедельника Zdarzenia («Здажения»/«События»), проявив в этом немало энергии и таланта. «Автоинтервью», напечатанное в 11‐м номере, оказалось настолько искрометным, что Лем потом включил его в сборник своей публицистики, а в СССР оно вошло в один из «Альманахов научной фантастики» за 1965 год. В марте увидел свет сборник рассказов «Звездные дневники», куда, кроме путешествий Ийона Тихого, включили для объема пьесу про мистера Джонса, «Крысу в лабиринте» и старенькую вещицу «Конец света в восемь часов». Сборник получил положительные отзывы в польской прессе, хотя произведения, собранные там, отражали разные этапы жизни Лема и идейно противоречили друг другу: если путешествия с двадцать второго по двадцать шестое были реликтами времен сталинизма, то тринадцатое прямо насмехалось над той эпохой, равно как и над оттепелью, а двенадцатое доказывало тщетность любых попыток изменить общество социальной хирургией. Самым одиозным выглядело двадцать шестое путешествие, представлявшее собой примитивную антиамериканскую агитку. Лем больше никогда не позволял публиковать его. Правда, Ежи Квятковский – 30-летний шеф отдела современной литературы «Выдавництва литерацкого» (и участник Варшавского восстания, между прочим) – в своем отзыве о сборнике будто и не заметил внутренней противоречивости «Звездных дневников»: им всем он противопоставил «Крысу в лабиринте» как рассказ, «несомненно, более слабый». Особенно бросилась ему в глаза дисгармония между болтовней героев и напряженным действием[440]. А вот в газете вооруженных сил Żołnierz Wolności («Жолнеж вольности»/«Солдат свободы»), считавшейся вторым по значению органом прессы после «Трыбуны люду», наоборот, отметили «физиологию страха», пронизывающую «Крысу в лабиринте», и традиционно высоко оценили гротескность путешествий Ийона Тихого[441].

В мае Лем получил литературную награду Кракова за «Неутраченное время», причем, как ему донесли «доброжелатели», отнюдь не по литературным причинам. Награду прочили Ханне Морткович-Ольчаковой – 52-летней писательнице еврейского происхождения, – по чьей книге как раз сняли фильм «Погубленные чувства», описывавший бытовые и семейные невзгоды образцовой на первый взгляд семьи профсоюзного активиста и передовицы труда. Фильм вышел на экраны в октябре 1957 года и почти сразу был снят с проката, однако тучи над ним, по всей видимости, сгущались уже весной[442]. Поэтому горсовет решил на всякий случай присудить награду Лему. Тот отнесся к такой чести не без опаски – спрашивал Сцибор-Рыльского в письме, сильно ли его костерят коллеги[443]. И не удивительно: интриги в верхах могли поссорить Лема с некоторыми людьми, чье мнение ценилось в литературных кругах, прежде всего с семьей самой Морткович-Ольчаковой, чья дочь, например, приложила руку к созданию «Подвала под баранами», а мать уже более полувека трудилась на ниве издательского дела и была близкой знакомой вдовы Стефана Жеромского.

Затем увидели свет «Диалоги», в ГДР продолжали снимать фильм по «Астронавтам» и опубликовали «Магелланово облако», в Польше вышел телеспектакль «Существуете ли вы, мистер Джонс?», а еще произведения Лема были изданы в СССР, Чехословакии и даже Нидерландах. Правда, никаких финансовых выгод с этого Лем поначалу не получил. «Молодая гвардия» проигнорировала его письмо, а чехословацкое издательство сослалось на отсутствие договора с Польшей об авторском праве, но потом все же уступило[444]. С Нидерландами Лем и вовсе не мог связаться. Но получить заработанное оказалось лишь половиной дела. Надо было как-то его использовать, а в социалистической системе легальный обмен валюты отсутствовал – вместо этого польский Нацбанк предлагал купить у него заграничные товары. С этим-то и возникли проблемы – Лем попросил зарубежный отдел Нацбанка перечислить его гонорары на приобретение машины, которая была ему нужна, чтобы ездить к матери из нового дома, присмотренного по наводке Блоньского[445]. Все уже было распланировано: мать Лема осталась бы на Бонеровской, а в новый дом вместе с Лемами переселилась бы теща, у которой двумя годами раньше скончался муж. Однако Нацбанк ответил отказом, не объяснив причин. Писатель, раздосадованный таким отношением, в середине августа отправил в «Нову культуру» (с которой все же не порвал связей) письмо с громким заголовком: «Не буду публиковать за границей»: «<…> Я уже несколько лет живу с женой на 18 квадратных метрах в коммунальной квартире, в одной комнате, без машины, я к этому привык и могу жить так дальше. Однако я не желаю, чтобы существовала видимость многочисленных заграничных гонораров, кои якобы я получаю, на фоне простой действительности, сводящейся к тому, что я не могу за собственные деньги купить необходимые научные или другие книги, не говоря уже о машине; поскольку меня такое положение вещей не устраивает, я не подпишу договор на переиздание чешского перевода „Магелланова облака“, да и вообще буду отказываться подписывать любые зарубежные договоры, естественно сообщая издателям причину такого решения»[446]. Письмо не успело попасть в газету, когда ZAiKS и некие зарубежные издательства написали Лему примирительные послания, вследствие чего он попросил редакцию «Новы культуры» не публиковать его заявление. Каково же было удивление Лема, когда три месяца спустя «Нова культура» все же напечатала его письмо! Лем вынужден был выступить в других газетах с опровержением[447]. И вот на этом фоне ему пришлось давать бодрые интервью, рассказывая о восхищении космическими достижениями Советского Союза, чьи ученые в октябре 1957 года запустили на орбиту первый спутник, а потом – первое живое существо, собаку Лайку (которая, правда, не пережила полета). «Я так же застигнут врасплох, как и весь мир, – говорил Лем. – Я всегда был уверен, что если дойдет до каких-то межпланетных путешествий, то лишь под конец моей жизни, когда я уже буду стариком <…> Для меня не подлежит сомнению, что полет на нашу старушку-Луну зависит теперь только от Советского Союза, поскольку технические средства у него уже есть. Мне кажется, лет через 15 можно будет поставить ногу на Луну». Изумление его могло происходить еще и из того, что поляков вообще, как вспоминал Лем, отличало неверие в возможности советских технологий. «Что, к веревке его привязали, чтобы летал?» – спрашивали поляки о спутнике[448].

В том же интервью у писателя поинтересовались, как следует себя вести при встрече с инопланетянами[449]. Очевидно, отсюда и родился шуточный рассказ «Вторжение с Альдебарана», который потом даст название целому сборнику. Лем наверняка был бы рад узнать, что советский спутник полетел по траектории, давно рассчитанной лодзинским ученым Ари Штернфельдом, который с 1935 года проживал в СССР, а в 1954 году организовал и возглавил Секцию астронавтики при Центральном аэроклубе им. Чкалова в Москве. Удивительно, но Лем нигде не ссылался на этого человека, хотя его имя было известно специалистам всего мира с 1956 года, когда вышла книга Штернфельда «Искусственные спутники Земли».

«Моя мечта – иметь много времени на литературу», – этими словами Лем озаглавил одну из статей в 1958 году, где поделился секретами мастерства[450]. И впрямь удивительно, как при такой загруженности он успевал писать художественные произведения. Между тем как раз в 1957 году он взялся за литературный эксперимент, который позднее рискнут повторить братья Стругацкие (Лем и тут обогнал советских коллег): попытался объединить детектив и фантастику. Криминальным жанром он интересовался давно: в 1955 году даже попытался написать детектив, но не закончил. Начитанность его в этой области, пожалуй, не уступала осведомленности в фантастике, как показало эссе 1960 года «О детективном романе». Но, как и в прошлый раз, злую шутку с Лемом сыграла его манера начинать большую вещь, не зная ее финала. Если первый детектив Лем просто бросил, то этот, прекрасно написанный, с великолепно выведенной атмосферой жути, закончил так невразумительно, что сам не мог простить себе этого. Роман носил незамысловатое название «Расследование» и между прочим подвел черту под мечтами Лема создать что-то из разряда большой литературы на современную тематику. Лем, видимо, смирился с тем, что останется писателем для массового читателя, а не для литературных премий[451]. Зато именно с этого романа началось сотрудничество Лема с художником Даниэлем Мрузом – постоянным иллюстратором «Пшекруя», где вышло «Расследование». Для предыдущего романа Лема, опубликованного в этом же журнале («Магелланово облако»), делал рисунки Ежи Скаржинький – младший товарищ Мруза по второй краковской группе художников (первая была до войны), и Лем остался ими совершенно недоволен. Творчество же 40-летнего Мруза, который ранее уже создавал иллюстрации для Славомира Мрожека, Лема вполне устроило.

Наиболее глубокий анализ «Расследования» представил в июне 1959 года 33-летний глава редакции классиков польской литературы периода после 1863 года Государственного издательского института Ян Юзеф Липский – член правления Клуба кривого колеса, бывший член редколлегии «По просту», ветеран АК, тяжело раненный в Варшавском восстании, инициатор первых послевоенных изданий Гомбровича и Виткаци, известнейший оппозиционер, уже тогда находившийся под наблюдением госбезопасности, а еще исследователь жизни Болеслава Пясецкого. Именно Липский в 1956 году передал Тырманду информацию о лидере ПАКСа для его громкой статьи «Дело Пясецкого». В сентябре 1959 года на собрании литературного кружка Липский прочел доклад о фашистских корнях лидеров ПАКСа, а через месяц планировал уже рассказать о Пясецком в Клубе кривого колеса, но власти вынудили руководство клуба отменить выступление, а самого Липского тут же уволили из института. Вот такой человек обратил внимание на роман Лема и поймал автора на том, что главный философский вопрос произведения (о неоткрытых явлениях природы) никак не связан с фабулой, а кроме того, некоторые сцены решительно юмористичны, хотя Лем, конечно, не добивался этого. Наконец, по мнению Липского, роман оказался слишком непритязателен интеллектуально, обманув высокие ожидания, к каким приучил читателей автор, по причине того, что «Расследование» «явно писалось с мыслью о 50-тысячном тираже». Однако Липский отдал должное психологической достоверности романа, впечатляющему антуражу и новаторству: вопреки стандартам детективов тут не было ложных сюжетных линий, зато имелось много деталей, которые не играли роли, но выглядели убедительно, поскольку читатели не знали, откуда ждать решения загадки[452].

Творить для широких масс Лем, возможно, продолжил не от хорошей жизни. За дом, требовавший капитального ремонта, он за один только 1957 год выплатил кооперативу 140 000 злотых, да еще 3000 – налоговой. Его легальные доходы в том году составили около 200 000, что делало его одним из самых высокооплачиваемых литераторов в Польше[453]. Средний заработок писателя в 1959 году составлял 4400 злотых в месяц. При этом средняя зарплата в Польше тогда достигала 1500–2000 злотых (в связи с чем возник стишок, высмеивавший отсутствие материальных стимулов к хорошей работе: «Что стоишь, что лежишь – от двух тыщ не убежишь»/Co się stoi, co się leży, dwa tysiące cię należy). В 1964 году ниже среднего по стране получали целых 11 % писателей, на уровне средней зарплаты – 8 %, 2500–4000 злотых – 28 %, 4000–7000 – 25 %, 7000–10 000 – 9 %, больше 10 000 – всего 6 % литераторов. Понятно, из-за чего труженики пера так негодовали на цензуру: недопуск произведения к печати означал не только напрасные усилия, но и отсутствие гонорара. К тому же, как признавался сам Лем, написание книг при существовавших ставках было менее выгодно, чем любая другая литературная работа: фельетоны, статьи, репортажи, предисловия к антологиям, рецензии, редактура и даже… заполнение анкет[454]. К счастью, СПЛ и другие творческие объединения выдавали писателям разнообразные стипендии. В 1963 году их получал 41 % литераторов, в то время как в 1959 году – только 27 %. Всего в 1963–1965 годах СПЛ выдал 794 стипендии на общую сумму примерно в 3 миллиона злотых. Кроме того, Социальная комиссия при СПЛ выплатила за этот период 822 пособия на сумму в 1 822 106 злотых. Зарубежные гонорары позволяли Лему обходиться без пособий (о чем он с гордостью заявил после краха социализма[455]), но зато он ежегодно отдыхал в закопанском Доме творчества «Астория». Путевку на «Мазовию» для себя и жены он тоже получил от СПЛ. Наконец, ордена и другие награды, которые достаточно регулярно вручали писателям, также давали право на льготы и привилегии. «Экс-соцреалисты в 1957 году отказались от партбилетов, но разве кто-то вернул ордена? – писал об этом исследователь вопроса. – Они отказались от взглядов, но не от наград, научных званий, должностей и привилегий, полученных за распространение этих взглядов»[456]. Лем тоже, поругивая власти, принимал все награды и даже после введения военного положения не вернул их.

Рост возможностей вызывает рост потребностей. Лему и Барбаре хотелось вести образ жизни, к которому они привыкли до войны, поэтому уже в сентябре 1958 года они приобрели машину (Р70), а в январе 1959 года начали подыскивать служанку в дом[457], хотя еще не успели туда переехать. С такими запросами 200 000 не хватало, Лем пытался фарцевать товарами, привозимыми из Западного Берлина, получал (нерегулярно) гонорары за статьи в прессе, а теща продавала на черном рынке довоенную бижутерию[458]. Как назло, начались проблемы со здоровьем: у Лема с почками, у Барбары с печенью (донимавшей ее еще в 1956 году). Затем, в 1960 году, к почкам добавилась стенокардия, причем такая острая, что Лем не рассчитывал прожить больше четырех лет[459]. При этом у них все еще не было детей, что также не могло не беспокоить. А еще кашель и одышка от грязного воздуха… Удивительно, но именно в этот нелегкий период Лем и написал свой «канон», завоевав международную известность. Уже в 1959 году родная пресса провозгласила его новым Уэллсом, а «Жолнеж польский» захлебывался от восторга, перечисляя его достижения: «Фантастические романы Лема <…> гремят не только у нас, но и за границей, о чем свидетельствуют переводы на русский, чешский, словацкий, болгарский, румынский, венгерский, немецкий и голландский языки. Общий тираж произведений Лема по-польски и в переводах превосходит полмиллиона экземпляров»[460].

1958 год прошел для Лема в бесконечных хлопотах с ремонтом дома. Лем очень рассчитывал на деньги от немцев, чтобы заплатить кооперативу, но съемки буксовали: писатель настаивал на правках сценария, немцы отсылали его к Старскому, а тот, признавая правоту Лема, отказывался говорить с немецкой стороной, боясь, что та разорвет контракт. Лем чувствовал себя брошенным и в письмах поливал директора «Иллюзиона» последними словами[461]. В июне он взвыл в одной из статей: «<…> За последние два года массу времени у меня отняла работа над фильмом, причем большое число сопроизводителей и инстанций, особенно значительное при любой кооперативной продукции, почти лишило меня охоты к сотрудничеству»[462]. Артачилось и издательство Министерства обороны, взявшееся печатать «Расследование»: по его настоянию в мае – июне Лем вынужден был внести изменения в роман[463]. Но была и хорошая новость: советский журнал «Наука и жизнь» выразил желание опубликовать «Магелланово облако», а во втором номере журнала «Польша» вышел фрагмент романа, переведенный все той же Зинаидой Бобырь. Еще Лем заключил сразу три договора на будущие романы, а в июньском номере краковской газеты «Трыбуна малопольска» секретарь Польского общества астронавтики Ольгерд Волчек внезапно похвалил «Астронавтов» за то, что роман прошел проверку временем, несмотря на некоторые технические архаизмы[464]. Наконец, тогда же на польском ТВ вышел телеспектакль «Конец света в восемь часов».

Продолжалось общение с объединением «Кадр» (откуда Лем и узнал о неприятностях Тёплица с Министерством школьного образования). Там были заинтересованы в новых фильмах по произведениям Лема, причем в письмах впервые появляется фамилия Пиркса, который окажется героем трех рассказов из сборника будущего года «Вторжение с Альдебарана»[465]. А пока из печати вышли два других рассказа из этой задуманной книги – «Друг» (в «Здаженях», где Лем до сих пор публиковал только фельетоны) и «Вторжение» (в «Штандаре млодых»). Но главное: в конце года сразу две газеты – катовицкая Trybuna Robotnicza («Трыбуна роботнича»/«Рабочая трибуна») и Gazeta Białostocka («Газета бялостоцка»/«Белостокская газета») – начали публиковать фрагменты его нового романа «Эдем», о котором Лем, пока писал его, никому не сообщал, что выглядит очень странно[466]. Как правило, он не скрывал своих творческих планов даже от прессы, не говоря уже о друзьях, – а тут полное молчание. Уж не потому ли, что Лем вновь обратился в нем к теме, слишком близкой ему и потому опасной, – к Холокосту? Ибо чем является биологическая сегрегация обитателей Эдема с отсевом ненужных, как не описанием политики нацистов? А вынос тел из развороченной ракеты – разве это не воспоминание о том, как самого Лема привлекли к «разгрузке» Бригидок? За шокирующей картиной жизни на Эдеме легко не заметить другой важной для Лема вещи: он впервые решился описать инопланетян и принципиально другое общество. Учел Лем и другой упрек – всегдашнее свое пристрастие к описанию межпланетных перелетов. Поэтому теперь он вообще не стал говорить о полете – «Эдем» начинается сразу с падения земного космолета на другую планету. А вот в области психологии «Эдем» был явным шагом назад: персонажи романа лишены не только характеров, но даже имен – одни лишь профессии.

Надо сказать, что первый блин отнюдь не вышел комом, хотя позднее Лем считал свой роман неудачным и не любил говорить о нем. Разумные существа с электрическими органами, состоящие из симбиоза двух биологических видов; тоталитарная власть, отрицающая свое существование; промышленность замкнутого цикла, работающая сама на себя, – от всего этого в 1958 году шла кругом голова.

Польская критика восприняла роман крайне неоднозначно, как и вышедший с ним в один год сборник «Вторжение с Альдебарана». В этом сборнике имелся психологически мощный «Молот», предвосхитивший сюжет с бунтом бортового компьютера в «Космической одиссее 2001 года»; была великолепная юмореска «Вторжение с Альдебарана», которую одно время собирались экранизировать главный комедиограф польского кино Станислав Барея и сам великий Анджей Вайда; еще присутствовали тщательно выписанные истории о пилоте Пирксе («Испытание», «Патруль», «Альбатрос»), из коих третья перетолковывала на фантастический манер знаменитое стихотворение Милоша «Campo di Fiori», а две другие поднимали вопрос надежности продвинутой техники и степени ответственности человека; кроме того, был еще неплохой «Друг», написанный довольно архаически, но, как и «Молот», посвященный теме зарождения искусственного разума, о которой Лем много рассуждал в «Диалогах»; наконец, имелись три настоящих триллера о враждебной человеку жизни: «Вторжение», «Exodus», «Темнота и плесень».

За несколько месяцев до выхода романа и сборника Лем разразился в «Твурчости» большой статьей под незамысловатым названием «Science-fiction», в которой атаковал американскую фантастику за то, что она превратилась в скопище бессмысленных коммерческих поделок и тем самым компрометирует жанр[467]. Лем не был в этом оригинален: еще в 1955 году Киёвский поделил западную фантастику на «катастрофическую» (Уэллс, Хаксли) и «научную», которая в сущности «играет роль наркотика, почти равнозначного детективам и порнографии». Творчество Лема Киёвский противопоставил обоим направлениям, назвав его произведения «утопическо-аллегорическими» и «рациональной утопией»[468].

Статья Лема вышла уже после того, как он отправил в издательства «Эдем» и «Вторжение с Альдебарана», а значит, Лем писал их в качестве антитезы американской фантастике. Удалось ли ему это? Знакомый Лема, 34-летний литературовед Влодзимеж Мацёнг, чей жизненный путь включал отсидку в советском лагере за участие в АК и подпись под резолюцией краковских писателей по делу курии, считал, что нет. По его мнению, Лем «Вторжением с Альдебарана» не оправдал надежд, так как вместо собственного метафоричного мира, на который имели право рассчитывать критики, памятуя о предыдущих творениях, создал обычные фантастические рассказы и тем самым исключил себя из большой литературы. Если же рассматривать эти рассказы с точки зрения программной статьи самого Лема в «Твурчости», то опять же ничего нового в них нет. Лем, во-первых, доказывает очевидную вещь, что человеческое сознание является наиболее… человечным (кто бы сомневался); а во-вторых, сам же нарушает свои постулаты, когда наделяет цифровые механизмы свойствами личности. Что же касается «Расследования», то там Лем совершил ошибку, когда вместо литературы поставил на первое место философию, а именно позавчерашний спор между номиналистами и реалистами[469]. В защиту Лема внезапно выступил тот самый 26-летний рецензент «Трыбуны люду» Вацлав Садковский (в будущем информатор госбезопасности), который громил его «Диалоги». По мнению публициста, сила Лема именно и заключалась в изображении людей в экстремальных условиях, как это делали Конрад и Сент-Экзюпери, поэтому Пиркс и инспектор Грегори из «Расследования» – это в сущности один и тот же герой. Правда, Садковский и тут не удержался от того, чтобы не пройтись по «Диалогам», которые он назвал «полной идейной и художественной ошибкой»[470]. Очень высоко оценили сборник «Вторжение с Альдебарана» в женском еженедельнике Zwierciadło («Зверчадло»/«Зеркало»), при этом разгромив изданную тогда же последнюю часть трилогии Боруня и Трепки: «<…> Авторам не хватило дыхания – книга нарочито туманная и неинтересная. А жаль!»[471] В «Одре» разнесли вообще всю трилогию за неправдоподобие сюжета и картонность персонажей, противопоставив ей «Людей атомной эры» Гайды, «Катастрофу на Солнце Антарктиды» Холлянека (еще один запоздалый дебют) и… творчество Лема. «Эдем» журналист назвал «сенсацией не только жанра, но и современной польской литературы»[472].

В «Тыгоднике повшехном» сделали упор на то, что вместо героики свершений Лем в рассказах о Пирксе описывает угрозы, которые могут сопровождать покорение космоса. А вот рассказ «Друг» рецензент назвал «тягомотным и неясным»[473]. В «Доокола сьвята» сделали рекламу «Эдему», мимоходом упомянув проблему, которая будет не давать покоя братьям Стругацким: можно ли вмешиваться в ход чужой истории? В «Эдеме» все просто: земляне «решают оставить все на самотек. Улетают»[474]. Восторженную характеристику Лему дал 32-летний журналист «Трыбуны люду» Януш Вильгельми – бывший участник Варшавского восстания и отставной руководитель отдела в издательстве «Чительник»: «Мы даже не замечаем, как на наших глазах вырастает наш родной Уэллс». Особенным достижением Лема он посчитал убедительный образ неантропоморфных инопланетян[475].

Положительно об «Эдеме» в авторитетном журнале «Политика» отозвалась коллега Лема по СПЛ, 39-летняя Ванда Леопольд – бывшая связистка АК и вдова одного из руководителей скаутского подполья, погибшего в Варшавском восстании[476]. А вот в «Аргументах», органе Общества распространения светской культуры, Лема упрекнули в том, что земляне-персонажи «Эдема» описаны поверхностно и ничем не отличаются от наших современников[477]. Но самое страшное обвинение в адрес «Эдема» бросил 55-летний переводчик с русского и английского Юлиан Ставиньский, годом раньше составивший первую в послевоенной Польше антологию западной фантастики. Перечислив научные и стилистические ошибки «Эдема» (особенно, что обидно, в области медицины), он предположил, что на самом деле это сатирическая вещь, ибо ее невозможно воспринимать серьезно, достаточно прочитать название![478] И это он сказал о романе, который, по словам биографа Лема, тот писал, находясь, кажется, в депрессии![479] Обвинения прозвучали и на страницах еженедельника Объединенной крестьянской партии «Орка», занимавшегося пропагандой культуры в деревне. Там роман упрекнули в хромающей фабуле, длинных описаниях и нелогичном финале. «<…> Не связана ли слабость „Эдема“ с большой плодовитостью автора „Магелланова облака“?» – задался вопросом журналист, противопоставив «неудачному» роману сборник «Вторжение с Альдебарана»[480]. Аналогично высказались в газете «Эхо Кракова»: «„Эдем“ страдает длиннотами, излишне подробными описаниями, а некоторые сюжетные нити висят поистине в межзвездной пустоте»[481]. В гданьской газете Pomorze («Поможе»/«Приморье») тоже прошлись по «Эдему», а заодно и по «Расследованию»: два произведения, по мнению журналиста, роднило то, что в обоих случаях Лем зашел в тупик, только в «Расследовании» это был тупик финальный, а в «Эдеме» – сюжетный, так как описание цивилизации, которое дал автор, очень расплывчато[482]. Иное дело – «Вторжение с Альдебарана». 21-летний филолог Томаш Лубеньский, сын проправительственного католика и депутата Сейма, назвал этот сборник лучшим произведением Лема, особенно выделив дежурный для автора мотив противостояния человека и механизмов. «На польской почве у Лема даже предшественников нет, разве что экспрессионистская, мистическая новеллистика Грабиньского и других авторов из антологии „Польская фантастическая новелла“. Но Лем от них сильно отличается. Он всегда заботится о видимости правдоподобия и о реальной, настоящей логичности. Он следует требованиям жанра и вместе с тем переворачивает принцип сенсационности»[483]. Для 27-летнего публициста журнала Nowe Książki («Нове ксёнжки»/«Новые книги») Ежи Северского – будущего автора детективов и триллеров, который в 1956 году стоял у истоков журнала Współczesność («Вспулчесность»/«Современность»), давшего название целому поколению писателей, – новейший сборник Лема послужил отправной точкой для анализа всего его творчества. Северский обратил внимание на то, что взгляд Лема на обитаемость космоса эволюционировал вместе с развитием самой фантастики: если в «Человеке с Марса» героем был марсианин, то в «Астронавтах» говорилось уже о венерианах, в «Магеллановом облаке» действие происходит вне Солнечной системы, а «Вторжение с Альдебарана» и вовсе изображает космос безлюдным. Кроме того, Северский подловил Лема на той же непоследовательности, что и Мацёнг: если в «Сезаме» Лем доказывал невозможность зарождения сознания в компьютере, то в «Диалогах» опроверг сам себя, а в сборнике «Вторжение с Альдебарана» уже изобразил цифровую машину, помешанную на преобразовании мира. Логически продолжая эту мысль, Северский в шутку предположил, что Вселенная благодаря разумным компьютерам перестанет быть необитаемой: ее заполонят восставшие цифровые мясорубки, которые совместно с кибернетическими зубочистками создадут базу на Луне и попытаются уничтожить человечество[484]. Кажется, именно отсюда Лем почерпнул идею для «Стиральной трагедии».

1959-й – год больших приобретений. Весной Лемы перебрались наконец в новый дом, правда, тут же оба и слегли. Щепаньский, который навестил их 10 мая, застал обоих совершенно разбитыми. Сам Лем в письме Сцибор-Рыльскому перечислял свои проблемы со здоровьем: песок в почках, ревматизм плеча, да еще и отравление – вместо тещиных тортов ему приходилось сидеть на манной каше[485]. Тогда же Лем начал хлопотать о покупке новой восточногерманской машины, что требовало бесчисленных согласований (Р70 ему решительно не нравился). Наконец, в июне закончились съемки фильма по «Астронавтам», а Лем начал писать «Солярис»[486]. При этом еще в мае истек срок, к которому он должен был сдать роман в «Выдавництво литерацке»[487]. «Солярис» не пошла: написав 120 страниц, Лем понял, что не знает, о чем эта вещь. Он отложил ее и взялся за «Возвращение со звезд»[488]. В октябре Лем купил телевизор, но уже на следующий день тот сломался. «Каждый третий с дефектом, – посетовали в магазине. – Через две недели пришлем мастера». Свидетелем этого был Щепаньский, у которого как раз протекла труба в туалете. «В так называемых домах быта везде один и тот же ответ: „Через три недели“. А тут стена набухла как губка. Нет мяса, нет туалетной бумаги. Польша, как говорит Кисель (Стефан Киселевский. – В. В.) „клонится к социализму“»[489]. А еще Лем получил в том году офицерский крест ордена Возрождения Польши – второй по значимости награды страны. Правда, офицерский крест был аналогичен четвертой степени ордена, но все же!

«Возвращение со звезд» Щепаньскому не понравилось: «Как обычно, изумительный замысел – общество с кастрированными агрессивными инстинктами, – но историю портит мелодраматический роман, раздражающая псевдосдержанность. Одетая в рваные, якобы лапидарные диалоги болтовня, истеричная психология, замаскированная „мужскими“ реакциями, какой-то театр чувств, разыгрываемый плохими актерами, которые изображают сильных людей»[490]. Зато роман пришелся по вкусу Янушу Вильгельми, который похвалил его при переиздании в 1968 году на страницах варшавской «Культуры»[491]. А спустя десять лет после первого выхода в свет этого произведения один из критиков вдруг обнаружил, что описанное в романе общество – совсем даже не утопия, а скорее наоборот, ведь подобное искусственное вмешательство в жизнь всех без исключения людей возможно лишь при условии, что такое положение будет навязано властью. А следовательно, «горстка светлых и облеченных полномочиями граждан принудила остальных к счастью, при случае покалечив общество»[492]. Видимо, нечто подобное разглядели в романе и сотрудники Отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС, потому что в марте 1966 года недавно изданный на русском языке роман (в котором на всякий случай предисловие Лема заменили на текст, подписанный Германом Титовым) был осужден работниками идеологического ведомства за негативное отношение к коммунистическому будущему человечества[493]. Из-за этого следующего русского издания (причем в другом переводе) пришлось ждать до 1991 года.

30 ноября 1959 года в Краков прибыла делегация советских писателей. «<…> Как обычно, официозный гундеж без возможности настоящего контакта, – фиксировал Щепаньский. – Но один из них, молодой еще поэт Орлов (38-летний Сергей Орлов, член правления Союза писателей РСФСР. – В. В.), пользуясь случаем, выдал Лему свою теорию происхождения человечества: люди прибыли с Марса. Это доказывается тем, что башни храмов всех религий имеют вид космических ракет, а нимбы святых – это воспоминание о скафандрах для акклиматизации. Вот это уже что-то. Что-то человеческое»[494]. Интересно, что на «казенность» общения с советскими коллегами пенял тогда и 36-летний переводчик с русского Земовит Федецкий, который в составе писательской делегации весной 1959 года участвовал в съезде СП СССР и встретился со студентами Литературного института. Состав той делегации был совсем иным, чем двумя годами раньше: в ней присутствовали Кручковский и Путрамент, а возглавлял ее Ивашкевич, но без конфликтов опять не обошлось, причем самое резкое недовольство высказал как раз Ивашкевич. Корифей польской литературы разгневался на то, что из его текста для «Литературной газеты» убрали слова о «независимости творческой мысли», которые он считал очень важными и даже подчеркнул при авторизации перевода. «Так порядочные люди не делают», – заявил Ивашкевич и опубликовал полный вариант статьи в «Жиче Варшавы». Еще Ивашкевича вывела из себя речь Бориса Полевого на съезде: «О Польше все преувеличено, – негодовал гость. – Марек Хласко – слишком мелкая сошка, чтобы о нем говорить на съезде <…> Чосич[495] не был с фашистскими громилами в Будапеште <…> Югослав не выступал у нас на съезде <…> Выходит, когда Фаст[496] был коммунистом, писал хорошо, и наоборот <…> Курцио Малапарте[497] умер в лоне католической церкви, а не коммунистом <…>». В заключение Ивашкевич пригрозил опубликовать свои претензии в ближайшем номере «Твурчости»[498]. В общем, польские и советские писатели продолжали взирать друг на друга как обитатели разных планет, несмотря на принадлежность к одному блоку.

«Русский вопрос» оставался очень болезненной темой на протяжении всей истории ПНР. Явная политическая зависимость от СССР и широкая популярность антисоветских настроений заставляли всячески его избегать, чтобы не вбивать клин в «польско-советскую дружбу». Упоминавшийся уже Липский заявил в феврале 1959 года без обиняков, комментируя деятельность Клуба кривого колеса: «Мы не будем обсуждать российскую тематику, так как это может вызвать проблемы и об этом нельзя говорить откровенно»[499]. А когда в августе 1960 года Федецкий на пресс-конференции в СПЛ поведал о творческих спорах среди советских поэтов и пожаловался на некачественные переводы в СССР польской поэзии, пресса не осмелилась цитировать его слова – к вящему удовлетворению посольства Советского Союза[500]. Издательство же Министерства обороны, взявшись печатать «Солярис», в августе 1960 года потребовало от Лема поменять англосаксонские фамилии героев на русские – видимо, чтобы лишний раз засвидетельствовать преданность «старшему брату»[501]. В сталинские времена подобная угодливость перед Москвой вообще была чем-то само собой разумеющимся, – недаром же в «Астронавтах» все командные посты занимают русские.

Долгожданная экранизация «Астронавтов» не принесла Лему ни денег, ни творческого удовлетворения, – более того, взбесила, о чем он и заявил в майском интервью 1960 года, которое перепечатали семь польских газет[502]. Лем даже требовал убрать свое имя из титров[503]. Однако эта экранизация и вышедший одновременно фильм Стэнли Крамера «На берегу» наконец-то обнаружили то, что в романе Лема можно было разглядеть изначально, но все делали вид, что не замечают: Лем описал последствия ядерной войны, которая может вспыхнуть не только (и не столько) между капиталистическими странами, сколько между двумя идеологическими лагерями. В 1951 году, когда книга вышла, любое предположение о том, что война между капитализмом и социализмом может привести к уничтожению цивилизации, беспощадно каралось. В СССР об этом заговорили только после смерти Сталина, а XX съезд КПСС сделал такой взгляд официальным, провозгласив курс на мирное сосуществование двух систем. Но лишь в 1960 году скромный публицист провинциальной польской газеты и неудавшийся конкурент Лема, Леонард Жицкий, вдруг заявил: да ведь Лем за шесть лет до Невилла Шюта – автора бестселлера, по которому Крамер снял фильм, – изобразил ядерный апокалипсис![504] «Фильм „Безмолвная звезда“ (по „Астронавтам“) имеет много недостатков. Слишком театральный и насыщенный техникой. Не знаю, каков фильм „На берегу“. Кажется, его покажут и в Польше», – подытоживал свои впечатления журналист[505]. На берегах Вислы «Безмолвную звезду» показали в марте 1960 года. Это стало большим событием, однако критики (в том числе Щепаньский в «Тыгоднике повшехном») фильм разгромили: для пережившей кризис 1956 года страны идеологическая заточенность восточногерманского кинополотна выглядела архаично – Курт Метциг умудрился снять более соцреалистический фильм, чем даже собственно роман Лема. Творение восточногерманских кинематографистов упрекали в схематизме, плакатности, навязчивом дидактизме и отсутствии психологической глубины у героев, а еще – в визуальной примитивности и блеклости. Разве что «Трыбуна люду», как ей и полагается, разместила позитивный отзыв[506]. Тем не менее декорации, созданные художником-постановщиком Анатолем Радзиновичем (который потом поработает с Вайдой над «Пеплом»), оказались достаточно эффектными, чтобы Голливуд в том же году перемонтировал «Безмолвную звезду» в свой фильм «Первое космическое путешествие на Венеру»[507].

В том же 1960 году – феноменально быстро, что говорило о большом спросе на Лема, – сборник «Вторжение с Альдебарана» без рассказа «Патруль», но зато с пьесой «Существуете ли вы, мистер Джонс?» увидел свет в СССР (постаралось издательство «Иностранная литература»)[508]. Мало того, журнал «Юный техник» в трех номерах напечатал фрагменты «Магелланова облака» в переводе все той же Зинаиды Бобырь, а «Детгиз» издал роман полностью (в переводе Л. Яковлева, который, что интересно, загадочную «механоэвристику» заменил на кибернетику)! Советский читатель наконец-то узнал и навсегда полюбил творчество Станислава Лема. Параллельно шли переиздания «Магелланова облака» в ГДР, польским фантастом заинтересовались в ФРГ, а чехословацкие кинематографисты взялись делать по роману фильм, даже не уведомив автора. И все это благодаря произведению, которое Лем уже перерос идейно и литературно. В итоге Лем даже позволил себе приобрести гэдээровский «Вартбург», да еще в модификации «экстра» (что потом ему аукнулось проблемами с заменой запчастей).

В конце 1960 – начале 1961 года Лем написал «Рукопись, найденную в ванне» (в то время повесть называлась «Космическая миссия»). Будучи в Закопане, он давал ее читать Котту и автору детективов Мацею Сломчиньскому – оба были едины во мнении, что в социалистической Польше эту вещь никогда не издадут. Тогда Лем добавил вступление, где изобразил дело так, будто речь в повести идет о Пентагоне, а саму рукопись анализируют археологи далекого будущего, изучающие время до уничтожения всей бумаги на Земле, сожранной инопланетной бактерией (явное заимствование у Яна Карчевского, который в «Бацилле» описал аналогичную катастрофу, случившуюся с золотом)[509]. Ранее, в 1960 году, Лема в Кракове посетил сотрудник советского журнала «Иностранная литература» Е. Трущенко, предложивший отправить что-нибудь новенькое в Москву. И вот 24 февраля 1961 года Лем написал в редакцию журнала (по-русски): «<…> Сейчас заканчиваю редакторскую работу над фантастической повестью, тематика которой, по-моему, довольно необычна. Она называется „Космическая миссия“. Представьте себе эпоху, довольно далекую от нашей, когда от капитализма осталось уже довольно мало: почти одни штабы – прежде всего, разумеется, Пентагон. Этот Пентагон, размещенный на каком-то искусственном спутнике или, может быть, напротив, закопанный глубоко в землю (даже это засекречено), вместе со всей массой своих военных специалистов занимается <…> шпионской деятельностью. Ну а так как собственно военная деятельность, то есть подготовка агрессии, перестала быть актуальной, то остается только шпионить. Но и шпионить уже не за кем, так что сотрудники этого несчастного Пентагона шпионят друг за другом: никто никому не доверяет, ключи у всех фальшивые и т. д. Весь этот сюжет возник в связи с ситуацией, сложившейся в прошлом году, как, впрочем, я и пишу во вступлении; повесть должна быть сочетанием гротеска, сатиры и научной фантастики и посвящается мысленно создателям „Мидаса“ – первого искусственного спутника-шпиона. Не знаю в точности, когда эта книга выйдет. А так как мы неоднократно посылали свои книги за границу для перевода раньше, чем они выйдут у нас, то, если это вас интересует, я могу поступить так и в этом случае. Переводить книгу будет не менее трудно, чем „Звездные дневники“, так как она слегка на них похожа, хотя в ней меньше юмористического элемента»[510].

12 марта Лем отправил рукопись Зинаиде Бобырь, сопроводив таким письмом: «Посылаю вам машинопись „Космической миссии“. Правда, есть и корректурные листы, но они на такой толстой бумаге, что пакет получился бы толстый и тяжелый, как кирпич <…> Книге предшествует вступление, в котором, я думаю, объясняется многое. Исходной точкой для меня была известная формула Маркса, что драма истории через некоторое время повторяется как комедия. И повесть должна быть именно такой комедией о последних минутах какого-то будущего Пентагона [от руки добавлено: „В конце прошлого года у меня был один товарищ из вашего журнала „Иностранная литература“; я обещал ему прислать что-нибудь, но так ничего и не прислал просто потому, что у меня ничего не было“]. Может быть, вы имеете связь с этим журналом („Иностранной литературой“)? Может быть, он заинтересовался бы тем, чтобы напечатать отрывок из „Миссии“ как гротескный политический памфлет – конечно, я не хочу дразнить никого и не вставил туда никаких особенно выразительных стрел, направленных против Америки: мы ведь надеемся, что международное положение может улучшиться. Признаюсь, мне лично было бы приятно, если бы „Космическая миссия“ вышла у вас раньше, чем у нас (например, отрывок в „Иностранной литературе“ или еще где-нибудь), так как мне говорили, что если у вас напечатают что-нибудь на правах рукописи (то есть перевод вещи, еще не вышедшей в оригинале), то автор получает за это гонорар, тогда как за все прочие книги не платят ничего»[511].

Ответа из редакции не последовало. В июне 1961 года Лем в письме Врублевскому переживал из-за тщетных попыток издать повесть (уже под новым заголовком) и негодовал на цензуру: «<…> В последнее время совершенно непонятно, о чем писать, поскольку абсолютно в конец „больные паранойей инстанции“ видят в каждом слове страшные намеки»[512]. Лем зря жаловался – уже в июле книга вышла в «Выдавництве литерацком»! А в августе внезапно пришло письмо из «Иностранной литературы» с просьбой написать статью на тему «фантастика и действительность, о полетах Гагарина и Титова». Лем уже выступал в прессе СССР по поводу полета Гагарина (18 апреля в газете «Советская культура»), так что проблем с текстом для «Иностранки» возникнуть не могло. Но его поразила беспардонность редакции. 27 августа он от руки настрочил ответное послание: «Дела мои с „Иностранной литературой“ немножко запутаны. Более года назад был у нас здесь ваш редактор, товарищ Трущенко <…> Говорил он мне, чтобы прислать вам в редакцию какой-то мой новый роман в рукописи. Вот в этом году я, написав роман – антиамериканскую сатиру, – послал рукопись товарищу Зинаиде Бобырь, переводчице из польского (так в тексте. – В. В.), а она занесла эту рукопись товарищу А. Л. Мельникову, а случилось это в начале апреля. Редакция должна была ответить через две недели. К сожалению, никакого ответа, даже отрицательного, не было. Теперь роман этот вышел напечатанной книгой и речи уже быть не может, чтобы его печатать на русском языке как рукопись. Вот такие мои дела с вами. Откровенно говоря, не очень-то хорошо получилось, и вы наверняка будете понимать меня: статью, о которой вы говорили, написал бы, но с начала нужно как-то объяснить эти старые запутанные дела»[513]. А. Л. Мельников – это, конечно, Анатолий Мельников (правда, он был Сергеевичем – с отчеством Лем ошибся), тот самый член Иностранной комиссии, который в 1957 году отрицательно отозвался о творчестве Лема. Неудивительно, что новая книга польского писателя, насыщенная кафкианским духом, ему также пришлась не по нраву. Отвечать он посчитал ниже своего достоинства, пришлось отдуваться несчастной Бобырь, которая разъяснила недоразумение: дескать, в своем письме Лем не указал, что повесть предназначена именно для «Иностранной литературы», поэтому там сочли это личной инициативой переводчицы[514]. В октябре член редколлегии журнала Савва Дангулов подтвердил желание своих коллег получить от Лема текст о космических полетах, рассыпавшись в похвалах писателю (правда, при этом обозвал «Астронавтов» «Аргонавтами»)[515]. А «Рукопись, найденная в ванне» была опубликована на русском лишь в 1994 году!

В апреле 1961 года (видимо, еще до полета Гагарина, так как в статье о нем нет ни слова) состоялась встреча Лема с читателями в келецком Доме литературы. Далеко не первая, она интересна тем, что на ней затронули несколько тем, которые потом Лем воплотит в своих книгах, – прежде всего, о «пилюлях» искусственной реальности. Что любопытно, Лем не постеснялся предположить, что эти пилюли, скорее всего, будут использоваться для иллюзии секса со «звездами». Еще на этой встрече впервые прозвучало слово «фантоматика», но пока еще в значении «антиутопия» (если только журналист верно передал слова Лема). Наконец, именно там Лем признался в любви к роману Стэплдона «Первые и последние люди» – произведению, которое, на его взгляд, имело шансы задать направление всему жанру научной фантастики, если бы не порочное влияние коммерциализации. Еще Лем посетовал на длительное отключение света в Кракове, случившееся недавно: мол, технические достижения идут рука об руку с бытовыми проблемами, и стоит ожидать, что какая-нибудь межпланетная ракета не взлетит из-за отсутствия лампочек[516].

В конце июля 1961 года Лем дал развернутое интервью журналу «Политика», в котором между прочим рассказал, что несколькими днями ранее встречался с шефом отдела науки «Комсомольской правды» Михаилом Васильевым (Хвастуновым) и тот выдвинул идею, что вслед за научно-технической революцией придет биологическая: люди научатся преобразовывать собственные тела с помощью управляемых мутаций (вот откуда растут ноги у «Двадцать первого путешествия Ийона Тихого» про безудержное улучшение тел жителей Дихтонии!). Кроме того, Лем рассуждал о возможной эволюции механизмов, предположив, что когда-нибудь машины начнут самостоятельно производить друг друга и между ними даже начнется борьба за существование (это уже идея для будущих романов «Непобедимый» и «Мир на Земле»). Наконец, Лем допустил возможность модификации генетического кода на уровне эмбриона, сделав косвенный выпад против церкви и ее борьбы с абортами: мол, это лучше, чем пускать эволюцию на самотек и бессильно наблюдать, как рождаются инвалиды[517]. Именно такой взгляд разведет Лема с «Тыгодником повшехным» в посткоммунистический период.

Интересно, что в этом интервью Лем объявил научную фантастику отдельным жанром литературы, а не просто средством популяризации науки, как это было в случае фантастики ближнего прицела. О том же самом тогда написал и Блоньский в большой статье, опубликованной в «Жиче литерацке». Несомненно, Лему было важно услышать это от него – не только как от друга, но и как от литературоведа, крупнейшего представителя краковской школы критики. Блоньский также воздал хвалу «Солярис» как фантастическому роману, в котором «впервые и, кажется, не только у Лема упор делается на психологическое нутро героя»[518]. О том же написал и 27-летний поэт Станислав Гроховяк в «Нове культуре»[519]. В восторженных тонах отозвался о «Солярис» в еженедельнике Przegląd Kulturalny («Пшеглёнд культуральны»/«Культурное обозрение») Кшиштоф Теодор Тёплиц: «<…> Быть может, „Солярис“ Станислава Лема окажется одной из немногочисленных science-fiction, которые лет через пятьдесят можно будет читать без стыда или, пуще того, сочувствия убожеству человеческой фантазии»[520]. Столь же хвалебно отозвались о романе в «Новых ксёнжках»[521], «Экспрессе вечорном»[522] и «Зверчадле»[523].

На 1961 год пришелся творческий и жизненный пик Лема. Он издал не только три романа, два из которых («Солярис» и «Возвращение со звезд») стали классикой мировой фантастики, но еще и потрясающий сборник «Книга роботов», куда включил как старые рассказы (путешествия Ийона Тихого: двенадцатое, четырнадцатое, с двадцать второго по двадцать пятое), так и множество новых: одиннадцатое путешествие Ийона Тихого (о всеобщем приспособленчестве и повсеместной лжи – явная перекличка с «Рукописью, найденной в ванне»), первые четыре истории из «Воспоминаний Ийона Тихого», «Формулу Лимфатера» и «Терминус». Вопреки названию о роботах в сборнике почти не говорилось (Лем в письме Врублевскому признавался, что заглавие сборнику дал случайно[524]). В этой книге интересно не только ее содержание, но и то, чего там нет. А нет там двух противоположных по духу путешествий Ийона Тихого – тринадцатого (антикоммунистического) и двадцать шестого (антиамериканского). Первого явно не пропустила цензура, а второго Лем уже стыдился. Сборник заслужил высокую оценку упоминавшегося Северского своей гротескностью и политической сатирой[525].

Тогда же, в 1961 году, «Магелланово облако» вошло в курс школьной литературы, что вывело Лема в первые ряды официальных писателей (впрочем, польские школьники изучали также «Пепел и алмаз» Анджеевского, даром что этот писатель из бойца партии превратился в диссидента). Кроме того, Лем ради заработка занялся написанием сценариев для телевидения: сначала вышел фантастический мультфильм «Ловушка» по его сценарию (с музыкой Кшиштофа Пендерецкого!), а затем телеспектакль «Верный робот» – изощренная смесь иронической фантастики и детектива. Видимо, тогда же был написан нереализованный сценарий «Марек, Марыся и Евгений» о наделенном сознанием роботе, который бунтует против своего создателя, но вместо покорения мира, чего можно было от него ожидать, не хочет вообще ничего делать, а только читает развлекательные журналы, слушает радио и следит за новостями спорта. Когда же удается его уломать на разработку проектов по осчастливливанию мира, это приводит к катастрофическим последствиям, ибо «атмосфера Версаля и Евангелия охватывает все дома вокруг <…> любовь к ближнему невозможно вынести»[526]. В декабре отрывок из «Солярис» увидел свет на страницах журнала «Знание – сила», в следующем году роман в сокращенном виде был издан рижским журналом «Наука и техника», а затем почти полный вариант в переводе Дмитрия Брускина был опубликован в ленинградской «Звезде» (кстати, Брускин поменял «инопланетянину» пол на мужской – так оно у русскоязычного читателя и закрепилось).

Тем временем «Рукопись, найденная в ванне» произвела впечатление даже на сурового Мацёнга, который похвалил повесть в 12‐м номере «Твурчости», сравнив Лема с Гомбровичем и Кафкой, но не удержался от шпильки: дескать, даже в этой новаторской вещи писатель поднял дежурную для себя тему противостояния человека и механизма, просто механизмом в данном случае выступает сам мир[527]. Коллега Мацёнга, 25-летний специалист по Лесьмяну и Слонимскому Ян Госьлицкий, тоже высоко оценил «Рукопись» в «Жиче литерацке»[528]. А вот по мнению Яцека Вегнера, обозревателя литературного журнала «Камена», скрещение Гомбровича и Кафки не пошло повести на пользу: постоянная смена настроения с беспросветности на иронию мешает понять описанный в произведении мир[529]. В свою очередь 48-летний католический критик Стефан Лиханьский вообще заявил, что лучшим в «Рукописи» было вступление (то самое, которое Лем вставил, чтобы обмануть цензуру), а сам герметичный мир книги не производит сильного впечатления, поскольку не представлена его противоположность, с которой его можно было бы сравнить, да и вообще «Эдем» рассказывал о том же самом убедительнее. В целом Лем, по мнению Лиханьского, обладал уникальным талантом портить капитальные идеи: складывалось впечатление, что его больше всего заботила завязка, а сюжет он выписывал как бы по необходимости. При этом именно Лем (наряду с Борунем), по мнению критика, был наиболее современным польским писателем, так как рассказывал о таких вещах, которых раньше не было. На их фоне самые заслуженные авторы большой литературы выглядели устаревшими, из-за чего, как правило, и не любили произведения Лема. Лиханьский полагал, что Лем создал новый тип фантастики, соединяющий триллер и философию: «Пожалуй, именно здесь, на пересечении дорог раннего Уэллса и Грабиньского, находится „собственное пространство“ творчества Лема»[530].

«Творчество Станислава Лема, наиболее выдающегося представителя польской научно-фантастической литературы, пользуется огромной популярностью среди широких масс читателей, особенно среди молодежи, хотя Лем в принципе никогда не писал книг именно для молодежи», – констатировал неизвестный автор биографической заметки о Леме в журнале «Нове ксёнжки», заодно отметив следующее: «Книги Лема не находятся на одном художественном уровне. Наряду с отличными произведениями имеются слабые, с композиционными ошибками и разрывами структуры»[531]. Пусть так, но зато о Леме подробно писали в популярных журналах «Доокола сьвята» и «Илюстрованы магазын студенцки» («Иллюстрированный студенческий журнал»), и это было признаком если не элитарности, то звездности. А статью о нем в лодзинской газете Głos Robotniczy («Глос роботничы»/«Рабочий голос») озаглавили просто – «Рекордсмен тиражей»[532]. Такая известность не снилась даже «человеку успеха» – Роману Братному, со всеми его бестселлерами, метеорами пролетавшими по небосклону польской литературы. А уж материальный успех Лема… Он выбирал машины по своему вкусу и путешествовал за границей! Какой еще польский писатель мог себе это позволить?

В 1962 году верное писателю «Выдавництво литерацке» выпустило сборник публицистики Лема «Выход на орбиту». Книга была разделена на три части (литературоведческую, естественно-научную и развлекательную), при этом Лем не включил в нее самых ударных своих статей начала 1950-х годов, когда пытался формулировать кредо польского писателя-марксиста. Сборник удостоился подробного и позитивного разбора от 45-летнего военного писателя и литературного обозревателя Станислава Зелиньского (в будущем секретного сотрудника Службы безопасности)[533]. На него в положительном ключе откликнулись также 32-летний филолог, специалист по польской поэзии Анджей Лям[534], Зофья Старовейская-Морстинова из «Тыгодника повшехного»[535]и безотказный Мацёнг[536]. Публицистка «Тыгодника повшехного», кроме того, похвалила и «Рукопись, найденную в ванне». Старовейская-Морстинова вообще регулярно публиковала на страницах католической газеты отзывы на произведения Лема, тем самым популяризируя его творчество среди аудитории, далекой от интереса к фантастике. Лем, конечно, и представить не мог в конце 1940-х, что издание, куда он сунулся от отчаяния, сыграет такую важную роль в его писательской судьбе. Характерно, что именно на страницах этого еженедельника в 1964 году вышло его интервью, где он анализировал собственный писательский путь. Это было своеобразное подведение итогов: «Я ведь у вас, в Тыгоднике Повшехном, дебютировал в 1946 году стихотворениями»[537].

В том же году вышла французская версия «Астронавтов» под названием «Безмолвная звезда». Кроме того, Лем издал в «Литературной газете» статью об американской фантастике, повторив свои тезисы, которые уже представлял в «Твурчости». А в «Иностранной литературе» появилась только что написанная «Стиральная трагедия» – пятое из воспоминаний Ийона Тихого. Кроме того, художник Кшиштоф Дембовский, который в прошлом году сделал по лемовскому тексту мультфильм «Ловушка», создал еще один – «Экскурсия в космос» (тоже с музыкой Пендерецкого), а на ТВ вышел очередной телеспектакль – «Приключения профессора Тарантоги». Лем тем временем перечитывал Набокова, Достоевского и исследователей их творчества[538]. Еще он опубликовал в двух номерах «Новы культуры» большую статью, в которой пытался анализировать литературный процесс с точки зрения кибернетики, – позднее из этого текста вырастет монография «Философия случая»[539]. Кроме того, Лем попал в список рекомендованных к переводу авторов, который польские власти передали в СП СССР. Естественно, значились там только проверенные товарищи, не позволявшие себе никакой фронды. Поэтому в нем не оказалось ни Анджеевского, ни Слонимского, ни Яструна, ни Важика[540].

В апреле – мае 1962 года Лем активно занимался делом Лесницкого – львовского еврея, который проживал в Чехословакии, но потерял жилье и оказался в Польше из-за происков сотрудника чехословацкой госбезопасности. Лем мотался на своем «Вартбурге» по всему Кракову и даже обращался к члену Госсовета Ежи Завейскому – лидеру движения «Знак», пытаясь вернуть Лесницкому потерянное имущество. Щепаньский, описывавший все эти злоключения, не мог взять в толк, зачем Лем помогает этому психу (диагноз «паранойя» ему поставила психиатр Ванда Пултавская из того же «Знака»). Очевидно, судьба Лесницкого показалась Лему, тоже львовскому еврею, близкой, и он, отбросив свой обычный эгоизм и высокомерие, взялся помочь этому человеку, неожиданно обнаружив новую грань своего характера[541].

В ноябре 1962 года Лем в составе писательской делегации посетил СССР. К этому времени он уже представлял из себя экспортный продукт ПНР, особенно выгодный с точки зрения его популярности в Советском Союзе. Визит в СССР оказался вторым после первой поездки в ГДР триумфом Лема. Его приветствовали не как знаменитость – как пророка! На встречи с ним спешили не только простые читатели, но и ученые. Именно здесь Лем обрел то, к чему тщетно стремился в Польше, – признание в научном мире. «Из разговоров с ним создается впечатление, что он смотрит на будущее несколько скептически, – сообщал автор отчета для Иностранной комиссии СП СССР. – Ему кажется, что дальнейший колоссальный прогресс техники может поработить человека, дегуманизировать его <…> В Советском Союзе С. Лему понравилось, по его словам, еще и то, что „здесь есть большая группа научно-фантастических писателей (в Польше я одинок) и что ими интересуются“. Очень доволен остался С. Лем встречами с нашими любознательными читателями»[542]. С таковыми Лем встретился, в частности, в МГУ, где произвел фурор, когда начал отвечать на вопрос, коммунист ли он. «Нет, я не коммунист», – начал Лем, собираясь сказать, что не заслуживает столь высокого звания, но аплодисменты заглушили окончание фразы. Астроном Иосиф Шкловский подарил Лему свою книгу о возможной жизни на других планетах; Борисов (консультант по польской литературе при Иностранной комиссии СП СССР) поделился свежим номером «Нового мира» с рассказом Солженицына «Один день Ивана Денисовича»; Илья Варшавский устроил в честь польского гостя прием у себя в квартире; Лем заглянул к писательнице Ариадне Громовой и побеседовал в Ленинграде с Борисом Стругацким, поразив его способностью поглощать коньяк в неимоверных количествах (чувствовалась закалка: во время работы Лем нередко цедил ликер «Шартрез»)[543]. А еще Лема завалили гонорарами. Он был так восхищен всем этим, что не сильно печалился из-за бытовых неурядиц: в гостинице «Пекин» почему-то для него (члена официальной делегации писателей!) не нашлось номера, и он вынужден был обратиться за помощью в посольство, из-за чего потерял целый день, а в самом посольстве не оказалось свободной печатной машинки, так что Лем не смог быстро написать статью для популяризатора научной фантастики Владимира Дмитревского, как обещал. И еще ему в частном порядке сообщили, что издательство «Знание» не приняло к печати «Солярис», так как не хотело выпускать «экзистенциализма»[544]. Все это были досадные мелочи, ничуть не убившие его позитивного настроя. Однако спустя годы, когда Лем изменит свое отношение к Советскому Союзу, эти неприятности заиграют для него новыми красками.

По возвращении Лем писал Врублевскому: «Формально я был членом делегации Союза польских литераторов, но я практически не пересекался с нашей делегацией. Я вел долгие ночные разговоры, читал в рукописях стихи, и рассказы, и романы, и говорил по 14 часов в сутки, и вернулся такой русифицированный, что первые пару дней делал ошибки в польском языке»[545]. «Сташек вдохновлен интеллектуальной оттепелью в СССР, – писал Щепаньский в дневнике. – Из того, что он рассказывает, самое любопытное – огромный интерес к таким вещам, как телепатия. Какой-то метафизический недогляд»[546].

Тем временем в партии опять повеяло антисемитизмом, что выглядело особенно вызывающе на фоне процесса Эйхмана в Израиле. Новое нагнетание юдофобии было связано с появлением в недрах силовых структур неформальной группировки бывших бойцов Армии Людовой во главе с заместителем министра внутренних дел Мечиславом Мочаром. С легкой руки западных журналистов, членов группировки окрестили «партизанами». Впервые группировка заявила о себе в июле 1961 года, когда вышла в свет книга «Люди, факты, воспоминания», содержавшая интервью с двенадцатью бывшими командирами боевого коммунистического подполья, которые взял секретарь Гомулки, Валерий Намёткевич. Книга была богато оформлена и имела вполне приемлемую цену. Ее немедленно разослали по всем вузовским и школьным библиотекам. В декабре появилась книга воспоминаний Мочара «Цвета борьбы», которую цензура поначалу сочла опасной из-за ряда антисоветских и антисемитских намеков, но затем с позволения Политбюро все же допустила к печати[547]. К 1970 году эта книга выдержала одиннадцать переизданий, в 1964 году ее ввели в обязательный курс начальной школы, а в 1965 году перенесли на экран. «Партизаны», а вернее, их лидер Мочар сумели привлечь на свою сторону ПАКС, располагавший широкой сетью издательств и прессы, а также заручиться поддержкой некоторых литераторов. Один из них, Збигнев Залуский, издал в октябре 1962 года книгу «Семь главных польских грехов», в которой на основании исторического материала брался защищать патриотические ценности от «глумления» циников. Многие сочли это произведение манифестом нарождавшейся группировки[548]. В 1964 году Мочар занял пост министра внутренних дел. Одновременно он возглавил Союз борцов за свободу и демократию (ZBoWiD) – единственную ветеранскую организацию Польши. При нем в эту структуру начали широко допускать бывших солдат и офицеров Армии Крайовой, прежде дискриминируемых властями[549]. «В ЗБоВиДе уже стало немодным говорить в критическом плане о военных просчетах или буржуазном характере армии санацийной Польши, – возмущалось советское посольство в 1970 году. – Молодежь, считают збовидовцы, должна непременно знать историю героических деяний польской армии в 1939 году. А почему бы молодежи не рассказать о доблести поляков, сражавшихся в 1939 году на восточном фронте, предлагают отдельные руководители ЗБоВиД, то есть о тех „героях“, которые стреляли в солдат Красной армии? Или почему бы не сообщить народу „всю правду о соглашении „Риббентроп – Молотов““?»[550] Другими словами, Мочар сделал ставку на патриотизм, пытаясь создать этакий национал-коммунизм – то, что потом Чаушеску удастся внедрить в Румынии.

Охлаждение политического климата и усиление антисемитизма в партии ярко проявились в начале 1962 года, когда прошли похороны журналиста Генрика Холланда (отца кинематографистки Агнешки Холланд). 41-летний Холланд был одним из наиболее заслуженных публицистов Польши. Коммунист с довоенным стажем, он первым из рядовых членов партии в апреле 1956 года на собрании варшавского партактива с участием Охаба поставил вопрос о реабилитации Гомулки[551]. Встречаясь по роду деятельности с начальником Бюро прессы ЦК ПОРП Артуром Старевичем, Холланд услышал от него теперь всем известную историю, поведанную Хрущевым, об обстоятельствах ареста Берии. Хотя рассказ этот уже несколько раз публиковался на страницах западной печати, в Польше к появлению подобного рода «утечек» относились настороженно. Холланд передал услышанное от Старевича знакомой журналистке Алиции Завадской, муж которой был репортером парижской газеты «Монд». В квартире Завадской и ее супруга в то время действовала подслушивающая аппаратура, поэтому каждое слово, сказанное там, немедленно становилось достоянием Службы безопасности. 21 декабря 1961 года к Холланду явились сотрудники госбезопасности, которые предъявили ему обвинение в шпионаже и ордер на обыск. Журналист не стал дожидаться суда, а покончил с собой, выбросившись из окна на глазах у работников госбезопасности.

На похороны Холланда собрались до 250 человек, среди которых было немало оппозиционно настроенных журналистов и ученых, а также множество партфункционеров еврейского происхождения. Подобная демонстрация вызвала большое недовольство Гомулки. Немедленно была образована комиссия Политбюро, которая начала по одному вызывать некоторых участников похорон и спрашивать их, зачем они пришли на погребение Холланда[552].

Тогда же со скандалом столичное руководство закрыло Клуб кривого колеса. Один из членов его правления, социолог Витольд Едлицкий, сразу же эмигрировал в Израиль, где написал нашумевшую статью «Хамы и евреи», изданную в декабре 1962 года парижской «Культурой». Едлицкий писал, что события 1956 года были не спонтанным общественным движением за демократизацию и суверенитет, а всего лишь следствием внутрипартийной борьбы между реформаторами-«евреями» и консерваторами-«хамами» (названными так за рабоче-крестьянское происхождение и неотесанность). По мнению Едлицкого, подлинными поборниками десталинизации были как раз «хамы» – сторонники Хрущева, в то время как бывшая сталинская гвардия в лице «евреев» только разыгрывала карту либерализма, чтобы таким образом завоевать популярность в народе и остаться у власти после потрясения, вызванного разоблачением культа личности. Причиной же ужесточения режима после событий октября 1956 года была не угрожающая позиция СССР, а победа одной из фракций («евреев»). «В 1956 году польский народ был заинтересован в сохранении внутренней грызни во власти, а не в поддержке одной из сторон. Только благодаря тому, что власть тогда была разрозненна и слаба, оказалась возможной та демократизация, которая была осуществлена между VI и VIII пленумами ЦК ПОРП», – писал социолог[553]. Позднее, продолжал автор, Гомулка расправился с крайними «хамами» и начал постепенно избавляться также от прежних союзников-«евреев», уступая желанию низов партаппарата, которые всегда смотрели на тех косо. Вследствие этого к началу 1960-х назрело новое столкновение, каковое, согласно автору, могло сыграть положительную роль в деле дальнейшей демократизации режима, но при условии, что население страны перестанет пассивно наблюдать за происходящим.

Статья получила резонанс среди польской интеллигенции, и без того встревоженной постепенным сворачиванием оттепели. Уже в 1960 году Административный отдел ЦК возглавил одиозный «генерал – газовая труба» Виташевский, а Секретариат ЦК выпустил ряд циркуляров, направленных на «усиление бдительности» партийных органов в разных областях культуры (кинематографии, изобразительных искусствах, на радио, телевидении)[554]. В декабре 1961 года Секретариат поручил Отделу культуры ЦК изменить методы работы в Союзе польских литераторов и более решительно проводить там политику партии, а также усилить надзор за издательской деятельностью; предписал воеводским комитетам ПОРП и Министерству культуры более пристально следить за театральным репертуаром; распорядился создать партийную комиссию для изучения ситуации в кинематографии[555]. Еще более ужесточить свой курс подстегнули польскую власть жесткие выступления Хрущева и его главного идеолога Ильичева в декабре 1962 года и марте 1963 года перед советскими деятелями искусства. Отдел культуры ЦК ПОРП воспринял их как руководство к действию.

Весной 1963 года были закрыты популярные еженедельники «Нова культура» и «Пшеглёнд культуральный», что напрямую затронуло Лема, который в то время публиковал на страницах «Пшеглёнда» отрывки из своей монографии «Сумма технологии» (откуда, между прочим, о ней узнал физик Владислав Капусциньский, начавший весной 1964 года переписку с Лемом[556]). Волевым решением журналы были объединены в одно издание, что стало большой неожиданностью. Несмотря на периодические перестановки в составах редколлегий и критические замечания в адрес публикуемых материалов, в целом позиции еженедельников выглядели прочными. Особенно это касалось «Новы культуры», где до декабря 1961 года пост главного редактора занимал Стефан Жулкевский. За множеством забот в других учреждениях ему было недосуг заниматься журналом, поэтому фактически его обязанности выполняла энергичная журналистка Алиция Лисецкая. В 1961 году коллектив еженедельника решил присудить премию за лучшую книгу года писателю Яцеку Бохэньскому и его роману «Божественный Юлий» (о временах Юлия Цезаря). Эта книга, содержавшая анализ механизмов действия абсолютной власти, была воспринята соответствующими органами ПОРП как намек на современность. Журналу не только запретили награждать писателя, но и в очередной раз перетасовали состав редакции, убрав из нее Жулкевского и Лисецкую[557].

Решение о слиянии двух журналов готовилось в спешке, о чем свидетельствует тот факт, что еще в середине мая 1963 года не был известен не только состав редакции нового издания, но даже его название[558]. Лишь 23 мая был назначен главный редактор (тот самый Януш Вильгельми, который когда-то хвалил Лема), а журналу присвоили рабочее название «Культура» (явно в противовес парижской тезке)[559]. Учитывая поднявшееся недовольство, Гомулка пообещал лично встретиться с главредами обоих ликвидированных изданий и оговорить условия дальнейшего трудоустройства их коллективов[560]. Пока же новый еженедельник подвергся общему бойкоту со стороны интеллигенции, причем не только «фрондирующей», но и вполне лояльной режиму. Дело дошло до того, что 13 ноября 1963 года редколлегия «Культуры» обратилась к заведующему Отделом культуры ЦК с жалобой на «кампанию травли», развернутую на страницах польской печати и поддержанную радио «Свободная Европа»[561]. Лем в этой кампании не участвовал – напротив, в январе 1964 года он издал в новой газете горделивую заметку с перечислением своих издательских успехов[562].

Но все это было лишь вступлением к XIII пленуму ЦК ПОРП (июль 1963), где Гомулка констатировал, что на идеологическом фронте заметны слабости и недоработки, а значит, надо укрепить это направление деятельности. В частности, он потребовал прекратить «лечение сном» неблагонадежных партийных литераторов и поставить вопрос об их политическом облике. Во исполнение этого наказа ЦК вернулся к мысли образовать Идеологическую комиссию для борьбы с «чуждым влиянием». Кроме того, пленум вывел из состава ЦК Романа Замбровского – наиболее влиятельную фигуру среди «евреев»[563].

XIII пленум многие восприняли как конец оттепели. Среди краковских журналистов и литераторов раздавались голоса, что «Пленум свидетельствует об окончании октябрьской свободы… независимо от того, что на нем говорилось и в какой форме», что «снова придется писать на заказ», а пространство свободы, и без того небольшое, будет еще больше сужено[564]. «Серьезные писатели сумеют пережить трудный период, так как имеют на это средства, – говорилось в этих кругах. – Наилучшие же условия созданы сейчас молодым карьеристам и „позитивным“ графоманам»[565]. Недовольство охватило даже лояльных писателей. На закрытом заседании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ, где планировалось задать жесткий курс в отношении литературной оппозиции, вдруг зазвучали голоса против натягивания вожжей, а еще был поднят вопрос о растущем антисемитизме в стране[566].

Параллельно обострилась международная обстановка. В январе 1961 года в Конго расстреляли бывшего премьера Патриса Лумумбу, что вызвало чрезвычайно резкую реакцию СССР, увидевшего в этом (не без оснований) руку «империалистов». 13 августа 1961 года восточногерманские власти за одну ночь обнесли стеной Западный Берлин. В сентябре СССР начал регулярные испытания ядерных бомб, в ходе которых взорвал на Новой Земле «царь-бомбу», вызвав панику в Северном полушарии. В октябре случилось противостояние на КПП «Чарли» в Берлине, где навели друг на друга дула американский и советский танки. Чуть раньше в том же месяце прошел XXII съезд КПСС, поднявший новую волну десталинизации на фоне советско-китайского конфликта. Через год случился Карибский кризис, едва не вызвавший атомную войну.

Под стать политической атмосфере была и погода: в январе 1963 года в Польше выпало огромное количество снега и ударили лютые морозы, что Лем связал с очередными испытаниями ядерных бомб. Он, переживший Вторую мировую войну, с огромной тревогой наблюдал, как мир уже которое десятилетие балансирует на краю пропасти: то блокада Берлина, то Корейская война, то Суэцкий кризис, то обострение вокруг Кубы. Все это вгоняло Лема в депрессию, от которой он спасался работой. Именно в таком состоянии, усугубленном приступами стенокардии, был написан «Солярис». Другими отдушинами были: забота о двух собаках, которые в этот период жили у Лемов; катание на лыжах в Закопане и путешествия (осенью 1961 года Лем с женой прокатился по Югославии, а в 1963 году посетил Грецию). Он хотел съездить и в Париж к Блоньскому, который пребывал там на стипендии, но передумал из-за отсутствия валюты и нежелания ходить по кабинетам для оформления загранпаспорта[567]. В перспективы строя Лем уже не верил. «Капитализм отвратителен, но обладает одним достоинством: сохраняет надежду… на социализм, – говорил он Щепаньскому в марте 1963 года. – При коммунизме уже нет никакой надежды»[568]. Поэтому его немало раздосадовало, когда Хуссарский в том же году втихаря отправил в СССР их совместную ура-коммунистическую пьесу «Яхта „Парадиз“», рассчитывая, должно быть, урвать кусочек славы знаменитого приятеля. Нет сомнений, что в СССР пьесу издали бы, но Лем выступил решительно против. «Я считаю, что эта вещь политически не выдержанная и художественно не качественная, и я не могу ни в коем случае согласиться на ее выпуск, – написал он Дмитрию Брускину 1 октября 1963 года. – И, пожалуйста, очень Вас прошу, чтобы Вы прекратили ее перевод. Буду очень признателен. Тем более что Хуссарский послал пьесу без моего ведома и согласия моего не спрашивал. Эта пьеса, написанная в самые тяжелые годы, меня может только скомпрометировать»[569].

В 1962 году на экраны вышел очередной телеспектакль по прозе Лема («Профессор Зазуль» – на сюжет третьего из воспоминаний Ийона Тихого). Казалось, Лем нашел золотую жилу. В 1963 году был издан его очередной сборник «Лунная ночь», содержавший целых четыре пьесы для телевидения: кроме уже экранизированного «Верного робота», там были три истории о профессоре Тарантоге: «Путешествие профессора Тарантоги», «Черная комната профессора Тарантоги», «Странный гость профессора Тарантоги». Еще присутствовали: новый рассказ о Пирксе «Условный рефлекс», «Стиральная трагедия» и философско-фантастические «Записки всемогущего» (в оригинале – просто «Записки»), являвшие собой результат размышлений Лема о Боге и сознании. На сборник, привычно в восторженных тонах (и совершенно заслуженно), откликнулись издания в диапазоне от католического «Тыгодника повшехного» до официозной «Культуры»[570], даже «Трыбуна люду» пропела панегирик Лему[571], а во «Вспулчесности» вышла большая литературоведческая статья о его творчестве[572].

Наконец, в январе 1963 года к Лему обратился Союз кинематографистов СССР с предложением экранизировать «Солярис». Лем засомневался, ему казался более подходящим для съемок «Непобедимый», кроме того, он настаивал, чтобы режиссером выступил Сцибор-Рыльский. Переговоры шли целый год, пока советская сторона не прервала их[573]. Тем временем в Чехословакии нежданно-негаданно сняли фильм «Икар-1» по мотивам «Магелланова облака». В том же 1963-м году фильм завоевал Большой приз на фестивале научно-фантастических фильмов в Триесте. Лема обо всем этом не поставили в известность и, понятное дело, никак не отблагодарили финансово. Живи он в стране, где уважалось авторское право, то мог бы подать в суд за плагиат, но в советском блоке никто не имел понятия об интеллектуальной собственности, так что Лему оставалось лишь негодовать[574]. И вряд ли его утешил бы тот факт, что режиссером фильма выступил Йиндржих Полак – будущий корифей фантастического жанра в чехословацком кинематографе. Впрочем, несоблюдение авторских прав имело и обратную сторону: благодаря этому на русский свободно переводились научные публикации капиталистического мира, которые Лему исправно пересылали Дмитрий Брускин и Ариадна Громова. Если бы не это, он не написал бы «Сумму технологии»[575]. Лем не оставался в долгу и отправлял своим русским переводчикам то, что было недоступно в СССР, – например, произведения Кафки[576].

Катастрофа вторая

Неотступное прошлое

В шестидесятые годы, когда молодая кибернетика считалась «буржуазной лженаукой», я бывал в советской Москве, где принимал участие в беседах с различными учеными, тайно изучавшими кибернетику. Этот запрет не огорчал меня, поскольку я понимал, что если Советы так и будут запрещать кибернетику, то, без сомнения, это ускорит их глобальное поражение, причем не только в области вооружений, но и в космосе, где от астронавтики русским останутся рожки да ножки.

Станислав Лем, 1997[577]

4 мая 1964 года Гомулка в здании ЦК встретился с членами Главного правления СПЛ. Причиной было письмо тридцати четырех писателей и ученых, направленное в марте премьер-министру Циранкевичу с требованием увеличить количество бумаги на выпуск современной литературы и смягчить цензуру. Текст письма озвучило радио «Свободная Европа», что вызвало грандиозную разоблачительную кампанию в польской прессе. Солировали в ней Махеек и Вильгельми: первый назвал подписантов «идейными тарговичанами, льющими воду на мельницу заграничных пропагандистов» (по имени Тарговицкой конфедерации, обратившейся в 1792 году за помощью к Екатерине II в борьбе против короля Речи Посполитой), а второй взялся рассуждать об «известных центрах», заинтересованных в дестабилизации страны «перед съездом Партии и празднованием 20-летия Государства»[578].

Гомулка увидел во всей этой истории руку Слонимского и на основе данных госбезопасности описал собеседникам путь, каким письмо проникло за границу. Первому секретарю и в голову не пришло скрывать, что репрессивные органы следят за литераторами и перлюстрируют их корреспонденцию[579]. Писатели, впрочем, и без Гомулки отдавали себе отчет, что их письма просматриваются. Совершившие поездки за железный занавес, сверх того, обязаны были отчитываться перед милицией о том, чем занимались и особенно с кем встречались[580].

«Письмо 34-х» оказалось полной неожиданностью для правящей верхушки. В начале 1960-х казалось, что власть сумела раздавить основные очаги «ревизионизма» в науке и культуре. Проводники партийной линии в Союзе польских литераторов бодро рапортовали начальству о замирании оппозиционной деятельности[581]. Окончательным ударом по недовольным в рядах партийных писателей должно было стать дробление первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ и перевод некоторых ее членов в парторганизации больших предприятий. Этот план, заимствованный у советских коллег, был предметом беседы Эдварда Охаба с представителем исполкома первичной парторганизации СПЛ в декабре 1961 года и встретил полное одобрение[582].

Однако в конце ноября 1962 года на заседании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ с резкой критикой работы исполкома и правления СПЛ выступила Алиция Лисецкая. По ее мнению, некие самозванцы (речь шла о Путраменте) взяли на себя роль посредников и неправильно информировали руководство партии о ситуации в литературном сообществе. Именно по этой причине сложилась ситуация, когда из-за действий цензуры советская литература (якобы) пользовалась куда большей свободой у себя в стране, чем польская в ПНР. Лисецкая потребовала перевыборов исполкома парторганизации и 90 % правления Союза польских литераторов. Ее поддержали Ворошильский, Пшемский, Казимир Брандыс и некоторые другие партийные писатели[583]. В преддверии очередного съезда СПЛ, намеченного на декабрь 1962 года, такая критика казалась довольно опасной. Впрочем, обнадеживающим фактом для власти явилось то, что ряд закоренелых «ревизионистов» решили не баллотироваться в делегаты съезда[584]. И действительно, несмотря на выпады против цензуры в некоторых выступлениях, в целом критика в адрес этого ведомства звучала на съезде куда более умеренно, чем четырьмя годами ранее, и носила характер скорее нареканий, чем требований. На этом фоне едва ли не самой острой явилась речь Ивашкевича, который упрекал власть в неумении прислушиваться к зачастую праведному гневу писателей и выражал озабоченность ухудшением их материального положения. Главным же вопросом, обсуждавшимся на съезде, стал острый дефицит бумаги для художественной литературы[585].

Проблема эта была не нова. Еще в январе 1961 года первичная парторганизация обращалась с резолюцией в партийные структуры, прося незамедлительно разобраться с создавшейся ситуацией, ибо она угрожает развитию социалистической культуры[586]. В сентябре 1961 года уже заведующий Отделом культуры ЦК Винценты Красько проинформировал Охаба о положении в издательском деле. Он сообщал, что по количеству названий план выдачи бумаги сокращен на 15 %, по тиражам – на 20 %; самым значительным ограничениям подверглись художественная и детская литература – на 30 %, учебники были переведены на многолетнее использование; зато была несколько поднята планка для специальной литературы, книг современных польских писателей, а также изданий, имеющих важность с точки зрения «идеологической борьбы»[587]. В марте 1962 года Отдел культуры ЦК отчитался о результатах политики экономии бумаги: тиражи современной литературы повышены на 10 %, экзамен по многократному использованию учебников успешно сдан; в целом писатели стали отходить от темы сведения счетов со сталинизмом и начали более оптимистично смотреть на настоящее. Однако, отмечалось с сожалением, 1961 год не принес сколько-нибудь заметных произведений в русле соцреализма; более того, допущен ряд «ошибок», таких, как «Божественный Юлий» Бохэньского и произведения Козьневского, Выгодского и Герхарда об аппарате госбезопасности (все трое, что интересно, были лояльными власти коммунистами, а Козьневский – еще и сексотом). Последние три книги, «к счастью», не успели выйти из печати[588]. В конце ноября 1962 года Отдел культуры направил новую докладную записку «наверх» с существенно иными оценками. Подводя итог издательской политике за период с 1950 года, авторы записки с тревогой указывали на значительное сокращение тиражей, причем не только в сфере художественной литературы, но и во всех вообще областях. Вследствие недостаточных инвестиций и нехватки сырья возник острый дефицит бумаги. Все это вызывает пессимизм в писательской среде, указывалось в записке. Хотя по уровню изданий уверенно лидирует современная литература, в массе своей это слабые произведения[589]. Лема тоже коснулась эта проблема: в конце мая 1962 года он извинялся перед Брускиным, что не может послать ему своих книг, так как у него их просто нет, а переизданий ждать не приходится из-за недостатка бумаги[590].

Такое положение усугублялось удручающим материальным положением писателей. Об этом сообщал секретарь первичной парторганизации Витольд Залевский в июле 1962 года, указывая, что эта ситуация серьезно подрывает авторитет Ивашкевича и всего правления СПЛ[591]. Дабы предотвратить возможные эксцессы, власть решила заблаговременно подготовиться к съезду писателей. 5 декабря 1962 года член Политбюро Рышард Стшелецкий провел встречу с Ивашкевичем, Путраментом и Залевским[592]. Протокола беседы не сохранилось, но из речи Путрамента на съезде СПЛ можно сделать вывод, что высокопоставленный партиец объяснял нехватку бумаги тем, что ведомство, занимавшееся внешней торговлей, пыталось в трудной экономической ситуации продавать бумагу за рубеж, вместо того чтобы направлять ее на внутренний рынок[593]. Это, конечно, не могло обрадовать писателей, но с успокоительной речью выступил Красько, который заявил, что соответствующим органам власти известны все проблемы литераторов, однако решать их надо не на съезде СПЛ, а в других местах[594].

XIII пленум ЦК ПОРП, казалось бы, должен был окончательно задушить любое недовольство в творческой среде, однако произошло обратное. 17–18 января 1964 года в Варшаве было созвано расширенное заседание Главного правления СПЛ. По данным Службы безопасности, о его созыве ходатайствовала «группа „Европы“», хотя официальная инициатива исходила от Ивашкевича. Судя по всему, оппозиция воспринимала это собрание как решительную схватку и тщательно готовилась к нему: в конце декабря и в первой половине января участники писательской «фронды» провели две неформальные встречи, где обсудили тактику действий. На заседании присутствовали до двухсот человек, съехавшихся со всей Польши. Многие выступавшие остро критиковали работу правления, действия цензуры и всю культурную политику партии. В этой связи не раз вспоминалось упразднение «Новы культуры» и «Пшеглёнда культурального» и создание на их базе «Культуры» – этого «худшего из всех возможных журналов», по выражению Слонимского, поскольку он «действует под охраной цензуры <…> и с ним нельзя полемизировать». Несмотря на то что такие взгляды получили отпор со стороны лояльных партии писателей, в целом, как подытожили авторы информационной записки для госбезопасности, «нынешний пленум <…> не сильно отличался от съезда писателей во Вроцлаве»[595]. По окончании собрания оппозиция продолжала проводить неофициальные встречи, где среди прочего обсуждалась возможность создания «блока самообороны» для защиты польской культуры[596]. 5 февраля 1964 года прошло общее собрание варшавского отделения СПЛ, где снова поднимался вопрос о недостатке бумаги и бесцеремонном вмешательстве цензуры в творческий процесс. На этом собрании оппозиции удалось добиться избрания одного из своих участников – Павла Хертца – в члены правления. 24 февраля в Варшаве без согласия большинства правления прошла встреча «писательского актива» для выработки общей позиции по вопросу создания, взамен распущенных еженедельников, нового журнала и обращения с этим требованием к власти (причем с такой инициативой выходили также писатели, вовсе не причастные к оппозиции)[597].

Наконец, 14 марта грянул гром. Тридцать четыре заслуженных представителя польской науки и культуры (среди них Анджеевский, Хертц, Рудницкий, Котт, Яструн, Дыгат, Выка, Важик, Домбровская, Парандовский, Котарбиньский, Турович, Киселевский и др.) направили письмо на имя премьер-министра Юзефа Циранкевича, в котором заявляли: «Ограничение количества бумаги на издание книг и журналов, а также ужесточение цензуры создают угрожающую ситуацию для развития национальной культуры. Мы, нижеподписавшиеся, признавая наличие общественного мнения, права на критику, свободную дискуссию и правдивую информацию необходимым элементом прогресса, движимые гражданской заботой, требуем изменения культурной политики в духе прав, гарантированных Конституцией польского государства и сообразных с благом нации».

Две недели власть никак не реагировала на это письмо. Между тем в литературном сообществе начали шириться комментарии относительно него. Варшавские литераторы и журналисты, согласно донесениям госбезопасности, восприняли эту новость со смесью злорадства и снисходительной усмешки. Те из представителей печатных изданий, которые подвергались нападкам со стороны оппозиционеров, надеялись, что этот шаг заставит власть перейти к решительным мерам против непокорной интеллигенции. Многие высказывались в том смысле, что ситуация, конечно, тяжелая, но подобные выступления не принесут ничего, кроме новых неприятностей. Составителей письма называли «донкихотствующими стариками». «Большинство <…> журналистов согласны во мнении, что, во-первых, руководство партии и правительства должно официально выразить свое отношение к высказанным упрекам <…> а во-вторых, передача подобных документов в западные страны заслуживает резкого осуждения», – доносили работники госбезопасности[598]. Некоторые из тех, кто позитивно отнесся к факту отправки письма, критиковали его авторов за отсутствие конкретики и вовлечение в затею «реакционных» деятелей (таких, как бывший премьер эмигрантского правительства Станислав «Цат»-Мацкевич). «Волнение по поводу письма вышло за границы литературного сообщества, – констатировала Служба безопасности МВД в майском отчете. – <…> Оно вызвало многочисленные комментарии творческой интеллигенции, ученых и журналистов, выдержанные в негативном для партии духе. Отмечены также отдельные случаи письменной благодарности участникам группы „34-х“. Им выражают признательность „за мужественную и патриотическую позицию в деле защиты польской национальной культуры“»[599].

Поняв, что шила в мешке не утаишь, власть перешла к действиям. Представитель польского МИДа провел пресс-конференцию для репортеров четырех западных агентств, где высказал официальную позицию власти по этому вопросу. Одновременно на всех подписантов обрушились репрессии: им запретили печататься, выступать в СМИ и выезжать за границу. Служба безопасности начала расследование по делу об утечке информации за рубеж. В западных СМИ начались акции в защиту репрессируемых. С протестом против ущемления свободы слова в Польше выступили многие деятели культуры: Гор Видал, Роберт Пенн Уоррен, Сол Беллоу, Элиа Казан, Норман Майлер, Артур Миллер и другие. В этой ситуации Ивашкевич, находясь в Италии, направил послание Циранкевичу. В нем он назвал «Письмо 34-х» «идиотским шагом серьезных вроде бы людей», но осудил их преследование. Само «Письмо» он счел опосредованным вотумом недоверия себе как председателю Главного правления СПЛ, в связи с чем просил отставки[600]. Отставка эта принята не была. 8 апреля часть подписантов (Выку, Дыгата, Анджеевского, Рудницкого, Котарбиньского, Домбровскую, Парандовского и др.) пригласили на встречу с Циранкевичем. На ней также присутствовали Пшибось, Путрамент, научный секретарь Польской академии наук и член ЦК Генрик Яблоньский, директор Института социологии и философии ПАН Адам Шафф (ведущий партийный идеолог), а также вице-председатель Главного правления СПЛ Александр Малишевский. Судя по всему, Шафф и Яблоньский были призваны идеологически обеспечить дискуссию, Путрамент представлял партийных писателей, Малишевский заменял отсутствовавшего Ивашкевича, а Пшибось должен был воздействовать на оппозиционеров как пример «исправившегося» творца (в 1962 году он заявил о «пересмотре своего отношения к социализму», то есть об отходе от оппозиции[601]). Как явствует из рассказов участников этой встречи, активнее всех атаковали подписантов Шафф и Пшибось, в то время как Циранкевич разыгрывал благодушного хозяина и сокрушался по поводу того, что содержание «Письма» стало известно заграничной прессе[602].

Власть наносила контрудары сразу по нескольким направлениям. Очень быстро были выявлены и задержаны лица, причастные к распространению «Письма» (среди таковых оказался, например, Липский). В прессе развернули массированную кампанию, в ходе которой обвиняли подписантов в том, что своими действиями они играют на руку враждебным центрам за рубежом. На них стали давить, чтобы они написали опровержение «заграничных инсинуаций» о репрессиях, будто бы постигших подписантов. Многие поддались этому натиску. 22 апреля в «Таймс» появилось заявление десяти польских ученых и литераторов, поставивших свои подписи под «Письмом», о том, что они отмежевываются от «антипольской кампании», раздутой в западных СМИ, и решительно протестуют против измышлений о санкциях, обрушившихся на подписантов[603]. 70-летний литературовед Конрад Гурский, явно смущенный резонансом, который получило «Письмо», 1 апреля обратился в Службу безопасности Польши с подробным рассказом о том, как готовилась эта акция[604]. 26 апреля он отправил в газету «Жиче Варшавы» заявление, в котором каялся в своем участии в «Письме 34-х»[605]. Не избежал сомнений и физик Леопольд Инфельд – живая легенда польской науки, сотрудничавший некогда с Эйнштейном. Он подписал и «Письмо 34-х», и «Письмо 10-ти», а затем выступил с собственным обращением к главному редактору еженедельника «Политика» Мечиславу Раковскому, в котором протестовал уже против ложной интерпретации «Письма 34-х» на страницах этого издания[606]. Остальные подписанты из числа тридцати четырех оказались более стойкими и отказались поставить свои подписи под «Письмом 10-ти»[607]. Более того, польский Пен-клуб, ведомый Яном Парандовским, в начале мая большинством голосов отклонил проект резолюции, направленной против исполкома Международного Пен-клуба, который осуждал репрессии в отношении подписантов[608]. Тем временем власть развернула новую акцию, теперь уже среди литераторов, призывая их подписать протест против «вмешательства радио „Свободная Европа“ во внутренние дела Польши». С этой инициативой выступил член Политбюро Зенон Клишко, обращаясь к делегатам съезда писателей западных земель в Познани. Он назвал «Письмо 34-х» делом «нескольких поджигателей», озабоченных не благом польской культуры, а совсем иными целями и находящихся под влиянием западной пропаганды[609].

Однако подписи пришлось собирать с большим трудом. Среди тех, кто отказался поставить свою подпись, оказалось свыше тридцати членов первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ – и это при том, что члены партии должны были подписывать, так сказать, автоматически. Не поставил своей подписи и член Госсовета, лидер движения «Знак» Ежи Завейский; отказался подписывать документ известный паксовский писатель Ян Добрачиньский. Нет там и подписи Лема. Многих пришлось уламывать, грозя разными карами. Не обошлось без фальсификаций: среди участников «фолькслиста», как его иронически прозвали писатели, обнаружился умерший литератор, в связи с чем Анджеевский задался вопросом: «В каком свете это выставляет столь же покойного Кручковского?»[610] В итоге удалось собрать 600 подписей из 1000[611]. Но даже те, кто подписал протест, зачастую выражали свое недовольство сложившейся ситуацией. Тем временем готовилась встреча Гомулки с президиумом правления СПЛ. Из всего этого литераторы сделали вывод: «<…> Четыре года делегация писателей добивалась встречи с Владиславом Гомулкой; но произошло это лишь после протеста 34-х. Стало быть, протест принес результаты»[612]. Другим выводом было то, что конфликт начинает переходить «из фазы истерической в фазу историческую»[613].

12 июня 1964 года наступил следующий раунд борьбы. В этот день прошло общее собрание варшавского отделения СПЛ для избрания делегатов на съезд писателей, который должен был состояться в сентябре в Люблине. По итогам голосования в число делегатов попали шесть подписантов «Письма 34-х» и двадцать один литератор, отказавшийся принять участие в протесте против деятельности радио «Свободная Европа», причем эти последние набрали наибольшее количество голосов. Одновременно проиграли выборы большинство лояльных писателей и публицистов. В поддержку «Письма 34-х» выступила живой классик Мария Домбровская. Она дала отповедь словам Клишко, произнесенным на писательском съезде в Познани, перечислила все репрессии, постигшие подписантов, и потребовала прекратить их. Кроме того, знаменитая писательница заявила, что «Письмо 34-х» было не более чем сигналом о проблеме, а не протестом, и обвинила Ивашкевича в том, что он не сумел стать посредником в улаживании конфликта[614]. Речь Домбровской, как отметила Служба безопасности, «была встречена бурными аплодисментами и вставанием с мест большинства собравшихся»[615]. После этого разгорелась горячая дискуссия, в ходе которой cо стороны представителей правления СПЛ и членов ПОРП слышалось немало критики в адрес Домбровской и «Письма 34-х», в то время как люди, не связанные с партией, активно защищали коллегу. «Ревизионисты» и литераторы левого толка (Котт, Анджеевский, Яструн, Слонимский, Важик) предпочли устраниться от спора и все, как один, отказались баллотироваться в делегаты съезда[616].

Резонанс от выступления Домбровской получился огромный. Впервые писательница такого уровня дала окорот начинаниям партийной верхушки. Для Гомулки, высоко ценившего творчество Домбровской, этот удар был особенно болезненным. Но, чтобы не усугублять дело, репрессии против подписантов были свернуты. Более того, как выразился затем Ворошильский, для писателей наступило время золотой вольности. С писателями вдруг стали встречаться члены ЦК, у них брали интервью на радио.

18–21 сентября 1964 года прошел люблинский съезд писателей. В силу того, что съезд этот был юбилейным (отмечалось 20-летие Народной Польши), на нем, кроме министра культуры Галиньского и руководителя Отдела культуры ЦК Красько, присутствовали Гомулка и Клишко. Открывая съезд, Ивашкевич обрушился с резкой критикой на подписантов «Письма 34-х», припомнив некоторым из них ту неблаговидную роль, которую они играли в период насаждения соцреализма. Ивашкевич взял под защиту деятельность СПЛ после 1945 года и указал, что ситуация была бы куда лучше, если бы не «Письмо 34-х». Затем слово взял Гомулка. Он подробно остановился на успехах Народной Польши, в том числе в области культуры, не преминув уколоть литературную оппозицию: «<…> Только слепцы и люди, не высовывающие носа из варшавских кафе, могут этого не видеть». Далее первый секретарь ЦК заявил, что, кроме философии отчаяния, есть еще философия надежды, представленная марксизмом-ленинизмом: «И мы стремимся к тому, чтобы философия марксизма стала философией всех наших творческих работников». Развивая свою мысль, Гомулка неожиданно вспомнил Сталина, деятельность которого, по утверждению оратора, принесла Польше немало пользы[617]. Речь Гомулки была встречена на ура провластными литераторами, оппозиция же предпочла смолчать, хотя в кулуарах выражала свое недовольство[618]. Прения разгорелись лишь под занавес съезда, когда началось обсуждение проекта изменений устава СПЛ. Одна из предлагаемых поправок гласила, что членом СПЛ может быть только гражданин Польши. Если бы поправка прошла, из состава организации исключили бы лиц, эмигрировавших из страны (например, Марека Хласко). Однако после бурной дискуссии это изменение не было принято.

5 октября прошло открытое собрание первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ. На нем большую полемическую речь произнес Клишко. Поскольку его выступление задумывалось как опровержение слов Домбровской, на собрание пригласили всех членов варшавского отделения СПЛ. «Никогда еще ни одно собрание во дворце на Краковском Пшедместье (местопребывание варшавского отделения СПЛ. – В. В.) не пользовалось такой популярностью, – отмечает свидетель событий. – В зале не хватало мест не только для сидящих, но даже для стоящих, так что пришлось открыть двери в переполненный коридор»[619]. Сначала была зачитана стенограмма выступления Домбровской на собрании 12 июня (сама писательница была больна и отсутствовала), затем слово предоставили Клишко. Его речь была наполнена многочисленными выпадами против Антония Слонимского и 72-летнего автора военных репортажей Мельхиора Ваньковича, которых власть сочла главными виновниками возникшей ситуации в связи с «Письмом 34-х». Опираясь на материалы следствия, представитель партийной верхушки изобразил весь ход событий как хорошо спланированную акцию по дискредитации Народной Польши[620].

После того как он сошел с трибуны, председательствующий Путрамент предложил всем желающим высказать свое мнение по поводу услышанного. С ответными речами выступили некоторые беспартийные подписанты «Письма 34-х» (тот же Слонимский, например), а также ряд других литераторов. В примирительном духе было выдержано выступление Ивашкевича, который признал частичную ответственность власти за произошедшее и заявил: «<…> Ни на минуту не допускал я мысли, что письмо 34-х было написано на потребу заграницы». В конце собрания вновь поднялся Клишко и в довольно взволнованном тоне (вероятно, экспромтом) принялся растолковывать присутствующим мотивы тех или иных поступков власти в деле «Письма 34-х». Комментируя призыв Слонимского возродить завоевания Октября 1956 года в области культуры, Клишко заявил: «Слонимский говорит – нужно изменить ситуацию! А я хочу сказать – ситуация уже была изменена в 1951–1954 годах». Высокопоставленный чиновник вдруг пустился в воспоминания о том, как два раза сидел в тюрьме – сначала в довоенной Польше за коммунистическую деятельность, а потом в ПНР по обвинению в правонационалистическом уклоне – и оба раза читал в камере «Ночи и дни» Домбровской. «Не хочу слишком много говорить об этом, особенно потому, что для нас, коммунистов, эти вопросы были и остаются очень болезненными <…> в силу этого мы не могли обойти молчанием выступление пани Домбровской <…> Подчеркиваю – мы не говорим о некоторых аспектах культурной политики, не говорим о тех или иных достижениях или распоряжениях цензуры, не говорим даже о наших собственных ошибках. Мы действуем не в пустоте, а в определенной реальности, в определенных условиях, и нам важно было представить политический смысл всего того, что было вызвано письмом 34-х»[621].

Вопреки ожиданиям власти это собрание оказалось скорее победой оппозиции. Литературные фрондеры поздравляли Слонимского с блестящей речью, лояльные же текущей политике партии писатели и публицисты выражали свое недовольство тем, что собрание вернулось к разрешенному, казалось бы, вопросу[622].

Для Лема этот бурный год стал временем очередных успехов. Во-первых, он выиграл в лотерею автомобиль «Варшава-203» (который тут же продал). Во-вторых, опубликовал сразу три книги: «Сказки роботов», «Непобедимый и другие рассказы» и монографию «Сумма технологии» (явная перекличка с «Суммой теологии» Фомы Аквинского, которой, впрочем, Лем не читал). «Непобедимый» был идейно связан с «Суммой технологии», поскольку в своем романе Лем описал ту самую эволюцию машин, о которой рассуждал в монографии. Очень удачно, что эти книги вышли в один год. Этого могло и не случиться, так как редактор издательства Министерства обороны целиком поменял содержимое сборника, Лем же настаивал на первоначальной версии, чего в итоге и добился[623]. В том же году (поразительная скорость!) «Непобедимый» в переводе Брускина увидел свет в лениздатовском сборнике «В мире фантастики и приключений», причем, кроме Лема, туда не попал ни один несоветский автор.

«Сказки роботов» Лем, по всей видимости, замыслил в качестве популярного изложения разнообразных физических и технологических проблем – вроде того как годом раньше Колаковский сделал это с философскими вопросами в своих «13 сказках из королевства Лаилонии для больших и маленьких». Мы не знаем, отталкивался ли Лем именно от Колаковского, стилизация под сказки – давняя традиция польской литературы, но вообще писатель признавал его влияние на себя, правда, в негативном смысле: именно Колаковский, как считал Лем, испортил его публицистический стиль тяготением к неологизмам и перегруженностью латинскими определениями, отчего Лем начал засорять свои тексты фразами вроде «имманентная гетерогенность онтологии». На эту его особенность обратил позднее внимание Юзеф Хен: «Книги этого типа, предназначенные для людей больше гуманитарного профиля, а не для физиков и биогенетиков, следует писать по-польски, в то время как Лем применяет сциентистско-эпистемологический, аксиологично-онтологический жаргон, да еще там, где уже много лет с успехом используется польская речь. Я уже ловил его как-то на „суицидальном комплексе“ (самоубийственном), а в этой книге (сборнике „Мгновение“. – В. В.) предсказание названо предикцией, бессмертие – иммортализмом, скачущая эволюция – сальтоционистской. Что ему ударило в голову? Такой прекрасный писатель! Или по-другому уже не умеет?»[624] Подобный упрек Лему бросил и репортер органа Центрального совета профсоюзов Głos pracy («Глос працы»/«Голос труда»), но уже в отношении художественных текстов, которые Лем тоже иногда без особых оснований перегружал научной терминологией[625].

Восприятие «Сказок роботов» оказалось неоднозначным. 29-летний поэт Эрнест Брылль отметил в варшавской «Культуре» истории про Трурля и Клапауция («Как уцелела Вселенная», «Машина Трурля», «Крепкая взбучка»), разгромив все остальное содержание «Сказок» за полную оторванность от жизни и примитивную стилизацию ради стилизации[626]. Аналогично высказался и Северский, заявив: «…В целом книга немного разочаровывает. Юморист Станислав Лем не показал того уровня, что сатирик Станислав Лем <…> Свои сказки Лем написал чересчур серьезно, это действительно сказки роботов, в большинстве их нет, к сожалению, сатирических, людских подтекстов. В итоге книга оказалась нудноватой». Кроме того, рецензент посетовал, что семитысячный тираж для такого популярного писателя решительно мал[627]. Несомненно, мал! Но это был результат того самого дефицита бумаги, о котором сигнализировали тридцать четыре подписанта известного письма. Ситуация сложилась настолько трудная, что опытные покупатели, дабы не упустить новинок, заключали неформальный договор с продавцами, и те откладывали для них книги «под прилавок». Содержание этих книг зачастую было им даже неведомо – на спрос работало имя автора[628].

«Непобедимого» Северский похвалил, отметив редкую для Лема компактность романа, в котором нет лишних ответвлений сюжета, столь характерных для фантаста[629]. Кроме того, Северского восхитил рассказ «Правда», который, по его мнению, украсил бы любую антологию фантастических ужасов, даже международную[630].

Но главным произведением Лема в тот год, затмившим все остальные, несомненно, была «Сумма технологии». В июне 1964 года редакция «Курьера польского» провозгласила ее книгой месяца. Тогда же в лодзинской газете Odgłosy («Одглосы»/«Звуки») появилась заметка о «Сумме технологии», содержавшая необычные, но милые сердцу Лема суждения: «Это еще более великолепная книга, чем вышедшие несколько лет назад „Диалоги“. На „Диалоги“ Лема тогда не обратили внимания. Или по крайней мере не рассказали о них так, как они того заслуживали. А ведь это была одна из важнейших работ нашей послевоенной эссеистики. Кажется, именно эссеистика и является сильнейшей стороной творчества Лема. Это ей, а не романам и рассказам Лем обязан своим значением в нашей современной литературе»[631]. Вспомнил о «Диалогах» и 51-летний литературный критик Леслав Евстахевич (имевший в багаже смертный приговор от новой власти за принадлежность к АК): по его мнению, публикация «Суммы технологии» была хорошим поводом для переиздания первой монографии Лема. Саму же «Сумму технологии» он провозгласил книгой сезона[632]. Как обычно, восторженный отзыв о новой книге Лема оставил преданный Ольгерд Терлецкий[633]. И даже суровый Северский написал в этот раз: «На основе мыслей, поднятых в этой книге, можно создать несколько десятков, если не сотен (правда!) романов и рассказов в жанре научной фантастики»[634].

Монография оказалась переломной для всего творчества Лема. Двенадцать лет спустя один из основателей Общепольского клуба любителей фантастики и science-fiction Анджей Вуйчик напишет, что читателей Лема вообще можно разделить на три группы: тех, кто начал читать Лема после «Суммы технологии», тех, кто перестал читать Лема после «Суммы технологии», и тех, кто читал его и до и после[635].

Но лучший отзыв на монографию появился через двадцать лет, когда книгу переиздали в очередной раз: «Как правило, все работы такого типа спустя годы перестают быть актуальными, компрометируя себя и авторов, однако Лему удалось избежать этой опасности, потому что он сформулировал настолько далекие прогнозы, забежал так далеко в будущее, что наше время не догнало его предсказаний. „Сумма технологии“ повествует о том, как человек будет окружен различными технологиями, которые станут вмешиваться в его жизнь и даже в ход естественных процессов. Человек последовательно отдаляется от естественных условий, которые создали его организм и интеллект, все больше процессов он передает машинам, которые понемногу заменят природу. Исходной посылкой книги является убеждение в том, что человек, быть может, не отдавая себе в этом отчета, взял на себя ответственность за собственную судьбу. До сих пор он действовал без плана, развитие цивилизации было стихийным, зависящим от конкретных открытий, так как человек был и остается лишен знаний, позволяющих ответственно выбирать путь развития цивилизации. Человеческая цивилизация была построена на случайностях, но теперь нужен план: что делать дальше, дабы это здание не развалилось, а стояло крепко и даже улучшалось? Такого плана нет, и наверняка его не удастся создать быстро. Лем пишет о положении человека в искусственном мире, о его стремлении к совершенствованию эволюции. Лем убежден, что цивилизация при всех своих знаниях склонна к ошибкам в поисках лучшего пути и опасно приближается к самоуничтожению, причем не из-за того, что в какой-то момент споткнется на эволюционном пути о какую-то помеху, а просто может внезапно покончить с собой из-за любого пустяка. В этом, впрочем, автор „Суммы технологии“ остается умеренным оптимистом, к чему его склоняет наблюдение за тем, как цивилизация переходит к вооружениям, не подразумевающим тотального уничтожения, конвенциональным, пусть и насыщенным электроникой до такой степени, что их можно назвать „умными“. Используя такое оружие, искалеченная цивилизация сможет выжить лишь частично. Оптимизм Лема обусловлен не так называемыми благородством и гуманизмом человечества, которые оказались всего лишь лозунгами (как показала история), а логикой, скрытой в предсказанных Лемом эволюционных процессах. Лем знает, что с пути, которым идет цивилизация, нет возврата, а потому надо этот путь оптимизировать, отсюда его призыв, так сказать, к технологической эволюции, чьи возможности как раз открываются перед человечеством»[636].

А вот Колаковский «Сумму технологии» высмеял. Писателю врезался в память пример, использованный философом для иллюстрации его монографии: «Мальчик, который копается в земле детской лопаткой, может думать, что если будет трудиться достаточно долго и упорно, то пробьет земной шар и из Польши дороет до дна Тихого океана. Его предположение опирается на два наблюдения: во-первых, яма становится все глубже; во-вторых, глобус круглый и по нему легко установить, где находится другой край Земли. И пока жизненный опыт мальчишки не обогатится новыми знаниями, он останется в убеждении, что пробил бы этот туннель, если бы ему хватило упрямства, а отец купил бы ему новую лопатку взамен сломанной. А насмешникам всегда может сказать: „Я ведь уже начал, вы это видели собственными глазами“»[637].

Спустя три года «Выдавництво литерацке» переиздало «Сумму технологии», и тогда на нее обратил внимание 26-летний философ-диссидент Анджей Махальский, который к тому времени имел за плечами арест за распространение парижской «Культуры» и увольнение с работы за защиту репрессируемых студентов. Махальский в обсуждаемом произведении акцентировал внимание на этико-социологическом измерении технологического прогресса, описанном Лемом, и назвал этот вопрос даже более универсальным, чем главная тема «Суммы технологии». Махальского особенно заинтересовали два фактора, упомянутые Лемом: нарастающая автономность продуктов технической деятельности человека и расширение области исследуемого до таких размеров, что их не в состоянии охватить все ученые мира. А вот с аргументами в пользу угрозы, которую несут технологии искусству, Махальский не согласился, назвав эту часть слабейшей во всей книге. По его мнению, Лем свел все искусство к литературе, чьей наиболее существенной функцией провозгласил познание, чего никак нельзя принять (то же самое подметил и Мрожек, написавший об этом непосредственно Лему[638]). Такая упертость, как считал Махальский, происходила из того, что писатель полагал сутью человека его анатомию (прямо об этом не сказано, но чувствуется из контекста), а это большая ошибка, ведь даже полное знание о строении человеческого организма ни на йоту не приблизит к пониманию смысла жизни (ощущалось влияние католицизма: как раз в 1968 году Махальский перешел на работу в одну из структур «Знака»). «Книга Лема вызвала большой отклик – и очень хорошо, что не только в качестве литературного произведения. Благодаря ей мы уяснили простой, но не замечавшийся до сих пор факт: уже сейчас нам следует заняться будущим, если мы хотим, чтобы оно когда-нибудь стало счастливым настоящим для других»[639].

Может быть, «Сумма технологии» и вызвала большой отклик, но Лем рассчитывал на фурор, особенно среди ученых. А его не было. Более того, Лему мерещилось, что его вообще не замечают. «Уже пару лет нет никаких рецензий на меня, кроме упоминаний в рубриках издательских новостей, например в „Дзеннике польском“, – жаловался он Мрожеку 29 октября 1964 года. – Можно относиться с внутренним равнодушием к такому тотальному игнорированию, однако, по-моему, такие книги, как „Рукопись, найденная в ванне“, „Солярис“ и „Сумма технологии“, – это некие факты культуры, а вернее, предложения таких фактов. Ибо ala longue (в долгосрочной перспективе (фр.). – В. В.) писательская работа важна своим влиянием на общество. Я же не обрел ни резких противников, ни ярких оппонентов, ни преданных сторонников, не начал никакого движения, никакого обмена мнениями ни по какой теме. И в этом смысле, со всеми своими миллионными тиражами, я вообще не существую»[640].

Впрочем, что касается его научной публицистики, пессимизм был оправдан, так как единственными представителями ученого мира, которые заметили «Сумму технологии», оказались Капусциньский, Колаковский и 43-летняя ученица последнего Хелена Эльштейн, в 1959 году сменившая своего учителя во главе редакции журнала Studia Filozoficzne («Студья филозофичне»/«Философские исследования»). В декабре 1964 года она даже пригласила Лема в редакцию на дебаты о его монографии и опубликовала в двух номерах журнала «Предисловие к дискуссии» и «Послесловие к дискуссии». Это было здорово, но продолжения среди специалистов по естественным наукам не получило. Научный мир Польши остался глух к «Сумме технологии». То ли дело в СССР. Там в начале декабря 1965 года члены секции внеземных цивилизаций Совета по радиоастрономии АН СССР устроили дискуссию на предмет монографии Лема. По этому поводу у писателя взял интервью корреспондент «Жича Варшавы».

– Что будет через двести лет?

– Тогда у нас наконец появятся телефоны, которые всегда будут соединять по набираемому номеру[641].

Сарказм все чаще становился реакцией Лема на окружающую действительность. Дело было не только в общественно-политической атмосфере, но и в смене приоритетов: уже в марте 1962 года Лем планировал оставить беллетристику ради научно-популярных книг, причем в области не только естественных наук, но и гуманитарных[642]. То, что Лем претендует на роль литературного теоретика, было понятно уже по его статьям начала пятидесятых. Резонанс от его стараний выходил далеко не таким, на какой он рассчитывал и к какому привык в отношении своих художественных произведений, но Лем не оставлял попыток. К примеру, в декабре 1962 года написал (а в марте следующего года опубликовал) большое эссе «Миниатюра нигилиста» о нашумевшей книге Иренеуша Иредыньского «День обманщика»[643], где предвосхитил оценку, которую дал произведению Владислав Гомулка на XIII пленуме, отождествив автора с героем книги и разнеся его за нигилизм и цинизм.

27-летний Иредыньский был очередной сверхновой звездой на литературном небосклоне Польши. Писатель имел скандальную репутацию, вел беспорядочный образ жизни, то и дело устраивая пьяные дебоши, что подтверждало подозрения в отношении главного героя «Дня обманщика». Прославившая Иредыньского книга вышла в один год с «Заводным апельсином» Бёрджесса и оказалась ей на редкость созвучна. Видимо, в воздухе что-то витало: во взрослую жизнь входило послевоенное поколение, отвергавшее идеалы родителей. Приближался молодежный бунт 1968 года, изменивший западный мир. Но Лем принадлежал как раз к поколению родителей и увидел в книге прославление вседозволенности и распущенности. Не стоит упрекать его в этом. Даже такой представитель контркультуры, как Тырманд – любитель джаза, щеголявший в носках ядовитых расцветок, – был в шоке от сексуальной революции, когда узрел ее в эмиграции.

Тырманд уехал в 1965 году, получив после долгих усилий загранпаспорт. В это время в Польше вовсю шли репрессии против писателей и диссидентов. В октябре 1964 года был арестован Мельхиор Ванькович, проведены обыски у 74-летнего критика Яна Непомуцена Миллера (активного участника социалистического движения в довоенной Польше) и у его ровесника – публициста и одного из основателей польской авиации Януария Гжендзиньского, который лишь в 1957 году вернулся из эмиграции. Их виной оказалась пересылка статей для публикации за границей – прежде всего в парижской «Культуре». Гжендзиньский, впрочем, оказался ершистым типом и после обыска отправил гневное письмо Клишко, протестуя против постоянных изъятий его рукописей из издательств: «Если некоторые пишут в стол, то я по сути пишу непосредственно для ГБ»[644]. В июне 1965 года по той же причине вызвали на допрос 71-летнего Станислава Мацкевича – публициста монархической направленности, бывшего пилсудчика и заключенного лагеря в Березе-Картузской, одно время возглавлявшего правительство в изгнании. Этот отделался легким испугом. Спустя месяц приговорили к трем годам молодых диссидентов Яцека Куроня и Кароля Модзелевского, распространивших «Открытое письмо к партии», в котором они пророчили новую революцию – теперь уже против партноменклатуры. Этот суд вызвал в Польше ажиотаж не меньший, чем процесс Синявского и Даниэля в СССР. Достаточно сказать, что одним из доверенных лиц подсудимых выступал Лешек Колаковский. В августе 1966 года схватили слепого историка Шимона Шехтера – львовского еврея, потерявшего всех родственников в тамошнем гетто. Его проступком оказались личные записи, в которых он критиковал польскую действительность. Однако вину на себя взяла его секретарша, которую и приговорили в августе к трем годам заключения. При обыске у Шехтера обнаружили магнитофонную запись самодеятельной оперы «Шептуны и гоготуны», ходившую по рукам уже третий год. Автором оказался 37-летний социолог и шахматист Януш Шпотаньский – еще один представитель кочующей неприкаянной богемы вроде Тырманда и Иредыньского. Шпотаньский сочинил стихи, высмеивавшие польскую власть, и положил их на популярные мелодии. В январе 1967 года он был арестован, а в феврале следующего года получил трехлетний срок за распространение информации, вредной для интересов государства (то есть получалось, что в его «опере» отразилась правда). Шпотаньский тоже, как и Иредыньский, попал на язык Гомулке, который в марте 1968 года охарактеризовал его произведение как «реакционный пасквиль, источающий садистский яд ненависти к нашей партии и органам государственной власти. Данное творение содержит в себе также порнографические мерзости, на которые может сподобиться лишь человек, живущий в сточной канаве, человек с моралью альфонса»[645]. В общем, первый секретарь очень трепетно относился к современной польской литературе.

Но самое важное произошло в ноябре 1966 года, когда исключили из партии Колаковского. Причиной стало его выступление на истфаке Варшавского университета месяцем раньше, приуроченное к 10-летию «польского октября». Колаковский объявил в своей речи, что все завоевания этого октября попраны, в стране не существует свободных выборов, нет свободы критики и информации, а руководящие органы деградируют, ибо лишены ответственности перед народом. Даже при сталинизме, продолжал Колаковский, процесс вырождения власти не шел так быстро, ибо тогда в наличии имелась идеология, в которую искренне верили многие люди. Сейчас же тормозящим фактором деградации системы управления является лишь технический прогресс, но он не демонстрирует такой эффективности, как идеология. Невозможно исправить положение в экономике, сохранив в неизменности систему управления страной, «систему, в которой отсутствует ответственность властей предержащих перед общественным мнением». Польское общество больше не живет в постоянном страхе перед репрессиями, признал Колаковский, однако «нет никаких институтов, которые бы сделали невозможным возврат к той системе»[646].

Многие партийные писатели обратились в Политбюро ЦК с коллективными письмами в защиту философа, но это ни к чему не привело. В итоге вслед за Колаковским на выход из партии отправились Ворошильский, Конвицкий, Полляк, Шимборская, Стрыйковский и еще около двух десятков литераторов. А те, кто остался, тоже были не в восторге от действий властей. Когда 9 декабря 1966 года в присутствии двух секретарей ЦК прошло заседание первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ, посвященное казусу Колаковского, страсти накалились до такой степени, что самым сдержанным оказалось выступление Лисецкой, которая среди прочего заявила: «Если учитель отправляет бóльшую часть класса в угол, значит, что-то неправильно в учителе, а не в классе»[647].

На тот момент партийное руководство не было заинтересовано в полномасштабных репрессиях против писателей. Атташе по культуре польского посольства в Москве в конце февраля 1967 года уведомила консультанта по польской литературе Иностранной комиссии СП СССР В. Борисова, что власти не намерены подвергать вышедших из ПОРП каким-либо санкциям, и попросила довести эту информацию до ответственных за издательскую политику в СССР: «<…> До нас дошли слухи, что некоторые чересчур усердные работники ваших издательств и учреждений поспешили наложить вето на этих писателей. Тогда вам нельзя будет издавать никого, кроме католиков»[648].

Лем, как барометр, живо реагировал на общественную атмосферу, тем более что похолодание политического климата отразилось и на нем. Весной 1964 года (на Великую субботу, как сам отметил) в письме Врублевскому, написанном ради секретности мешаниной из четырех языков, он фиксировал закручивание гаек в стране и анализировал происходящее, опираясь на собственные рассуждения об общественных системах в «Диалогах». К неутешительным выводам его принуждала не только история с «Письмом 34-х», но и то, что цензура опять ополчилась на многострадальное «Тринадцатое путешествие Ийона Тихого», в то время как в Чехословакии, Венгрии и Югославии его издали без проблем. «Мы – самое кровавое, самое мрачное место во всем нашем прогрессивном лагере. За исключением большой желтой страны, но какая от этого радость?» – писал он на смеси английского и немецкого[649]. 21 ноября того же года Щепаньский записал в дневнике: «В среду были Сташеки (Лемы. – В. В.). Невеселые темы бесед. В Варшаве, после Ваньковича, дальнейшие суды. Гжендзиньский, Ян Непомуцен Миллер. Все из сталинского Малого уголовного кодекса»[650]. 9 ноября 1965 года «вернулся из СССР Сташек Лем <…> Ученое и артистическое сообщества, которые он там встретил, охвачены бессильным брожением. Дома поют иронические баллады, тысячами экземпляров ходят перепечатки книг, не пропущенных цензурой»[651].

В открытое противостояние с властью Лем не ввязывался, считая это бесполезным. Сам он полагал такое поведение следованием принципу Томаса Манна, который был убежден, что одиночки не способны повлиять на события, поэтому надо соблюдать разумную осторожность и копить опыт[652]. Думается, причина была куда проще. К этому времени Лем не только самый выдающийся фантаст советского блока, но и один из наиболее успешных писателей вообще. Уникальный случай! Даже в СССР и США при всей огромной популярности фантастики авторы этого направления не имели ни такой славы, ни такого материального успеха. А поляк Лем шел нарасхват. Сплошной чередой следовали не только публикации новинок, но и переиздания, к примеру: в 1967-м «Астронавтов» – в шестой раз, «Магелланова облака» – в пятый. В августе «Выдавництво литерацке» начало публиковать «Избранные сочинения» писателя. Непрерывным потоком текли советские и немецкие публикации Лема, почти каждый год выходили его произведения во Франции и Японии. Теперь большие статьи о его новых книгах в центральной прессе размещали Пшибось, некогда спускавший его с лестницы[653], и Киёвский, когда-то критиковавший его в секции молодых авторов[654].

Налицо был и материальный успех. За один лишь 1965 год Лем получил государственную награду второй степени из рук министра культуры и искусства, съездил в Чехословакию на симпозиум о Кареле Чапеке, вторично побывал в Советском Союзе (заглянув даже в дубнинский Институт ядерной физики и в харьковский Институт высоких температур), наведался в Париж за гонораром (заодно пообщавшись там с Блоньскими), оттуда – в Италию к Мрожеку, а еще отдохнул в Югославии. И впервые купил автомобиль из капстраны – «Фиат 1800». Разумеется, купил не напрямую (социализм же), а через прошение в канцелярию Совета министров с просьбой выделить ему эту машину. Цены автомобиля он не знал, она была ему неизвестна даже в день получения, и на всякий случай Лем снял деньги со всех сберкнижек, но даже этого не хватило: машина стоила 190 000 злотых, для чего Лему пришлось залезть в долги. А чтобы их выплатить, он должен был продолжать писать книги – при искусственно снижающихся тиражах[655]. Овчинка стоила выделки: уже в 1966 году Лем с женой через Чехословакию и Венгрию прокатился на новоприобретенном автомобиле в Югославию за очередным гонораром (который оказался даже больше, чем он ожидал[656]). Картина прямо из капиталистической жизни: успешный писатель на собственном «Фиате» разъезжает по Адриатическому побережью. Лему было что терять – тем отважнее выглядит его отказ подписать «контрписьмо».

В 1965 году у Лема вышли сразу два сборника: «Кибериада» и «Охота». Первый содержал в себе старые и новые приключения так полюбившихся всем роботов-изобретателей Трурля и Клапауция, во втором имелись три новые истории о Пирксе («Охота», «Несчастный случай», «Рассказ Пиркса»), поэтическая зарисовка в стиле Брэдбери «Два молодых человека» и, наконец, «Альтруизин» – очередной завуалированный выпад против социализма, теперь уже в рамках «Сказок роботов». Именно «Альтруизин» и был, пожалуй, лучшим рассказом сборника. «Пионеры астронавтики верили, что уже выход на орбиту превращает человека в ангела. Однако, как нам показывает Лем, райские небеса заканчиваются уже в полете», – написала в «Тыгоднике культуральном» Анна Дзенишевская, рассуждая о сборнике в целом, но явно имея в виду именно этот рассказ[657].

Любопытная история предшествовала написанию титульного рассказа – «Охоты». Как выяснилось уже после смерти Лема, он написал два варианта: в обоих описывалась погоня за роботом, но в одном повествование велось от лица самого робота[658], а в другом – от лица Пиркса. Лем в итоге предпочел второй вариант. Изначальный сюжет сводился к охоте на робота ради развлечения людей, что должно было поставить читателя перед вопросом: этично ли относиться к искусственному интеллекту как к вещи, если тот мыслит почти как человек? Станислав Бересь предположил, что Лем таким образом в очередной раз отразил в рассказе свои оккупационные переживания, когда его могли в любой момент убить как «недочеловека»[659]. Философ Павел Околовский возразил, что Лем поставил куда более широкую проблему: взаимодействие двух разумов – наделенного волей и лишенного ее[660]. Думается, здесь нет противопоставления. Лем, подобно Азимову и Дику, действительно размышлял над тем, как будут выстраиваться отношения людей и «почти людей» и не окажется ли это повторением отношения нацистов к «низшим расам» (вспомним душераздирающий эпизод на свалке роботов в «Возвращении со звезд»). Однако что-то заставило его отказаться от этого сюжета и выбрать другой, в котором Пиркс уничтожает вышедшего из-под контроля робота, который перед тем убил несколько человек.

При других обстоятельствах сборник «Охота», вероятно, привлек бы к себе большое внимание, но сейчас его совершенно затмила «Кибериада» – фантастический гротеск, написанный языком, стилизованным под XVII век. Представители самых разных мировоззрений бросились анализировать этот новый мир, созданный Лемом, а французский La Nouvel Observateur спустя двадцать три года вообще написал, что «Кибериада» заставляет подозревать, будто в Польше воскрес Свифт[661]. В варшавской «Культуре» Станислав Гроховяк дал сравнительный анализ «Солярис» и «Кибериады» – двух произведений, которые, на его взгляд, обращались к одному и тому же явлению: раньше научная фантастика задавалась вопросом, к чему приведет технический прогресс, а «Солярис» и «Кибериада» исследуют, какое место вообще занимают наука и техника в системе ценностей, насколько они могут изменить нашу судьбу и что для нас более важно – постоянство или изменчивость. «Шок, который с точки зрения стилистики и языка вызывает „Кибериада“, настолько силен, если не сказать жесток, что в первый момент заставляет сомневаться в широте замаха. Читателя не отпускает ощущение, что он имеет дело с легковесностью, с артистической демагогией»[662]. Не менее глубокие мысли вызвала «Кибериада» (а заодно и сборник «Охота») у 45-летнего востоковеда Славомира Цесликовского – бывшего узника нацистских концлагерей и тюрьмы госбезопасности в Варшаве. Цесликовский сравнил эти книги с произведениями Теодора Парницкого – другого львовянина, который после выхода из СССР с армией Андерса поселился в Мексике и перековался из антисемита в космополита. Оба автора, по мнению Цесликовского, виртуозно создавали воображаемую реальность с опорой на науку и собственные теории: Парницкий – в сфере истории, а Лем – в области фантастики[663].

31-летнего филолога, человека энциклопедических знаний Петра Кунцевича, «Кибериада» заставила задуматься об эволюции: «С чего мы взяли, что человек – венец природы?» Но даже если появятся некие высшие существа, являющие собой последнее звено эволюции разума, продолжал Кунцевич, к чему будут их всемогущество и всеведение? Овладение силами природы в конечном счете бессмысленно, а космос, рожденный сознанием, вполне мог появиться случайно, как об этом и пишет Лем[664]. 54-летнему заведующему кафедрой теории литературы Вроцлавского университета Яну Тшинадлёвскому (земляку Лема и тайному сотруднику госбезопасности) «Кибериада» послужила поводом задуматься: не может ли качественная фантастика, будучи рассчитана на массового читателя, сыграть более важную роль в приобщении людей к выcокой культуре и научным знаниям, чем классика и публицистика?[665] А вот 40-летний публицист «Трыбуны литерацкой» Кшиштоф Волицкий обратил внимание на то, что в «Кибериаде» Лем отошел от одного из своих принципов. В его фантастических книгах можно заметить, что цивилизация усложняется, а человек остается прежним. Так вот в «Кибериаде» цивилизация тоже не меняется – все, что там описано, так или иначе относится к XX веку. «Свою писательскую карьеру Лем начинал обычной книгой о современности. Кажется, он ощущает потребность вернуться к земной тематике. И думаю, что самым ценным приобретением этого автора, найденным в путешествиях по космосу будущего, будет облаченное в новые слова и новый язык нашей кибернетической эпохи знание о том, что можно сейчас обрести на Земле», – подытожил журналист[666], который и сам тогда приближался к переломному моменту своей жизни: уже в следующем году он, бывший сотрудник госбезопасности и публицист «Трыбуны люду», выйдет из партии и превратится в диссидента.

25-летний студент филфака Люблинского католического университета Станислав Душак, анализируя в 1968 году расширенное переиздание «Кибериады» (куда вошли также «Сказки роботов»), вообще углядел параллели с «Библейскими сказаниями» Зенона Косидовского. Почему бы и нет? Семь путешествий Трурля и Клапауция соответствуют семи разделам книги Косидовского, помещенная после этих путешествий «Сказка о трех машинах-рассказчицах» – «Библейским сказаниям о братстве, страдании и справедливых пророках божьих», также расположенным в конце, а прибытие Добриция на Геонию в «Альтруизине» можно сравнить ни много ни мало с пришествием Христа. Имеются и другие параллели, не говоря уже о рассыпанных тут и там цитатах из Библии, впрочем используемых Лемом и в других произведениях. Вывод Душака довольно очевиден: под роботами скрываются люди – просто Лем решил показать человечество со стороны, чтобы вырваться из пут антропоцентризма[667].

В 1965 году Лем вдруг обратился к прошлому и сел писать «Высокий Замок» – воспоминания о детстве в довоенном Львове (стилистическим образцом, очевидно, ему послужили «Коричные лавки» Бруно Шульца). Видимо, это был очередной этап в постепенном отходе от беллетристики. Собираясь превратиться в чистого мыслителя, Лем как бы заново начинал жизнь. Очень кстати в том же году переиздали «Неутраченное время». На него откликнулся Адам Климович, с дистанции в десять лет кинувший взгляд на трилогию и обнаруживший, что в ней содержатся многие из тех черт, которые отличают писателя: болтливость («Лем выболтал из себя оккупацию»), поверхностный психологизм, несентиментальность. Кроме того, на взгляд критика, трилогия страдала слабой композицией, а по эпичности уступала циклу «Между войнами» Казимира Брандыса, написанному на ту же тему – обращение интеллигента в марксизм. Но при этом в своей трилогии Лем – возможно, бессознательно – сумел достичь настоящего катарсиса. А еще Климович сделал неожиданное наблюдение: напрасно Лема считают продолжателем дела Верна, Лем с его верой во всемогущество научного прогресса – дитя эпохи Просвещения и промышленной революции[668].

По «Высокому Замку», изданному в 1966 году, Климович (львовянин, кстати) тоже прошелся. Лема сильно задел его отзыв: позже он вспоминал «абсурдный» упрек Климовича, будто в своей книге он не коснулся общественно-экономических реалий – но ребенок из обеспеченной семьи жил другими проблемами, объяснял Лем. Однако данный упрек был лишь частью общих претензий Климовича к тому, что Лем вместо людей описал вещи, будто боялся чего-то: «За этим кроются какие-то личные вопросы, которых я не могу угадать, да и не хочу, если автор решил их не обнажать. Но любой читатель может заметить, что в описании отца и матери столько недомолвок и оборванных нитей, что это уже не особенность подбора материала в автобиографии, а просто бегство от того, что ужасно хочется высказать (недаром этому посвящена целая книга, а также некоторые части „Неутраченного времени“), но чего высказать не получается»[669]. Это был удар в самое сердце. Сейчас мы знаем, что скрывал Лем, – свое еврейское происхождение. Но каково ему было прочесть это тогда? Выходит, его идиллическая книга о Львове, в которой он спрятал все, что хотел утаить, все равно каким-то образом намекала на существование его личной тайны. Такое не забывается[670]. Несколько мягче высказался 29-летний критик Томаш Бурек, который увидел в «Высоком Замке» неизжитый галицийский комплекс, от которого Лем не в силах избавиться: в конечном счете его герои тащат в космос все тот же груз представлений о жизни[671]. А публицист познанского журнала Nurt («Нурт»/«Течение») разглядел в воспоминаниях Лема о детстве немало тех идей, которые автор потом развил в научно-фантастических произведениях: «Лем – прежде всего философ. Пожалуй, единственный писатель-философ в нашей современной литературе»[672].

То, что Лем вместо людей описывает вещи, подметил и журналист паксовских «Керунков» Ян Левандовский, который, впрочем, не стал делать из этого далекоидущих выводов. Зато он провел интересную параллель между «Высоким Замком», «Рукописью, найденной в ванне» и «Эдемом»: во всех трех произведениях власть анонимна, Лем не решается ее называть, а самое главное – всячески избегает именовать Высшего Владыку, то есть Бога[673]. Наконец, публицист органа Демократической партии (младшего партнера ПОРП) Януш Рохозиньский отметил схематизм героев «Высокого Замка»: «Сдается мне, это не тот жанр, который отвечает темпераменту и способностям писателя. Собственный портрет в детстве и портреты людей, с которыми сталкивала его судьба, выглядят небрежными эскизами»[674]. Зато спустя три года, после переиздания «Высокого Замка», за него горячо вступился 42-летний специалист по польской поэзии XX века Ежи Квятковский, сам раскритиковавший критиков так, как этого не делал и сам Лем[675].

«Высокий Замок» заметили даже эмигрантские издания. Выходившие в Лондоне Wiadomości («Вядомощчи»/«Известия») разместили у себя рецензию на книгу о потерянном Львове, воодушевленные тем, что кто-то в коммунистической Польше осмелился напомнить о кресах (Лем, впрочем, был тут не первым – до него это сделал, например, Ян Парандовский)[676]. Щепаньский тоже был в восторге: «„Высокий Замок“ Сташека великолепен. Острый взгляд на детство безо всякой сентиментальности»[677].

В 1966 году Щепаньский и Лем сели за киносценарий по «Возвращению со звезд». Одновременно Лем готовил новую монографию, теперь уже литературоведческую – «Философия случая. Литература в свете эмпирии», – в которой, вдохновленный трудами всемирно известного феноменолога Романа Ингардена (бывшего профессора Львовского университета, перебравшегося в Краков), взялся анализировать методологию создания литературного произведения, его шансы на успех, а кроме того, критиковал модную теорию структурализма, привезенную Блоньским из Парижа.

В августовском интервью 1965 года для польского журнала Лем заявил, что фантастика пользуется широкой популярностью только в двух странах – США и СССР. Американскую фантастику он не переносил, о чем не раз говорил, а вот советскую ценил – не за ее уровень, а скорее за ее стремление достичь определенного уровня: «Там, возможно, нет каких-то выдающихся произведений, но зато налицо многообещающий факт широких поисков советских писателей». Из этих писателей он отметил братьев Стругацких, Севера Гансовского и Илью Варшавского, однако не вспомнил о самом прославленном за рубежом советском фантасте того времени Иване Ефремове, чья «Туманность Андромеды» вышла на польском еще в 1961 году[678]. Фантастическая утопия была для Лема давно пройденным этапом, и потому творчество Ефремова не вызывало у него восторга.

Лем имел все основания поглядывать свысока на советских коллег по цеху. Его тиражи в СССР почти не уступали самым раскрученным авторам научной фантастики вроде Казанцева или Адамова, а уж за границей ни один, кроме Ефремова, и близко к Лему не стоял. Братья Стругацкие только поднимались на вершину и в Польше были почти не известны. Лишь в июле 1968 года на страницах «Жича литерацкого» Петр Кунцевич расскажет полякам о Стругацких, изобразив их продолжателями дела Лема. Так, «Трудно быть богом», на его взгляд, развивало тему «Эдема»; «Понедельник начинается в субботу» своим смешением архаики и современности был подобен «Кибериаде», а в «Улитке на склоне» можно было наблюдать столкновение настоящего и будущего, как в «Возвращении со звезд». При этом Лем, как считал Кунцевич, отличался от Стругацких по крайней мере двумя чертами: в его произведениях (кроме последних – «Непобедимого», «Кибериады» и «Суммы технологии») зло и добро нерасторжимо связаны друг с другом, а еще он от изобретения ситуаций дорос до изменения субъекта – в «Сумме технологии» Лем показал, как научные достижения могут поменять человека, в то время как у Стругацких этого пока еще не было и в помине (тут Кунцевич зрел в корень, угадав тенденцию – очень скоро к этому придут и Стругацкие)[679].

После советских восторгов спокойное отношение к Лему в Польше ввергало его в депрессию. Речь шла даже не о преклонении перед его талантом, а о дискуссиях на равных с учеными мужами. Такую возможность Лем получал только в СССР. Поэтому он так ценил физика Владислава Капусциньского, который воспринимал его именно как мыслителя, а не просто писателя, к тому же развлекательного жанра. Поэтому терпел замечания Капусциньского (иногда резкие), хотя у него и вырвалось однажды: «<…> Вы не могли бы методом тыка открывать мои книги в других местах?» (то есть тех, где нет ошибок)[680]. Критику Лем переносил плохо, но при этом считал себя вправе поучать других, не разбирая рангов, – с одинаковым снисхождением обращался и к Ариадне Громовой, и к Урсуле Ле Гуин. Широта интересов не раз играла с ним злую шутку: случалось, Лем допускал элементарные ошибки. Капусциньский, например, поймал его на том, что в одной из статей Лем перепутал Антониади со Скиапарелли, а в «Непобедимом» устами инженера упомянул некие кислоты, которые не разлагаются при температуре в 2000 градусов[681]. Писатель-фантаст Марек Орамус собрал целую гроздь таких ляпов: американский корабль в «Магеллановом облаке», подбитый метеоритом в Солнечной системе, никак не мог отдрейфовать к альфе Центавра за тысячу лет, как и «Гея» вряд ли долетела бы туда уже на восьмом году путешествия; корабль «Космократор» стартует по заветам Жюля Верна, хотя уже китайский опыт с пороховыми ракетами показывал, как на самом деле должен отрываться от земли такой аппарат; в «Возвращении со звезд» автор перепутал числа с цифрами, а еще продемонстрировал неумение правильно переводить числа в двоичный код (то же самое с ним случилось и в «Условном рефлексе»); крейсер второго класса «Непобедимый», как его описывает Лем, не в состоянии был бы совершить такое приземление, не говоря уже о «перепрыгиваниях» с одной точки на другую, а пилоты при исследовании другой планеты наверняка вышли бы в скафандрах, а не в дыхательных масках; наконец, Лем, видимо, не очень представлял себе, что такое созвездие, если заставил «Непобедимого» миновать «крайний квадрант созвездия Лиры», а еще он не слишком разбирался в единицах измерения давления, если в том же романе один из героев упоминает «миллион атмосфер на квадратный сантиметр» (одна атмосфера – это и есть давление килограмма на квадратный сантиметр, так что уточнение тут ни к чему)[682]. А странное описание того, как Кельвин в «Солярис» пытается выяснить, спит он или нет, заставляет подозревать, что Лем смутно представлял себе суть солипсизма. Кроме того, у Лема были далекие от реальности представления о каменном веке (да и об истории вообще, которую, как сам однажды признался, он знал очень слабо): так, он считал, что неандертальцы сумели расселиться по всему миру, а мамонтов истребили еще 120 тысяч лет назад[683]. Наконец, Лем так и не избавился от механистического подхода к компьютерам, убежденный, что чем машина больше, тем она мощнее[684]. С другой стороны, в произведениях Лема встречаются и научные прозрения, к которым современные ученые относятся со всей серьезностью, – например, нейронные сети. А приземление «Непобедимого» уже не выглядит так невероятно после испытаний «Фалькона-9»[685]. Ему также удалось предсказать немало технических изобретений и футуристических идей: электронные и аудиокниги, всемирную паутину и интернет-поисковики, 3D-печать и смартфоны, стратегические компьютерные игры и виртуальную реальность, автосимуляторы и роботов-суррогатов, банкоматы и даже Википедию[686].

1967 год разделился для Лема на период до июня и после. 5–10 июня 1967 года прогремела арабо-израильская война, закончившаяся поражением Египта, Иордании и Сирии. Это был болезненный удар по Москве, поддерживавшей арабские страны, но единственное, чем смог ответить Советский Союз и его сателлиты, – это разорвать дипломатические отношения с Израилем. Лишь Румыния, ведомая молодым и дерзким Николае Чаушеску, уклонилась от этого решения. Война стала спусковым крючком для внутрипартийной чистки в Польше, ибо «партизаны» наконец получили предлог, чтобы расправиться с «евреями» и добиться контроля над партией. Мочару, контролировавшему органы внутренних дел, не составляло труда убедить Гомулку, будто победа Израиля вызвала ликование среди польских евреев, в том числе с партийными билетами, тем более что первый секретарь со своим обостренным чувством патриотизма всегда подозревал евреев-коммунистов в равнодушии к интересам Польши. Уже 12 июня на совещании глав воеводских парторганизаций Гомулка прочел доклад по истории современного Израиля, представив это государство форпостом империализма, а 19 июня на конгрессе профсоюзов внезапно добавил к этому роковые слова о «пятой колонне» внутри страны и о том, что у каждого гражданина Польши должна быть одна родина, те же, кто считает иначе, могут беспрепятственно покинуть страну[687]. Раз могут – значит, должны. Такой вывод сделали «партизаны», решив, что у них теперь развязаны руки. Немедленно в государственных и партийных органах, в армии и МВД начался поиск «сионистов», которых сразу же увольняли с работы. Идеологической основой кампании стали изданные тогда две книги высокопоставленного сотрудника госбезопасности Тадеуша Валихновского, который проводил мысль, что сионисты спелись с западногерманскими реваншистами в попытках опорочить поляков. В Польше воцарилась атмосфера охоты на ведьм. Немногие оставшиеся в стране евреи будто вернулись в довоенные времена – можно было потерять работу просто из-за фамилии.

Лем в это время работал над повестью «Глас Господа». Как раз в июне он уничтожил первую ее версию и начал писать заново, теперь уже вставив туда под вымышленными именами своих знакомых и свои разговоры с ними (видимо, по примеру Тырманда, издавшего перед эмиграцией в варшавской «Культуре» отрывки из повести «Социальная и эмоциональная жизнь», в героях которой угадывались современные польские писатели). Под именем Белойна Лем вывел Блоньского, Щепаньский стал Протеро, под Вильгельмом Ини легко угадывался Януш Вильгельми, а себя Лем расщепил на Хогарта и Раппопорта[688]. Последнему в уста он вложил рассказ о том, как его чуть не расстреляли немцы во время Второй мировой, поразительно напоминавший то, что произошло с Лемом 2 июля 1941 года. Случайно ли, что именно сейчас, на волне антисемитской кампании, Лем обратился воспоминаниями к тому страшному дню? Фактически он донес на самого себя. А ведь еще каких-то два года назад, сочиняя «Высокий Замок», он вообще избегал еврейской темы. Может, это был некий механизм вытеснения, когда Лем выплескивал на страницы повести то, о чем кричала его душа, но в чем он не мог признаться открыто? И случайно ли, что именно тогда, в июне, судя по всему, был зачат долгожданный ребенок, которого Лемы все откладывали и откладывали, боясь третьей мировой? Лем будто бросился в омут и спешил сделать то, на что прежде никак не решался.

В начале ноября того же года Лем опубликовал на первой странице «Газеты краковской», официального органа воеводского комитета ПОРП, статью в честь Октябрьской революции «Уэллс, Ленин и будущее мира»[689], причем компанию по передовице ему составил не кто иной, как Брежнев. Никаких прозрений в тексте не обнаружилось, это была стандартная официозная статья, которая готовилась по заказу «Известий», но по какой-то причине не подошла советской газете и увидела свет на страницах польской прессы[690]. Однажды, в 1952 году, Лем уже использовал прием с Уэллсом, когда сослался на дискуссию Сталина с английским фантастом, и теперь решил не мудрствовать лукаво, а просто поменял Сталина на Ленина. При других обстоятельствах публикация такого текста не вызвала бы удивления, но в разгар антисемитских преследований, когда Лем всерьез задумывался об эмиграции[691], издание подобной статьи заставляет думать, что Лем как бы подписывал акт лояльности. Либо же просто не мог отказать в просьбе «Известиям», особенно ввиду беременности жены.

В конце 1967 года Лем начал публиковать в познанском «Нурте» куски из завершенной наконец-то «Философии случая». Первой стала статья «Новый роман и новая физика», которую немедленно разгромили на страницах «Жича литерацкого». Автор неподписанного отзыва чрезвычайно резко прошелся по лемовскому снобизму, упрекнув писателя среди прочего в непонимании теории игр, с помощью которой Лем взялся рассуждать об освобождении языка от пут окружающей действительности[692]. У Лема в то время настроение и без того было хуже некуда, а разгромная рецензия наверняка ввергла его в еще большее уныние. Впрочем, отступать было поздно: в следующем году «Нурт» продолжил печатать отрывки из «Философии случая», которая тогда же вышла отдельным изданием.

«Глас Господа» был готов в январе 1968 года. Ситуация в стране к тому времени обострилась до предела. К антисемитской чистке добавились страсти вокруг спектакля Казимира Деймека «Дзяды» по драматической поэме Мицкевича, который режиссер поставил на сцене Национального театра Варшавы к 50-летию Октябрьской революции. Спектакль привел в негодование Клишко своими религиозными и антирусскими (как ему показалось) акцентами и 30 января был убран из репертуара. В тот же день варшавские студенты организовали манифестацию протеста к памятнику Мицкевича, разогнанную милицией. А из партии в знак протеста против набирающего ход антисемитизма вышли два профессора Варшавского университета – историк Бронислав Бачко и социолог Зыгмунт Бауман.

Сам Лем в это время мысленно сидел на чемоданах, каждую минуту ожидая, что власти попросят его покинуть страну. В письме Мрожеку от 11 января он говорил: «Не бери в голову то, что я написал о твоем произведении: кроме всего прочего, я могу полностью ошибаться как несовременный, нездешний и вообще архаичный парень»[693]. Нездешний? Это он писал пребывающему в Италии Мрожеку? Видимо, думы Лема в это время действительно были далеко. Ведь если уезжать, то надо уезжать с матерью, а может быть, и с тещей. Но куда? В Израиль? Невозможно. Католичка-жена и ее мать будут чувствовать себя там не в своей тарелке. Да и Лем не ощущал никакого тяготения к еврейскому государству. Может, в ФРГ или в Австрию? Лема там хорошо знали, но сам он не хотел жить среди немцев, а его мать туда и подавно не рвалась. Кроме того, эмиграция означала разрыв связей с СССР. А ведь Лема там просто носили на руках. «Мою тещу, например, междугородние, а особенно московские звонки уже хорошенько напугали, – писал Лем Ариадне Громовой, одной из немногих, с кем он делился сокровенным, – поскольку, что уж врать, не раз во время работы я просил ее говорить, что меня нет (перед Новым годом случалось по три звонка ЕЖЕДНЕВНО!!!) – и так дальше продолжаться не может»[694]. Некая киевлянка прислала ему сочиненное ею продолжение «Солярис»; из Ростова прибыла пластинка с записью колокольного звона; из Днепропетровска пришли рисунки к «Эдему»[695]. А приехавший в начале октября 1965 года в Польшу космонавт Борис Егоров так жаждал увидеться с Лемом, что принимающей стороне пришлось срочно отправить в Краков лимузин.

А советский издательский рынок? В какой еще стране книги Лема будут издавать сотнями тысяч экземпляров? Советский читатель сметал с полок все, на чем стояла фамилия «Лем». В 1964 году две из его «Сказок роботов» вышли в сборнике «Современная зарубежная фантастика», а тамошний фантастовед Рафаил Нудельман издал статью о книгах Лема в сборнике «Фантастика-1964». На следующий год в СССР вышел четвертый том «Библиотеки современной фантастики», целиком посвященный Лему, да еще с предисловием, подписанным Германом Титовым (в том включили «Возвращение со звезд» и «Звездные дневники Ийона Тихого» – разумеется, без тринадцатого путешествия, но с ненавистным Лему двадцать шестым). Борис Егоров тогда же опубликовал в «Литературной газете» статью о его творчестве, за что Лем горячо его благодарил, предположив, что именно текст Егорова способствовал быстрому изданию «Непобедимого» во Франции[696]. Одновременно издательство «Мир» выпустило сборник Лема с шестью рассказами о Пирксе, четырьмя сказками роботов и тремя историями о Трурле и Клапауции, а советское радио поставило спектакль по «Верному роботу» с участием Анатолия Папанова и Георгия Вицина.

Осенью 1965 года, когда Лем был в СССР, «Мосфильм» заключил с ним договор на экранизацию «Солярис». Лем был против экранизации, но согласился, узнав, что режиссером выступит Тарковский. «Фильм будет черно-белый, – поделился он с корреспондентом журнала „Советский экран“. – Как и Тарковский, я против цвета на экране. Думаю, мы найдем с режиссером общий язык и в других вопросах…»[697] Дело, однако, затянулось: лишь в начале января 1967 года Тарковский представил совету Экспериментальной творческой киностудии сценарий Фридриха Горенштейна и получил одобрение (в частности, его поддержал поэт Борис Слуцкий)[698]. В том же году в очередном лениздатовском сборнике («Вахта Арамиса») был опубликован «Эдем», и опять Лем оказался там единственным зарубежным автором. На следующий год директор Объединения приключений и фантастики Главной редакции литературно-драматических программ советского телевидения Борис Ниренбург в содружестве с Лидией Ишимбаевой поставил телеспектакль по «Солярис» с участием таких звезд, как Василий Лановой и Владимир Этуш. Одновременно Евгений Осташенко снял короткометражку «Испытание» по одноименному рассказу о пилоте Пирксе, а издательство «Мир» выпустило «Сумму технологии» (правда, без главы о трансцендентности).

Как отказаться от всего этого? Но и оставаться в стране было опасно. А тут еще жена на сносях. События тем временем принимали все более драматический оборот. Отмена спектакля Деймека, разгон студенческой манифестации и репрессии против ее участников взбудоражили варшавских писателей. 29 февраля 1968 года столичное отделение СПЛ собралось на экстренное заседание, в ходе которого приняло резолюцию, предложенную Киёвским. В ней звучало осуждение культурной политики властей и выдвигалось требование вернуть спектакль «Дзяды» на сцену. На заседании выступили Слонимский, Колаковский, Гжендзиньский и другие оппозиционеры. 59-летний автор научно-популярных книг по истории Польши Павел Ясеница поднял тему растущего антисемитизма, приведя в пример листовки, которые тогда распространялись неизвестными в Варшавском университете с целью сорвать планировавшийся митинг протеста. Но самую яркую речь произнес Киселевский. В историю вошло хлесткое определение, которое он дал правящей элите, перечислив запрещенные к изданию книги: «Диктатура невежд».

8 марта, невзирая на задержание почти всех лидеров студенческой оппозиции, в Варшавском университете состоялся массовый митинг в поддержку резолюции писателей и в защиту арестованных товарищей. Силам правопорядка было запрещено заходить на территорию вузов, поэтому к воротам главного входа власти подогнали автобусы с «дружинниками», или, как они официально назывались, Добровольным резервом гражданской милиции (ORMO), бойцы которого, вооруженные резиновыми дубинками, и атаковали студентов, гоняясь потом за ними по всему центру города. 8 марта выпало на пятницу. В субботу и воскресенье было тихо, а в понедельник студенты всех столичных вузов вышли на манифестацию протеста, которая вновь была разогнана. В ответ учащиеся объявили оккупационную забастовку, охватившую все без исключения варшавские вузы, чьи двери и стены украсились транспарантами вроде «Нет хлеба без свободы» и «Польша ждет своего Дубчека». К забастовке присоединились студенты других городов, так что целую неделю в стране не работал ни один вуз. Участники забастовок требовали соблюдать нормы социалистической демократии и уважать национальную культуру. Кое-где они пытались организовать новые манифестации, но это неизменно заканчивалось схватками с милицией. Краковские студенты приняли свою резолюцию, осуждавшую запрет спектакля Деймека и репрессии против его защитников, и потребовали озвучить ее в местных СМИ. Когда же этого не произошло, они решили собраться на митинг в самом центре города, где по удачному совпадению стоял памятник Мицкевичу. Тогда милиция 13 марта окружила Рынок Старого города, где планировался митинг, пропуская туда только тех, кто жил в том районе. На улицах хватали случайных прохожих и отправляли под арест, не разбирая возраста. Под горячую руку попали даже несколько профессоров. В студенческих общежитиях готовились к обороне. Над входом Политехнического института вывесили призыв: «Читай „Мишутку“ – „Мишутка“ не врет»[699]. «Мишуткой» назывался журнал для дошколят, состоявший почти из одних картинок.

Как раз в этот день у Барбары начались схватки. Лем повез ее на своем «Фиате» в роддом. Повсюду стояли милицейские патрули и даже танки, а у машины, как назло, полетело сцепление, так что писатель ехал, не переключая передачи[700]. Им удалось добраться без приключений, но из-за ситуации в городе больница ввела ограничительные меры и запретила родственникам посещать пациентов. Так что Лем увидел жену и новорожденного сына лишь через неделю[701]. И что это была за неделя!

11 марта неизвестные в центре столицы избили Киселевского, а в прессе в тот же день начала раскручиваться пропагандистская кампания. Почин дали установочные статьи в «Трыбуне люду», «Курьере польском» и главном органе ПАКСа «Слово повшехне». От этих текстов понесло таким зловонием, будто они решили взять за образец самые гнусные традиции сталинизма и эндеции. Так, жители страны могли узнать, что все происходящее – результат заговора Израиля и ФРГ с целью свалить на поляков вину за Холокост, а исполнителями этого заговора в Польше стали сионисты, рулившие государством в «период ошибок и искажений» (то есть сталинизма). Именно они, эти «политические банкроты» вроде Сташевского и Бермана, якобы провоцировали студентов, действуя через своих еврейских родственников в университетской среде, всех этих юных Замбровских, Шляйферов, Верфелей, Михников и Блюмштайнов[702] – частых гостей клуба «Вавилон», принадлежащего Общественно-культурному объединению евреев в Польше. «Время обнажить источник зла, показать факты и назвать по имени инициаторов событий, – гремел 38-летний журналист Рышард Гонтаж, тайный сотрудник госбезопасности, получавший материалы напрямую от Валихновского. – <…> Это в основном они, воспитанники клуба „Вавилон“, были организаторами митинга в Варшавском университете и последовавших провокаций. Это они в разных местах Варшавы скандировали „Замбровского в Бюро“. Сверх того, члены клуба должны были в летних лагерях демонстративно носить звезды Давида и пародировать польский национальный гимн, распевая „дал пример Моше Даян, как нам побеждать“» (переиначенные слова польского гимна. – В. В.). И чтоб два раза не ходить, Гонтаж прошелся и по Павлу Ясенице, припомнив ему участие в «банде Лупашки» – 5-й Виленской бригаде АК под командованием Зыгмунта Шендзеляжа-«Лупашки», расстрелянного в 1951 году[703].

По доброй традиции на всех предприятиях начали собирать митинги в поддержку власти, широко освещавшиеся в СМИ. «Над 6-тысячным собранием работников, пришедших сюда прямо с рабочих мест, читаем лозунги: „Студенты за науку, писатели – за перо“ <…> „Очистить партию от сионистов“», – доносила «Трыбуна люду» 12 марта[704]. В Катовице глава местной парторганизации Эдвард Герек собрал 100-тысячный митинг. Над толпой реяли транспаранты: «Долой сионизм – агентуру империализма!», «Оторвем голову антипольской гидре» и тому подобные, а Герек вещал с трибуны: «Эти Замбровские, Сташевские, Слонимские и компания вроде Киселевского, Ясеницы и других <…> однозначно доказали, что служат чужим интересам <…> Нетрудно догадаться, кто ставит на организацию беспорядков в Варшаве и в стране. Это те же самые обманувшиеся в ожиданиях враги Народной Польши <…> разные наследники старого строя, ревизионисты, сионисты – слуги империализма <…> Если кое-кто по-прежнему будет пытаться отвести течение нашей жизни с избранной народом дороги, то силезская вода промоет им кости <…> Мы боремся со всеми проявлениями национализма и расовой ненависти. Однако мы не позволим стращать нас разными пугалами, в том числе мнимым антисемитизмом»[705].

Главный же митинг состоялся 19 марта в зале конгрессов Дворца науки и культуры Варшавы. Там выступал сам Гомулка. Именно в этой речи (весьма нудной, что контрастировало с приподнято агрессивным настроем собравшихся) он и прошелся по Шпотаньскому, имевшему несчастье взять себе на суде в доверенные лица Киселевского. Кроме автора «Шептунов и гоготунов», Гомулка традиционно пропесочил Ясеницу, намекнув на его сотрудничество с органами госбезопасности в период сталинизма, обозвал Слонимского космополитом и заявил, что часть польских евреев, особенно дети высокопоставленных чиновников, имеют проблемы с национальной идентификацией, но заверил, что далеко не все польские евреи таковы. В зале тем временем среди колышущихся транспарантов вроде «Долой агентуру империализма – реакционный сионизм!», «Да здравствует товарищ Гомулка!», «Требуем полного разоблачения и наказания политических провокаторов!», периодически раздавалось скандирование: «Веслав! Веслав!» (псевдоним Гомулки в период оккупации) и – внезапно – «Герек! Герек!»[706]

Все это сопровождалось волной увольнений с работы и общественной истерией. Лояльные писатели в газетных статьях сводили счеты с коллегами-оппозиционерами: «Октябрь (1956 года. – В. В.) стал огромным достижением в области расширения творческой свободы. Поэтому нужно задать себе вопрос, почему определенная группа писателей уже несколько лет стремится разрушить здание, в котором никто не мешал им развивать свой талант; почему серьезные люди создали атмосферу демагогического митинга, аргументацию заменили слепой ненавистью, почему им нравится климат политической конспирации, почему они используют язык лжи <…> Они признавали гармоничность системы <…> даже когда эта система клеветала на невинных людей. И оспорили разумность мира в тот момент, когда стали лишь одним из голосов в хоре»; «нападки на культурную политику партии, мутную волну клеветы и инсинуаций подняли люди, ответственные за ошибки и искажения», «в одной группе оказались те, кто из вчерашних держиморд превратился в озлобленных интриганов, ищущих возможность отомстить, и те, кто усомнился и утонул в болезненном покаянии и сомнении, как Ежи Анджеевский»[707].

Евреи, в том числе старые коммунисты, либо пребывали в страхе, либо покидали страну. Адам Шафф – многолетний идеолог партии – потерял должность директора Института философии и социологии ПАН и место в ЦК ПОРП. Руководительница Еврейского театра Варшавы Ида Каминьская, услышав речь Гомулки по телевизору, бросилась в спальню за успокоительным, крича: «Убегаем немедленно, нам тут не выжить!». Важик – бывший сталинский «терроретик» – запирал дома дочерей, чтобы они не умчались на студенческую забастовку, наставляя их при этом: «Вам надо учить языки и спасаться из этой страны». Сына Ворошильского третировали в школе как еврея (ибо не ходил в костел на занятия по Закону Божьему!), а один из его знакомых писателей эмигрировал после того, как отпрыск услышал от одноклассника: «Немцы не успели вас сжечь, тогда я вас сожгу». Стрыйковского по ночам донимали издевательскими звонками по телефону, он дважды менял номер. На улице ему в спину кричали: «Мойша». «Ненавижу эту страну, – вырвалось у него в те дни. – У меня, одного из лучших литераторов, пишущих по-польски, задрожала рука, когда я подавал документы на паспорт и в графе национальность писал „поляк“. Антисемитизм направляется из СССР, но нигде не прижился так хорошо, как в Польше»[708].

14 марта Щепаньский записал в дневнике: «Ложь рассеяна в прессе и на радио, словно удушающий газ. Невозможно вздохнуть, все болит. Согнанные на демонстрации рабочие, спущенные сверху резолюции. В „Курьере польском“ невероятная статья некоего Гонтажа, разоблачающая Ясеницу как „бандита Лупашки“ и прислужника сионизма, атакующая Слонимского, Киселя, Шаффа. Сущая ориентировка на розыск. Киселя вчера избили подосланные хулиганы. Разнузданная ложь, террор, шантаж, как в сталинское время. В городе почти осадное положение. Рынок по-прежнему оцеплен. Вчера в университете милиция избила четверых профессоров. Среди прочих – проректора Беляньского. Сегодня по радио речь Герека на митинге в Катовице. Этот Герек, на которого многие рассчитывали, видя в нем чуть ли не польского Дубчека, выражался как последний дубинщик: „Беспощадно укротить антипольские провокации врагов народной отчизны!“»[709]

Краковское отделение СПЛ единственное из всех отважилось выступить против антисемитской кампании. Даже Лем, до сих пор сидевший тише воды, ниже травы, присоединился к протесту. 18 марта состоялось расширенное заседание правления краковского отделения, на котором обсуждали отправленную властям резолюцию первичной парторганизации, где партийные писатели выражали разочарование безразличием властей к ситуации в писательском сообществе, резко критиковали цензуру и выступали в защиту литераторов, оказавшихся жертвами пропагандистской кампании. На заседании раздавались горькие слова. Вице-председатель отделения заявил, что от риторики паксовской прессы чувствует себя так, будто ему в квартиру пустили газ. 46-летний автор фантастических произведений для детей Ежи Брошкевич, дебютировавший некогда романом о гетто, говорил: «Я глубоко убежден, что партия ни в коем случае не должна обращаться в своей критике сионизма к помощи Болеслава Пясецкого, которому я лично – и, пожалуй, не я один – не могу и не сумею простить его предвоенной политической биографии, фюреровской идеологии, фашистской программы действий и окологитлеровского антисемитизма». Тадеуш Хóлуй – преданный коммунист, бывший генсек Международного освенцимского комитета – вопрошал: «<…> Кому в партии выгодно мобилизовать массы именно под фальшивым лозунгом борьбы с сионизмом внутри партии и вне ее, кто заинтересован в том, чтобы всех врагов партийного руководства чесать под одну гребенку сионизма, невзирая на правду и логику?» Брошкевичу с Хóлуем и поручили составить резолюцию заседания, под которой подписались тридцать человек, в том числе Лем, Блоньский, Щепаньский, Терлецкий, Шимборская, Сломчиньский и даже Махеек. 20 марта резолюцию, осуждавшую антисемитскую риторику в прессе и репрессии против студентов, передали в Главное правление СПЛ с просьбой отправить ее Циранкевичу. Главное правление отказалось это сделать, но поставило в известность заведующего Отделом культуры ЦК Красько, который и прибыл 30 марта в Краков для разговора с писателями. Беседа длилась более шести часов[710]. Щепаньский записал в дневнике: «Сташек (Лем. – В. В.) вернулся со встречи с Красько, который приехал „разъяснить“ ситуацию писателям. Тот утверждал, будто Киёвский, Слонимский и Ясеница готовили государственный переворот (!) и что партия берет писателей под защиту от „общественного мнения“ (имеются в виду митинги на предприятиях), требующего судебных разбирательств над писателями»[711].

Солидарность краковян длилась недолго. Уже в начале апреля партийные писатели отказались подписать составленное Щепаньским воззвание в защиту Ясеницы и Киселевского, а спустя несколько дней Лем сообщил другу, что в воеводском комитете ПОРП убеждены в существовании оппозиционной группы литераторов, состоящей из Щепаньского, Блоньского и самого Лема. «Он предполагает, что это Махеек портит нам кровь», – записал Щепаньский[712]. Ничего удивительного, что цензура не допустила тогда к печати в «Тыгоднике повшехном» статью Лема о Киёвском «Ребенок, принесенный птицей», которой писатель хотел запоздало отблагодарить старого знакомого, немало сделавшего для популяризации его творчества.

Лем пребывал в депрессии, настолько глубокой, что не спасала даже работа. Отныне его постоянной спутницей стала бессонница. Опять донимали различные недомогания, он беспорядочно уничтожал важные бумаги, словно вернулся во времена оккупации[713]. 25 июля, вскоре после того, как пленум ЦК наконец постановил свернуть антисионистскую кампанию, Щепаньский записал: «Сташек болен и угнетен повсеместным абсурдом. Спектакль помешанных схоластиков, готовых утопить мир в крови из-за толкования доктрины, которую сами то и дело преподносят по-другому, а на практике реализуют свое представление о превосходно организованном мире таким образом, что месяцами нельзя достать туалетной бумаги, простейшая вещь оказывается непреодолимой проблемой, а элементарные привилегии людей столетней давности преподносятся как открытия далекого будущего, действительно пугает. Сташек сомневается в какой-либо пользе от литературы. Он считает, что нет никаких предпосылок для излечения человечества от безумия. То, что нас держит, – это, собственно, иррациональная вера в справедливые приговоры истории. Словно жизнь – это книга, полная вранья, клеветы и чуши, на которую когда-нибудь упадет холодный и объективный взгляд Умного Читателя, безошибочно определяющего контуры правды. Но нам-то что за радость? – говорит Сташек. К тому времени наша эпоха превратится в мертвый камень, а та, новая, способная нас объективно оценить, будет пребывать в собственных заблуждениях»[714].

Туча, нависшая над Польшей, выглядела особенно зловеще в свете зари обновления, взошедшей в соседней Чехословакии, где новый глава компартии Александр Дубчек провозгласил курс на «социализм с человеческим лицом». И пока в Польше избивали студентов, вышвыривали из страны евреев и на страницах газет требовали расправ, в Чехословакии люди открыто говорили то, что думают, и требовали ответа от власти – то, чего ждали поляки от Гомулки в 1956 году, но не дождались. Однако 21 августа погасили и этот очаг свободы: войска ОВД, в том числе польские, вторглись в страну и заставили руководство чехословацкой компартии отменить все реформы. Гомулка торжествовал: по его мнению, он предотвратил сползание Чехословакии в капитализм и выход страны из ОВД, как это произошло в Венгрии двенадцатью годами раньше. А значит, спас Польшу от тех самых западногерманских реваншистов, которые все еще не признавали новых польских границ. В Польше осудить интервенцию отважились немногие: Анджеевский, например, или Мрожек. Но последний жил в Италии и ничем не рисковал, кроме того, что больше не мог вернуться на родину. С этого времени почти замирает его оживленная переписка с Лемом. Отныне тот писал ему, лишь выбираясь за границу.

А жизнь текла своим чередом. Если не брать во внимание политических событий, 1968 год оказался для Лема чрезвычайно успешным. Вышли отдельными книгами «Глас Господа» и «Философия случая»; дождались переиздания «Возвращение со звезд», «Высокий Замок», «Сумма технологии» и «Кибериада»; в апреле 1968 года увидел свет сборник рассказов о пилоте Пирксе, вобравший в себя все имевшиеся на тот момент истории: «Испытание», «Патруль», «Альбатрос», «Терминус», «Условный рефлекс», «Охота», «Несчастный случай», «Рассказ Пиркса» и только что написанное «Дознание». «Личность Пиркса – наибольший литературный успех Лема. Это самый пластичный персонаж из всех созданных писателем», – признавал Северский, отзываясь на выход сборника[715].

В том же году Анджей Вайда снял короткометражку по сценарию Лема – «Слоеный пирог». Обратиться к телевидению мэтра польского кино заставила все та же политика: 30 апреля 1968 года все творческие объединения были распущены, а некоторым режиссерам (в том числе Вайде) запретили снимать полнометражное кино[716].

Фактически «Слоеный пирог» был новой версией пьесы «Существуете ли вы, мистер Джонс?», только если в пьесе герой понемногу превращался в киборга, то в телеспектакле герою пересаживали органы других людей. Так Лем отреагировал на успехи трансплантологии, достигнутые в 1966–1967 годах, когда человеку впервые пересадили сердце, желудок и почки. В письме Мрожеку, написанном 11 января 1968 года, Лем поделился идеей, что в будущем органы еще при жизни носителей можно будет распределять среди нуждающихся. Фильм Вайды Лему понравился и в дальнейшем оказался единственным снятым на его материале, который пришелся писателю по душе. Тогда же сценарий Лема был опубликован в журнале «Экран», а сам Лем на пару с Вайдой завоевал награду Комитета по делам радио и телевидения.

Но это на ТВ. А вот с кинематографией у Лема решительно не складывалось, хотя материала у него набралось на десяток фильмов. Это подметила 32-летняя сотрудница Института искусств ПАН Алиция Хельман. В статье, вышедшей 1 апреля 1967 года в варшавской «Культуре», она традиционно пнула «Молчащую звезду» и заявила, что, в отличие от основной массы научной фантастики, творчество Лема позволяет перенести на экран проблемы человеческого бытия, оттенив их необычным фоном и экстраординарными ситуациями. Поэтому очень прискорбно, что никто пока не сподобился на хороший фильм по прозе Лема.

Впрочем, на тот момент еще жила надежда, что в Польше снимут «Возвращение со звезд» по сценарию Лема и Щепаньского (его как раз приняли к производству)[717]. Не сбылось. И уже на следующий год эстафету от Хельман приняла 34-летняя журналистка польского радио Божена Яницкая, которая тоже написала, насколько это грустно, что никто не берется экранизировать такое яркое явление культуры, как произведения Лема, а между тем это чрезвычайно обогатило бы польскую кинематографию. Сам Лем в интервью, которое дал журналу «Кино», объяснял это тем, что возможностями перенести на экран фантастику обладает только Советский Союз, у остальных же членов соцлагеря нет ни технических средств, ни умений, хотя лучшим фильмом фантастического жанра Лем полагал «Тайну острова Бэк-Кап» чехословацкого режиссера Карела Земана. Еще писатель посетовал, что съемки «Солярис» сорвались по каким-то второстепенным причинам, и рассказал о своем потрясении от гибели Гагарина[718]. Все так, но вряд ли Лем действительно тогда был озабочен всем этим. Его донимал творящийся в стране кошмар, а поделиться этим он мог разве что с родными и друзьями. На польские газеты надежды не было. Вот уж действительно, ложь была рассеяна в прессе и на радио, словно удушающий газ.

В августе 1968 года Лем вдруг получил из СССР радостную весть: председатель Иностранной комиссии Союза писателей А. А. Косоруков сообщил, что ему причитается крупный гонорар за издания его произведений. Получить гонорар Лем мог только в рублях, для чего необходимо было приехать в Страну Советов[719]. Письмо было написано 12 августа, так что Лему оно пришло, скорее всего, уже после интервенции в Чехословакию. Остается только гадать, какие чувства обуревали его, когда он читал это послание.

Наконец, в октябре 1968 года Лем стал одним из лауреатов награды журнала «Проблемы» за популяризацию науки. Вручение прошло в принадлежавшем ПАН дворце Сташица, в самом центре Варшавы. Лем просто купался в лучах славы! А уж рождение сына и вовсе должно было вознести его на седьмое небо от счастья. Однако после 1968 года он как будто утратил вкус к беллетристике и навсегда разочаровался в СССР. «Антисионистская кампания» и подавление Пражской весны превратили Лема в мизантропа и ярого антисоветчика.

Катастрофа третья

Гориллище

Один из выдающихся советских математиков как-то пригласил меня на завтрак. Он происходил из смешанной семьи: был сыном русской и еврея – явление после революции частое. Он и его друзья опасались темных и непросвещенных масс, которые, если что случится, будут их резать. Повторю то, что он мне сказал, возвышаясь над прекрасной скатертью: «Я никого так не боюсь, как русского народа»[720].

Станислав Лем, 1998

Когда Тадеуша Конвицкого позже спросили, откуда в его романе «Ничто или ничто» столько отчаяния, он коротко ответил: «Я писал его в 1968–1970 годах», – и больше ничего не объяснял, потому что и так все было понятно[721]. Действительно, то были мрачные годы для всех, кто еще надеялся на сохранение каких-то свобод. Страну покинули до 15 000 человек, в том числе Лешек Колаковский, Хелена Эльштейн, Ида Каминьская, Влодзимеж Брус, Зыгмунт Бауман, Мечислав Хойновский, Анатоль Радзинович и даже Алиция Лисецкая. Не вернулся из США, где преподавал в Йеле и Беркли, Ян Котт. Уехал режиссер Александр Форд, недавно еще носившийся с идеей экранизировать «Возвращение со звезд»[722]. В Варшаве и других городах судили участников протестов (например, Куроня с Модзелевским). Автономии вузов больше не существовало, как и иллюзорной автономии скаутской организации: на прошедшем в октябре 1968 года съезде Союза польских харцеров в устав вставили пункт об идеологическом руководстве со стороны ПОРП[723]. В феврале 1969 года на быдгощском съезде СПЛ, заседавшем в присутствии милиционеров, прошла поправка об исключении из состава организации людей, чья деятельность противоречит идейным принципам Союза литераторов и вредит ПНР. Было решено создать верификационную комиссию для оценки политического облика польских литераторов[724]. Служба безопасности начала сбор компрометирующих материалов на «Политику» – единственное издание, оставшееся в стороне от антисионистской кампании (под подозрение, в частности, попали его главред Мечислав Раковский – позднее первый секретарь ЦК ПОРП – и журналист Ежи Урбан, в будущем пресс-секретарь правительства Ярузельского)[725]. По Варшаве гуляли слухи о скором объединении этого журнала со столичной «Культурой». Остряки заранее присвоили новому изданию название «Политура». Лидер движения «Знак» Ежи Завейский, отважившийся в апреле 1968 года спорить с государственной пропагандой и взявший под защиту своего коллегу Киселевского, попал под такую волну обвинений в прессе, что его хватил удар, а в июне 1969 года, находясь на излечении в больнице, он выпал с четвертого этажа и погиб.

«Мы знаем, что твое наследие не умрет. Но останутся и нападки на тебя, поскольку они переросли тебя, став нападками на национальные ценности», – говорил Ежи Анджеевский над гробом Павла Ясеницы, умершего 19 августа 1970 года. На похороны Ясеницы съехались до тысячи человек, присутствовали и сотрудники Службы безопасности, тайно снимавшие все происходящее. «Несправедливо обвиненный, гонимый и отвергаемый, Ясеница не получил возможности защищаться, ему запретили печататься, его старые книги изъяли из магазинов, а новые не публиковали; выдающегося польского писателя в расцвете сил выкинули на обочину жизни и обрекли на гражданскую смерть», – говорил Анджеевский. Эту речь передало радио «Свободная Европа», ее опубликовала парижская «Культура»[726]. Анджеевский сказал многое, но не сказал всего, потому что всего не знал. Более того, даже сам Ясеница не подозревал, насколько плотно его обложили на закате дней. В последние годы жизни он отчаянно пытался опровергнуть слова Гомулки, будто после войны его завербовали сталинские спецслужбы – якобы это и спасло ему жизнь, бывшему члену «банды Лупашки». Это обвинение наряду с запретом на публикации преждевременно свело Ясеницу в могилу, не помогла даже женитьба на привлекательной журналистке Зофье Даровской-О'Бретенни. Много позже выяснилось, что новая жена была тайной сотрудницей польской госбезопасности, приставленной следить за писателем. Выйдя замуж, она продолжала писать отчеты, делая это в туалете.

Тем временем у Лема один успех следовал за другим. «В том году я поставил рекорд по публикациям в Польше: 183 000 экземпляров, – писал он Ариадне Громовой 21 февраля 1969 года, связывая взрыв интереса к фантастике с полетами „Аполлонов“. – <…> Меня тут дергают во всякие места – от Политехнического института до Академии искусств, – чтобы я там рассказывал разные умные вещи»[727]. «<…> Если не учитывать молодежных писателей, а особенно писательниц и устроить плебисцит, например, среди школьников, Лем занял бы первое место», – констатировал в центральной прессе 24-летний поэт Богдан Задура[728]. «Если среди наших коллег упомянуть о творчестве Станислава Лема, увидим странную реакцию. Они признают сам феномен, завидуют популярности и множеству переводов, но относят эти книги к молодежной литературе и дорожной беллетристике», – написал тогда же 53-летний писатель Войцех Жукровский, полностью лояльный властям человек, участник многих пропагандистских акций – и вместе с тем бывший аковец, приятель ксёндза Кароля Войтылы и католического поэта Яна Твардовского, автор рассказа «Летучая», по которому поставил фильм Анджей Вайда. Жукровского восхитил только что вышедший «Глас Господа». В своей рецензии он привел несколько цитат из повести, иллюстрирующих глубокий пессимизм Лема в отношении влияния технического прогресса на человечество. Вывод рецензента был аналогичен тому, который сделал Климович, рассуждая о «Неутраченном времени»: Лем не польский Жюль Верн – он совсем другой[729]. Ян Левандовский написал в марте 1969 года: «Без изучения „Диалогов“ и „Суммы технологии“ незачем браться за „Глас Господа“». На его взгляд, главным посылом повести было сохранить род людской, даже если он стремится к самоуничтожению (а неизбежность этого Лем показал в «Сумме технологии»)[730]. В элитарном ежемесячнике Ty iJa («Ты и я») неизвестный автор рецензии сравнил «Глас Господа» с «Космикомическими историями» Итало Кальвино, поскольку в своей повести Лем перевернул с ног на голову жанр научной фантастики: фабулу сделал формальной, зато по максимуму насытил книгу философскими рассуждениями[731]. Мацей Шибист из «Жича литерацкого» обратил внимание на то, что Лем пишет свои произведения так же, как ученые в «Гласе Господа» обошлись с пресловутым сигналом из космоса: не в силах расшифровать или как-то использовать его, создали с его помощью некую субстанцию, изучая которую принялись выдвигать всякие теории. Так же и Лем пишет фантастику лишь для того, чтобы обсудить проблемы современности, поскольку описать окружающую его действительность напрямую он не в силах: Лем словно боится реального мира и потому переносит то, что его волнует, в мир технологий будущего[732]. В свою очередь Мацёнг заметил, что «Глас Господа» повествует не о жизни, а о научной проблеме и ставит вопрос о самой возможности постижения мира[733]. То же самое усмотрел в повести и 27-летний поэт Ян Куровицкий, обнаруживший сходство с ситуацией, описанной Лемом в истории о ящиках профессора Коркорана («Первое воспоминание Ийона Тихого»). Куровицкий согласился, что в произведении анализируется вопрос пределов познания, но уточнил – для обитателей искусственно созданной реальности![734] То есть получалось, что Земля и Вселенная – всего лишь имитация, созданная неким высшим разумом.

Хелена Эльштейн накануне эмиграции, уже будучи под цензурным запретом, опубликовала под псевдонимом в двух номерах «Нурта» эссе о «Гласе Господа», провозгласив повесть лучшим произведением Лема. Она задалась вопросом: а было ли пресловутое послание посланием или люди просто видели то, что хотели видеть, тем самым как бы анализируя собственные ожидания от «контакта»? Эльштейн усматривала в этом схожесть с Платоновой пещерой и историей о пире Валтасара, когда на стене появились известные слова, верно истолкованные пророком Даниилом. В связи с этим она – единственная, пожалуй, – обращала особое внимание на вводную часть повести, видя в ней ключ ко всему произведению[735].

Прием «Философии случая» оказался куда холоднее, и это не могло не ударить по самолюбию автора. «Что доказал Лем? Написал книгу более чем на 600 страниц о том, что ценности иногда создаются, а иногда – нет, что культура иногда совершенно случайна, а иногда демонстрирует некоторую регулярность, что прочтение какого-либо языкового сообщения – а следовательно, понятийное постижение – в действительности произвольно, но в некоторых границах. Одним словом, что мир, в котором мы живем, не особенно добр, но и не особенно зол, а ни то ни се. Почему же такие простые истины нельзя было изложить на нескольких страницах? Потому, ответил бы Лем, что такова наша культура, привыкшая искать глубокую истину в сложных ученых рассуждениях. Если эту истину представить в слишком простой и лаконичной форме, никто на нее не обратит внимания. Глас вопиющего в пустыне не должен звучать слишком кратко», – написала 29-летний культуролог Малгожата Шпаковская, которая всего через месяц после выхода статьи будет арестована за соучастие в деле тайной передачи документов о студенческом протесте в парижскую «Культуру» и получит три года тюрьмы[736].

Во «Вспулчесности» с «Философией случая» расправился 40-летний журналист Александр Вечорковский – инженер по образованию, внезапно проявивший подкованность в лингвистике и философии. В чрезвычайно ироничной манере журналист показал, что Лем замахнулся ни много ни мало на создание теории единого поля культуры, но не сумел отличить лингвистического структурализма от этнографического и не к месту применил марковский процесс, поскольку тот не подходит для изучения биологической и культурной эволюций. Походя высмеяв выспреннюю наукообразность языка монографии, Вечорковский закончил следующим цветистым сравнением: «По равнине, на которой росли и розы, и сорняки, проехался танк лемовской „эмпирии“ и передавил сорняки: новый роман – за информационную патологию; феноменологию – за пустую философию, без десигнатов; попытки применения релятивистской физики и математики в области литературного анализа – за неверность метода и невежество его приверженцев. Сорняков поменьше не счесть, хотя среди них попались даже Фрейд и Юнг. А розы? Розы Лем заранее вырвал. Эстетику и этику он осторожно извлек из почвы литературоведения и запретил – до времени, пока Станислав Лем не издаст следующего романа <…>»[737].

29-летний журналист издания Miesięcznik Literacki («Месенчник литерацки»/«Литературный ежемесячник») Ян Пещахович сравнил попытку Лема вскрыть структуру литературного произведения методами естественных наук с измерением энергии света в килограммах, напомнив, что Лем не первый, кто додумался до этого[738]. Другой журналист того же издания, 27-летний Тадеуш Шима (в будущем оппозиционный режиссер-документалист, близко сотрудничающий с епископатом), написал: «Общее впечатление от прочтения „Философии случая“ весьма удручающее, хоть там и есть места, приносящие удовольствие и удовлетворение. Мы закрываем книгу с чувством ненасыщения и разочарования. Размещение теоретических проблем литературы на фоне панорамы нескольких научных дисциплин могло бы дать надежду на обогащение наших знаний о литературе. Однако космическая перспектива, которую выбрал Лем для унификации картины мира, чрезвычайно сужает его познавательный горизонт в отношении объекта исследования и делает взгляд таким отрывочным и одновременно многоаспектным, что нередко ускользает специфика изучаемого объекта». Проще говоря, Лем взялся описывать литературу с помощью стольких наук, что уже непонятно, при чем тут литература. А еще он доказывал «абсурдную» идею, будто литературное произведение само по себе не имеет никакой ценности, ибо ценность ему придает лишь восприятие читателями, которое зависит от множества факторов. То есть является ли данное произведение шедевром или нет, зависит не от его уровня, а от того, вызвало ли оно соответствующий отклик. Шима раскритиковал такой подход, указав, что литературоведение уже давно и без Лема изучает этот вопрос, вот только никому из специалистов не приходило в голову считать, будто ценность произведения только этим и ограничивается[739]. Шима был не одинок в своем упреке: как вспоминал Лем, тезис о несамодостаточности литературного произведения возмутил и сотрудников Института литературных исследований, где прошла дискуссия по поводу «Философии случая». «Гуманитарии молчаливо принимают детерминизм, утверждающий, что шедевр – это что-то вроде бриллианта, – говорил Лем. – Лежит себе в земле, но все свойства бриллианта при нем. Даже речи не было о том, что мы можем создать бриллиант из чего-то им не являющегося. Подобное потрясение пережила физика, когда превратилась в квантовую физику. Но как-то пережила, все успокоились. Однако у гуманитариев этот вопрос опирается на мощный эмоциональный фундамент»[740].

Вообще «Месенчник литерацкий» в 1969 году уделял немало места творчеству Лема. Возможно, причиной тому было то, что в составе редколлегии оказались несколько человек, которые ранее пересекались с Лемом (Пшибось, Путрамент, Тёплиц) или писали отзывы на его книги (Гроховяк, Брылль, Лям). Журнал был новый, возник тремя годами раньше, а возглавил его бывший министр культуры Сокорский. В декабре 1969 года журнал опубликовал огромное интервью с Лемом, в котором писатель поделился своими соображениями насчет перспектив освоения космоса и конкретно Луны, а еще порассуждал о фантастической литературе, мимоходом прорекламировав очередную свою монографию «Фантастика и футурология». Среди прочего Лем признался, что молчание Вселенной (то есть отсутствие признаков других цивилизаций) не имеет удовлетворительного объяснения и может быть связано с нашим незнанием каких-то фундаментальных вещей[741].

В марте 1969 года в Польшу приехал Тарковский и представил Лему сценарий «Солярис». До Лема позже дошли слухи, будто польские чиновники отговаривали режиссера снимать «Солярис», поскольку этот роман «идеалистический, субъективный и метафизический, но без толку, так как весь Тарковский и есть идеалистическо-метафизический и вдобавок „российская душа“, а потому не был подходящим адресатом для подобных предостережений»[742]. В интервью польской газете Тарковский сообщил, что ищет польку на роль главной героини: «Я уже посетил две актерские школы – в Варшаве и Кракове, – но ни одна из кандидаток не соответствует требованиям и принципам фильма. Это должна быть какая-то необыкновенная женщина, но такая, как весь этот фильм, в котором она олицетворяла бы укоры совести»[743].

В это время вышел очередной том «Избранных сочинений» Лема, в котором оказалось «Расследование». На событие откликнулась обозревательница газеты «Эхо Кракова» Анна Тарская, так подытожившая свои впечатления от произведений Лема в целом: «<…> „Звездные дневники“ – это почти история о межпланетных путешествиях или, если угодно, почти собрание вольтеровских притч; „Сумма технологии“ – почти диссертация по философии; „Расследование“ – почти классический детектив. Но вместе с тем „Звездные дневники“ и „Кибериада“ принципиально отличаются и от научной фантастики, и от притчи: для первой в них слишком мало очарования техникой, слишком мало Жюля Верна и слишком много анекдота, а для второй – слишком много характеров, действия и литературы»[744].

Очевидно, под влиянием нового выхода в свет своего неудавшегося детектива Лем засел за роман «Насморк», решив закрыть долго его мучивший гештальт. «Расследование» его не удовлетворяло смазанным финалом, но теперь он вроде бы придумал главную интригу – «преступником» должно быть случайное сочетание безвредных химических веществ, при соединении превращающихся в яд. В июле 1969 года он набросал черновик и прочел его Барбаре, изрядно ее напугав, о чем с удовольствием сообщил в письме своему литовскому переводчику Виргилиюсу Чепайтису. Однако превращать черновик в полноценное произведение Лем не спешил, желая сначала посетить Неаполь, где разыгрывалось действие[745]. Чепайтис в мае следующего года нанес визит Лему в Кракове и совершенно покорил его своим антисоветизмом. «Наша усталость от совка – ничто в сравнении с его ненавистью и презрением к нему», – записал Щепаньский, тоже познакомившийся тогда с литовцем[746]. Видимо, это была одна из тем, сблизившая их. Когда воктябре 1970 года ZAiKS проинформировал писателей, что получение гонораров из стран советского блока через польский госбанк вскоре будет запрещено и придется менять на злотые по курсу, Щепаньский посетовал: «На практике это означает, что власти присвоили себе две трети моих гонораров в СССР», – и в тот же день записал историю: «Какой-то высокий чиновник Министерства культуры рассказал Сташеку (Лему. – В. В.), что сотрудник советского посольства на машине в пьяном виде сбил насмерть его жену. На следующий день этого парня уже не было в посольстве. Аристов (советский посол. – В. В.), конечно, принес ему соболезнования, и на том конец. А в прессе даже упоминания не было. И муж убитой даже не пытался начать дело»[747]. Оба они – Лем и Щепаньский – в это время одинаково не выносили СССР, и потому антисоветские эскапады Чепайтиса не могли не прийтись им по сердцу.

В Польше Лему тоже было неуютно. Это можно понять из письма, которое он отправил в начале мая 1969 года сотруднику Института литературных исследований ПАН Роману Зиманду. Лем поделился с ним впечатлением от недавно прочитанной статьи Зиманда «Замечания о теории нации», опубликованной в «Студьях филозофичных» в конце 1967 года. В своей статье Зиманд показал, что национализм так и не выработал понятия «нация», да и вообще пренебрегает научным подходом, ставя биологический патриотизм выше культурного. В целом, по мнению Зиманда, национализм – популистская идея. Разумеется, публикуя такой текст во время антисионистской кампании, Зиманд намекал на происходящее в стране, и Лем полностью разделял его взгляд, написав журналисту, что все подмеченное им стало обыденностью в Польше[748].

В конце июня – начале июля 1969 года в СССР проходили Дни польской культуры, куда пригласили и очередную делегацию писателей из ПНР, в том числе Лема, у которого как раз выходил русский перевод «Высокого Замка» (подсуетилось издательство «Молодая гвардия»). Осенью в Страну Советов отправлялась еще одна делегация, уже с участием Блоньского, правда, не в Москву, а в Одессу и Львов[749]. Лему еще в 1965 году предлагали посетить Львов, но тогда он отказался. Теперь же в компании приятеля, видимо, он решился еще раз увидеть город детства, поэтому состав делегаций поменяли и в Советский Союз Лем отправился все-таки осенью. Но до тех пор случилось одно событие, целиком изменившее его настрой: в сентябре, на день рождения, он с женой выехал в Бещады и заглянул в Пшемысль – родной город матери, очень похожий на Львов. Этот визит произвел на Лема ошеломляющее впечатление: «На пшемысльских мостовых и в его Замке открылась в моем сердце львовская рана», – написал он Сцибор-Рыльскому. Барбара же поспешила осмотреть пшемысльский вокзал, уже виденный ею зимой 1940 года, когда ее везли с советской территории в генерал-губернаторство и она, по выражению Лема, «пережила геенну». Лем был так потрясен нахлынувшими чувствами, наслоившимися на свежие воспоминания о волне антисемитизма, что не смог заставить себя вернуться в родной город и в дальнейшем всегда отказывался от приглашений во Львов[750]. В таком вот настроении он и отправился в октябре в Москву (очевидно, Львов ему заменили на советскую столицу).

Об этом визите известно куда меньше предыдущих, хотя Лем провел в Москве целых три недели: выступал перед студентами и учеными с рассуждениями о структурализме, теории культуры, методах создания литературного произведения, о космогонии и научной фантастике; написал для «Литературной газеты» статью о фантастике в рамках дискуссии об этом жанре, проводившейся на страницах газеты; встретился со Шкловским, Петром Капицей и с учениками последнего. Но самым запоминающимся эпизодом стала новая встреча с Тарковским. Тот сам явился к нему в гостиницу «Пекин», чтобы узнать мнение о сценарии. Режиссера сопровождал художественный редактор будущего фильма Лазарь Лазарев, ранее уже работавший с Тарковским над «Андреем Рублевым». «Фридриха [Горенштейна] мы решили не приглашать: если и Тарковский не всегда вел себя достаточно дипломатично, то Горенштейн вообще мог служить живым олицетворением крайнего полюса антидипломатии, – вспоминал Лазарев. – Он заводился с пол-оборота, нередко по пустячному поводу, а иной раз и вовсе без повода – что-то почудилось, вот и реагировал очень бурно на то, что для пользы дела можно было оставить без внимания. Когда закончилась двухчасовая, очень трудная для нас с Тарковским беседа с Лемом и мы, выйдя из „Пекина“, одновременно, как по команде, громко выдохнули „уф!“, так переводят дух после тяжкой работы, – одна и та же мысль пришла нам в голову. „Представляю, что было бы, если бы с нами был Фридрих“, – сказал Андрей, и мы расхохотались… Встреча с Лемом организовывалась через каких-то литераторов, причастных к миру научной фантастики, может быть, они не очень лестно отрекомендовали писателю Тарковского, допускаю это, потому что встретил нас Лем недружелюбно и разговаривал почти все время очень высокомерно <…> „Может быть, вы хотите посмотреть какой-нибудь из фильмов Тарковского?“ – спросил я. „Нет, – отрезал он, – у меня нет для этого времени“. Андрей, считая себя обязанным поделиться своими соображениями о том, как он представляет себе экранизацию „Соляриса“, допустил грубую тактическую ошибку – довольно много и с неуместным воодушевлением рассказывал он о тех эпизодах и мотивах, которых нет в романе и которые он хотел привнести в фильм. Лем слушал с мрачным лицом. Потом резко заметил, что в его романе есть все, что нужно для фильма, и нет никакой нужды чем-то его дополнять, и вообще он совершенно не заинтересован в экранизации „Соляриса“. Я уже почти не сомневался, что все идет к тому, что он просто не разрешит делать фильм, но тут Лем немного смягчается: что же, если хотите, делайте, только он уверен, что, если перетолковывать и перекраивать роман, ничего путного не получится. Правда, не в его правилах что-нибудь запрещать: делайте, снимайте»[751].

Лем действительно был недоволен сценарием: «К этой постановке у меня принципиальные возражения. Во-первых, я хотел бы увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер не предоставил мне такой возможности, поскольку делал камерное произведение. А во-вторых, что я и сказал Тарковскому во время одной из ссор, он вообще снял не „Солярис“, а „Преступление и наказание“. Ведь из фильма следует лишь то, что этот паскудный Кельвин доводит Хари до самоубийства, а потом его мучают угрызения совести, вдобавок усиливаемые ее новым появлением; к тому же появление Хари сопровождается странными и непонятными обстоятельствами. Феноменалистика очередных ее появлений была для меня экземплификацией концепции, которую можно выводить чуть ли не от Канта. Ведь это Ding an sich, Непостижимое, Вещь в Себе, Другая Сторона, на которую никогда нельзя перебраться. При том, однако, что в моей прозе все это было проявлено и соркестрировано совсем иначе… Но должен предупредить, что всего фильма я не видел, а только двадцать минут из второй серии, зато хорошо знаю сценарий, поскольку у русских обычай делать экземпляр для автора. И совершенно ужасным было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина и даже какую-то его тетю. Но прежде всего маму. А мама – это же мать, а мать – это Россия, Родина, Земля. Это меня совсем рассердило, и мы стали как два коня, тянущие воз в противоположные стороны <…> В моей книге необычайно важной была сфера размышлений, а также когнитивных и эпистемологических проблем, которая крепко увязывалась с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но в фильме, к сожалению, все эти качества были основательно выхолощены. Судьбы людей на станции, которых в фильме мы видим лишь фрагментарно при очередных наездах камеры, – это вовсе никакой не экзистенциальный анекдот, а великий вопрос, касающийся позиции человека в космосе и т. д. У меня Кельвин решает остаться на планете без малейшей надежды, а Тарковский нарисовал сентиментальную картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. Когда я слышу о домике и острове, то из кожи вон лезу на стену от раздражения. В общем, эмоциональный соус, в который Тарковский поместил моих героев, не говоря уже о том, что он полностью ампутировал написанный мною сциентистский пейзаж и ввел кучу странностей, – все это для меня совершенно невыносимо…»[752]

Короче говоря, сценарий вывел Лема из себя. В чем-то писатель был несправедлив: Горенштейн (кстати, тоже писатель) не просто так придумал родню Кельвину – это был способ заставить зрителей сопереживать ему. Фильм ведь не может передать мыслей героя, вот и приходится делать экспозицию, чтобы персонаж стал понятным. Но нельзя не признать, что кое в чем Тарковский действительно расходился с Лемом. Его интервью журналу «Политика» в апреле 1971 года показывает, что режиссер не вполне понял роман и уж точно совсем не понял Лема: «На меня огромное впечатление в „Солярисе“ произвела связь научного прогресса с моральной подготовкой человека к новому этапу развития. Лем считает, что каждый новый этап познания приводит к своеобразному скачку в области морали. Переводит его на высший уровень морали»[753]. Однако Лем не только не верил в это, а наоборот, всячески доказывал, что человек не меняется. Такую позицию Лема подчеркнул и журналист «Вспулчесности» Антоний Хойнацкий, который опубликовал в сентябре 1971 года обширный текст о творчестве писателя. По мнению Хойнацкого, человек у Лема вообще лишен внутренних противоречий и сводится к физиологическим описаниям, поэтому изменить его можно лишь с помощью хирургии или каких-то химических средств, но никак не внешними обстоятельствами. И хоть в своей статье 1952 года Лем провозгласил, как и подобает марксисту, что бытие определяет сознание, описание этого бытия у него неизменно сводится к техническим реквизитам[754]. А сам Лем в августе 1972 года опубликовал в «Нурте» статью, где доказывал, что развитие техники (культуры – у Лема) вообще портит человека[755]. То есть Тарковский противоречил Лему в самой что ни на есть принципиальной вещи, причем несознательно, будучи уверен, что поляк разделяет его взгляд.

Поездкой в СССР Лем, судя по всему, остался решительно не доволен – быть может, его уже воротило от Советского Союза как такового (не случайно же он больше ни разу не поехал туда). «Он потрясен экономическим упадком, уродством и безнадегой тамошней жизни», – записал в дневнике Щепаньский[756]. Зато в ноябре 1969 года Лем вырвался в Западный Берлин на неделю польской культуры и там уже отвел душу в письмах Мрожеку, которые писал чуть ли не ежедневно. «Я не мог тебе сообщить, что с 25. XI по 5. XII буду в Западном Берлине, потому что почту просматривают, а значит, и паспорт мой, и выезд могли пойти ко всем чертям, но из-за того, что не уведомил тебя об этом (в силу известного контекста), чувствую себя сейчас последней скотиной <…> Ситуация у нас ужасная! и такая гнилая, как никогда в пятидесятые годы, когда господствовал Святой, хоть и Чудовищный Порядок. Теперь же наблюдаются только Гниение, Смрад, Явное Лицемерие и Балаган плюс повальное растление общества. То, за что Берут когда-то давал золотые часы, должности и ордена, сегодня делается за пару грошей. У литературы роль уже даже не фрейлины, а самой дешевой шлюхи. Я был три недели в Москве – там почти то же самое <…>»[757]. На следующий день Лем продолжил: «Мое присутствие в Западном Берлине является довольно случайным результатом польско-немецкого флирта. Пригласили потому, что надо было пригласить какого-нибудь еще не до конца политически расстрелянного типа из Польши. Хотя все это было в высшей степени иррационально, немаловажным для принятия мною решения поехать сюда была возможность написать тебе. Но это тоже иррационально, поскольку я могу, конечно, писать „все“, но мало что, если вообще что-то, могу сказать. Я был 3 нед. в Москве. Там немного иначе, чем у нас, но лишь другой подвид кала»[758]. Еще через день: «Пребывание на родине и внутренне не испоганенное бытие сегодня для нас вещи несовместимые. Только здесь я ощущаю, в какой степени я Там являюсь вещью, и мысль о том, что мой сын унаследует от меня ошейник, поражает. Томек – это обычный гениальный ребенок, и я покупаю ему машинки, космонавтов и прочие подштанники, которых у нас нет <…> Если говорить вообще, то жить в Стране становится для меня все труднее, и временами это похоже на поедание все возрастающего количества гадких вещей, вкус которых при этом еще следует хвалить. Любой поиск хотя бы одного не до конца засранного места в системе похож на отчаянные попытки атеиста пробиться к Господу Богу. Нет ни места такого, ни надежды. Поэтому мое личное движение в пространстве мысли является, в сущности, бегством»[759]. Наконец, 30 ноября: «Я живу на родине словно сведенный судорогой, как бы с задержкой дыхания под водой. Но как долго это может продолжаться? А когда уже не можешь участвовать во всем этом вранье (я не говорю „не хочешь из каких-то высоких побуждений“), то это исключительно трудно. Меня здесь упаковали в лучшую вату. Смотрю польские показы мод, модели одежды, которые якобы можно приобрести в Польше, слышу болтовню польских VIP-ов, советского персонала посольства, одетых, понятно, в европейских магазинах, а ведь еще 21 октября я был в Москве и видел несчастную, не вполне осознающую свой дурман нищету, и знаю, что она вовсе не обязательна, то есть ее могло бы вовсе не быть и никому бы это не помешало, кроме раздутых Махееков и пары забальзамированных типов, у которых перепутались бы буквы в журналах. Информационная дыра между Востоком и Западом растет с чудовищной быстротой и неизбежностью. А разве первой обязанностью эмигранта не является предоставление каких-то правдивых свидетельств? Эх, если бы только правда на самом деле кого-то интересовала на Западе… Об эмиграции из страны мы столько говорили на Клинах (окраина Кракова, где жил Лем. – В. В.)! Сопротивление этим планам – некоторый род безнадеги, а вовсе не привязанность к Вавелю (холм, на котором стоит королевский замок Кракова. – В. В.), к Висле и вербам <…> Польша сейчас намного хуже России для тех, кому в самом деле хочется что-то сделать в интеллектуальной области. Отовсюду изгнаны философия, наука, литература. Русским чего-то еще хочется – на самом деле; а у нас – покорность, цинизм, приспособленчество <…> Ты знаешь Глас Господа? Умная старая еврейка, пани Хелена Эльштейн из разгромленных „Студий филозофичных“, в познанском „Нурте“ под псевдонимом Нелли Поспешальская, в двух номерах накатала эссе на 65 страниц, доказывая, что это моя самая совершенная вещь, штука в том, что Поспешальская писала его в момент ликвидации квартиры – эмигрирует (русские хотели бы, но боятся издать). У меня иногда ощущение, что моя аудитория исчезает. В Варшаве говорят о раздаче квартир, оставшихся после евреев <…>»[760]. «Раздача квартир, оставшихся после евреев» – прямо как во Львове на излете войны. Зловещая параллель! Следующее письмо Мрожеку Лем напишет лишь через девять лет.

Пессимизм его усугублялся финансовыми проблемами (и это на фоне рекордных тиражей!). Весь 1968 год он занимался «Фантастикой и футурологией» и не имел времени писать беллетристику, так что в октябре вынужден был вернуть аванс «Выдавництву литерацкому», полученный за будущий роман или сборник. Это был серьезный удар по кошельку, поскольку еще раньше жена ушла с работы, чтобы заниматься ребенком (правда, уже осенью 1969 года вернулась). При этом Лем не только продолжал одалживать приятелям деньги, но делал это все чаще, ибо несколько его знакомых оказались под цензурным запретом. Вдобавок ему нужно было покупать для отопления дома кокс, который продавали только из-под полы и только за доллары. Хорошо еще, что книги Лема как раз начали издавать в США[761]. А еще ему предложил договор западногерманский издатель Лотар Бланвалет, заработавший состояние на немецких публикациях романов об Анжелике. Он сразу выложил Лему аванс в 3000 марок и попросил права на пять или десять лет. Лем передал это предложение своему агенту Францу Роттенштайнеру, в действительности не собираясь ничего подписывать, так как Бланвалет произвел на него плохое впечатление[762]. «Я жил в отеле Sylter Hof, причем эти подлецы, которые уничтожили нам страну и столицу, платили мне 50 марок суточных, а за авторскую вечеринку вообще дали 500. Завтраки входили в оплату за отель, а на обеды и ужины меня постоянно приглашали, так что о них я мог не заботиться и с чистой совестью могу грабить магазины, выискивая самые необычные вещи», – писал он Врублевскому[763]. Слова про подлецов не просто ирония: Лем до конца жизни не избавился от неприязни к немцам, поэтому восторги в обеих Германиях вызывали у него двоякие чувства – не только радость, но и раздражение. Он предпочел бы, конечно, иметь успех в странах, не оккупировавших Польшу, но так уж вышло, что его носили на руках именно те, кого поляки не слишком обожали.

Тем временем его продолжали преследовать кинематографические разочарования. В конце 1969 года польские киношники предложили Лему экранизировать «Рукопись, найденную в ванне»[764]. Лем зажегся идеей и взялся со Щепаньским набросать сценарий. Режиссером выступил 40-летний Павел Коморовский, годом раньше отметившийся сериалом по классическому произведению Сенкевича «Пан Володыёвский» (начальную песню к нему исполнял знакомый Лема, актер Лешек Хердеген). В январе 1970 года Коморовский с энтузиазмом обсуждал с обоими соавторами сценарий, имея «множество идей для того, чтобы сделать историю еще более странной», как записал в дневнике Щепаньский[765]. А уже в ноябре отказался делать фильм, причем «так по-хамски, как мне еще ни разу не отказывали», – сообщал Лем Сцибор-Рыльскому. По словам писателя, Коморовский «повел себя как оборванец и последний хам <…> Дело в том, что он приехал, отнял полдня у меня и Яся <…> мы сделали все правки, какие он хотел, а потом он отбросил все и даже не сказал „извините“»[766]. Ранее, в апреле 1970 года, с Лемом связался «Мосфильм» на предмет экранизации рассказов о Пирксе, но эта идея быстро испарилась[767]. От творения Тарковского Лем уже не ждал ничего хорошего, а потому, отвечая в ноябре 1970 года на вопросы корреспондентки «Жича литерацкого», лишь выразил уверенность, что с материальной стороны фильм будет на уровне, так как в СССР знакомы с космической техникой. Об остальном высказался уклончиво – мол, еще не встречал фильма, к которому не имел бы претензий[768]. В конце года на Лема вышла киностудия «Иллюзион», желая снять «Расследование». Писатель уже имел с ними дело при съемках «Безмолвной звезды» и остался не лучшего мнения. Однако теперь все производство находилось в польских руках, а режиссером должен был стать 32-летний документалист Марек Пестрак, проходивший практику ни много ни мало на съемках «Ребенка Розмари» Романа Поланского, чье имя тогда гремело на весь мир. Перспективы выглядели многообещающими, смущал только мизерный бюджет.

Параллельно книги Лема использовали и в других видах искусства. Весной 1970 года краковское радио транслировало шестисерийный спектакль по «Солярис» с участием Хердегена, а в Монако на международном конкурсе композиторов первый приз получила опера Кшиштофа Мейера «Кибериада», поставленная по рассказам «Сказка о трех машинах-рассказчицах короля Гениалона» и «Друг Автоматея». По польскому телевидению тогда же показали первый акт оперы, но продолжения затея не получила, а премьера состоялась лишь спустя шестнадцать лет в Вуппертале.

Польско-западногерманский флирт, о котором упомянул Лем в письме Мрожеку, был связан с именем нового канцлера Вилли Брандта, который первым из глав правительств ФРГ заявил, что готов признать границу по Одре и Нысе. Одновременно пошел на сближение с Западом Советский Союз, предложивший Бонну проложить газопровод из Сибири. Москва нуждалась в передышке от холодной войны, так как в довесок к НАТО получила противника в лице Китая, с которым только что чуть не вспыхнула полномасштабная война. Прибывшие в декабре 1969 года в советскую столицу главы «братских» партий со всего мира настоятельно советовали Брежневу изменить политику, поскольку столкновения на острове Даманский и подавление Пражской весны чрезвычайно испортили репутацию всего коммунистического движения. Заинтересованы в сближении оказались и американцы, безнадежно увязшие во Вьетнамской войне. США, правда, существенно поправили имидж высадкой на Луне, но страну по-прежнему раздирали острейшие политические конфликты, символом чего стали убийства Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди. В общем, так совпало, что в обоих лагерях созрели условия для разрядки напряженности, которая и началась в следующем году визитами Брандта в Москву и Варшаву. Причем в польской столице канцлер (вовсе не причастный к нацистской политике) преклонил колени перед памятником участникам восстания в Варшавском гетто. Фотографии этого события в начале декабря 1970 года облетели весь мир.

Лем в это время был занят новой книгой – «Абсолютная пустота»: сборником рецензий на несуществующие произведения. Но Лем не был бы собой, если бы не поиронизировал над этим приемом, изобретенным Борхесом, а потому в качестве предисловия написал рецензию на сам сборник. Уже в конце января 1970 года он читал Щепаньскому отрывки из «Абсолютной пустоты». «Его изобретательность и фантазия, несомненно, носят черты гениальности», – восхищался друг писателя[769]. В середине года Лем за один присест создал подлинный шедевр – «Футурологический конгресс» (насмешка над футурологией, которую он только что раскритиковал в своей последней монографии). Это был, пожалуй, последний приступ его вдохновения. У писателя начал стремительно падать слух, что способствовало его общественной изоляции и отвратило как от желания писать, так и от хождений по горам[770]. Невольной жертвой его язвительности пал в это время племянник жены Барбары, Михал Зых – школьник, проводивший у Лемов каникулы и живший у них во время выздоровления от многочисленных детских хворей. Писатель обнаружил, что у родственника огромные проблемы с орфографией, и взялся решить их с помощью диктантов, которые придумывал сам. Один из них звучал так: «В соответствии с новым распоряжением Министерства просвещения, вместо плохих оценок за орфографические ошибки школьников будут отправлять в концлагеря. Там на хлебе и воде они будут писать особо трудные диктанты. Неправильно написанные слова будут выжигать у них на лбах каленым железом. В отделе рассматривалась также возможность вешать рецидивистов, но пока от этой идеи отказались. У коменданта лагеря будет обширный репертуар наказаний: власяница, дыба, ухнали для подковывания, а также голодные львы, которые будут вырывать преступникам ноги из того места, где спина теряет свое благородное название. Предусматривается тюрьма до сорока лет, по выходе из которой освобожденный сможет сдать экзамен». Из другого диктанта можно было узнать, что «падальщик брезгует людьми, но охотно съедает обезьян и мальчишек, делающих орфографические ошибки»[771]. Племянник сохранил все эти тексты, позднее их не раз издадут.

Немало иронии изливал Лем и в письмах. Сцибор-Рыльскому он так описывал домашнюю обстановку в конце ноября 1970 года: «У нас есть кот в подвале, предпочитающий спать сугубо в багажнике „Фиата“. Мыши, которых этот кот должен был переловить, переехали на первый этаж, живут под ванной или в каше на кухне, в шкафу, поскольку там чувствуют себя в безопасности, еще там тепло, да и 90 % домочадцев, то есть теща, Барбара, Стася (домработница. – В. В.), не только уступают им дорогу, но и шарахаются с воплем. Кот из-за этого скучает и рвется в комнаты, но его желание невозможно исполнить, мешают собаки. Нерешаемая проблема, что-то типа арабо-израильского конфликта»[772].

В декабре отправился в печать «Футурологический конгресс», но тут на Побережье вспыхнуло восстание рабочих, и выход книги передвинули на январь: «Выдавництво литерацке» побоялось в разгар стрельбы на улицах выпускать произведение, в котором описываются антиправительственные выступления.

Рабочее восстание, как ни странно, явилось косвенным результатом визита Брандта в Польшу. К этому времени Гомулка подготовил экономическую реформу наподобие той, что уже пятый год проводил премьер советского правительства Алексей Косыгин: перевод предприятий на хозрасчет и отход от уравниловки в оплате труда. Начать реформу планировалось с поднятия цен на продукты питания, чтобы уравновесить бюджет государства. Во избежание массового недовольства руководство страны предусмотрело одновременное снижение цен на промышленные товары, что выглядело разумной мерой, так как из-за нехватки средств у 47 % польских семей в то время не было стиральных машин, у 75 % – холодильников, у 59 % – телевизоров[773]. Однако в первые два года реформы не предусматривалось увеличение зарплат, а в некоторых категориях планировалось даже их уменьшение[774].

Ситуация усугублялась взрывным ростом населения, случившимся после войны. Власти изыскивали любые способы, чтобы создать новые рабочие места, даже намеренно использовали устаревшую технику, так как более современная освободила бы немало рабочих рук. Но людям надо было платить – а откуда деньги? И выходило, что за целое десятилетие, с 1960 по 1970 год, реальные зарплаты поляков не поднялись ни на йоту. Основным способом повышения благосостояния польских семей было взросление детей, которые устраивались на работу, пусть и за мизерную плату. Зато стоимость товаров широкого потребления (одежды, обуви, мебели, бытовой химии и т. д.) неуклонно росла, так как работа предприятий оценивалась по себестоимости их продукции. Это заставляло заводы и фабрики выпускать более дорогие изделия, но зачастую более низкого качества. Например, в 1968–1969 годах средняя цена одежды для мальчиков возросла с 600 до 800 злотых за счет использования более дорогостоящих тканей. Это сильно ударило по бюджету многодетных семей. И таких случаев было множество[775]. Остро стоял квартирный вопрос. В среднем в городах на 100 квартир приходились 116,6 домашнего хозяйства. Но на балтийском побережье, где в середине 1960-х происходил массовый наплыв молодежи на верфи, ситуация была хуже. Например, в Гданьском воеводстве на 100 квартир приходились 124,1 хозяйства, а в Щецинском – 127,9. Кооперативной квартиры в Щецине надо было ждать в среднем 8–10 лет. На верфи им. Парижской коммуны в Гдыне, к примеру, из 9000 рабочих у 2700 не было своих квартир (из них 1200 жили в общежитиях, а 1500 на частных квартирах)[776].

Условия труда были под стать жилищным. Один из работников щецинской верфи им. Варского вспоминал: «Я работал сварщиком много лет, травился испарениями цинка в двойных дозах, как все сварщики, слеп, как все сварщики, от его блеска, тело мое горело, как у всех сварщиков, поскольку если сварка идет на потолке, то на человека сыплются искры, прожигающие одежду и тело до костей. Люди там травились годами. Мастер мог отправить человека на дно корабля в любой момент, особенно если имел на него зуб. Целые годы я оставался молодым сварщиком и должен был лазить по этому дну <…> просто потому, что старшего товарища, который имел более крепкую позицию, нельзя было так легко туда столкнуть. Приходилось работать годами ради более высокой квалификации, чтобы появилась возможность застолбить за собой у мастера лучшую работу. Но не через повышение квалификации, а каким-то иным способом. Например, при помощи бутылки, какой-нибудь халтуры <…> Лишь бы снова не лезть на дно, не травиться, не гореть <…> Пневмокониоз не признавали болезнью. А ведь любой из нас после восьми часов работы выходил, как говорится, с рудником в носу. Если восемь часов вдыхать этот дым, он будет влиять на легкие. Но пневмокониоз не признавали профессиональной болезнью <…>»[777]. Рабочие, помнившие времена Берута, негодовали: «Раньше я не мог критиковать министра или правительство, зато мог критиковать директора или мастера. Теперь я могу критиковать правительство или министра, но за критику директора или мастера меня могут уволить»[778].

В таких условиях договор с ФРГ, согласно которому Бонн наконец-то признал западную польскую границу, показался власть имущим подарком судьбы. Немецкие реваншисты проиграли! Да за такое народ примет любую непопулярную реформу! Гомулка был так воодушевлен встречей с Брандтом, что решил не откладывать повышения цен и сделал это уже 13 декабря 1970 года, через пять дней после подписания договора. Против мнения первого секретаря никто не высказался, кроме министра иностранных дел Стефана Ендрыховского (до 1968 года председателя Комиссии по планированию при Совмине), который на заседании Политбюро пустился в дебаты с Гомулкой относительно марксистского понятия чистого производства, прибыли, средств производства, органического состава капитала и т. д. Выведенный из себя лидер партии пригрозил оппоненту, что больше не будет давать ему работ Маркса по экономике[779]. Однако напористость Гомулки сыграла с ним злую шутку. Он не учел, что приближалось Рождество – время больших покупок, – а значит, люди остро нуждались в деньгах.

13 декабря было воскресенье. А в понедельник на улицы прибрежных городов выплеснулись манифестации работников верфей. Особенно горячо было в Гданьске, где завязались бои с милицией. «Толпа была очень агрессивная, – констатировал заместитель министра внутренних дел Тадеуш Петшак. – Хотел бы подчеркнуть, что во время мартовских выступлений или других событий мы не наблюдали такой агрессии и такой ненависти»[780]. Ему вторил советский генконсул в Гданьске: «После 23:00 наши товарищи прошли от центра до Вжеща (район города. – В. В.), на улицах, кроме патрулей, никого не было. Стояла тишина. Догорали машины и отдельные газетные киоски, на улицах масса камней и много следов крови, а местами целые лужи»[781]. Руководство страны отрезало районы, охваченные беспорядками, от связи и перебросило туда дополнительные силы милиции. Затем в Гданьск, Гдыню и Щецин вошли армейские части. Это не помогло: в Гданьске сожгли два бэтээра, протестующие штурмовали парткомы и отделы милиции. Советский генконсул информировал: «Поскольку шел дождь и гранаты со слезоточивым газом слабо действовали, то стали с вертолетов бросать более крупного калибра»[782]. Уже 15 декабря среди требований манифестантов появился лозунг исключить членов ПОРП из состава профсоюзных органов на предприятиях. На третий день волнений в Гданьске появился президиум совета делегатов рабочих верфей, куда вошел 27-летний электрик Лех Валенса. Выступления к тому времени распространились на Эльблонг и Слупск.

Тем временем важные события происходили в Москве. В первой половине дня 16 декабря прошла встреча польского посла в СССР Яна Птасиньского с ответственным за международные дела секретарем ЦК КПСС Константином Катушевым. Последний среди прочего спросил Птасиньского, что тот думает о Гереке. Посол ясно дал понять, что перемены в верхах назрели, что в экономике сложилась удручающая ситуация и что «рабочий класс давно выражает недовольство», а партийный актив теряет доверие к руководству партии и государства, но Герек не является тем человеком, который может разрешить кризис («не по Сеньке шапка»). В своих воспоминаниях Птасиньский утверждал, будто в польской верхушке ни для кого не было секретом благоволение, которое советское руководство испытывало к Гереку. В разговоре с Катушевым посол, по его утверждению, поддержал кандидатуру катовицкого «вождя» на место премьера (упомянув, впрочем, и Мочара), но, как видно, не очень хотел видеть его в качестве первого секретаря ЦК. Это не удивительно, если учесть, что Птасиньский всегда входил в число приверженцев Мочара[783]. В тот же день, как вспоминал ответственный за польские дела секретарь ЦК Петр Костиков, КГБ получил из Варшавы «сигнал» о том, что у Мочара есть концепция разрешения кризиса путем отстранения от власти по состоянию здоровья Гомулки при формальном сохранении за ним поста первого секретаря. Концепция эта якобы уже была согласована с Гомулкой. Однако вместо поддержки лидера «партизан» КГБ извлек на свет божий «дело Мочара», составленное его противниками. Дело это немедленно раздали заинтересованным лицам из советского руководства[784]. Вечером 16 декабря польский представитель в Совете экономической взаимопомощи Петр Ярошевич встретился с Косыгиным. Как вспоминал Ярошевич много лет спустя, советский премьер заявил, что за событиями в Польше видна рука провокаторов, а Гомулка, к сожалению, не в состоянии справиться с ситуацией. Однако Мочар тоже не подходит на роль первого секретаря, так как он двуличный человек и антисемит с диктаторскими замашками. Косыгин также отверг мысль о «братской помощи» со стороны советской армии: «<…> Не рассчитывайте на интервенцию. Вы должны сами взять ситуацию под контроль. Не будет никакой военной интервенции СССР в Польше. Мы по сей день не вылезли из политических и экономических проблем в отношениях с Западом после интервенции в Чехословакии. Мы подорвали собственный авторитет и авторитет всех компартий в Европе <…> Нельзя каждые два года устраивать на мировой арене подобные зрелища». На следующий день Ярошевич улетел в Польшу. Вероятно, тогда же Гереку было передано мнение «советских товарищей»[785].

17 декабря вошло в историю страны как «черный четверг». Рано утром гдыньские судостроители прибыли к верфи им. Парижской коммуны, однако военно-милицейский кордон отказался пропустить их. В мегафоны объявили, чтобы рабочие расходились по домам, но никто не подчинился, так как днем раньше глава местной парторганизации Станислав Коцёлек уговаривал всех вернуться на работу. Поэтому толпа, состоявшая примерно из 3000 человек, попыталась силой пробиться на верфь. Солдаты дали залп в воздух, а затем под ноги напиравшим людям. Вследствие рикошета от мостовой один человек погиб, многие были ранены. Рабочие отступили, а затем были разогнаны прибывшим батальоном милиции, который пустил в ход огнестрельное оружие. Протестующие, собравшись возле железнодорожной станции Гдыня Особова, соединились с группами, бежавшими от верфи им. Парижской коммуны, и напали на солдат, охранявших подходы к зданию горсовета и горкома ПОРП. Примерно 1000 человек направились к городскому управлению милиции. Возле здания горкома партии завязалось настоящее сражение. Силы правопорядка ввели в действие вертолеты, с которых в протестующих бросали гранаты со слезоточивым газом. На одном из вертолетов летал заместитель министра обороны Гжегож Корчыньский и швырял петарды, азартно приговаривая: «Получи!»[786] Возле станции Гдыня Верфь пятитысячная толпа, напав на отряды милиции и армии, захватила локомотив с нефтью и подожгла эстакаду. Милиция, в которую стреляли из толпы, была вынуждена ретироваться, солдаты дали несколько залпов в воздух и под ноги напирающим людям. Немало протестующих пострадало от рикошетов. Демонстранты отступили. В это же время другая толпа попыталась захватить бензозаправку возле президиума райсовета. Послышались призывы: «Взорвать ее!» Солдаты сумели оттеснить манифестантов. По улицам Гдыни шли осененные окровавленными польскими флагами траурные процессии, сопровождавшие тела убитых участников протестов, которых несли на створках дверей. Милиция атаковала эти шествия, многих схваченных увозили в обгоревшее здание горсовета, где жестоко избивали. Всего за 17 декабря в Гдыне от пуль погибли восемнадцать человек[787].

Не утихали яростные столкновения в Эльблонге, Слупске и Гданьске. По стране прокатилась стачечная волна: перерывы в работе были отмечены на предприятиях Вроцлава, Варшавы, Кракова, Нысы, Ченстоховы, Лодзи, Калиша. Возле здания воеводского парткома в Щецине собрались до 15 000 человек. В окна партийного комитета полетели бутылки с бензином, там вспыхнул пожар. Солдаты и милиционеры, охранявшие здание, не смогли разогнать толпу, но оружия не применяли. Юрисконсульт щецинского гарнизона вспоминал спустя десять лет, как ему довелось в тот день стать свидетелем драматичного разговора по телефону. Из пылающего здания воеводского комитета ПОРП в штаб 12-й дивизии позвонил находящийся там полковник Г. Земяньский. «Я услышал жуткий крик телефонистки: „Спасите! Мы горим!“ Никогда не забуду этого крика. И тогда полковник Древновский (заместитель комдива по политической части. – В. В.) начал орать: „Полковник Земяньский, приказываю открыть огонь“. На что услышал ответ <…> „Гражданин полковник, я отказываюсь выполнять приказ“. А затем мы услышали: „В кого я, черт возьми, буду стрелять? Там женщины и дети“». Работники парткома уходили через задние окна дворами, словно подпольщики[788].

По словам советского вице-консула, во время захвата щецинского парткома «из окон здания комитета выбрасывали мягкие кресла, цветы, диваны и призывали толпу смотреть, как, в каких условиях работала „красная буржуазия“»[789]. На площадь прибыли пожарные, однако демонстранты не пустили их к горящему партийному комитету. Дом партии был разгромлен и сожжен. Солдаты на бэтээрах, не вмешивались в происходящее. Были даже попытки братания с ними демонстрантов, на нескольких боевых машинах протестующие поставили картонные транспаранты с лозунгами вроде: «Единство во имя рабочих верфи» и «Требуем поднять зарплаты»[790]. Бóльшая часть толпы (около 10 000 человек) переместилась вслед за убегающими милиционерами к зданию воеводского управления милиции, находившемуся на той же площади. Там были сосредоточены и основные силы армии и милиции. С помощью бутылок с бензином были подожжены два строения воеводского управления милиции и здание воеводского совета профсоюзов, протестующие атаковали прокуратуру и тюрьму, подожгли три бэтээра и три танка.

В этот день в Варшаве собралась на совещание узкая верхушка, Мочар как ответственный за армию и милицию отчитывался об общей ситуации и действиях силовых структур. В частности, упомянул о бурном митинге работников варшавской фабрики транспортного оборудования «Окэнче». Гомулка взорвался: «С этим Окэнчем надо покончить раз и навсегда. Там есть большая группа скандалистов. Они уже однажды бастовали, когда товарища Спыхальского выбрали председателем Государственного совета. Кричали, что он еврей или его жена еврейка. Это самый худший сектантский элемент, состоящий из бывших гэбистов и офицеров». Первый секретарь требовал принимать более решительные меры, проявлять инициативу местным органам власти, а не ждать от него указаний, негодовал на отсутствие исчерпывающей информации от МВД: «Нужно их всех прошерстить… Так делается во всем мире (Мочар вставил: „Конечно!“). Но у нас этого не сделали!» В 13:15 в комнату для совещаний вошел Клишко, вернувшийся из Гдыни. Доложил: «В Гдыни 11 убитых. Дошло до столкновения с толпой числом около 3000 человек, в солдат стреляли, есть раненые. Введен комендантский час»[791]. Обсудить слова Клишко собравшиеся не успели, потому что позвонил Брежнев. Советский лидер хотел услышать из первых уст, как дошло до таких острых столкновений между гражданами и органами правопорядка, чем вызваны массовые протесты и справятся ли «польские товарищи» своими силами. Эту последнюю фразу можно было бы истолковать как намек на ввод советских войск, но на самом деле Брежнев имел в виду всего лишь политическую поддержку и денежный заем для поправки экономической ситуации. Гомулка ответил, что выступления имеют политическую подоплеку и ПОРП сама справится с ними. Брежнев сомневался, не слишком ли круто польская верхушка взялась за собственный народ, спрашивал: «Если вы стреляете в рабочих, с кем будете строить социализм?» Гомулка твердо держался мнения, что за событиями стоят провокаторы и контрреволюционеры[792]. Закончив беседу, первый секретарь вернулся в комнату для совещаний и кратко пересказал коллегам содержание разговора, будучи явно недоволен вопросами Брежнева. Секретарь занес в протокол: «У товарища Гомулки наблюдаются явные признаки психического и физического надлома»[793].

Вечером Политбюро собралось вновь. Гомулка немного пришел в себя и произнес небольшую речь, вкратце изложив свои взгляды на происходящее: «<…> Партия вернула Польше западные земли, а теперь там горят партийные здания. Это враг бьет по партии. Изменение цен было лишь предлогом <…> Противнику удалось вызвать волнения, особенно среди молодежи. Ее руками сжигаются сейчас партийные комитеты на западных землях. А мы всего несколько дней назад подписали договор с ФРГ о признании этих земель <…> Враг хочет сделать из Польши самое слабое звено социалистического лагеря. В прошлом молодежь много раз манифестировала и пела „Еще Польша не погибла“ и вела страну к гибели. Мы всегда в нашей истории шли от поражения к поражению. Сейчас многое зависит от состояния партии. Враг не должен тешиться иллюзиями, что сможет вырвать Польшу из социалистического лагеря. Он хочет вызвать большое кровопролитие. Партия должна дать соответствующий ответ. Нужно обратить внимание на наивную молодежь <…> Нужно разъяснить, что та самая молодежь, которая сегодня поджигает здания и громит, завтра может заплатить за это потерей страны, в которой выросла <…> Если волнения начнутся в других городах, придется применять оружие. Иначе войдут советские войска. Тогда мы уже ничего не будем стоить. Тогда ни партия, ни правительство не будут уже обладать авторитетом. Наше положение хуже, чем в Чехословакии. Наша молодежь воспитана на бунтарских, героических традициях. Это глупое воспитание. Позитивным явлением видится то, что студенты сохраняют спокойствие. Перегорели в марте 1968 года. В письме к парторганизациям необходимо сказать о том, чего удалось достичь врагу. Если бы эти события произошли до 7 декабря, не был бы подписан договор с ФРГ. Сейчас звучат даже требования отдать верфь немцам: тогда, мол, будем лучше зарабатывать»[794].

18 декабря столкновения пошли на убыль, но это никого не обнадежило. Вечером на домашний телефон Гомулки опять позвонил Брежнев и заявил, что советский посол должен передать ему письмо Политбюро ЦК КПСС. Гомулка очень плохо себя чувствовал и потому предложил принять посла завтра. Однако советский лидер настаивал на немедленном вручении. Тогда первый секретарь предложил отдать письмо премьеру Циранкевичу. Брежнев согласился. В письме шла речь о необходимости скорейшего политического решения кризиса для того, чтобы заручиться поддержкой рабочего класса. За обтекаемыми фразами скрывалась простая мысль: без перестановок в высших эшелонах власти не обойтись. Гомулка, еще не зная содержания письма, которое фактически призывало его уйти в отставку, объявил о созыве в субботу общего собрания Политбюро. А в ночь с 18-го на 19-е в Катовице прошла встреча заведующего Административным отделом ЦК Станислава Кани и заместителя министра внутренних дел Франтишека Шляхцица с Гереком, на которой последний дал согласие возглавить партию[795].

19 декабря в Щецине образовался стачком, впервые в истории советского блока потребовавший от властей согласия на независимый профсоюз. Побывавший там спустя два дня советский вице-консул так описывал обстановку: «<…> Щецин выглядел по-фронтовому. Сгоревшие и недогоревшие здания охранялись. В городе было много побитых витрин и окон, патрулировали военнослужащие Войска Польского и усиленные наряды милиции. Предприятия не работали. Въезды в порт были заблокированы. Верфи охранялись с двух сторон, снаружи милицией, внутри – бастующими. Близлежащие улицы к верфям были перекрыты. Трамваи, автобусы, автомашины, заборы и здания были расписаны различными лозунгами. Над входами в предприятия и некоторые учреждения были вывешены плакаты. Надписи и лозунги были следующего содержания: „Мы бастуем!“, „Экономическая забастовка“, „Мы поддерживаем экономическую, а не политическую забастовку“, „Мы поддерживаем судостроителей“, „Требования судостроителей являются требованиями рабочего класса“, „Сталин, встань и посмотри: Польша и Россия гибнут“, „Солдаты! Вступайте в борьбу за наше общее правое дело“, „Судостроители! Мы с вами“, „Докеры продолжают забастовку“, „Мы солидарны с судостроителями и требуем снижения цен на продовольственные товары и повышения зарплаты“, „Снижение цен – гарантия спокойствия“ <…> На реке Одер, напротив Президиума Воеводского Народного Совета, были поставлены на вахту средний десантный корабль и два бронекатера. На Набережной стояли два бронетранспортера с солдатами. Милиция усиленно патрулировала город. Большинство лозунгов, призывающих к забастовке, еще не были сняты»[796].

19 декабря в Варшаве опять собралось Политбюро. В самом начале в комнату заседаний ввезли на каталке первого секретаря, который сообщил, что отправляется в больницу, а свои предложения по текущим делам уже передал нескольким коллегам. После этого, опираясь на своего помощника, Гомулка спустился вниз, сел в машину и уехал. Как вспоминал его секретарь, «Гомулка был тогда в тяжелом состоянии. Аж больно смотреть. С трудом ориентировался, у него упало зрение. Казалось, его разбил то ли инфаркт, то ли инсульт <…> Никогда мы его таким не видели. Он всегда был в хорошей физической форме. А сейчас было заметно, что он очень болен»[797].

Далее начались прения. Очень драматично выступал прибывший из Гданьска Коцёлек – фаворит Гомулки, понимавший, что с падением высокого покровителя приходит конец и ему. По воспоминаниям одного из членов польского ареопага, он был совершенно сломлен и рассказывал, что партийные структуры в городе рухнули[798]. Министр обороны Войцех Ярузельский предупредил, что, если волнения начнутся в Варшаве, он не гарантирует безопасности ЦК, и сослался при этом на разговор с советским коллегой Андреем Гречко, который тоже говорил о необходимости «политического решения». Ярузельский упомянул, что в той беседе он обрисовал ситуацию в лучшем свете, чем она есть на самом деле, дабы «не втягивать дополнительные военные рычаги» (читай: силы ОВД). Ему вторил Коцёлек: «<…> Возможно, мы приблизились к такой ситуации, когда уже не наша армия будет наводить порядок».

Наконец, все решили избрать новым главой партии Герека. «<…> у всех здесь присутствующих останутся свои воспоминания от времени сотрудничества с товарищем Гомулкой, – подытожил собрание Циранкевич. – К сожалению, не всегда мы могли озвучить наши сомнения. Я был рядом с товарищем Гомулкой с 1945 года – еще в качестве генерального секретаря Польской социалистической партии. И тогда я еще мог говорить какие-то вещи. Затем авторитет (Гомулки. – В. В.) возрос, и это уже не позволяло говорить определенных вещей. В 1956 году насколько возможно я способствовал тому развитию ситуации, которое осуществилось на практике. Часто в отношениях с товарищем Гомулкой не хотелось доводить дело до конфликта. Я глубоко переживал познанские события и переживаю то, что происходит сейчас. С понедельника нам угрожает обострение ситуации в Варшаве. Напряжение сильно, люди ждут решения. Мы должны сказать, что товарищ Веслав болен и кто теперь возглавляет партию. Нужно найти подходящие формы улаживания этого вопроса. Необходимо заявление о болезни товарища Веслава и информация, кто руководит Центральным комитетом. Пленум не может принимать постановлений по экономике без улаживания кадровых вопросов»[799].

Кроме Гомулки, в отставку отправили еще несколько человек, в том числе Циранкевича, которого сменил Ярошевич. И на этом изменения закончились. Поляки не только не дождались отмены новых цен, но и услышали призыв от партийных органов взять на себя повышенные обязательства. Это вызвало в середине января 1971 года вторую волну забастовок, причем в феврале к предприятиям Побережья присоединилась и Лодзь, где прекратили работу ткачихи. Требование отделить профсоюзы от партии стало повсеместным. Герек вынужден был 25 января лично встретиться с гданьскими верфевиками. Эту встречу показали в теленовостях, где сюжет смонтировали таким образом, будто на слова нового лидера: «Поднять страну мы можем только сообща. Ну как, поможете?» – ответом было единодушное: «Поможем!» На самом деле ничего такого не было, но это «Поможем!» стало лейтмотивом пропаганды чуть ли не до конца герековского руководства[800].

В итоге новые цены, как и повышенные нормы, отменили, но профсоюзы остались под контролем партии. Единственную попытку отстоять завоевания рабочего протеста предприняли верфевики Щецина, где прошли перевыборы всех органов управления на предприятии, причем к ним не допустили ни дирекцию, ни парторганизацию. Однако в течение года органы власти сумели выдавить всех лидеров протеста с верфи (один даже погиб при неясных обстоятельствах), а затем на очередном конгрессе профсоюзы подтвердили свою подчиненность ПОРП. Лех Валенса продержался на работе до 1976 года очевидно благодаря тайному сотрудничеству с госбезопасностью. Но как только он его разорвал тут же был уволен.

Пресса до конца 1970 года избегала говорить не только об отгремевшем восстании, но и о прежнем руководстве страны. После Нового года редакции газет и журналов наконец получили инструкции, как следует писать о декабрьском кризисе: разрешалось критиковать порочные явления, присущие минувшему периоду, но без упоминания лиц, связанных с ним. Газеты запестрели словами «бюрократизм», «формализм», «отсутствие связей между центральными органами и массами», «нарушение принципа демократического централизма». Все это сопровождалось заклинаниями о «новом стиле в управлении», который долженствовал прийти на смену прежнему вождизму. Временами в это нагромождение суконных фраз просачивалась живая речь рабочих, произнесенная на различных собраниях и встречах с представителями властей. Например, гданьская газета Głos Wybrzeża («Глос Выбжежа»/«Голос Побережья») 15 января процитировала слова одного из работников щецинской верфи им. Варского, сказанные на встрече с министром тяжелого машиностроения: «Я не согласен с мнением, что ЦК не знал о планируемом повышении цен, ведь народ говорил об этом уже давно <…> Мы на свои взносы содержим профсоюзы, а они не защищают наших интересов. Они обязаны возглавлять манифестации с тем, чтобы бастующие не попадали под пули. Профсоюзы существуют не для того, чтобы только аплодировать».

С большой статьей, красноречиво озаглавленной «Бунт – но какой? За социализм», 24 января 1971 года выступил Махеек: «Следует смело сказать, что ситуация, которая сложилась в Гданьске, могла бы повториться в Лодзи, Кракове и т. д. Что-то нарастало, что-то чувствовалось в воздухе <…> Не будем успокаивать себя тем, что в Гданьске, Щецине <…> мы имели дело с большими отрядами рабочего класса, а в Кракове и где-нибудь еще – только с сотнями молокососов и десятками негативно настроенных студентов; известно, что дистанция между опасностью взрыва и действительными настроениями поддерживалась только благодаря самодисциплине большинства коллективов и динамичной организации <…> В Кракове мы тоже имели бы декабрь 1970-го, если бы не было марта 1968 года и если бы из опыта этого марта не были сделаны выводы в области воспитания и организации»[801].

31 января 1971 года Лем поделился со Щепаньским своим наблюдением: «Кто бы мог подумать, что мы будем знакомиться с материалами „Глоса Выбжежа“ через посредство „Свободной Европы“»?[802] Информационная блокада, введенная в первый день восстания, по-прежнему действовала, вот поляки и узнавали о содержании официальной прессы городов Побережья из «вражеских голосов». Как и в 1956 году, Лем чутко реагировал на сообщения прессы. В конце января он отправил письмо Капусциньскому, в котором с неожиданной смелостью взялся живописать ужасы подавления мятежа, возложив ответственность за произошедшее на правящий режим, у которого отсутствовало взаимодействие с населением, – в точности как об этом и говорилось в газетах[803].

И пока на Побережье судостроители дрались с милицией, Лем приступил к еще одному (после «Абсолютной пустоты») литературному эксперименту: взялся писать предисловия к несуществующим книгам. 27 февраля 1971 года Щепаньский сообщил в дневнике: «Сташек читал мне новый рассказ („теологический“). С последовательностью компьютера показывает невозможность веры в Бога и одновременно ее необходимость. Сам он остается, как говорит, нейтральным, но мне кажется, что он сам недооценивает глубину своей вовлеченности (во внеинтеллектуальном плане) в этот вопрос»[804]. По всей видимости, это была «История бит-литературы в пяти томах».

Уход Гомулки как будто ничуть не изменил настроения Лема, он по-прежнему пребывал в состоянии безнадежности и неверия ни в строй, ни в род человеческий. В декабре 1971 года ему предложили стать делегатом съезда писателей, но он резко отказался. «Сташек все более ожесточается в своем тотальном отрицании и потому убеждал меня, что это лишь поддержка лживой пантомимы и что он ни в коем случае не будет фигурировать в этом срежиссированном партией представлении», – записал Щепаньский[805]. Грустному настроению Лема способствовали события в семье. Летом 1971 года Барбара заболела, а Лем сломал палец правой руки, из-за чего не мог печатать на машинке. Это выводило его из себя. Вдобавок он разбил только что купленный Фиат-125. Тем временем теща взялась за католическое образование внука, чему Лем не противился, лишь тревожился, что теперь «будут проблемы с ребенком». Что интересно, Барбара к тому времени, по словам Лема, сама превратилась в атеистку[806].

В ноябре 1971 года Лем отправил в «Шпильки» еще одно острокритическое произведение, которое позже станет первой историей в «Воспитании Цифруши» (о музыке сфер и Гориллище). Рассказ явно метил в социализм, но в случае чего всегда можно было сказать, будто это критика «формализма» и «вождизма». «Интересно, сочтет ли цензура правильным не замечать аллюзию?» – задался вопросом Щепаньский[807]. Но до цензуры дело даже не дошло: главный редактор «Шпилек» Тёплиц, несмотря на давнее знакомство с Лемом, сам завернул рассказ, сказав, что сейчас печатать такое несвоевременно. Лем был ужасно огорчен[808]. Впрочем, в 1976 году рассказ все же вышел как часть более крупной вещи. А Щепаньскому уже в начале января 1972 года предоставился случай узреть Гориллище в действии. На собрании краковского отделения СПЛ Блоньский предложил издать сочинения Гомбровича, на что присутствовавший там заместитель министра культуры, по словам Щепаньского, заявил, что «существуют препятствия, которые нельзя обойти из-за наличия соседа, данного нам историей». «Лемовское „гориллище“ в углу», – прокомментировал это Щепаньский в дневнике[809].

В начале 1970-х писательская «фронда» почти замерла. С литераторами теперь решили работать тоньше: в Отделе культуры ЦК появилась идея создания новой «интеллектуальной элиты» для противодействия творческой оппозиции[810]. Донесения Отдела культуры ЦК этого периода проникнуты осторожным оптимизмом. Так, в информации от января 1972 года, посвященной выборам на очередной съезд СПЛ, было отмечено, что ни на одном из предвыборных собраний не было зафиксировано оппозиционных выступлений. Единственной попыткой «антипартийной акции в старом стиле» было «Письмо 17-ти» литераторов по поводу дела членов антикоммунистической организации «Рух», арестованных незадолго перед падением Гомулки. Однако вопрос был быстро улажен. Среди делегатов съезда подавляющее большинство составили члены ПОРП и сочувствующие, что явилось следствием «удачных мероприятий» первичных парторганизаций[811]. Сам съезд СПЛ, собравшийся в Лодзи в феврале 1972 года, прошел настолько спокойно, что это вызвало удивление даже у работников ЦК. Большинство выступавших соглашались, что после ухода Гомулки политика в области культуры изменилась в лучшую сторону. Оппозиция почти не проявляла себя. Некоторые ее представители пытались настоять на отмене репрессивных поправок в устав организации, принятых на быдгощском съезде в 1969 году, но не преуспели в этом. Слонимский заявил, что отказывается от счетов за прошлое. Некоторые представители оппозиции (например, Киёвский, Херберт и Яструн) впервые за несколько лет попали в состав правления. На отчетно-выборном собрании варшавского отделения СПЛ 11 апреля 1972 года зазвучала критика правления за то, что оно цепляется в своей деятельности за антидемократические формы руководства и никак не реагирует на перемены, произошедшие в декабре 1970 года. Киёвский выступил за восстановление доброго имени Ясеницы, Завейского и Киселевского и потребовал вмешательства Главного правления в этот вопрос[812]. Критические выпады в адрес правления продолжились на отчетно-выборном собрании первичной парторганизации варшавского отделения СПЛ в октябре 1972 года. На пленуме Главного правления СПЛ 20 октября 1972 года было зачитано обращение Анджеевского, Слонимского и Конвицкого к членам правления, дабы они выступили с ходатайством о снисхождении к братьям Ковальчик готовившим покушение на Герека, но широкого обсуждения это обращение не вызвало. Творческая интеллигенция находилась под впечатлением материальных благ, обрушившихся на поляков с приходом к власти Герека. Тот начал брать кредиты на Западе, рассчитывая повысить уровень потребления в стране и тем самым оживить экономику. В Польшу потекли товары из капстран, в городах появились элементы «сладкой жизни» – от валютных магазинов до стриптиз-баров. Одновременно Герек восстановил разрушенный в 1944 году Королевский замок в центре Варшавы и запустил несколько больших строек, призвав удвоить ВВП («Построим вторую Польшу!»). В Чехословакию и ГДР теперь можно было ездить без загранпаспорта – достаточно было вкладыша в обычном удостоверении личности. В общем, жизнь налаживалась.

Герек был моложе Гомулки на девять лет и тоже относился к поколению довоенных коммунистов, но опыт у него был совершенно другой: он ни разу не был в СССР, зато долгое время работал на шахтах Франции и Бельгии. В Польше он заслужил репутацию скорее технократа, чем идейного марксиста – сумел сделать Cилезское воеводство, которое возглавлял с 1957 года, наиболее передовым в экономическом отношении регионом Польши, обогнав даже Краков с его Новой Хутой, Варшаву и Побережье. С другим претендентом на наследство Гомулки – Мочаром – Герек не ссорился, наоборот, всячески демонстрировал ему свою лояльность, особенно во время «антисионистской» кампании. И вот теперь при поддержке Москвы, косо смотревшей на Мочара с его патриотизмом, Герек встал во главе партии. Поначалу казалось, что вместе с Гереком на повышение пошел и Мочар, который из кандидата стал полноправным членом Политбюро, а близкий ему Шляхциц занял пост министра внутренних дел. Лояльные Мочару журналисты (тот же Махеек, например) взялись пропагандировать достижения своего патрона. Однако в июне 1971 года разразился коррупционный скандал в МВД: под арест попали девять офицеров, включая бригадного генерала. Герек воспользовался этим, чтобы перевести Мочара, курировавшего силовые ведомства, на должность председателя Высшей контрольной палаты (обычное место для отставных тяжеловесов) и исключить его из Политбюро. А вот Шляхциц, наоборот, пошел в гору, превратившись во второго по значимости партфункционера.

Во внутренней политике Герек действительно повел себя как технократ. Отныне в официальной пропаганде о марксизме почти не вспоминали, упор делался на государственные интересы и единство всего народа, включая и эмиграцию. Одна за другой начали появляться книги, повествующие о борьбе за независимость, в том числе авторства покойного Ясеницы[813]. Власть пошла на уступки католической церкви: смягчила налоговую политику и официально передала ей бывшую собственность немецких церквей на западных землях. В 1972 году римский папа удовлетворил наконец многолетние просьбы Варшавы и установил постоянную церковную администрацию на западных землях (ввиду ратификации договора между ФРГ и Польшей), а в 1974 году были налажены рабочие контакты между польским государством и Ватиканом. Определенные шаги были сделаны в сторону демократизации: перед VI съездом ПОРП в декабре 1971 года заранее был опубликован текст отчетного доклада ЦК, а на пленарных и секционных заседаниях происходили открытые дискуссии.

В то же время члены подпольной антикоммунистической организации «Рух», которые попали в тюрьму незадолго до падения Гомулки, не только не дождались амнистии, но и получили необычайно суровые приговоры, несмотря на акции протеста, организованные рядом деятелей оппозиции. Кроме того, уже в 1971 году условные сроки дали журналисту Войцеху Зембиньскому и бывшему заместителю представителя эмигрантского правительства в Польше Антонию Пайдаку (одному из обвиняемых на процессе 16-ти в Москве). Их виной стали публичные заявления о том, что восточная граница государства должна пролегать по линии 1939 года и что Польша не является суверенной страной[814]. Тогда же был разогнан популярный молодежный клуб «Ватага бродяг», организованный в 1969 году скаутскими инструкторами (в том числе позднейшим министром обороны Антонием Мацеревичем)[815]. К смертной казни приговорили одного из братьев Ковальчик, готовивших покушение на Герека, а другой брат получил пожизненное заключение. В СПЛ по-прежнему навязывали руководящую роль ПОРП. Отдел ЦК по вопросам пропаганды, прессы и издательств, несмотря на пренебрежительное отношение герековской элиты к вопросу марксистской агитации, как и раньше, причислял христианскую идеологию к главным угрозам социализму, причем не различал в этом смысле «Знак» и ПАКС[816]. Никуда не ушла и холодная война: в марте 1971 года в Польшу триумфально вернулся сотрудник аналитического бюро радио «Свободная Европа» Анджей Чехович, оказавшийся агентом внешней разведки ПНР. Его приезд освещали все польские СМИ. В 1974 году он издал книгу, где среди прочего обвинил шефа польской редакции «Свободной Европы» Яна Новака-Езёранского в том, что во время войны тот распоряжался имуществом, отобранным немцами у евреев.

Никуда не делись и партийные антисемиты. Мочар пал, зато другой известный юдофоб – Болеслав Пясецкий – вошел в Госсовет, заняв там место покойного Завейского. В декабре 1971 года Лем сообщил Щепаньскому, что в краковском районе Казимеж (где до войны компактно проживали евреи) завелся маленький театр с антисемитским репертуаром. «Все это, несомненно, происходит с благословения партии, туда водят школьников»[817]. Речь шла о театре одного актера «эреф-66», литературным руководителем которого работал небезызвестный Гонтаж. Театр существовал с 1966 года, его основал актер Рышард Филипский, когда-то удостоившийся похвалы Лема за исполнение роли адвоката в «Слоеном пироге» Вайды[818]. Спектакли, которые ставил Филипский (не только со своим участием), словно продолжали линию «антисионистской» кампании: все те же выпады против евреев и немцев, все то же прославление патриотизма. Это, конечно, нервировало Лема. Вдобавок в 1971 году Филипский сыграл в детективном фильме «Бриллианты пани Зузы», снятом Коморовским – тем самым Коморовским, который недавно так грубо отказался экранизировать «Рукопись, найденную в ванне». В феврале 1972 года Щепаньский, став делегатом съезда писателей, обратился к Ивашкевичу с просьбой вынести суждение об «эрефе-66» (поскольку тот сотрудничал с некоторыми литераторами). Председатель СПЛ пытался уклониться от этого, но в конце концов согласился создать комиссию во главе с Хербертом для изучения проблемы[819]. В 1976 году против Филипского выступила уже «Литература», ведомая Путраментом: в журнале появилась карикатура на актера, намекающая на его идейную близость к эндеции и нацизму. И что же? Сразу три общепольские газеты вступились за Филипского, а художник, создавший карикатуру, получил шесть месяцев заключения условно. В 1979 году Филипский по сценарию Гонтажа снял фильм «Высокий полет», который показался властям столь полезным, что режиссеру дали повышенную премию[820]. В общем, Мочар ушел, но единомышленники его процветали.

И даже у тех, кто не выпячивал националистические взгляды, еврейская тема вызывала сильные эмоции. «<…> Конфликт с властями сразу запускает благоприятное publicity на Западе и облегчает публикации, – раздраженно писал в дневнике бывший эндецкий подпольщик Лешек Пророк, который в конце семидесятых сам стал частью литературной оппозиции. – <…> Для быстрой карьеры в начале государственности (то есть после войны. – В. В.) нужно было быть собачкой Партии, Церкви или гомосексуалистов. Последние оказались самой влиятельной мафией в литературе, особенно в комбинированном виде – гомосексуалист-католик, гомосексуалист-марксист. Ну и, наконец, важнейший задаток для карьеры – быть евреем или иметь евреев в родне». А молодой критик Кшиштоф Ментрак, встретив освобожденного из тюрьмы студенческого фрондера Адама Михника (выходца из семьи евреев-коммунистов), следующим образом прокомментировал свои впечатления: «Именно так я представляю себе еврейское доктринерство довоенных коммунистов. Есть в этом определенное благородство и вовлечение в идею марксизма. Но есть и определенный терроризм по отношению к людям, перенесенный из терроризма по отношению к идее»[821].

В 1971 году у Лема вышел сборник «Бессонница», включавший «Футурологический конгресс. Из воспоминаний Ийона Тихого», киносценарий «Слоеного пирога», а также три новые вещи: «Non serviam» (которая потом стала частью «Абсолютной пустоты»), очередную историю про Трурля и Клапауция «Блаженный» и еще один рассказ о Пирксе «Ананке». Столь разномастный подбор текстов, похожий на подведение итогов, обеспокоил 29-летнего писателя Леха Борского, который задался вопросом: уж не хочет ли Лем бросить фантастику?[822] А 23-летний краковский критик Лешек Бугайский традиционно указал Лему на блеклость персонажей, но в целом позитивно оценил «Бессонницу»: «Заголовок книги лишь внешне не связан с ее содержанием. Бессонница ассоциируется с беспокойством, с ночами, проведенными в размышлениях о чем-то, что нас глубоко задело»[823].

Кроме того, в 1971 году Лем написал еще три путешествия Ийона Тихого (восемнадцатое, двадцатое и двадцать первое) – как обычно, полные оригинальных идей, правда, двадцатое страдало нехарактерной для Лема прямолинейностью и однообразием сюжета. Этот рассказ, как и опубликованный ранее «Блаженный», был посвящен дежурной для писателя теме невозможности исправить общество путем внешнего вмешательства. Но если раньше Лема от резонерства спасал юмор, то теперь вместо гротеска получилась примитивная нотация.

В июне 1971 года вышла самая странная рецензия на Лема: 50-летний Генрик Кшечковский – отчим Анны Герман и бывший сотрудник польской разведки, исключенный в 1953 году из ПОРП, – на страницах «Тыгодника повшехного» обозрел «Абсолютную пустоту» и воспринял ее как пародию на стандартные сюжеты фантастики. При этом Кшечковский оговорился, что терпеть не может фантастику, а потому выразил удовлетворение, что книги, рецензии на которые написал Лем, не будут написаны[824]. Однако Лем, если бы имел возможность, охотно написал бы их! Он сказал в интервью: «Просто у меня было несколько идей. Каждая из них могла бы воплотиться в роман. Но как это бывает, когда сразу много мыслей бродит в голове, заранее знаешь, что ни одной не осуществишь. Однако мне их было жаль, и я написал книгу рецензий <…>»[825]. Именно так это и понял, например, Мацёнг, отдавший дань не только интеллекту, но и юмору Лема[826]. Того же мнения были журналисты и других изданий[827]. Близко к Кшечковскому, но с обратным знаком воспринял новый сборник Лема публицист «Месенчника литерацкого» Анджей Конковский, который даже придумал две истории для иллюстрации своих впечатлений: «<…> Автор „Абсолютной пустоты“ показывает, к какому абсурду могут прийти люди XX столетия, если не будут сохранять дистанцию по отношению к плодам собственной мысли <…> Примером может послужить работа одного прозаика-экземплификатора, описавшего, как однажды по стене бежал восьминогий паук, а ему наперерез двигалась двуногая муха, и поскольку все это происходило на одной плоскости, то спустя короткое время между крохотными насекомыми случилось столкновение, в результате чего у паука отломилась задняя нога, у мухи – крылышко, но данную драму увидел современный герой, активный адепт анатомической анималогии, являющийся в то же время яростным защитником флоры и фауны, любителем знаний и внимательным наблюдателем, а потому быстро схватил перо и за двадцать девять лет – столько времени ему понадобилось для сбора доказательной базы – написал ценное для человечества и мирных художников эссе об опасности эмульсионной краски для гуляющих по стене зверюшек <…> Подобные мысли и концепции складываются в знание, от которого защищают только шутка и пародия, ибо мир выдерживает лишь определенную дозу серьезности… вот только приведенная аксиома не всегда работает на практике. Достаточно вспомнить знаменитый скандал, разыгравшийся во время переломного конгресса структуралистов. Очередной продолжатель лингвистической концепции в литературе (несмотря на это, симпатичный человек) выступил с блестящей речью, в которой доказал, что существуют три основополагающих типа языка: тот, с помощью которого люди общаются между собой; язык поэтов, прозаиков, сказочников и прочих помешанных, которым они творят свои шедевры и пишут письма любовницам; а также язык, который маленькая Лиза показывает пятилетнему мальчику, когда тот нахально интересуется: „А что у тебя, Лиза, под этими красивыми трусиками?“ И вот когда структуралист-конгрессмен, подведя к этому забавному выводу, самым спокойным образом уселся на солнышке в кресле, началась принципиальная дискуссия, поскольку присутствовавшие семиотики исповедовали теорию двух уровней. И не любили шутить. А потому лишний уровень, продемонстрированный выступавшим, показался им низким и прозаичным. Желая его поднять, они указали коллеге на дверь, чтобы тот развивал свою теорию в коридоре»[828].

23-летний выпускник филфака Варшавского университета Ян Вальц, имевший за плечами трехмесячную отсидку за участие в протестах 1968 года (а в дальнейшем активнейший диссидент), тоже отметил юмор Лема, но обратил внимание на то, что Лем как «живой компьютер» не способен быть веселым сам по себе – он всегда имитирует веселость по чужому образцу, словно вводит в себя программу, поэтому и скрывается под личинами то Коуски, то Хогарта. И все его книги тоже построены по одному принципу: он сначала исследует какой-либо жанр, а потом пытается что-то в нем изменить, тем самым обретая столь ценную в глазах критиков индивидуальность[829].

Восторженный текст о Леме опубликовал в ноябре 1971 года 27-летний католический поэт Гарри Дуда, который подошел к делу столь обстоятельно, что даже расставил ссылки на использованную литературу (в журнальной статье!). По словам Дуды, Лем осуществил вторую попытку изобразить человека в новых условиях – условиях строительства коммунизма (первая была при господстве соцреализма и не может считаться удачной). Лем также оказался вторым после Алексея Толстого с его «Аэлитой», кто сумел наполнить фантастику новым идейным содержанием (коммунистическим, естественно). А еще у Лема получилось соединить жанры научной фантастики, сказки и философской притчи, что удавалось немногим (разве что Итало Кальвино в «Космикомических рассказах» и братьям Стругацким в романе «Понедельник начинается в субботу»). Наконец, Лем размывает границы между научной фантастикой и большой литературой, стоя в ряду таких писателей, как Уильям Голдинг, Курт Воннегут, Хорхе Луис Борхес и Кобо Абэ. Очень печально, сокрушался Дуда, что при таких заслугах отечественная критика относится к произведениям Лема «как мачеха, то и дело оставляя их на периферии проблематики польской литературы после 1945 года»[830].

Подоспели и рецензии на «Фантастику и футурологию». Надо думать, Лем не без опаски ждал их, поскольку уже в ноябре 1970 года Ариадна Громова, прочтя монографию, ошарашила его вердиктом: «Вы никудышный критик». То же мнение, хотя и мягче, высказал ее соавтор Рафаил Нудельман[831]. И вот пошли польские отзывы. В «Месенчнике литерацком» 31-летний заместитель главного редактора краковского журнала «Студент» и будущий председатель краковского отделения СПЛ Ян Пещахович отдал должное Лему как первому писателю в Польше, поднявшему фантастический жанр на мировой уровень. Правда, этот мировой уровень оставлял желать лучшего: «<…> Надо признать, что у многих жрецов научной фантастики плохо с дисциплиной мышления; очень часто, особенно в случае американской фантастики, преобладает поверхностный историко-футурологический и познавательный пессимизм, вытекающий не только из незнания механизмов, обуславливающих будущее, но и из слабого понимания настоящего. Отсюда картины уродливых обществ или жутких диктатур будущего, совмещающих в себе рассказы об инквизиции, Супермене и пророчествах святой Бригиты». Под механизмами, обуславливающими будущее, как и под пониманием настоящего, журналист, вероятно, имел в виду политэкономию и марксизм в целом. Однако нельзя не признать его правоту, когда он написал: «<…> Будущее (научной фантастики. – В. В.) лежит не в умножении картин катастроф и юмористических рассказов, а в интеллектуальном дисконтировании всех областей человеческой мысли под углом футурологии»[832].

В январе 1971 года о монографии Лема написал 58-летний публицист ПАКСа Альфред Лашовский. Его текст никаких открытий не содержал, разве что в самом конце католический литкритик, как и подобает верующему, поставил Лему на вид, что тот боится называть вещи своими именами, когда живописует ничтожность человека в сравнении с кем-то высшим. С кем же? С Богом, конечно[833]. Интересно другое: Лашовский до войны проделал эволюцию от ультралевого социалиста до члена НРЛ-Фаланги (почему и нашел пристанище в ПАКСе). Лишний пример, почему Лем не хотел печататься в паксовских изданиях.

«<…> Лем до конца книги, кажется, гонит от себя мысль, которая напрашивается сама: из закрытого анклава жанровой „второстепенности“ можно вырваться только путем привития древу фантастики ростков подлинной гуманистической мысли», – написал в «Политике» ровесник Лашовского, Рышард Матушевский, авторитетнейший критик, бывший заместитель главного редактора «Новы культуры» и бывший секретарь «Кузницы», а во время оккупации – сотрудник «Жеготы», спасший, между прочим, Яна Котта. – «Полагаю, Лем слишком усложняет ситуацию с НФ <…> Не техническая, а психологическая и философская наивность обесценивает science fiction. Поэтому Чапека признали писателем „первой категории“ и он избежал гетто science fiction, а большинство его последователей – нет». Лем тоже, по мнению Матушевского, писатель первой категории и даже возможный реформатор всей мировой фантастики[834].

Эти слова наверняка грели Лему душу. Не только в последней монографии, но и во многих интервью он как заведенный повторял, что фантастическая литература по большей части – дешевое чтиво, порнография или бессмысленные приключения, упакованные для привлекательности в обертку фантастики, не имеющую, конечно, ничего общего с наукой. В 1970 году он наконец получил возможность заявить это англоязычной аудитории, опубликовав два эссе в австралийском журнале Брюса Гиллеспи SF Commentary. Тогда же Лем начал выходить на англоязычный рынок: весной 1971 года подписал договор об издании в США «Непобедимого»[835].

Впрочем, не только уровень фантастической литературы удручал Лема, но и уровень фантастического кино. В апреле 1971 года он дал интервью еженедельнику «За и против» (органу бывших паксовцев, вышедших в 1956 году из организации и создавших лояльное властям Христианское общественное объединение), где высказал свое мнение о киносенсациях последних лет. «Космическая одиссея» Кубрика, на его взгляд, «не имеет больших интеллектуальных достоинств, но визуальный ряд представляет собой максимум из того, что сегодня можно показать на космическую тему». Что касается «Планеты обезьян» Франклина Шеффнера, то там производят впечатление только костюмы и маски, фабула же показалась Лему банальной, насилие и жестокость излишними, а шутки грубыми[836].

Однако упор на внешние эффекты отличал не только зрелища буржуазного мира. Например, в марте 1971 года 23-летний филолог, будущий специалист по творчеству Лема и писатель-фантаст Анджей Стофф посетовал, что фантастика в Польше по-прежнему считается легковесным жанром и, кроме Лема, ни один автор этого направления не имеет шансов опубликоваться в солидном, «взрослом», издательстве. Справедливое наблюдение – вот только о какой серьезности можно говорить, если даже этот текст украсил кинокадр с почти обнаженной девушкой и подписью: «Научная фантастика все чаще становится темой фильмов»?[837]

В отличие от Польши, в Советском Союзе фантастика, в том числе польская, имела шансы быть опубликованной в солидных издательствах. Например, в 1966 году издательство «Мир» выпустило сборник Конрада Фиалковского, через год – сборники Боруня и Лема, в 1969 году – трилогию Жулавского, в 1970 году – сборник польской фантастики «Вавилонская башня», где нашлось место и двум рассказам Лема («Несчастный случай» и «Дознание»), в 1971 году – еще один сборник Лема, состоявший из рассказов о Пирксе и романа «Глас Господа» (под названием «Голос неба»), а в 1976 году издательство «Прогресс» в рамках серии «Библиотека польской литературы» выпустило том избранных произведений Лема – всего лишь одного из двоих участников серии, удостоившихся такой чести, да еще с предисловием философа, а не литературоведа! Кроме того, в двух толстых советских журналах вышли рецензии на Лема, которые (редкий случай) привели писателя в восторг[838]: в «Вопросах философии» Лев Аннинский написал о «Высоком Замке»[839], а в «Новом мире» Ирина Роднянская проанализировала полную (недоступную тогда советскому читателю) версию «Гласа Господа»[840]. Правда, большие издательства в СССР отказывались печатать то, что без проблем выходило в Польше: «Рукопись, найденную в ванне», «Фантастику и футурологию»; а рассказ «Альтруизин» увидел свет лишь в далеком таджикском журнале «Памир».

Зато в сентябре 1971 года Лема как единственного не астронома пригласили на конференцию CETI в Бюраканской астрофизической обсерватории (он не поехал, зато отправил доклад)[841]. В октябре 1971 года журнал «Пшиязнь» взял у Лема интервью к 150-летию со дня рождения Достоевского. «Значение Достоевского для мировой литературы можно сравнить лишь со значением Коперника в астрономии, – сказал Лем. – <…> Разрушая окаменевшую поэтику и вводя в литературное произведение беспорядочный хор рассказчиков, показывающих неокончательность любого знания о человеческих делах, Достоевский совершил настоящую революцию». Вообще Лем был чрезвычайно откровенен в этом интервью: «[Томас Манн] посчитал, например, вопрос так называемого сексуального извращения у Достоевского воображаемой манией», – между делом обронил он[842]. Для Лема, только что издавшего в «Абсолютной пустоте» текст под названием «Sexplosion» и постоянно обращавшегося в публицистике к наследию де Сада, в этой фразе не было ничего особенного, но для органа Общества польско-советской дружбы разместить такое на своих страницах требовало немалой отваги.

Не снижалась популярность Лема в обоих немецких государствах. «К этому моменту Лем издал 28 книг общим тиражом 8 миллионов экземпляров, в переводе на 30 языков <…> – сообщал журнал „Шпигель“ в октябре 1972 года. – В ФРГ четыре издательства включили в свои планы избранные романы и рассказы Лема <…> благодаря франкфуртскому Insel Verlag, которое объявило, что будет публиковать по четыре произведения Лема ежегодно, немецкие читатели получат возможность ознакомиться с ним более обстоятельно»[843]. Тогда же неформальным (ибо без договора) агентом Лема стал австрийский издатель Франц Роттенштайнер, с которым они переписывались уже третий год. От Роттенштайнера же Лем получал и львиную долю англоязычной фантастики[844].

В 1972 году наладились связи и с США. Знаменитая Урсула Ле Гуин (наполовину полька, кстати), ознакомившись с текстами Лема в SF Commentary, 29 февраля 1972 года написала ему письмо. С этого началась их оживленная переписка. Она продолжалась до августа 1974 года, когда Лем похвалил «Обделенных» Ле Гуин, но сделал это в своей покровительственной манере – опытного мастера по отношению к способному ученику. Он не учел, что его статус в советском блоке и в германских государствах не распространяется на весь мир, а уж тем паче на США. Писательница не ответила, и тогда в октябре Лем отправил еще одно письмо. В ответ получил лишь короткую вежливую записку[845]. Еще хуже получилось с Диком, которому Лем в 1972 году предложил издать роман «Убик», но с условием, что гонорар будет в злотых и получить его Дик сможет только в Польше (да и потратить там же). Американский фантаст, крепко сидя на наркотиках, отчаянно нуждался в деньгах, но не в злотых, а в долларах, поэтому предложил Лему обменять свой польский гонорар на его американский. Лем, естественно, на это не пошел, поскольку мог угодить за такие фокусы в тюрьму. Дик уже готов был прилететь, но сперва хотел выяснить, сколько денег получит. Сказать ему этого никто не мог, так как гонорар зависел от тиража, а тираж определялся в Министерстве печати. Лем, у которого и без Дика проблем было достаточно, в июле 1974 года посоветовал ему обратиться непосредственно в «Выдавництво литерацке» и на том прекратил переписку[846].

Неловко получилось и с лучшим (по мнению самого Лема) переводчиком его произведений на английский Майклом Канделем. Их переписка тоже началась в 1972 году. Лем проникся к Канделю таким доверием, что разоткровенничался о своей жизни в период оккупации, а еще готов был поделиться собственными гонорарами, когда издательство однажды затянуло с оплатой Канделю. Но потом выяснилось, что Кандель рассматривал переводы Лема как трамплин для себя как писателя. В 1980 году он отправил Лему отрывки из своего романа, Лем их разнес, и это не лучшим образом сказалось на их отношениях, хотя Кандель не перестал переводить книг поляка[847].

На этом фоне не приходится удивляться, что и к Тарковскому Лем отнесся свысока, и его мнение ничуть не изменилось, даже когда фильм «Солярис» в мае 1972 года удостоился специального Гран-при жюри Каннского кинофестиваля, приза Международной федерации кинопрессы (там же) и статуэтки Дон Кихота на кинофестивале в Карловых Варах. «Я не хотел специально готовить Лема к восприятию фильма, – дипломатично выразился Тарковский в интервью польской газете в октябре 1972 года. – Я высоко ценю его талант и его мнение. Я лишь благодарен ему, что он позволил мне экранизировать его роман. Как бы Лем ни оценил фильм, мне кажется, у него не будет оснований чувствовать разочарование или недовольство. Я очень люблю свой фильм <…> В любом случае ему должна понравиться Хари»[848]. Лема засыпали восторженными отзывами о фильме из Великобритании, Швеции и даже из Австралии, с уважением высказался о творении Тарковского и ценимый писателем Олдисс, но на мнение Лема это никак не повлияло. «Солярис» показали в польских кинотеатрах в ноябре 1972 года, а на польском ТВ – в ноябре 1974 года, однако Лем, как потом признался, не смог его досмотреть: так был взбешен режиссерской интерпретацией сюжета. При этом нельзя сказать, что Лем был киноэстетом – напротив, он с огромным удовольствием смотрел телесериалы, особенно американские, которые стали закупать при Гереке: «Бонанза», «Ангелы Чарли» и «Звездный путь». Разве что в последнем его традиционно раздражала полная ненаучность этой «научной фантастики». Лем просто не понимал специфику кино: подобно тому как для обывателя главное достоинство картины – «чтобы было похоже», так для Лема фильм был сродни иллюстрации в книге, он не отличал шедевров от массового продукта и, кажется, не допускал мысли, что кино может быть искусством (хотя при этом ценил Бунюэля).

«Удивительно, но после того, как люди в самом деле начали путешествовать в космос и увидели, что некоторые технические придумки Лема не работают, популярность его книг у нас значительно выросла», – написала Trybuna Opolska («Трыбуна опольска»/«Опольская трибуна») в 1972 году[849]. Действительно, скорость лемовских публикаций, нараставшая при Гомулке, ничуть не снизилась при Гереке. В 1972 году переиздали даже «Диалоги» – с предисловием и обширным послесловием автора, где он констатировал, что надежды на чудодейственную силу кибернетики не сбылись, а еще порассуждал об изменении морали в связи с развитием биологической науки и технологий. В отдельном разделе Лем покритиковал с позиций кибернетики социалистический строй, показав, что вместо плановой экономики он создает «стихийно-штурмовую», а хозяйством, в сущности, управляют неформальные группы, рождаемые на стыке отраслей. «В том же контексте надлежит искать причину явления, охарактеризованного известным в свое время афоризмом: „Польша – это свободная федерация воеводских комитетов“. Потому что по мере упрочения и распространения тактики неформальных групп локальные партийные инстанции вынуждены были подменять политическую деятельность администрированием и тем самым вливались в сферу отношений местного экономического начальства, причем перекрывание партийной структуры и структуры местной администрации на территории воеводств явлению этому способствовало. Поскольку тактика неформальных групп в деталях везде различна и одинаковой быть не может, будучи стихийным процессом, происходящим незапланированно и без верховного руководства, характер сотрудничества управленцев и политиков не мог быть везде одинаковым. В результате воеводские административные единицы постепенно стали различаться динамикой роста, степенью деловой активности, долей участия в управлении растратами и результативностью и завоевывать таким образом как бы непроизвольно частичную автономию, о которой власти знали, но не могли ей противостоять, поскольку это было производной массовых процессов усугубляющейся патологии управления. В свою очередь отдельные воеводства соперничали за процент участия в получении благ, капиталов, средств производства, что в системе в целом вызывало замешательство и беспорядочный рост осцилляции со свойствами отрицательных обратных связей: кто больше имел на местах, тот обычно и получал больше из централизованного распределителя, потому что явно умел лучше распорядиться полученными средствами, а в свою очередь это было причиной углубления различий между воеводствами. Если бы эта относительная самостоятельность воеводств была результатом передачи им законной, определенной в соответствующих границах автономии, она могла бы обнаружить положительные стороны и в государственном масштабе, поскольку местные условия хозяйствования, везде разные, действительно требуют гибкости в управлении. Однако это был, как уже говорилось, стихийный дрейф, без обоснования в действующем законодательстве, опирающийся на персональные расклады, по сути своей изменчивые и неспособные гарантировать прочность однажды сформировавшегося стиля работы; неуверенность же, порожденная возможной сменой кандидатов на ключевых постах, ставящей объединения конкретных людей за пределы неизменного закона, превращалась в очередной фактор системной дестабилизации. Поэтому видно, насколько важно в управлении, чтобы закон был выше лиц и отношений»[850]. Если бы не падение Гомулки, ничего подобного Лем, конечно же, не смог бы опубликовать. А так цензура сделала вид, что критика относится к минувшему этапу – как это уже было при первом издании «Диалогов», когда все выпады против социализма отнесли на счет сталинского периода.

В том же 1972 году свои страницы предоставил Лему новый еженедельник «Литература», руководимый Путраментом: писатель начал публиковать там цикл эссе о фантастической литературе и научном прогнозировании, который уже через год вошел во второе издание «Фантастики и футурологии». В который раз увидело свет и «Магелланово облако», в честь чего люблинская газета Złoty Kłos («Злоты клос»/«Золотой колос») устроила конкурс среди читателей на лучший отзыв о романе. Орган Объединенной крестьянской партии Dziennik Ludowy («Дзенник людовы»/«Крестьянский ежедневник») отозвался на переиздание проникновенными словами: «Герои Лема победоносно проходят проверки, укрепляясь в своем благородстве, мужестве и готовности отдать жизнь за других. Кроме того, они обогащают свой опыт осознанием пути, который преодолели, осознанием мощи и выносливости своего вида. Нигде больше автор не проявил этого убеждения настолько отчетливо, открыто и без оговорок. Почему? Сам он объясняет это так: „Когда я писал „Магелланово облако“, то был молод и оптимистичен. Я тогда думал, что уже XX век принесет человечеству полное счастье и станет эпохой объединения народов. Эта благородная мечта, к сожалению, оказалась утопией. И поэтому сегодня я смотрю на „Облако“ как на оптимистическую сказку. Единственный комментарий, который могу дать по поводу книги, – это сожаление, что до сих пор не пришел тот мир, который я там придумал и к которому стремился“»[851]. Довольно обтекаемые слова, если учесть, что к тому времени Лем уже давно не верил в коммунизм.

В августе 1972 года вышел номер «Нурта», целиком посвященный Лему. В нем, кроме обширного интервью с писателем, эссе Лема «Культура и футурология» и выдержек из интервью Тарковского советскому ежегоднику «Экран» по поводу фильма «Солярис», имелись несколько текстов, касающихся взглядов и творчества писателя. Так, 41-летний директор Института философии Познаньского университета и будущий академик Ежи Кмита показал, как лемовский подход к лингвистическому структурализму способен развить подход Ноама Хомского. А вот убеждение Лема, что явления культуры – лишь частная версия законов природы (а значит, гениальность имеет чисто биологическое происхождение) и что гуманитарные науки можно анализировать естественно-научными методами, Кмита категорически не принял. Кроме того, он поймал Лема на устаревших взглядах на логику: вопреки тому, что писал Лем в «Фантастике и футурологии», для логики отнюдь не странно, если выводы делаются на основе спекулятивных («фиктивных», как написано в статье) исходных данных, более того, именно так и движется наука. «Это действительно странный путь для позитивистской эпистемологии, но куда более странно, что эта эпистемология до сих пор, вопреки опыту научной практики, имеет столь многочисленных сторонников», – иронично написал ученый, явно целя в Лема[852].

В том же номере 26-летний поэт, глава литературного отдела «Нурта» Станислав Бараньчак (в будущем известный диссидент) рассуждал о неологизмах Лема на примере «Кибериады» и «Сказок роботов»[853], а его ровесник и тоже поэт Лешек Шаруга (сын эмигрировавшего в ФРГ писателя Витольда Вирпши, также в дальнейшем диссидент) взялся доказать, что творчество Лема – это иллюстрация мыслей писателя об упорядоченном мире и закономерностях бытия, потому-то герои его книг и лишены индивидуальности и ведут в основном деловые и философские беседы. Шаруга видел в этом продолжение традиции Виткацы, который тоже наравне с беллетристикой писал теоретические работы. Лем, однако, превзошел его, сумев это совместить в «Абсолютной пустоте». А лучшим комментарием к творчеству Лема Шаруга посчитал слова самого писателя из «Футурологического конгресса»: «Восьмой Всемирный футурологический конгресс открылся в Костарикане. По правде говоря, я не поехал бы в Нунас, если бы не профессор Тарантога: он дал мне понять, что там на меня рассчитывают. Еще он сказал (и это меня задело), что астронавтика стала, в сущности, бегством от земных передряг. Всякий, кто сыт ими по горло, удирает в Галактику, надеясь, что самое худшее случится в его отсутствие. И в самом деле, возвращаясь из путешествий, особенно в прежние годы, я с тревогой выискивал в иллюминаторе Землю – не уподобилась ли она печеной картофелине. Поэтому я не очень-то сопротивлялся, а только заметил, что не разбираюсь в футурологии. И в насосах мало кто разбирается, возразил Тарантога, однако все мы кидаемся к помпам, услышав: „Течь в трюме!“»[854]

В том же номере 34-летний школьный учитель Антоний Смушкевич, пионер в области изучения польской фантастики, показал в своей статье эволюцию лемовского отношения к контакту – от сдержанного оптимизма к отрицанию не только возможности наладить взаимопонимание с другими цивилизациями, но даже самого существования таких цивилизаций[855]. 60-летний директор Галереи изобразительного искусства Польши в Национальном музее Познани Здислав Кемпиньский (коммунист с 1931 года, прошедший и польскую тюрьму, и застенки гестапо) сравнил в своей статье «Астронавтов» с «Гласом Господа», обосновав их противоположность как в стилистическом, так и в идейном плане[856]. Мартин Баерович на основе «Ананке» продемонстрировал, как Лем учит смирению, важному даже в мире всемогущего технического прогресса, а 39-летний специалист по кинематографии Казимир Млынаж проследил развитие фантастического кино от зарождения до «Солярис» Тарковского, вспомнив в конце об инициативе ЮНЕСКО создать списки национального наследия для каждой страны: «Без сомнения, в польском литературном списке должны присутствовать писатели, представляющие уникальные ценности: Тадеуш Боровский, Теодор Парницкий и Станислав Лем. Советский фильм, снятый по польской книге, опередил планы ЮНЕСКО в области международной карьеры культурного наследия на несколько лет»[857].

В ноябре 1972 года Лема посетил сам Шляхциц, прибывший в компании главы краковского воеводского парткома Юзефа Клясы (между прочим будущего директора представительства Мерседеса в Польше). Шляхциц сообщил Лему, что власти планируют выдвинуть писателя на Нобелевскую премию по литературе, а потому заинтересованы в переводе его произведений на шведский язык. Вполне в духе партийной линии на личные встречи членов Политбюро с писателями Шляхциц осведомился, нет ли каких просьб к власти. Просьба была, и уже в начале января 1973 года в доме Лема раздался звонок от министра финансов Стефана Ендрыховского, который дал согласие на приобретение в ФРГ «Мерседеса»[858]. А на новый, 1975 год Лем получил поздравительную открытку от самого Герека![859] В общем, Лем стал официально признанным классиком. Должно быть, его сын, который вскоре пошел в школу, очень странно себя чувствовал, видя в коридоре среди портретов современных польских писателей и портрет отца (пусть даже и возле туалета)[860].

Казалось бы, живи да радуйся. Но Лем осенью 1972 года вновь впал в депрессию, вызванную тем, что не имел ни минуты свободного времени, все время должен был либо писать, либо выступать. Он сам поведал об этом в 1974 году, откликаясь на предложение Ваньковича всем писателям завести секретарей: «Это признание я пишу без двадцати шесть утра, поскольку в другое время не успел бы его написать. Я тащу за собой хвост почтовых долгов длиной в три недели, так как еще не ответил на письма, пришедшие в этот период <…> Вчера я получил: 1) вычищенную корректуру очередного романа от американского издателя; 2) часть перевода другого романа – для авторизации; 3) письмо от художника из Киева, который на четырех страницах анализирует мои книги и к своей критике приложил собственный перевод стихотворения, сочиненного Электрувером в „Кибериаде“; 4) письмо из Регенсбургского университета, где я должен прочесть лекцию; 5) письмо от редакторши моих книг в США; 6) письмо от одного краковского логика с разъяснением, как сейчас логика относится к понятию противоречия в связи с исследованием так называемых интенциональных языков <…> Предположим, нашелся бы молодой, стойкий чудак-полиглот по имени Яцек. Что входило бы в его обязанности? Сначала – беготня на почту (четыре километра от меня) за посылками с книжками, манускриптами, корректурами, ибо почта не доставляет их на дом. Я сам должен за ними ходить начиная с 1958 года, когда поселился в этом краковском предместье. Посылки иногда ужасно тяжелые, поскольку это книги. Далее – сортировка корреспонденции. Отдельно польские дела, отдельно зарубежные, отдельно частные письма и от читателей, отдельно письма от учреждений и т. д. На массу писем я не отвечаю, Яцек мог бы делать это за меня. Не знаю, согласился бы он бегать на почту за книгами, которые присылают читатели, жаждущие автографов. А такие есть, к сожалению, и удивляются потом, а может, очень плохо обо мне думают, когда не получают своих книг обратно. Возможно, его бы это развлекло, как и рассылка моих фотографий тем, кто хочет их срочно получить. Но корректуру, авторизацию и личные письма он бы на себя не мог взять. Еще я не знаю, где его разместить. В моей комнате – нет, там и для меня мало места. На лестнице – тоже нет, там вереницей выстраиваются ровесники моего сына с ним включительно. В гараже – тоже нет, подвал так переполнен книгами, что туда не втиснешься. Может, в саду, когда хорошая погода. Но это все мелочи. Наделенный организаторским гением, чудесный Яцек расплел бы гордиев узел моей жизни. Например, вот это: чтобы было, как в Евангелии (Да не ведает твоя шуйца…), издательские договоры я заключаю через Авторское агентство, которое хранит их потом в своей печи, но гонорары выдает ZAiKS. Из-за этого я не знаю, КТО ЧТО должен издать, КОГДА, КАК и заплатил ли вообще, хотя у меня есть копии всех договоров. Но здесь уже нужно разбираться в бухгалтерии и ориентироваться в издательском мире. В СССР, США, ГДР и ФРГ у меня серьезные издатели, а вот в Швеции мой роман опубликовали в переводе с болгарского и некому ответить за это, так как издательство обанкротилось, оставив имущество и долги. Перевод, как я слышал, чудовищный, хоть его и сделали с подачи Авторского агентства. Еще не понимаю французов, готовых читать мою „Кибериаду“, хоть в ней полно ошибок (даром что солидное издательство – „Деноэль“). Яцек должен был бы и в издательствах разбираться? С такой квалификацией он претендовал бы на должность директора отдела в Министерстве культуры и искусств <…> Уже два года я не был в кино и три – в театре. В прошлом году у меня не было отпуска, ибо месяц в Закопане, когда я там пишу, это ведь не отдых. Честно говоря, живу как рабочая скотина, и не очень утешает, что у этой скотины сложилась жизнь. Я уже почти перестал выезжать из дома. Почему? Как это почему? В прошлом году меня пригласили на Франкфуртскую книжную ярмарку, там как раз вышли две мои книги, меня ждали какие-то журналисты, издатели, телевидение, бог знает кто. И вот, приехав в Варшаву за паспортом, я услышал в Минкульте, что никуда не поеду, так как закончилось действие паспорта, о чем я не знал и никто меня не уведомил. Пришлось отправить телеграмму с извинениями»[861].

Взвоешь тут. Депрессия его усугублялась физическими недомоганиями – падением зрения и слуха, бессонницей и опухшей рукой. Из-за прогрессирующей глухоты Лем больше не мог говорить по телефону, что вызвало недопонимание между ним и Ариадной Громовой, которая несколько раз порывалась позвонить, но писатель отказывался, предлагая общаться письмами. «<…> Мои отношения с п. Ариадной никогда еще не были такими плохими, как сейчас», – переживал он накануне нового, 1975 года в письме Нудельману[862]. Его по-прежнему донимали кашель и астма, он подсел на барбитураты. Друзья и жена в один голос говорили о необходимости отдохнуть. Лем внял этим советам и стал больше времени проводить с сыном. А еще он начал носить слуховой аппарат[863].

В октябре 1972 года Лем посетил Геттинген в рамках Дней польской культуры. В самолете почувствовал внезапную боль в почках, но не стал менять планов: встретился с читателями, выступил по телевидению, а еще, как обычно, прошелся по секс-шопам. При всем своем консерватизме в частной жизни (ему не нравились ни сексуальная революция, ни феминизм, а виновниками эпидемии СПИДа, которая вспыхнет в скором будущем, он посчитает гомосексуалистов) каждую поездку на Запад Лем использовал для ознакомления с достижениями эротической промышленности и собирал порножурналы[864]. По возвращении из Геттингена с восторгом рассказывал Щепаньскому об уровне жизни в ФРГ. «Болтал в бешеном темпе, сравнивая наш примитив и бардак, нашу бедность с западногерманской роскошью и тамошней организованностью, – записал Щепаньский. – Менее всего я люблю в нем эту восприимчивость к материальной стороне жизни»[865].

В это время, к большому сожалению Лема, сценарная комиссия не дала добро на экранизацию «Расследования», которую предложил Пестрак[866], но в феврале 1973 года съемки все-таки начались. А в Будапеште Иштван Казан взялся снимать сериал о Пирксе. В 1973 году вышел польский телеспектакль «Существуете ли вы, мистер Джонс?», а Лем получил награду первой степени от министра культуры и искусств и приглашение стать председателем международной встречи писателей-фантастов стран народной демократии в Познани, организованной Чеславом Хрущевским – 45-летним фантастом, который только что завоевал специальную награду европейского конгресса научной фантастики (Еврокона) в Триесте.

Хрущевский был не единственным польским фантастом, чья звезда взошла в 1973 году. Тогда же вышел громкий роман Адама Вишневского-Снерга «Робот», явно написанный под влиянием Лема[867]. Казалось, польская фантастика пошла на взлет. Процесс этот подметил 29-летний краковский критик Тадеуш Нычек: «<…> На освобождаемое мастером место <…> начали прорываться другие, сначала бочком, а теперь все смелее <…> Самым храбрым оказался Богдан Петецкий, который уже на несколько кругов, то есть книг, опередил соперников <…> И пока никто не может его догнать – пару месяцев назад у него вышел уже пятый романчик – „Операция Вечность“. На пятки ему наступает Чеслав Хрущевский, обладающий бóльшим стажем и писательским великолепием, но меня пока до конца не убедил. А за ними уже выстроились дебютанты: Конрад Фиалковский с рассказами „Космодром“, Тадеуш Козловский с повестушками „Соскальзывание“, Кшиштоф Борунь с романом „Грань бессмертия“ и Януш А. Зайдель со вторым романом – „Вход через зеркало“ (все изданы в „Искрах“) <…> Это настоящая „школа Лема“ или новая литературная „польская школа“ научной фантастики. Все эти произведения словно вышли из теорий Лема на тему фантастики, из его многолетних сражений за высокое качество этой литературы <…>»[868]. «Сегодня Лем – уже не единственный наш писатель, на высоком уровне создающий литературу, относящуюся к научной фантастике, – вторил Нычеку спустя 8 месяцев 24-летний студенческий функционер и будущий писатель-фантаст Анджей Вуйчик. – Выросло целое поколение его наследников. Дворак, Малиновский, Мерчик, Простак, Стофф, Зайдель, Чеховский, все они кивают на Лема как на того, кто указал им путь и открыл огромные возможности научно-фантастической литературы»[869].

Нычек явно поторопился отправлять Лема на покой. Бóльшую часть 1973 года, кроме весны, когда он читал лекции в Регенсбурге, Лем писал головокружительный по остроумию и прозорливости рассказ «Профессор А. Донда» (был еще порох в пороховницах!), а еще был занят работой над «Големом XIV» – фундаментальной вещью, отнявшей у него немало сил. Получившееся произведение оценила даже Барбара – самый суровый его критик, которому Лем не подчинился лишь один раз, когда она предлагала убрать раздел о соляристике из «Солярис»[870]. Под суперкомпьютером четырнадцатого поколения Лем, видимо, в аллегорической форме вывел себя, а «Памятка для лиц, впервые участвующих в беседе с Големом» – это в сущности памятка для общения с Лемом (об этом догадались уже тогда, причем Бересь именно в этом видел объяснение, почему электронный супермозг вообще снизошел до общения с людьми[871]). И перед ним преклонялись в точности так же, как перед Големом Четырнадцатым. «Не знаю, пригласили ли Станислава Лема на конгресс польской науки, хотя знаю, что лучшие умы этой страны признательны ему за расширение интеллектуальных горизонтов, инъекцию мыслительного допинга и удовольствие общения с Необычайным. Не уверен, откровенно говоря, следует ли вообще его приглашать, Лем такой один и встречаться с ним надо ради него самого <…>» – написал в июне 1973 года 38-летний краковский журналист Стефан Братковский, бывший сотрудник разогнанной «По просту», ныне специализировавшийся на теме научного прогресса и открытий будущего[872]. «Лем такой один, и встречаться с ним надо ради него самого» – такое впечатление, что Братковский каким-то чудом прочел еще не изданного тогда «Голема XIV». Ему вторила 46-летняя детская писательница Янина Вечерская: «Несмотря на радикальные суждения, будто научным фантастам нет спасения, ибо врата рая для них закрыты, Лем уже давно вошел в эти врата (о нем серьезно пишут серьезные критики „настоящей литературы“), и даже, можно сказать, закрыл их с другой стороны, превратившись, благодаря „Фантастике и футурологии“ в этакого апостола Петра с ключами от входа <…> Все чаще говорят, что явление под названием „Лем“ превосходит компетенции литературных критиков и что рецензии на его книги должны писать группы специалистов в разных дисциплинах»[873]. А Мацёнг очередную статью о Леме озаглавил просто: «Лем как классик жанра»[874]. Александр Вечорковский, который когда-то язвительно прошелся по «Философии случая», теперь рассыпался в восторгах перед Лемом – правда, сделал это в своей манере: спародировал речь Альфреда Тесты из «Новой космогонии», изобразив дело так, будто выступает в академии имени Станислава Лема по случаю двухсотлетия писателя. В своей «речи», фактически представлявшей собой фантастический рассказ, Вечорковский нарисовал альтернативную биографию Лема: якобы тому внедрили память XXI века, дабы он, как наиболее подходящий кандидат, создал Общую теорию всего, но случайно закинули на Землю из параллельной реальности, отнюдь не способствовавшей мировому признанию гения. В частности, по мнению «оратора», никто не обратил внимания на «Диалоги» издания 1972 года, в которых кибернетику впервые применили для описания общественных процессов (видимо, имелась в виду та часть, где Лем анализировал социалистическую систему)[875].

В октябре 1973 года разразилась очередная арабо-израильская война, и мир опять балансировал на грани атомного апокалипсиса: СССР, ГДР и Куба перебросили арабским союзникам оружие, направили им в помощь свои войска и корабли, Москва грозила самыми тяжелыми последствиями, если Тель-Авив не остановит наступления. Израиль под давлением США подчинился, но арабские страны, возмущенные позицией НАТО, ввели нефтяное эмбарго, вызвавшее энергетический кризис в капиталистическом мире. По этому поводу Лема пригласил в свою резиденцию краковский архиепископ Кароль Войтыла (с которым они когда-то колядовали), предложив ему выступить на неформальном научном семинаре с докладом об энергетическом кризисе и перспективах цивилизации. На основе этого доклада Лем в следующем году издал в варшавской «Культуре» статью, где пророчил экологическую катастрофу вследствие национального эгоизма развитых стран, не желающих объединить усилия со всем миром в спасении планеты от загрязнения среды и оскудения ресурсов[876].

В 1973 году в рамках серии «Портреты современных писателей» вышла первая монография о Леме авторства Эвы Бальцежак, причем об этой публикации написали даже в «Трыбуне люду»[877]. Кроме того, Лема включили в комитет Польской академии наук «Польша-2000» и приняли в американскую ассоциацию писателей-фантастов. 11 апреля Лем писал Канделю: «SFWA (Science-Fiction Writersof America. – В. В.) как раз предложили мне членство, на выбор почетное или действительное, деликатный вопрос, поскольку это, в общем-то, клуб баранов… и опять же издательство Епископальной церкви. Оно бедное, без хитов, и не думаю, чтобы могло обеспечить мое нисхождение на американскую землю с рыком ДОСТАТОЧНОЙ силы»[878].

Тем временем на очередное издание рассказов о Пирксе с одобрением откликнулся в варшавской «Культуре» Януш Вильгельми (в то время член президиума Центральной ревизионной комиссии ПОРП) – даром что Лем нелицеприятно изобразил его в «Гласе Господа»[879]. Об этом сборнике написал и Лешек Бугайский в «Нурте». По мнению последнего, Пиркс – феномен в мире Лема, ибо все вокруг этого пилота напрочь лишены уникальных черт характера, не интересуются духовной сферой и полностью доверяют машинам, в то время как Пиркс обладает личностью и склонен опираться на свое чутье. Следовательно, рассказы о Пирксе – это предупреждение против безудержной веры в благотворность технического прогресса, ведь техника усиливает не только положительные, но и отрицательные качества человека, не говоря уже о том, что временами подводит[880].

В 1973 году Лем в двух номерах варшавской «Культуры» опубликовал критический текст о футурологии «Зонд в рай и ад будущего», в котором представил классификацию этой области знаний (потом данный текст стал предисловием к третьему изданию «Суммы технологии»)[881]. Статья вызвала отклики в самых разных изданиях. Так, 34-летний Ежи Сурдыковский – выпускник факультета электроники Гданьского политехнического института и бывший работник верфи – в большом тексте на страницах «Жиче литерацке» в целом согласился со скептическим мнением писателя о футурологии, но усомнился в перспективах создания банка теоретических данных для наиболее важных направлений, что предлагал Лем. Сурдыковский указал, что у науки просто нет таких возможностей и уж тем более она не способна конструировать «черные ящики», работающие на принципах, не известных даже самому конструктору (о чем Лем рассуждал еще в «Сумме технологии»). А следовательно, наука не сможет с помощью таких «ящиков» составлять инвентарь того, что в грядущем будет доступно человеку[882].

Прошлись по статье Лема и в паксовских «Керунках». Неизвестный журналист, скрывшийся под инициалами J. C., в целом согласился с Лемом, что нельзя «все зло мира выводить из политических обстоятельств», но указал, что развитие технологий прямо связано с общественно-экономическим строем. «Трудно сказать, что более наивно – вера в то, что одна только ликвидация частной собственности изменит мир, или убеждение, будто обобществление средств производства является всего лишь разновидностью формально-правовых норм, не влияющей ни на общественные возможности, ни на общественное сознание»[883]. Другими словами, не стоит переоценивать или недооценивать важность ликвидации частной собственности – эта мера способствует образованию нового экономического строя, а тот в свою очередь приводит к появлению новых технологий. Следовательно, политические обстоятельства все же важны для понимания истоков тех или иных процессов.

Журналист «Тыгодника повшехного» Петр Мышковский в свою очередь вступил с Лемом в спор насчет того, что подлинная реальность ничем не лучше виртуальной («фантоматики», по выражению Лема), так как воздействует на те же самые участки мозга. Мышковский в ответ заявил, что человек вообще стремится окружить себя чем-то приятным, так что субъективный идеализм вполне способен стать философией масс[884].

В апреле 1974 года с подачи польских властей Лема выдвинули на Нобелевскую премию по литературе. Герек прислал ему поздравительное письмо, пригодившееся, когда с писателя хотели взять дополнительный налог (оказалось достаточно одного звонка в соответствующее ведомство, чтобы все вопросы отпали)[885]. Осенью Лем начал преподавать на философском факультете Ягеллонского университета теоретические основы прогностики (ту самую футурологию, которую так критиковал). Ему даже предложили защитить докторскую диссертацию (кандидатскую, по российской градации) на основе «Суммы технологии» или «Философии случая», но Лем отказался[886]. Не стал он дополнять и «Фантастику и футурологию» критическими текстами о псевдонаучных прогнозистах, как обещал – ограничился несколькими статьями в прессе.

13 августа 1974 года Щепаньский записал в дневнике: «Сташек Лем первый раз, сколько его знаю, исчерпал идеи. Ничего не делает и говорит, что не видит смысла в писательстве»[887]. Так чувствовал себя человек, только что закончивший «Мнимую величину» (сборник предисловий к несуществующим книгам) и «Маску» – барочную вещицу, в которой прослежено пробуждение сознания у искусственного интеллекта. «Маска» отняла у него особенно много времени и сил. Лем начал писать ее в июне 1972 года в Закопане, потом не раз переделывал и наконец довел до совершенства. По крайней мере сам он остался этой вещью доволен.

Рецензии на сборник «Мнимая величина» (куда включили также первую лекцию Голема с памяткой и двумя вступлениями) сводились к тому, что Лем опять проявил чудеса интеллекта и фантазии, но все же это не беллетристика, а от него ждут именно художественных произведений. «Сдается мне, что автор, увлеченный открыванием Закономерностей, Мыслей, Необходимости, Конструкции, Диалектики Разума, потерял в дороге индивидуального героя, человека», – написал 27-летний ученик Выки, Леонард Неугер[888]. Он назвал свой отзыв «Изысканная игра», с чем не согласился Богдан Задура: «Во многих местах Лем отказывается от элегантности, изящной иронии, тонкой игры подтекстов и слов в пользу почти примитивной ясности. Из умелого техника – воспользуюсь спортивным сравнением – иногда превращается в боксера, пытающегося нанести точный удар». Впрочем, Задура поддержал Неугера в том, что Лем копировал стиль Гомбровича[889]. 29-летний сотрудник Варшавского музея литературы им. Мицкевича Якуб Лиханьский (сын Стефана Лиханьского, другого рецензента книг Лема) разъяснил, что Лем вообще описывает людей не извне, то есть в рамках неких ситуаций, а изнутри, как совокупность природных закономерностей: «Способ, каким Лем создает своих персонажей, ясно показывает, что не они в физическом смысле интересуют его. Настоящим героем для Лема является научная субстанция – все эти лемовские идеи». Отсюда и происходит «блеклость» его персонажей. Одной из тем, занимающих Лема, говорил Лиханьский, является мышление, поэтому он в своих произведениях не раз противопоставляет иррациональность человека рациональности машин, доказывая при этом, что именно иррациональность парадоксальным образом позволяет достигать целей. Вот только Лем требует от науки слишком многого – она не может ответить на вопросы «почему?» и «какова цель всего?». Ответы на эти вопросы ищут философия и поэзия. «Лем, безусловно, один из наиболее выдающихся польских прозаиков современности. Его величие не в придумывании новых способов того, как можно рассказать какие-нибудь страшно банальные истории, а в подведении баланса наших возможностей и достижений, когда мы стоим на цивилизационном распутье»[890].

Как Лем отреагировал на эти отзывы? Традиционно. «<…> О новых 100 стр. „Звездных дневников“ у нас не написано ни единого слова, – жаловался он Нудельману в апреле 1974 года. – Ничего. Попросту ничего. (На „Мнимую величину“ было четыре отклика, три были попросту пренебрежительно-заезженными, а четвертый, наоборот, был „хвалебным“, вот только уважаемый критик тоже ничего не понял). Итого: переводы на 29 языков, миллионы тиражей, Бог знает какое издание, и по-прежнему Лем – это девственный континент, не тронутый человеческой мыслью»[891].

Под четвертым критиком Лем, вероятно, имел в виду как раз Лиханьского, к которому, кажется, отнесся все-таки несправедливо. Ведь спустя четырнадцать лет в другом письме Нудельману Лем по сути повторил тезис Лиханьского, так объяснив отсутствие психологических характеристик у своих персонажей: «Упреки, касающиеся недостатка индивидуальной психологии и (особенно в США) в том, что у меня НЕТ ЖЕНЩИН, я всегда считал колоссальным недоразумением. При чтении, например, о путешествии Андре к полюсу, или „Шестого лагеря“ Смита – о неудачном восхождении на Эверест, – или о докторе Ливингстоне, или о Манхэттенском проекте, или о гитлеровской идеологии, или о сталинской, вопросы личностей и их приватных свойств всегда остаются позади или о них вообще нет речи. Об Эйнштейне я читал очень интересные вещи как о ЧЕЛОВЕКЕ, но НЕ там, где пишут о деле его жизни, а он сам в своей автобиографии описал теорию относительности, а не матримониальные перипетии, так как это было сущностью его жизни, а сущностью жизни моих героев часто являются дела, которые не имеют ничего общего, например, с СЕКСОМ. Может быть, это плохо: не могу категорически спорить с этим! Но плохо это или нет – я писал ТО, что меня интересовало, а не то, что ищут так называемые антисексисты. В „Робинзоне Крузо“, в „Путешествиях Гулливера“ нет никаких „эротических штучек“, но наверняка сейчас найдутся желающие, чтобы Робинзон спал с Пятницей! Это дух времени, а я ВСЕГДА с духом времени был не в ладах»[892].

В июле 1974 года вышла большая статья Малгожаты Шпаковской, которая суммировала взгляды Лема и объяснила, почему тот охладел к художественному творчеству. По ее мнению, логика писателя была следующая: человечество вступило в кризис, вызванный развитием науки, благодаря которому оно овладело способностью изменять не только общество, но даже себя как биологический вид (яркий пример – трансплантология). Кризис ведет к отрицанию всех ценностей, последствий чего естественные науки предсказать не могут. Остается культура, но она действенна лишь до тех пор, пока ее участники не осознают наличия у нее такой функции. То есть она может воздействовать лишь на тех, кто впитывает ее плоды бессознательно. А кроме того, культура просто не поспевает за развитием науки, она привержена архаичным формам, не в силах охватить всей широты кризиса и легкомысленна: из-за нее род людской пребывает в уверенности, что мир в любом случае спасет его от последствий любых ошибок. Единственная разновидность культуры, которая потенциально могла бы отвадить человечество от таких ошибок, – это фантастическая литература, но она оказалась неспособна к этому. Следовательно, надо сменить жанр – отсюда родились «Абсолютная пустота» и «Мнимая величина». Почему же Лем в них ограничился рецензиями и предисловиями? Чтобы не громоздить лишней информации, которая мешала бы постичь главное. А почему он просто не написал эссе? Потому что эссе налагает ограничения: «Как написать всерьез, что о человеке думает существо, наделенное сознанием, но человеком не являющееся? Как описать Вселенную в виде игры, не прибегая к условности „Новой космогонии“?»[893]

17 ноября 1974 года Лем участвовал в телепередаче «Один на один» – ток-шоу с элементами спектакля, причем за сценографию отвечал лучший иллюстратор его книг Даниель Мруз, а ведущим, который транслировал вопросы зрителей, выступал 36-летний шеф редакции культуры Польского телевидения Януш Ролицкий. Судя по отзывам в прессе (почти сплошь негативным), вопросы касались исключительно беллетристики Лема и его мнения о внеземной жизни, НЛО и о будущем, а богатство декораций оказалось смазано отсутствием у большинства зрителей цветных телевизоров. Писатель, к разочарованию аудитории, оказался скептиком, а вовсе не витающим в облаках мечтателем – впрочем, с чувством юмора. Между прочим, рассуждая о визите инопланетян, сослался на братьев Стругацких, согласно которым если бы пришельцы высадились на Земле, то лишь случайно и нами бы вообще не заинтересовались (чувствовалось влияние «Пикника на обочине», который Лем прочел незадолго перед тем)[894]. Стоит отметить отзыв Ядвиги Скаржиньской в «Тыгоднике повшехном» – та атаковала Лема за «бесцеремонный отказ» от самой мысли, что бытие может опираться не на «материальную базу». «На мой взгляд, вопрос был поставлен неверно, поскольку речь идет не о возможности, а о необходимости, – писала Скаржиньская. – В организации Вселенной, ее порядка, опирающегося на законы природы, есть мысль, есть мудрость, которые указывают на нематериальный, трансцендентный источник своего происхождения. Этим источником не может быть мертвая материя. К сожалению, человеческое мышление, хотя уже имеет немалые достижения в познании тайн Вселенной, не всегда может это заметить по рассыпанным в ней следам. Можно ли допустить, чтобы они вели в никуда?» – негодовала корреспондентка католической газеты, словно жила не в стране советского блока, а в довоенной Польше[895].

В декабре 1974 года Лем вновь засел за свой долгострой – детектив «Насморк», а еще купил первый цветной телевизор – «Рубин». Апатия его, однако, продолжалась: он отказывался ехать на научные семинары о собственном творчестве и даже обычные путешествия его больше не привлекали, писалось ему тоже с трудом[896]. Кто знает, быть может, получи он Нобелевскую премию, это придало бы ему сил, но награда ушла двум шведам – Харри Мартинсону и Эйвинду Юнсону. И самое досадное, что этого нельзя было списать на нелюбовь академиков к фантастике, ибо Мартинсон прославился как раз фантастической поэмой «Аниара».

В августе 1974 года скончался Эугениуш Квятковский – довоенный вице-премьер, живое напоминание о польском Львове и маршале Пилсудском, о Варшавской битве и стране, растерзанной соседями. Квятковский был родом из Кракова и умер там же, в последний путь его провожал кардинал Войтыла – прямо как в старые добрые времена, когда духовенство хоронило политиков! Теперь-то уж точно можно было сказать: прежняя Польша ушла и больше не вернется. Квятковского не стало 22 августа – как раз в этот день Лем написал Урсуле Ле Гуин то самое покровительственное письмо, после которого американка замолчала. Лем, конечно, не мог этого предугадать, его тогда занимало настроение другого американца – Канделя. «Кажется, пока мои книги не вызвали большого потрясения в Соединенных Штатах, – писал он ему 26 августа. – Возможно, отсутствие заметного резонанса разочаровало вас, что меня совсем не удивило бы. Но было бы фатально, если бы это обстоятельство разрушило ту искренность, которая между нам установилась»[897]. Невзирая на свою апатию, Лем отчаянно рвался на американский рынок! А тем временем в США над ним сгущались тучи. В сентябре крайне ценимый им Филипп Дик, перманентно пребывая в наркотическом дурмане, написал в ФБР донос, в котором заявил, что писателя Лема вообще не существует – дескать, это провокация КГБ для коммунистического растления американского общества[898]. ФБР не отреагировало на письмо, но в начале следующего года Лем сам дал повод для нападок, опубликовав статью о научной фантастике во «Франкфуртер альгемайне цайтунг». В статье содержались дежурные для Лема упреки, предъявляемые этой литературе за безжизненные диалоги, китч и псевдонаучную чепуху. Но главное – Лем там высмеял бюллетень Американской ассоциации писателей-фантастов, той самой организации, куда его недавно приняли. Статью быстро перевели с немецкого на английский (притом что Лем писал ее по-польски), сократив на четверть и добавив к заголовку слова о «худшей литературе мира». Этот вариант сначала появился в Atlas World Press Review, а затем – в органе самой ассоциации писателей-фантастов Forum. Это вызвало скандал. По случаю вспомнили и текст Лема двухлетней давности «Science-fiction: безнадежный случай – с исключениями», который также сначала увидел свет на немецком, а затем на английском (в SF Commentary)[899]. На страницах «Форума» завязалась горячая дискуссия относительно того, как теперь поступить с Лемом.

Тем временем с подачи главного редактора «Выдавництва литерацкого», 44-летнего Анджея Кужа (выпускника Высшей партийной школы в Москве и Института общественных наук при ЦК ПОРП), Лем взялся курировать серию книг «Станислав Лем рекомендует». Первыми плодами этой деятельности, вышедшими уже в 1975 году, стали сборник Грабиньского «Необыкновенные рассказы» и «Убик» Филиппа Дика. Но вместо благодарности от американца Лем получил новые обвинения, поскольку тот не понимал особенностей социалистической экономики и решил, будто поляк напечатал его произведение в своем издательстве и не поделился деньгами[900]. А в конце года Лем разругался еще и с Терлецким, которому не понравился выбор книг, рекомендованных Лемом: писатель и журналист обменялись колкими статьями в прессе[901]. Лему было невдомек, что Терлецкий уже давно строчит на него доносы в Службу безопасности (впрочем, как и на других писателей).

В феврале 1975 года на очередном съезде СПЛ опять разгорелись страсти вокруг цензуры. С трибуны зачитали письмо одного из писателей, который оправдывался в своем решении опубликовать книгу за рубежом. Лояльные власти литераторы обрушились на него с обвинениями в измене родине. В ответ подняли голос оппозиционеры, в том числе Щепаньский. Они выступали так смело, что за спиной сидевшего в зале министра культуры кто-то из лоялистов прошептал: «Нужен Дзержинский, чтобы расстрелять парочку делегатов». Остроты добавило отравление Херберта, которого прямо со съезда увезли в больницу. Поэт был уверен, что это дело рук госбезопасности, но его подняли на смех. Херберт же был так потрясен произошедшим, что никогда более не участвовал в жизни СПЛ[902].

Под впечатлением съезда и прочитанной в парижской «Культуре» статьи о политической оппозиции в Польше Щепаньский 10 марта 1975 года записал в дневнике: «Неаутентичность процессов, обусловленных отсутствием суверенитета, давлением чужих интересов, определяемых идеологией, в которую никто не верит, и борьбой за власть, складывается в политическую действительность, столпом которой является цензура. Цензура – альфа и омега этого строя, а наши с ней бои не имеют никаких шансов на успех»[903]. И как подтверждение этих слов – запись 22 сентября того же года: «[Лем] грезит о том, как будет вешать цензоров»[904].

Вообще говоря, Лему-то не приходилось пенять на цензуру. Ему позволяли печатать такое, о чем другие не смели и мечтать. И он не сидел годами без публикаций. Как раз в 1975 году переиздали «Философию случая» и «Высокий Замок», а «Выдавництво литерацке» выпустило очередной сборник его публицистики – «Критические статьи и эссе» (Rozprawy iszkice)[905]. Примерно на треть тот состоял из текстов, уже изданных в предыдущих сборниках. Первая часть была посвящена литературе вообще, во вторую вошли статьи о разных писателях и их произведениях, третья включала рассуждения о техническом прогрессе и о будущем. Одновременно в «Иностранной литературе» напечатали отрывок из «Абсолютной пустоты», а сам Лем с энтузиазмом занимался составлением серии «Станислав Лем рекомендует» – в частности, даже не читая, хотел опубликовать там «Миллиард лет до конца света» братьев Стругацких и обиделся, когда узнал, что младший из братьев, Борис, уже предложил роман издательству «Искры», самолично доставив его в Варшаву (Лем жаловался на это Нудельману весной 1975 года).

В начале июня 1975 года Лем вновь выехал в Закопане, чтобы там дописать «Насморк». Но вместо романа создал сценарий для радиоспектакля «Лунная ночь» – рассказ про похождения Пиркса на Титане (потом он станет первой частью романа «Фиаско») – и еще одну историю про Трурля и Клапауция: «Повторение». Блестяще сделанные, все эти произведения напоминали Лема в лучшие годы, однако то, что когда-то писалось само, теперь далось ему с превеликим трудом. «Насморк» он все же к декабрю доконал, однако творческие выезды в Закопане прекратились навсегда (Лем говорил, что ему просто не пришлась по душе новая дирекция писательской гостиницы «Астория»)[906].

Тем временем международная «разрядка» достигла своего пика. В июле 1975 года произошла стыковка советского космического корабля «Союз» с американским «Аполлоном», а 1 августа того же года в Хельсинки представители всех европейских государств подписали Заключительный акт конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, гарантировав нерушимость послевоенных границ и уважение прав человека. Польские власти сразу смекнули, что пунктом о правах человека немедленно воспользуются оппозиционеры и клир, репрессировать которых чревато недовольством иностранных кредиторов. Поэтому уже в сентябре среди тезисов на VII съезд ПОРП появились такие: закрепить в Конституции ведущую роль партии, социалистический характер государства, вечный союз с СССР и зависимость прав человека от выполняемых им обязанностей перед государством. Последний пункт в точности соответствовал положению авторитарной конституции 1935 года, что выглядело символично: против чего боролись, к тому и пришли.

Среди интеллигенции немедленно началось бурление. Людей возмущал не только возврат к порядкам режима санации, но и конституционное оформление внешнеполитических обязательств перед Москвой, что слишком уж напоминало XVIII век, когда Речь Посполитая находилась в зависимости от России. Каждый, конечно, понимал, что предлагаемые поправки лишь законодательно фиксируют реальное положение дел, но в том-то и суть, что, пока они не внесены в Конституцию, остается надежда на изменение ситуации, а с принятием новых пунктов надежда умрет. На имя председателя Сейма полетели письма протеста – как индивидуальные, так и коллективные. Первое такое послание, которое по числу подписавшихся получило название «Письма 59-ти», составили диссиденты. В нем перечислялись гарантированные Конституцией свободы (совести и вероисповедания, труда, слова, информации и научной деятельности) и указывалось, что ведущая роль партии с ними несовместима, поскольку в этом случае партия превращается в орган государственной власти, не контролируемый обществом, а ветви власти теряют свое значение[907]. Под письмом подписались Щепаньский, Куронь, Шимборская, Пайдак, Зембиньский, Киселевский, Херберт, Стрыйковский, Бараньчак, Слонимский, Миллер, Липский и др. Из-за рубежа письмо поддержали Колаковский, Тырманд, Котт и пр. Подписи собирались до начала декабря. Щепаньский предлагал подписать и Лему, но тот отказался. По его мнению, вместо юридической аргументации в письме достаточно было написать одну фразу: «Долой коммунизм»[908]. Врублевскому же он объяснил свое решение тем, что не видел смысла во всем этом и не захотел присоединяться к пустому позерству[909].

Кампания, однако, приобрела широкий размах, с отдельными письмами к властям обратились епископат и движение «Знак», напиравшие на то, что для верующих недопустимо признавать руководящую роль атеистической организации, а пункт о зависимости прав человека от обязанностей перед государством создает благодатное поле для злоупотреблений. Хватало и писем, делавших акцент на неприемлемости положения о союзе с СССР. В конце января 1976 года в Лондоне состоялся целый митинг против изменений Основного закона страны, где выступил Колаковский, сказавший, что принятие поправок создаст ситуацию, при которой СССР станет как бы стражем польской Конституции, а партия приобретет неограниченные возможности для репрессий и ограничения гражданских свобод. Кроме того, очевидной жертвой поправок станет церковь, что неизбежно скажется на силе сопротивления режиму. Колаковский признавал, что изменения в Конституции по сути ничего не меняют, однако принимать их нельзя, поскольку деспотизм и несуверенность народа не могут быть юридической нормой. Если же эти поправки будут приняты, говорил философ, Конституция ПНР перестанет иметь значение[910]. Слонимский тогда же заявил в интервью французскому журналисту, что принятие проекта изменений в Конституции равносильно легализации диктатуры компартии и уничтожению независимой Польши[911]. Свои протесты направили даже бывший глава партии Эдвард Охаб и отставной министр финансов Ежи Альбрехт.

Видимо, под влиянием упреков, что в первом письме ничего не говорилось о независимости Польши, в январе 1976 года часть подписантов «Письма 59-ти», подключив новых лиц, отправила в чрезвычайную комиссию по подготовке изменений в Конституции еще одно письмо протеста («Письмо 101-го»), в котором речь велась уже только и исключительно о недопустимости юридического закрепления каких-либо внешнеполитических союзов в Основном законе ПНР[912]. Письмо подписали Куронь, Липский, Слонимский, Бартошевский (в то время генеральный секретарь польского Пен-клуба) и многие другие. Уже после отправки письма к нему собирали дополнительные подписи, и тут уже Лем не устоял. Но новый список подписантов («Письмо 23-х»), очевидно, не был обнародован, хотя в деле Лема, заведенном Службой безопасности, появилась пометка, будто он подписал «Письмо 101-го».

В итоге поправки смягчили: убрали пункт о зависимости прав человека от обязанностей, союз с СССР заменили на «неразрывные узы польско-советской дружбы», ПОРП вместо руководящей силы в государстве получила статус ведущей силы общества в строительстве социализма, а ПНР провозглашалась социалистическим государством, а не государством народной демократии, как раньше. В феврале 1976 года Сейм почти единогласно (воздержался лишь председатель фракции «Знак» Станислав Стомма) принял поправки. В том же месяце Лема исключили из Американской ассоциации писателей-фантастов[913]. А в Варшаве возник Общепольский клуб любителей фантастики и science-fiction.

Отчаяние

Мое отношение к СССР сейчас таково, что не могу надивиться, как это я вообще мог туда ездить и позволял себя чествовать[914].

Станислав Лем, 1980

Лишь недавно я понял, что если бы жил на Западе, то не написал бы половины из того, что я написал в ПНР. Прежде всего мне не на что было бы жить, чтобы писать такие книги, как «Сумма технологии», «Философия случая», «Фантастика и футурология» и «Диалоги». А также «Абсолютная пустота», «Голем», «Осмотр на месте». Моя жена, у которой гораздо более трезвый взгляд на мир, тоже придерживается этого мнения. И это свидетельствует не столько о меценатстве Востока, сколько о полной культурной девальвации Запада[915].

Станислав Лем, 1986

В январе 1976 года Лем получил «Золотой колос» – награду люблинской газеты «Дзенник людовы» за лучший роман. Такой оценки удостоился… переизданный «Солярис». С одной стороны, это говорило о неизменной популярности ставшего уже классическим произведения, с другой – о неутихающей свирепости цензуры, вновь набравшей ход в конце 1975 года в связи с кампанией против поправок к Конституции. Если бы не запрет, наложенный на множество писателей первой категории, вряд ли старый роман Лема удостоился бы такой чести. Так что тут, по всей видимости, повторилась история с наградой за «Неутраченное время».

Для нелояльных литераторов опять настали тяжелые времена. Вдобавок Министерство финансов в конце 1975 года ввело для деятелей культуры налог на высокие доходы. Это так всех возмутило, что налог быстро снизили на 20 %, но только для особо заслуженных![916] Дело усугубилось кризисом, который в середине 1970-х переживал издательский рынок в Польше. Власти ликвидировали библиотеки при заводах и в небольших населенных пунктах, зато в три раза увеличили тираж «Трыбуны люду». При этом жесточайшей цензуре подвергались литературные издания («Культура», «Твурчость», «Жиче литерацке»), а из «Тыгодника повшехного» ежемесячно изымали (частично или целиком) до сорока материалов[917]. Мало того, в конце 1976 года власти под предлогом раскола в «Знаке» ликвидировали его издательство, что еще более сузило возможности для публикаций. Эти сжимающиеся тиски ввергали писателей в сущий психоз, когда любой отказ издательства вызывал у них подозрение, что они оказались в «черном списке». Например, в январе 1980 года во время собрания познанского отделения СПЛ его председатель Чеслав Хрущевский вынужден был снова и снова заверять коллег, чьи книги завязли в издательствах, что цензура тут ни при чем[918].

Изменения в Конституции и репрессии против недовольных создали гнетущую атмосферу в творческом сообществе. Дело дошло до того, что весной 1976 года 46-летний член редколлегии «Твурчости» Здислав Найдер создал тайную организацию Польское соглашение за независимость, огласив ее декларацию ни много ни мало в эмигрантском издании Dziennik Polski («Дзенник польски»/«Польский ежедневник»), выходившем в Лондоне. Свою задачу организация видела в том, чтобы публиковать дискуссионные тексты о перспективах развития страны и поддерживать диссидентское движение. Кроме Найдера, работой Соглашения руководили хорошо знакомые Лему люди: Киёвский, Щепаньский, Бартошевский и другие[919]. Материалы Соглашения передавались за рубеж, где выходили, объединенные в брошюры, несколько раз в год. Отличительной чертой Соглашения (уже следующей из названия) было то, что его участники главной целью видели не реформирование системы, а завоевание Польшей полноценного суверенитета, то есть избавление от доминирующей позиции СССР. Поправки к Конституции, юридически закреплявшие принадлежность Польши к советскому блоку, лишили интеллигенцию, даже лояльную, всяческих иллюзий на этот счет.

В июне 1976 года Лема пригласили на Еврокон в Познань, которую неутомимый Хрущевский старательно превращал в один из центров европейской фантастики. Лем должен был стать там одной из главных фигур, но, как назло, ему срочно понадобилась операция на простате. По той же причине Лему не удалось лично получить государственную награду первой степени – ее выслали ему на дом (что интересно, на присуждение его выдвинули такие разные люди, как Щепаньский и Жукровский[920]). Лем не очень доверял врачам, а потому обратился к своему западногерманскому агенту Вольфгангу Тадевальду с просьбой прислать медицинскую литературу о простатите, изданную не позже прошлого года[921]. В итоге согласился лечь под скальпель. «Операцию провели самой современной техникой, – написал 23 июня в дневнике Щепаньский, посетивший товарища в катовицкой клинике, – но в больнице не работают раковины и никто не чистит унитазов. У них нет простейших лекарств. Я обегал весь город, чтобы раздобыть бутылочку парафинового масла»[922].

Не успел Лем вернуться в Краков, как начались послеоперационные осложнения, из-за чего пришлось срочно доставлять его обратно в Катовице, поскольку краковские врачи не взялись исправлять дело рук силезских коллег. Жена с сыном, отдыхавшие тогда в Доме писателей на балтийском побережье, срочно приехали домой, причем добирались через всю страну на такси, ибо не нашлось билетов ни на поезд, ни на самолет[923].

Все это происходило в момент нового общественного потрясения, вызванного, конечно же, резким (на 70 %) повышением цен. Герек учел ошибку Гомулки и прибегнул к этой мере не в преддверии Рождества, а в конце июня, когда не только не ожидалось праздников, но и масса людей выехала в отпуска. Кроме того, на всякий случай призвали на военные сборы многих диссидентов. Народ готовили к непопулярной мере с начала месяца, когда пресса наполнилась статьями о безработице в капиталистических странах и о росте цен на продовольствие во всем миру. Эффектом стала лихорадочная скупка населением продуктов питания[924].

24 июня 1976 года в Сейме выступил премьер Ярошевич, предложивший депутатам принять проект «некоторых изменений в структуре цен» (слово «повышение» не прозвучало ни разу). Вслед за ним на трибуну поднялся глава фракции ПОРП Эдвард Бабюх и от имени всех партий поддержал проект, но предложил провести на предприятиях и в учреждениях консультации с коллективами на предмет лучшего внедрения «изменений». После чего Сейм, естественно, утвердил все предложения[925]. Учитывая, что все происходило в четверг, на «консультации» отводились всего три дня, включая воскресенье.

Ответом народа стали забастовки, начавшиеся по всей Польше утром 25-го. В Радоме рабочие оружейного завода высыпали на улицу и, размахивая национальными флагами, ринулись к зданию воеводского парткома, обрастая по пути работниками других предприятий. Глава парткома попытался вести переговоры с манифестантами, но когда самовольно проникшие внутрь здания рабочие обнаружили в буфете запасы ветчины и колбасы, которых давно не видели в магазинах (а некоторых сортов не видели вообще никогда), ярость вырвалась наружу. Партком разграбили и сожгли, но перед этим кто-то успел вместо красного флага вывесить на крыше национальное польское знамя. Вскоре к месту событий подтянулись механизированные отряды милиции (ZOMO) и начались уличные бои, сопровождавшиеся строительством баррикад, забрасыванием правоохранителей камнями и разгромом окрестных магазинов. Погибли два демонстранта, множество были ранены и арестованы[926]. Схватки с милицией произошли также в Плоцке, где поход к парткому организовали рабочие крупнейшего в стране нефтеперерабатывающего завода. Под Варшавой рабочие тракторного завода «Урсус» перекрыли железнодорожные пути, но вскоре были разогнаны милицией. Несмотря на то что все акции протеста были быстро подавлены, напуганное правительство в тот же день отменило повышение цен.

А уже 26 июня начался милицейский террор, длившийся до конца июля и плавно перетекший в террор судейский. Подозреваемых хватали на улице, в квартирах, по дороге на работу и даже в поездах. Поводом могло быть что угодно: одна женщина провела месяц под арестом за то, что плохо высказывалась о милиции, возвращаясь из отпуска; еще один человек попал под арест за фотоаппарат, с которым шел со свадьбы товарища. В Радоме многих задержанных, прежде чем доставить в отделение милиции, заставляли собирать на улице валявшиеся после столкновений вещи, а потом арестовывали за грабеж. Не соблюдалась даже та видимость закона, которой система придерживалась ранее: обыски без ордера, многодневные аресты без предъявления обвинения, прогон задержанных меж двух линий милиционеров, бивших их резиновыми дубинками («тропа здоровья», как ее называли сами правоохранители), превратились в обыденность. Об адвокатах и речи не шло[927]. Обвиняемых приговаривали либо к высоким штрафам, либо к срокам вплоть до десяти лет. Приговоры носили случайный характер: необходимо было отправить за решетку некоторое количество людей, независимо от степени их вины – достаточно было подтвердить, что они находились в районе столкновений, и это служило доказательством их участия в нападениях на милиционеров и погромах государственных учреждений (причем не уточнялось, какие именно учреждения подверглись погромам)[928]. Разумеется, не обошлось без массовых увольнений и исключений из партии.

Пресса умудрилась почти «не заметить» рабочих выступлений: кратко говорилось о хулиганских выходках во время «консультаций», каковые консультации позволили внести коррективы в решение правительства, что и задумывалось. В таком духе высказался, например, Махеек, который, кроме того, выступил на одном из митингов в поддержку власти, которые активно собирали сразу после волны протестов. По его утверждению, после массового митинга в Катовице, где выступили Герек и Ярошевич, «благодаря всесторонним и углубленным моральным и экономическим консультациям, исключившим демагогию, усилилось не только всеобщее желание помочь правительству в решении ценовой проблемы, но также желание обезопаситься на будущее перед неожиданностями»[929]. Воздействие пропаганды оказалось так сильно, что ему поддались даже несгибаемые оппозиционеры. Когда Куронь и Модзелевский составили воззвание с призывом создавать независимые профсоюзы, практически все отказались его подписать, даже Слонимский, который заявил, что не может поддержать «насилие»[930]. А 4 июля Слонимский вдруг погиб в автомобильной аварии. Среди писателей немедленно разнесся слух, что трагедию подстроили власти[931]. Подозрение укрепилось, когда в середине июля неизвестные избили радомского ксёндза Романа Котляжа, который спустя месяц скончался. Котляж активно выступал в поддержку участников протеста и давно уже был на прицеле у Службы безопасности.

Смерть Слонимского – неформального лидера литературной оппозиции – не выбила почвы из-под ног диссидентов, наоборот, разозлила их. Летом 1976 года писатели словно утратили страх перед публикациями за границей. К июлю Гедройц получил столько рукописей из Польши, сколько не получал за двадцать лет. А в начале августа Анджеевский обратился с открытым письмом поддержки к участникам протестов, которое озвучила «Свободная Европа». И это не навлекло на него никаких репрессий. Возможно, власти опасались идти на крайние меры ввиду напряженной обстановки: поскольку цены пришлось вернуть к прежнему уровню, запустили «план Б» и ввели карточки на сахар, официально поименованные «товарными билетами». В этой ситуации было не до репрессий против интеллигенции.

А та опять пришла в движение и начала собирать деньги для потерявших работу и их семей, а также подыскивать адвокатов подсудимым. Поначалу этим занималась молодежь из варшавского клуба католической интеллигенции вкупе с бывшими участниками «Ватаги бродяг» и неугомонным Липским. Потом к ним присоединились Анджеевский, Пайдак, Куронь, Бараньчак и другие. Возникла идея создать общественную организацию, которая занималась бы этим на постоянной основе. Название придумали быстро – Комитет защиты рабочих. Его создатели не думали скрываться от власти, напротив, выступили с открытым заявлением, сославшись на Заключительный акт конференции в Хельсинки, гарантировавший соблюдение прав человека. Анджеевский передал этот документ председателю Сейма. Все были уверены, что Комитет тут же арестуют в полном составе, но – нет, его не тронули: Герек то ли еще находился в нокдауне, то ли просто недооценил опасность, исходившую от организации[932].

Появление Комитета защиты рабочих неожиданным образом погубило серию «Станислав Лем рекомендует», поскольку с организацией сотрудничали переводчики запланированных к выпуску книг Витольд Домбровский (работавший над «Пикником на обочине» Стругацких) и Станислав Бараньчак (корпевший над «Волшебником Земноморья» Ле Гуин). Книгу советских фантастов все же удалось протолкнуть в типографию, но фамилия Бараньчака, которого к тому времени выгнали из Познанского университета и журнала «Нурт», оказалась непроходной. Лем пытался договориться, чтобы вместо Бараньчака переводчиком указали его жену, однако вето наложил сам секретарь ЦК Ежи Лукашевич, отвечавший за культуру, прессу и пропаганду[933].

Над самим Лемом тоже сгущались тучи. Весной 1976 года на него завели дело в Службе безопасности, собиравшей сведения о подписантах писем против изменений в Конституции. В анкете, составленной на Лема, сотрудники написали, что он еврей, но скрывает это. Кодовое имя его было «Астронавт»[934]. Как назло, утратил влияние Шляхциц, который мог бы прикрыть Лема: в 1974 году не в меру амбициозного функционера, выступавшего со смелыми идеями политического и экономического характера, лишили места в Секретариате ЦК, а в декабре следующего года на очередном съезде ПОРП (том самом, утвердившем проект изменений в Конституции) не выбрали ни в Политбюро, ни в ЦК. Вскоре его вывели из правительства, оставив директором Комитета по стандартизации, а также членом руководства ветеранской организации ЗБоВиД.

Однако 1976-й сложился для Лема чрезвычайно удачно. Писатель, конечно, не подозревал тогда, что это будет последний такой ударный год. Прежде всего критика отметила его сборник «Критические статьи и эссе». Обстоятельно и позитивно отозвались о литературоведческих частях сборника Малгожата Шпаковская[935] и Анджей Стофф[936] (в естественно-научную они залезать не стали). 42-летнему заместителю декана филфака Силезского университета Витольду Навроцкому (в будущем главному прорежимному литобозревателю) понравилась в сборнике критика использования в литературоведении теории информации и методов естественных наук – то есть того, что сам Лем применял в «Философии случая»[937]. 27-летний поэт, научный сотрудник Института польской филологии Вроцлавского университета Станислав Бересь тоже с уважением отозвался о литературоведческих рассуждениях Лема, но поставил на вид отсутствие единой концепции сборника. Впрочем, тут же оговорился, что вину за это несет не столько автор, сколько «Выдавництво литерацке», зарабатывающее на писателе (откуда и брались бесконечные переиздания старого материала с минимальным добавлением нового)[938]. Неожиданно холоден к «Критическим статьям и эссе» оказался Мацёнг, который честно признался, что сплошь и рядом не понимал аргументации Лема, а в некоторых случаях ему казалось, что автор просто забалтывает вопрос. Кроме того, на его взгляд, Лема отличал странный подход к человечности: он считал, что всех людей, в том числе и сексуальных маньяков, можно разбить на типы и среди этих маньяков тоже определить норму, отклоняющиеся от которой могут считаться ненормальными даже среди маньяков (Лем рассуждал об этом в эссе о «Лолите»). По мнению Мацёнга, Лем не учел, насколько условно понятие нормы у человека и насколько оно зависит от культурной среды[939].

А вот Вечорковский в «Трыбуне люду» заметил, что Лем, в сущности, пишет одну и ту же работу – о человеческом разуме. Особо он похвалил писателя за то, что тот в одном из текстов сборника отмежевался от распространенной на Западе теории о соперничестве интересов как движущей силе прогресса: «Писатель языком кибернетики, используя аппарат кибернетической логики, высказывается в пользу модели общественной кооперации, в которой должно произойти „усиление позитивных компонентов этики (доброты ко всем)“ <…> Ставка на общественные науки как шанс для человечества, постоянная критика потребительского общества и рыночной системы, опирающейся на „свободу доминирования“, предпочтение культуры и этики технологиям, а качества жизни – гедонизму указывают на приверженность Лема социалистическому гуманизму»[940]. Удивительно, но совершенно те же ценности – доброта ко всем, важность культуры и этики, неприятие потребительского общества – в те годы отстаивал другой известный краковянин Кароль Войтыла. Однако в его понимании они являлись неотъемлемой частью христианского образа жизни и, уж конечно, никак не были связаны с социализмом, даже наоборот. Войтыла очень бы удивился, если б узнал, что проповедуемая им этика солидарности (как он ее называл) свидетельствует о его приверженности социалистическому гуманизму. Лем, пожалуй, удивился не меньше, прочтя текст Вечорковского: социализм давно уже был ему так же чужд, как и религия. Не странно ли это: три человека столь разных убеждений защищали одну и ту же позицию, считая ее логично следующей из своей (и только своей) философии?

В августовском номере «Нурта» за 1976 год, целиком посвященном польской фантастике (в связи со съездом фантастов в Познани), Ежи Кмита оспорил тезис Лема, будто литература, в отличие от науки, развивается вне логических связей. Кмита заявил, что Лем в «Критических статьях и эссе» взялся анализировать литературу в отрыве от ее культурного окружения, а если его учитывать, то окажется, что развитие литературы тоже подчиняется логике[941]. В том же номере появилась статья Евгения Брандиса о научной фантастике и современном человеке. Написанная высокопарным слогом (в Польше так обычно писали в «Трыбуне люду» и подобных изданиях), она отдавала должное Лему как прогнозисту развития науки[942].

Весной 1976 года вышел сборник художественных произведений Лема «Маска», в котором, впрочем, была лишь одна новая вещь – та, в честь которой сборник и получил название. Эта повесть, которой Лем, можно сказать, предвосхитил фильм «Терминатор», произвела сильное впечатление, причем не только на польских читателей: в том же году она увидела свет в двух номерах советского журнала «Химия и жизнь», через год ее переиздали в 18-м выпуске советского «Сборника научной фантастики», а еще через год опубликовали в составе болгарской и восточно-германской антологий. Зато великолепный рассказ «Профессор А. Донда», не имевший проблем с публикацией в Польше, в СССР вышел лишь в 1988 году! С трудом пробивалось к русскоязычному читателю и «Воспитание Цифруши», наконец добравшееся до польской типографии: на русском его опубликовали лишь в 1993 году (а на украинском, что интересно, раньше – в 1990-м). Впрочем, и в Польше оно потом долго не переиздавалось – уж слишком очевиден был намек на роль репрессивных органов в жизни страны, содержавшийся в рассказе. Не спасала даже вторая часть, где Лем вволю прошелся по сексуальной революции и вообще западной культуре, от души позабавившись игрой слов. Для советских любителей фантастики, должно быть, странным показалось, как много места в рассказе Лем уделил размышлениям о позиции церкви касательно частной жизни, но для поляка Лема, жившего в одном городе с кардиналом Войтылой, который вел тогда настоящий бой со сторонникам отмены целибата и смягчения правил в отношении контрацепции, в этом не было ничего особенного. Тем более что Лем издавна поддерживал связи с «Тыгодником повшехным», а тот в начале 1970-х стал предоставлять свои страницы некоторым бывшим коммунистам, попавшим под цензурный запрет из-за диссидентской деятельности. Вдобавок «знаковцы» в 1975 году при поддержке епископата начали организовывать в Варшаве недели христианской культуры, ставшие оазисом свободы в условиях затягивавшейся цензурной петли. Это еще больше способствовало налаживанию связей между светской и католической интеллигенцией. Лем, как уже говорилось, однажды и сам выступал в резиденции краковского архиепископа, а в ноябре 1976 года участвовал в дискуссии «Вера и наука», организованной в доминиканском костеле города.

Один из первых отзывов на сборник «Маска» появился уже в мае 1976 года. Острокритическую рецензию в щецинском еженедельнике Jantar («Янтар»/«Янтарь») опубликовал некий Т. Ходорек. За псевдонимом скрывался 58-летний журналист Леон Цейтман, в свое время уволенный с работы на волне антисемитской чистки, а затем до 1974 года находившийся под наблюдением спецслужб (вскоре он вышел на пенсию и перебрался в Данию). Цейтман остался недоволен, что сборник почти целиком состоял из ранее опубликованных вещей (как и сборник публицистики), а сама повесть «Маска» не блистала достоинствами: «Безнадежная любовь робота женского пола к мужчине, которого, к слову, она должна убить, в своем литературном воплощении снабжена всеми атрибутами китча <…> и изобилует противоречиями и непоследовательностью». Прочие творения, по мнению Цейтмана, лишены глубины и оригинальности, кроме «Воспитания Цифруши»: «Лем возвращается в нем к постоянно тревожащим его проблемам: несоответствию развития науки и техники моральному усовершенствованию человека, а также к взаимозависимости целей и средств»[943].

Зато Лешека Бугайского повесть «Маска» тронула до глубины души. В связи с этим он пожалел, что Лем пишет все меньше беллетристики, ударившись в научную публицистику, – никто лучше него не придумывает фабул для фантастических произведений. Но такая эволюция, видимо, была естественна, так как, чтобы писать хорошую фантастику, Лем должен был следить за развитием науки, а накопление знаний толкнуло его в другое русло творчества[944]. Спустя полгода Бугайский более подробно остановился на «Маске». По его мнению, погоня героини за своей жертвой – это в сущности погоня за собственной человечностью, а человечность – это в том числе свобода выбора. Таким образом, отказ от убийства как реализация такой свободы и есть обретение человечности. Однако сам сборник «Маска» Бугайскому категорически не понравился, он воспринял его как проявление творческого кризиса[945].

В свою очередь Жукровскому не пришлось по душе в сборнике «Маска» ничего, кроме «Профессора А. Донды» – этому рассказу в стиле лучших гротесков Лема он и посвятил львиную долю своего обзора. Титульную же повесть писатель охарактеризовал как «пространную аллегорию» и попенял, что Лем, во-первых, спешит издать в книжном формате любую новую вещь (отсюда почти идентичные сборники с прибавлением одного-двух произведений), а во-вторых, слишком уж уверен, что все им написанное одинаково важно. Между тем, по мнению Жукровского, «Мнимую величину» вообще не следовало писать – развлекся «Абсолютной пустотой», и хватит. То же самое с бесконечными телеспектаклями, которые Лем строчит который год, – они стали похожи один на другой. И уж вовсе не следовало переиздавать стихотворений, которые Лем писал после войны. При всех этих упреках Жукровский признался в любви к творчеству Лема, особенно к его изощренной игре со словами[946].

Выделил «Профессора А. Донду» и Якуб Лиханьский в «Нурте». Этого критика восхитила тонкая игра Лема на пограничье науки и паранауки, сдобренная хорошим юмором. Лиханьский провел параллель с рассказом Айзека Азимова «Приход ночи», где смелые научные выводы тоже делаются на основе иррациональных представлений, но поставил «Донду» выше – именно в силу наличия юмора. Да и весь сборник произвел на публициста благоприятное впечатление[947].

Один из деятелей зарождавшегося движения любителей фантастики – Анджей Вуйчик – обратил внимание на то, что сборник «Маска» вышел скромным для научно-фантастической книжки тиражом в 40 000 экземпляров, но даже и при этом не разошелся за полгода[948]. Казалось бы, впору говорить о падении популярности Лема, но погодите-ка – опубликованный почти сразу вслед за тем «Насморк» издали в количестве 100 000 экземпляров! И он имел успех! Да что «Насморк»! «Больницу Преображения» к 1982 году опубликовали четырежды, причем в последний раз – также 100-тысячным тиражом[949].

«„Насморк“ – один из самых прозрачных и простых романов Лема, – написала обозревательница „Новых ксёнжек“ Анна Лабендзкая. – В нем нет композиционной изощренности „Рукописи, найденной в ванне“ и ее барочной необычайности, нет в нем и зловещего абсурдизма „Футурологического конгресса“. Почти свифтовское визионерство упомянутых произведений сменяется здесь на довольно сухую, ироничную оценку действительности, а катастрофизм – на меланхолическую, хотя и не лишенную насмешки рефлексию над законами, этой действительностью управляющими»[950].

Комплиментарно высказался о «Насморке» и Цейтман: «В этой книге имеется не только философская мечтательность, но еще и страх перед угрозами цивилизации, сатира на политические аномалии современности и, наконец, напоминание, что вчерашняя необычность „превращается в банальность, а нынешняя крайность завтра будет нормой“. Это относится не только к консерваторам, но и ко всем вообще, страдающим интеллектуальной неповоротливостью»[951].

45-летнего писателя и работника польского радио Станислава Станюха (одного из преданнейших партии литераторов) «Насморк» внезапно поразил описанием тотального контроля над людьми. Шокированный реалиями мира «Насморка», Станюх даже озаглавил свою рецензию «Апокалипсис от Станислава Лема»[952]. Забавно, что, когда в Польше ввели военное положение и воплотился тот самый тотальный контроль, впечатлительный Станюх как ни в чем не бывало продолжил служить этому режиму и даже сделал неплохую карьеру.

«Не первый год Лем пишет нетипичные вещи, и это стало так типично, что превратилось в правило», – написал о «Насморке» Тадеуш Нычек[953]. «Квазикриминальный роман Станислава Лема волей-неволей является огромным упреком миру, лишенному идейных и духовных ценностей», – написал 45-летний критик Стефан Мельковский, выведя такое заключение из абсолютизации Лемом теории вероятности[954]. В свою очередь Гарри Дуда, будучи католиком, предположил, что в силу разрастания цивилизационного организма с нами все чаще будут случаться удивительные стечения обстоятельств, напоминающие чудеса (именно это, к слову, Лем пытался показать еще в «Расследовании»). Стало быть, человек будет отравлен не только информационным шумом, но и мельканием событий и вещей. «Насморк» Дуда воспринял как шедевр, сочетающий в себе закрученную интригу и интеллектуальность[955]. О мелькании событий и вещей, но с энтузиазмом (в нашей заурядной жизни может произойти столько необычного!) написал и Якуб Лиханьский в «Нурте»[956]. Мартин Баерович в познанском еженедельнике Tydzień («Тыдзень»/«Неделя») вывел из повести мораль, что человечество утратило контроль над последствиями своих действий[957], а 56-летний публицист популярнейшей газеты «Экспресс вечорны» Леслав Бартельский (аковец, председатель варшавского отделения СПЛ и одногодок Лема – они даже умрут в один день) понял произведение так, что мир стал опасен из-за развития технологий[958]. Наконец, Януш Тернер в «Литературе» объявил «Насморк» лучшей польской книгой 1976 года[959].

В сентябре 1976-го «Выдавництво литерацке» выпустило последний, 30-й том «Избранных сочинений» Лема. Газета Walka Młodych («Валька млодых»/«Борьба молодых») откликнулась на это перечислением успехов польской фантастики: в стране возникли клубы любителей этого жанра литературы, два издательства («Выдавництво литерацке» и «Искры») вызвались его продвигать, в Познани прошел конгресс писателей-фантастов, а «одна из редакций польского радио постановила перенести science-fiction с полки „псевдолитература“ на полку „может быть, литература“»[960].

Вдогонку «Выдавництво литерацке» выпустило и дополнительный том (Suplement) «Избранных сочинений», куда вошли восемнадцатое, двадцатое и двадцать первое путешествия Ийона Тихого, «Ананке» и «Блаженный». Анализируя содержание этого тома в «Новых ксёнжках», Анджей Конковский обратил внимание на то, что сразу три произведения посвящены тщетности переустройства общества. «В последнее время в творчестве Лема все реже появляются радостные технологическо-прогрессивные перспективы, а все чаще слышен катастрофизм. Все чаще автор задумывается над конечными последствиями человеческих знаний. И поскольку эти последствия вызывают в воображении образ гротескного кошмара, а вместе с ним картину сбывшегося или надвигающегося „Техноапокалипсиса“, необычайный гротеск – это дитя истории, запеленутое в реальность, – подразумевает чудовищную картину будущей эпохи»[961].

Словно вторя ему, Щепаньский 18 октября 1976 года записал в дневнике: «Утром заглянул Лем. Он все чаще говорит о вероятности эмиграции. Сегодня впервые сказал, будто уже близок к тому, чтобы как „паршивый еврей“ заявить властям об эмиграции в Израиль. Он очень постарел и озлобился. Никогда раньше не говорил так много о деньгах. У него мания, что его тут уничтожат, и в то же время он стыдится этого. Но эта причина – как самая существенная – является наиболее легкой формулой для выражения всей глубины его разочарования»[962].

Разочарован он был, скорее всего, герековским режимом, на который, как видно, все же возлагал некоторые надежды. А тот мало того что вернулся к закручиванию гаек, так еще и использовал грязные приемы. О некоторых из них поведал Щепаньский в дневнике: по рукам ходило поддельное письмо Анджеевского в защиту гомосексуалистов; распространялся глупый стишок, высмеивающий членов Комитета защиты рабочих; а еще стала известна антисемитская листовка, которую настрочил за рубежом влиятельный некогда эндек Енджей Гертых, видевший в Комитете щупальца международного еврейства[963]. Писанина Гертыха была настолько топорна, что поначалу ее даже приняли за работу польского МВД. Но нет, старый эмигрант действительно распространял такие тексты, играя на руку правящему режиму в Польше.

В начале декабря 1976 года Щепаньский записал, что на собрании парторганизации краковского отделения СПЛ Махеек назвал его, Щепаньского, одним из вождей политического подполья и закоренелым врагом, выполняющим заказ «еврейской буржуазии» (чувствовалось, что он тоже читал листовку Гертыха). «Теперь я понимаю, что эта неприязнь восходит к 56-му году, когда мы с Блоньским, Гавликом и Лемом пытались забрать себе „Жиче литерацке“», – отметил Щепаньский в дневнике[964].

Отсюда понятно плохое настроение Лема: очень чуткий к проявлениям антисемитизма, он вновь ощутил дыхание 1968 года. Но удручали его не только политические процессы, а еще и экономическое давление – попросту говоря, беспардонное выкачивание денег из писателей. Две трети своих иностранных доходов он должен был отдавать государству! В 1977 году Лем даже нанял бухгалтера, чтобы тот нашел способ снизить налоги, особенно 70-процентный налог на его зарубежные счета. Причем бухгалтер оказался выпускником той же гимназии, которую окончил и Лем. Проблемы с деньгами обострились ввиду того, что Барбара ушла с работы, получив пенсию по инвалидности (результат многолетних занятий рентгенографией). Но эти неурядицы не помешали Лему тогда же приобрести жене Фиат-128[965].

Немаловажно, что в 1975 году внезапно перебрался в Израиль русский переводчик Лема – Рафаил Нудельман. Узнав об этом, Лем не мог сам не задуматься о таком варианте. Вот только когда он жаловался Щепаньскому на высокие налоги, тот десятый месяц сидел вообще без средств, так как ему запретили печататься. Разговоры о выезде в Израиль, конечно, были просто разговорами. Еврейского государства Лем не любил. Нудельману он писал, что в Израиле ему не нравится теократическая тенденция, чреватая нетолерантностью. Кроме того, Лем поддерживал право палестинцев на собственное государство[966]. Какой уж тут Израиль! В конце ноября 1976 года Лем сообщал «Трыбуне люду»: «Недавно родился проект телефильма на основе моего рассказа „Дознание“. Я видел сценарий, он очень хорош. Режиссером будет М. Пестрак. Следовательно, ближайшие месяцы будут наполнены работой, и не думаю, что успею ответить на кучу писем, громоздящихся на моем столе. Некоторые считают меня знатоком в области проблем будущего, футурологии, иногда даже магии. Отсюда все эти письма. Мне понадобилось бы целое бюро, чтобы на них ответить»[967]. Короче говоря, Израиль откладывался.

В начале сентября 1976 года вдруг напомнила о себе Урсула Ле Гуин. Она написала Лему письмо с извинениями за долгое молчание и заявила, что возмущена решением Американской ассоциации писателей-фантастов. В знак протеста она и Майкл Муркок сами вышли из организации. Лем ответил, что уже привык к плохому отношению к себе со стороны польских литераторов, так что поступок американских коллег его нисколько не задел. Заодно поведал, что «Выдавництво литерацке» тянет с изданием «Волшебника Земноморья» из-за личности переводчика (Бараньчака), подписавшего письмо против изменений в Конституции[968].

Тем временем оппозиционеры развернули бурную деятельность. Защитой прав рабочих они не ограничились, начав создавать сеть самиздата. В январе 1977 года появился первый номер неподцензурного литературного журнала Zapis («Запис»/«Черный список»), в издании которого приняли участие Анджеевский, Бараньчак, Ворошильский и Бурек (тот самый рецензент, что когда-то углядел в «Высоком Замке» неизжитый галицийский комплекс автора). Отвага диссидентов зашла так далеко, что Ворошильский, услыхав от министра культуры о нелегальности журнала, в ответ назвал нелегальной саму цензуру[969]. В конце того же года появился литературный ежеквартальник «Пульс», составивший конкуренцию «Запису». В подпольной общественно-политической печати соперничали «Глос», редактируемый Антонием Мацеревичем, и «Крытыка», которую выпускал Адам Михник – бывший секретарь Слонимского. Даже у самого Комитета защиты рабочих появился конкурент – образованное в марте 1977 года Движение в защиту прав человека и гражданина, вобравшее в себя деятелей националистического толка (в отличие от социал-демократического по преимуществу Комитета). Летом 1977 года студенты Люблинского католического университета, печатавшие «Запис», совместно с 28-летним сотрудником Института ядерных исследований Мирославом Хоецким, отвечавшим в Комитете защиты рабочих за информационные бюллетени, организовали первое подпольное издательство – NOWA, – которое начало публиковать книги, запрещенные цензурой.

В начале января 1977 года 172 работника культуры, среди которых было немало известных актеров (например, Даниэль Ольбрыхский), направили коллективное письмо в Сейм с требованием создать парламентскую комиссию по расследованию злоупотреблений милиции в отношении участников рабочего протеста. Отдел культуры варшавского горсовета пытался надавить на актеров, чтобы они отмежевались от акции, а не добившись успеха, инициировал для непокорных запрет на съемки, выступления по радио и даже на кинодубляж[970]. Все ожидали, что у властей вот-вот лопнет терпение и они перейдут к арестам, но вдруг Госсовет (высший орган государства) с подачи Герека призвал суды амнистировать раскаявшихся участников прошлогодних выступлений, что и было сделано. Последних арестованных выпустили в мае 1977 года. Зависимый от иностранных кредитов, первый секретарь по-прежнему боялся развязывать террор. Смягчение участи схваченных рабочих, однако, не означало такого же либерализма в отношении диссидентов. Наоборот, выпуская арестованных из тюрем, власти одновременно затягивали удавку на шеях оппозиционеров, которых беспрерывно очерняли в прессе, называя «предателями». На Анджеевского однажды наложили штраф в 10 000 злотых за то, что он «нелегально» собирал деньги на нужды Комитета защиты рабочих (хотя запрета на это не было). Анджеевский, разозленный бесконечными придирками властей, просто отказался платить: «Посмотрим, как они арестуют крупнейшего писателя Европы». Не арестовали, но сделали вид, что его не существует: отныне имя Анджеевского если и всплывало в прессе, то исключительно в негативном ключе; ни о каких публикациях не приходилось и мечтать. Единственной отдушиной для него осталась колонка в «Литературе». Изведенный постоянным давлением, Анджеевский уединился в квартире и тихо спивался. Актрису Галину Миколайскую – жену Мариана Брандыса и участницу Комитета защиты рабочих – изводили задержаниями, провокациями, разного рода вредительством (например, прокалывали шины у автомобиля или заливали клеем почтовый ящик), не говоря уже о фактическом запрете на профессию. Платой за оппозиционность стали нервные срывы, которые раньше времени свели актрису в могилу.

Даже Лем начал ощущать последствия сокращения книжного рынка: последняя вещь из цикла «Кибериада», рассказ «Повторение», написанный в 1976 году (и не содержавший ничего крамольного), ждал публикации целых три года. Зато в США за семь лет вышли семь книг Лема. В СССР к 1977 году произведения Лема опубликовали 44 раза общим тиражом около 5 миллионов экземпляров. В ФРГ Лема не только издавали огромными тиражами, но даже включили в школьную программу, причем сразу двух классов – 6-го и 10-го! «<…> Если бы кто-нибудь сказал мне в сороковые годы, что после войны я стану писателем, я поверил бы; если бы кто-нибудь предсказал мне Нобелевскую премию, тоже бы поверил – ведь человеческое тщеславие не знает границ. Но если бы этот пророк сообщил мне, что те самые немцы, которые стремятся раздавить меня, как таракана, будут учить своих детей немецкому на моих рассказах – нет, этому я бы, клянусь, не поверил никогда», – написал Лем Канделю 25 октября 1976 года[971]. В «Нью-Йорк таймс бук ревью» вышла заметка о Леме, в которой его изобразили не только гигантом научной фантастики, но также виртуозом фабулы и стиля. В Польше об этом сообщило, между прочим, «Слово повшехне» – орган ненавидимого Лемом ПАКСа[972]. В 1978 году о Леме написали уже в «Тайм», и тогда об этом донесла «Трыбуна люду»[973]. Весной 1979 года Лем рассуждал на страницах «Литературной газеты» о судьбах романа как жанра (об этом подробно сообщили в паксовских «Керунках»)[974], а в июне 1979 года в «Обсервере» сам Энтони Бёрджесс разметил рецензию на «Абсолютную пустоту», назвав Лема «одним из умнейших и самых остроумных современных писателей, да еще и интереснейшим эрудитом»[975]. Таким образом, Лем продолжал оставаться главным экспортным продуктом польской литературы. Это явление отметил 37-летний обозреватель катовицкого еженедельника «Панорама» Феликс Нетц, поставив писателя в один ряд с самыми знаменитыми представителями польской культуры: «„Земля обетованная“ Анджея Вайды, правда, не завоевала Оскара, но выдержала мировую конкуренцию, сражаясь на самой верхушке. С этим считаются. Пендерецкий, Лютославский, Хасёр, Занусси – да, это наша гордость, но тут нет литературы, ибо слишком велика языковая пропасть. Из-за этой стены трудно постичь великолепие многих наших романов, пьес и стихотворений. А вот Лем пробился»[976]. Нетцу вторил Марек Выдмух: «Станислав Лем – одно из самых странных явлений современной польской литературы. Тому много причин, да и вообще его творчество можно рассматривать под несколькими углами, но оно – о чем мы легко забываем – является сегодня первой визитной карточкой нашей страны в мире. <…> Из страны, которая не создала значительной фантастики, кроме полузабытых попыток „Молодой Польши“, сегодня раздается голос, достигающий Соединенных Штатов – колыбели современной science-fiction»[977].

Парадоксально, но именно эти успехи заставляли Лема страдать. Он упорно отказывался подписывать разные декларации диссидентов, которые ему доставлял Щепаньский, «как обычно, объясняя все убедительными аргументами, но нам обоим было неприятно и неловко», – отметил как-то в дневнике приятель. В январе 1978 года Лем даже представил ему письменное объяснение своего поведения. «Я первый раз видел его в таком волнении. Комментируя текст, он почти плакал», – записал Щепаньский[978]. Лем всей душой сочувствовал диссидентскому движению, в котором участвовали его друзья, видел репрессии, обрушивавшиеся на них, и ненавидел себя за то, что стоит в стороне. Он, который терпеть не мог коммунистов, вынужден был давать бодрые интервью лживой польской прессе, в которой заправляли люди покроя Махеека и Вильгельми, и тем самым невольно участвовал в ее разлагающей работе, поддерживая иллюзию, будто в ПНР все в порядке. А окунись он в диссидентскую деятельность, вмиг утратил бы то благополучие, которого старательно добивался, – не только материальное, но и душевное. Начались бы задержания по идиотским поводам, обыски, угрожающие звонки по телефону, не говоря уже о проблемах с деньгами. Решиться на это он не мог, но и оставаться спокойным, когда карали его друзей, не мог тоже. Отсюда депрессия и углублявшаяся русофобия. Ведь если бы не Советский Союз с его «доктриной Брежнева», ничего этого не было бы.

Что интересно, понимали все это и представители власти. Так, в мае 1977 года произошел обмен мнениями между Вильгельми и министром культуры Юзефом Тейхмой. Вильгельми полагал, что «творцов следует прежде всего покупать, по-разному, но покупать – деньгами, машинами, квартирами, дачными участками, разрешениями охотиться на глухарей и т. д.» Его начальник, однако, был настроен скептически: «К сожалению, хоть это и эффективный метод, те, кого мы покупаем, ненавидят нас сильнее всех и не привлекают на нашу сторону других»[979].

А жизнь вдруг подкинула Лему подарок, словно компенсируя давнюю несправедливость. Наконец-то – через тридцать лет после написания! – обратила на себя внимание «Больница Преображения», переизданная в качестве отдельного произведения. В медицинской газете Służba zdrowia («Служба здровя»/«Служба здравоохранения») подробный разбор книги представил 46-летний поэт и врач Ежи Кос[980]. Вроде бы малозначительный факт (на фоне других успехов Лема), но книгой заинтересовался 42-летний кинорежиссер Эдвард Жебровский, который спустя год сделал на основе романа фильм, ставший одним из заметных явлений польской кинематографии. И, разумеется, Лему фильм не понравился: слишком далеко от оригинала и от исторической достоверности (будто в оригинале с исторической достоверностью было все в порядке). А еще он остался недоволен, что ему заранее не показали сценарий[981].

16 апреля 1977 года в «Неделе» – воскресном приложении к «Известиям» – появилось интервью Лема 56-летнему белорусскому литературоведу и историку Николаю Ермоловичу о проблеме внеземных цивилизаций. Лем, судя по всему, ужасно не хотел встречаться с советским журналистом, пугал его трудностями пути в Краков, но все же поддался уговорам. Перевод интервью напечатали в «Пшиязни»[982]. Знай Лем, что Ермолович уже второй год под псевдонимом выпускал самиздатовский журнал, в котором описывал белорусскую историю вразрез с советской доктриной, возможно, отнесся бы благосклоннее к гостю из СССР.

Ермолович успел в последний момент: Лем как раз получил пятимесячную стипендию от Берлинской академии искусств и в апреле 1977 года уехал за железный занавес. Тогда-то он и написал Канделю то русофобское письмо, которое процитировано во введении. Отправить его он, правда, не отправил, но в других письмах, которые Лем посылал своему американскому переводчику из ФРГ, тоже содержались выпады против СССР. Уже 5 апреля, на следующий день после прибытия, Лем написал первое такое письмо. О его настрое свидетельствует, например, тот факт, что, говоря о политике советской верхушки, Лем неизменно использовал слово Ruscy, как в Польше пренебрежительно именуют россиян: «Картер вроде бы неплох, хотя пока что своей „искренностью“ взбесил русачков. Америка, откровенно говоря, остается большим неизвестным в глобальных расчетах русачков, а вот Западная Европа состоит из сыра, буржуев и идиотов, трясущих портками при любой мысли о „затвердении“ ситуации». Не менее жестко Лем прошелся и по своей стране: «Аккурат перед выездом я получил первый польский „самиздат“, нелегальное издательство отечественных авторов, и что меня сильнее всего задело, так это то, что 85–90 % этих текстов при Гомулке были бы опубликованы! Вот как сузилось пространство свободного высказывания! (Впрочем, тексты в основном очень плохие, много насилия, порнографии, так как это произведения, конфискованные цензурой заранее, и если бы у власти были мозги, она устроила бы телевизионную дискуссию с ЦИТИРОВАНИЕМ этих текстов, чего эта власть, будучи кретинской, конечно, не сделает.) <…> Самое худшее, что я достаточно знаю Запад, чтобы он мог мне основательно НЕ понравиться; я не усматриваю в нем того „Очарования“, которым он пленяет некоторых из нашего тюремного лагеря, тюремного, ибо все, как в большой каталажке, сидят в этой России <…>»[983]. А 29 июля Лем поделился с Канделем впечатлением от книги Александра Зиновьева «Зияющие высоты»: «<…> Не было там ничего для меня нового, кроме краткого обвинения, диагноза, который Зиновьев ставит русскому народу <…> что этот народ в определенном смысле ХОЧЕТ советского режима, что он барахтается в своей недееспособности, что ему хорошо в рабстве, ибо он Любит Кандалы. (Что естественно, ведь Ничто не Ново под Луной, еще Мицкевич сказал об этом в стихотворении „К русским друзьям“ – о том, кто „клыками руку ранит, решившую извлечь его из подлой будки“…)»[984].

Видно, что Лем пребывал в остервенении, отчего времена Гомулки теперь казались ему не такими уж плохими (откуда и происходит абсурдное заявление, будто цензура раньше была мягче). Но, конечно, разница между затхлой атмосферой в Польше и свободой демократического мира не могла не лишить его душевного равновесия. Заодно Лем написал и Урсуле Ле Гуин, сообщив ей, что после своего выступления в защиту Бараньчака на торжественном мероприятии в честь 20-летия «Выдавництва литерацкого» остался без издательства и что письма, приходящие ему из-за рубежа, просматриваются. Писательница в ответном письме рассказала, что на одном из семинаров, который вела со студентами, поведала о положении писателей в соцлагере, вызвав острую реакцию у одной из учениц – марксистки, которая ни в какую не хотела верить словам Ле Гуин[985].

Лем тем временем развлекался в капиталистическом мире: свозил семью на остров Зюльт (где располагался популярный морской курорт) и посетил Австрию – в частности, погостил в Вене у Франца Роттенштайнера. 28 августа 1977 года Щепаньский записал, что Лем уже готов остаться в ФРГ: «В Берлине познакомился с какими-то львовянами, и его охватила львовская ностальгия. Это та идеальная Польша – Польша детских воспоминаний, странной истории, так и не исполнившихся и по-прежнему не умирающих надежд»[986]. Однако в октябре Лем вернулся из ФРГ – «полный отвращения к материализму немцев, проклинающий их тупость, разгоряченный своими успехами»[987].

Что так раздосадовало Лема? К своему ужасу, он обнаружил, что чуть не вся немецкая интеллигенция ударилась в марксизм (от пресыщенности, конечно), а если и встречаются консерваторы, то сплошь идиоты, разглагольствующие на тему, можно ли считать Холокост исключительным явлением на фоне преступлений сталинизма и маоизма. Лем был вне себя. Он считал, что западное общество не ценило своего благополучия, заигравшись такими вещами, да и само это благополучие писателя тоже бесило, особенно среди немцев (спрашивается: кто же проиграл войну?). Наконец, его раздражала коммерциализация западной культуры. «Недавно я держал в руках „Контакт“ Карла Сагана – того астрофизика, который вместе со Шкловским организовывал сотрудничество США и СССР по вопросам CETI, – писал он Нудельману десять лет спустя, уже находясь в эмиграции и наблюдая западный мир во всей красе. – За этот „Контакт“ Саган получил 2 миллиона долларов авансом, а ведь это не имеет никакой ценности ни как Литература, ни как Собрание Гипотез (о других цивилизациях). Дешевый китч и клише: героиня-ученый, потому что Women Liberation. Контакт с Чужими – это контакт со Сверхъестественным миром (там живут умершие). И полным-полно пустословия. А это написал известный астрофизик! Что тогда говорить об уровне „обычных“ бестселлеров <…> Австрийский критик сравнил мой „Глас Господа“ с книгой Сагана, чтобы сказать, насколько моя книга лучше на интеллектуальном уровне; но Саган пошел в сотнях тысяч экземпляров, а „Глас Господа“ – парой тысяч (в США, конечно)»[988].

Порочную роль коммерциализации в развитии научной фантастики отмечал и Бересь, выпустивший летом 1977 года во вроцлавском журнале «Одра» большую статью, в которой обобщил взгляды Лема на жанр и обрисовал программу его реформирования согласно воззрениям польского фантаста. Вкратце она сводилась к превращению научно-фантастической литературы в подлинно научную (как это сделано в «Гласе Господа» – идеальном, по мнению Береся, романе Лема); к отказу от набивших оскомину сюжетных схем, к поиску собственных форм выражения вместо использования приемов из других жанров; к расширению проблематики научной фантастики (например, стоило бы показать развитие религии в будущем). При этом, следуя Лему, Бересь предостерег от доверия футурологам, ибо те не способны предсказать технологических скачков и просто экстраполируют в будущее те процессы, которые имеют перед глазами. Резюмируя, публицист вынужден был признать, что все это в любом случае невозможно воплотить из-за требований рыночной экономики, так как книги должны продаваться, а авторы должны их регулярно выпускать, и это не оставляет времени на ту дотошность, к которой призывал Лем (о фантастике соцстран Бересь почему-то не вспомнил)[989].

В мае 1977 года, как раз в день первого причастия Томаша Лема, в Кракове случилась беда: упал с лестничного пролета и расшибся насмерть студент Станислав Пыяс, сотрудничавший с диссидентами. Как и в случае со Слонимским, многие были убеждены, что это дело рук госбезопасности. Учащиеся краковских вузов потребовали отменить студенческий праздник, намеченный через неделю, и принялись формировать комитеты солидарности, чтобы добиться честного расследования. На похороны Пыяса попытались выехать диссиденты из Варшавы, но милиция перехватила их прямо на вокзале. Пресса (в том числе безотказный Махеек), разумеется, обвинила оппозицию в провокации[990]. Не успели власти разобраться с этим, в конце месяца несколько диссидентов, включая Бараньчака, устроили голодовку протеста в одном из варшавских костелов, требуя освободить всех участников прошлогодних протестов. Такой метод борьбы еще не применялся и очень озадачил власти, совсем не заинтересованные в союзе церкви и оппозиции. В итоге последние арестованные участники июньских выступлений вышли на свободу.

В ноябре 1977 года диссиденты создали Товарищество научных курсов, которое организовало библиотеку неподцензурных книг и летучий университет, причем декларацию и список членов университета передали на все западные радиостанции. Власти ответили штрафами против тех лиц, в чьих квартирах проходили «нелегальные» собрания, а также визитами студенческих «активистов», своим хулиганством срывавших доклады. На квартиру Куроня однажды эти «активисты» напали как заурядные бандиты, выбив глаз одному из диссидентов[991].

«<…> Я всегда боялся „Летучего университета“, – вспоминал Лем. – Боялся, что молодежь будут бить и исключать из университетов, а созданный над ними „зонтик“ в виде действительных членов Академии наук будет в безопасности. Одним словом, этот „зонтик“ не сможет их защитить, то есть не выполнит своей основной функции. Зато я не предвидел другого: если кто-то отважится и пожелает прочесть лекцию о Поппере, то собрание сразу же развалится. Со временем и это испортилось. Если доклады затрагивали острые вопросы, касающиеся, скажем, новейшей истории Польши, то посещаемость была сносной, а вот когда речь заходила о герменевтике, посещаемость была значительно хуже. Конечно, „Запис“ и „Пульс“ об этом тактично не упоминали, сосредоточиваясь скорее на милицейских налетах и на этих сильных юнцах из Академии физического воспитания, которые умели хорошо драться»[992].

В мае 1978 года умер избитый неизвестными переводчик «Пикника на обочине» Витольд Домбровский. По совпадению в том же месяце при похожих обстоятельствах скончался его однофамилец Юрий – советский писатель. В обоих случаях опять же подозревали руку спецслужб. Вряд ли Лем слышал о смерти Юрия Домбровского, но трагическая гибель Витольда не могла не привести его в ужас.

В ноябре – декабре 1977 года состоялось европейское Биеннале в Венеции, посвященное диссидентским движениям. Польский павильон демонстрировал издания NOWA, материалы о голодовке оппозиционеров в варшавском костеле, о летучем университете, о смерти Пыяса, о студенческом комитете солидарности и о религиозных движениях. Диссидентов представляли эмигранты: Колаковский, Герлинг-Грудзиньский, Котт, Брус, Мрожек и др. В Польше в это время как раз отгремела кампания в прессе против Колаковского, награжденного премией мира немецких книготорговцев, а Бараньчаку отказали в загранпаспорте, из-за чего он не смог возглавить кафедру славистики в Гарварде[993].

В марте 1977 году в Швецию бежал краковский цензор Томаш Стшижевский, который вывез множество документов, раскрывавших работу этого органа. Уже в конце года Комитет защиты рабочих на основе его материалов подпольно опубликовал «Черную книгу цензуры». Открывшееся поразило писателей, казалось бы и так лишенных иллюзий. Оказалось, деятельность цензуры до изумления напоминала оруэлловское Министерство правды. В феврале 1978 года Пен-клуб обратился по этому поводу с письмом к премьеру Ярошевичу как руководителю цензурного ведомства. Исполнявший тогда обязанности министра культуры Вильгельми ответил на это послание вполне предсказуемо: цензура необходима для защиты семейных ценностей и общества от насилия и порнографии[994].

Таким образом, в преддверии очередного съезда писателей, запланированного в Катовице, назрело новое столкновение власти и оппозиции. Это стало понятно уже по тому, что в делегаты не прошли Махеек и Хóлуй. Предполагалось, что главным стражем интересов партии на съезде выступит Януш Вильгельми, который в качестве председателя Комитета по кинематографии уже «отличился» тем, что велел уничтожить пленки с записью фильма Анджея Жулавского «На серебряной планете». Но перед самым съездом, в марте, Вильгельми погиб в авиакатастрофе. Пришлось срочно заменять его не столь представительными особами. На съезде ожидались бурные дебаты, поэтому партийных делегатов разместили в двойных номерах на седьмом – десятом этажах гостиницы, а беспартийных – в одинарных на первом и втором этажах. Коммунисты должны были следить друг за другом, чтобы никто не дал слабину.

Уже на открытии съезда, состоявшемся 7 апреля, неожиданно резко о произволе цензуры высказался Ивашкевич, анонсировавший выступление Щепаньского с перечислением книг, не допущенных к печати. Затем начался острый обмен мнениями между представителями властей, лояльными им писателями и оппозиционерами, но настоящей бомбой стала речь 55-летнего поэта Анджея Брауна, бывшего «прыщавого», имевшего, однако, за плечами службу в АК. Браун не ограничился нападками на цензуру, а взял шире, напомнив о запрещенных к обсуждению темах новейшей истории (советские репрессии против поляков, потеря половины страны). Кроме того, поэт, когда-то славивший строй, теперь поведал о преследованиях диссидентов и отсутствии свободы слова. Ответом на это выступление была овация, никто даже не рискнул с ним спорить. Однако в день закрытия съезда на Брауна внезапно набросился с трибуны заместитель катовицкого воеводы, который от имени рабочего класса посулил писателю большие неприятности за попытку подорвать строй. Чиновнику не дали закончить, свистом и гулом заглушив последние его слова. Ивашкевич публично извинился перед Брауном за эту выходку, а когда фрондирующие литераторы гурьбой сходили по лестнице, компанию им внезапно составил Путрамент, объяснивший, что лучше с умным потерять, чем с дураком найти. В итоге резолюция съезда, требовавшая одернуть цензуру, по радикальности могла соперничать с принятой в 1958 году. Но в этот раз писатели пошли дальше, решив через год созвать расширенное собрание делегатов, чтобы проверить, как выполняются решения съезда[995]. Все это было чрезвычайно неприятно лояльным литераторам. Войцех Жукровский – верный член ПАКСа – даже написал письмо Ивашкевичу, обвинив председателя СПЛ в том, что из-за его поведения теперь в организации заправляют «недорезанные евреи» и революционеры[996].

Видимо, обострение ситуации сказалось и на Леме, потому что он вдруг решился на открытые действия. 2 декабря 1977 года он отправил письмо профессору Богдану Суходольскому (члену комитета «Польша-2000»), в котором нарисовал удручающую картину обстоятельств польской литературы и науки, задыхающихся в тисках цензуры, что обрекает на неудачу любые попытки создания объективного образа страны. А 15 января 1978 года отправил протест прямо в Отдел культуры ЦК, требуя прекратить изымать его заграничную корреспонденцию, ибо это выставляет его в глупом виде[997]. В январе же по приглашению «Летучего университета» он выступил у краковских монахинь-норбертанок (членов ордена регулярных каноников-премонстрантов, основанного в XII веке святым Норбертом Ксантенским) с критикой футурологии. Лем был не единственным писателем, кто делал там доклад. Кроме него, норбертанки приглашали также Ворошильского, Бараньчака, Туровича и других критиков происходящего. Вскоре власти взялись за этот центр независимой мысли, и норбертанки вынуждены были прекратить свои встречи[998].

Тогда же Лем включился в деятельность Польского соглашения за независимость и издал в 1978 году два анонимных текста, где пророчил полный упадок страны на волне нарастающей «советизации», под которой он понимал лишение общества надежд на перемены и покорность циничной и лживой власти, опирающейся на аппарат репрессий и советские штыки. «Сто, а может, тысячу раз специалисты и неспециалисты писали о самоубийственном характере маниакального наращивания инвестиций в тяжелую промышленность, фронт строительства которой в итоге придется заморозить с миллиардными потерями. И вот сначала Гомулка, а теперь и Герек вынужден заморозить этот фронт, причем вся разница заключается лишь в том, что советники Герека придумали для этого название „экономический маневр“. Разумеется, это маневр, а не кризис, подобно тому как социалистические карточки на сахар – никакие не карточки, а „товарные билеты“ <…>». Лем предсказывал, что по мере сокращения импорта и разочарования народа снижением уровня жизни власть перейдет к выборочному снабжению и прежде всего обеспечит всем необходимым милицию, которая, таким образом, тоже станет привилегированным слоем наравне с партноменклатурой. Уровень репрессий против недовольных будет зависеть от политики «разрядки»: если она продолжится, то террор ограничится «бандитскими» мерами – «могут быть срежиссированы „несчастные случаи“ с неблагонадежными лицами; тайные нападения; клевета; проникновение в сообщества, которых власть опасается и которые будет пытаться расколоть; провокация и т. д.» Если же «разрядка» завершится, Лем допускал открытый террор, а «скрывающий его фиговый листок идеологической пропаганды станет чем-то совершенно неважным». Никаких реформ системы Лем не предусматривал, считая ее неисправимой. Однако он видел несколько факторов, способных если не остановить, то притормозить советизацию: католическая церковь, крестьяне-частники, тяжелая экономическая ситуация, коррумпированность власти, диссиденты[999]. Но в целом Лем смотрел на происходящее пессимистично. Подтверждением этого был и выбранный им псевдоним «Хохол». Так польские крестьяне называют соломенный сноп, которым прикрывают теплолюбивые растения. По поверьям, его нельзя обижать, иначе он станет жестоко подшучивать над обидчиком. Выспяньский в свое время «оживил» Хохол, превратив в одного из персонажей «Свадьбы»: в пьесе обиженный Хохол срывает восстание за независимость, открыв глаза его участникам на их пугливую натуру и тем самым погрузив в дрему. Посыл Лема был прост: кабы не пассивность народа, все было бы иначе.

Аналитика Лема пришлась по вкусу парижской «Культуре», где в марте 1978 года перепечатали одну из его статей. Авторство Лема осталось неизвестным, но его оппозиционных настроений, очевидно, уже невозможно было скрыть: в очередном отчете Службы безопасности обращалось внимание на негативное отношение к политике властей членов краковского отделения Пен-клуба, куда входил и Лем[1000]. Возможно, из-за этого Лем (недавний кандидат на Нобелевскую премию) не попал в составленный Отделом культуры ЦК 10 июля 1978 года список литераторов, которых следовало продвигать в издательствах и СМИ[1001].

Пока Лем рассуждал о будущем Польши, в «Нурте» вышла большая статья Якуба Лиханьского о человеке будущего в его творчестве. Отталкиваясь от статьи «Этика технологии и технология этики» во втором издании «Диалогов», Лиханьский объяснил, почему герои Лема почти всегда лишены индивидуальности (кроме Пиркса да персонажей «Солярис»): чтобы придать им характеры, надо представлять себе мораль будущего, а она не известна, ведь развитие науки приводит к изменению морали, и в каком направлении это произойдет, мы предсказать не можем (размышлениям над этим как раз и посвящены «Абсолютная пустота» и «Мнимая величина»), – остается описывать людей настоящего, ограничиваясь поверхностными чертами характера, чтобы не впасть в фальшь и халтуру. Единственная серьезная попытка изобразить нравственный облик людей будущего предпринята Лемом в «Возвращении со звезд» – и не сказать, чтобы удачная. При этом, что любопытно, мораль можно исследовать эмпирическим методом, на это способен даже компьютер, ибо мораль – это всегда общественно принятый и идеализированный тип поведения, то есть она вытекает из правил социума. Однако что касается морали будущего, тут мы бессильны, и единственное, что можно точно предсказать, – это неизбежная проблема сосуществования природного разума с искусственным интеллектом, который рано или поздно создадут. Вот почему Лем так занят вопросом взаимодействия человека и машины, причем преимущество далеко не всегда отдает последней (как, например, в «Ананке»). Люди способны мыслить иррационально – этим они сильнее машины (см. «Дознание»), но для этого необходимо иногда отказываться от штампов мышления – вот что Лем хотел показать в обоих детективах: «Расследовании» и «Насморке»[1002] (ту же мысль Лем проводил еще в «Топольном и Чвартеке», но об этом Лиханьский не вспомнил).

Тем временем Пестрак совместно с «Таллинфильмом» снимал кино по тому самому «Дознанию», ради чего мотался на Кавказ, в Париж и даже в Чикаго. Главной проблемой внезапно оказалось вытащить за границу Кайдановского, которого не хотели выпускать советские власти из-за его диссидентства[1003]. Жебровский тогда же приступил к съемкам «Больницы Преображения», на польском радио в июне 1977 года поставили спектакль по «Возвращению со звезд», в ГДР вышел телеспектакль «Верный робот», а сам Лем между путешествиями за границу раздавал интервью то советским газетам, то югославскому телевидению. Весной 1978 года его пригласили в посольство США на просмотр «Звездных войн», в Аргентине вышли «Солярис» и «Звездные дневники», Кандель перевел на английский «Абсолютную пустоту», а в Чехословакии Лем стал самым популярным польским писателем. Его книги были изданы более 350 раз на 32 языках. Внешне все выглядело просто блестяще, но, как ни странно, именно эта востребованность выводила Лема из себя.

Не успела парижская «Культура» опубликовать жалобы Лема на систему, как сам Лем в интервью «Трыбуне люду» принялся сетовать, что каждый месяц подписывает десять-двенадцать договоров и вынужден отвечать на огромное множество приглашений на разные мероприятия. Стоит ему спрятаться где-нибудь на пару дней, множатся звонки и депеши, а выезды в Закопане уже не помогают скрыться от суеты. Журналист, которому Лем рассказал все это, шутливо предложил «обобществить» его, чтобы появились разные бюро по обслуживанию потребностей писателя[1004].

На этот плаксивый текст с удивлением отозвался Анджеевский, перечисливший творческих людей (не только писателей), которым успех не помешал развивать карьеру. Лем ответил Анджеевскому большой статьей в варшавской «Культуре», где подробнее осветил многочисленные обязанности, свалившиеся на него вместе с успехом: авторизация переводов, защита авторских прав за рубежом и т. д. «В современном мире успех ассоциируется не со спокойным осознанием самореализации, а с потерей личной жизни, с вечной погоней, с чувством, что не закончишь ни одного начинания, потому что тебя все время отрывают, так что стилем работы становится пожарный режим – все бросать и тушить то, что горит <…> Вместо того чтобы заняться очередной книгой, я пишу отказы, и бесплодный, чисто механический характер этой отупляющей работы, превратившей мою комнату в контору, встал костью в горле. Именно так вблизи выглядит мой успех»[1005]. Это поистине был разговор сытого с голодным: Анджеевский, чье имя почти исчезло со страниц газет, а главный роман – «Месиво» – уже восьмой год отвергался издательствами, мог лишь позавидовать заботам Лема.

А где же были все те литературные звезды, которыми когда-то так восхищались? Боровский погиб от несчастного случая в 1951 году 29 лет от роду; Мах столь же неожиданно скончался в 1965 году; спустя четыре года в Висбадене принял смертельную дозу снотворного и алкоголя 35-летний Хласко; угодил в тюрьму Иредыньский; творчески деградировал Братны, которому предстояла еще долгая жизнь в забвении… А Лем второе десятилетие сиял на весь мир, оставаясь к тому же одним из богатейших писателей восточного блока. Жизнь удалась! Но почему тогда он испытывал такой упадок сил?

Вообще для Лема этот период действительно был очень напряженным. Параллельно с рассылкой антиправительственных текстов и подписанием многочисленных договоров он должен был думать о матери, которая в феврале 1978 года сломала руку. Лем каждый день возил ей еду, которую готовила теща, и не раз заставал мать читающей «Тыгодник повшехный» (видимо, она уже не была той ортодоксальной иудейкой, что в молодости). Летом он поместил ее в больницу к знакомым врачам, уверенный в ее скорой кончине. Однако она поправилась[1006]. Болезнь матери заставила Лема затеять постройку нового дома (примерно в километре от старого), более вместительного, что позволяло выделить помещения для секретаря и помощников по хозяйству: Лемы начали задумываться о старости. Им повезло: строительство взял на себя Фридерик, свояк писателя, а внутренним убранством обещала заняться его жена, сестра Барбары, дизайнер по профессии.

В ноябре 1978 года Лем наконец разорвал все договоры с «Выдавництвом литерацким», протестуя против запрета «Волшебника Земноморья» в переводе Бараньчака. Такая принципиальность заслуживала уважения – но мог ли Лем поступить иначе? Еще в конце 1976 года близкую ему «Одру» покинули несколько человек в знак протеста против увольнения главного редактора, наказанного за рекламу творчества Бараньчака и других диссидентов[1007]. Пойди Лем на уступки директору издательства Кужу, от него просто отвернулись бы друзья.

Лем продолжал преподавать в Ягеллонском университете, но осенью 1978 года посещаемость его лекций упала, что озадачило писателя. Барбара даже пришла с проверкой и тоже была удивлена – по ее словам, интеллект Лема нисколько не ослаб (не «скапцанял», как выразился Лем в письме Врублевскому, использовав слово из львовского диалекта). Однако студентов не прибавилось[1008].

К осени 1978 года внутри диссидентского движения назрели конфликты – не только между правыми и левыми, но также между деятелями культуры и Комитетом защиты рабочих. Киёвский даже сравнил Комитет с «Красными бригадами», обвинив организацию в беспардонном давлении на сотрудников, провокациях и в стремлении навязать свою диктатуру всему движению[1009]. Анджеевский погрузился в саморазрушение, а Ворошильский после конфликтов с Михником ушел из редакции «Записа».

И тут произошло неожиданное. 16 октября 1978 года, когда шеф краковской милиции на собрании парторганизации местного отделения СПЛ докладывал о подрывной роли епископата, в помещение влетела буфетчица и сообщила, что римским папой только что избрали Кароля Войтылу. Глава воеводского парткома и воеводского совета Казимир Барчиковский, обретя дар речи, потребовал от начальника милиции немедленно представить ему досье на кардинала, после чего удалился с собрания. Стоило ему выйти, как Махеек, ярый ненавистник костела, мрачно изрек: «Ставлю пол-литра, что с сегодняшнего дня будем целовать задницу католикам»[1010].

Краков сошел с ума. По всему городу, невзирая на будний день, зазвенели колокола. Народ высыпал на улицы, не веря случившемуся. Власти скрепя сердце вынуждены были поздравить соотечественника с высокой честью, а 22 октября позволили телевидению вести прямую трансляцию церемонии интронизации. Щепаньский целый день просидел у Лема перед цветным телевизором, следя за историческим событием[1011]. Сам Лем был так вдохновлен триумфом земляка, что вложил и зацементировал в фундамент нового дома записку с сообщением об этом[1012]. Через месяц оба они, Лем и Щепаньский, сели писать киносценарий по «Насморку»[1013].

За этим занятием их и застала «зима столетия» 1978/79 года. Морозы стояли такие, что лопались трубы, а поезда не могли доставить угля на электростанции из-за снежных заносов, отчего происходили отключения света и остановки производств. Поляки ругали власть и жили предвкушением визита Иоанна Павла II, который обещал в скором времени посетить родину с паломнической миссией. Многие предрекали антикоммунистическое восстание по примеру Ирана, где недовольные монархией только что свергли шаха, тоже сплотившись вокруг духовного лидера.

Польская экономика летела в пропасть, назревал общественный взрыв, но для Лема 1979 год сложился в целом неплохо: он дважды побывал в Западном Берлине и ФРГ, весной заключил очередной договор с западногерманским издательством и получил солидный аванс, осенью купил новый «Мерседес» (модели 280 SE, зеленоватого цвета), а еще впервые за три года издал сборник рассказов; вдобавок на экраны вышли сразу два фильма по его произведениям: «Больница Преображения» и «Дознание пилота Пиркса», а на советском телевидении поставили спектакль по «Путешествию четырнадцатому» Ийона Тихого, причем постановка запустила целый телецикл «Этот фантастический мир». Наконец, Лем использовал свои возможности для популяризации творчества Щепаньского: опубликовал в «Ди вельт» на последнюю книгу товарища рецензию, в январе 1980 года прозвучавшую по американскому радио в Западном Берлине[1014]. Щепаньский не остался в долгу и сумел пробить договор на экранизацию «Насморка».

В 1979 году Лем потерял мать. Она скончалась в октябре, когда писатель был занят оформлением нового автомобиля. И, хотя Сабина Вольнер никогда не понимала увлечений сына, да и кончина ее была давно ожидаемой, все же мать оставалась последней ниточкой, связывавшей Лема со львовским детством. «Мерседес» тоже не порадовал: Лем привык лихачить, но реакция уже была не та, поэтому за руль сел племянник Михал Зых, который отныне и возил писателя[1015].

«Больница Преображения» очень недолго была в прокате. Когда Лем в марте 1979 года уезжал в ФРГ, фильм еще не вышел на экраны, а когда в начале мая вернулся в Польшу, его уже нигде не показывали. Оставалось читать рецензии. А они были восторженные. «Это интеллектуально выдающийся фильм, и прекрасно сыгранный притом, – написал 33-летний кинокритик Кшиштоф Клопотовский. – Он был бы гениальным, если бы появился сорок лет назад. Но наши творцы отказываются от визионерства в пользу исторических диагнозов. Жебровский представил на экране моральный трактат о независимости личности, отталкиваясь от романа 1948 года. Не нужно обладать проницательностью, чтобы догадаться, где спустя три года после войны автор увидит опасность для человечности. Но нужна особая инерция нашей культуры, чтобы через тридцать лет увидеть опасность в том же самом месте». Клопотовский провел параллель с фильмом Милоша Формана «Полет над гнездом кукушки», но не в силу единства места действия (в обоих произведениях описывается психиатрическая больница), а по причине общей проблематики: и там и там личность оказывается в плену «превосходящих ее структур»[1016].

В свою очередь кинообозреватель Кшиштоф Креуцингер отметил, что режиссер весьма вольно обошелся с оригинальным материалом: «„Над темными воротами высилась прикрытая по бокам кустами щербатая каменная арка с поблекшей надписью. Когда они подошли поближе, Стефан смог разобрать: CHRISTO TRANSFIGURATO“. Две фразы из романа Станислава Лема. Важные, ибо в зашифрованной форме содержат заголовок: „Больница Преображения“, а еще важные потому, что ими почти ограничиваются общие черты одноименного фильма Эдварда Жебровского с литературной основой. Несколько персонажей носят те же имена – все прочее другое»[1017].

Что касается «Дознания пилота Пиркса», его польская премьера состоялась 25 мая (а советская – более чем год спустя, в июле 1980-го). Событием фильм не стал, хотя и завоевал награду на фестивале кинофантастики в Триесте. Впрочем, зрители, не избалованные зрелищной фантастикой, охотно шли на него как в Польше, так и в СССР. Лему фильм, как обычно, не понравился, но тут – редкий случай – его мнение совпало с суждением критики, в глазах которой Пестрак позднее заслужил славу «польского Эда Вуда»[1018]. Одним из немногих достоинств фильма можно назвать электронную музыку, сочиненную композитором-новатором Арво Пяртом. Благодаря ему пришедшие в кинотеатр люди могли услышать (скорее всего, впервые в жизни) самые настоящие брейк-бит и драм-энд-бейс. Впрочем, сотрудничеством с Пестраком Лем остался доволен: тот, по крайней мере, держал слово и укладывался в сроки, в отличие от всех остальных[1019].

Летом у Лема вышел сборник «Повторение», состоявший всего из трех вещей: собственно рассказа «Повторение», написанного тремя годами раньше; сценария радиопостановки «Лунная ночь», созданного тогда же, и единственного нового произведения – телеспектакля «Приемные часы профессора Тарантоги», – явно вдохновленного всякого рода чудаками, которые рвались со своими экзотическими идеями к Лему, надеясь на помощь и благословение мэтра. Сборник вышел в издательстве «Искры» – зримое свидетельство конфликта с «Выдавництвом литерацким».

Пресса приняла сборник сдержанно. «<…> Автор где-то потерял одно из своих достоинств – языковой юмор, – написал Петр Крывак, который позднее защитит диссертацию по творчеству Лема. – Это не значит, что он от него отказался. Просто здесь шутки лишены прежней свободы и легкости, граничащей с небрежностью, и одновременно – метафорической меткости, которой отличались рассказы „Кибериады“ в шестидесятые годы <…> „Повторение“ оказалось своеобразным возвращением к темам, идеям и концепциям, которые Лем уже использовал. Он стряхнул с них пыль, немного усовершенствовал, отдельные проблемы осветил под другим углом зрения и развил, явно стремясь к глобальности охвата»[1020]. В следующем году Крывак выпустил большую статью о Леме, в которой проследил весь его литературный путь и сделал неутешительный вывод: ни одно произведение 1970-х годов, вышедшее из-под пера Лема, не вызвало такого резонанса, как те, что были написаны в предыдущее десятилетие. Лем явно оказался в тупике. Отходя от беллетристики, он хотел как-то влиять на общество, чего не смогла сделать научная фантастика. Но псевдокритические статьи, собранные в «Абсолютной пустоте» и «Мнимой величине», быстро исчерпали себя – нельзя же до бесконечности клепать отзывы на несуществующие книги. Лем, конечно, продолжает оставаться самым выдающимся представителем научной фантастики в Польше, констатировал Крывак, но дальше ему развиваться некуда. Видимо, сборник под символическим названием «Повторение» обозначил его конец как писателя[1021].

Крываку вторил Бугайский: «[Сборник] относится к тем, которые верные читатели Лема не любят, поскольку он состоит, как в свое время „Бессонница“ и „Маска“, из случайно подобранных текстов, среди которых одно значимое произведение, словно алиби для всего сборника, и „поток“, то есть вещи, без которых можно обойтись. В „Бессоннице“ был знаменитый „Футурологический конгресс“, уровень же „Маски“ и „Повторения“ спасают одноименные произведения». Бугайский, кроме того, подловил Лема на ляпе: если король в «Повторении» наблюдает за миром, созданным Трурлем и Клапауцием, извне, откуда он знает мысли героя?[1022]

Анджей Стофф тоже отметил титульный рассказ: «Автор „Солярис“ сообразил, что границы изобретательности прокладывает не столько воображение о вещах, сколько воображение о языке. Вот и в „Повторении“ семантически густой язык. Он служит не только нарративу, но и раскрытию дополнительных значений, которые иногда определяют красоту и ценность произведения». При этом Стофф попенял коллегам-критикам за… некритичное отношение к Лему: «Горячие споры, сопутствовавшие первым вещам Лема, утихли, и теперь слышны только раздающиеся время от времени похвалы»[1023].

Противоположное мнение о критиках Лема высказал 29-летний обозреватель культуры Ян Гондович: «Лем – один из фейерверков польской литературы первой половины шестидесятых годов. Писатель неожиданный и писатель, которому критика быстро дала понять, сколь ненужной роскошью он является для нашей литературы. Если критика вообще обращает внимание на Лема, то немилосердно искажает его. А еще она его боится. Он, как никто, воплощает принцип, что каждый сам себе даже не Эккерман, а Стефан Жулкевский <…> Лем одним из немногих фантастов продемонстрировал возможность экстраполяции современных (или непреходящих) земных проблем на экран звездного неба»[1024].

В июле 1979 года большой статьей о Леме разразился в «Литературе» 25-летний выпускник филфака Варшавского университета Анджей Урбаньский (будущий шеф канцелярии президента Леха Качиньского и председатель правления государственного телевидения). Урбаньский рассуждал о том, что уже было подмечено до него другими: «Астронавты» и «Глас Господа» противоположны по своему посылу; сознание определяется культурным окружением, поэтому мы не знаем, каким будет человек будущего, отсюда ходульность большинства персонажей Лема, отсюда же сквозная нить рассказов о Пирксе – противостояние человека и машины; фантастика давно превратилась в скопище бессмысленных поделок, но благодаря Лему сохраняет шансы на «исправление» – прямо как в «Цветах для Элджернона», где главный герой написал о себе: «А все-таки я наверняка первый во всем мире глупый человек, который открыл что-то важное для науки. Я помню, что я что-то сделал, но только не помню что»[1025].

В марте 1980 года журнал «Одра» признал Лема писателем года, что отметил Бересь проникновенной статьей, окинув взглядом все творчество писателя[1026]. А 34-летний критик Кшиштоф Ментрак назвал свою статью о Леме просто: «Взрыв научной фантастики»[1027]. При этом как Ментрак, так и Урбаньский до него использовали в своих текстах работы советского исследователя научной фантастики Юлия Кагарлицкого – это было почти так же полезно, как ссылки на Маркса и Ленина.

Столь восторженные отзывы о писателе, который впервые за три года выпустил щуплый сборник, да и тот лишь с одним новым произведением, вероятно, были вызваны как раз выходом на экраны двух фильмов по его книгам, причем особое значение тут имела картина Пестрака, пусть несравнимо более слабая, чем творение Жебровского, но зато сделанная совместно с советскими товарищами.

В июне 1979 года Иоанн Павел II совершил паломничество в Польшу. Революции не произошло, но взрыв эмоций был немалый. Народ приветствовал понтифика так, как встречали разве что вернувшегося к власти Гомулку в октябре 1956 года. Телевидение как могло при помощи своих технических возможностей сокращало миллионные толпы, внимавшие проповедям римского папы, но оно не могло скрыть ощущения всеобщей радости, охватившей поляков. Народ словно переменился: апатия уступила место восторгу, а безалаберность – самодисциплине. Казимира Брандыса особенно поразило, что за день до приезда Иоанна Павла II в Варшаву из центра столицы будто исчезли все пьяные и милиционеры – «в городе царило необыкновенное настроение». «Тыгодник повшехный» в преддверии визита понтифика пытался выторговать право на выпуск трех двойных номеров и даже получил согласие, но… на собственной бумаге. А поскольку бумага для прессы распределялась централизованно, такое позволение нельзя было рассматривать иначе как издевательство. Однако это не помешало директору Управления по делам вероисповеданий уведомить корреспондентов заграничных изданий, что власти отнюдь не ограничивают тиражи католических газет[1028]. Подобная циничная эквилибристика стала отличительным знаком герековской элиты, которая не могла себе позволить действовать с прямотой Гомулки в силу зависимости от иностранных кредитов и взятого в 1975 году обязательства соблюдать права человека.

Между тем налицо было нарастающее бурление в литературной среде. В Кракове заволновалась даже парторганизация местного отделения СПЛ. В конце января 1979 года на ее отчетном собрании дошло до бунта молодежи против Махеека и Хóлуя. Бессменному главному редактору «Жича литерацкого» заявили в лицо, что он довел газету до маразма[1029]. Власти с помощью Ивашкевича и партийных писателей пытались сорвать подготовку общего собрания СПЛ, запланированного на 30 ноября, а когда это не получилось, накануне собрания вдруг увеличили писательские пенсии, авторские и переводческие гонорары, а также предоставили членам СПЛ право на служебные поездки в вагонах первого класса. Эти меры, а также сплоченная позиция партийных писателей и грозная вступительная речь заместителя министра культуры позволили властям в значительной мере нарушить планы оппозиции: собрание не приняло заключительной резолюции, хотя в ходе прений не раз говорилось о репрессиях против диссидентов, а один из гданьских писателей поведал о троекратном обыске своей квартиры, проведенном без всякого ордера. Интересным фактом стал солидарный протест писателей против «полонизации» названий населенных пунктов на юго-востоке страны, откуда в 1947 году выселили украинцев[1030].

Правящий режим посчитал итоги собрания своей победой, но упустил важный момент: невзирая на преследования оппозиции, литераторы больше не боялись поднимать острых вопросов. Диссиденты тоже становились все смелее: к неподцензурной прессе и самиздату добавились подпольные профсоюзы! В начале ноября 1979 года состоялся суд над основателем одного из таких профсоюзов – Казимиром Свитонем, – обвиненным в нападении на милиционеров, хотя в действительности как раз милиционеры избили его. На процессе присутствовали несколько диссидентов, в том числе Щепаньский. Приговор был мягким, пусть и несправедливым – два месяца ареста. 11 ноября 1979 года, в традиционный, но отмененный после войны праздник Дня независимости, члены Движения в защиту прав человека и гражданина провели у могилы неизвестного солдата в Варшаве митинг, в ходе которого открыто говорили о несуверенности страны и искажении ее истории. И никто за это не понес наказания!

Возбуждение охватило и радикалов с противоположной стороны. 10 октября 1979 года около сорока деятелей культуры коммуно-патриотической ориентации, ведомых Филипским и Гонтажем, обратились к властям с письмом, требуя решительных мер против диссидентов и их попутчиков, а также предлагали ввести режим благоприятствования для «лояльных» произведений (будто раньше было иначе). Активизировался даже Махеек, начавший задавать властям неудобные вопросы как в интервью, так и в статьях[1031].

Лем, отдав дань диссидентству в прошлом году, теперь держался подальше от политики. В ноябре 1979 года он дал интервью органу Социалистического союза польских студентов «itd», где объявил, что решил прекратить писать статьи о текущих проблемах, ибо они все равно не помогают ничего исправить, в связи с чем провозгласил три своих закона (ранее уже сформулированных в письмах Канделю и Мрожеку): 1) никто ничего не читает; 2) если читает, то не понимает; 3) если понимает, то забывает прочитанное.

Как во всех прочих интервью, когда разговор заходил о его личных делах, Лем жаловался и ворчал. В данном случае зарекся сотрудничать с кинематографом (признавшись, что не стал смотреть «Больницу Преображения», ибо там показывают «страшные вещи»), а еще посетовал на невнимание критики к своим трудам: «Когда в ФРГ задумали издать книгу с отзывами о моем творчестве, меня попросили передать достойные внимания польские тексты. А я не нашел ни одного. Пришлось обратиться к молодому критику, пану Яжембскому, чтобы он написал особый текст. Или вот вскоре должна выйти за границей книга о восприятии моих книг, и вновь пан Яжембский вынужден был написать специальное эссе. Глупо получилось бы, вы не считаете, если бы в этих книгах не появилось ничего с родины писателя?»

Вообще это интервью наглядно демонстрировало, насколько отличалась общественная атмосфера в Польше от советской, хотя цензор и счел нужным убрать ответ Лема на вопрос, почему он выбрал научную фантастику (она дает «удостоверение психа, возможность достаточно свободного высказывания – это ведь всего лишь научная фантастика»[1032]). Зато цензор не убрал слов журналиста, который ничтоже сумняшеся поинтересовался у Лема, верит ли тот в Бога (насущный вопрос после приезда римского папы), и жестко констатировал: «Вы неверующий, не марксист, не участвуете в общественных делах…» То есть, во-первых, к тому времени повсеместно было известно, что Лем не марксист, а во-вторых, не воспрещалось открыто заявить об этом. Более того, корреспондент фактически обвинил Лема в том, что он сторонится оппозиции (и это в официальном издании!), припомнив ему на примере сборника «Сезам», что раньше писатель очень даже усердствовал на общественной ниве. Лем сразу ушел в оборону: «Я не единственный тогда согрешил, особенно в сравнении с другими. Я даже несу материальные потери, не подписывая договоров на „Магелланово облако“, поскольку в этой книге будущее представлено в розовом цвете. За мной много грехов. Даже некоторые части „Астронавтов“ отталкивают своей слащавостью»[1033]. Но не только утраченные коммунистические иллюзии роднили Лема с другими «согрешившими». Все это поколение, как написали молодые критики Адам Загаевский и Юлиан Корнхаузер в нашумевшей книге 1974 года «Непредставленный мир», в едином порыве ударилось в эскапизм.

Лема в это время волновали проблемы более высокого порядка: не перспективы социализма в Польше, а сосуществование двух одинаково ненавистных ему миров – капитализма и социализма. Эта тема его так увлекла, что он решил вернуться к беллетристике, хотя прежде был уверен, что уже расстался с ней[1034]. Попутно он взялся воплотить давно одолевавшую его мечту и написать историю чужой цивилизации, начиная с биологии и заканчивая философией. До сих пор он отважился на это лишь однажды – в «Путешествии двадцать первом». Но там был всего лишь рассказ, а теперь Лем сел за роман. И надо заметить, справился великолепно: достаточно сказать, что Лем сумел увязать неполовое размножение инопланетян с отсутствием у них представлений о потустороннем, а значит, и самой религии (лихой ответ на идею Береся показать развитие религии в научно-фантастическом произведении, что опять же Лем уже делал в пресловутом «Путешествии двадцать первом»). Еще Лем придумал новый, теперь уже кибернетический вариант избавления от насилия – этикосферу, состоявшую из рассеянных повсюду нанороботов. Антитезой миру вездесущей и назойливой этикосферы Лем сделал лицемерную диктатуру (предусмотрительно списанную с Китая, а не с СССР), где процветали страх и очковтирательство. «Хрен редьки не слаще», – хотел сказать новым текстом писатель. И все это он встроил в вывернутую наизнанку историю о курдлях[1035].

Однако первый вариант романа Лема почему-то не устроил. Отложив его в сторону, он написал рецензию на несуществующую книгу о геноциде евреев, в которой взялся доказать, что стремление к уничтожению народов никуда не делось после Второй мировой войны, а, наоборот, захватило умы буквально всех, и с этой точки зрения нет никакой разницы между гитлеризмом и левым терроризмом: поборники обеих идеологий присваивают себе право судить, кому жить и кому умереть. Это была явная провокация, да Лем и не скрывал этого, так и назвав свой опус[1036]. Затея удалась на славу: когда Лем опубликовал ее в «Одре», некоторые публицисты восприняли текст всерьез и начали полемизировать с автором несуществующей книги. Лему пришлось по телевидению разъяснить суть дела, а в той же «Одре» это сделал 56-летний преподаватель Института юридических наук Вроцлавского университета Франтишек Рышка (ведущий польский специалист по истории нацизма, имевший за плечами службу в АК и войсках госбезопасности). Он констатировал, что «Провокация» вышла на славу, коль скоро на нее кто-то повелся, и отметил, что сам писал о том же самом в научных трудах, в связи с чем напомнил о сформулированных им четырех составляющих гитлеровской системы: убежденность в наличии объективного и извечного врага, которого нужно уничтожать даже во вред себе (нацисты истребляли евреев, невзирая на нужду в рабочей силе и специалистах); архаичная мечта об аграрной утопии; бюрократические извращения, при которых чиновники выполняют любые распоряжения властей, формально соблюдая инструкции и закон; а также политический садизм, ввергающий общество в состояние страха и неуверенности (тут Рышка, подобно Лему в «Провокации», сослался на произведения де Сада). Все эти черты, согласно Рышке, способствовали тому, что население превратилось в покорное стадо: «В пылающем Берлине измученные и затерроризированные люди вежливо стояли в очереди за хлебом, который они получали по карточкам <…> Я сам это видел, и мне запомнилось это зрелище, наверное, сильнее всех прочих, не менее кошмарных. Что заставляло этих людей стоять в очередях, сжимая бумажки, которые выдала уже не существующая власть? Голод? Да, разумеется, но еще и дисциплина, которая подменяет доверие, в данном случае основанная на страхе. Эти люди дисциплинированно и как бы машинально выполняли разные действия среди руин и тел своих земляков, повешенных на столбах другими земляками за то, что те оказались не до конца дисциплинированными»[1037].

В феврале 1980 года состоялся очередной съезд партии, использованный Гереком для подтверждения прочности своей власти. С одной стороны, первого секретаря чествовали как вождя польского народа, с другой же – Герек счел необходимым впервые за десять лет сменить премьера (Ярошевича на Бабюха), что было сигналом каких-то волнений в верхах, вызванных, конечно, неблагополучным состоянием экономики. С трибуны съезда культурную политику партии восславил Вильгельм Шевчик, некогда хваливший Лема: «Деятели искусства в Народной Польше, пользуясь доверием и поддержкой рабочего класса, получили такие условия для творческой работы, какие тщетно старались получить от власти в предыдущие периоды. Благодаря этому мы построили мощное здание культуры и искусств»[1038]. А пока он это говорил, в Кракове 1700 студентов выступили за роспуск официальной студенческой организации и создание новой, аполитичной (то есть без руководства со стороны партии). Резкая реакция властей на это заявление вызвала 4 марта коллективное письмо краковских ученых и деятелей культуры, взявших под защиту подписантов (Лем, конечно, остался в стороне). Студенты же явочным порядком перешли к воплощению своей идеи и основали Академическое движение обновления – фактически свободный студенческий профсоюз[1039].

В разгар всего этого, 2 марта 1980 года, скончался многолетний председатель СПЛ Ярослав Ивашкевич. До следующего съезда писательской организации в 1981 году Министерство культуры планировало оставить исполняющим обязанности председателя Путрамента, но СПЛ вдруг встал на дыбы, так что пришлось сделать коллективное руководство в составе трех вице-председателей (одним из которых и был Путрамент)[1040].

Власти же продолжили давить на творческое сообщество: 25 марта 1980 года был арестован директор издательства NOWA Мирослав Хоецкий, обвиненный в краже множительной техники. Уже 14 апреля в его защиту выступили 40 писателей, обратившиеся по этому поводу в Главное правление СПЛ. Затем к письму присоединились еще 95 литераторов. 5 мая прошло бурное собрание варшавского отделения СПЛ, по накалу не уступавшее, пожалуй, собранию 29 февраля 1968 года (символом чего стало выступление Киселевского – первое за 12 лет). Вступительную речь председателя отделения Ванды Жулкевской за ее болезнью прочел Юзеф Хен. Властям в этой речи досталось за все – от подавления общественного мнения до обнищания писателей. В итоге участники собрания составили письмо к генпрокурору с призывом освободить Хоецкого из-под ареста (что и было сделано). А 16 мая с протестом против цензуры выступил уже Пен-клуб. В ответ Отдел культуры ЦК разработал план подчинения Пен-клуба властям путем создания при нем парторганизации и развернул кампанию личных бесед с писателями, чтобы предостеречь их от оппозиционной деятельности. Но тут по Польше покатилась новая волна забастовок, и режиму стало не до литераторов[1041].

Лем в этот горячий период опять выбрался в ФРГ, откуда отправил Канделю письмо, написанное еще в Кракове, – «не люблю, когда полицейская сволочь читает мои послания». Шел апрель 1980 года. Советские войска четвертый месяц сражались в Афганистане, Москва готовилась к летней Олимпиаде, в Польше вводили все больше карточек на товары, и Лем под впечатлением от всего этого писал своему американскому переводчику о настроениях в Западной Европе: «Уже ни у кого не осталось заблуждений касательно СССР, и только один толкает другого, прямо как евреи перед расстрельной командой, все наделали в штаны и лишь рассчитывают, что Чудище сожрет сначала кого-нибудь другого, а им даст пожить, поскольку нуждается в их деньгах, зерне, технике <…> Невозможно описать всей нашей грязи, разгильдяйства, отупения и человеческого равнодушия, но у русских еще хуже, как известно. Были у нас литовские друзья, поэт с женой, рассказывали о невероятной бедности, там месяцами нет мяса и т. д. – все уходит на армию». Переходя к литературным делам, Лем со скорбью признал, что США его «не приняли», и сообщил, что написал новые части «Голема», а еще взялся придумывать краткое содержание несуществующих книг[1042].

Вскоре после этого, по всей видимости, Лем написал коротенький рассказ «Загадка» – последний в цикле «Кибериады». Против обыкновения рассказ не описывал очередные социальные конструкты, а в юмористическом ключе изображал, как наделенные сознанием роботы рассматривали бы проблему продолжения рода и что думали бы о человеческом способе размножения. Рассказ в следующем году был опубликован в ФРГ, но вот у себя на родине Лем не решился его предлагать в силу чрезмерной, как он считал, фривольности[1043].

В начале июня 1980 года Лем получил почетную награду Еврокона за творческие достижения. Жюри также отметило роман Вишневского-Снерга «От разбойника…», о чем, между прочим, сообщила «Трыбуна люду»[1044]. А «Жиче литерацке» отметила, что в Швеции вышла вторая после «Кибериады» (на самом деле уже седьмая) книга Лема. И какая же? «Рукопись, найденная в ванне». Магнус Хедлунд – автор рецензии на роман Лема, размещенной в крупнейшей ежедневной газете страны Dagens Nyheter («Дагенс нюхетер»/«Новости дня»), – написал, что этому роману позавидовал бы даже Джон ле Карре, автор шпионских детективов. Что интересно, в капиталистической Швеции роман вышел вместе с предисловием, к которому некогда принудила Лема коммунистическая цензура, но Хедлунда это нисколько не смутило; он только поиронизировал над наивностью Лема, указавшего, что Пентагон III отличается от Пентагона I тем, что изолирован от мира: «А нынешний – нет?»[1045]

Казалось бы, все это свидетельствовало о продолжающемся расцвете польской фантастики (символом чего стало появление в 1982 году ежемесячника «Фантастика»), но один из ее представителей, 28-летний Марек Орамус, довольно пессимистично заявил, что по большому счету единственным настоящим фантастом в стране остается Станислав Лем, причем он же в этом и виноват: уж слишком высокую задал планку, вдобавок еще и понаписал теоретических трудов, в которых сформулировал принципы литературного произведения вообще и научно-фантастического в частности. Попробуй соответствуй всему этому, будучи начинающим писателем! Как результат – «ни один из молодых, внушавших большие или хотя бы средние надежды творцов (Остоя, Борунь, Трепка, Хрущевский, Зегальский) долгое время не мог расправить крылья. После издания первой научно-фантастической книги они умолкали – иногда на долгие годы»[1046]. Статья Орамуса, невзирая на иронический тон, четко свидетельствовала о том, что сияние Лема по-прежнему затмевало вспышки всех остальных авторов, пусть даже корифей уже давно не издавал бестселлеров.

1 июля 1980 года правительство Бабюха ввело коммерческие цены на мясо и мясные продукты. Разумеется, то и другое тут же подорожало, но власти формально были ни при чем. Однако рабочих было не провести, и они начали повсеместно устраивать забастовки, верные принципу «не остановишь [производство] – не добьешься». Уже на следующий день Комитет защиты рабочих призвал организовывать стачкомы и не выходить с территории предприятий на улицы, чтобы не давать пропаганде повода обвинять манифестантов в грабежах. Поначалу представителям правительства удавалось гасить недовольство обещаниями, отчего Герек так успокоился, что улетел на отдых в Крым. Дирекции заводов и фабрик, осмелев, начали увольнять забастовочных активистов, особенно связанных с подпольными профсоюзами. На гданьской верфи им. Ленина среди прочих уволили несговорчивую крановщицу Анну Валентынович, причем сделали это всего за пять месяцев до ее пенсии. Столь откровенное наплевательство на интересы трудящихся вызвало новую забастовку. Дирекция пошла на уступки, и Лех Валенса, который возглавлял стачком, объявил об окончании акции протеста. Но тут произошло неожиданное: рабочие потребовали продолжать стачку до тех пор, пока не вернут на работу уволенных с остальных предприятий города. Спустя два дня на верфь пробрались делегаты других стачкомов, и образовался Межзаводской забастовочный комитет. На воротах верфи протестующие вывесили список требований, а еще украсили решетчатые створки иконами и портретами римского папы. В тот же день на верфи появились деятели «Знака» и Комитета защиты рабочих, сформировавшие экспертную группу при Валенсе. Они огласили воззвание 64 варшавских деятелей культуры с призывом к властям начать переговоры с протестующими. Возможно, на призыв не обратили бы внимания, если бы там не стояли подписи таких людей, как Роман Братны, Ежи Шацкий и Стефан Жулкевский – абсолютно лояльных строю и никогда не участвовавших в оппозиции. Позднее к воззванию присоединилось еще несколько десятков представителей культуры со всей Польши, в том числе Щепаньский (Лем опять предпочел остаться в стороне). Дело приняло серьезный оборот, – тем более что приближался праздник Успения Богородицы, на который в Ясногурском монастыре Ченстоховы всегда собиралась масса верующих. Политбюро испугалось, что церковники, чувствуя поддержку Иоанна Павла II, могут призвать к свержению строя. Герек срочно вернулся в Польшу и встретился с главой католической церкви в Польше, кардиналом Стефаном Вышиньским. Результатом их беседы стала умиротворяющая (да еще отредактированная на телевидении) проповедь кардинала, с которой он обратился 26 августа из Ясногурского монастыря. Про кнут власти тоже не забывали, отправив за решетку несколько известных диссидентов. Герек на всякий случай еще раз сменил премьера. Но лавину было уже не остановить: несмотря на информационную блокаду и отключение телефонных линий в городах Побережья, к Межзаводскому комитету присоединялись всё новые предприятия. Более того, во Вроцлаве появился еще один межзаводской стачком. 27 августа забастовали Лодзь и Варшава, а в угольной столице Верхней Силезии, городе Ястшембе-Здруй, возник третий межзаводской забастовочный комитет! Делать было нечего, и 30 августа посланец правительства подписал в Щецине договор, признававший местный независимый профсоюз. На следующий день аналогичное соглашение подписали и в Гданьске. Это был удар по всей системе, не предусматривавшей независимых от партии организаций. 5 сентября ЦК отправил скомпрометированного Герека в отставку, выбрав на его место Станислава Каню, который имел репутацию жесткого человека. Но Каня не мог все откатить назад, поэтому бессильно наблюдал, как 17 сентября, в символический для Польши день, делегаты стачкомов со всей страны образовали в Гданьске единый самоуправляемый профсоюз под названием «Солидарность». И чтобы ни у кого не возникло иллюзий, ему придали не отраслевую, как в обычном профсоюзе, а региональную структуру, как в партии.

Для Лема это необычайное лето омрачилось самоубийством Фридерика – свояка, который занимался строительством его дома. Тот наложил на себя руки в середине июля, когда стачки только разгорались и никто еще не верил, что они станут началом слома однопартийной системы. Лем, и без того пребывавший в безысходности, должен был совсем погрузиться в пучину депрессии. Но подписание августовских соглашений заставило его воспрять духом. Он даже отважился направить в Швецию письмо в поддержку кандидатуры эмигранта Милоша на Нобелевскую премию по литературе (которую тот и получил). 26 сентября 1980 года Лем написал Врублевскому: «Не без страха смотрю в будущее, но сейчас есть определенное Novum, которого не было ни в 1956-м, ни в 1970 году, – институциональное». Он признавался товарищу, что не может писать художественную литературу, поскольку все время читает «Трыбуну люду»: «…Это будет похлеще любого триллера, всякий день пополудни с удовольствием наблюдаем в „Трыбуне“ какого-нибудь потеющего и дрожащего министра, который говорит, как сильно любит народ, которому предан всем сердцем».

Видимо, политический вихрь заставил Лема пересмотреть концепцию недописанного романа. В сентябре 1980 года он придумал новый сюжет, в котором Ийон Тихий копается в библиотеке, пытаясь с помощью нескольких компьютеров (каждый с особой программой анализа информации) понять инопланетную цивилизацию и все больше запутываясь в противоречивых версиях. Сам Лем сравнил это с тем, как если бы пришелец старался постичь Землю на основании изучения статей в «Правде» и в «Интернешнл геральд трибьюн». В итоге Тихий самолично выбирается на другую планету, чтобы провести осмотр на месте, – именно такое название и получил роман, который Лем уже в марте 1981 года сдал в «Выдавництво литерацке»[1047]. «Это какая-то пирамида, пагода фантастических сущностей и аллегорий, вырастающих одно из другого. И какая забава! Лем встает в четыре утра и пишет, чуть не лопаясь от смеха», – отметил Щепаньский 7 декабря 1980 года[1048].

Все эти месяцы поляки напряженно следили за процессом регистрации «Солидарности». Заявление было подано 24 сентября, но лишь 10 ноября варшавский воеводский суд, которому Госсовет поспешно предоставил право утверждать уставы новых организаций (что не предусматривалось никакими правилами), внес независимый профсоюз в реестр официальных структур. Камнем преткновения было требование убрать из устава профсоюза право на забастовку и внести туда пункт о руководящей роли партии. Страсти кипели: «Солидарность» провела 3 октября всеобщую предупредительную стачку, а вроцлавские железнодорожники, которым так и не повысили зарплат, в конце октября и вовсе устроили недельную голодовку. Одной «Солидарностью» дело не ограничилось. 16 сентября с подачи диссидентов возник Согласительный комитет научных и творческих объединений. Спустя пять дней свой независимый профсоюз решили создать крестьяне, через месяц – студенты, а в последний день октября сменилась власть в Объединении польских журналистов, где председателем стал тот самый Стефан Братковский, который так высоко ценил Лема. И самое скандальное: в Торуни собралась консультативно-согласительная комиссия парторганизаций, затеявшая нечто вроде внутрипартийной «Солидарности». Наконец, в декабре 1980 года состоялся съезд СПЛ, избравший председателем Щепаньского!

В связи с этим съездом «Трыбуна люду» заказала Лему статью о литературе, но потом отказалась ее печатать, сославшись на превышение объема. И тогда Лем издал ее в «Политике», предпослав введение, в котором заявил, что если бы писал статью сейчас, то уже не выступал бы за выход неподцензурной литературы из самиздатовского подполья, поскольку утратил веру в добрую волю властей. В самой статье он дал обширную выдержку из письма 1977 года профессору Суходольскому, в котором критиковал засилье цензуры, и добавил: «Патология литературной жизни в конце шестидесятых и в семидесятые проявила неслучайные сходства. С литературой было как с продуктовыми магазинами, с полок которых сначала исчезали высококалорийные, содержательные товары, заменяемые грустными шеренгами банок с огурцами, а потом пустоту заполняли приправы к отсутствующим деликатесам и картонки с подозрительным содержимым <…> Я утверждаю, что, если бы не выкристаллизовалась новая концепция профсоюзов как контрагента и стороны, с которой власть могла заключить соглашение, мы пережили бы непредставимые по последствиям общественные потрясения, поскольку страна неостановимо катилась к экономической катастрофе <…> Когда я не смог опубликовать отредактированную мной зарубежную книгу, поскольку ее перевел Станислав Бараньчак, то разорвал сотрудничество с „Выдавництвом литерацким“. Каков же был результат моей двухлетней „несгибаемой стачки“? Два года не выходили ни мои книги, ни та, которую перевел Бараньчак. Я потерял не уважение к себе, а уважение читателей». Лем признался, что публиковал за рубежом статьи под псевдонимом, и рассказал о работе с засекреченными данными в комитете «Польша-2000» – работе совершенно бесполезной, ибо ее результатами, как выяснилось, правительство совсем не интересовалось[1049]. На эту статью ответил заместитель главного редактора «Трыбуны люду», 47-летний Мариан Кушевский (между прочим, бывший спортсмен, обладатель серебряных и бронзовых медалей по фехтованию на Олимпийских играх и чемпионатах мира). По его словам, предложения написать статьи к съезду литераторов были сделаны целому ряду авторов, но с условием не выбиваться из объема. Проблем не возникло ни с кем, кроме Лема[1050].

Власть имущие отбивались от общественного натиска как могли. Профсоюзам крестьян и студентов отказали в регистрации, а генеральный прокурор издал тайный циркуляр, предписывавший подавлять деятельность «Солидарности» на местах. Однако благодаря одному из сотрудников судебной канцелярии этот документ всплыл на поверхность. Тогда милиция 21 ноября нагрянула с обыском в правление мазовецкой «Солидарности», а руководство профсоюза в ответ организовало всеобщую стачку и потребовало создать парламентскую комиссию для расследования работы милиции, госбезопасности и прокуратуры. «<…> Это уже предел», – заявил министр внутренних дел на заседании Политбюро. Приближалась десятая годовщина рабочего восстания на Побережье, власть ожидала массовых манифестаций, а «Солидарность» – советской интервенции. Чехословакия и ГДР закрыли границы с Польшей, одновременно атакуя в прессе разгул инакомыслия у соседей. На польской границе собрались советские войска, что вызвало огромное беспокойство не только в Польше, но и в НАТО. Вторжение казалось неминуемым. 3 декабря прошла незапланированная встреча премьер-министров ГДР и Чехословакии, а 4 декабря ЦК ПОРП обратился к гражданам с драматичным воззванием: «Соотечественники! Решаются судьбы страны и народа!» На следующий день заведующий отделом прессы ЦК заявил журналистам, что, если «власть ускользнет из рук демократии <…> польские коммунисты получат право и даже будут обязаны обратиться за помощью»[1051]. Чьей? Советской, разумеется. Вечером того же дня Каня с ближайшими сотрудниками вылетел в Москву на чрезвычайную встречу Политического консультативного комитета ОВД.

К концу 1980 года напряжение в стране немного спало: стало ясно, что Советы пока не войдут. В то же время правящая элита должна была расстаться с надеждой встроить «Солидарность» в общественно-политическую систему и тем самым обезоружить ее, как это удалось сделать, например, с рабочим самоуправлением и харцерской организацией. Независимый профсоюз насчитывал уже 9 миллионов членов – в три раза больше, чем партия! Неизбежно возник вопрос, в каком направлении ему действовать: замахнуться на власть или ограничиться защитой прав трудящихся. Для власти оба варианта были неприемлемы, так как первый требовал изменений в Конституции, а второй подрывал плановую экономику. Все же руководство профсоюза решило не играть с огнем и следовать пока второму варианту. В начале января 1981 года «Солидарность» призвала бойкотировать «рабочие субботы», с помощью которых дирекции предприятий пытались гнать план. В конце января – начале февраля всеобщие стачки прокатились по подбескидскому и судетскому регионам, а в Жешове и Лодзи бастовали крестьяне и студенты, требуя права на собственные независимые профсоюзы. Причем крестьян публично поддержал примас Вышиньский. Свободный профсоюз появился у ремесленников, в «Солидарности» образовалась секция пенсионеров, за отдельный профсоюз выступили даже некоторые гражданские сотрудники МВД. По всей стране возникли комитеты защиты узников совести. В конце января появилось Агентство прессы «Солидарность» (пока лишь печатной, так как на радио и телевидение оппозицию не пускали). Так лопнула еще одна скрепа режима – цензура. Все это сопровождалось нарастанием дефицита товаров, поскольку зарплаты подняли, а производство не только не выросло, а, наоборот, упало из-за беспрестанных забастовок. Дело усугубилось плохим урожаем. Если бы не помощь Советского Союза (в котором тоже с экономикой было довольно скверно), Польша окончательно перешла бы на карточную систему. Обыденностью стали многочасовые очереди, причем не только днем, но и по ночам.

В середине февраля 1981 года наконец появился проект программы независимого профсоюза: провозглашалась ориентация одновременно на христианские и социалистические ценности, а целью объявлялась экономическая реформа без изменения политической системы; в программе также содержалось требование изменить закон о выборах, чтобы члены профсоюза могли выдвигаться от него в советы[1052].

8 марта студенты Варшавского университета отметили годовщину митинга 1968 года, давшего тогда начало движению протеста. Мероприятие готовилось загодя, благодаря чему удалось привлечь к нему нескольких ученых-эмигрантов, в том числе Бруса и Баумана. Неожиданно оно вызвало ответ в националистических кругах, которые в тот же день организовали митинг возле бывшего здания Министерства общественной безопасности. В этом митинге участвовали как представители «национал-коммунизма», так и антикоммунисты, традиционно обвинявшие евреев в сталинских репрессиях. Люди держали плакаты с фамилиями расстрелянных и именами прокуроров еврейского происхождения, участвовавших в судебных процессах того периода. Это был явный выпад против диссидентов, среди родственников которых встречались работники тогдашней репрессивной машины. Партийные консерваторы спелись с врагами социалистического строя – парадокс, да и только!

Выразителем этого течения стало возникшее в феврале 1981 года Патриотическое объединение «Грюнвальд», где собрались антисемиты всех мастей – от Тадеуша Валихновского, писавшего в 1967 году теоретические работы о борьбе с сионизмом, до Станислава Скальского, лучшего польского аса Второй мировой. В конце мая к «Грюнвальду» добавился силезский Клуб имени Болеслава Берута, преобразовавшийся в Катовицкий партийный форум, чью декларацию с энтузиазмом приветствовало ТАСС. За ними маячила тень Мочара, который в декабре 1980 года сенсационно вернулся в Политбюро и в качестве председателя Высшей контрольной палаты взялся за расследование злоупотреблений герековской элиты (впрочем, уже в июле его опять вывели из партийного ареопага). Все эти сторонники твердой руки нападали не только на «Солидарность», но и на «соглашателей» в ПОРП – прежде всего на варшавские еженедельники «Политика» и «Культура», а также персонально на главного редактора «Политики» Мечислава Раковского, занявшего в феврале кресло вице-премьера[1053].

Раковского ввел в правительство новый премьер Войцех Ярузельский, который, возглавив Совет министров, сохранил за собой пост главы Минобороны. Он призвал население дать властям 90 спокойных дней, а 10 марта встретился с Валенсой. Лидер оппозиции провел переговоры с премьер-министром! Это было уже что-то из реалий парламентской демократии, а никак не однопартийной системы. Дело вроде бы шло к соглашению, но ситуация вновь обострилась после того, как крестьяне провели в Познани съезд и объявили о создании своей «Солидарности». Оставалось ее зарегистрировать, а чтобы власти были сговорчивее, активисты устроили оккупационную забастовку в здании быдгощского отделения Объединенной крестьянской партии. 19 марта для обсуждения создавшейся ситуации представителей «Солидарности» пригласили на заседание воеводского совета в Быдгощи. Дискуссии не получилось: в здание ворвалась милиция и избила приглашенных. Валенса потребовал наказать виновных, власти уперлись. Тогда руководство «Солидарности» пригрозило всеобщей забастовкой. Все это происходило на фоне учений в Польше войск ОВД, которые поначалу планировалось провести за десять дней, но 24 марта, когда верхушка «Солидарности» решала, как поступить, продлили на неопределенное время. 27 марта профсоюз организовал всеобщую предупредительную забастовку, а Ярузельский и Каня подписали план введения военного положения. Все висело на волоске. Примас Вышиньский, уже тяжело больной раком, встречался то с Валенсой, то с Ярузельским, пытаясь усадить их за стол переговоров. В последний момент обстановку удалось разрядить. 30 марта, накануне всеобщей забастовки, стороны заключили соглашение, предусматривавшее, в частности, санкцию на крестьянский профсоюз, о чем в вечерних теленовостях сообщил не кто-нибудь, а заместитель Валенсы – Анджей Гвязда[1054]. Это соглашение вызвало кризис в руководстве профсоюза, поскольку Валенса самовольно отменил всеобщую стачку. В знак протеста ушел в отставку пресс-секретарь «Солидарности», историк-диссидент Кароль Модзелевский (который и придумал это название), затем его примеру последовал Гвязда.

Лем в эти месяцы писал «Прогноз развития биологии до 2040 года» (видимо, вдохновленный работой над новыми главами «Голема-XIV») и носился с идеей стипендиального фонда своего имени для помощи молодым переводчикам, чтобы те могли выезжать в страны советского блока. Он надеялся таким образом снизить свои налоги[1055]. Однако довести до конца свою затею не успел из-за введения военного положения, которое зарубило и экранизацию «Насморка».

Лем опять дважды за год побывал в ФРГ. К этому времени немецкие публикации превратились в главный источник его доходов. Например, за одно лишь второе полугодие 1982 года в ГДР издали «Насморк», «Глас Господа», «Маску», «Эдем», «Магелланово облако» и «Дознание». Лем даже написал специально для немецких читателей эссе «Тобина», в котором изобразил жестокую виртуальную игру, чрезвычайно напоминающую позднейшие автосимуляторы, позволяющие участникам творить на дороге что угодно (для эмоциональной разгрузки). Возвращаясь в апреле 1981 года из Берлина, возле Лигницы Лем наткнулся на советского солдата, предлагавшего золотые часы. В Варшаве тем временем процветал черный рынок советского бензина. «50 литров за литр водки. Армия величайшей империи мира», – язвил в дневнике Щепаньский[1056].

В мае 1981 года Вроцлавский политехнический институт вручил Лему диплом почетного доктора наук. В эти дни по польским городам ходили «белые марши» в честь Иоанна Павла II, который лежал в римской клинике после покушения турецкого террориста. Широкое распространение получила версия, будто за злоумышленником стоял КГБ, которому было на руку устранение столь авторитетного противника социализма, тем более что еще один весомый противник – примас Вышиньский – как раз умирал от рака. Свое чудесное спасение римский папа объяснял заступничеством Богородицы: «Чья бы рука ни стреляла, другая рука отвела пулю». Интересно, что десятью годами раньше Лем в письме Нудельману написал практически то же самое, хотя и по другому поводу: «<…> Человек стреляет, а пулю несет Г. Бог»[1057]. Удивительно, насколько они были похожи, эти два краковянина, даром что один – верующий, а другой – атеист. Одинаково не выносившие социалистический строй, они со скепсисом смотрели и на рыночную систему, а еще не уставали выражать озабоченность тем, что развитие технологий обгоняет развитие морали.

«Белые марши» плавно переросли в шествия в честь политзаключенных, а когда посреди этого общественного подъема скончался кардинал Вышиньский, его похороны также вылились в грандиозные манифестации. Спустя неполный месяц новой волной траурных походов граждане отметили 5-ю годовщину выступлений в Радоме и Плоцке, а также 25-летие бунта в Познани. Поляков захлестнула волна свободной публицистики и изданий запрещенных книг, в создаваемых по инициативе «Солидарности» Рабочих университетах шли дискуссии и читались доклады о белых пятнах истории: о репрессиях против поляков на кресах, о катынском преступлении, о терроре госбезопасности, о процессе 16-ти в Москве, о судьбе Армии Крайовой. То был момент, когда переселенцы из восточных регионов наконец смогли дать волю своей горечи. Страну после 30-летнего отсутствия посетил свежеиспеченный лауреат Нобелевской премии по литературе Чеслав Милош, а в кинотеатрах показывали «Человека из железа» Вайды, только что удостоенного Золотой пальмовой ветви в Каннах. Наконец, 31 июля Сейм позволил оспаривать решения цензуры в суде, о чем раньше и не мечтали. Тем временем экономика продолжала катиться в пропасть: 22 апреля ввели карточки на масло, муку, рис и каши, а 1 июня – на порошковое молоко, манку и детский стиральный порошок. Начались перебои с сигаретами и спиртным. 23 июля правительство объявило о сокращении количества мяса, выдаваемого по карточкам, а также о повышении цен на продукты питания, на что региональные отделы «Солидарности» ответили уличными протестами, пиком которых стал «голодный марш» лодзинских женщин, состоявшийся 30 июля. Ранее, 5 июня, беспрецедентный удар по руководству партии нанес ЦК КПСС, который передал резко критическое письмо коллегам из ПОРП, обвинив польскую партию в отступлении перед «контрреволюцией». Стараниями советского посла содержание письма узнала вся Польша[1058]. Как следствие, спустя четыре дня на пленуме ЦК ПОРП Каня подвергся острым нападкам и едва не подал в отставку. Однако прошедший в июле чрезвычайный съезд партии внезапно усилил его позиции: делегаты больше думали о карьерном продвижении, чем о поддержке той или иной линии, а потому дружно проголосовали за исключение из ЦК целого ряда «тяжеловесов» независимо от их взглядов[1059]. Тем временем «Солидарность» готовилась к собственному съезду, отбивая попытки властей навязать ей свой контроль в разных областях. Главным орудием оппозиции оставалось массовое неповиновение: то автобусы и грузовики перекрывали центр Варшавы, то на два дня прекращали выходить ежедневные газеты.

5 сентября на хоккейном стадионе «Оливия» в Гданьске мессой, отслуженной новым примасом католической церкви Юзефом Глемпом, открылся съезд «Солидарности». За день до этого в южной Балтике, Литве, Белоруссии и Калининградской области начались крупнейшие учения советских войск «Запад-81»: корабли можно было наблюдать прямо из здания, в котором проводился съезд. 8 сентября делегаты приняли обращение «К трудящимся Восточной Европы», в котором выразили поддержку всем борцам за независимые от власти профсоюзы. Первый тур заседаний завершился 10 сентября, второй – 7 октября. Главным итогом съезда стало принятие программы «Самоуправляемая республика», в которой ни слова не говорилось о социализме. Председателем профсоюза – не без труда – переизбрали Валенсу.

Лем был явно разочарован съездом, как и вообще ходом событий. «<…> Никто ничем не занимался, кроме забастовок, протаскивания одних директоров и снятия других, разговоров о самоуправлении, рассуждений об инфляции и дефляции, – вспоминал он несколько месяцев спустя. – Единственной областью, в которой еще что-то происходило, было очищение истории и культуры от лжи, разоблачение некоторых поступков власти, ее привилегий и множество подобных вещей, хотя бы, например, осознание польским обществом того, что на Западе также существует польская литература. А вот что касается раздумий о месте Польши в мире, о ситуации в польской науке и т. п., то здесь не происходило ничего <…> Согласитесь, обстановка была никудышная. Если даже появлялся какой-то значительный человек, никто от него не ожидал решений стратегического или глобально-политического характера. Никто не хотел, чтобы он думал о проблемах, скажем, третьего мира или градиента Восток – Запад, его тут же озадачивали вопросами, не имеющими прямого отношения к делу. Безумный полоноцентризм достиг своего пика»[1060].

Казалось бы, странные претензии. О чем еще должны были думать деятели «Солидарности» в 1981 году, если не о судьбе Польши? Но Лем тогда жил другим. Он дописал несколько частей к «Голему-XIV» и размышлял о судьбе человека как вида. Почти полная (без двух вступлений, изданных ранее) версия книги вышла в августе 1981 года, что стало поводом для 29-летнего адъюнкта филфака Ягеллонского университета Ежи Пильха, в будущем известного писателя, опять порассуждать о том, что критика не ценит творчество Лема: «<…> Неужели Станислав Лем открыл новые глубины в польском языке XX века? Нет, он всего лишь автор научной фантастики. Может быть, он виртуоз стиля, мастер пастиша, тонкий насмешник над литературными концепциями? Нет, поскольку пишет научную фантастику. А вообще относится ли он к современным польским прозаикам? В принципе, нет, поскольку занимается научной фантастикой. Космический размах тематики заслоняет и уничтожает земную работу писателя. А стóит помнить, каким великолепным романом (романом вообще, а не только научно-фантастическим) является „Насморк“; насколько жестче, чем, например, у Оруэлла, выглядит будущее человечества в „Футурологическом конгрессе“; какой проницательный диагноз культуре и цивилизации ставит „Маска“»[1061].

О космическом размахе как непреодолимом препятствии для литературной критики написал и публицист католического издания Więź («Вензь»/«Связь») Влодзимеж Юраш: «Космополит Лем, в хорошем значении этого слова гражданин Земли, не может найти отклика у сарматов, поглощенных проблемами своего закутка <…> В книгах Лема не звучит слово „Польша“, а если есть отсылки к истории, то истории как минимум Солнечной системы <…> Поэтому книги Лема не порождают дискуссий, поэтому литературная критика не может найти им место в историко-литературном синтезе, поэтому его настоящими читателями остаются любители фантастики <…>»[1062].

В сентябре 1981 года Лем отмечал 60-летие. В честь такого события у него взяла интервью «Газета краковска» – орган местного комитета партии. Именно в этом интервью Лем выдал ту версию своей жизни при оккупации, которой потом будет держаться: «У меня был выбор – трудиться служащим или рабочим, и я выбрал физический труд. Я был автомехаником, довольно скверным, и сварщиком, тоже довольно скверным. Но мне это было ближе. Я никогда не любил контор». Здесь же он впервые заявил, будто перебрался в Краков в 1946 году[1063].

Эту версию Лем изложил и Станиславу Бересю. Тот в ноябре взял первое из десяти интервью, которые спустя год составят книгу «Разговоры со Станиславом Лемом». Писатель коснулся в них и актуальных событий. Он скептически смотрел на перспективы независимого профсоюза: «Когда-то, разговаривая с женой, я сказал, что, если „Солидарность“ придет к власти, мы уедем из страны. Не потому, что мне было чего непосредственно опасаться, – я никогда не состоял в партии, так что мог не бояться, что меня заставят съесть партийный билет, которого у меня нет. Я просто был убежден, что „Солидарность“ не способна исполнять административных функций. А во-вторых, без сомнения, наступило бы чудовищное, как перед войной, размножение политических партий, так как единственным фактором, гарантирующим единство этого явления, была борьба с противником – властью. Если бы этого противника не стало, „Солидарность“ разлетелась бы на бесчисленное количество осколков. Впрочем, проявления того, что можно назвать сарматской традицией, уже начинали чувствоваться»[1064].

Поляки тем временем с ужасом ждали наступления зимы. Польша продолжала платить по кредитам, набранным Гереком, добивая и без того слабую экономику. Алармисты пророчили грядущие отключения электричества и центрального отопления, пропажу угля и газа, карточки на хлеб. Лагеря польских беженцев в ФРГ и Австрии трещали по швам. Власти препирались с «Солидарностью» насчет экономической реформы: оппозиция предлагала югославскую модель, но требовала установить общественный контроль за национальным хозяйством в виде нового органа, стоящего над партией и правительством, что неизбежно вело к парламентской демократии. Режим пойти на это, естественно, не мог. Наблюдая за бесполезным боданием сторон, все больше членов независимого профсоюза выступали за захват предприятий и допуск оппозиции к государственным СМИ, пользуясь ослаблением партии: за год из нее отхлынули 500–600 тысяч человек. До 60 % населения требовали ограничить роль ПОРП, в их числе половина коммунистов![1065]

18 октября 1981 года не без давления Москвы Каню на посту первого секретаря ЦК ПОРП сменил Ярузельский, сохранивший должности премьера и министра обороны. Уже четвертый глава партии уходил в отставку! Такого не случалось ни в одной другой стране соцлагеря. В тот же день правительство продлило на два месяца срок службы осенним призывникам 1979 года – считалось, что «Солидарность» не успела их «растлить». Спустя шесть дней в села вошли Территориальные оперативные группы армии. Через месяц они появились и в городах. 30 октября правительство передало в Сейм проект постановления о «чрезвычайных мерах для защиты граждан и государства». «Солидарность» ответила на это угрозой всеобщей забастовки. 5–6 ноября был кроваво подавлен бунт заключенных в Каменской тюрьме. Тут и там вспыхивали стихийные стачки. Забастовками начался и учебный год в вузах: студенты требовали вернуть автономию, отобранную в 1969 году. Теперь уже Глемп метался между первым секретарем и председателем «Солидарности», пробуя сгладить углы. Но долгожданная встреча «большой тройки» (Ярузельский, Валенса, Глемп) закончилась ничем. 2 декабря милицейский спецназ провел показательную акцию: высадил с вертолетов десант для подавления забастовки учащихся Высшей школы офицеров пожарной охраны, требовавших вывести свое заведение из-под юрисдикции МВД[1066]. В тот же день в здании Академии наук состоялось торжественное собрание Польского общества астронавтики, на котором его председатель Ольгерд Волчек вручил Лему награду за многолетнюю пропаганду изучения космического пространства.

5 декабря Политбюро приняло решение ввести через неделю, в преддверии очередной годовщины восстания рабочих верфей, военное положение. Все понимали, насколько губительна для реноме партии будет эта мера. «<…> Это ужасная, чудовищная компрометация партии, если спустя 36 лет ее власть нужно защищать милицейскими мерами», – заявил Ярузельский[1067]. 11 декабря в Варшаве открылся Конгресс культуры, на который прибыло немало эмигрантов. А в Гданьске тогда же собралась общепольская комиссия «Солидарности». 12 декабря в 22:30, незадолго до окончания ее заседания, перестал работать телекс, спустя полчаса замолчали телефоны. В полночь телевидение прервало программу. В час ночи в Бельведерском дворце собрался Госсовет, чтобы утвердить военное положение. Внезапно заартачился глава ПАКСа Рышард Рейфф, сменивший покойного Пясецкого. Это, естественно, не помешало высшему органу государства принять нужное постановление, лишь аукнулось Рейффу отставкой.

Гданьское заседание «Солидарности» сыграло на руку властям: не понадобилось ловить руководителей профсоюза по всей стране, оказалось достаточно окружить гостиницу, где поселились делегаты. Тех, кто не участвовал в заседании, ночью забирали в их квартирах. В первую же ночь схватили около 4000 человек, затем к ним добавили еще 6000. Среди прочих задержали Киёвского, Бартошевского, Зиманда и многих других знакомых Лема. Блоньский, который тоже ждал ареста, пророчил, что после Рождества начнется советское вторжение[1068]. Брали не только оппозиционеров, но и представителей прежней элиты, включая Герека, Ярошевича и Бабюха. Всех отправили в лагеря для интернированных. На улицах городов появилась бронетехника и военные патрули, гревшиеся у бочек с горящим углем. В 6:00 утра 13 декабря по телевидению выступил Ярузельский, сообщивший о переходе власти в руки Военного совета национального спасения и о введении военного положения.

Это событие вернуло Лема в состояние 1968 года – он опять в панике сжигал документы. Но теперь пришел в такое отчаяние, что решился на отъезд из страны. «Я попросту ошибочно думал, что власть не сделает того, что она сделала, – говорил он Бересю в интервью. – Ошибка вытекала из простого, в принципе, расчета: я просто не мог представить, что кто-то может быть заинтересован в том, чтобы все наше достояние, все, что было приобретено за 27 миллиардов долларов, разлетелось в пыль. А иначе не могло быть, потому что при военном положении экспорт должен был упасть»[1069].

В стране действовал комендантский час, не выходила пресса, кроме «Трыбуны люду» и «Жолнежа вольности»; для выезда с места прописки требовался пропуск; распускались все общественные организации, включая СПЛ; были запрещены собрания и манифестации. А над зданием ЦК ПОРП теперь реял не красный флаг, а национальный польский – прямо как в Радоме во время рабочего мятежа. Неделю после введения военного положения там и тут вспыхивали забастовки протеста, в наиболее горячие места перебрасывали отряды спецназа, которые ночами атаковали стачечников, используя слезоточивый газ, прожекторы и петарды, а кое-где и огнестрельное оружие. Наиболее ожесточенное сопротивление силы правопорядка встретили в Гданьске и в Силезии. К 22 декабря власть окончательно взяла ситуацию под контроль.

В этот день Щепаньский записал в дневнике: «После варшавского хаоса Краков кажется стоячей водой, хотя и здесь люди сидят по тюрьмам, и здесь по улицам ходят патрули, а рядом, в Нове Хуте, решительные рабочие продолжают занимать кислородную станцию. Я не могу ни за что взяться. Хожу в „Тыгодник“, там постоянно заседают бессильные сотрудники, делятся друг с другом новостями, которые невозможно проверить <…> Был в Союзе [польских литераторов], он запечатан, но там имеется нечто вроде убежища <…> Множество ужасных случаев из-за отсутствия телефонов. Скорая не успевает к больным и роженицам. На улицах находят избитых, брошенных людей. Многих вызывают на допросы <…> Вчера был в Клинах. Со Сташеком и Янеком Блоньским составляли мрачнейшие гороскопы. А тем временем идут приготовления к праздникам. Сегодня за бешеные деньги купил елку <…> В Сондецком повяте остановлено автомобильное движение. Собирают высокие штрафы. Похоже, блицкриг Ярузельского удался. Остаются очаги сопротивления в Силезии и на Побережье»[1070].

Щепаньский был первым, кто доставил продовольствие, одежду и средства гигиены в Примасовский комитет помощи лишенным свободы и их семьям, созданный Глемпом через несколько дней после введения военного положения. Комитет действовал в том же костеле, где в 1977 году проводил голодовку Бараньчак со товарищи. 3 мая 1983 года комитет подвергся налету бойцов антитеррористического подразделения, которые под видом гражданских разгромили помещение и поколотили работников, в том числе 43-летнюю поэтессу Барбару Садовскую, которой сломали палец. По трагическому совпадению спустя всего десять дней в центре Варшавы задержали ее сына Гжегожа Пшемыка, которого так избили в отделении милиции, что через два дня он умер. На его похороны мать, уже больная раком, пришла с перевязанной рукой. Это зрелище так всех потрясло, что даже власти почувствовали неловкость и начали следствие, которое, правда, затягивали как могли и в конце концов возложили ответственность за гибель Пшемыка на санитаров и врача больницы, где он скончался.

Ярузельский не был кровожадным человеком, но тут действовал решительно. Он не остановился перед 200-процентным повышением цен, проведенным в начале 1982 года. Милиция теперь не стеснялась палить в народ: при подавлении манифестаций, отметивших годовщину августовских соглашений, погибли восемь человек, несколько сотен получили ранения и 5000 попали под арест. За малейший признак нарушения правил военного положения следовало наказание: 140 000 граждан получили штрафы либо кратковременные аресты, 56 000 потеряли работу за профсоюзную деятельность. Здислава Найдера, только что возглавившего польскую редакцию «Свободной Европы», заочно приговорили к смертной казни. А капеллана варшавской «Солидарности» Ежи Попелушко, выступавшего с огненными проповедями, просто убили в октябре 1984 года. Наряду со страхом угнетала изоляция. Лем жаловался на перлюстрацию писем, отрезанность от мировой литературы, опять набравшую ход цензуру, а еще боялся за сына, особенно после смерти Пшемыка[1071]. Да и публикация «Осмотра на месте» затягивалась.

15 января 1982 года Щепаньский записал: «Вечером на Клинах. Сташек Лем обездвижен – без бензина, с заблокированным счетом <…> к Брыллю явился военный патруль с предложением от Ярузельского возглавить редакцию нового литературного журнала. Этому сопутствовало предложение вернуть партбилет, который Брылль отдал. Командиром патруля (в мундире полковника, с оружием на боку) был Войцех Жукровский»[1072].

К Лему продолжал наведываться Бересь с вопросами – писатель охотно отвечал, ничего не скрывая, за исключением оккупационных переживаний. О военном положении он высказался так резко, что при первом издании книги эту часть убрали. Одновременно Лем искал способов уехать. Проблема была в загранпаспорте – у писателя он имелся, но однократный. Сжигать мостов он не решался, тем более что через два года сын оканчивал школу, да и строительство нового дома было в разгаре. Тогда Лем написал непосредственно министру внутренних дел, объяснив, что для общения с издателями и агентами ему нужно периодически выезжать за границу (что было чистой правдой). Лем даже пошел на хитрость, отправив в начале января 1982 года открытку своему агенту Вольфгангу Тадевальду, в которой упомянул о мнимой встрече касательно съемок «Насморка», которая якобы произошла в сентябре прошлого года, когда Лем был в Западном Берлине. В итоге ему выдали многократный паспорт с обязательством продлевать его каждые два года, а Тадевальд выбил Лему годичную стипендию в западноберлинском Институте повышения квалификации (не ради денег, а ради предлога для выезда)[1073]. Именно там, в Берлине, Лем начал писать «Мир на Земле»[1074].

В середине сентября 1982 года Лем на несколько недель вернулся в Польшу. «Ему должны удалить все верхние зубы, – написал Щепаньский. – Потрепанный, испуганный, полный отвращения к Западу»[1075]. Щепаньский еще пытался бороться, хотел ходатайствовать у Ярузельского о восстановлении СПЛ, но Лем выступил против. По его мнению, это была бы показуха и ничего больше. Краковский партком в это время рассматривал кандидатуру Лема для включения ее в общественное движение поддержки режима Ярузельского, но от этой идеи отказались[1076].

Пока Лем метался между домом и эмиграцией, в Польшу возвратился Липский. Вернулся из Лондона, куда его отпустили на лечение – очевидно, в надежде, что он там и останется: ранее вице-премьер Раковский заявил, что всем интернированным предоставят возможность эмигрировать. Этим воспользовался, например, Бартошевский, благодаря чему он близко сошелся в Берлине с Лемом, и тот даже написал предисловие для немецкого издания его книги о Варшавском гетто. Но Липский не привык плыть по течению. Даже в разгар «карнавала Солидарности», когда всех захлестнул эмоциональный порыв и казалось, что Польша вот-вот вырвется из советского блока, Липский, будучи членом руководства мазовецкого отделения профсоюза, вдруг издал большое эссе с говорящим названием «Две родины – два патриотизма. Заметки о мегаломании и национальной ксенофобии поляков». Клеймить темные стороны национального характера, когда вся страна охвачена чуть ли не освободительным восстанием, – для этого нужна была смелость! Вот и теперь лондонской эмиграции Липский предпочел неблагодарную долю оппозиционера на родине: «Добровольно вернулся в мясорубку мук и унижений, ибо нет сомнения, что такова его роль, роль честного перед лицом бесправия. Он решил сыграть ее до конца. Для примера, для истории», – написал Щепаньский[1077]. И действительно, уже на следующий день после возвращения Липский был арестован, а затем стал одним из обвиняемых на суде по делу Комитета защиты рабочих. 17 сентября 1982 года Щепаньский записал: «Я поддался странной иллюзии, что было бы возможно опубликовать в „Тыгоднике“ открытое письмо по делу коровцев (членов Комитета защиты рабочих. – В. В.). И даже состряпал такое письмо, объяснив в нем, что зрелища вроде процесса Дрейфуса или брестских процессов в конце всегда аукаются власти. Но уже в ходе составления сообразил, как далеко мы отошли от времен буржуазного лицемерия или фашистской диктатуры, когда голоса протеста не только были дозволены, но их даже слышали»[1078].

В марте 1983 года Лем на своем «Мерседесе» перевез в Западный Берлин семью. Правда, там они задержались ненадолго. Лему невыносимо было жить среди немцев, он считал, что те все еще безотчетно тоскуют по Гитлеру, и потому спустя пять месяцев он перебрался в Вену, куда стараниями Роттенштайнера его пригласил Австрийский литературный институт[1079]. Таким образом, весной 1983 года, в разгар последнего обострения холодной войны, Лем стал полуэмигрантом: поселился в Вене, но каждый год наведывался в Краков, чтобы проверить, как идет строительство дома.

На чужбине

– Ужас! Ужас!

«Апокалипсис сегодня»

В 1979 году Золотую пальмовую ветвь в Каннах получил фильм Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня», снятый по мотивам повести Джозефа Конрада «Сердце тьмы». И хотя кинополотно существенно отличалось от литературной основы (даже время и место действия были другими), главная тема осталась та же – одичание человека, вырванного из контекста цивилизации. Повестью Конрада, как известно, зачитывались польские подпольщики, особенно участники Варшавского восстания, так что на берегах Вислы фильм Копполы вызвал особенно сильные чувства, – тем более что здесь он шел в 1981 году и застал военное положение: в историю вошло зимнее фото одного из кинотеатров с афишей «Czas apokalipsy» («Время апокалипсиса»), сделанное на фоне танка. По совпадению как раз в 1979 году Лем под впечатлением поездок в ФРГ написал «Провокацию», посвященную тому же вопросу: одичанию человечества, его погружению во мрак геноцида. Но разве мог он думать тогда, что скоро ему придется поселиться среди тех самых немцев, поведение которых он подверг психологическому анализу в «Провокации»?

Конечно, это были уже другие немцы: демократичные, терпимые и восторгавшиеся Лемом. В апреле 1983 года Зигфрид Унзельд – директор западногерманского издательства Suhrkamp Verlag – подписал с Лемом договор на издание нового романа «Побежденный», который должен был выйти под одной обложкой с «Непобедимым». Именно Унзельд добился для Лема стипендии от берлинского института и теперь рассчитывал на благодарность. Если бы не это, Лем, скорее всего, отошел бы тогда от беллетристики[1080]. Весной того года он дважды приезжал в Польшу, все более убеждаясь, что оставаться на родине нельзя. «Будущее он видит сугубо в мрачных тонах», – записал Щепаньский, которому Лем признался, что решился на «полуэмиграцию»[1081]. Почему «полу-»? Потому что он не отказывался от польского гражданства, хотя и жил за границей. Каждые два года Лем писал заявления с просьбой продлить загранпаспорта ему и его семье, ссылаясь на состояние здоровья. В ноябре 1983 года ему ответил сам министр внутренних дел Чеслав Кищак (правая рука Ярузельского), пожелав удачи и творческих успехов[1082]. Это был тот самый Кищак, который четырьмя месяцами ранее, в августе 1983 года, изуродовал СПЛ, поставив там новое правление (чего не признало большинство литераторов, включая Лема), икоторый установил слежку за Щепаньским. Что чувствовал Лем, получив от него письмо? Вряд ли счастье. Скорее облегчение. Значит, власти согласились на его игру. Порывать с родиной, даже такой, Лем боялся больше всего на свете. Когда 1 декабря 1983 года «Ди вельт» сообщил, будто Лем решил остаться на Западе, писатель спустя три недели с деланым возмущением опроверг это на страницах «Жича Варшавы»[1083]. А когда весной 1984 года Урсула Ле Гуин предложила Лему переехать в США, обещая ставку при каком-нибудь университете без обязательства читать лекции, Лем отказался, объясняя это состоянием здоровья и невозможностью из США посещать Краков[1084].

Отпечаток его настроений того времени – аллегорический рассказ «О выгодности дракона», высмеивающий моральных коллаборационистов на Западе, которые пытаются убедить всех, но прежде всего самих себя, будто без Советского Союза Европе было бы совсем худо. Тогда же Лем возобновил свои публикации в парижской «Культуре», куда в сентябре 1983 года отправил текст «В глазах Советов», подписанный на этот раз другим псевдонимом – «Знаток» («P. Znawca»). В нем он обрушился на западногерманских пацифистов, предлагавших вывести ФРГ из НАТО, а американские ракеты – из Европы (что интересно, с идеей объединения германских государств под флагом нейтралитета выступала с начала 1960-х и сама «Культура»). Лем предрекал мирное подчинение Западной Европы Советскому Союзу и дальнейшее распространение советского влияния на все континенты, что неизбежно, по его мнению, повлечет ядерную войну с США. «Пропадайте с немцами во главе, народы старой Европы, если вам так хочется», – заканчивал он свою статью[1085]. А в следующем месяце написал философский рассказ «Черное и белое» – об убийстве террористом римского папы. Этот текст интересен не только тем, что Лем, невзирая на атеизм, уже в который раз с симпатией изобразил духовное лицо, но еще и тем, что в нем исследовалась природа зла в человеке и в мире – проблема, над которой Лем ожесточенно размышлял тогда, уделив ей внимание и в «Провокации»[1086]. Рассказ явно был навеян покушениями на Иоанна Павла II в Риме и в Португалии в мае 1981 года и в мае 1982 года, но непосредственным толчком к его написанию, очевидно, стало паломничество понтифика на истерзанную военным положением родину в июне 1983 года.

Польша в те годы представляла собой сущий пейзаж после битвы. 23 декабря 1982 года страны – члены НАТО заморозили дипломатические отношения с Варшавой, отозвали государственные гарантии на кредиты, ограничили польские квоты на рыбную ловлю и привилегии государственной авиакомпании «Лёт». А в октябре следующего года, когда Сейм принял новые правила регистрации организаций (что означало запрет «Солидарности»), президент США Рональд Рейган отменил режим наибольшего благоприятствования для Польши. Польская экономика пошла под откос. В 1982 году реальный уровень жизни упал на 32 %, ВВП скатился так низко, что лишь к 1985 году достиг уровня семилетней давности. При этом государству приходилось расплачиваться по кредитам, но денег не было, и правительство одалживало их у союзников по советскому блоку, вследствие чего резко выросла задолженность странам СЭВ. К 1986 году внешний долг составил 33,5 миллиарда долларов, при этом Советскому Союзу Польша задолжала 6,5 миллиарда трансферных рублей[1087]. Внутри страны, несмотря на отмену в июле 1983 года военного положения, тлело гражданское противостояние, то и дело кого-то арестовывали и увольняли с работы, а в ноябре 1985 года МВД под предлогом борьбы со СПИДом начало хватать по всей стране подозреваемых в гомосексуализме, которых заносили в реестр (так называемые «розовые папки») и шантажом склоняли к сотрудничеству. Свой бой вел пресс-секретарь правительства Ежи Урбан – лодзинский еврей, чудом уцелевший во время Холокоста, а после войны журналист, руководитель отдела политики в «По просту», находившийся под цензурным запретом при Гомулке. Теперь, став голосом власти, Урбан с тем же пылом взялся защищать режим, с каким ранее набрасывался на него. Каждую неделю он собирал для иностранных репортеров пресс-конференции, которые почти целиком транслировали по телевидению. Демагогия этого человека вошла в легенду. Урбан то грозился разорвать научное сотрудничество с США, если те не снимут санкций; то предлагал в качестве симметричного ответа Франции исключить уроки французского из школьной программы; говорил, что экономическое давление Запада бьет по простым полякам, а не по правящей элите, и обвинял эмигрантов в предательстве, ибо они бросили страну в трудную минуту, предпочтя вольготные условия жизни за границей; называл капеллана варшавской «Солидарности» Ежи Попелушко «Савонаролой антикоммунизма» и обвинял в антисемитизме только что канонизированного польского францисканца Максимилиана Кольбе, бросая тем самым тень на Иоанна Павла II и всю католическую церковь. Такая деятельность снискала Урбану славу едва ли не самого ненавидимого после Ярузельского человека в стране – особенно когда Попелушко убили сотрудники госбезопасности.

У Лема же, наоборот, дела пошли еще круче в гору. «Выдавництво литерацке», с которым он восстановил отношения, печатало его произведения не только с прежней регулярностью, но и неслыханными даже для Лема тиражами: в 1981 году переиздало под одной обложкой «Расследование» и «Насморк», в 1982 году опубликовало «Осмотр на месте», через год – «Рукопись, найденную в ванне», «Футурологический конгресс» и «Маску», в 1984 году – «Глас Господа», «Сумму технологии» и «Диалоги», а в 1987 году – «Мир на Земле», «Фиаско» и книгу интервью, взятых Бересем. Более того, чередой пошли и исследования о творчестве Лема: вышли две обобщающие статьи на эту тему и целая книга авторства Анджея Стоффа[1088]. Наконец, лодзинские «Одглосы» в начале августа 1983 года провели конкурс на знание лемовских произведений, а редколлегия подросткового журнала Płomyk («Пломык»/«Пламя») в конце 1984 года наградила Лема премией «Золотое перо» как любимого писателя юношества. Периодически выходили тексты, анализировавшие те или иные проблемы, поднятые в книгах Лема. Так, в январе 1985 года недавний глава краковского отделения СПЛ и бывший заместитель главного редактора «Выдавництва литерацкого» Ян Пещахович осветил взгляд Лема на молчание Вселенной[1089], в августе 1986 года Стофф на примере переизданного «Эдема» порассуждал о неверии Лема в межцивилизационный диалог[1090]. А когда в мае 1985 года во Вроцлаве прошли Дни советской культуры, то среди переводов популярных авторов местная «Одра» отметила Лема.

В конце июля 1983 года Лемы перебрались в Вену, но квартира в центре, предоставленная Союзом писателей Австрии, им не понравилась из-за оживленного автомобильного движения и грязного воздуха. Пришлось искать новое жилье, которое в октябре нашли на окраине города – аж в 15 километрах от школы, куда записали Томаша (кстати, одним из преподавателей там работал американский писатель-фантаст Джонатан Кэрролл). Не успели они переехать, как Лем угодил в венскую клинику, где ему провели очередную операцию на простате. Из-за отсутствия страховки он платил за лечение из собственного кармана – вышло 47 000 шиллингов, или 7000 современных евро. А послеоперационная реабилитация облегчила его кошелек еще на 123 000 шиллингов[1091]. Эти незапланированные траты вкупе со стрессом от потери родины и неопределенностью будущего (а ведь ему было уже 62 года!) сильно угнетали Лема. К тому же Вена оказалась более дорогим городом, чем Западный Берлин, что страшно нервировало писателя, жаловавшегося Роттенштайнеру, будто он чуть ли не умирает с голоду (что не помешало ему перечислить через Щепаньского несколько сотен долларов для запрещенных цензурой польских писателей[1092]). Вдобавок, к ужасу своему, он обнаружил, что Австрия заражена нацизмом похлеще ФРГ: в ней даже не провели как следует денацификацию, так как австрийцы сумели представить себя жертвами Третьего рейха. Лем был в ярости: глядя на австрийцев, он то и дело задавался вопросом, чем они занимались во время войны. Свою неприязнь он не особенно и скрывал: например, однажды, провожая Бартошевского к такси, демонстративно взялся петь «Хорста Весселя», вызвав у водителя шок (исполнять эту песню было запрещено)[1093]. А когда возобновились проблемы со здоровьем, Лем совсем пал духом. 27 декабря 1983 года Щепаньский, пересекшись на именинах Блоньского с Барбарой Лем (которая приехала в Краков без мужа), записал, что та устала от Австрии до отвращения, «Сташек тоже чувствует себя там несчастным»[1094]. Угрюмое настроение не мешало Лему шутить. «Если бы мне хотелось, я написал бы оперу-порно, – сообщал он 38-летней поэтессе Эве Липской в начале декабря 1983 года, очевидно вспоминая майский визит композитора Кшиштофа Мейера. – Кажется, такого еще не было. (Три хора: педиков, кастратов и роботов фирмы Беате Узе); органная увертюра (органы половые, ясное дело), хлопать можно, но только адресуясь D. Nb. в „Quick“: фээргэшном журнале, который я приобрел, так как там должны были написать о новых суперкомпьютерах – Sittengeschichte des Po, по-нашему – История задницы»[1095].

У немцев Лем шел нарасхват. По просьбе западногерманского издательства он взялся подготовить серию «Лем рекомендует» (успела выйти одна книга, куда писатель, между прочим, включил «Очарованного странника» Николая Лескова[1096]), кроме того, он регулярно встречался с кинопродюсерами, желавшими подписать договоры на четыре экранизации. Переговоры шли туго, поскольку Лем хотел, чтобы сняли фильм по «Рукописи, найденной в ванне» (очевидно, желал обеспечить деньгами Щепаньского как соавтора сценария)[1097]. Параллельно Лем разыскивал в архиве австрийского Министерства обороны документы о своем отце.

Тем временем на родине беспрерывно выходили рецензии на его книги. Сначала, в 1982 году, обсуждали новую версию «Голема-XIV». Анджей Стофф сдержанно отозвался о ней, углядев в книге менторство, отсутствие убедительной картины будущего и топорную прямолинейность вместо свойственной Лему многозначности. Правда, отметил, что сами лекции Голема интересны и хотелось бы их побольше[1098]. Те же самые упреки высказала Лему 35-летняя эссеистка и историк литературы Анна Соболевская, которая, подобно многим, не усомнилась, что за Големом стоит Лем («даже имя Голема содержит слог „лем“»), и поймала автора на вульгарном рационализме: «С перспективы Голема разум – это прежде всего ratio, дифференциальное терминологическое мышление. Голем не ценит других повелителей мышления – интуиции и воображения – в человеческом опыте, однако в высшем, големовcком мышлении воображение становится главной познавательной силой. Парадоксально, но этот космический интеллект не замечает парадоксальности человеческого бытия и не ценит динамической роли антиномии. Его разоблачения, как правило, однонаправленны и руководствуются простой логикой переоценки или, скорее, обесценивания. Голем с механической последовательностью сводит высшее к низшему, духовное к телесному <…> Философским спорам он противопоставляет биологическое (материальное) единство человеческого существа. Дух, по мнению Голема, всегда имеет подкладкой биологию». Соболевская, таким образом, сделала тот же вывод, что когда-то Анджей Махальский, анализировавший «Сумму технологии», и не удивительно: лекция Голема «Пасквиль на эволюцию» повторяет сказанное в самой известной монографии Лема. Однако Соболевская пошла дальше в своих рассуждениях, заподозрив Лема в пародии, ведь лекции суперкомпьютера слишком смахивают на модные когда-то записи бесед со всеведущими гуру. А финальное самоотключение Голема вместе со своей электронной подругой Честной Энни намекает на освобождение разума от пут материи, отсылая то ли к гностицизму, то ли к талмудической версии мифа о Големе. «В этой перспективе коллапсирующая звезда не распадается, а сознательно взрывается, космос же становится личностью, живой сущностью с самосознанием <…> Борьбу Разума с Эволюцией завершает триумфальное возвращение Разума во вселенную, то есть к самому себе»[1099].

К этому времени «дежурным» обозревателем творчества Лема, наряду со Стоффом, стал Марек Орамус. Причем если Стофф писал с неизменно серьезным видом, то Орамус позволял себе шутить и ерничать. Например, в отзыве на детективную дилогию Лема Орамус жестоко высмеял сам себя: «Когда-то я не оставил на „Насморке“ живого места, представляя себе, будто хлещу его как бич Божий, громлю Лема во имя читательских масс, жаждущих твердой НФ вроде „Эдема“ или „Возвращения со звезд“. Какой-то весьма трезвый читатель призвал меня к порядку, позвонив по телефону, и то был единственный отклик на мою тогдашнюю писанину, живо напоминавшую даже не швыряние гороха об стену, а плевание в черную дыру»[1100].

Тот же Орамус осветил в январе 1983 года и «Осмотр на месте». По его мнению, суть романа заключалась в том, что «добро, внедряемое насильно, ничем не отличается от необузданного зла, ибо крестовые походы во имя него потребуют столько жертв, что здравый рассудок велит задуматься, не лучше ли и дальше позволять твориться злу»[1101]. А 26-летний литературовед и будущий специалист по Стругацким – Войцех Кайтох – вопрошал в апреле 1983 года, отзываясь на выход «Осмотра на месте»: «Является ли новый роман давно ожидаемым критиками Лема произведением, которое в критическо-формальной области сравнится с лучшими творениями писателя? Станет ли он инструкцией для научных фантастов по решению проблем, настолько же общепринятой, как и встречающиеся в десятках рассказов лемовские мотивы? Отвечу на второй вопрос: нет, поскольку всякий великий реформатор жанра обогащает концепцию лишь до определенного момента. А дальше он переходит порог, за которым лишь он один способен пользоваться выработанными схемами»[1102]. В свою очередь Стофф увидел в романе, а точнее в его концовке, обреченность рода человеческого, навеки замкнутого в рамках земных общественных структур[1103].

В отзывах на «Осмотр на месте» примечательно то, как легко польские критики пользовались термином «тоталитаризм», который в СССР если и употреблялся, то лишь применительно к фашистским режимам. У Лема же тоталитарное общество было списано с китайского, пусть враждебного Советскому Союзу, но никак не фашистского. Это не помешало польским литературоведам (например, Кайтоху, который скоро сам выехал на учебу в СССР) свободно оперировать понятием «тоталитаризм», да еще на фоне военного положения в собственной стране. То есть в польской пропаганде «тоталитаризм» не считался элементом буржуазной идеологии или чем-то присущим исключительно фашизму, – тем более что ни один обозреватель лемовских текстов и не вспомнил о китайских истоках общества Курдляндии, выдуманного Лемом. Видимо, для них это было несущественно – главное, что писатель обрисовал контуры тоталитарного общества безотносительно к его идеологическим корням. Советская пропаганда в этом вопросе расходилась с польской: для нее тоталитаризм мог существовать где угодно, но не в социалистической стране (даже если эта страна – маоистский Китай).

В 1983 году в Польше переиздали «Провокацию», соединив ее под одной обложкой с новым эссе «Одна минута человечества». Об этом мини сборнике с похвалой отозвался 18-летний поэт Анджей Невядомский, который, правда, счел преувеличением мнение Лема, будто наука недооценивает культурную проблематику смерти, но согласился с ним в том, что философы избегают интерпретировать гитлеризм как часть естественного хода истории, а это неправильно. Заодно Невядомский процитировал высказывание Лема из интервью Роттенштайнеру двухлетней давности: «Самым важным был ответ на вопрос, каким образом вставить в картину двадцатого столетия и в общий ход событий такие страшные вещи, как „окончательное решение еврейского вопроса“ во время II мировой войны. Еще живо оптимистическое убеждение, что эта катастрофа гуманистической мысли была чем-то вроде аномалии, а после войны мы вернулись к нормальной жизни. Я же пришел к выводу, что в действительности это может быть не отступление от правила, а переход к новой эпохе, в которой геноцидные явления будут повторяться или приобретать новый вид, как, например, кровавый терроризм, выступающий под маской идеологии, которая служит лишь предлогом для убийства других людей»[1104].

Аналогичную мысль Лем высказал и в предисловии к книге Бартошевского о Варшавском гетто, вышедшей тогда в ФРГ, о чем с неприязнью вспоминал Роттенштайнер, заодно пройдясь по личным качествам Лема: «Во многих отношениях Лем остался ребенком на всю жизнь. Он часто как ребенок реагировал на критику и на тех, кого считал врагами. Возьмем, например, Вернера Бертеля – его немецкого редактора, которому он многим обязан. Тот обратился к нему с просьбой написать предисловие к книге Бартошевского, а Лем написал нечто, в чем доказывал (как некоторые британские историки, кажется), что немецкие левые, Баадер и т. д., продолжали нацистскую политику и были „детьми Гитлера“. Бертель посчитал, что лучше этого не публиковать, но издатель решил иначе. С того момента Лем смотрел на Бертеля как на врага <…>»[1105].

В январе 1984 года «Жиче литерацке» частично перепечатало интервью Лема австрийскому журналу Falter. В этом интервью Лем заявил, что не верит ни в атомную войну, ни в то, что Советский Союз двинет войска на Западную Европу, но зато допускает, что в случае глобального конфликта европейских союзников будут бомбить американцы (без уточнения причин). Интервьюер задал Лему вопрос о популярной в ФРГ стратегии истощения противника гонкой вооружений и попрекнул «Провокацией», в которой Лем сделал всех немцев ответственными за Холокост. В последнем случае Лем ответил довольно резко, отнюдь не пытаясь оправдываться и смягчать своих слов, а, наоборот, подтвердил свое мнение (довольно смелый поступок, если учесть, сколько денег ему приносили публикации в ГДР и ФРГ). Заодно он пожурил римского папу за приравнивание контрацепции к абортам, хотя и признался в уважении к Иоанну Павлу II (который, к слову, позднее поставит знак равенства уже между абортами и Холокостом – склонность к радикальным сравнениям оказалась еще одной чертой, роднившей поляка-католика с полонизированным евреем-атеистом)[1106].

Между тем и в Польше «Провокация» вызвала немалый отклик. Об этой небольшой книжке написали не только в литературных изданиях, но также и в общественно-политических: «Валька млодых»[1107] и «Жиче Варшавы»[1108]. 42-летний философ Стефан Сымотюк в августе 1985 года разразился огромным текстом на страницах «Месенчника литерацкого», где, отталкиваясь от «Провокации», взялся доказать, что нацисты совершили «коперниканский переворот в антропологии зла»: объявили определенные группы людей носителями неискоренимой скверны, избавиться от которой можно лишь путем уничтожения этих людей, в то время как раньше достаточно было либо подчинить эти группы своей власти, оставив в неприкосновенности их культуру, либо навязать им свою веру. Причины такого явления Сымотюк видел в появлении дарвинизма и расширении знаний о болезнетворных бактериях, что послужило нацистам псевдонаучным обоснованием их действий[1109]. В свою очередь публицист ПАКСа Казимир Каня так сформулировал мораль «Провокации»: «Человек имманентно вовлечен во зло. История вовлечена в искушение тоталитаризмами. Таков диагноз разума»[1110].

В апреле 1984 года в «Одре» начала выходить по частям серия интервью Береся с Лемом (спустя два года целиком изданная в ФРГ), а в «Тыгоднике культуральном» появилось эссе о Леме в рамках цикла текстов о польских писателях. Ян Левандовский – автор эссе – не то чтобы вознес Лема до небес, скорее отдал ему должное, не преминув отметить, что фантаст всегда держал нос по ветру, то есть писал то, что позволяла политическая обстановка, наживался на обмане ожиданий, выпуская сборники с одним-двумя новыми произведениями, а еще перегибал палку с наукообразными терминами в монографиях, вставляя их к месту и не к месту до полной потери смысла. Кроме того, Левандовский предположил, что «Голем» был шуткой над легковерными читателями, поскольку человек не способен создать машину умнее себя самого. Но вывод был полон уважения: «Он, пожалуй, единственный современный польский писатель, который добился полной независимости, стал гражданином мира, но не в смысле какого-то „безродного космополита“, а благодаря своей универсальности. Если искать какие-то сравнения среди современников Лема, приходит на ум только Илья Эренбург»[1111]. Лем оказался в своеобразной компании. Судя по списку, приведенному в газете, героями цикла становились только лояльные писатели либо классики прошлого, поэтому ни одного оппозиционера там не было. Обрадовался ли он такому соседству?

Писатель в это время опять был в Польше. Щепаньский навестил Лемов в новом доме. «Они решили еще два года посидеть в Вене, где чувствуют себя ужасно <…> Сташек в полной безнадеге. Не хотел ехать, не хотел оставаться. Он убежден, что мы не доживем до перемен»[1112].

К этому времени Лем почти закончил новый роман «Мир на Земле» – этакую перекличку с энцикликой «красного папы» Иоанна XXIII Pacem in terris (лат. «Мир на Земле»). И сразу же, не откладывая в долгий ящик, начал писать обещанного Унзельду «Побежденного». Кроме того, Лем настрочил новую статью для парижской «Культуры» – «Положение вещей». В этом тексте Лем обрушился на прекраснодушных западных интеллектуалов, призывающих не вешать на СССР вину за все плохое в мире и вообще стараться договориться с Москвой. Для Лема столь близорукое мышление объяснялось глупостью, и ничем больше. Польшу он назвал «временно усмиренным плацдармом», а режим Ярузельского – «фашизмом с человеческим лицом». «Во время польско-ярузельской войны не дошло до такого кровопролития, как в Аргентине. Но в странах, подобных Аргентине, остается надежда на изменение системы. Там она уже произошла. А у нас такой надежды нет». Отсутствие перспектив Лем, естественно, связывал с давлением Советского Союза: «<…> Москва ненавидит нас всех вместе с генералами и Ярузельским, разница только в силе этой ненависти». Писатель перечислил признаки упадка польской экономики вследствие западных санкций, видя выход из положения единственно в том, что гонка вооружений когда-нибудь станет слишком дорогостоящей, но это произойдет в далеком будущем, поколения через два. А пока оставалось бессильно наблюдать, как Польша гибнет за интересы СССР[1113].

В октябрьском номере парижской «Культуры» вышел еще один текст Лема – «Знаки вопроса». Главными вопросами он полагал состояние советского общества (насколько оно поддерживает диссидентов и недовольно строем?), степень зависимости от Москвы ее сателлитов, возможность остановить гонку вооружений, а также проблему «слон и Польша» (то есть полоноцентризм). Можно ли верить оптимистическому взгляду Владимира Буковского, считавшего, что диссиденты выражают настроения масс, – задавался вопросом Лем, – или лучше доверять пессимистической оценке Александра Зиновьева, писавшего, что покорный homo soveticus – это диагноз подавляющего большинства населения СССР? Анализируя обе эти опции, Лем пустился в сравнение марксизма и нацизма – двух наиболее кровавых, по его мнению, идеологий в истории человечества, из коих вторая более жестокая, зато первая более лживая. «Уже давно подмечено, что необходимым элементом тоталитарной власти является мощный враг <…> Без юдофобии Гитлера нелегко было бы свести всех противников к общему знаменателю, то есть создать образ врага. Усиленно внедряемая ложь помогает объединять массы, а упорное повторение расчеловечивает врага – вплоть до истребительного финала (поэтому те, кто был в III рейхе „диссидентами“, оказывались так называемыми „белыми евреями“, если у них в жилах не текло ни капли „неарийской“ крови) <…> Марксизм как идеология лучше подходит для узаконивания тоталитаризма, чем национал-социализм. Он выглядит более научно, претендует на универсальность, объясняет мировую историю и обещает всем, кроме эксплуататоров, рай на Земле. В марксизме, правда, враг классовый, но тут вступает в дело гибкость понятий. Евреи – враги не по причине „неарийства“, а поскольку они „сионисты“». Лем указывал на трудно искоренимое противоречие в советской политике, заключающееся в стремлении закрыться от мира и одновременно успешно соперничать с НАТО в технологической области, что требует открытости (хотя бы для научного обмена). «Орбитально-спутниковая передача информации будит в Кремле бешенство и страх. Это уже не догадка, а факт». И как раз этот факт склонял Лема к выводу, что Зиновьев не совсем прав: если homo soveticus возобладал в СССР, то зачем глушить западные передачи? Они все равно ничего не изменят. О степени зависимости сателлитов Лем говорил, что этого не знают ни сателлиты, ни Москва. А насчет гонки вооружений пророчил нарастающее отставание СССР в технологиях, ибо жесткая и закрытая система не приветствует инициативности, чему доказательство огромная разница в числе нобелевских лауреатов между СССР и США. Заодно Лем предсказывал, что через 30–40 лет Китай превратится в военную супердержаву, и это лишь добавит проблем Советскому Союзу. Поэтому он полагал недальновидными призывы к новой «разрядке», звучащие в том числе на страницах парижской «Культуры». Будущее же Польши Лем традиционно видел в мрачных тонах. «Любой мыслящий реальными категориями жаждет от власти движений, которые она не может себе позволить. Экономика в упадке. Вопрос внешнего долга не решается. Налицо отток молодежи, особенно рабоче-крестьянской, с важных в цивилизационной гонке факультетов высшей школы, так как автомеханик и столяр зарабатывают в пять раз больше дипломированного инженера <…> Правительство нуждается в профессионалах с высшим образованием и одновременно панически боится всего, что происходит в стенах университетов и политехнических институтов <…> Над всем этим „либералы“ из Политики изощряются в иносказательных поединках с кретинами из Жечивистости, которая общается с призраками и товарищами на Востоке, ибо в стране ее никто не читает…»[1114]

Наконец, в декабрьском номере вышла третья за тот год статья Лема «Психологический фактор», в которой он снова разнес всех сторонников смягчения курса в отношении Советского Союза, чью идеологию назвал «марксизмом-бандитизмом». Заодно Лем подверг критике экономическую линию левых правительств, походя опровергнув собственное утверждение из «Диалогов» о росте безработицы в связи с автоматизацией производства: «Там, где в капиталистических странах приходят к власти социалисты, сразу начинается огосударствление крупной промышленности и банков, после чего все, что приносило доход, начинает приносить дефицит, и „во имя спасения рабочих мест“ правительства субсидируют предприятия из карманов налогоплательщиков. Растет безработица. Зато там, где о таком огосударствлении никто не хочет слышать, а именно в США, число рабочих мест за последнее десятилетие выросло и продолжает расти. Безработица господствует и в США. Безработица имеет слишком много причин, чтобы можно их было охватить одной формулой, которая все объяснит. Автоматизация действительно ликвидирует тысячи традиционных рабочих мест, но она может и создавать тысячи новых мест и должностей. Этому могут способствовать соответствующие правительственные или частные инициативы при поддержке законодательных мер. Соответствующие механизмы можно проектировать». Лем насмехался над «кремлеведами», которые пытались анализировать процессы в СССР, наблюдая за кадровыми перестановками в верхах: «Было время, когда в Польше люди массово рассуждали, какие кадровые изменения происходят или могут произойти в пээнэровском политбюро, поскольку связывали с этим надежды на улучшение своей доли. Те времена давно прошли. Слова, не знаю, в первый ли раз произнесенные одним рабочим верфей во время крупных отставок на фоне августовского рождения Солидарности и звучавшие лапидарно: „Дерьмо осталось прежним, только мухи сменились“, эти слова можно считать позицией народа начиная с того августа <…> Советская система – это не государственный капитализм, не обычная империалистическая держава. Это система самоценной власти ради власти, а поскольку этого нельзя сказать вслух, власть легитимизируется идеологией. А когда идеологический фасад разлетается на куски, как это произошло в Польше в августе, не остается абсолютно НИЧЕГО для оправдания голого насилия над обществом. Собственно, остается только один аргумент – стращать народ советской „братской“ помощью». Лем опять поиздевался над западными аналитиками, особенно над газетой «Цайт», за то, что они оказались не способны объяснить, почему рабочий протест в Польше облачился в христианские ризы, и предсказать, к чему приведут реформы Дэн Сяопина. Между тем все просто, считал Лем: когда господствующая идеология переживает серьезный кризис, массы инстинктивно тянутся к прошлому (например, Сталин во время Великой Отечественной войны принялся возрождать русский патриотизм, а «Солидарность» кинулась в объятия католической церкви), ну а реформы Дэн Сяопина усилят Китай, что только сыграет на руку НАТО[1115].

Столь непримиримый антисоветизм Лема не переносился, однако, на советских людей. Наоборот, писатель жалел их, потому что им пришлось жить при таком гнусном строе. Вот что он писал Урсуле ле Гуин 10 сентября 1984 года: «<…> Ариадна Громова (она потеряла мужа-еврея в Киеве, на Украине, когда немцы убили там всех евреев в Бабьем Яру) <…> умерла от дозы сомниферы. Но я думаю, что, даже если это не было самоубийством, она умерла от печали в одиночестве, так как всех русских или нерусских ее друзей, знакомых и так далее, как, например, Нудельмана, покойный Андропов либо вынудил уехать за границу, либо посадил в какой-нибудь Гулаг. Я не знаю, по какому каналу Нудельман вообще может получать инсайдерскую информацию из СССР, но он сказал мне, что братья Стругацкие живут сейчас только тем, что ПЕРЕВОДЯТ, и их плохое положение ухудшилось после того, как Андрей Тарковский, экранизировавший мой „СОЛЯРИС“ и их „ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ“, но под названием „СТАЛКЕР“, попросил в Италии убежища, и теперь он, конечно, „персона ОЧЕНЬ нежелательная“ и скоро может лишиться советского гражданства. Мне жаль, что я могу сообщить Вам только плохие новости, но это мир, которого я никогда не создавал, и было бы бесполезно, нет, глупо, если бы я объяснял, ЧТО это за мир, в котором мы должны жить. Находясь в Польше, я не мог читать газет, потому что они полны лжи, а здесь я читаю их не без ярости, потому что они публикуют много чуши и сплетен»[1116]. Под стать настроению Лема было и состояние его русского переводчика Нудельмана, который сообщал ему в сентябре 1985 года: «С Россией мои отношения почти прекратились: КГБ, видимо, не нравятся мои здешние занятия, и мои друзья это чувствуют. Когда однажды в Брайтоне я встретился с Кагарлицким на конвенции, он заговорил со мной, только отделавшись от спутников, и то весь разговор свелся к его шепоту: „Осторожней, здесь Парнов, если он увидит, что я с тобой разговариваю…“ Бедный Кагарлицкий: вскоре у него арестовали сына за „марксизм“; правда, выпустили потом, но самого уволили из ГИТИСа <…> Как странно: многие из тех, кто соприкасался с Вашим творчеством в России, уехали в конце концов: вот и Горенштейн, и Тарковский, и даже я на Западе. А бедной Ариадны Громовой нет вообще. И говорят, даже Стругацких выталкивают в эмиграцию»[1117].

В ноябре – декабре 1984 года в письмах Блоньскому Лем, приходивший в себя после очередной операции и принимавший множество лекарств, жаловался на слабость, проблемы с памятью и координацией. Не забывал при этом ругать польские власти, ненавязчиво советуя товарищу почитать статьи Знатока в парижской «Культуре». В марте 1985 года Лем вновь пережил операцию, которая опять, как в 1976 году, вызвала инфекцию. Из больницы он делился с Блоньским впечатлением от прозы Генрика Гринберга (польского еврея, ставшего в 1967 году невозвращенцем): «Средоточием антисемитизма в Польше была Церковь <…> и как же противно читать, что и Вышиньский не знал наверняка, нужна ли евреям для мацы кровь христианских младенцев». Заодно каялся в собственных прегрешениях, сообщая, что жена до сих пор не может простить ему пропаганды коммунизма в «Магеллановом облаке», а также гнусного рассказика «Сон президента», который он в 1955 году отправил Блоньскому в «Пшекруй»[1118]. Эти стычки с Барбарой, видимо, следствие их нередких ссор в то время: жена вынуждена была мотаться на машине по Вене, все организовывать, ее преследовал страх остаться в чужом городе вдовой с ребенком, а ведь рядом никого не было. От всего этого нервы у нее были на пределе. Томаш тоже ужасно страдал от одиночества, находя утешение разве что в школьных успехах[1119]. В свою очередь Лем раздражался не только из-за бесконечных проблем со здоровьем, но еще и потому, что эти проблемы мешали ему лишний раз приехать в Польшу. Барбаре приходилось навещать краковский дом вдвоем с сыном, и всякий раз она сообщала приходившему в гости Щепаньскому, что «Сташек недоволен Австрией». Даже присуждение Лему австрийской государственной премии в области литературы за 1985 год не изменило такого настроения.

Удивительно, но Лем в эти трудные годы продолжал работать как одержимый. В декабре 1984 года он сообщал Блоньскому, что почти закончил очередной роман («Побежденный»), в котором как раз приближается к уничтожению СССР. Однако в феврале 1985 года признался, что финал романа застал врасплох даже его[1120]. Кроме того, в конце 1984 года Лем передал в «Нурт» два эссе, которые написал между делом, работая над романом (одно из них – о вооружениях будущего – почти в неизмененном виде вошло в произведение). Это были рецензии на несуществующие научные работы, написанные в XXI веке: «Принцип разрушения как творческий принцип. Мир как всеуничтожение» и «Системы оружия двадцать первого века, или Эволюция вверх ногами». И хотя «Нурт» почему-то не принял этих статей к публикации (отказали Лему!), они вдохновили 37-летнего критика Ежи Яжембского на масштабный текст о космогонии писателя. По мнению Яжембского, мировоззрение Лема было близко к религиозному, поскольку он тоже допускал наличие некоего высшего разума, вот только этот разум, согласно Лему, не существует извечно, а появляется эволюционно в ходе нагромождения бесчисленных факторов, овладевает законами природы и вырывается за границы бытия, тем самым переживая саму Вселенную. Как зарождение разума, так и его развитие отнюдь не предопределено, и то и другое подчиняется случайному стечению обстоятельств, причем в ходе генезиса разум неизбежно размывает границы между естественным и искусственным, то есть между биологией и техникой (в нашем случае – перестает быть человеческим в силу исчезновения человека). Такой разум и сам может творить другие разумы, при этом не обязательно будет выше их с этической точки зрения[1121].

Через год эссе все же вышли в рамках сборника «Библиотека XXI века» (с добавлением «Одной минуты человечества»[1122]), и тогда на них откликнулся публицист варшавской «Культуры» Лешек Клингер, который тоже отметил фундаментальную для мировоззрения Лема роль случайности в развитии Вселенной[1123]. В том же духе высказался и Анджей Невядомский, который обратил внимание на своеобразное возвращение Лема к концепции Земли как центра Вселенной, поскольку накопление знаний о космосе все больше подводит нас к мысли, что жизнь, а тем более разум уникальны во Вселенной[1124]. В свою очередь Бересь взялся осветить вообще всю псевдопублицистику Лема («Абсолютную пустоту», «Мнимую величину», «Провокацию» и «Библиотеку XXI века») и ее место в литературном процессе[1125]. Позитивно оценили сборник в лодзинской газете Dziennik Łódzki («Дзенник лудзки»/«Лодзинский ежедневник»), где в который уже раз подметили, что Нобелевской премии по литературе в Польше достойны разве что Лем да Парницкий[1126]. А восторженная поклонница Лема – Янина Вечерская – увидела в «Библиотеке XXI века» самое полное воплощение мизантропии писателя, доказательство чему усмотрела в последнем эссе «Одна минута человечества», самом свифтовском во всем творчестве Лема, но не в смысле сатиры, а в смысле ядовитого отношения к человеческой сути. Кроме того, Вечерская подметила, что сборник вступил в спор с утверждениями Эйнштейна: «Бог не играет с миром в кости» и «Бог изощрен, но не злонамерен». Однако эссе Лема «Мир как всеуничтожение» заявляет противоположные вещи: во-первых, бога нет (Эйнштейн же исходил из посылки, что он есть), во-вторых, он играет с миром в кости (хотя его и нет), а в-третьих, игра эта незамысловата, но злонамеренна[1127]. C последним согласился и журналист паксовских «Керунков» Тадеуш Дворак[1128]. А вот в молодежном органе «Валька млодых» неожиданно раскритиковали «Библиотеку XXI века» за неоригинальность, сухость и неувлекательность, и хотя заметка о книге была совсем небольшая, она перевешивала иные рецензии популярностью газеты, в которой ее разместили[1129]. Наконец, в «Одре» самого Лема сделали героем «Библиотеки XXI века», опубликовав рецензию на мнимый сборник трудов по «лемологии», изданный в 1998 году. «Человек с рождения познает окружающий мир. Накопление информации в определенный момент приводит его к неожиданному выводу, что он не понимает творящегося вокруг <…> Таким образом <…> мы приходим к принятию учения Лема. Ведь всегда легче знать, что мы являемся „ошибкой ошибок“ эволюции, возникшей в довольно жутком процессе „творения через разрушение“, что мы скорее злы, чем добры, а наш альтруизм – результат эгоизма вида, что судьба каждого вмещается в среднее арифметическое и что над миром раскрывает когти Его Величество Случай, чем не знать ничего. Стоит при этом помнить, что, несмотря на многочисленные удары по нашему самолюбию, Лем оставил нам разум как высшую апелляционную инстанцию», – написал публицист вроцлавского журнала[1130]. На сборник обратили внимание даже в подпольной прессе, где его с неожиданной суровостью отхлестал Зиманд, обвинивший Лема ни много ни мало в приспособленчестве: дескать, в эссе о системах вооружения XXI века писатель нарочно умолчал об оружии социалистических стран, боясь цензуры. По мнению Зиманда, если бы Лем этого не сделал, эссе в любом случае издали бы, только не 100-тысячным тиражом (тридцатью годами ранее практически тот же упрек бросил Лему Тырманд)[1131].

Лем писал «Побежденного» для издательства Suhrkamp, но в феврале 1985 года его перехватили конкуренты из S. Fischer Verlag, обещавшие автору 100 000 марок аванса. Поэтому Лем сменил название на «Фиаско» и тем самым как бы избавился от обязательства перед Унзельдом. Сомнительный прием, но Лему, очевидно, было все равно, потому что он твердо решил покончить с беллетристикой[1132]. Нудельману он сообщал в октябре 1985 года: «Сейчас Варшава терпит мой статус польского гражданина, которому захотелось жить в Австрии, но мы с женой и сыном каждый год ездим в наш краковский дом летом. Это деликатное положение, сложное, я в Польше „без профессии“, так как не вступил в новый Союз литераторов и вообще никуда, и в Польше продолжают издавать мои книги, но я не намерен ничего публиковать там ни в каких журналах, ни в официальных, ни в Самиздате. Благодаря этому мои книги продолжают выходить по-польски так же, как в ГДР, в ЧССР, в Болгарии и даже, хотя и не по-русски, в некоторых республиках СССР, например в Литовской и в Молдавской… <…> Захотят ли что-нибудь издавать в СССР, не знаю и не берусь предугадать. Сомневаюсь, что захотят печатать первый [роман], „Мир на Земле“, а вот второй („Фиаско“) – не исключено, поскольку он показывает фатальные результаты вооружения, проводимого в космическом масштабе <…> В ГДР весьма спокойно отнеслись к тому, что эти книги еще не вышли в ПНР, а в Москве таких „вольнодумных либералов“ найти будет труднее. Лев Ройтман очень хотел, чтобы я издал что-нибудь у него, но я не могу по двум причинам: потому что это издательство эмигранта из СССР и – что, может быть, важнее, – потому что „Фиаско“ будет издано в Fischer Verlag (финансовое предложение этого издателя было очень выгодное), и это очень разозлило другого моего постоянного издателя (Insel – Suhrkamp Verlag) – доктора Унзельда. Вероятно, в этом году я получу австрийскую государственную литературную премию, жюри единогласно проголосовало за меня, только теперь министр культуры должен это решение утвердить, а потому попрошу Вас месяц-другой этой новости не распространять. Это, конечно, весьма полезно для меня, поскольку в финансовом отношении у меня не все так прекрасно, как выглядит издалека, потому что Австрия – страна дорогая, налоги составляют до 62 % от доходов, а продажа моих книг в последние два года имеет медленную тенденцию снижаться, а тут еще возникают проблемы с переводом, поскольку по-настоящему хороших переводчиков мало и трудно их найти. Правда, общий тираж в двух немецких государствах превысил 5 миллионов, но с того, что БЫЛО, невозможно жить в будущем <…> Мой Боже, уже и Шкловского нет! Судьба покровительствует исключительно прохвостам с политиками во главе»[1133].

К моменту написания этого письма во главе КПСС уже восьмой месяц стоял Михаил Горбачев, объявивший политику «ускорения» и развернувший антиалкогольную кампанию. Лем, как видим, не предполагал, что эти шаги могут быть предвестием больших перемен. Между тем и в Польше что-то начало меняться. 6 ноября 1985 года Ярузельский оставил пост премьер-министра, перейдя на должность председателя Госсовета, при котором образовал Консультативный совет. По его задумке, этот орган должен был укрепить связь с массами, туда даже пригласили умеренных оппозиционеров, но никакого веса он обрести не смог, потому что оказался почти целиком заполнен людьми, связанными с властью. Оппозицию там представляли всего два человека из Общественного комитета примаса, одним из которых был профессор дендрологии Мацей Гертых – сын и единомышленник того самого эндека Гертыха, который в 1976 году рассылал листовки против Комитета защиты рабочих. Лишь через год, когда выпустили последних политзаключенных, началось какое-то оживление: Валенса сколотил Временный совет «Солидарности», а из подполья стали выходить местные отделения независимого профсоюза.

На Рождество 1985 года Лем приехал в Польшу. Щепаньский записал в дневнике: «Сташек отчетливо наблюдает последовательный и решительный план советизации польской культуры, реализуемый, однако, без всякой идеологической перспективы. Просто расчищают поле для группы оппортунистов»[1134]. Группа оппортунистов – это, например, журналисты, которые, по выражению Киселевского, «служили российским интересам лучше, чем сами русские». Публицист «Тыгодника повшехного» перечислил их пофамильно в фельетоне «Мои типы», опубликованном в декабре 1984 года[1135]. Текст Киселевского представлял собой сухой список имен и появился на страницах католического издания как своеобразный протест после запрета цензурой очередной статьи. К этой группе можно было отнести и всегда лояльного властям паксовца Жукровского, который в 1986 году возглавил бойкотируемый литературной оппозицией СПЛ. А еще – Яна Добрачиньского, другого писателя из ПАКСа, которого в свою очередь поставили руководить новым предвыборным блоком во главе с ПОРП, громко названным Патриотическое движение национального возрождения (в точном соответствии с диагнозом Лема режим Ярузельского обратился к традиции, как любая власть, переживающая идейный кризис).

В 1986 году всплыла тема писательских расчетов со сталинизмом, причем опять в мочаровском духе. В начале января подпольная пресса опубликовала интервью 56-летнего поэта и критика Яцека Тшнаделя со Збигневом Хербертом, в котором последний разнес писателей, когда-то внедрявших соцреализм в частности, Конвицкого, Анджеевского и Казимира Брандыса. По мнению Херберта, эта троица всегда руководствовалась конъюнктурными соображениями, – будь то при сталинизме или позже, когда перешла в оппозицию.

Интервью наделало много шума, но то было лишь начало. Тшнадель встречался с Хербертом в рамках подготовки книги «Домашний позор», в которой были собраны его беседы с работниками литературного цеха на предмет «гегелевского искушения» коммунизмом. Книга вышла в том же году, ее синхронно выпустили издательство парижской «Культуры» (за границей) и NOWA (в польском подполье). Тшнадель, сам бывший член ПОРП, сумел вызвать коллег на откровенность, обещая вдумчивый и обстоятельный разбор мировоззрения тогдашней интеллигенции, но вместо этого предпослал книге введение, в котором по сути обвинил Ворошильского, Анджеевского, Брауна, Стрыйковского и других в беспринципности. Было там и интервью со Щепаньским, который, в отличие от интервьюера, не стал никому предъявлять счет, а, напротив, с пониманием отнесся к тем, кто участвовал в сталинской пропаганде: «<…> Как большинство так называемых интеллигентов, я входил в тот период с комплексом навязанной вины в том, что принадлежу к некогда привилегированной социальной группе, а тут происходит нечто такое, часто пугающее, несовершенное, отвратительное, но в целом осуществляется акт социальной справедливости. Думаю, тогда это было всеобщее ощущение. Поэтому мне кажется, что не исключена была возможность перехода на ту сторону людей не только моего поколения, но и моего покроя, если бы это делалось умнее и хитрее»[1136].

Между интервью с Хербертом и выходом книги Тшнаделя журнал «Поэзия» выпустил два специальных номера, посвященных собраниям поэтической секции СПЛ во времена сталинизма, причем опять же представил в черном свете кое-кого из позднейших диссидентов, но теперь уже не за прославление коммунизма при Сталине, а за отказ от прежних взглядов, что, по мнению главного редактора журнала, опозорило их в глазах читателей, ибо свидетельствовало о лицемерии (конкретно он заклеймил Важика, Конвицкого, Ворошильского и Казимира Брандыса). Еще жестче, даже скандально высказался заместитель главного редактора, 43-летний поэт и драматург Богдан Урбанковский, который заявил, что после войны в польскую культуру вошли чуждые ей евреи. Это было чересчур даже для власти. Урбанковского и его шефа сняли с должностей, а первого еще и разнесли на страницах «Трыбуны люду» как наследника эндеции[1137].

Лем тоже поучаствовал в дискуссии, хотя и заочно. В начале 1987 года он получил премию Южиковского, которую вручали в Нью-Йорке за лучшие переводные работы с польского на английский. Лем не полетел в США, но отправил письмо в фонд Альфреда Южиковского (польского эмигранта-автопромышленника, создавшего в 1960 году награду своего имени), в котором среди прочего коснулся вопроса вовлеченности польских писателей в сталинскую пропаганду. Лем честно признался, что в своих прокоммунистических романах и рассказах «писал о том, во что верил, о будущем, которое казалось достижимым <…> Разумеется, литература не знает смягчающих обстоятельств, и если кто-то вел себя глуповато, это не прибавляет чести ни ему, ни его произведению. Не остается ничего другого, как учиться на собственных ошибках и не повторять их». Этот текст частично перепечатала варшавская «Культура» – очевидно, в рамках неутихающей кампании по дискредитации все тех же диссидентов, которые когда-то были сталинистами[1138]. Лем обратился к тем годам, возможно, еще и потому, что в «Фиаско» использовал фрагмент из рассказа «Хрустальный шар»: о том, как конкистадоры наткнулись на термитники и сгинули в погоне за золотом. Постфактум можно было это воспринять как намек на концовку романа, где воскрешенный Пиркс обнаружил на Квинте нечто похожее и тоже погиб. Но думал ли Лем об этом уже тогда? Ведь он сам признавался, что финал застал его врасплох. Канделю в сентябре 1985 года Лем написал, что ввел в роман фрагмент из рассказа для иллюстрации неудачи тяжелого похода[1139]. Но почему именно из «Хрустального шара»? Неужто Лем не мог выбрать для этого какое-нибудь известное произведение другого автора?

Дело в том, что он вообще имел обыкновение возвращаться к старым идеям, воплощая их на новый лад. Ранее он сделал так в «Насморке» и «Осмотре на месте», да и в «Фиаско» этот прием не ограничился «Хрустальным шаром»: ледяное кольцо вокруг планеты, созданное с помощью искусственно выброшенной из океанов воды, Лем описал еще в первом издании «Диалогов» (и, кстати, так нигде и не объяснил, зачем это нужно). Сюжетная интрига – навязывание контакта инопланетянам, не жаждущим этого, – тоже не нова, Лем использовал ее еще в «Человеке с Марса». А о «Хрустальном шаре» он вспомнил, вероятно, после ознакомления с «Дневником 1954» Тырманда, изданным в 1980 году[1140]. Что интересно, скоро Лему пришлось вспомнить и о других своих полузабытых произведениях, поскольку в тот момент он готовил два сборника старых рассказов – для Польши и ФРГ. Первый вышел в 1988 году, второй – через год.

«Дневник 1954» Тырманда увидел свет в Лондоне. На родине произведения эмигрантов находились под запретом. Да и вообще обстановка в стране оставляла желать лучшего. Щепаньский записал 4 апреля 1986 года: «Атмосфера все более тяжелая. Снова избиения, совершенные „неизвестными“ (среди прочих – сына Вальдемара Хростовского). В тюрьме избили Фрасынюка. Атака на Церковь, затеянная Урбаном. Пока ни малейшего просвета»[1141]. 29 июля – 3 августа 1986 года прошел X съезд ПОРП. «Апофеоз победы над „Солидарностью“, однозначно определяемой как „империалистическая агентура“, – фиксировал Щепаньский. – Снисходительные акценты понимания для „одурманенных“, которые протестовали против извращений политики предыдущего руководства. Одновременно угрозы, обещания беспощадно бороться с остатками контрреволюции. Единственное утешение – это инстинкт истории. Сохраняется перспектива будущего, которое принесет беспристрастные оценки»[1142].

Как раз в 1986 году в венскую квартиру Лемов заглянул Найдер, заочно приговоренный в Польше к смерти по обвинению в сотрудничестве с ЦРУ. До того к Лемам не раз наведывались знакомые – Блоньские, Щепаньские, Бартошевские, Мрожек[1143]. Всякий раз это был настоящий праздник. Иногда заглядывали австрийские и западногерманские журналисты, однажды приехал театральный режиссер из ФРГ Фридрих Майер-Эртель, обсуждавший с Лемом постановку оперы «Кибериада» (предпремьера состоялась 16 мая 1986 года в Вуппертале)[1144]. Но, в отличие от всех других гостей, встреча с Найдером не сулила ничего хорошего. Лему запросто могли отрезать пути на родину. Поэтому приезд создателя Польского соглашения за независимость держался в тайне. Именно после него Лем впервые рассказал сыну, что сотрудничает с парижской «Культурой». И раз уж Томаш все узнал, писатель сразу посадил его редактировать свои статьи, чтобы никто не догадался об авторстве. Томаш вспоминал, что характерной чертой отцовского стиля было частое использование архаичных выражений, взятых из трилогии Сенкевича[1145]. Не всегда удавалось их вычеркнуть – слишком уж Лем к ним прикипел.

В Австрии тоже происходили неприятные для писателя вещи: в июне 1986 года жители страны избрали президентом бывшего генсека ООН Курта Вальдхайма, у которого перед тем обнаружилось нацистское прошлое. Австрийцев это не смутило, а вот Израиль сразу после выборов отозвал посла из Австрии. В ноябре того же года добилась большого успеха на парламентских выборах ультраправая Австрийская партия свободы. Лем был вне себя. 27 июня 1986 года Щепаньский записал в дневнике: «Приехали Лемы. Сташек более тревожный, похудевший и полный презрения к положению в Австрии и ФРГ. Полагает „зеленых“ инкубатором нового фашизма»[1146]. «Зеленые» как инкубатор нового фашизма – это было продолжение той идеи, которая заставила Лема приравнять левых террористов к нацистам. Он, когда-то веривший в коммунизм, теперь испытывал аллергию к любой левой идее (кроме права на аборты и контрацепцию). Так, в октябре 1987 года Лем отказался выступать в Мюнхене с лекцией о будущем, когда узнал, что перед ним запланирована речь феминистки и одной из руководительниц партии «зеленых» Ютты Дитфурт, заявившей как-то в бундестаге, что теракты менее вредны для общества, чем действия правительства.

Летом 1986 года Лем написал еще несколько статей в парижскую «Культуру». Первый текст под названием «Урок катастрофы» вышел в июньском номере и был посвящен аварии на Чернобыльской АЭС, из которой писатель сделал вывод, что СССР, оказывается, не готов к атомной войне. Лем снова рассуждал о коммунистическом тоталитаризме, на этот раз сделав акцент на его мистической сути: этот строй, по его мнению, так заточен на строительство рая, что чувствует свою ответственность за природные и техногенные катастрофы и потому скрывает их. При этом, как писал Лем, тоталитаризм лишил своих граждан чувства ответственности, ибо отнял гражданскую инициативу, сам же не способен быстро реагировать на неожиданные беды – отсюда бардак при ликвидации последствий аварии. «Не для того, чтобы обругать советских граждан, а лишь ради того, чтобы показать то положение, в котором они живут, нужно сказать, что более шестидесяти лет Гулага, КГБ, чисток, убийств и прочей „идеологической работы“ довели коллективную ментальность этого общества до оскотинивания». Заодно Лем еще раз прошелся по европейским и американским пацифистам, не понимающим сути СССР, но теперь добавил к ним и противников мирного атома[1147]. В июльско-августовском номере Лем вновь разразился проклятиями по адресу европейцев и особенно немцев, теперь уже за их близорукий антиамериканизм. В своем запале писатель зашел так далеко, что объявил, будто немцы преследуют американцев, как когда-то евреев. Кроме того, Лем еще раз обрушился на Советский Союз в связи с чернобыльской катастрофой. «Пропагандистская машина Советов, которая куда больше геббельсовской, ведет себя типично при встрече с неприятной неожиданностью. Сначала замалчивает неприятность сколько можно, затем переворачивает ее с ног на голову, чтобы возложить вину на Запад, а в третьей фазе неприятность, вставленная в идеологическую раму и декорированная подвигами советских людей, переносится в музей революции в качестве памятника светлого будущего как триумфальный экспонат, посвященный идеальной системе и ее строителям <…> Марксизм – это раздутая до степени идеологии ненависть. Россия так и не простила Европе ее богатства и счастья <…> Огромное число идиотов в Европе и Америке надеялось, что Горбачев исправит советскую экономику. Бедные дурни, если ему это удастся, то за ваш счет и за счет вашей безопасности»[1148]. В ноябре Лем написал письмо Эве Липской, пройдясь уже по французским и американским властям: «<…> Идиот Миттеран по амнистии выпустил всех лидеров „Прямого действия“, которых посадили во Франции в 1980 году, и они теперь с приклеенными бакенбардами швыряют столько бомб, сколько хотят, и стреляют в разных VIP-ов, а другой старый дурень, Рейган, продавал оружие Хомейни; мир полон кретинов, держащих его судьбу в своих руках <…>»[1149].

Одним из немногих друзей Лемов в Вене был польский священник Станислав Клюз – бывший иезуит, выпускник филфака Ягеллонского университета, одно время активно публиковавшийся в «Тыгоднике повшехном». В австрийской столице он жил уже двадцать лет, возглавляя духовную миссию при одном из вузов. Благодаря его посредничеству в 1985 году в Вену сумела приехать Янина Вечерская, чьими статьями о собственном творчестве восторгался Лем. Она прочла в Венской литературной академии доклад о теологических аспектах прозы польского фантаста[1150]. Знаменательная тема! Хотя Лем и оставался атеистом, в его произведениях то и дело звучала католическая нота. Иногда это казалось даже неуместным – например, в «Фиаско» одним из членов межзвездной экспедиции необъяснимым образом выступает нунций Святого престола. Сам Лем говорил, что придумал этого персонажа под впечатлением от романа Барона Корво (Фредерика Рольфа) «Адриан Седьмой»[1151]. Но зачем экипажу, отправленному для установления контакта, нужен представитель Ватикана? Судя по всему, нунций как выразитель новозаветной морали понадобился Лему для противопоставления неумолимо рациональному бортовому компьютеру, красноречиво названному GOD (БОГ), чья стратегия, безукоризненно следующая теории игр, доводит мирную экспедицию до массового истребления аборигенов. Вообще роман битком набит аллюзиями на религию – не только христианскую (ангел-благовестник Гавриил, Всемирный потоп, огненный дождь над Содомом и Гоморрой), но и античную (миф об Орфее и Эвридике). «Теологичность» творчества Лема отметил и Сымотюк, когда стал анализировать сборник 1988 года «Темнота и плесень» (не подозревая, видимо, что он состоит из ранних рассказов). «Мышление Лема являет собой замкнутый круг „антитеологического“ воображения, не вырвавшегося из пространства теологии» (в том смысле, что каждое отдельное бытие человека или вещи способно формировать нечто большее, чем оно есть, а совокупность таких бытий формирует что-то совершенно иное – как компьютер не сводится к набору деталей, из которых он состоит. Отсюда легко перекинуть мостик к сверхразуму – вот и «теологичность»)[1152]. С Сымотюком не согласился 29-летний журналист Кшиштоф Копка, который выпустил в конце мая 1987 года большой материал о взглядах Лема на науку, сделав вывод, противоположный и позиции философа, и старому выводу Климовича с Жукровским: «У Лема нет познавательного оптимизма восемнадцатого века, он не верит в утопию, его рационализм осознает, что опирается на нечто, уже не являющееся рациональным, а его скептицизм жаждет недостижимого, ибо несуществующего, – Абсолюта»[1153]. Вот он, эффект псевдопублицистики Лема 1970–1980-х!

Пожалуй, никогда Лем не был так близок к церкви, как в 1980-х. Причиной тому была, однако, не схожесть мировоззрений, а неколебимо антикоммунистическая позиция епископата и особенно роль Иоанна Павла II в поддержке таких настроений в обществе. Для Лема понтифик был не только главой римско-католической церкви, но и старым знакомым, хотя и шапочным. Наверняка подкупали его и примирительные жесты понтифика в отношении евреев. Вряд ли Лем знал тогда, что Войтыла перешагнул порог синагоги еще в 1969 году. Зато второй визит туда римского папы в апреле 1986 года освещал весь мир. Это была сенсация: никогда еще римские первосвященники не заглядывали не то что в синагогу, а даже в еврейский квартал Рима. Для Лема, который снова и снова возвращался мыслями то к Холокосту, то к польскому антисемитизму (вспомним проницательный отзыв Климовича на «Высокий Замок»), этот шаг был особенно важен.

Иоанн Павел II посетил римскую синагогу, когда набирал силу конфликт между монахинями-кармелитками и еврейской общественностью из-за помещения старого театра возле Аушвица. Монахини задумали создать там монастырь в память убиенных в концлагере, что вызвало сильное недовольство иудеев во всем мире, усмотревших в этом стремление «крестить» жертв Холокоста. Поступок понтифика и страсти вокруг театра сподвигли другого знакомого Лема – Яна Блоньского – разместить в январе 1987 года на страницах «Тыгодника повшехного» статью «Бедные поляки взирают на гетто», которую редколлегия еженедельника спустя годы назвала «самой важной статьей в истории» газеты[1154].

Блоньский начал с объяснения смысла стихотворения Милоша «Campo di Fiori», написанного в 1943 году: на площади, где сожгли Джордано Бруно, почти сразу возобновились веселые гуляния и бойкая торговля – так же и поляки радовались жизни, не обращая внимания на пылающее рядом гетто, пепел которого долетал до людей на каруселях. Казалось бы, что поляки могли поделать? Не они ведь уничтожали гетто. Вдобавок они сами тогда находились под чужой властью. Блоньский учитывает этот аргумент и приводит массу других, в форме диалога между поляком и его обвинителем: «Есть поляки-антисемиты, есть филосемиты, есть такие, которым все равно, и таких все больше. – Разумеется, есть разные поляки, но я спрашиваю о большинстве. Поляки всегда считались антисемитами, это не может быть случайностью. – Как это всегда? Ведь в то время, когда Англия, Франция, Испания выгнали евреев, те нашли убежище именно в Польше! – Да, но это было давно, в Средние века, тогда евреями везде гнушались, но с середины восемнадцатого века в современной Европе всегда были проблемы с польской нетерпимостью. – Так ведь с конца восемнадцатого века никакой Польши не существовало! – Но было польское общество, в котором евреи не могли найти себе места. Почему? – Мы тогда пребывали в неволе и должны были думать о себе. – Именно. Почему вы не думали о себе вместе с евреями? – Их было слишком много. У нас не было школ, судов, учреждений. Евреи даже не говорили по-польски. Предпочитали учить немецкий, русский… Но просвещенные люди призывали к ассимиляции, старались сблизить евреев и поляков! – А почему не наоборот? Почему евреи не могли остаться евреями? Вы устраивали погромы. Разве не известно почему? – Первые погромы были на Украине, их устраивала царская полиция… – Когда вы получили независимость, участь евреев совсем не улучшилась. Наоборот, антисемитизм становился все более ядовитым… – За двадцать лет невозможно переделать общество, а кроме того, разве по всей Европе тогда не было так же? После первой войны мы приняли евреев из России, после 1934 года – из Германии… – Может, это и правда, но вы относились к евреям как к гражданам второго сорта. А во время войны вы спасли очень немногих. – Есть в Израиле место памяти тех, кто спасал евреев, тридцать процентов фамилий там польские! – Но процент спасенных евреев был в Польше низкий, самый низкий в Европе относительно всего населения страны. – В 1942 году в Варшаве на восемь поляков приходились четыре еврея. Как восемь могут спасти четверых? – Как раз поляки выявляли евреев и выдавали их немцам. Или полиции, которая ведь была польская… – В любом обществе есть бессовестные люди. Вы не представляете, какова была немецкая оккупация в Польше! За укрывательство одного еврея расстреливали целые семьи с детьми! – Конечно, так было, но за конспирацию тоже жестоко карали, а все этим занимались. Евреи не хотели оставаться в Польше… – Им тяжело было жить среди воспоминаний. – Им тяжело было жить среди поляков, которые не хотели возвращать им магазины, квартиры, угрожали, убивали… Вы не слышали о погромах в Кракове, в Кельцах? – Погром в Кельцах был политической провокацией. – Ну и что? Если провокация и была, то пала на подходящую почву. Десять тысяч провокаторов? – Евреи часто гибли не за то, что были евреями, а за то, что были коммунистами. – А в 1968 году покидали Польшу тоже потому, что были коммунистами?» Приведя этот типичный диалог, Блоньский обратился к другому стихотворению Милоша, также написанному в 1943 году, – «Бедный христианин взирает на гетто». В нем переданы мысли христианина, лежащего среди убитых евреев и больше всего на свете боящегося, что его как необрезанного примут за одного из «помощников смерти». То есть он, сам жертва немцев, страшится, что в будущем его посчитают их пособником. Именно этот страх, по мысли Блоньского, и движет поляками, отрицающими какую-либо вину перед евреями. Тут-то он и привел в пример римских пап – Иоанна XXIII и Иоанна Павла II, – которые просили прощения за грехи христиан перед евреями, не стараясь оправдать христиан историческими обстоятельствами и чем-либо еще. «<…> Нужно признать, что именно в Польше антисемитизм был – особенно в XX веке – наиболее назойливым и ядовитым… Довел ли он до соучастия в геноциде? Нет. Когда читаешь, что о евреях писали перед войной, когда открываешь, сколько ненависти было в польском обществе, можно лишь удивляться, что за словами не последовали действия <…> Но от вины нас это не освобождает»[1155].

Прочтя это, Лем, очевидно, понял: лед тронулся. Если цензура допустила публикацию такой статьи, а потом на автора и редколлегию не обрушились громы и молнии, как на польских прелатов в 1965 году за примирительное послание немецким коллегам («Мы прощаем и сами просим прощения»), – значит, власти разжали хватку. И действительно, в том же январе, когда Блоньский опубликовал свое эссе, Валенса встретился с заместителем госсекретаря США Джоном Уайтхедом, а в Москве пленум ЦК КПСС объявил перестройку управления экономикой и провозгласил политику гласности. И опять же одним из показателей новой оттепели стали шаги навстречу церкви. Примас Глемп дал интервью «Литературной газете», Советский Союз посетили мать Тереза и архиепископ Манилы Хайме Син, а Иоанн Павел II совершил третье паломничество в Польшу. СССР захлестнул вал запретной еще недавно литературы, Валенса же в сентябре провел встречу с вице-президентом США Джорджем Бушем – старшим, а в следующем месяце сформировал общепольский исполком «Солидарности».

В 1987 году у Лема вышли в Польше два новых романа и книга интервью, которые он дал Бересю. Кшиштоф Ментрак, печатая заметку о последних публикациях писателя в популярнейшей ежедневной газете «Экспресс вечорны», озаглавил ее просто – «Год Лема»[1156], а в столь же популярной «Жиче Варшавы» другой публицист охарактеризовал происходящее как «подлинный фестиваль книг Лема»[1157]. Директор «Выдавництва литерацкого» Куж готов был даже напечатать одну из книг Щепаньского, к которому испытывал неприязнь, лишь бы Лем в обмен на это подписал с издательством еще один договор, но Лем не пошел ему навстречу. Щепаньский, конечно, ценил такое отношение, но но все же должен был признаться в дневнике после прочтения книги интервью Береся с Лемом: «<…> Не могу собраться и сказать ему (Лему. – В. В.), что меня приводит в замешательство его абсолютная уверенность в собственной правоте во всем»[1158].

«Жиче Варшавы» одной из первых уведомила о выходе «Мира на Земле», как обычно, 100-тысячным тиражом[1159]. Однако отзывы были средние. В «Штандаре млодых» написали о романе: «<…> С грустью приходится констатировать, что абсолютное большинство интеллектуально привлекательных идей в этом произведении второй свежести. Захватывающая картина эволюции вооружений в ближайшие 50 лет – от мамонтоподобных и страшно дорогих до дешевых, мелких и умных – целиком взята из „Библиотеки XXI века“. А неожиданный финал игры между человечеством и его арсеналами, выведенными на Луну, списан с „Футурологического конгресса“ того же автора. Удивляет также не встречавшаяся ранее у писателя непоследовательность в фабуле»[1160]. Кшиштоф Копка тоже высказал Лему упрек в неоригинальности, а еще в том, что все заявления об упадке культуры на Земле ближайшего будущего не находят подтверждения в романе: сказано, например, что роботы вытеснили людей из медицины, но все психиатры, с которыми советуется Ийон Тихий, – люди[1161]. В свою очередь Анна Насиловская в «Твурчости» подчеркнула диалектику Лема: «Каким был бы мир без вооружений? Роман ставит диагноз, что в нем господствовало бы благосостояние, которое привело бы к инфантилизации общества и стиранию культурных рефлексов <…> Чтобы цивилизация не вырождалась, ей, стало быть, нужны вооружения, а культура оказывается функцией агрессивной стороны общества <…>»[1162]. А вот 39-летний писатель Яцек Натансон увидел в произведении Лема удачное сочетание романа с эссе, философским трактатом и гротеском (та самая непоследовательность в фабуле), отметив явное влияние языка Гомбровича. Но и он констатировал, что роман оставляет впечатление небрежно написанного, поскольку слишком часто использует пассивный залог, нехарактерный для польского языка, а некоторые фразы выглядят калькой с немецкого и английского[1163].

В феврале 1987 года Лем написал новый текст для парижской «Культуры» – «Должны ли мы желать успеха Горбачеву?». Тряхнув стариной, он придал статье вид разговора между Оптимистом и Пессимистом – точь-в-точь как в «Диалогах» (так что знавшие его творчество легко могли угадать автора). И так же как в его первой монографии, беседа велась в формате «ученик – учитель»: Оптимист задавал вопросы, а Пессимист подробно отвечал. Устами последнего Лем выразил убеждение, что демократичность Горбачева – игра напоказ для новой разрядки, ибо холодная война губит советскую экономику. «Советы сейчас – первая или вторая (никто не знает точно) военная держава мира, и больше НИЧТО. Парадоксально, что вне военного измерения у них нет ни экономического, ни культурного, ни организационного, ни идеологического потенциала. Их мнимая привлекательность частично проистекает из обычного обмана, когда, например, жестокая экспансия, как в Афганистане, объясняется „освободительной миссией“, в которую никто не верит <…> В Советах не многое изменилось со времен Лазика Ройтшванеца (персонаж романа И. Г. Эренбурга „Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца“. – В. В.). Я имею в виду разведение тысяч кроликов в отчетах без реальных кроликов. Вроде бы в СССР до сих пор работает отдел в Министерстве транспорта, который занят поиском поездов, которые куда-то запропастились. Уровень советской медицины, а также ее технической базы и лекарств ужасен. Впрочем, немалая часть промышленной базы устарела в сравнении с Японией или с Западом. Производительность труда очень низкая». Лем отдавал должное Горбачеву, который вынужден идти на ощупь, реформируя систему, которой до него так глубоко никто не реформировал: «<…> Он пытается усовершенствовать систему, делая вид, что совсем ее не меняет». Югославский опыт, который советское руководство взяло на вооружение, по мнению Лема, до добра не доведет, так как, во-первых, не довел уже саму Югославию, где налицо экономические проблемы и межнациональная напряженность, а во-вторых, у СССР куда больший масштаб, а значит, ему следует ориентироваться скорее на Китай – например, упразднить колхозы и совхозы, а еще отпустить цены, ибо без этого конкуренция между предприятиями превращается в фикцию. Лем пророчил Горбачеву проблемы не только с советским партаппаратом, но и с руководствами стран-сателлитов, не все из которых были в восторге от перестройки. «Едва ли те, кто после 1968 года сажал в тюрьму за слово „реформа“, вдруг проявят к ней симпатию (в Праге пишут не о „реформах“, а о „реконструкции“ экономики: табу на некоторые слова обнаруживает связь марксизма с магией)». Заканчивалась статья традиционной критикой левых на Западе: «Капиталистическая демократия – это сосуществование групп с противоречивыми интересами, и если некоторые из них отказываются идти на компромисс, то подрывают демократию. Так вели себя, например, английские профсоюзы, толкая Англию к пропасти, пока „железная леди“ законодательно не ограничила их полномочий. Другая общественная сила, стремящаяся к экстремистской утопии, – это Зеленые в ФРГ»[1164].

В этом тексте Лем был настроен еще очень скептически по отношению к советским реформам. Но уже в начале лета его настроение поменялось. 2 июня 1987 года он писал Нудельману: «Тем временем много важного происходит в СССР, и я это ощущаю на себе. Я был вынужден, так меня торопили, дать телеграфное согласие на печать перевода „Футурологического конгресса“ журналу „Иностранная литература“, а неделей раньше некий Душенко звонил сюда из Москвы, чтобы получить разрешение на печать моего „Vernichtungprinzip“ – это одна из трех рецензий выдуманных книг XXI века – в „Природе“. Но что еще важнее, два дня назад я получил письмо инициативной группы писателей, фамилии класса Айтматова, которые хотят основать первое частное – кооперативное – издательство; поскольку у них нет денег, особенно на пересылку за границу, просят меня о бесплатном разрешении! И что же, едва я написал им, что согласен, только, наверное, нужно будет формально оформить это через ВААП, как получаю письмо от Виргилиюса Чепайтиса из Вильнюса, Вы должны его знать, о том, что переиздают „Солярис“, „Непобедимого“, что хотят издать „Фиаско“, хотя польского издания еще и нет, должно выйти в августе»[1165]. Лем, который только и думал в эмиграции о деньгах, соглашался издаться бесплатно! Вот что значил для него советский читатель! Все-таки при всей его любви к материальному успеху Лем мог иногда пренебречь мамоной. «В СССР я снова ужасно Модный, – радовался он в октябре того же года в письме Липской, – у меня издают „Фиаско“, „Футурологический конгресс“, „Мир на Земле“ и до фига другого материала». Он также сообщал, что в ФРГ у него вообще публикуют все подряд, не глядя – «чем примитивней, тем лучше», – так что, раз такое дело, он решил монетизировать свои ранние вещи, которые постыдился бы переиздавать в странах советского блока: «Какой же я был глупец, что верил в Запад!»[1166] Видимо, в связи с этим Лем в мае 1987 года обратился через польскую прессу за помощью в розыске рассказов «Трест твоих грез» и «План „Анти-Фау“». И вскоре какая-то жительница Ольштына откопала их в стопке старых газет[1167].

Но вот, наконец, в Польше опубликовали «Фиаско», и вновь пошли упреки в самоповторах и схематичности персонажей. В таком духе высказался обозреватель органа Союза сельской молодежи Zarzewie («Зажеве»/«Угольки»), отдав, впрочем, дань лемовской эрудиции[1168]. Холодно высказался о «Фиаско» и Вечорковский: книга, на его взгляд, производила впечатление искусственно слепленных кусков, была скучна и банальна, вдобавок Лем нарушил в ней правила жанра: «В „Фиаско“ неизвестно кто, неизвестно зачем, неизвестно как»[1169]. В свою очередь Копка увидел в «Фиаско» обреченность, а точнее, тщету любой попытки вторгнуться в Неведомое, доверяясь своей технологической мощи: будь то ледяные леса Титана, непокоренные просторы Мезоамерики или инопланетная цивилизация, человек, положившись на технику, неизбежно гибнет[1170]. «Путешествие землян к далекой планете кончается фиаско, зато роман Станислава Лема – это полный писательский успех», – написали в варшавской «Культуре»[1171]. В том же еженедельнике 57-летний философ-марксист и религиовед Ежи Ладыка опубликовал в октябре 1987 года большое исследование о литературных корнях и мировоззрении Лема[1172]. Одновременно Невядомский в «Жиче литерацке» проследил эволюцию взглядов Лема на человечество, повторив свой тезис, что фантаст наряду с Тадеушем Ружевичем – наиболее рьяный польский катастрофист, чему свидетельство – только что вышедшая книга интервью и роман «Фиаско», который словно бы опровергает его же «Непобедимого», где ученые, как известно, отказались от мысли уничтожить планету. «<…> С каждым годом Лем становился все более последовательным катастрофистом. Еще в дискуссии над „Суммой технологии“ он отрицал свой катастрофизм, хотя там его обвиняли в другом: в неверии в познавательные способности человека и в убеждении, что мы не сумеем везде и всюду все выяснить сами, а будем нуждаться в помощи големовских мозгов. Теперь Лем отрицает „высшие“ ценности и не верит в здравый смысл человека, в его адаптивные способности, в терпимость и в уважение права на жизнь, в то, что инстинкт самосохранения окажется сильнее агрессивности. Лем заявляет, что культура исказила картину мира и смирилась с существованием механизмов, которые приведут ко всеобщему истреблению, а этика и мораль – пустые слова, этикетки, за которыми нет ничего, кроме оправдания насилия и преступлений»[1173]. О лемовском катастрофизме написали и в «Слове повшехном»: «Взгляд Лема на природу человека, на человечество пронизан скептицизмом, пессимизмом, неверием в возможность этического прогресса. Катастрофическая картина будущего рождается из того факта, что этически незрелое, инфантильно легкомысленное человечество, толкаемое инстинктом агрессии, получило в свои руки орудия, столь мощные, что способно уничтожить себя и всю планету»[1174].

Противопоставил «Фиаско» «Непобедимому» и Орамус, который, правда, заявил, что декорациями и литературными приемами (доскональным описанием всех явлений) последний роман напоминает утопические произведения Лема – «Астронавтов» и «Магелланово облако». «Раздражает отсутствие женщин на борту (причины подробно объясняются), искусственность ученых, взятых каждый от одной национальности, и даже описания феномена невесомости разят нафталином, ибо сегодня о невесомости знает (или должен знать) любой школьник». В появлении беспрецедентного для Лема героя – католического монаха – Орамус увидел дрейф писателя от агностицизма к вере, но и тут «Лем не избежал перегиба в другую сторону: если доминиканец, то сыпет латынью, которой все бегло владеют (и это во времена, когда и английский может превратиться в мертвый язык)». А мораль романа, согласно Орамусу, следующая: походя расправляясь с одним из фундаментальных мифов научной фантастики – проблемой контакта, – Лем доказывает, что, «если кто, идя с мирными намерениями, припасет пистолет, тот лжет и обманывает сам себя, говоря, будто берет его для безопасности, не собираясь использовать. Когда взял и приземлился, то уже использовал и убил»[1175]. В переизданном тогда же «Возвращении со звезд» Орамусу также бросилось в глаза отсутствие женщин на борту и вообще уход от темы секса. Он написал об этом с обезоруживающей прямотой (что тоже можно считать знаком новых времен): «Представьте себе здорового 40-летнего мужчину, который после десяти лет, проведенных в коробке, мечтает не о девке, а о познании, а в течение этих десяти лет думал не о сексе, а о математике. Это что-то неслыханное! На таком корабле, как „Прометей“, с двенадцатью здоровыми мужчинами на борту и без единой женщины должен множиться секс втроем, вчетвером и впятером – разумеется, в мужском издании. Лем скромно умалчивает о тридцати восьми способах самоудовлетворения, изобретенных экипажем в скучные вечера, а Эл Брегг ни словом не упоминает о том, как они вчетвером схватили младшего навигатора Здыба с устами сладкими, как малина, и пользовали его по очереди»[1176]. Лем, конечно, слышал такие упреки и раньше, почему и вставил разъяснение этого момента в «Фиаско». Однако когда на следующий год вышел сборник его старых рассказов «Темнота и плесень», неугомонный Сымотюк тоже поставил ему на вид отсутствие женских персонажей[1177].

Весной 1987 года Томаш Лем сдал школьные экзамены, и семья решила возвращаться в Польшу. Однако астматик Томаш заболел, из-за чего ему пришлось начать изучение теоретической физики не в Принстоне, как он собирался, а в Вене, родители же остались в Австрии еще на полтора года[1178]. Летом писатель приезжал в Краков, но на Рождество Барбара опять вынуждена была наведаться в Польшу одна. В ноябре 1987 года Лем отправил в парижскую «Культуру» очередной текст, куда более оптимистический, чем предыдущие. В нем он опять отстаивал мысль, что демократия способствует развитию науки, в то время как тоталитаризм его тормозит, отпускал дежурные шпильки по адресу соглашателей на Западе, вновь сравнивал советский коммунизм с Третьим рейхом, но внезапно брал граждан СССР под защиту от обвинений Александра Зиновьева: по мнению Лема, начавшееся общественное движение в СССР показало, что духовная жизнь советского общества была похожа на газ под давлением – как только вентиль немного открутили, «газ» начал распространяться во все стороны в виде низовых инициатив[1179]. Сравнения с газом продолжились в мартовской статье 1988 года, где Лем констатировал, что советские реформы оказались смелее китайских в политической плоскости, зато китайцы пошли дальше в экономике. Кроме того, Лем на примере армянского погрома в Сумгаите отметил, что тоталитаризм, уничтожив все независимые организации, сам довел до такого состояния, когда общественная активность, вырываясь на свободу, словно газ под давлением, превращается в буйство толпы. Наконец, он критиковал фрагменты работы «Онтология социализма» Ядвиги Станишкис, социолога, связанной с «Солидарностью», укоряя ее среди прочего… в злоупотреблении иностранными словами (будто сам Лем не грешил тем же самым в своей публицистике)[1180]!

В январе 1988 года большой текст о Леме, вдохновленный «Осмотром на месте», появился в авторитетной «Политике». Его автор сравнил этикосферу Энции с ноосферой Вернадского и обратил внимание на навязчивую скатологию, пронизывающую описания Курдляндии: по мнению рецензента, это был явный намек на отношение Лема к человечеству. И в который уже раз отмечалось: «Рекордно популярное у нас и за границей – издатели беспрерывно допечатывают книги Лема астрономическими тиражами – его творчество редко становится предметом критической рефлексии, если не считать кратких рецензий по случаю»[1181]. В марте «Фиаско» попало в список выдающихся книг года, опубликованный «Нью-Йорк таймс бук ревью», причем оказалось там всего лишь одной из семи книг не на английском языке[1182]. А во французском La Nouvel Observateur («Новом обозревателе») констатировали, что «одинокий гигант из Кракова» последним романом в очередной раз подтвердил свой статус главной звезды восточноевропейской фантастики[1183]. И даже коммуно-патриотическая «Жечивистость» разместила у себя большой текст авторства Анджея Вуйчика, где тот показывал, через какие тернии пришлось пробиться Лему, чтобы завоевать место под солнцем, и как несправедливы бывали к нему критики, высказывая упреки, происходившие из невежества и примитивности этих критиков, пусть и с громкими именами (например, поэт Эрнест Брылль)[1184]. А 25-летний социолог Анджей Васькевич в рамках своего цикла статей о научной фантастике, публикуемого на страницах «Глоса Выбжежа», отметил творчество Лема как редкое явление, сочетающее интеллектуальность и коммерческий успех. «Воспринимаемое в целом, творчество Лема – это драматическая история познающего мышления, которое, пытаясь постичь смысл всего, обнаруживает по мере накопления знаний в отдельных областях, что смысл всего от него так же далек, как и вначале. Поэтому оно вырабатывает защитные механизмы, убегает в гротеск, интеллектуальные спекуляции, создает концепции абсолютной неподвижности в качестве черты Высшей Стадии Развития, а в культуре велит усматривать ошибку биологической эволюции…»[1185]

В 1988 году неутомимое «Выдавництво литерацке» выпустило сборник старых рассказов Лема «Темнота и плесень» под редакцией 53-летнего филолога Яцека Кайтоха (отца фантастоведа Войцеха Кайтоха). В сборник вошли: «Альбатрос», «Ананке», «Друг», «Сто тридцать семь секунд», «Из воспоминаний Ийона Тихого. I» и собственно «Темнота и плесень». На сборник в позитивном ключе откликнулся 64-летний паксовский прозаик и бывший аковец Здислав Уминьский, опубликовавший отзыв не в какой-нибудь провинциальной газете, а в «Новых ксёнжках»[1186].

Несмотря на все это, в конце марта 1988 года Лем прислал Щепаньскому грустное письмо, полное «кадаврических» (как выразился последний) настроений[1187]. Однако уже 31 марта Лемы прибыли в Краков. «Сташек без зубов, но болтливый, как встарь. Они решили вернуться в Польшу окончательно», – сообщил Щепаньский[1188]. Решили, но пока не вернулись. В июле – августе Лемы снова побывали на родине, причем приехали 4 июля, в очередную годовщину независимости США. Щепаньский в этот день был на приеме в американском консульстве (еще один знак новой оттепели) и записал в дневнике: «Американцы в угрюмом настроении из-за уничтожения иранского пассажирского самолета. Слишком уж это похоже на ситуацию с корейским „Боингом“, из которой они извлекли столько выгоды»[1189]. Католический писатель по-прежнему взирал на мир с трезвой отстраненностью, в отличие от своего увлекающегося и эмоционального приятеля-фантаста с его верой сначала в коммунизм, а потом в антикоммунизм.

В апреле Лем написал новую статью для парижской «Культуры» «Факты, домыслы, ожидания». В ней на примере дискуссии вокруг статьи Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами» он осветил ситуацию в советской прессе, отметив парадоксальный факт: свобода слова в СССР насаждается директивно, то есть методами несвободного государства. Лем также обратил внимание на то, что польская пресса словно набрала воды в рот и если публикует что-то о Советском Союзе, то лишь негатив, тем самым как бы обеляя режим Ярузельского. Таким образом, советская пресса оказалась куда более разнообразной и открытой, чем польская, которая до сих пор не может прийти в себя после военного положения, нанесшего (по Лему) такой же ущерб польской культуре, как нацистская оккупация (разве что немцы убивали, а коммунисты выгоняли с работы и из страны). Несколько удивил Лема планируемый вывод советских войск из Афганистана, хотя еще недавно Москва всерьез собиралась усмирять страну, для чего якобы даже начала вывоз афганских детей, дабы превратить их в верных слуг режима. По мнению Лема, склонить Горбачева к уходу из Афганистана могла экономическая ситуация, в частности огромные (до трети бюджета) расходы на армию и вооружения, о чем прежде, как выяснилось, не имело представления даже ЦРУ, чьи оценки почти в три раза завышали предполагаемый уровень жизни в СССР[1190].

В то время поднялось бурление среди польских писателей, которые требовали от властей разрешить Пен-клубу действовать на прежних условиях, ибо с 1982 года за работой этой организации надзирал комиссар. Власти не отказывали, но настаивали на том, чтобы ввести в правление нескольких партийных писателей. Однако председатель Пен-клуба Юлиуш Жулавский (согнанный с этой должности в 1981 году) допускал лишь тайные перевыборы. Лем занимал по этому вопросу крайне жесткую позицию, отвергая какие-либо переговоры с властями, причем единственный высказывал свое мнение громко – остальные предпочитали отмалчиваться. Член Пен-клуба и тайный сотрудник госбезопасности Вацлав Садковский (тот самый, что когда-то в «Трыбуне люду» громил «Диалоги») обсуждал ситуацию с самим премьером Мечиславом Раковским (!), предложив в новые председатели Лема. Раковский согласился, уверенный, что литераторы сделают, как им велит власть, но на тайных выборах члены Пен-клуба внезапно просто переизбрали старое руководство во главе с Жулавским[1191]. А в мае следующего года писатели еще и возродили старый СПЛ, выбрав председателем Щепаньского (билет № 1 вручили Милошу). Но поскольку в Польше уже существовал один СПЛ (возглавляемый Жукровским, которого вскоре сменил Кунцевич – большой ценитель творчества Лема), то параллельную структуру назвали Объединением польских литераторов. Так в Польше возникли две писательские организации, существующие по сей день.

Раковский возглавил правительство в конце сентября 1988 года. В это время на фоне массовых протестов, вызванных очередным повышением цен, вовсю шла подготовка к переговорам между властями и «Солидарностью». Ярузельский стремился к тому, чтобы встроить часть оппозиции в систему и таким образом разделить ответственность за непопулярные меры правительства с теми, кто правительство критиковал. Обстановка была накаленная. Мало того что страна была охвачена выступлениями, а прилавки по-прежнему оставались пустыми, так еще и продолжались таинственные смерти оппозиционеров: 11 июля 1988 года умер после избиения неизвестными маститый 69-летний социолог Ян Стшелецкий (бывший социалист и участник Варшавского восстания); в конце января 1989 года погибли капеллан белостокской «Солидарности», ксёндз Станислав Суховолец, и ксёндз Стефан Недзеляк – духовный опекун только что образованного при участии Анджея Вайды объединения «Катынская семья Варшавы»; в июле 1989 года был убит еще один близкий оппозиции священник – Сильвестр Зых, – причем телевидение с подачи Урбана распространило информацию, будто ксёндз умер с перепоя. Убийцами Стшелецкого оказались обычные грабители, в других случаях виновных не нашли, но диссиденты, хорошо знакомые с методами работы госбезопасности, не могли всякий раз не подозревать руку спецслужб, из-за чего атмосфера в обществе была предгрозовой.

В начале декабря 1988 года в Польшу приехал Колаковский, который выступил в Варшавском университете, в Пен-клубе и в столичном храме Святой Фаустины на собрании, где был образован Гражданский комитет при Лехе Валенсе. Обо всем этом информировала центральная пресса, что не помешало МВД вызвать философа на допрос под угрозой высылки из страны. Список претензий к Колаковскому включал публичные выступления (а ведь философ приехал с частным визитом); переход в британское гражданство; оскорбление «Трыбуны люду» («все та же старая мякина», как выразился Колаковский); наконец, участие в «нелегальном собрании в костеле».

– Какое же нелегальное, если о нем сообщили в прессе? – удивился философ.

– В сегодняшней Польше не ясна граница между легальным и нелегальным, – ответил сотрудник госбезопасности.

Ворошильский, услышав эту странную историю, вспомнил анекдот Франца Фишера (завсегдатая варшавских кафе в довоенной Польше, ставшего героем фольклора и прототипом пана Кляксы) о том, как однажды царь удостоил аудиенции шляхту из-под Ломжи, а потом казаки ее высекли, «чтобы поляки не возомнили о себе невесть что»[1192].

Лемы вернулись на родину в конце ноября 1988 года. Почти сразу писатель объявил сбор подписей с требованием допустить к будущим парламентским выборам любого, кто наберет не менее 1 % подписей избирателей. Сидевший до сих пор тише воды ниже травы, он вдруг оказался одним из инициаторов демократических перемен, действуя с таким же задором, с каким когда-то проповедовал коммунизм. Среди прочих воззвание подписал экономист Лешек Бальцерович, который всего через год начнет внедрять в стране рыночную экономику методом «шоковой терапии»[1193]. Но судьба страны решалась не петициями, а переговорами за круглым столом, которые длились с февраля по апрель 1989 года.

Быть может, Ярузельскому удалось бы сделать то, что он задумал, если бы в декабре 1988 года Горбачев с трибуны ООН не объявил об отказе от «доктрины Брежнева». Таким образом, советские войска больше не гарантировали сохранение социалистического строя в странах – участницах Организации Варшавского договора, что в корне изменило ситуацию. Поляки наконец-то получили возможность самим выбирать себе строй, так что к концу следующего года от диктатуры ПОРП не осталось и следа.

Согласно договоренностям за круглым столом оппозиция допускалась к выборам, но могла рассчитывать лишь на треть мест в Сейме. Первый тур проходил 4 июня, и Лем, всегда встававший очень рано, явился на избирательный участок еще до открытия. Результаты потрясли всю страну: лагерь «Солидарности» взял почти все места, на какие мог претендовать, а возрожденный Сенат и вовсе оказался под полным контролем противников ПОРП. Это был триумф. «Главный повод для радости, что напакостили Красному, – записал Щепаньский. – Это явное доказательство того, что общественные настроения имеют более сложную мотивацию, чем только экономическую. Помню здешнюю бедность до войны. Сегодня крестьяне живут несравнимо лучше, однако ненавидят коммунизм»[1194]. Парламентская сессия началась 4 июля, причем заседания возрожденного Сената на правах старейшего депутата открыл Станислав Стомма – бывший лидер фракции «Знак», единственный, кто воздержался в 1976 году при голосовании за поправки к Конституции. И сразу началось такое, от чего пошла голова кругом. «Сташек воодушевлен трансляцией заседания Сейма, на котором депутаты атаковали ведомство госбезопасности», – записал Щепаньский[1195]. 24 августа 1989 года оппозиция вопреки желанию Ярузельского сформировала кабинет министров во главе со «знаковцем» Тадеушем Мазовецким – первым некоммунистическим премьером в советском блоке. Дальше события развивались по принципу домино: коммунистические диктатуры начали падать одна за другой. Протесты охватили даже Китай, где студенты организовали палаточный городок на площади Тяньаньмэнь. Но там компартия справилась с ситуацией, бросив на недовольных армию. Это случилось как раз 4 июня, в день польских выборов. Лем тут же подписал воззвание с призывом остановить репрессии в Китае и покарать ответственных за них людей[1196].

Мазовецкий и его министр финансов Бальцерович, не опасаясь больше удара с востока, взяли курс на преобразование социалистической экономики в капиталистическую. Лем был не в восторге от капитализма, которого насмотрелся в Австрии, наверняка тревожил его и продолжающийся конфликт вокруг театра возле Аушвица, спровоцировавший антиеврейский выпад примаса Глемпа всего через два дня после избрания Мазовецкого премьером, на празднике Успения Богоматери в Ченстохове (об этом написал «Тыгодник повшехный», да и Щепаньский отметил это в дневнике[1197]). Но более важным ему виделось долгожданное обретение страной полноценного суверенитета и отстранение от власти коммунистов. Осенью на Банковской площади, в центре Варшавы, снесли памятник Дзержинскому. 1 октября 1989 года Щепаньский записал в дневнике: «Сташек, бывший до сих пор черным пессимистом, теперь настроен позитивно. Верит, что Мазовецкий справится, а экономическую ситуацию можно исправить»[1198]. Лем проникся таким оптимизмом, что в ноябре 1989 года даже согласился дать интервью советскому журналисту, где похвалил читателей Советского Союза за высокие стандарты литературы – по его мнению, на Западе запросы были куда ниже, поэтому он согласился напечатать в ФРГ один рассказ, написанный в возрасте 23 лет (видимо, «Человека с Марса»), чего не стал бы делать в случае Польши или СССР, дабы не позориться[1199]. А еще он охотно откликнулся на просьбу Горбачева[1200] и написал прогностический доклад для научной конференции «К новой цивилизации», организованной в том же году Горбачев-фондом[1201]. При этом от немецких журналистов, приехавших в 1992 году в Краков на Дни Нюрнберга, Лем потребовал 500 марок за беседу[1202].

Позитивно он был настроен касательно перспектив Польши, но не мира. Тут Лем остался верен себе – разве что атомный катастрофизм уступил место экологическому и культурному. В августовском интервью 1989 года, данном газете Frankfurter Rundschau («Франкфуртер рундшау»/«Франкфуртское обозрение»), Лем заявил: «Десять лет назад мы услышали зловещие предсказания Римского клуба на тему ждущей нас катастрофы. Сегодня мы наблюдаем, как предсказанные тогда экологические угрозы начинают сбываться. Любой человек сегодня может перечислить целую серию таких катастроф, поскольку знает их из средств массовой информации. И как-то мы с этим миримся. В мире творится столько ужасного, столько войн и кровавых жертв, уже даже инцест становится популярен на Западе и т. д., а несмотря на это, массовый потребитель литературы чувствует потребность в романах жанра хоррор. Кажется, уже недостаточно реальных кошмаров войн, геноцида, эпохи гитлеризма и сталинизма. К морю крови нужно добавить кровавый океан, плывущий со страниц книг <…> Я уже близок к порогу, за которым стану защитником сталинизма, а это самое худшее, что я мог бы сказать. Впервые мне пришла в голову эта мысль, когда из советской прессы, которую я сейчас жадно и с изумлением читаю, я узнал, что в Москве всерьез хотят издать ужасы Стивена Кинга»[1203]. Загрязнение окружающей среды, наплыв массовой культуры и размывание моральных норм – вот что тревожило Лема. Здесь он опять же оказался в одной лодке с Иоанном Павлом II, крайне обеспокоенным тем, что вместо христианизации победа западной демократии привела к торжеству левых, с их свободой частной жизни и «вседозволенностью».

29 декабря 1989 года, в день, когда Сейм отменил статью Конституции о ведущей роли партии, в Краков на встречу с редакцией «Тыгодника повшехного» нагрянул старый знакомый Лема – Виргилиюс Чепайтис, ставший к тому времени генеральным секретарем главной оппозиционной организации Литвы «Саюдис». Он был полон энергии и верил в скорый крах СССР. Щепаньский завез его к Лемам[1204]. В тот же день президентом Чехословакии выбрали знаменитого диссидента и драматурга Вацлава Гавела. Советскому блоку пришел конец.

Государственный инстинкт

Будущее человечества выглядит угрожающе. Налицо огромная рассинхронизация между познавательно-инструментальным, а также технологическим прогрессом и сущим каменным веком, каким является политическая система мира. Существование государств и границ делает невозможным преодоление последствий экологической катастрофы. Кроме того, мы живем в эпоху нарастающих национализмов шовинистического толка. Растет жажда <…> ненависти. Люди вокруг себя ищут <…> евреев, причем совсем не по благородным мотивам <…> Меня также пугает агрессивность визуальных технологий. Я называю их «пещерной жизнью электронной эпохи», в которую мало кто будет уметь читать. Все в картинках![1205]

Станислав Лем, 1990

Модификации климата, вызванные человеком, серьезно меняют ситуацию в мире. Теплоемкость океанов почти исчерпана. Это дает печальный эффект, особенно в умеренном до сих пор климате: ураганы, пока донимающие Северную Америку, будут все чаще терзать Европу. Будут все более сильные бури и изменения климата. Это как горшок с водой, поставленный на огонь, но самым краем: более резкая циркуляция атмосферы и изменение температур <…> Это может вызвать кризисы в сельском хозяйстве – частично из-за паводков, но в основном из-за засух, между 10 и 48 градусами северной широты[1206].

Станислав Лем, 1989

«…Я пока не открывал ни одной книги Хмелевской. Это вообще можно читать?» – «Первые романы – да, потом хуже»[1207].

Станислав Лем – Томаш Фиалковский, 1997

Не имею ничего против Сапковского, но меня это уже не трогает. Слишком поздно[1208].

Станислав Лем, 2001

«Кто рискнул бы сказать три года назад, что Советы разлетятся в прах и пыль? – написал Лем в декабре 1991 года. – И что это произойдет вследствие путча нескольких психов, и что разлетится коммунистическая партия? Сколько у меня дома книг советологов и футурологов, предсказывавших, что Советский Союз будет второй державой мира… Если бы мне дали десятую часть их исследовательских фондов, я бы им сказал, что будет»[1209]. Лем будто забыл, что сам несколькими годами раньше на страницах парижской «Культуры» прочил Советскому Союзу долгую жизнь.

В августовском номере ежемесячника «Диалог» за 1989 год Ян Котт опубликовал воспоминание о том, как в начале 1946 года наткнулся в краковском зоопарке на Лема с женой, которые приманивали едой верблюдов и гребнями собирали с их шей и спин шерсть, которую пихали в большие сумки, чтобы потом связать из нее свитера. Котт увидел в этом пример сообразительности будущего корифея фантастики – ведь верблюжья шерсть отличается высоким качеством. Лем, прочтя это, внес поправки: в зоопарке жили не верблюды, а зубры, шерсть собирал не он с женой, а Роман Хуссарский с невестой, а свитера из нее делала не его теща, а мать Хуссарского, саму же историю Котт, вероятно, услышал от Лема в закопанской гостинице для писателей «Астория»[1210].

Забывчивость – свойство любого человека, но особенно донимает в старости, когда приходится вспоминать далекие события. Лем скоро и сам пал ее жертвой. «Невозможно не заметить, что его подводили уже и память, и чувство ответственности, – написала Гаевская. – Он высказывался о книгах, которых не читал, о программах и фильмах, которых не видел, и провоцировал острые реплики, хотя бы от Нормана Дэвиса»[1211]. Все это его не смущало. «Меня попросили произнести речь на английском или немецком на конгрессе философов и логиков, – хвастался он летом 1999 года. – Я согласился. Потом „Тыгодник повшехный“ пригласил на конгресс физиков-теоретиков. Мне нужно там прочесть доклад о квантовой теории. Пожалуйста. О будущем науки тоже могу. Я по всем вопросам специалист»[1212]. Вспоминая по случаю американских съемок «Солярис» общение с Тарковским, Лем сочинил историю, которую потом повторял в разных интервью: «Шесть недель я безуспешно убеждал Тарковского отказаться от всяких странных идей <…> Тарковский дал Кельвину целую семью. Появились какие-то жуткие тетки и бабки, но после моих протестов он их убрал <…> На съемочной площадке я был разгневан до такой степени, что топал ногами и говорил ему: „Вы дурак“ <…> После нескольких недель бесплодных споров я просто убежал. Понял, что, подписав договор с „Мосфильмом“, ничего уже не изменю, сел в первый самолет и улетел в Краков»[1213]. Какие шесть недель? Какая съемочная площадка? Кажется, у Лема слились в памяти два разговора с Тарковским в 1969 году, когда режиссер приезжал в Польшу и когда сам Лем был вместе с писательской делегацией в Советском Союзе. Но как он мог забыть, что не был ни на какой съемочной площадке? Или вот в июле 1990 года, вспомнив роман «Астронавты», Лем поведал, как некий критик указал ему, будто произведение нереалистично, так как на Венере неизбежно возникла бы компартия, которая не допустила бы вторжения на Землю; «к счастью», Слонимский высмеял этого критика, и тем дело закончилось[1214]. Лем забыл, что это как раз Слонимский придумал компартию Венеры, дабы отбить наскоки ортодоксов!

Долгожданная свобода внезапно принесла ему неприятности: экономическая трансформация вызвала обрушение издательского рынка, так что теперь Лем и мечтать не мог о тиражах времен социализма. Зато в объединенной Германии и особенно в России популярность его не снижалась. Даже ГДР в свой предсмертный период успела издать первый том «Философии случая». Лем опубликовал несколько статей о текущей политике в немецком ежемесячнике «Трансатлантик», в австрийском журнале «Симплициссимус» и во французском «Деба». У него были сразу три агента: для немецкоязычных читателей, для советских, а также для американских, японских и всех европейских, кроме немецкоязычных. Подобно охотнику в «Обыкновенном чуде», он был занят теперь защитой своих прав по всему миру. «<…> Вчера я получил греческое издание „Рукописи, найденной в ванне“, а позавчера пришли „Звездные дневники“ на русском <…> Во Франции меня издает „Галлимар“, – перечислял Лем в октябре 1990 года. – У меня также несколько издателей в Англии <…> В Германии опубликованы 6 миллионов экземпляров моих книг, то есть в два раза больше, чем когда-либо <…> в Польше». На родине, продолжал он, самый благоприятный для него период был после введения военного положения. Но стоило рухнуть ПНР, как процветание закончилось[1215]. Лем чувствовал себя «<…> отодвинутым в сторону, – написал Щепаньский в 1990 году. – Негде печататься. И только западные СМИ не перестали интересоваться им»[1216].

Неужели родина отвернулась от него? Не совсем. Те, кто был предан ему раньше, остались верны и сейчас. Другое дело, что их становилось все меньше. Молодежь, как подметил Орамус, была заточена на формат видеофильмов, а Лема там не было. К тому же в Польше вообще упал интерес к научной фантастике[1217]. Лем и сам был частично виноват в этом, так как ушел из художественной литературы, переключившись на публицистику: вышел из «трамвая беллетристики на остановке эссеистики», как он выразился, переиначив крылатое выражение одного эндецкого политика, который сказал о Пилсудском, что тот вышел из трамвая социализма на остановке «Независимость». «Если б я мог родиться заново, то хотел бы быть сыном богатого банкира. Тогда бы мне не пришлось ничего писать», – признался он в 2000 году[1218].

К концу века писатель, кажется, и сам смирился с тем, что былой популярности не вернуть. Так, придя в июне 1999 года на встречу с читателями, он выразил удивление, что кто-то явился поглазеть на него. Признался, что взял домино на случай, если никого не будет[1219]. За границей тоже не все бывало гладко. Во-первых, там частенько издавали Лема пиратским способом. «Моя популярность зиждется на том, что меня ужасно обкрадывают, – жаловался Лем на той самой встрече с читателями, куда принес домино. – Недавно увидел свой „Солярис“ на белорусском языке, немного удивился. А еще слышал о китайском издании…»[1220] Во-вторых, даже те, кто сотрудничал с Лемом, бывало, подводили его. Немцы очень долго носились с идеей экранизации «Насморка», даже перечислили Щепаньскому и Лему гонорар, но фильма так и не сняли. С австрийцами тоже иногда случались недоразумения. 15 марта 1989 года Щепаньский записал: «Сташек сердит. Австрийцы заблокировали его счет на покрытие налогов, от которых он был освобожден, поскольку заработал эти деньги не в Австрии»[1221].

С годами Лем становился все более нетерпим и раздражителен. Даже Барбара призналась как-то Щепаньскому, что муж стал «болезненно деспотичным»[1222]. В июне 1993 года Щепаньский пытался помирить Лема с 45-летним журналистом и социологом Станиславом Ремушко, который недолгий период, с 1988 года по май 1993 года, состоял в переписке с ним, а потом, рассорившись, грозил опубликовать эти письма. Куда там! Лем наотрез отказался идти на уступки.

Лем порвал с Канделем и Орамусом, судился с Роттенштайнером, послал «разводное письмо» Бересю, чуть не разругался с Яжембским и даже с родным сыном умудрился рассориться, когда тот, к разочарованию родителей, летом 1993 года вернулся из США, чтобы стать переводчиком, хотя мог бы работать в Принстоне. А когда в сентябре 1990 года краковское отделение Объединения польских писателей наградило 53-летнюю ученую Марту Фик за книгу «Польская культура после Ялты. 1944–1989», Лем хотел выйти из организации, так как Фик обошла вниманием его творчество[1223]. Писатель, видимо, и сам осознавал, что не в меру колюч. «Написано: возлюби ближнего, как самого себя. Но я себя не очень-то люблю», – признавался он[1224].

Впрочем, что касается Канделя, не Лем был инициатором их разрыва. Он рассказывал в 2003 году: «Оказывается, финансовая мотивация важна. Есть такой писатель Филипп Рот. Он сказал Канделю – в 60-х годах это было, – что через несколько лет книги Лема станут в Штатах бестселлерами. И он тогда „прицепился“, как я это называю, к моему воздушному шару. Думал, что взлетит вместе со мной. А потом оказалось, что тиражи скромные и расходятся тяжело, поскольку то, что я писал, фронтально сталкивалось с типичной американской фантастикой. И тогда Майкл Кандель просто вышел. Надоело ему. Понятное дело, у него же семья»[1225].

Куда драматичнее обстояло дело с Роттенштайнером, с которым Лем в 1991 году заключил наконец контракт: согласно ему агент получал процент от изданий Лема по всему миру, кроме немецкоязычных территорий и бывшего советского блока. Однако спустя четыре года Лем передумал. «Когда меня начал обкрадывать мой австрийский агент, я подал на него в венский суд <…> – рассказывал он в 2002 году. – Разумеется, проиграл. Мой адвокат сказала, что поляк не может выиграть в австрийском суде <…> Мало того что он меня обокрал. Договоры были так составлены, что он по сей день получает некоторые мои гонорары. Здесь – тысячу долларов, там – пять тысяч. Тихо сидит и обкрадывает меня»[1226]. У Роттенштайнера, понятно, была своя версия событий: он устал от того, что писатель то и дело подставляет его, сначала соглашаясь на договоры с издательствами, а потом требуя их пересмотра; к тому же Лем вдруг захотел, чтобы в США его интересы представлял другой агент, а когда Роттенштайнер, утомленный его непостоянством, перенаправил Лема к варшавскому представителю издательства Suhrkamp Verlag (подобно тому, как сам Лем когда-то поступил с Диком), писатель разорвал с ним отношения и подал в суд. Это произошло в 1995 году, вскоре после того, как экранизацией «Солярис» заинтересовался Ричард Гир. Вероятно, именно с этим было связано поведение Лема, который среди прочего вдруг потребовал прописать в договорах его исключительные права на фильмы (чего раньше не было). Судебный процесс тянулся пять лет (до 2000 года) и закончился тем, что писатель не только проиграл, но и должен был возместить судебные издержки, а также оплатить услуги переводчика и адвокатов обеих сторон. Слабым утешением ему служило то, что бывший агент хотя бы обещал не публиковать их переписку[1227].

На Яжембского Лем обиделся, когда тот в 1997 году вдруг вознамерился поехать на стипендию в Гарвард, вместо того чтобы писать предисловия к собранию сочинений писателя (правда, конфликт скоро уладили благодаря посредничеству Барбары)[1228]. Орамус взбесил его в августе 1999 года, когда в журнале «Новая фантастика» опубликовал вариацию на тему «Возвращения со звезд»[1229]. Тогда отношения удалось сохранить, но потом Орамус нелицеприятно высказался о книге сына Щепаньского, и Лем отвернулся от него окончательно.

Самые же противоречивые отношения связывали Лема с Бересем. Книга интервью, которые Бересь взял у Лема в 1981–1982 годах, превратилась в основной источник информации о жизни писателя. К ней обращались все, кто хотел узнать что-то о творческом пути Лема. Но в 1990 году Бересь вдруг издал на страницах лондонского польскоязычного журнала «Пульс» большой текст о «романе» Лема с соцреализмом[1230], что писатель воспринял как погоню за дешевой славой разоблачителя. После этого, по словам Береся, Лем оборвал с ним все связи, «навсегда заблокировал переиздания и переводы книги интервью, разругал лично и публично». Спустя два года Лем еще и взялся письменно опровергнуть статью Береся, воспользовавшись для этого своей рубрикой в «Одре» под названием «Сильвические размышления». Как выяснилось, Лема задел не только рассказ о его идеологизированных текстах 1940–1950-х годов, но и замечание о «фригидности» доктора Носилевской из «Больницы Преображения». Бересю все это показалось смешным и грустным. «Даже ребенок в Польше знает, что в вопросах женщин и секса у Лема перо из камня, а чернила из олова <…> – ответил он писателю в той же „Одре“. – Чувственной психологии и эротизма в книгах Лема не больше, чем кенгуру в Антарктиде». Но куда более занятным показался филологу вопрос, верит ли сам Лем в свои опровержения. «Скажу страшную вещь: верит. По крайней мере в данный момент. Эта история повторяется, как мелодия в шарманке. Она касается творцов нескольких поколений, которые что-то написали в сталинские годы. Не только из „Домашнего позора“, но и таких, как Лем, не с передовой идеологических боев. Любое напоминание об их произведениях тех лет, любая попытка рефлексии приводят к приступам бешенства, отрицанию фактов, черной пене оскорблений, разрывам сердца. Бедные, утонченные и деморализованные коммунизмом творцы, хватающиеся за каждую выдумку, которую подсовывает им услужливое подсознание»[1231].

В преддверии 80-летия писателя «Выдавництво литерацке» загорелось идеей выпустить продолжение «Так говорил… Лем», для чего уговорило Береся прийти к Лему с повинной. Посредницей вновь выступила супруга писателя, и Лем снизошел. Первая порция новых интервью («Нечеловеческое ускорение») вышла уже в сентябре 2001 года в «Одре». Однако спустя год Бересь вновь не удержался и опять поведал о соцреалистическом этапе творчества Лема на страницах одного австралийского издания[1232]. Лем написал ему гневное письмо и с новой силой принялся песочить филолога в интервью[1233].

Между прочим, фрагмент продолжения «Так говорил… Лем», изданный в одной из газет, разъярил Анджея Кужа – бывшего директора «Выдавництва литерацкого», – который наконец узнал, что думал писатель о печальном конце серии «Станислав Лем рекомендует». Куж немедленно написал в газету, что никогда не отказывался печатать «Волшебника Земноморья» в переводе Бараньчака, – это Лем обиделся на Дика и на «психически неуравновешенную» Урсулу Ле Гуин, а он, Куж, всячески защищал Лема, в том числе от некоторых хамов из издательства, хотя Лем и сам не отличался деликатностью, о чем ему, Кужу, говорили еще его мать и тетка, хорошо знавшие родителей Лема во Львове. В ответ на этот выпад Лем прислал в газету свое письмо Кужу, написанное в ноябре 1978 года, в котором он как раз объявлял о разрыве сотрудничества с издательством из-за того, что Куж тянул с опровержением обвинений Дика, а еще не стал печатать «Волшебника Земноморья», хотя торжественно обещал это сделать с трибуны съезда СПЛ[1234].

Лем потому еще был так резок с близкими людьми, что тяжело шел на контакт. Однако, проникнувшись к кому-либо доверием, раскрывал душу. В таких условиях любое недоразумение Лем воспринимал как предательство, отсюда брались его «разводные письма». В этом смысле самый жестокий удар ему нанес Чепайтис. 18 ноября 1991 года польская пресса сообщила, что Виргилиюс Чепайтис оказался информатором КГБ. Для Лема это было просто непостижимо. Для Щепаньского тоже. Он даже написал Чепайтису письмо с требованием объясниться. Однако уже в марте следующего года, когда Чепайтис был в Польше (и дал откровенное интервью), Лем пригласил его к себе. И потом приглашал еще несколько раз. На щекотливую тему они не заговаривали[1235]. Учитывая, как легко Лем рвал связи со старыми знакомыми, его отходчивость в данном случае удивительна. Надо думать, Чепайтис сумел представить себя в его глазах не пособником режима, а жертвой (перед Щепаньским он оправдывался тем, что существует разница между тайным сотрудником и информатором). И все же Лем не мог не задумываться, в какой мере литовец передавал в КГБ подробности его жизни.

Истории с Бересем и Чепайтисом, кроме личных неприятностей, наносили Лему и репутационный ущерб. Если в 1989 год он вошел в ореоле антикоммуниста, который никогда не якшался с ПОРП, то уже в следующем году благодаря тексту Береся этот ореол изрядно померк. И дальше становилось только хуже. Поскольку страна пошла совсем не в том направлении, о котором мечтал Лем, очень быстро он разочаровался в политической элите новой Польши и начал сурово ее критиковать. Особенно его нервировало усиление церкви и правых, в которых Лем видел возрождение ненавистной эндеции. И был в этом частично прав. Уже 1 мая 1990 года в Варшаве прошел конгресс польских правых. Его охраняли скинхеды в рубашках со свастиками, вооруженные палками с гвоздями. Анархисты в знак протеста организовали антифашистский марш, который подвергся нападению националистических молодчиков. Тем временем в Кельцах и Лодзи атаковали участников Фестиваля еврейской культуры. Епископат промолчал, словно ничего не заметил[1236]. Зато клир не упускал случая громко требовать запрета абортов и контрацепции (и это в эпоху СПИДа!). «Красные змеи сменились черными», – написал Лем Хелене Эльштейн в июне 1991 года, добавив, что даже римский папа поддался дьявольскому искусу[1237]. Хелена Эльштейн была ему теперь куда ближе, чем ее учитель Колаковский, который, презрев свои ранние труды, вдруг объявил себя католиком. Поэтому Лема очень порадовала книга Эльштейн «Если не верится в Бога…», которой она ответила на книгу Колаковского 1987 года «Если Бога нет…»[1238].

Свою горечь по поводу происходящего Лем изливал в многочисленных заметках и интервью, которые печатали польские издания либеральной и левой ориентации. Парадоксальным образом посткоммунисты в новой ситуации оказались Лему ближе, чем значительная часть их оппонентов, с Валенсой включительно. В свою очередь рупоры консервативной мысли видели в этом сближении закономерный процесс: певец сталинизма вернулся к своим корням. И трудно было им что-то возразить, ибо соучастие Лема в коммунистической пропаганде после публикации текста Береся стало неопровержимым фактом. Все это вгоняло писателя в такую же тоску, какая периодически накатывала на него и в ПНР.

Весной 1990 года вследствие «шоковой терапии» Бальцеровича валовой внутренний продукт упал на 8 %, реальные зарплаты – на 25 % и появилась безработица – явление, почти неизвестное в ПНР[1239]. При этом политические реформы шли вяло. Кабинет Мазовецкого следовал договоренностям круглого стола и крайне осторожно демонтировал остатки прежней системы. Цензуру и госбезопасность ликвидировали лишь в апреле 1990 года, а ставленники Ярузельского на постах министров обороны и внутренних дел продержались аж до начала июля. Сам Ярузельский, как и было условлено, занял восстановленный пост президента. ПОРП в конце января 1990 года преобразовалась в Социал-демократию Польской республики, а та весьма быстро объединила вокруг себя осколки посткоммунистических сил, создав коалицию Союз левых демократов, которую возглавил бывший министр в правительстве Раковского – Александр Квасьневский. Лагерь же «Солидарности», напротив, рассыпался на великое множество партий и движений – от социалистических до националистических. Возник и широкий спектр прессы: от антиклерикального сатирического еженедельника Nie («Не»/«Нет») Ежи Урбана до ультракатолического с антисемитским душком «Радио Мария» монаха-редемпториста Тадеуша Рыдзыка, который со временем организовал целый медийный концерн, куда вошли также телевидение Trwam («Трвам»/«Я остаюсь») и газета Nasz Dziennik («Наш дзенник»/«Наш ежедневник»). Среди центристов ведущую роль стали играть либеральная Gazeta Wyborcza («Газета выборча»/«Предвыборная газета») и консервативная Rzeczpospolita («Жечьпосполита»/«Республика»). По-прежнему выходил и «Тыгодник повшехный», чей тираж, правда, упал вдвое. Как и раньше, он выражал мнение либеральных католиков, а потому нередко становился мишенью для нападок со стороны того же Рыдзыка и многих епископов. Некоторые ксёндзы даже предостерегали паству от чтения этой газеты. Когда в июле 1990 года еженедельник посвятил целый номер годовщине келецкого погрома, тут же на Туровича и ксёндза-философа, бывшего капеллана «Солидарности» Юзефа Тишнера, со стороны консервативных католиков посыпались обвинения в связях с масонами и коммунистами[1240]. 6 октября 1990 года Щепаньский записал: «Вчера разговаривал со Сташеком Лемом. У нас похожие чувства. Прежде всего тревожимся по поводу возрождения национализма и клерикализма»[1241]. И это написал, заметим, бывший эндек, который и сам до войны участвовал в антисемитских выступлениях. Теперь он водил дружбу с двумя еврейскими писателями – Лемом и Гринбергом – и стыдился своего прошлого[1242].

Щепаньскому Лем прощал такое, чего не простил бы никому другому. Например, когда в июльском номере женского журнала Pani за 1998 год появилась большая восторженная статья о Леме, в которую поместили воспоминания его знакомых (Блоньского, Холлянека, Береся, Орамуса и др.), высказался и Щепаньский: «Помню, что в молодости Сташек очень интересовался марксизмом, хотя никогда не входил в партию. Его окутали идеалистические видения. Позднее он разочаровался». Скажи это кто другой, Лем наверняка написал бы ему «разводное письмо», которыми был так славен. Но Щепаньскому было простительно. «Как агностик, он не является типичным евреем из Львова, впрочем, о евреях, да и о людях вообще, Лем высказывается не очень хорошо», – поделилась своим впечатлением журналистка[1243].

Самороспуск ПОРП и нарастающий кризис Советского Союза заставили Валенсу объявить, что договоренности круглого стола недействительны, а значит, надо как можно быстрее смести ошметки прежней системы, объявить люстрацию (а то и новый Нюрнбергский трибунал), провести новые президентские и парламентские выборы и взять курс на выход Польши из СЭВ и ОВД. Мазовецкий был против, считая, что договоры всегда следует соблюдать. Премьер опасался среди прочего, что поспешный вывод советских войск из Польши (на чем настаивал Валенса) заставит объединенную Германию отказаться от трактата о границах 1970 года. На этой почве между ним и бывшим лидером «Солидарности» возник конфликт, вследствие чего на досрочных президентских выборах в декабре 1990 года они выступили конкурентами. Лем был тут на стороне Мазовецкого. Осенью 1990 года он вошел в его предвыборный комитет, а еще начал финансировать общественные акции министра труда и соцобеспечения Яцека Куроня[1244].

В феврале 1990 года у Лема обнаружили кровотечение из-за плохо прооперированной простаты. В начале мая ему сделали операцию в Берлине. Щепаньский записал в конце месяца: «Сташек слаб после операции. У него выскочил диск. Едва ползает с палкой. В ярости на Валенсу, потрясен экономическим бардаком»[1245]. В таком состоянии Лем дал интервью «Тыгоднику повшехному», где уже привычно изобразил идеализированную картину молодости: в партию и комсомол не вступал, с коммунистами не якшался, лысенковцев критиковал и ни разу их не цитировал, его литературным дебютом (пусть и не изданным сразу) была «Больница Преображения», а крах коммунизма он предрек уже в «Диалогах», написанных в 1953–1954 годах; «Магелланово облако» он действительно настрочил из-за какого-то помрачения, но не разрешает его переиздавать – и вообще, он ведь подписал протест против изменений в Конституции; если говорить о современности, то Бальцерович все делает верно, Валенса – только тактик, а не стратег, Мазовецкого надо поддержать, а объединение Германии может вызвать у России чувство угрозы, которое толкнет ее на разрушение системы международных отношений[1246].

В 1990 году в Праге возник Клуб Станислава Лема, а сам Лем возглавил Общественный комитет по реставрации исторических зданий Кракова (правда, через год отказался от этого поста, и без того формального). В октябре 1990 года у писателя побывала съемочная группа польского телевидения во главе с режиссером Адамом Устыновичем, делавшим фильм «Случай и порядок» по одной из частей «Абсолютной пустоты». В марте 1991 года Лем (второй поляк после Мрожека) получил австрийскую премию им. Кафки в размере 100 000 шиллингов. 70-летие Лема в 1991 году пресса отметила россыпью статей, по ТВ показали документальный фильм Устыновича о Леме и «Больницу Преображения» Жебровского. Щепаньский выложил тогда в «Тыгоднике повшехном» проникновенный текст под говорящим названием «Для меня ты – нобелевский лауреат»[1247]. 30 октября Лем еще и выступил в телепередаче «Мир глазами Лема – Фантоматика». В декабре 1992 года имя Лема присвоили астероиду № 3836, открытому в 1979 году советским астрономом Николаем Черных. В мае 1993 года на праздновании 75-летия ZAiKS Лема приняли в почетные члены организации. В апреле 1995 года Лем получил от Пен-клуба ежегодную награду им. Парандовского. В общем, блага сыпались на него, как в лучшие социалистические времена, но, как и тогда, Лема это не очень утешало. Он с ужасом взирал на положение в своей стране.

Польшу раздирала борьба между президентом и правительством. Поскольку по старой Конституции жить было уже нельзя, а новой не существовало, возникло несогласие касательно распределения полномочий между высшими органами власти. Пока президентом был Ярузельский, а в Сейме заседали недавние коммунисты, это не составляло проблемы, так как общий враг заставлял оппозицию держаться вместе. Но когда в декабре 1990 года на досрочных президентских выборах Валенса и Мазовецкий выступили противниками, это обозначило начало раскола. Дальше – больше. Первым делом победивший Валенса отправил в отставку Мазовецкого. Президенту нужен был управляемый премьер, и он нашел такового в лице либерала-технократа Яна Белецкого. Однако в октябре 1991 года состоялись первые свободные выборы в парламент, по итогам которых правительство Белецкого пало и премьером вопреки воле президента стал Ян Ольшевский – бывший адвокат и сторонник скорейшей люстрации. Ольшевского выдвинула группа радикалов из лагеря «Солидарности» вроде братьев Качиньских, которые обвиняли Валенсу в торможении политических реформ и чуть ли не в предательстве. Среди этих радикалов имелись и политики, пользовавшиеся расположением клира. В итоге новый Совет министров оказался враждебен президенту, так что вместо нормальной работы получилось сплошное перетягивание каната. Пика конфликт достиг в конце мая – начале июня 1992 года, когда Сейм поспешно принял не проработанный как следует закон о люстрации, а министр внутренних дел Антоний Мацеревич огласил найденный в архиве список лиц, которых госбезопасность когда-то рассматривала в качестве кандидатов на вербовку. В этом списке оказался и Валенса, фигурировавший под псевдонимом «Болек». Обнародование списка было попыткой спасти правительство, уже утратившее поддержку большинства парламентариев. Однако ему это не помогло. В ночь с 4 на 5 июня 1992 года Сейм, собравшись на чрезвычайное заседание, отправил Ольшевского в отставку. Сторонники правительства и немалая часть духовенства усмотрели в случившемся руку бывших сексотов (кто знает, не остающихся ли на содержании Москвы?), а Валенсу отныне многие называли не иначе как «агентом Болеком».

Новый премьер, католичка Ханна Сухоцкая из партии Мазовецкого, первый свой внешнеполитический визит, как и ее предшественник, нанесла в Ватикан. Иоанн Павел II считался своего рода восприемником новой Польши: именно его паломничества на родину помогли жителям страны не падать духом. Теперь, когда больше не было власти коммунистов, он требовал сделать следующий шаг – запретить аборты. Это было условием подписания конкордата, а конкордат был условием принятия новой Конституции. Долгое время этому противились посткоммунисты, ведомые Квасьневским, но 7 января 1993 года их бастион рухнул: Сейм запретил аборты, сделав исключения лишь для жертв изнасилования, а также для случаев угрозы жизни матери и тяжелого дефекта или неизлечимой болезни плода. Лем был в бешенстве. Неужто сталинизм вернулся в новом обличье? Ведь разрешение абортов когда-то было одним из проявлений оттепели. Недаром в третьей части «Неутраченного времени» есть сцена, где главный герой помогает женщине найти врача для нелегального аборта, так как при сталинизме это уголовно каралось. И вот теперь все вернулось обратно. Ради чего тогда свергали коммуну? Для Лема такие шаги были той же «большевией», только в ризах католичества. Он видел в росте населения одну из главных опасностей для цивилизации, а потому считал запрет абортов сущим самоубийством рода людского.

Об этом он заявил в феврале 1992 года на страницах парижской «Культуры», где теперь подписывался собственным именем. По мнению писателя, угрожающе быстрый рост населения Земли ведет к экологическим катастрофам, голоду, а также конфликтам на культурной, политической и «религиозно-национальной» почве. В связи с этим Лем критиковал католическую церковь за то, что она своей борьбой против абортов и контрацепции усугубляла эти проблемы; но писатель верил, что рано или поздно церковь должна будет изменить свою политику. Чтобы решить проблему перенаселения (уже неактуальную к тому времени, но писатель этого не знал), Лем предлагал разработать фармацевтические средства для подавления полового влечения и для сокращения сроков женской фертильности (вплоть до возрождения периодов гона). Он прекрасно отдавал себе отчет, что все эти предложения выглядят с сегодняшней точки зрения аморальными, но считал, что цивилизация неизбежно должна будет к ним прибегнуть. Кроме того, Лем размышлял, сможет ли Польша войти в число развитых стран, и крайне негативно высказывался об элитах, которые пришли на смену коммунистам: «Выборы-89 были, разумеется, проявлением протеста, чтобы выкинуть коммуну за двери государства, но результаты их, как это бывает, оказались парадоксальными, ибо произошло наследование методов коммуны». Особенно резко Лем высказался о правительстве Ольшевского как «наименее эффективном, хуже всего подбирающем людей <…> с амбициями, обратно пропорциональными его нелепому имиджу»[1248].

Можно сказать, что в 1992 году Лем объявил церкви войну. Уже в августе 1992 года в «Тыгоднике повшехном» он заявил, что «церковь потерялась в современном мире», но тут же получил отпор в варшавской газете Przegląd Katolicki («Пшеглёнд католицки»/«Католическое обозрение»), где ему указали, что христианские ценности никуда не делись, он сам, Лем, ими руководствуется, а церковь делает что может, чтобы улучшить мир[1249]. В сентябре 1992 года на страницах «Тыгодника повшехного» вышли полемические статьи Лема и заведующего кафедрой взаимоотношений науки и веры философского факультета Люблинского католического университета, епископа Юзефа Жициньского, о приросте населения и загрязнении среды. Анализируя их, Щепаньский заметил, что «морально-религиозные возражения» священника «не предлагают никакой альтернативы» предложениям Лема по искусственному регулированию численности населения[1250]. А Лем в знак протеста отказался сотрудничать с «Тыгодником повшехным» (потом, правда, передумал).

В ноябре 1992 года Лем снова поддел церковь: «У нас полная дезориентация, в некоторым смысле у нас слишком много свободы… Исключая нового цензора – церковного, – можно все, а если можно все, то ничего нельзя <…>». И добавил, что в Польше кругом одна глупость. «Раньше мы эту глупость относили на счет Москвы: „Это они сделали, они придумали“. А теперь?»[1251] 9 апреля 1993 года Лем прошелся по бывшим диссидентам, заявив, что кое-кто, борясь с «большевией», сам впитал в себя ее черты, только теперь вместо марксизма применяются так называемые христианские ценности, которые норовят воплотить в форме нового тоталитаризма (прозорливое замечание, учитывая грядущую эволюцию партии «Право и справедливость»). На это ему ответили в одном из католических органов, обвинив самого Лема и ему подобных интеллигентов в стремлении навязать «просвещенный тоталитаризм» образца «Нового прекрасного мира»[1252]. К январю 1997 года отношения писателя с редколлегией «Тыгодника повшехного» так накалились, что Лем задумался о новом уходе из-за «антидемократической поддержки добродетели насилием»[1253]. Наконец, 22 апреля 1997 года это случилось. Поводом стал критический отзыв 39-летнего шефа отдела религии еженедельника, ксёндза Януша Поневерского, на текст Лема об абортах. В результате писатель отказался от постоянной рубрики в газете[1254].

В сентябре 1993 года, незадолго до очередного дня рождения, у Лема взяла интервью «Политика», в то время считавшаяся уже не островком либерализма в однопартийной диктатуре, а журналом посткоммунистов. Теперь Лем бил в колокола по поводу доступности информации. Раньше люди могли не знать о каких-то злодеяниях (или делать вид, что не знают), а теперь этим уже не отговоришься. Регулярно наблюдая за кровавыми зрелищами по телевизору (например, в репортажах из Сомали и бывшей Югославии), люди привыкают к ним и перестают воспринимать как нечто недопустимое[1255]. Вообще относительно Боснийской войны Лем держался радикальной позиции: «Разбомбить Белград, разбомбить Загреб, тогда закончится война». А кому разбомбить? НАТО, конечно. Больше-то некому. Поэтому он негодовал на бездействие этого блока, мрачно пророча, что, даже если Польшу туда примут, толку будет мало[1256]. Отсюда бралась его позднейшая поддержка Иракской войны.

Издательские дела шли своим чередом. В 1993 году российское издательство «Текст» начало публиковать собрание сочинений Лема, в которое вошли вещи, ранее не выходившие на русском языке. В июне 1993 года Польское объединение книгоиздателей опубликовало новый сборник Лема «О полезности дракона», по традиции составленный из двух-трех новых произведений и большого числа старых. В данном случае новые вещи были представлены одноименным рассказом (которому как раз стукнуло десять лет, но в Польше он еще не выходил) и «Загадкой», опубликованной пока только на страницах периодической печати. Кроме того, в сборник вошли: «Друг», «Темнота и плесень», «Альбатрос», «Молот», «Из воспоминаний Ийона Тихого. I», «Правда», «Ананке» и «137 секунд». В начале 1994 года в Варшаве издали даже «Человека с Марса». Ажиотажа повесть не вызвала. В «Жиче Варшавы» 32-летний писатель-фантаст Яцек Инглёт в краткой заметке указал, что ученическая повесть Лема содержит некоторые дежурные для него мотивы[1257], а Ян Гондович в «Новых ксёнжках» отметил, что фабула повести снабжена восточногалицийским подсознанием: получилось дитя «Венеры в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха и «Человека-невидимки» Уэллса. Кроме того, по мнению Гондовича, в повести видны предпосылки поворота Лема в сторону соцреализма – это дегуманизация пришельца и отношение к нему как к врагу, что характеризовало литературу тоталитаризма[1258]. В одной из провинциальных газет отметили, что повесть проигнорировали, потому что большинство считают Лема реликтом давней эпохи – он скорее был, чем есть[1259].

Может, и так. Но спросом он еще пользовался. 2 декабря 1993 года Лем прочел в Краковском политехническом институте лекцию о виртуальной реальности. В марте 1994 года принял участие в телепередаче, где обсуждал с Кунцевичем и Жукровским судьбы писателей в социалистической Польше, – причем высказался против коллективной ответственности за прошлое[1260]. В начале 1995 года по телевидению начали демонстрировать сериал Адама Устыновича «Станислав Лем» о предсказаниях, содержащихся в «Сумме технологии», и о современном состоянии мира. Тем временем сам Лем написал по заказу одного французского журнала «Питаваль в 2051 году» фельетон о преступлениях будущего, ставший началом цикла. Он также вел регулярную рубрику в «Одре» и печатался в «Плейбое», причем ради немецкой его версии написал рассказ «Последнее путешествие Ийона Тихого». В 1995 году по приглашению одного немецкого издательства Лем участвовал в сборнике рассказов о матрасах (его рассказ так и назывался – «Матрас»). В сентябре 1995 года в Варшаве проходил XI конгресс участников космических полетов. Специально ради Лема участники конгресса посетили Краков, и Алексей Леонов вручил писателю награду за вклад в изучение космического пространства. «Вы всегда были с нами! – воскликнул Леонов. – Прежде чем мы полетели в космос, вы писали книги. А потом оказалось, что написанное вами – правда». Однако Лем заявил, что глух как пень и не слышал ничего из того, что говорилось в зале по-русски и по-английски[1261]. В марте 1995 года Лем по приглашению «Знака» заполнил анкету с вопросами о том, заменят ли машины людей[1262]. В феврале 1996 года он получил Большую награду Фонда культуры – самую престижную польскую премию в области искусства. Но прибыть в Варшаву из-за болезни не смог: лежал в больнице. В ноябре 1997 года Лем отправил во Вроцлав текст речи, открывающей очередные Дни польской и немецкой литературы (сам не поехал опять же из-за болезни). В марте 1998 года Лем получил награду им. Кшиштофа Кесьлёвского за пропаганду польской культуры за рубежом. В ноябре 1998 года с помощью телемоста Лем принял участие в дискуссии о польской литературе нового тысячелетия, организованной «Выдавництвом литерацким»: вместе с ним там участвовали Милош, Мрожек, Стефан Хвин, а также Эва Липская. В том же 1998 году Лем стал почетным доктором наук Ягеллонского университета и Львовского государственного медицинского института. В ноябре 2001 года Лем получил серебряную Нике – награду Фонда культуры Allianz, а в декабре – Компас, ежегодную награду журнала Przegląd («Пшеглёнд»/«Обозрение»). «Выдавництво литерацке» начало издание полного собрания его сочинений. В феврале 1999 года хорошо знакомый Лему рецензент Тадеуш Нычек отметил выход первого тома заметкой, в которой коротко и точно объяснил, почему Лем никогда не получит Нобелевской премии по литературе: «<…> Нет такой группы, которая оценила бы его целиком, а Лем частичный – здесь литература, там наука, где-то еще журналистика – это лишь фрагменты слишком проблемного и гигантского целого»[1263]. Ему вторил Орлиньский: «Только Лем достаточно компетентен, чтобы писать о творчестве Станислава Лема»[1264]. Тем не менее в 2001 году вице-спикер Сейма предложил создать комитет по выдвижению Лема на Нобелевскую премию, идею поддержали мэр Кракова и ректор Ягеллонского университета. Однако инициатива почему-то сошла на нет. Да Лем и сам уже к этому не стремился. Вообще шумиха его ужасно утомляла. Он предпочел бы вообще не покидать своего дома в Клинах и лишь изрекать оттуда оракулы, словно отшельник из пещеры. «Как человек тихий, я не люблю больших мероприятий и фестивалей, – признался он в 2000 году. – На встречу с американскими астронавтами меня везли в сопровождении полицейских машин с мигалками. Жена была в ужасе: ведь соседи могли подумать, будто нас арестовали. Ежедневно я получаю все более странные письма. Молодые люди присылают свою поэзию; кто-то „одолжил“ видеокассету с подписью „Вот как выглядит НЛО“; инженер из Катовиц пишет, что его соседей возмущает музыка в час ночи, а ему как раз это нравится, и просит меня, Лема, что-то поделать с ними»[1265].

В декабре 1993 года Щепаньский записал в дневнике: «Кругом нарастает апокалипсис. Необычайное наводнение в Германии, Босния, с которой ничего не получается сделать, и, наконец, опасный безумец Жириновский, который хочет сыграть в России роль Гитлера»[1266]. У Лема было похожее настроение, и немалую роль в этом играла Россия, на которую писатель взирал с огромной опаской. В начале марта 1994 года он опубликовал алармистский текст в связи с появлением в Боснии и Герцеговине российского миротворческого контингента. По Лему выходило, что это первый шаг к восстановлению империи, и радость Запада по поводу участия русских в установлении мира сродни радости Чемберлена от подписания Мюнхенского договора. «Русские куда больше заинтересованы в создании макета мощной ИМПЕРИИ, которая везде лезет и портит что может, невзирая на свой фактический потенциал, чем в поддержании экономики на каком-то человеческом уровне, хотя эта экономика находится в состоянии „свободного падения“, то есть летит ко всем чертям»[1267]. Когда в апреле 1996 года был подписан договор о союзном государстве России и Белоруссии (против чего в Минске протестовали до 30 000 человек), Лем воспринял это как еще один признак возрождения «империи» и тут же подписал обращение к президенту Лукашенко с призывом освободить оппозиционеров, объявивших голодовку[1268]. В декабре 1999 года Лем подписал воззвание к российскому правительству, мировому общественному мнению и российской интеллигенции против войны в Чечне[1269]. Правда, на этот раз он не хотел ничего подписывать, полагая, что время таких петиций прошло, однако поддался уговорам Милоша[1270].

1995 год наполнил Лема мрачными предчувствиями. Мало того что правительство теперь с одобрения Валенсы, уставшего от грызни с бывшими соратниками, формировала партия Квасьневского, так еще и сам Квасьневский выиграл президентские выборы, одолев недавнего вождя «Солидарности». От Валенсы Лем давно не ждал ничего хорошего, о чем прямо заявил в интервью «Шпигелю»[1271]. Но и спокойно наблюдать, как власть берут посткоммунисты, Лем тоже не мог. Ностальгия значительной части населения по временам ПНР (особенно герековского благополучия) выводила его из себя. С другой стороны, многие рьяные антикоммунисты были еще хуже. Например, Тадеуш Рыдзык в июльском телеинтервью 1995 года обвинил Куроня (в то время кандидата в президенты) в ответственности за сталинские преступления, предположив, что тюремные заключения этого диссидента были элементом политической игры. Как к этому относиться? И уж совсем неожиданный удар писатель получил из-за океана. В июне 1995 года американская переводчица сообщила ему, что в США «Профессор А. Донда», скорее всего, не выйдет, так как нарушает правила политкорректности. Лем не без смеха поведал об этом в «Тыгоднике повшехном», добавив, что в России издают все его вещи, причем указывают, какие именно фрагменты в свое время вычеркнула цензура, а вот в Штатах, глядите-ка, внезапные запреты[1272]. Но смех смехом, а это показывало, в каком безумном мире очутился Лем. Куда там абсурдам социализма!

В октябре 1995 года Лем дал интервью польскому «Плейбою». Вопросы были стандартные и уже набили оскомину: о недооценке его творчества польской критикой, об избегании в произведениях темы секса и женских персонажей, о «флирте» со сталинизмом. Лем спокойно отвечал, но последний вопрос, кажется, вывел его из себя: «<…> Если кто-то жил в довоенной Польше, во Львове, потом к нему пришли Советы, потом немцы и выгнали его из хаты, потом опять Советы и выгнали его из родного города, – такому человеку нетрудно в любую минуту ожидать очередного катаклизма. Потом я был в ПНР, пережил весь сталинизм, потом меня выкинули из научного лектория, где я работал, из Союза литераторов – одним словом, отовсюду меня выкидывали. Это были жестокие уроки, и мне повезло, что я вылез из всего этого в целости и сохранности, что меня не уличили в написании текстов для Польского соглашения за независимость, для „Культуры“ Гедройца – естественно, под псевдонимами. У меня был свой компас, и я ему следовал. Мне не пришлось бросать партбилет, потому что я никогда не состоял в партии и в целом доволен, как прожил жизнь»[1273].

В октябре того же года последовало большое интервью «Политике». Лем прямо-таки фонтанировал афоризмами: «Религии – это протезы, которые предназначены для того, чтобы облегчить нам мысль о грустной перспективе небытия», «<…> В Польше церковь не борется за евангелизацию в смысле распространения веры в Бога, а просто церковь борется за церковь», «Политик не должен быть слишком умным. Потому что если он очень умен, то большинство проблем, которые перед ним встают, покажутся совершенно нерешаемыми», «Не наступит конца света, если политик один раз изменит жене», «<…> Советский человек очень хорошо ориентируется в том, как нужно убивать и красть». Любопытно, что Лем весьма холодно отнесся к перспективе вступления Польши в НАТО: «В военном отношении мы получили бы немного. А вот провоцирование России очень бы нам повредило в какой-нибудь кризисной ситуации»[1274].

В декабре 1995 года Малгожата Шпаковская, которая готовила книгу «Дискуссии со Станиславом Лемом»[1275], опубликовала в «Твурчости» громадный текст о месте Лема в польской литературно-философской традиции[1276], а в «Жиче Варшавы» – статью об отношении Лема к учению церкви[1277]. Что интересно, Лема в который уже раз сравнили здесь с Парницким, но теперь уже как писателя, который не вмещается ни в какие рамки. Тогда же вышел сборник фельетонов Лема из «Тыгодника повшехного» Lube czasy («Любэ часы»/«Милые времена»), редактор которого Томаш Фиалковский (заместитель главного редактора еженедельника) назвал его «рассказом о первородном грехе цивилизации» и охарактеризовал как «черную апокалиптическую картину». Лем же так объяснял свой мрачный настрой: «Я, как Луна, отражаю чужой свет. Кто виноват, что Солнце столь кроваво?»[1278] Отзываясь на этот сборник, Лешек Шаруга коснулся неутешительного диагноза, который Лем поставил соотечественникам: «И трудно не согласиться с заключительными словами „Милых времен“: „Мой отец всегда повторял: такое потрясающее явление, как в 1918 году, когда одновременно рухнули и центральные державы, и Россия, – это чудо. Это казалось действительно невозможным, поскольку с точки зрения логики одна из сторон должна в таком конфликте победить. К сожалению, мой отец не дожил до второго чуда, ибо, в конце концов, это тоже чудо, что Советы столь внезапно распались. А самое удивительное, что важности всего произошедшего огромное большинство моего народа вообще не заметило“. Но так ли уж это удивительно на самом-то деле?»[1279]

Сразу после вышел еще один сборник Лема – «Sex wars» (состоявший из «Сильвических размышлений» в «Одре», «Питавали» и старой публицистики). «Питавали» показали, что Лем не утратил таланта к футуристическим сюжетам: тут вам и погружение миллионера в виртуальную реальность с целью скрыть его собственное похищение (сюжет рассказа «Матрас»); тут и уничтожитель телерекламы, настолько совершенный, что уничтожает рекламу самого себя; тут и диссоциаторы, позволяющие людям присутствовать одновременно в разных местах; тут и размывание границ между реальностью и киберпространством и еще много чего. «Человек по природе приспособлен к жизни в стаде, но не в таком, которое охватывает всю Землю», – написал о сборнике «Sex wars» 22-летний журналист «Жиче Варшавы» Бартоломей Хачиньский. По его мнению, хотя Лем не верил в человеческий разум, он хотел верить в способность человека воспринимать себя как часть рода людского. А потому, невзирая на инвективы против глупости, по-прежнему склонен думать, что «человек» звучит гордо[1280]. Марек Орамус в той же газете так написал о «Sex wars»: «Один из ведущих мыслителей эпохи признается, что не только не одобряет мира, который на его глазах превратился в чудовище, но и не понимает его»[1281]. А 25-летний поэт Лукаш Голембевский на страницах «Жечипосполитой» назвал сборник «одной из важнейших книг последних лет»[1282]. Куда критичнее отнесся к книге 43-летний журналист той же газеты Кшиштоф Маслонь, который попрекнул Лема недопустимыми упрощениями ситуации – от проблемы перенаселения до международного положения (а еще обвинил в незнакомстве с порнографией, о которой Лем взялся рассуждать)[1283]. Щепаньский отозвался о «Sex wars» кратко: «Много мудрости, перебор со специализированными терминами»[1284].

В 1996 году вышел сборник внецикловых рассказов Лема «Загадка», по доброй традиции содержавший в себе лишь одну новую вещь – «Матрас». Остальные двенадцать произведений представляли собой срез всего творчества Лема – от «Крысы в лабиринте» 1956 года до титульного рассказа 1981-го. Куда важнее для писателя был новый сборник фельетонов «Тайна китайской комнаты», который продолжал тему «Суммы технологии». В него вошли тексты, которые Лем публиковал в журнале PC Magazine. Презентация сборника прошла в новом краковском книжном Universitas, в связи с чем заместитель директора магазина выразил надежду, что он «будет работать под счастливой звездой, звездой Лема»[1285]. Писатель в свою очередь со свойственной ему прямотой признался, что никогда не читал журнала, для которого писал эти тексты[1286]. 33-летний научный сотрудник философского факультета Варшавского университета Павел Околовский (в будущем исследователь философии Лема), прочтя два последних сборника Лема, так подытожил свои впечатления: «Лем скорее философ, пишущий прекрасные романы и обожающий науку, нежели романист, обладающий собственной философией»[1287]. Кроме того, в газете Łączność («Лончность»/«Связь») Лема назвали «одним из интереснейших независимых мыслителей современности»[1288]. Это все было приятно, но тут же, словно для равновесия, в правом издании Gazeta Polska («Газета польска»/«Польская газета») Лему опять припомнили его пропагандистские вещи, да еще, что прискорбно, на фоне похвал разоблачительной книге Урбанковского – того самого антисемита, которого в 1986 году уволили из «Поэзии»: «Творчество Станислава Лема до 1956 года, сегодня уже классика соцреализма, было отмечено тремя маниями: Коммунизм, Бог и Империализм»[1289]. Этот выпад немедленно парировали в «Политике», заодно прорекламировав книгу Шпаковской о Леме[1290].

Однако это был не последний удар в том году. 1 октября 1996-го Щепаньский посетил уже очень больного Херберта. Поэт не мог дышать без респиратора, а потому испытывал агрессию ко всем вокруг, особенно к интеллигентам. «Атаковал Лема, Милоша, Колаковского и прочих», – записал Щепаньский[1291]. За что атаковал? За скептическое отношение к патриотам, конечно же. Херберт после своего интервью 1985 года стал настоящим знаменем правых, а потому его тяжелая болезнь вкупе с Нобелевской премией Шимборской вызвала бурные эмоции. Правые подозревали козни либералов, которые якобы не позволили выиграть премию «самому выдающему польскому поэту». Параноидальные настроения рождались из опыта: вот свершилась революция, а ответственности за прошлое никто не понес, – даже напротив: едва Ольшевский заикнулся о расчете с сексотами, его тут же отправили в отставку; в стране опять заправляли левые, выступавшие против польского папы и запрета абортов, и даже Урбан процветал, как и раньше. Или вот еще: бывший «коммунистический пропагандист» Лем в марте 1997 года стал почетным гражданином Кракова, в то время как кандидатура полковника Рышарда Куклиньского, который, рискуя жизнью, в 1981 году поставлял информацию ЦРУ, чтобы спасти Польшу от Советов, утонула в бесчисленных обсуждениях[1292]. Обозлишься тут.

Под раздачу попал и Бартошевский – министр иностранных дел в 1995 году. В декабре следующего года десять профессоров Люблинского католического университета на страницах «Газеты польской» обратились к епископу Эссена с протестом против вручения Бартошевскому награды им. Генриха Браунса за вклад в польско-немецкое примирение и в социальное учение церкви. Причина была та же – критика Бартошевским патриотической традиции. Однако от этого письма немедленно открестились епископат, сенат университета и редакции «Тыгодника повшехного», «Знака» и «Вензи». В общем, страсти кипели.

В жизни самого Лема произошли тогда важные изменения. Во-первых, он завел секретаря – 29-летнего филолога Войцеха Земека, ученика Ежи Яжембского. Во-вторых, умерла теща Лема, Хелена Лесьняк, «которая уже давно вела чисто вегетативный образ жизни», как написал Щепаньский. Под впечатлением этого Лем уже на следующий день простил сына, с которым до того почти три года не общался[1293]. В-третьих, Лем отпраздновал 75-летие, в честь чего разразились здравицами самые разные люди и издания. О дате напомнили как консервативная «Жечьпосполита»[1294], так и либеральная «Газета выборча»[1295]. Большой текст о Леме под заголовком «Между Свифтом и Вольтером» опубликовал его будущий биограф Войцех Орлиньский, в то время – 27-летний журналист, пишущий о культуре[1296]. Кроме того, Орлиньский взял у Лема интервью, в котором упомянул о романе «Осмотр на месте»: нравится ли Лему мир, в котором победила Люзания? «Я хотел проиллюстрировать попперовское противопоставление: закрытое общество – открытое общество, – ответил Лем. – Оказывается, открытое общество далеко не так открыто, поскольку все в нем зависит от денег. Плохо, когда нет других ценностей <…> А что до Курдляндии, идея градоходов или населенных курдлей показалась мне забавной. Там даже те, кого преследуют, некоторым образом этим гордятся. Возьмем, к примеру, Великую Отечественную войну Советского Союза. Там ведь бóльшую часть героев наступления и контрнаступления вытащили прямо из лагерей – хотя бы маршала Рокоссовского. Еще лучший пример – Королев, который отправил Гагарина в космос, проектировал ракеты в лагере. Я сейчас читаю в толстых журналах, что, собственно, не было выдающегося советского ученого или изобретателя, который не сидел бы в лагере. Выдающийся физик Ландау уцелел только благодаря заступничеству нобелевского лауреата Капицы»[1297].

«Пшекруй» тоже взял у Лема интервью, в котором писатель вернулся к отброшенной было мысли, что автоматизация производства увеличивает безработицу: «Все чаще мы видим гигантские помещения автозаводов, где на монтажной линии нет ни одного человека. Только машины. Автоматизация труда усилит это явление. Где люди будут работать? Как зарабатывать на жизнь? Однозначных решений нет»[1298].

«Некоторые утверждают <…> что „философ Лем может куда больше сказать современному человеку о его духовном состоянии и о мире, чем прочие польские философы“. Понятное дело, насколько захотят его слушать (читать). А поскольку Станислав Лем считает, например, что „главной угрозой сегодня является право собственности“, то часть слушателей от него бежит. Польша нуворишей с портфелями на цифровых замках и бирками известных брендов на рукавах пиджаков боится этой философии», – написала о юбиляре вроцлавская Gazeta Robotnicza («Газета роботнича»/«Рабочая газета»)[1299]. Поздравления последовали от Малгожаты Шпаковской[1300], Мацея Сломчиньского[1301], Станислава Бараньчака[1302] и Яна Юзефа Щепаньского[1303], а в региональной газете Tygodnik Małopolski («Тыгодник малопольский»/«Малопольский еженедельник») о Леме написал 43-летний популяризатор науки Леслав Петерс, озаглавив свою статью «Слишком оригинальный для Нобелевской премии» и разместив фотографию с Леоновым, вручающим писателю награду Конгресса участников космических полетов[1304]. По телевидению 12 сентября транслировали новый фильм о Леме, который потряс писателя тем, что в нем показали современный Львов и даже его квартиру: «Господин в оранжевой рубашке, который водил телевизионщиков по дому, говорил по-русски; для меня это поразительно, потому что Львов на моей памяти был центром очень сильного движения украинских националистов, и понадобилось шестьдесят лет советской власти, чтобы это придавить»[1305]. Президент Квасьневский наградил Лема высшей государственной наградой Польши – орденом Белого Орла, чем писатель остался «доволен сверх всякой меры», как написал Щепаньский[1306]. Нашелся, наконец, повод избавиться от части книг, лежавших мертвым грузом в подвале: в феврале 1997 года Лем подарил Ягеллонской библиотеке собрание переводов своих произведений: 217 томов на 23 языках. И словно по заказу, Тадевальд обещал привезти из Германии деньги за планируемую экранизацию «Насморка». А еще первый канал польского телевидения в ноябре запустил передачу «Беседы в конце века», где первым приглашенным стал именно Лем.

28 сентября 1996 года Щепаньский записал: «В мире все более мрачно. В Израиле столкновения на грани гражданской войны, вызванные шовинистическими действиями Нетаньяху. В Афганистане назревает следующий акт братоубийственных боев. Русские грозят военной интервенцией в случае расширения НАТО. У нас глупая политическая толкотня – заранее готовятся к выборам»[1307]. Лем тоже был озабочен реакцией России на расширение НАТО, считая это одной из насущных угроз: «Что будет с Россией и окриками ее руководителей, чтобы никто не осмеливался расширять НАТО? Когда большой частью света управляли коммунисты, бандитизм был государственный. Теперь, когда пошла свобода, стало больше коррупции, мы видим давление на таможенную службу, принадлежность к Евросоюзу должна принести ликвидацию границ или растущую вседозволенность. Определенным фактором является демографический взрыв <…> Неизвестно, будет ли продолжаться потепление климата, а если да, и особенно в Южном полушарии, это вызовет таяние ледников Антарктиды»[1308]. К американцам он тоже относился критично, особенно к администрации Джорджа Буша – младшего. Например, в мае 2001 года радовался, что «республиканцы потеряли большинство в Сенате США. Это затормозит воплощение множества безумных идей президента Буша» (Лем, в частности, негативно смотрел на американский проект ПРО)[1309].

Выборы, о которых писал Щепаньский, – это парламентские выборы 1997 года. В их преддверии правоцентристы объединились в «Предвыборную акцию Солидарность» под руководством 47-летнего научного работника из Силезии Мариана Кшаклевского, который сменил Валенсу во главе независимого профсоюза. В коалицию приглашали также партию Мазовецкого «Союз свободы», но неудачно. Выборы были запланированы на октябрь, но уже в начале апреля 1997 года Лем в разговоре со Щепаньским ругал «Ольшевского, Кшаклевского, но также и Союз (Свободы. – В. В.)». Кроме того, приятель отметил, что Лем «еще более снисходительно относится к посткоммунистам»[1310]. Своего отношения к ПНР Лем не изменил, но наблюдая за курсом, который взяли многие выходцы из «Солидарности», стал видеть в однопартийцах Квасьневского меньшее зло. В 2000 году он вообще заявил, что разделяет мировоззрение редколлегии посткоммунистического журнала «Пшеглёнд»[1311]. А к 2002 году, когда «Предвыборная акция Солидарность», поруководив четыре года, бесславно сошла со сцены, Лем уже начал находить добрые слова и для социалистической Польши – хотя бы за массовое издание классической литературы[1312].

В 1997 году «Знак» издал сборник фельетонов Лема для «Тыгодника повшехного», выходивших в 1995–1997 годах, «Dziury wcałym» («Придирки по мелочам»). О сборнике довольно холодно отозвался 39-летний популяризатор науки Гжегож Филип (будущий писатель и главный редактор ежемесячника «Нове ксёнжки»): «Ключевым текстом сборника является „Бег в пустоте“ – фельетон, представляющий мир как хаос, в котором носятся потерянные, лишенные целей люди. По Лему, у нас были бы, с одной стороны, социалистические и национал-социалистические утопии, а с другой – „пустота, наполненная бесполезными усилиями людей“. От автора Маски можно было ожидать больше оригинальности, ибо подобная концепция нам прекрасно известна из высказываний бывших марксистов, которые после утраты веры в свою утопию обратились к постмодернизму <…> Это такая поза, очень, впрочем, удобная, ибо избавляет от интеллектуальной ответственности, о чем недавно писал епископ Юзеф Жициньский. Но почему Лем? Ключом, дающим частичный ответ, кажется отношение Лема к вере – отношение последовательное и неизменное. Эта сфера в мировоззрении Лема не существует, чем можно объяснить его нынешнюю потерянность. Другая причина – это лемовская „прогрессивность“. Сегодня, когда это понятие ассоциируется с экономической и общественной левизной, политкорректностью, отрицанием авторитетов и прочим из этой области, „прогрессивность“ сильнее, чем когда-либо, приобретает негативный оттенок». Филип, как ранее Маслонь, обвинил Лема в незнании сути порнографии и еще в целом ряде вещей – в частности, ему не понравилось, что писатель отдал преимущество вхождению Польши в Евросоюз перед ее вступлением в НАТО. А еще он негодовал на теплое отношение Лема к «антикапиталистическим разглагольствованиям усталого капиталиста Джорджа Сороса на тему „третьего пути“». Однако Филип отдал должное литературоведческим и научным рассуждениям Лема, подытожив, что писатель «удивляется сложности бытия, как бы сомневаясь, что все это могло возникнуть случайно. Это совершено новая черта в философии Станислава Лема»[1313].

В 1998 году Лем дал новую порцию интервью, теперь уже Томашу Фиалковскому, который через два года на основе этих бесед выпустит книгу «Мир на краю» – этакое продолжение «Так говорил… Лем». Ничего нового относительно своего прошлого Лем тут не поведал, а просто повторил то, что уже говорил Бересю. Разве что на этот раз Лем позволил себе острые высказывания об СССР и России, но и тут не было ничего особенно нового в сравнении с его последними интервью. В остальном это были рассуждения о философии, истории, политике, литературе, науке, цивилизации и т. д., которые опять же были знакомы читателям по сборникам газетных заметок Лема. «Читателя, знающего многочисленные интервью Лема, книга удивляет своего рода мягкостью и сдержанностью. Лем как бы признал, что громы и молнии ничего не изменят, и решил со стороны наблюдать за безнадежными играми человечества», – написал Марек Орамус[1314].

Книга вызвала множество позитивных отзывов (хотя и не удостоилась широкой рекламной кампании), однако правые, которых Лем критиковал все более беспощадно, тоже не дремали. В декабре 2000 году по писателю ударил 63-летний музыковед и пропагандист джаза Кристиан Бродацкий. Он поймал Лема на уклончивых ответах Фиалковскому касательно его жизни во Львове «при первых Советах» (в 1939–1941 годах), припомнил ему вторую и третью части «Неутраченного времени» и рассказы из сборника «Сезам», но особенно резко обрушился на писателя за соучастие в антицерковной пропаганде Народной Польши. «Эти его признания в неверии сегодня столь же примитивны, как и полвека назад <…> Только стеклышко и око мудреца для него считаются (то есть только опытное и рассудочное познание. – В. В.). И в то же время он пеняет на зло современного мира, пророчит ужасные сценарии будущего, его потрясает поведение поляков в Третьей республике. А почему он не замечает связи между буйствующим материализмом и кризисом духовности? Сам он, случаем, никак этому не способствовал?»[1315]

Бродацкому и ему подобным ответил 73-летний телережиссер и журналист, ветеран АК Веслав Водецкий: «В Польше прощают пьянство, насилия, предательство и сто других грехов, но одного простить не могут – успеха. Уже Жеромский в „Снобизме и прогрессе“ обращал внимание на то, что портного донимает зависть, когда ксёндз становится епископом. Это явление усилилось в Третьей республике. „Колумбы“ девяностых годов, безупречные молодые волки и волки полинялые, которым не повезло, не спустят никому. Один такой в раздутом томе об улыбке Сталина или чем-то подобном, в разделе „Как в Министерстве общественной безопасности создавали Запад“ внушает, будто „Астронавты“ Лема являлись художественной имитацией, созданной по заказу гэбистов. Газета, имеющая в названии слово „польская“, называет Лема певцом коммунизма и безбожником <…> Министр внутренних дел Франтишек Шляхциц нанес Лему визит, увидел полки, заставленные переводами его книг, и прокудахтал: „Далеко вы зашли“. Завзятые инквизиторы размышляют, можно ли было в ПНР зайти так далеко без помощи Службы безопасности <…> Лем объявил, что „вышел из трамвая научной фантастики на остановке эссеистики“, поскольку „маскировка уже не нужна, можно писать напрямую“. И пишет напрямую горькие слова о мире и характере поляков, а истинные поляки очень этого не любят и утверждают, будто устами Лема говорит желчь, вызванная гордыней и недооценкой его творчества»[1316].

Между тем некоторых рецензентов книга интервью внезапно заставила искать схожие ноты в польской поэзии. Причем удивительным образом это оказывались поэты, чье творчество было близко Лему. «Читая Станислава Лема, Ричарда Докинза и Игоря Новикова, я по-прежнему думал о метафизическом воображении Болеслава Лесьмяна. И мне мерещилось, что я просто разглядываю разные стороны одного мира», – написал в «Тыгоднике повшехном» 49-летний критик Мариан Сталя[1317]. А 52-летний директор издательства «Знак» Генрик Возьняковский усмотрел параллели с Милошем: «Лем – настоящий потомок пессимистического Просвещения в лице его лучшего представителя Джонатана Свифта, и, как этот декан собора Святого Патрика, он тоже мастер иронии, злорадства и мизантропии – и одновременно великий филантроп, быть может мечтающий о том, чтобы „двуногие объекты его наблюдений оказались лучше, чем в сатире“ <…> Поэтому Лему тоже смело можно посвятить последние строки стихотворения Чеслава Милоша „К Джонатану Свифту“»:

Покуда есть земля под небом,

Ищи причалы новых странствий,

Вне этого прощенья нет нам.

Декан, я берегу наказ твой[1318].

Российскому читателю «Мир на краю», возможно, покажется русофобским, однако это не так. Лем держался взгляда Гедройца, что все народы ужасны, и не видел разницы между русскими и поляками: «В аду есть котел специально для поляков, – сказал он в январе 2001 года. – И никто его не сторожит. Потому что, если кто-то попробует вылезти, остальные тут же втащат его обратно <…> Господа Бога спросили однажды: „Когда поляк снова станет папой римским?“ И Он ответил: „Пока я здесь – никогда!“»[1319] Или вот для сравнения: «Если бы у России не было атомного оружия, она бы уже считалась страной третьего мира. Факты говорят сами за себя – уровень жизни, декапитализация, ужасная история с „Курском“ <…> когда Ал Гор хотел исправить свое положение, то взял еврея на пост вице-президента, и это ему помогло. А если бы в Польше кто-то сделал нечто подобное, то оказался бы в позиции проигравшего. <…> Несколько лет назад ко мне приехала группа немецких философов и спрашивала о будущем. Я сказал, что Германию будут осаждать бедняки со всего мира, которые всеми силами постараются в нее проникнуть, а Польша станет протекторатом Ватикана. Ну и пожалуйста: мои прогнозы сбылись»[1320]. При этом Лем по-прежнему очень высоко ставил русскую литературу: «У русских были Толстой и Достоевский, а у нас в лучшем случае Прус, которого я очень ценю и люблю – но куда ему до класса Толстого! А история у них тоже была страшная»[1321]. Он даже находил психологические оправдания для Чеченской войны, которая считалась в Польше концентрированным злом, а исламские боевики изображались в прессе борцами за свободу сродни польским повстанцам XIX века и Армии Крайовой. По мнению Лема, человек вообще агрессивен, и если не может выплескивать свою агрессию на войне, то делает это на улице: «Русским сейчас приходится даже хуже, чем нам, отсюда у них такое удовлетворение, что под предводительством Путина они могут перебить множество чеченцев. Но это же иррационально! <…> Я всегда чувствовал стыд за то, что перед войной мы влезли в Тешинскую Силезию»[1322].

В январе 2002 года Лем получил возможность обратиться непосредственно к россиянам. В преддверии визита президента Путина в Польшу у писателя взяли интервью «Комсомольская правда» и журнал «Новая Польша». «В вашей стране пытались построить коммунизм, – сказал Лем российскому журналисту. – Это стоило 25–30 миллионов человеческих жизней. Если бы после падения царя Россия обошлась без внезапных перемен, то она по крайней мере была бы равной по силе и богатству Соединенным Штатам. После революции страна потеряла огромный интеллектуальный потенциал. К сожалению, люди не учатся на своих ошибках. В мире все равно есть коммунисты, которые говорят, что, начав сначала, они непременно добились бы успеха»[1323]. А в «Новой Польше» он печалился, что поляки утратили контакты с Россией и это очень грустно, поскольку у России богатая культура, например поэзия[1324]. И это не было просто жестом вежливости. «У меня тут были несколько дней назад две молодые россиянки, – рассказал Лем в 2004 году. – Мы разговаривали о переводах. Я процитировал Пушкина: „Я помню чудное мгновенье“ – а теперь переведем на английский: „Iremember wonderful moment“. Перевод дословный, но поэзия гибнет по дороге. А чтобы убедиться, что эти девочки меня понимают – одна из них совсем не помнит советских времен, – я спросил, откуда эти слова: „Люблю грозу в начале мая“, и они обрадовались: „Тютчев“. В самом деле Тютчев. Я очень хорошо знаю русскую поэзию»[1325].

О происходящем к востоку от Буга Лем узнавал не только из польской прессы, но и из российских газет и журналов, а еще старался следить за новинками литературы. Например, в ноябре 1998 года очень советовал Щепаньскому прочесть только что изданную книгу российского корреспондента парижской «Культуры» Мариуша Вилька «Волчий блокнот», где тот рассказывал о Соловецких островах[1326]. Из-за этой книги Лем в конце 1998 – начале 1999 года на страницах «Тыгодника повшехного» сошелся в яростной полемике с Пильхом, чью реакцию писатель назвал «пьяными нападками», и просил Щепаньского не отвечать ему, когда последнего попросил об этом «Тыгодник повшехный»[1327].

В ноябре 1998 года Лем дал интервью своей верной «Политике», в котором опять прошелся по любимым темам: в который раз отметил, что его мало ценят на родине («К счастью, в Польше мне пишут только дети, потому что у нас я известен как автор книг для детей»); констатировал, что в США по-прежнему верховодит глупость («Американцы необучаемы. Как есть водоотталкивающая поверхность, так они отталкивают знания»); поиздевался над религией («Оптимистично то, что после смерти не будет ничего. Ужасная вещь – миллион лет взирать на лице Божие, зная, что следующие миллионы миллионов лет будет то же самое. Большей скуки я не могу себе представить»); самоопределился как человек мира («Используя классификацию советских времен, могу сказать, что я космополит») и заново перечислил, сколь многое ему удалось предсказать («Все, что я писал о будущем, виртуальной реальности, киберпространстве, клонировании, релятивизации человеческой личности, не воспринималось всерьез. Лешек Колаковский писал: „Лем смешивает утопию с информацией“. И вдруг оказывается, что подводная лодка, которой я был, начинает всплывать – и уже на поверхности»)[1328].

14 марта 1999 года в «Тыгоднике повшехном» появилась статья Лема «Признания оптиссимиста». На первый взгляд хаотичная, полная бессвязных рассуждений о текущих событиях, она содержала в себе четкую мораль: человечество близоруко и не способно строить далекоидущих планов, – будь то в политике, экономике или экологии. Тем не менее оно создало технологическую базу, которая с большой долей вероятности выдержит самые ужасные катаклизмы. Конкретно Лем в который раз обрушился на немецких левых (в том числе на правительство Герхарда Шрёдера) за их нежелание развивать атомную энергетику; показал отсутствие перспектив у России; очень жестко прошелся по польским политикам, включая Валенсу, упрекнув их среди прочего в том, что христианские ценности, которые с такой помпой провозглашала «Предвыборная акция Солидарность», оказались одной видимостью. Между делом досталось и римскому папе за его борьбу со всеми средствами контрацепции, способствующую, по мнению Лема, распространению болезней. И в конце писатель упомянул глобальное потепление, которое из-за недальновидных действий человека идет нарастающими темпами. Формулировки, как обычно у Лема, были хлесткие. Например: «<…> Если, как говорит немецкая оппозиция, германский поезд слегка сошел с путей, то российский никогда и не вставал на рельсы, лежит где-то на обочине кверху колесами <…> Ельцин одной ногой уже на том свете. Это какое-то странное проклятие, независимое от строя: после того как Сталина постиг апоплексический удар, а Хрущева убрали, у нас был Брежнев, который в конце так окостенел, что его нужно было двигать, как какой-нибудь шкаф, потом пришел еще худший старец Черненко, затем – Андропов, который хоть и был моложе, но с такими почками, что не помогал никакой диализ. Сегодня вроде бы строй уже иной, но принципиальный образец российского лидера остался без изменений: он должен быть старым и больным». Что касается поляков, то их Лем обвинил среди прочего в том, что они лишены государственного инстинкта и совершенно не думают о судьбе родины. При этом сослался на Гедройца, который действительно употреблял это выражение, но вообще оно уходило корнями в эндецкую политику рубежа XIX–XX веков, а в ПНР его заново прославил не кто иной, как Болеслав Пясецкий в статье под таким названием в 1956 году[1329]. Настораживающее совпадение!

Лем написал свою статью незадолго до начала натовских бомбежек Югославии из-за войны в Косове. Тема была горячая, но писатель почему-то о ней не вспомнил. Зато ее подробно осветил католический публицист Петр Войцеховский, когда в мае дал развернутый ответ Лему – тоже весьма жесткий. «Лема опять напечатали в „Тыгоднике повшехном“, то есть позволили поставить экран, украшенный банальностями». Войцеховский взялся доказать, что христиане остаются при своих ценностях, просто мир разваливается на две части – технологически продвинутую и атеистическую – и бедную и фанатичную. Публицист даже дал волю воображению и изобразил антиутопическую картину будущего. «Между атеистическим и прагматичным банкототалитаризмом и тоталитарным фундаментализмом бедных мы, христиане, будем культивировать не только остатки демократии, но и обычаи карнавала»[1330].

В марте 1999 года 20-тысячным тиражом (что считалось успехом) вышел очередной сборник заметок Лема «Мегабитовая бомба» (название взято из «Суммы технологии»), который явился продолжением «Тайны китайской комнаты». Если в последнем сборнике писатель пытался проследить дальнейшую эволюцию рода людского, рассуждал об искусственном интеллекте и слиянии человека с техникой, то в первом он писал о плюсах и особенно минусах интернета, опять же об искусственном интеллекте и виртуальной реальности. Лем в который раз проявил свою афористичность: «Если ад существует, наверняка он компьютеризирован», «Первым шагом в создании искусственного интеллекта, конечно, окажется крайне глупый разум», «Не существует особенно глупых муравьев или тараканов, зато глупых людей пруд пруди». В отличие от прежних этот сборник вызвал большой интерес (видимо, потому, что издательство организовало рекламную кампанию), хотя восхитил не всех. Слишком уж отдавал старческим брюзжанием, к тому же совсем не оригинальным. В таком духе высказались как в консервативном Życie («Жиче»/«Жизнь»)[1331], так и в либеральной «Газете выборчей»[1332]. Зато в позитивном ключе на него откликнулись в солидном журнале правоцентристской ориентации Wprost («Впрост»/«Напрямик»)[1333] и в краковской газете Dziennik Polski («Дзенник польски»/«Польский ежедневник»)[1334]. И даже некогда суровый Маслонь на этот раз отдал должное Лему, отметив заодно, что полная грозных пророчеств книга вышла в разгар бомбежек Югославии: «Агрессия стран НАТО против Югославии, пусть даже и с благородными намерениями защиты албанцев и Косова, показала нам, сколь иллюзорна и шатка безопасность в любом уголке земного шара»[1335]. В газете ComputerWorld вообще заявили, что новейший сборник Лема должен прочесть каждый компьютерщик[1336]. А в «Политике» Лема сравнили с персонажем Херберта – господином Cogito, удивлявшимся абсурдам окружающей действительности[1337]. Жюри во главе с Яном Пещаховичем объявило сборник «Краковской книгой месяца». Получая награду, Лем признался, что все тексты об интернете напечатал на машинке, поскольку компьютеры часто зависают, и перечислил свои любимые книги: «Похождения бравого солдата Швейка», Гомбрович и Винни-Пух[1338]. Любопытно, что в списке не оказалось ни Манна, ни Достоевского, о которых Лем ранее написал столько хорошего.

30 июня 1999 года Щепаньский записал в дневнике: «Смертный приговор курдскому предводителю еще не приведен в исполнение, но наверняка так называемые турецкие массы скоро это исправят. Перемирие в Ольстере тоже шаткое. В Корее чуть не дошло до ядерной войны, а очевидность жестокостей и убийств в Косове поистине невероятная. Если это конец тысячелетия, то что будет дальше?»[1339]

Дальше был 2000-летний юбилей христианства, в честь чего Иоанн Павел II организовал ряд грандиозных мероприятий. Лем не остался в стороне, озаглавив один из текстов очередного сборника статей по названию апостольского послания 1994 года, ставшего самым знаменитым документом понтификата Кароля Войтылы, – Tertio millennio adveniente («Приближается третье тысячелетие»). Однако, в отличие от польского папы, был настроен скептически и закончил книгу пожеланиями «приятного конца света». Ровно так же озаглавил свой отзыв на сборник и Кшиштоф Маслонь в «Жечипосполитой»[1340]. «Это примерно как с Виткацы, – прокомментировал данный пассаж Яжембский. – Все как бы идет дальше, но уже незачем жить»[1341].

Сборник назывался «Мгновение» (если быть точным – «Мгновение ока») и служил иллюстрацией того краткого промежутка времени, в течение которого существует человеческий род. При этом все тексты, в отличие от прошлых сборников, не публиковались в прессе, что дало повод рецензентам объявить «Мгновение» первой за тринадцать лет книгой Лема. Писатель опять рассуждал в ней о клонировании, генной инженерии, искусственном интеллекте, бессмертии и жизни в космосе, но теперь почти каждый свой текст строил, отталкиваясь от какой-либо научной статьи. «Книга одновременно религиозная и атеистическая, она насмехается над заблуждениями науки и цивилизационного прогресса, в то же время сохраняя веру в науку», – рекламировало сборник «Выдавництво литерацке».

Для раскрутки «Мгновения» издательство развернуло крупнейшую в своей истории рекламную кампанию: наряду с текстами профессиональных «лемологов» и бесчисленными интервью газеты самого широкого профиля украсили аналитические статьи и заметки с кратким содержанием книги и рекомендациями к прочтению; реклама появилась на билбордах и плакатах, а «Выдавництво литерацке» через газеты и интернет устраивало конкурсы на знание творчества Лема с раздачей книг. Кроме того, за несколько месяцев до публикации сборника издательство провело в Кракове конференцию по Лему. Итог: 10 000 экземпляров распродали в течение двух недель еще до официальной презентации[1342]. «<…> Писатель критически высказывается о всевластии потребительства и, как можно предполагать, о механизмах рыночной манипуляции. Тем временем раскрутка „Мгновения“ производится именно такими, поистине современными методами», – подметил в «Твурчости» 39-летний культурный антрополог и автор детективных повестей Мариуш Чубай[1343]. На фоне вала восторженных отзывов диссонансом прозвучала статья 36-летнего писателя-фантаста и журналиста правого толка Рафала Земкевича, который написал, что Лем при всей своей неприязни к научной фантастике (несомненно, из-за ее плохой репутации, всю жизнь бросавшей тень на писателя в Польше) следует стереотипному взгляду представителей этого жанра на прогресс, который якобы движется сугубо благодаря научным открытиям, в то время как подлинным мотором цивилизации является экономика, стимулируемая спросом. «SF гордится, что предсказала космические полеты и спутники. Но стыдливо умалчивает, что ни один из ее авторов не предвидел расцвета компьютерной сети. Наверняка потому, что этого расцвета не ожидали и сами создатели компьютеров. Зачем кому-то дома компьютер и зачем кому-то сеть, если ты не институт? А затем, например, чтобы, если уж говорить прямо, рассматривать голых баб – именно для этого чаще всего заходят в интернет. Никому из пишущих ученых такой подход к компьютерам не пришел в голову, да и не мог прийти»[1344]. «Несомненно, эта книга подводит итоги. Лем прощается в ней со своими оптимистическими прогнозами, которые давал в 50-е и 60-е годы», – написали в «Тыгоднике Солидарность». О том же высказался и Чубай: «Станислав Лем – больше не катастрофист <…> но и не технофил. В лучшем случае его можно назвать футуростоиком. И одновременно техноскептиком, витающим в межпланетном пространстве»[1345].

13 апреля 2000 года Щепаньский записал: «В „Газете выборчей“ мой текст о Катыни. Годовщина Катыни отмечается по всей стране. По ТВ с утра памятные торжества. Правительство, армия, Катынские Семьи, общественные организации. Знамена, барабаны, речи. Трудно поверить, что прошло уже 60 лет. И что 60 лет нужно было этого ждать – слов правды»[1346]. 60 лет пришлось ждать слов правды не только о катынском расстреле, но и о погроме в Едвабне. В том же 2000 году бывший диссидент Ян Томаш Гросс, собрав воспоминания евреев, которые пережили Холокост в восточных регионах Польши, издал книгу «Соседи: история уничтожения еврейского местечка». Она произвела эффект разорвавшейся бомбы – ведь Гросс ни много ни мало заявил о соучастии многих поляков в уничтожении евреев. Правые неистовствовали, клир негодовал, а книга, хотя и подверглась критике со стороны историков, вышла в финал литературной премии Нике. Страсти разгорелись такие, что в предательстве обвиняли даже эталонных патриотов, осмелившихся допустить правоту Гросса. Например, под каток попал многолетний шеф польской редакции радио «Свободная Европа» Ян Новак-Езёранский, которого лидер польской эмиграции в США Эдвард Москаль обвинил в сотрудничестве с нацистами и в торговле имуществом убитых евреев. «И это тот самый Москаль, который обе оккупации просидел в мягком кресле в Чикаго», – прокомментировал Щепаньский, тут же опубликовавший в «Газете выборчей» протест против таких измышлений[1347]. Институт национальной памяти, до того занимавшийся изучением преступлений нацизма и сталинизма на польских землях, начал расследование, по итогам которого опроверг некоторые утверждения Гросса (например, касательно числа жертв), однако признал его главный вывод: убийцами евреев в Едвабне были поляки, а не немцы[1348]. Для Лема все произошедшее явилось очередным доказательством порочности польского епископата: «На торжества в Едвабне приехал представитель немецких кардиналов, присутствовал глава польской евангелической церкви, были раввины, был ксёндз Бонецкий (я хорошо его знаю, он крестил мою внучку), наконец, были еще какие-то ветхозаветники, а вот представители польского епископата закрылись в Варшаве и не хотели иметь с этим ничего общего. И меня не удивляет, что Res Publica Nowa написала, будто примас был эндеком, а его отсутствие в Едвабне – просто скандал. Я с этим согласен»[1349].

Лема все это безмерно удручало. Еще в апреле 2000 года, по свидетельству Щепаньского, его переполняли мрачные мысли. Огорчений добавляли семейные неурядицы сына: тот развелся с женой, которая забрала к себе дочь и в нарушение судебного постановления не позволяла Томашу и его родителям видеться с ней. Кроме того, Лем все чаще задумывался о смерти. Он еще пытался шутить, рассказывая, что секретарь подарил ему вечный двигатель, работающий, правда, на батарейках, и писатель решил, что, пока двигатель не остановится, он не умрет. А Земек, зная это, ночами менял батарейки. «В шкафу еще большой запас, так что не тревожьтесь за меня», – хихикал Лем[1350]. И все же здоровье его слабело, друзья умирали один за другим. В 1992 году погибла в автокатастрофе соседка по Клинам, Ноэми Мадейская – приятельница Барбары Лем, психиатр, которая двадцатью восемью годами раньше познакомила Лема и Щепаньского с действием псилоцибина (писатель потом использовал этот опыт в «Насморке»)[1351]. В январе 1999 года умер Турович, в октябре 2001 года – Хойновский, в феврале 2003 года – Щепаньский, в июне 2004 года – Хуссарский, в августе 2004 года – Милош.

Смерть Милоша вызвала новое столкновение патриотов и либералов. Поэта собирались похоронить в краковской базилике на Скалке – месте упокоения многих деятелей польской культуры. Однако группа парламентариев выступила против. Возник целый Общественно-патриотический комитет против осквернения Национального пантеона. Это было продолжение спора, длившегося с 1990 года, когда Милош опубликовал свой дневник двухлетней давности, в котором среди прочего критиковал Херберта за его нападки на литераторов в интервью 1985 года. Херберт ответил в следующем году скандальным стихотворением-пасквилем «Ходасевич». Потом польское телевидение в 1995 году и в 2001 году показало два документальных фильма о Херберте с резкими выпадами против польских литераторов, вносивших некогда лепту в сталинскую пропаганду (в том числе против Милоша). Сам Херберт, скончавшийся в 1998 году, нашел последнее пристанище на главном варшавском кладбище Повонзки, где лежат останки немалого числа знаменитостей. Но базилика на Скалке – это особое место, сродни Вавельскому собору, где стоят саркофаги королей и великих поэтов прошлого. Многие полагали, что Милош со своим негативным отношением к патриотам вообще и к межвоенной Польше в частности не достоин такой чести. В итоге нобелевский лауреат все же был погребен на Скалке, а Лем, прочтя в феврале 2005 года его опубликованную переписку с Гедройцем (тоже уже покойным), взялся рассуждать в прессе о возрождении эндеции. В качестве одного из примеров он указал на новое политическое образование – Лигу польских семей во главе с Романом Гертыхом (внуком Енджея и сыном Мацея), которую Лем, памятуя о пророссийских симпатиях эндеков, именовал Лигой российских подданных[1352]. Таким образом Лем бил правых их же оружием – уличал в связях с историческим противником Польши. В 2004 году он зашел с другой стороны, заклеймив идеологические корни польских правых в духе Милоша: «Уже во время оккупации мне пришло в голову, что гитлеровское нападение парадоксальным образом спасло нас от собственного фашизма. Его остатки витийствовали в подполье – „империя восстанет на нашей крови“, „Искусство и Нация“ и так далее, – но все это выгорело»[1353]. А еще, будто для индульгенции, Лем выпустил сборник «Письма, или Сопротивление материи», в котором опубликовал свою переписку с различными учреждениями в ПНР и со знакомыми, дабы наглядно продемонстрировать, как несладко ему приходилось в социалистической Польше. Вошло в сборник и то самое антисоветское послание Канделю, которого писатель не осмелился отправить в 1977 году[1354].

В начале 2000-х правые (не только наследники эндеков) действительно усиливались, чему способствовало разочарование в политике посткоммунистов, вернувшихся к власти в 2001 году после краха «Предвыборной акции Солидарность». Этому усилению сопутствовали учащавшиеся атаки на либералов, и Лему перепадало за компанию. В ноябре 2002 года «Наш дзенник» разразился погромной статьей 62-летнего историка-унгариста и бывшего диссидента Ежи Роберта Новака, в которой последний нападал на «Тыгодник повшехный» за различные прегрешения, но прежде всего – за сотрудничество с Лемом, этим «бывшим сталинистом и твердокаменным атеистом»[1355]. В августе 2003 года Лема поддело другое издание правого толка – Najwyższy czas («Найвыжши час»/«Самое время»), – в котором боевую статью опубликовал 21-летний выпускник Ягеллонского университета Кшиштоф Мазур (будущий член Национального совета по развитию при президенте Польши). Теперь Лему досталось как публицисту либеральной «Газеты выборчей», где он по воскресеньям одним-двумя предложениями комментировал важнейшие события недели. По мнению Мазура, «Газета выборча» «уже перестала делать вид, что является газетой самого мелкого нацменьшинства страны», отсюда якобы ее постоянные выпады против патриотов, а также пропаганда идей, противоречащих интересам нации, в частности (и тут как раз пригодился Лем) постоянная критика борьбы церкви с контрацепцией[1356]. Наконец, в начале января 2005 года Лему и «Газете выборчей» досталось от 49-летнего историка христианской философии Станислава Крайского (человека настолько радикальных взглядов, что вскоре от него отмежевался даже Тадеуш Рыдзык). Этому антисемиту и охотнику на масонов не понравилось, что «Газета выборча» в рамках своей литературной коллекции выпустила «Солярис», в связи с чем Крайский припомнил Лему несколько смачных цитат из «Астронавтов» насчет победы коммунизма и обвинил в симпатиях к этой идеологии заодно и редакцию газеты[1357]. Понятно, отчего Лем пребывал в напряжении.

В 2000 году стало известно, что в Голливуде все же снимут «Солярис». Режиссером выступит Стивен Содерберг, продюсером – Джеймс Кэмерон, а главную роль сыграет Джордж Клуни. Впечатлял не только список имен, но и гонорар за права, который причитался Лему, – миллион долларов! До него столько денег от «фабрики грез» получал лишь Валенса. Но и тут писатель был настроен пессимистически: «Фильм наверняка выйдет ужасный. Надеюсь, я до него не доживу»[1358]. Интервью, в котором прозвучали эти слова, вывело из себя обозревателя краковского филиала «Газеты выборчей» Анджея Новаковского, который, правда, отдал должное писательскому терпению («Мастер, как обычно, на повторяющиеся год за годом вопросы отвечает вежливо, не предъявляя претензий собеседнику за отсутствие творческой изобретательности»), но пожурил Лема за постоянное ворчание («<…> Создается впечатление, что в десятках интервью наш великий автор выглядит… хм-м – прямолинейным детерминистом, усматривающим в технологическом прогрессе одни лишь угрозы, что мне кажется упрощением проблемы»)[1359]. В том же духе высказался в «Одре» 41-летний критик Адам Поправа: «<…> Развитие науки, понимаемое как общественный процесс, нуждается в больших надеждах <…> Выражаясь кибернетическим языком самого Лема, иллюзии соединяются с наукой на принципах отношений, устанавливающих обратную связь дополнительного характера, что является еще одним регулятором общественного гомеостаза. Или совсем по-другому: если бы миллиарды лет назад было известно о всех геологических и космических катаклизмах, об эволюционном бездорожье и тупиках, о сопротивлении природной среды, об исторических бессмыслицах и бытовых хворях, то нуклеиновые основы до сих пор не выделились бы из аминокислотных сгустков. Но как-то все же выделились, а потом уже пошло. И к лучшему, и к худшему»[1360].

В мае 2001 года, в преддверии 80-летия Лема, жюри Фонда польской культуры во главе с Беатой Тышкевич вручило писателю Золотой скипетр и 100 000 злотых за то, что он «опередил мыслью свое время». Церемония прошла в Национальном музее Кракова. В честь этого Лему устроили творческий вечер, который в августе показали по телевидению. В июле 2001 года «Выдавництво литерацке» инициировало конкурс на название новых краковских улиц в одном из районов в честь персонажей книг Лема, а в августе запустило конкурс для детей на лучший отзыв или рассказ по мотивам «Кибериады».

В начале сентября 2001 года «Наш дзенник» под впечатлением от бенефиса писателя обрушился на него с обвинениями на грани фола. Журналиста издания возмутили слова Лема: «Мне сначала мешал Гитлер, потом ужасно мешал Сталин, потом мне очень мешала Польша Берута, страшные муки приходилось претерпевать, когда надо было получить загранпаспорт <…> потом была цензура и так далее, и так далее». Патриотичный публицист припомнил Лему его статью 1953 года «Империализм на Марсе», где писатель разглагольствовал о надежде, которую внушает социализм, в противовес безнадежности и кликушеству капитализма. Журналист язвительно похвалил Лема за неизменную «благонадежность» (по-русски), позволяющую ему не превратиться в новую Шимборскую, чья участь – «постоянное цепляние за левацкую группку „национального меньшинства“ в Союзе левых демократов – Союзе свободы и за свалившуюся Нобелевку»[1361].

Однако это был сущий писк на фоне овации Лему, устроенной в прессе. «Газета выборча», «Пшекруй», «Нова фантастыка» и «Тыгодник повшехный» сделали спецвыпуски, целиком посвященные Лему! И даже тот самый «Наш дзенник» сподобился на довольно теплую статью о Леме[1362]. Разве что Яцек Дукай несколько охладил всеобщие восторги: «В мировой научной фантастике позиции Лема не так значительны, как может показаться из Польши. Это правда, что он единственный широко известный на Западе автор научной фантастики из Восточной Европы, но нужно соблюдать пропорции: его знают главным образом профессионалы, критики и писатели, он остается „академическим“ автором. Властителем дум массового читателя он не стал»[1363].

11 сентября 2001 года усилиями «Выдавництва литерацкого» должна была пройти «кибернетическая вечеринка» в честь Лема: ему вручили бы медаль за заслуги перед Малопольским воеводством; зачитали бы стихотворения Шимборской, Липской и Милоша в честь юбиляра; издательство опубликовало бы подготовленный совместно с читателями и Яжембским сборник из пятнадцати рассказов «Фантастический Лем», а 15-го на Главном рынке были запланированы гонки луноходов, парад двойников Лема и космический матч с тремя воротами между сборными «Политики», «Газеты выборчей» и «Тыгодника повшехного». Вдобавок в краковских кинотеатрах прошла бы ретроспектива фильмов по книгам Лема. Но именно 11 сентября произошел крупнейший теракт в истории планеты, что выглядело даже символично: катастрофа пришлась на юбилей великого катастрофиста. Празднование было ограничено торжественным приемом (хотя ретроспективу фильмов и выход сборника отменять не стали). «Он уже давно видит приближающуюся глобальную трагедию и ничего не может поделать, потому что его предупреждений не слушают, – написал Марек Орамус на следующий день после теракта. – Самые лучшие свои произведения он написал, стремясь исправить положение в мире, но со временем понял, что таким образом ему не удастся предотвратить апокалипсиса»[1364].

События в США заставили Лема ужесточить свое отношение к исламу. «Трудно представить монотеистическую религию, более раздробленную, чем ислам. Одни говорят, что это сама мягкость во имя Бога милосердного, другие – что убили несколько тысяч неверных, поэтому слава Аллаху! На все находится объяснение <…> Атака Аль-Каиды нанесла вред не только Америке, но и всему миру, кроме двух стран – России и Китая, которые немного чересчур повернулись в сторону Запада. Однако я не верю в чудесные перемены и предполагаю, что, когда изменится политическая конъюнктура, они, словно отпущенная пружина, вернутся на старые пути развития»[1365]. «Трудно вам живется с неверием?» – спросила его журналистка «Политики». «Нет такого вопроса, трудно или нет, – ответил Лем. – Теоретически, если бы у человека были четыре ноги, он прочнее стоял бы на земле, даже напившись. Но зачем об этом задумываться, если ноги всего две? <…> Кроме того, где он, этот рай? И какой он? Христианский? В Коране написано, что умерших ждут гурии, которые будут им поклоняться. Отсюда можно предположить, что все удирали бы из христианского рая в мусульманский, чтобы вечно ощущать прикосновения поклонниц. А что бы мы делали в раю с ногами, руками и зубами – ведь тела, кажется, должны воскреснуть? Там дают мороженое?»[1366]

В апреле 2002 года Лем опять оказался на прицеле у правых, хотя и не по своей вине. Одна из радиостанций при участии Министерства образования устроила диктант для дислектиков, использовав для этого только что изданную книгу текстов, которые когда-то Лем экспромтом диктовал своему племяннику. Некоторые особенно въедливые политики заглянули в книгу и ужаснулись черному юмору писателя. Вспыхнул скандал, который докатился аж до Сейма. Лига польских семей даже обвинила Лема в пропаганде каннибализма[1367].

В следующем месяце вышло переиздание «Так говорил… Лем» с добавлением новых бесед с Бересем и с включением фрагмента, удаленного из сборника в 1987 году. В «Тыгоднике повшехном» в связи с выходом книги отметили, что на Лема больше не взирают как на пророка: «Он и раньше не был апологетом цивилизации. Но раньше его внимательно читали и комментировали <…> Когда Бересь в 80-е годы читал доклад о Леме, зал был не только полон, но докладчик еще и вынужден был парировать нападки за совершенно невинные высказывания Лема об отце Кольбе. Когда (тоже в 80-е годы) во Вроцлав приехал Ежи Яжембский, чтобы в рамках Недели христианской культуры рассказать о Боге атеистов (Лема, Шульца и Гомбровича), желающие его послушать не поместились в костеле. Ныне же, и Лем это прекрасно понимает, к нему приклеился ярлык ворчуна»[1368]. Зато краковский критик Вацлав Крупиньский остался в полном восторге: «Я никогда не был любителем SF, не восхищали меня миры фантастики и футурологии, космология, астрофизика и планетология были мне столь же чужды, как живущим на Висле достаток и уважение к закону <…> но то, что говорит Лем, меня увлекло <…> В мире так называемой политкорректности, в мире пресных суждений эти интервью, идущие наперекор национальным заблуждениям и мифам, имеют особую ценность»[1369]. А вот Влодзимеж Юраш отметил, что научная проницательность Лема не соответствует его политическому чутью: «Говоря о политике, [Лем] не может уберечься от банальности и схематизма, происходящих напрямую из польской версии политкорректности, в которой главной угрозой демократии уже двенадцать лет считаются церковь и религия. Протест, хотя по иным причинам, вызывают и другие политические диагнозы Лема, очевидные до банальности. „Они сражаются друг с другом за власть, а не за благополучие общества. Когда богатые дерутся, у бедных чубы трещат“, – говорит Лем. Ну правда, жаль тратить столь острый ум на такие заявления… „Так говорил… Лем“ – книга очень грустная. Прежде всего потому, что писатель, досконально проанализировав и продумав основополагающие проб-ЛЕМы Вселенной и человека, не оставляет роду людскому никаких шансов»[1370].

В подобном ключе высказались и авторы статьи о взгляде Лема на роль научных открытий в развитии цивилизации, вышедшей в журнале Świat nauki («Сьвят науки»/«Мир науки»): «В последнее время он издает исключительно публицистику, которую можно назвать слабой или очень слабой. „Мегабитовая бомба“, „Милые времена“, „Мгновение“ или „ДиЛЕМмы“ (вышедшие в 2003 году) разят близорукостью. Лем снова и снова доказывает в них, как плох интернет и почему он приведет нас к гибели, рисует картины страшного перенаселения (которые уже потеряли актуальность) или переживает за судьбу вымирающих рыб. К сожалению, это творчество все больше напоминает сетования брюзгливого старика на испорченность молодежи. Раздражает горечь Лема по поводу якобы недооценки его заслуг миром. Хотя книги краковского писателя переведены на 40 языков, а тиражи насчитывают миллионы экземпляров, его явно задевает большой успех „Гарри Поттера“. Лем также говорит без обиняков, что ему принадлежит статус великого мудреца, к которому будут приходить паломники и спрашивать: „Учитель, что ты думаешь об этом?“ В своих публицистических текстах он постоянно напоминает, что уже о чем-то говорил и что-то предвидел. Эта несносная манера стала правилом его новейших публикаций»[1371]. Столь неуважительное отношение к мастеру задело одного из сотрудников журнала, который назвал статью «предвзятой, поверхностной и недобросовестной». Но авторы в ответ даже ужесточили свои оценки: «Нам казалось, что приведенные высказывания Лема о современных технологиях не требуют комментария. Ведь его утверждение, например, о том, что старые автомобили были лучше современных, набитых сложной электроникой, просто смешны. Конечно, сегодня уже недостаточно выкрутить и продуть стартер, как это сделал писатель со своей старой машиной. Зато у нас есть сеть специализированных сервисов, работающих 24 часа в сутки, а кроме того, автомобили куда меньше ломаются, они куда безопаснее и удобнее, чем те, что были 30 и 40 лет назад. А чем объяснить лемовскую фобию банковской карты? Трудно всерьез воспринимать аргумент, что данное изобретение облегчит работу ворам. Наконец, какую ценность имеют постоянные нападки Лема на интернет? Особенно ввиду того, что краковский писатель не пользуется ни компьютером, ни интернетом. Тем временем его главный упрек звучит так: там полно хлама и порнографии. Это правда, но не следует ли в таком случае ликвидировать книжные магазины, где на полках стоит множество скверных книг? Нам для того и дан разум, чтобы выбирать хорошее и ценное. То же самое и с интернетом»[1372].

Действительно, трудно не заметить, что в поздней публицистике Лема навязчиво пробивается ностальгия по старым добрым временам, особенно по родному городу. Когда в ноябре 2002 года Лему преподнесли украинское издание «Высокого Замка» с фотографиями Львова, он так расчувствовался, что заявил в «Тыгоднике повшехном»: Львов более польский, чем Вроцлав немецкий[1373]. А уж в текстах, составивших последний его сборник «Раса хищников», Лем вспоминает родной город по поводу и без.

Конец 2002 года был отмечен бесчисленными статьями о фильме Содерберга «Солярис» – одни ожидали финансового успеха[1374], другие пророчили кассовый провал[1375]. Но все сходились во мнении, что Содерберг и Кэмерон обманули ожидания: вместо зрелищного голливудского полотна сняли «более европейское кино, чем делают сейчас в Европе». В итоге фильм получил благоприятные отзывы критиков, но не привлек много зрителей. «Можно вывезти фильм из России, но нельзя Россию вывезти из фильма, – написали в „Вашингтон пост“, имея в виду влияние Тарковского. – „Солярис“ Содерберга скорее русский, чем американский»[1376]. Сам Лем выразил недовольство тем, что режиссер сосредоточился на любовной линии в ущерб основной мысли книги – встрече с чем-то чуждым, – но отметил, что фильм вызвал всплеск интереса к роману, благодаря чему он теперь подписывает один издательский договор за другим[1377]. Видимо, по условиям контракта он не имел тогда права ругать фильм, потому что спустя два года его оценки стали куда жестче: «<…> А я-то думал, что худший „Солярис“ у Тарковского»[1378].

Начало 2003 года ознаменовалось для Лема смертью лучшего друга Яна Юзефа Щепаньского. Мир в это время с тревогой следил за кризисом, разворачивавшимся вокруг Ирака. Левое правительство Польши и президент Квасьневский поддержали в этом вопросе США, и Лем, как и большинство населения страны, одобрил такой шаг. Для поляков свержение Хусейна была очередным этапом в борьбе с диктатурами, логично следующим после распада советского блока. Поэтому участие Польши в антииракской коалиции не вызвало нареканий ни у кого, хотя пацифист Иоанн Павел II и выступал против войны. Однако последующая волна насилия в Ираке и отсутствие каких-либо выгод для Польши сильно понизили ее популярность. Лем тоже разочаровался. «Пожалуй, никогда со времен сталинско-гитлеровских геноцидов жизнь одного человека не стоила так мало», – написал он в сентябре 2003 года[1379]. «Нас даже не потрясает то, что стало в некотором роде арабским обычаем, – то, что разные люди взрывают себя, чтобы убить как можно больше евреев. Получается – я скажу ужасную вещь, – что для молодого фанатика ислама взорвать себя вместе с другими людьми – все равно что съесть бутерброд», – сказал он в беседе с Эвой Липской[1380]. Все-таки своя рубашка ближе к телу. И Лем при всей своей эрудиции и опыте не смог избежать двойных стандартов. Когда себя взрывали смертники на Северном Кавказе и в Москве, Лем, как почти вся польская пресса, отнюдь не высказывался в антиисламском духе – наоборот, сравнивал их с Армией Крайовой и предлагал дать «слабым» право использовать средства, не предусмотренные международными конвенциями[1381]. Когда же исламистский террор пришел в США, а затем накрыл поляков и их союзников в Ираке и Афганистане, настроение изменилось кардинально.

В ноябре 2004 года Украину захлестнули массовые выступления, получившие название «оранжевой революции». Квасьневский выступил посредником на переговорах между президентом Леонидом Кучмой, старавшимся протолкнуть на пост следующего главы государства своего премьера Виктора Януковича, и кандидатом от оппозиции Виктором Ющенко. При этом симпатии Квасьневского, как и всей Польши (включая Лема), не были секретом: он однозначно поддерживал Ющенко, видя в его приходе к власти еще один (после свержения Милошевича и Хусейна) этап демократизации мира. Кроме того, Янукович считался пророссийским деятелем, который отнюдь не стал бы выводить страну из-под сферы влияния Москвы, а ведь еще Гедройц сказал, что без Украины Россия перестанет быть империей. Доктрина Гедройца сводилась к тому, чтобы поддерживать независимость Украины, Белоруссии и Литвы, не выдвигая претензий на территории, отошедшие к ним вследствие заключения пакта Молотова – Риббентропа. После падения социализма польский МИД взял эту доктрину на вооружение. Лем не вполне разделял такую линию, несмотря на глубокое уважение к Гедройцу. В августе 2003 года он заявил: «Я рассчитываю на то – это, наверное, нехорошо, а может, и хорошо, – что Львов вернется к Польше. Это был польский город от… пожалуй, со времен Болеслава Храброго»[1382]. Прочитай такое Гедройц, он осудил бы Лема, как осуждал неискоренимый реваншизм польской антикоммунистической эмиграции. Но что касается независимости Украины, расхождений между ними не было.

Победа Ющенко вызвала огромный подъем в Польше. Лем был так воодушевлен, что взялся читать современную украинскую литературу. В начале июня 2005 года он написал о своем восторге от книги Юрия Андруховича «Московиада» – таком сильном, что писатель немедленно заказал все остальные произведения этого автора, переведенные на польский. Однако вскоре разочаровался из-за того, что Андрухович ушел в постмодернизм (как будто «Московиада» – это не постмодернизм)[1383]. Начавшиеся вскоре свары в «оранжевом» лагере быстро охладили энтузиазм Лема. Как и в случае с Ираком, он понял, что демократия не везде прививается легко.

«Оранжевая революция» столкнула лбами Польшу и Россию. Сразу после прихода к власти на Украине проевропейских сил Варшава и Москва начали обмениваться уколами. В феврале 2005 года МИД России, к возмущению поляков, положительно охарактеризовал решения Ялтинской конференции 1945 года, которые в самой Польше рассматриваются как национальная катастрофа сродни нападению гитлеровской Германии. В марте Главная военная прокуратура РФ закончила расследование катынского преступления, не предъявив никому обвинений, в то время как Польша требовала квалифицировать его как преступление против человечности и даже как геноцид. В самой России тогда же нервно отреагировали на критику в Польше убийства сепаратистского президента Чечни Аслана Масхадова. В мае 2005 года польская общественность почувствовала себя задетой тем, что президент Путин на торжествах в честь 60-летия победы в Великой Отечественной войне (куда были приглашены Квасьневский и Ярузельский) в своей речи не упомянул среди союзников СССР поляков, хотя польский контингент участвовал в параде на Красной площади. В июле польских представителей не пригласили на 750-летие основания Калининграда, зато туда прибыли французский президент Жак Ширак и германский канцлер Герхард Шрёдер. Летом в Варшаве избили и ограбили детей российских дипломатов, а в Москве произошли «ответные» нападения на сотрудников польского посольства и журналиста из Польши. После всего случившегося в Польше не могли не обратить внимания на учреждение в том же году нового российского праздника – Дня народного единства – в память о капитуляции польско-литовского гарнизона Кремля в 1612 году. В ноябре 2005 года Россия ввела эмбарго на поставки мяса из Польши, а Польша в ответ заблокировала переговоры о новом партнерском соглашении между Россией и ЕС. Тогда Россия в декабре на время прервала поставки газа. Болезненно отнеслись в Польше и к закладке газопровода «Северный поток – 2» в декабре 2005 года. То, что за ним стояли российские и немецкие интересы, дало повод министру обороны Радославу Сикорскому сравнить его с пактом Молотова – Риббентропа[1384]. В общем, ситуация находилась в точке кипения, и Лем откликнулся на это майской статьей 2005 года «Россия Путина», в которой описывал безрадостные перспективы России ввиду демографической ямы и глобального потепления, в связи с чем ставил российскому президенту в пример Пилсудского как политика, заглядывающего за границы своего срока[1385].

В феврале 2005 года Лема выдвинули на соискание Международной Букеровской премии. Писатель отнесся к этому недоверчиво: «Скорее Земля распадется от удара астероида, чем я получу эту премию. Прием моих книг в англоязычном пространстве всегда был очень скромный. „Сумма технологии“ вообще не издана на английском языке, а „Солярис“ скверно перевели с французского издания. Когда Голливуд начал съемки „Солярис“, американская пресса назвала меня русским писателем! А сейчас на официальной странице Booker International Prize рядом с обрезанным списком моих книг можно найти информацию, будто я проживаю в Австрии»[1386].

В мае 2005 года «Выдавництво литерацке» и «Газета выборча» в рамках Первого всемирного конгресса переводчиков польской литературы организовали в Кракове грандиозный Лемологический конгресс. Как раз вышел последний, 33-й том собрания сочинений, по иронии судьбы содержавший самые ранние произведения Лема и названный «Сороковые годы». Интересно, что вторая и третья части «Неутраченного времени» попали туда лишь частично, ибо Лем запретил публиковать их полностью[1387].

В апреле скончался Иоанн Павел II, чьих взглядов Лем уже давно не разделял, однако не мог не оценить его заслуг в деле слома однопартийной диктатуры. «Это была сильная личность, которая со временем становилась все сильнее. Не надо ходить за оценкой к теологам – самым главным, несомненно, была реакция людей. А люди – не важно, поляки, австралийские аборигены или эскимосы – одним лишь присутствием на встречах с ним демонстрировали свои чувства, а теперь, устраивая разные шествия, выражают свою скорбь», – написал он[1388]. Понтифик совсем немного не дожил до триумфа своих единомышленников в Польше: братья Качиньские осенью 2005 года победили сразу на парламентских и на президентских выборах. Правда, их партии «Право и справедливость» не хватило голосов, чтобы сформировать правительство, и они сколотили коалицию с той самой Лигой польских семей, которая вызвала такую неприязнь у Лема. Тандем президента Леха Качиньского и председателя правящей партии Ярослава Качиньского объявил курс на «моральную революцию» с опорой на социальное учение церкви. «В Польше настала эра Рыдзыка», – мрачно заявил режиссер Анджей Жулавский. Лем был в ужасе. Он даже признался, что покинул бы страну, если бы был на тридцать лет моложе, – но куда ехать? В Швейцарии скучно, в Штатах глупо, ибо там у власти идиоты[1389]. Да и здоровье уже не то.

Писатель слабел на глазах. Его убивали диабет и болезнь почек. В его дом на Клинах все чаще вызывали скорую. Тем важнее, что, чувствуя себя уже довольно скверно, Лем в конце января 2006 года откликнулся на приглашение российского портала «ИНОСМИ» и согласился ответить на вопросы читателей. Вал обрушившихся восторгов ошеломил его. Он будто вернулся в 1960-е, когда советские читатели ломились на встречи с ним, как на концерт рок-звезды, и спрашивали обо всем на свете. Лем с удовольствием отвечал: «В России я был несколько раз, еще в шестидесятые годы, когда моя первая книга – „Астронавты“ – пользовалась незаслуженной популярностью во всех странах бывшего восточного блока. Меня принимали с невероятными почестями, я имел возможность встретиться со множеством известных художников и ученых. Тогда же я познакомился с Высоцким; он пел мне хриплым голосом свои песни. Ужинал в компании космонавта Егорова, из кармана у него торчали спрятанные от воров „дворники“. Меня тайно пригласили на пиршество в частной квартире, где собрался цвет российской науки. В поезде „Красная стрела“, на котором я ехал из Москвы в Ленинград, на завтрак подавали красную икру и грузинский коньяк. Из российских писателей science fiction мне ближе всех, пожалуй, Стругацкие, особенно их „Пикник на обочине“… Эта книга пробудила во мне своего рода ревность – как будто это я должен был ее написать. Им удалось найти абсолютно оригинальный подход к классической теме SF: посещение Земли инопланетянами. Это потрясающая книга, только ее финал кажется мне натянутым и искусственно оптимистическим»; «Не существует какой-то „хорошей войны“. Интервенция в Ираке казалась мне меньшим злом: нельзя недооценивать совершенно реальной угрозы ядерной войны, спровоцированной непредсказуемым диктатором-фанатиком. Американцы утверждали, что Саддам Хусейн обладает оружием массового поражения. Однако меня вовсе не восхищает концепция Pax Americana: нехорошо, если одно государство будет единолично решать, что хорошо и что плохо для мира. После падения коммунистического блока двухполюсный антагонизм сверхдержав распался на череду локальных конфликтов, которые гораздо труднее контролировать и гасить. Я не ностальгирую по холодной войне, но сегодня вовсе не чувствую себя в большей безопасности»; «Многие годы Польша жила в тени могущественного соседа, которым была Россия. Порой это соседство было тягостным и подавляющим. Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса. Потребуется немного времени и смена поколений, чтобы все вернулось в норму. Лично меня страшно раздражает антироссийская риторика президента Качиньского, однако я считаю, что большей части его высказываний не стоит воспринимать серьезно. Я многократно повторял, что непременным условием экономического развития и суверенитета Польши являются добрососедские отношения с Россией. Россия для нас ближе всего как в геополитическом, так и в культурном плане. Нет смысла обижаться друг на друга и ворошить прошлое, за что немалую долю ответственности несут экстремисты с обеих сторон. Поэтому я очень рад, что смог ответить на вопросы российских читателей». Любопытно, что здесь Лем опять, как и в старой беседе с Бересем, сообщил, будто переехал в Краков в 1946 году, хотя в других интервью указывал правильную дату[1390]. Отчего так? Мы не знаем.

9 февраля он продиктовал Земеку текст для «Тыгодника повшехного» «Голоса из сети»: «Я хотел заняться несчастьем, которое готовят для нас братья Качиньские. Крайне правые настроения, которые появились у нас в последнее время, мне решительно не нравятся, и вдруг, как палкой по голове, получаю пятьдесят два сообщения от российских интернет-пользователей, которых один из тамошних порталов пригласил задать мне вопросы»[1391]. Конечно, в этой заметке было немало тщеславия («Меня помнят!»), но немало и благодарности («Меня помнят!»). В тот же день Лем почувствовал себя плохо и в очередной раз отправился в больницу, откуда уже не вышел[1392]. 27 марта 2006 года его не стало. «Голоса из сети» стали последней его заметкой. Ею же завершается и последний сборник его публицистики – «Раса хищников».

Послесловие

Человек соткан из противоречий, и Лем – тому ярчайший пример. Чрезвычайно проницательный в области развития цивилизации, он был часто наивен и близорук в политике, идя на поводу у пропаганды и общественных настроений. Свободно путешествующий мыслью во времени и космическом пространстве, он был домоседом и с трудом выбирался даже в Варшаву. Начавший как энтузиаст технического прогресса, в старости он ненавидел компьютеры и интернет. Спортсмен, заядлый лыжник, бóльшую часть жизни он курил, а еще потреблял неумеренное количество спиртного и обожал сладости, что вкупе с сидячим образом жизни привело к хроническому простатиту и диабету, но не помешало дожить до 84 лет. Выросший на литературной классике, он стал корифеем фантастики, которую зачастую писал архаичным языком. Еврей, ставший одним из самых популярных польских писателей в истории, он никогда не приближался к такому статусу в глазах польской критики. Патриот, не слишком обожавший немцев и русских (но восторгавшийся Томасом Манном и Достоевским), он завоевал признание как раз в России и Германии, а в Польше жил словно в конспирации, скрывая свое происхождение. Наконец, всю жизнь холодно относившийся к религии, он сотрудничал с католической газетой, а его лучшим другом был католический писатель.

Пилот Пиркс, Ийон Тихий, Трурль и Клапауций – все эти герои, рожденные воображением Лема, стали одними из самых узнаваемых персонажей фантастической литературы. По модной нынче тенденции автору следовало бы, наверное, свести их где-нибудь вместе, но это было невозможно, ведь они жили в параллельных мирах: Пиркс – в научно-фантастическом, Ийон Тихий – в мире социальной фантастики, а Трурль и Клапауций – в гротеске. Каждый из них обеспечил польскому писателю место в истории, а уж в совокупности они сделали Лема едва ли не самым оригинальным и многогранным фантастом среди всех коллег по цеху. А ведь кроме приключений этих героев, Лем написал еще «Эдем», «Возвращение со звезд», «Насморк», «Фиаско», «Глас Господа», «Рукопись, найденную в ванне», «Солярис», «Больницу Преображения» и т. д., причем на основе двух последних книг сняты выдающиеся фильмы (хотя Лем этого и не признавал). А еще были монографии, одна из которых – «Сумма технологии» – знаменита не меньше его художественных вещей. А еще были «Мнимая величина» и «Абсолютная пустота» – литературные эксперименты, плотно набитые потрясающими идеями.

И всего этого могло не быть. Попадись Лем в одну из бесчисленных облав, которыми прочесывали оккупированный Львов, он сгинул бы в лагере смерти. Случайно ли, что одним из редких счастливцев, кому удалось спастись в том аду, оказался будущий всемирно известный фантаст? «У Бога нет ничего случайного», – сказал бы его сосед по Кракову Иоанн Павел II, сам едва выживший под оккупацией. «Бог и есть порождение случайностей», – ответил бы Лем.

Случайно ли, что два самых знаменитых поляка в XX веке жили в одном городе в одно и то же время? Их жизни – как отражение трагической истории Польши той эпохи: оба прошли через ужасы и отчаяние, оба превратились в фигуры глобального масштаба, вот только один нашел опору в вере, а другой – в светском гуманизме. Почти ровесники, с примерно схожим опытом (межвоенная Польша – Вторая мировая война – социалистическая Польша – Третья республика), со схожими этическими ориентирами, какие разные они сделали из этого выводы! Мир глазами поляка-католика сильно отличается от мира глазами поляка-атеиста еврейского происхождения, даже если эти люди обитают по соседству и наблюдают одни и те же события. Но это один и тот же мир, просто показанный с разных сторон, как те программы, что анализировали цивилизацию Энции в «Осмотре на месте».

Создавая эту книгу, я пытался донести до читателя все богатство переживаний польского интеллигента еврейского происхождения, попавшего в жернова истории. В силу специфики биографического жанра по большей части это был взгляд изнутри, не позволивший показать грандиозную сложность польской истории и культуры. Кому-то, например, может остаться непонятной навязчивость, с которой Лем раз за разом обращался к теме католицизма (советские фантасты ведь не были одержимы темой православия). И это не удивительно, поскольку моя книга раскрывает лишь одну сторону польского самосознания. Другая, не менее важная описана в биографии Иоанна Павла II[1393], где те же самые исторические события и явления показаны под иным углом зрения. Две эти работы сочетаются как те половинки банкнот, которые используют на встречах герои шпионских романов. Иоанн Павел II верил, что XXI век станет весной христианизации, которая охватит всю планету. Лем опасался, что именно так и будет. Пусть даже не христианизация, но исламизация или вообще взрыв религиозных чувств отбросят цивилизацию назад. Он, и не мечтавший об освобождении родины от коммунистов, ужаснулся, когда это случилось, поскольку спустя какое-то время место одних догматиков заняли другие, только более архаичные. Но разве это не отвечало его пессимистическому взгляду на мир? Разве он не доказывал, что человек не меняется, а род людской обречен? Что ж, ему довелось убедиться в своей правоте. Не каждому визионеру так везет.

Библиография

В книге использованы материалы архивов

Архив внешней политики Российской федерации (АВП РФ)

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Центральный архив Министерства обороны Российской федерации (ЦА МО РФ)

Archiwum Akt Nowych (AAN)

Archiwum Instytutu Pamięci Narodowej (AIPN)

Источники

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów komunistycznych w Polsce. 1956–1976. Wybór dokumentów. Warszawa, 1991.

Hen J. Ja, Deprawator. Katowice, 2018.

Lem S. Sława i fortuna. Listy do Michaela Kandla. 1972–1987. Kraków, 2013.

Lem S., Lipska E., Lem T. Boli tylko, gdy się śmieję. Listy i rozmowy. Kraków, 2018 (pdf).

Lem T. Awantury na tle powszechnego ciążenia. Kraków, 2012 (pdf).

Miłosz Cz. Zaraz po wojnie. Korespodencja z pisarzami. 1945–1950. Kraków, 1998.

Orliński W. Lem w PRL-u, czyli nieco prawdy w zwiększonej objętości. Kraków, 2021.

Przemówienie prof. L. Kołakowskiego wygłoszone na manifestacji solidarności z polskimi środowiskami akademickimi w kraju, protestującymi przeciw nowelizacji konstytucji // Polemiki wokół najnowszej historii Polski. Zeszyt 1. Wybór: A. Magierska, A. Szustek. Warszawa, 1994.

Roliński B. P. Jaroszewicz. Zrywam milczenie… Warszawa, 1991.

Stanisław Lem. Listy albo opór materii. Wybór i oprac. J. Jarzębski. Kraków, 2002.

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek. Listy 1956–1978. Kraków, 2011.

Stryjkowski J. Wielki strаch. To samo, ale inaczej. Warszawa, 1997.

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. 1945–1956. Kraków, 2009.

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. 1957–1963. Kraków, 2011.

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. 1964–1972. Kraków, 2013.

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. 197–1980. Kraków, 2015.

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. 1981–1989. Kraków, 2017.

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. 1990–2001. Kraków, 2019.

Świat na krawędzi. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Tomasz Fiałkowski. Kraków, 2000.

Tako rzecze… Lem. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Stanisław Bereś. Kraków, 2002.

Torańska T. Byli. Warszawa, 2006.

Torańska T. Oni. Warszawa, 2004.

Tyrmand L. Dziennik 1954. Warszawa, 1996.

Wypowiedź A. Słonimskiego dla «Les Nonwelles Litteraires» // Polemiki wokół najnowszej historii Polski. Zeszyt 1. Wybór: A. Magierska, A. Szustek. Warszawa, 1994.

Колаковский Л. Актуальные и неактуальные понятия марксизма // Колаковский Л. Похвала непоследовательности / Пер. В. Кольцова. Firenze, 1974.

Лем С. Дилеммы XXI века / Сост. В. Язневич. М., 2021.

Лем С. Мой взгляд на литературу / Сост. В. Язневич. М., 2009.

Лем С. Познание и Зло / Пер. В. Язневича // Новый мир. 2021. № 9.

Лем С. Предисловие к книге Владислава Бартошевского «Варшавское гетто – как это было в действительности» / Пер. В. Язневича // Млечный путь. 2021. № 2 (35).

Лем С. Раса хищников. М., 2008.

Лем С. Черное и белое / Сост. В. Язневич. М., 2015.

Лем С., Нудельман Р. Лабиринты и маски: письма и статьи. К 100-летию Станислава Лема и 90-летию Рафаила Нудельмана. Иерусалим, 2021.

Миллер А. Наплывы времени. М., 1998.

Милош Ч. Родная Европа. М., 2011.

Мусалимов В. Станислав Лем в письмах переводчику. СПб., 2015.

СССР и Польша. Механизмы подчинения. 1944–1949 / Сборник документов / Под ред. Г. Бордюгова, Г. Матвеева, А. Косеского, А. Пачковского. М., 1995.

Использованы материалы прессы и вырезки из материалов, хранящиеся в Доме литературы (Варшава)

«Новая Польша», «Звезда», «Новое литературное обозрение», «Аргумент», «iсторична правда», «Комсомольская правда», «Неделя», Tygodnik Powszechny, Gazeta Wyborcza, Project Syndicate, Newsweek (Polska), Trybuna Robotnicza, Problemy, Życie Literackie, Dziennik Polski, Żołnierz Polski, Życie Nauki, Echo Krakowskie, Tygodnik Teatralny, Wieś, Nowa Kultura, Głos Szczeciński, Głos Koszaliński, Trybuna Ludu, Głos Wybrzeża, Trybuna Mazowiecka, Prawo i Życie, Przekrój, Przegląd Kulturalny, Gazeta Krakowska, Świat, Słowo Powszechne, Życie Warszawy, Po Prostu, Страна иМир, Nowe Książki, Twórczość, Żołnierz Wolności, Kulisy, Dziennik Ludowy, Dookoła Świata, Trybuna Małopolska, Zwierciadło, Orka, Argumenty, Echo Krakowa, Pomorze, Kultura (Paryż), Kultura (Warszawa), Literatura, Tygodnik Morski, Kurier Szczeciński, Wieczór Wybrzeża, Wieczór, Ekspress Poznański, Kurier Lubelski, Przyjaźń, Polityka, Słowo Ludu, Ekspress Wieczorny, Kamena, Więź, Głos Robotniczy, Widnokręgi, Współczesność, Głos Pracy, Kierunki, Radar, Odra, Nurt, Życie i Myśl, Tygodnik Demokratyczny, Wiadomości (Londyn), Dziennik Zachodni, Kino, Ty i Ja, Miesięcznik Literacki, Ekspress Poznański, Tygodnik Katolicki, Odgłosy, Walka Młodych, Opole, Za i Przeciw, Kurier Polski, Trybuna Opolska, Czas, Nadodrze, Wieści, Fakty, Jantar, Tydzień, Kobieta i Życie, Służba Zdrowia, Film, Dziennik Łódzki, itd, Przegłąd Techniczny, Poglądy, Ruch Muzyczny, Sztandar Młodych, Rzeczpospolita, Zarzewie, Rzeczywistość, Forum, Spotkania, Dialog, Nowe Państwo, Elle, Lampa, Puls (Londyn), Playboy (Polska), Pani, Kraków, Słowo – Dziennik Polski, Przegląd Katolicki, Gazeta Pomorska, Znak, Goniec Koszaliński, Gazeta Poznańska, Przegląd Tygodniowy, Życie Gospodarcze, Łączność, Wiadomości Kulturalne, Głos Wielkopolski, Trybuna, Przegląd, Tygodnik Solidarność, Dziś, Res Publica Nowa, Wprost, Życie, ComputerWorld, Nasz Dziennik, Najwyższy Czas, Świat Nauki, Dziennik Wschodni Lubelski.

Литература

A Handbook of the communist security apparatus in East Central Europe. 1944–1989 / Edited by K. Persak and Ł. Kamiński. Warsaw, 2005.

Aleksiun N. Dokąd dalej? Ruch syjonistyczny w Polsce (1944–1950). Warszawa, 2002.

Bereś S. Inteligent w domu wariatów. (Soc)realistyczna trylogia Stanisława Lema // ACTA LEMIANA MONASHIENSIS. SPECIAL LEM EDITION OF ACTA POLONICA MONASHIENSIS. Melbourne, 2002. Vol. 2. № 2.

Bikont A., Szczęsna J. Lawina i kamienie. Pisarze wobec komunizmu. Warszawa, 2006.

Budrowska K. «Wywiad i atomy» o nieopblikowanym zbiorze opowiadań Stanisława Lema // Pamiętnik Literacki. 2008. 99/1.

Chodakiewicz M. J. Żydzi i Polacy. 1918–1955. Współistnienie – zagłada – komunizm. Warszawa, 2000.

Drabik S. Władysław Machejek – partyjny literat // Komunizm. System, ludzie, dokumentacja. 2017. № 6.

Dudek A., Gryz R. Komuniści i Kościół w Polsce (1945–1989). Kraków, 2006.

Dudziński R. Fantastyka naukowa w polskim piśmiennictwie krytycznofilmowym przełomu lat pięćdziesiątych i sześćdziesiątych XX wieku // Images. 2020. Vol. XXVIII. № 37.

Eberhard P. Linia Curzona jako wschodnia granica Polski – geneza i uwarunkowania polityczne // Studia z Dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej. XLVI.

Eisler J. Grudzień 1970. Geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2012.

Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006.

Eisler J. «Polskie miesiące» czyli kryzys(y) w PRL. Warszawa, 2008.

Eisler J. Zarys dziejów politycznych Polski. 1944–1989. Warszawa, 1992.

Eisler J., Trepczyński S. Grudzień'70 wewnątrz «Białego domu». Warszawa, 1991.

Gajewska A. Stanisław Lem. Wypędzony z Wysokiego zamku. Kraków, 2021.

Gajewska A. Zagłada i gwiazdy. Przeszłość w prozie Stanisawa Lema. Poznań, 2017 (pdf).

Głowacki A. Inwazja Armii Czerwonej. IV rozbiór Polski // Białe plamy – czarne plamy. Sprawy trudne w relacjach polsko-rosyjskich / Pod red. A. D. Rotffelda i A. W. Torkunowa. Warszawa, 2010.

Głowacki A. Kryzys polityczny 1970 roku. Warszawa, 1990.

Grabski A. Działalność komunistów wśród żydów w Polsce (1944–1949). Warszawa, 2004.

Grudzień 1970 w dokumentach MSW. Wybór, wstęp i opracowanie J. Eisler. Warszawa, 2000.

Hnatiuk O. Odwaga i strach. Wojnowice, 2016.

Kalbarczyk S. Kazimierz Bartel – ostatnia ofiara zbrodni na profesorach lwowskich w lipcu 1941 roku // Biuletyn Instytutu Pamięci Narodowej. 07.2011.

Krajewski A. Między współpracą a oporem. Twórcy kultury wobec systemu politycznego PRL (1975–1980). Warszawa, 2004.

Lubelski T. Historia kina polskiego. Twórcy, filmy, konteksty. Katowice, 2009.

Machcewicz P. Władysław Gomułka. Warszawa, 1995.

Machcewicz P. Wokół Jedwabnego // Wokół Jedwabnego. Studia. T. I / Pod red. P. Machcewicza i K. Persaka. Warszawa, 2002.

Materski W. Polityka i jej skutki // Białe plamy – czarne plamy. Sprawy trudne w relacjach polsko-rosyjskich / Pod red. A. D. Rotffelda i A. W. Torkunowa. Warszawa, 2010.

Mazurkiewicz A. O wyimku z prasowej dyskusji i autokomentarzu… do Astronautów Stanisława Lema (z historii kształtowania się w Polsce teorii literatury fantastycznonaukowej po drugiej wojnie światowej) // Annales Universitatis Paedagogicae Cracoviensis. FOLIA 337. Studia Poetica 9 (2021).

Nazarewicz R. Od KPP do PPR (1938–1942). Kryzys polskiego ruchu komunistycznego w świetle dokumentów Międzynarodówki Komunistycznej // Tragedia Komunistycznej Partii Polski. Warszawa, 1989.

Niewiadomski A., Smuszkiewicz A. Leksykon polskiej literatury naukowofantastycznej. Poznań, 1990.

Okres II wojny światowej, okupacji i wielkiego Exodusu (1939–1945) // Politechnika Lwowska. 1844–1945. Komitet redakcyjny: J. Boberski, S. M. Brzozowski, K. Dyba, Z. Popławski, J. Schroeder, R. Szewalski (przewodniczący), J. Węgierski. Wrocław, 1993.

Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. I. Warszawa, 2000.

Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. II. Warszawa, 2002.

Oramus M. Bogowie Lema. Stawiguda, 2016 (pdf).

Orliński W. Co to są sepulki? Wszystko o Lemie. Kraków, 2007.

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005.

Persak K. Sprawa Henryka Hollanda. Warszawa, 2006.

Rędziński K. Żydowskie studenckie Towarzystwo Rygorozantów we Lwowie (1868–1914) // Prace naukowe Akademii im. Jana Długosza w Częstochowie. 2017. Т. XXVI. № 2.

Rokicki K. Literaci. Relacje między literatami a władzami PRL w latach 1956–1970. Warszawa, 2011.

Rozenbaum W. The road to New Poland: Jewish communists in the Soviet Union, 1939–1946 // Jews in Eastern Poland and the USSR, 1939–1946 / Edited by N. Davies and A. Polonsky. London, 1991.

Rusin B. Lewis Namier a kwestia «linii Curzona» i kształtowania się polskiej granicy wschodniej po I wojnie światowej // Studia z Dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej. XLVIII.

Sasanka P. Czerwiec 1976. Geneza. Przebieg. Konsekwencje. Warszawa, 2006.

Spałek R. Na licencji Moskwy. Wokół Gomułki, Bermana i innych. Warszawa, 2020.

Stola D. Kampania antysjonistyczna w Polsce. 1967–1968. Warszawa, 2018.

Tarniewski M. [Karpiński J.] Płonie komitet. Warszawa, 1988.

Zaremba M. Komunizm, legitymizacja, nacjonalizm. Nacjonalistyczna legitymizacja władzy komunistycznej w Polsce. Warszawa, 2001.

Баран В. К. Экономические преобразования в Западной Украине в 1939–1941 годах // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Бересь С. Послесловие филолога: Рукопись, найденная в папке / Пер. В. Язневича // Лем С. Охота. М., 2020.

Борисёнок Е. Ю. Кадровая политика большевиков в западных областях Украины в 1939–1941 гг. // Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Введение // История сталинского Гулага. Спецпереселенцы в СССР. Т. 5 / Отв. ред. и сост. Т. В. Царевская-Дякина. М., 2004.

Виттлин Ю. Мой Львов / Пер. С. Морено // Иностранная литература. 2021. № 6.

Волобуев В. В. Внутрипартийная борьба в Польше и охлаждение советско-китайских отношений в конце 1950-х гг. // Историк-славист. Призвание и профессия. К юбилею В. В. Марьиной. М.; СПб., 2013.

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953): Очерки истории. М., 2008.

Заячківська О., Ковальчук I., Савицька М. КАФЕДРА НОРМАЛЬНОЇ ФІЗІОЛОГІЇ У ЛЬВІВСЬКОМУ НАЦІОНАЛЬНОМУ МЕДИЧНОМУ УНІВЕРСИТЕТІ ІМЕНІ ДАНИЛА ГАЛИЦЬКОГО КРІЗЬ ПРИЗМУ СТОЛІТЬ до 125-річчя заснування. Львiв, 2020.

Земба А. А. Шептицкий в Европе Гитлера. Пер. Ю. Андрейчука // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2018. № 2 (18).

Ильюшин И. И. Антисоветское подполье в Западной Украине и НКВД в 1939–1941 годах (по документам архивов российских, украинских и польских спецслужб) // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Ильюшин И. И. Антисоветское подполье и НКВД // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Костырченко Г. В. Советско-польские отношения и еврейский вопрос. 1939–1957 // Польша – СССР. 1945–1989: избранные политические проблемы, наследие прошлого / Отв. ред. Э. Дурачиньский, А. Н. Сахаров. М., 2005.

Марковский А. Польские евреи, русские евреи и эволюция социальных представлений: Польша и Россия в XIX веке // Judaic-Slavic Journal. 2020. № 1 (3).

Матвеев Г. Ф. Вторая Речь Посполитая // Польша в XX веке. Очерки политической истории / Отв. ред. А. Ф. Носкова. М., 2012.

Менцвель А. Отношение к России: взаимопереплетение или насилие? // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000.

Милевский Я. Е. Включение «Западной Белоруссии» в СССР (1939–1941): новая точка зрения // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Науменко К. Е. Отношение населения Западной Украины к процессам советизации. 1939–1941 // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Околовский П. Послесловие философа: Заброшенная «Охота» Станислава Лема / Пер. В. Язневича // Лем С. Охота. М., 2020.

Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005.

Орлиньский В. Лем. Жизнь на другой Земле / Пер. И. Шевченко. М., 2019.

Пёрцген И. Фельетоны Лема // Пятые Лемовские чтения: сб. материалов Международной научной конференции памяти Станислава Лема / Отв. ред. А. Ю. Нестеров. Самара, 2020.

Прашкевич Г., Борисов В. Станислав Лем. М., 2015.

Прокоп Я. Антирусский миф и польские комплексы // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000.

Розенблат Е. С. Западные области Белоруссии в 1939–1941 годах: оккупация – воссоединение – советизация // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Рудницкий Ш. Евреи Второй Речи Посполитой: 1918–1939 // Judaic-Slavic Journal. 2020. № 1 (3).

Тихомирова В. Я. Советский человек на «Кресах» в 1939–1941 годах: свидетельства очевидцев и художественные образы // Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Трофимович В. В. Этнодемографические изменения в Восточной Галиции и Волыни (1939–1941) // Западная Украина и Западная Белоруссия в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011.

Черемушкин П. Ярузельский. Испытание Россией. М., 2016.

Юсупов Р. Р. Польская интеллигенция в период народной демократии. 1944–1980 гг. Казань, 1998.

Язневич В. И. Станислав Лем. Минск, 2014.

Язневич В. Станислав Лем Нон Фикшн. Минск, 2021.

Примечания

1

Tako rzecze… Lem. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Stanisław Bereś. Kraków, 2002. S. 194–195. Перевод мой, если не указано иное. – В. В.

2

Пёрцген И. Фельетоны Лема // Пятые Лемовские чтения: сб. материалов Международной научной конференции памяти Станислава Лема / Отв. ред. А. Ю. Нестеров. Самара, 2020. С. 299.

3

Описка Лема. Впервые он приехал в СССР в октябре 1962 года.

4

Stanisław Lem. Listy albo opór materii. Wybór i oprac. J. Jarzębski. Kraków, 2002. S. 261–263. Это отрывок из письма, которое Лем хотел послать своему американскому переводчику Майклу Канделю, но не послал, а написал другое. Однако письмо сохранилось в архиве и было опубликовано при жизни Лема.

5

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek. Listy. Kraków, 2011. S. 488.

6

Księga przyjaciół. Wybór i oprac. I. Sikirycki. Warszawa, 1975 / Книга друзей. Пер. А. Григорьевой. М., 1975.

7

Tako rzecze… S. 240.

8

О Польше, России и о «Новой Польше». Беседа Яна Стшалки со Станиславом Лемом // Новая Польша. 01.2002. С. 8.

9

Oramus M. Bogowie Lema (pdf). Stawiguda, 2016. S. 173. К сожалению, письма С. Лема Ф. Роттенштайнеру пока не опубликованы, так что нам остается верить агенту на слово.

10

Gusta I dyzgusta // Tako rzecze… S. 223.

11

Przyszłość jest otwarta. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Tomasz Fiałkowski // Tygodnik Powszechny. 17.09.2001; Między czosnkiem a wiecznością // Gazeta Wyborcza. 16–17.08.2003.

12

Lipski J. J. Dwie ojczyzny, dwa patriotyzmy. S. 23–24. URL: http://otwarta.org/wp-content/uploads/2011/11/J-Lipski-Dwie-ojczyzny-dwa-patriotyzmy-lekkie3.pdf (проверено 03.11.2021).

13

Lem S.Przypadek iład // Официальный сайт творчества С. Лема URL: https://solaris.lem.pl/home/biografia/przypadek-i-lad (проверено 04.11.2021).

14

Tako rzecze… S. 415.

15

Gross J. T. Eastern Europe's Crisis of Shame // Project Syndicate. 13.09.2015 – URL: https://www.project-syndicate.org/commentary/eastern-europe-refugee-crisis-xenophobia-by-jan-gross-2015-09 (проверено 03.11.2021).

16

Gajewska A. Zagłada i gwiazdy. Przeszłość w prozie Stanisawa Lema. Poznań, 2017 (pdf). S. 78, 139–140; Rojt E. Wojciech Orliński znowu o Stanisławie Leme czyli zmyśleń ciąg dalszy // Блог Э. Ройта «Kompromitacje. Przypadki słabości ludzkich» – URL: KOMPROMITACJE: Wojciech Orliński znowu o Stanisławie Lemie albo zmyśleń ciąg dalszy (проверено 04.11.2021). В 1998 году, давая интервью Т. Фиалковскому, Лем покривил душой, сказав: «Из тридцати парней (в классе. – В. В.) примерно четверть или пятую часть составляли евреи, две или три пятых – поляки, остальные – украинцы» (Świat na krawędzi. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Tomasz Fiałkowski. Kraków, 2000. S. 28). Религиозный состав учеников гимназии Лема в период, когда он в ней учился, выяснила А. Гаевская (Gajewska A. Stanisław Lem. Wypędzony z Wysokiego zamku. Kraków, 2021. S. 94–98).

17

Bikont A., Szczęsna J. Lawina i kamienie. Pisarze wobec komunizmu. Warszawa, 2006. S. 373–374.

18

Bikont A., Szczęsna J. Lawina i kamienie. Pisarze wobec komunizmu. Warszawa, 2006. S. 370, 375–377.

19

Ibid. S. 374.

20

Стругацкий Б. Больной вопрос. Бесполезные заметки // Звезда. 1993. № 4 – URL: http://www.rusf.ru/abs/books/publ41.htm (проверено 08.11.2021).

21

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 378.

22

Милош Ч. Родная Европа. М., 2011. С. 92, 95.

23

Марковский А. Польские евреи, русские евреи и эволюция социальных представлений: Польша и Россия в XIX веке // Judaic-Slavic Journal. 2020. № 1 (3). С. 82–84.

24

Рудницкий Ш. Евреи Второй Речи Посполитой: 1918–1939 // Judaic-Slavic Journal… С. 101.

25

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 33–34.

26

Lem T. Awantury na tle powszechnego ciążenia. Kraków, 2012 (pdf). S. 9.

27

Tako rzecze… S. 10.

28

Jaźniewicz W. Doktor Lem. Anekdoty – URL: WJ_Doktor_Lem_Anegdoty.pdf (проверено 14.11.2021).

29

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 25.

30

Рудницкий Ш. Указ. соч. С. 104.

31

Там же. С. 100–101, 103–104, 114–115.

32

Rędziński K. Żydowskie studenckie Towarzystwo Rygorozantów we Lwowie (1868–1914) // Prace naukowe Akademii im. Jana Długosza w Częstochowie. 2017. Т. XXVI. № 2. S. 269–270 – URL: http://dlibra.bg.ajd.czest.pl:8080/Content/4746/19_REDZINSKI_Zydowskie_studenckie_Towarzystwo.pdf (проверено 14.11.2021).

33

Jaźniewicz W. XIV // Jaźniewicz W. Doktor Lem. Aniekdoty. А. Гаевская утверждает, что данных о владении Самуэлем Лемом недвижимостью нет, зато ею торговал средний из братьев Лем Фридерик, работавший адвокатом. Кроме того, по мнению Гаевской, шурин Самуэля Лема – отоларинголог Гецель Вольнер – просто использовал его приемную, но не жил в том же доме. По воспоминаниям Лема, отец поддерживал Гецеля, когда тот был студентом, а затем помог ему устроиться в клинику. См.: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 28, 63–64; Tako rzecze… S. 224.

34

Gajewska A. Zagłada… S. 141–142; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 98–103, 180–181; Лем С. Высокий Замок // Лем С. Собрание сочинений; в 10 т. Т. 5 / Пер. Е. Вайсброта. М., 1994. С. 229. Lem T. Op. cit. S. 9. Кажется, А. Гаевская что-то перепутала в своей книге, смешав реалии довоенных и межвоенных лет. По ее словам, до 1923 года Самуэль Лем работал ассистентом в клинике, а затем открыл частную практику, которая позволила ему вести более обеспеченную жизнь. Следовательно, если пособия и составляли основную часть его заработка, то это было до начала двадцатых годов, а не в межвоенное двадцатилетие. Иначе я не могу объяснить противоречие между этими фразами: «Из немногочисленных сохранившихся документов следует, что послевоенные годы были для молодого врача необычайно трудными, и лишь частная практика позволила ему поднять уровень жизни <…> В качестве ассистента он зарабатывал мало, основное содержание в межвоенное двадцатилетие получал за счет пособий на дороговизну» (Gajewska A. Zagłada… S. 141–142). Во второй своей книге о С. Леме «Stanisław Lem. Wypędzony z Wysokiego Zamku» (Kraków, 2021) А. Гаевская повторила эти фразы (S. 58).

35

Świat na krawędzi… S. 12.

36

Gajewska A. Wypędzony… S. 188.

37

Świat na krawędzi… S. 17; Лем С. Высокий Замок… С. 234.

38

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 32.

39

Ibid. S. 188.

40

Lem S. Sława i fortuna. Listy do Michaela Kandla. 1972–1987. Kraków, 2013. S. 399–400.

41

Świat na krawędzi… S. 32.

42

Батяры – представители львовской субкультуры, гуляки и сорвиголовы, говорившие на особом жаргоне.

43

Виттлин Ю. Мой Львов / Пер. С. Морено) // Иностранная литература. 2021. № 6. С. 12.

44

Hnatiuk O. Odwaga i strach. Wojnowice, 2016. S. 316.

45

Рудницкий Ш. Указ. соч. С. 101.

46

Рудницкий Ш. Указ. соч. С. 111–113.

47

В сентябре 1939 года из 4860 учащихся Львовского университета было 665 украинцев и 385 евреев (Hnatiuk O. Op. cit. S. 188).

48

Ibid. S. 161.

49

Tomaszewski J. Getto ławkowe // Сайт Wirtualny Sztetl – URL: https://sztetl.org.pl/pl/slownik/getto-lawkowe (проверено 10.11.2021).

50

Żyndul J. Głównym celem getta ławkowego było wypchnięcie Żydów zPolski // Исторический портал Dzieje.pl – URL: https://dzieje.pl/aktualnosci/dr-hab-jolanta-zyndul-glownym-celem-getta-lawkowego-bylo-wypchniecie-zydow-z-polski (проверено 10.11.2021).

51

Świat na krawędzi… S. 69.

52

Лем С. Россия Путина // Лем С. Раса хищников. М., 2008 / Пер. Х. Сурты. С. 125.

53

Буковська-Марчак Э. Університет імені Яна Казимежа // Сайт «Виртуальный Львов» – URL: https://lia.lvivcenter.org/uk/organizations/jan-kazimierz-university/ (проверено 10.11.2021).

54

Madajczyk Cz., Torzecki R. Świat kultury i nauki Lwowa (1936–1941) // URL: https://www.lwow.home.pl/swiat.html (проверено 14.11.2021). Прилагательное «ruski» в польском языке относится к украинцам; «русский» же по-польски – rosyjski.

55

Согласно переписи 1910 года, в регионе проживали 3 291 000 униатов (61,7 %), 1 350 000 католиков (25,3 %) и 659 000 иудеев (12,4 %). Вероисповедание довольно точно отражало национальный состав: подавляющее большинство поляков исповедовали католицизм, а почти все украинцы – униатство (про иудеев нечего и говорить). В самом Львове украинцы тоже жили, но их число сокращалось: если в 1910 году греко-католиками назвали себя 39 314 горожан (19,1 %), то в 1921 году – лишь 19 866 (9,1 %). К 1926 году это количество возросло до 23 450 человек (10,3 %), и на этом рост остановился. Иногда случалось так, что близкие родственники декларировали разную национальность. К примеру, брат греко-католических иерархов Андрея и Клементия Шептицких, Станислав, выбрал службу Польше и стал министром обороны страны, а двоюродный брат подполковника Михала Карашевича-Токажевского, Ян, работал послом Украинской народной республики.

56

Eberhard P. Linia Curzona jako wschodnia granica Polski – geneza i uwarunkowania polityczne // Studia z Dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej. XLVI. S. 141 – URL: http://www.sdr-ihpan.edu.pl/images/2011-tom-46/06_Eberhardt.pdf (проверено 14.11.2021). Не следует переоценивать влияние Нэмира. Тот лишь следовал в русле внешнеполитической концепции Ллойд-Джорджа, заключавшейся в сохранении равновесия между Россией и Германией. Польша при таком подходе вообще была не нужна. Поэтому британский премьер стремился сделать Польшу как можно меньше, то есть удержать ее в этнических границах. Нэмир же выполнял функции картографа и к тому моменту, когда Керзон послал свою ноту Чичерину с предложением пресловутой линии (июль 1920), уже три месяца не работал в МИДе. Значение Нэмира в британском внешнеполитическом ведомстве было настолько мало, что он даже не попал в опубликованный «Таймс» 30 марта 1920 года почетный список британцев, работавших над проектом Версальского мирного договора. См.: Rusin B. Lewis Namier a kwestia «linii Curzona» i kształtowania się polskiej granicy wschodniej po I wojnie światowej // Studia z Dziejów Rosji i Europy Środkowo-Wschodniej. XLVIII. S. 110–114 – URL: http://rcin.org.pl/ihpan/Content/41859/WA303_59317_A453-SzDR-R-48_Rusin.pdf (проверено 14.11.2021).

57

Świat na krawędzi… S. 14.

58

Hnatiuk O. Op. cit. S. 64. Билык занимал свой пост в 1937–1939 годах.

59

Kalbarczyk S. Kazimierz Bartel – ostatnia ofiara zbrodni na profesorach lwowskich w lipcu 1941 roku // Biuletyn Instytutu Pamięci Narodowej. 07.2011. S. 89 – URL: http://www.polska1918-89.pl/pdf/kazimierz-bartel-ostatnia-ofiara-zbrodni-na-profesorach-lwowskich-w-,2201.pdf (проверено 14.11.2021).

60

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 59–60.

61

Матвеев Г. Ф. Вторая Речь Посполитая // Польша в XX веке. Очерки политической истории / Отв. ред. А. Ф. Носкова. М., 2012. С. 199–200, 203, 205–206.

62

Василь Мудрый, Валерий Ястшембец-Рудницкий и Остап Ортвин соответственно. Нам сейчас трудно представить, насколько пестрой в этническом плане была Польша до Второй мировой. Писатель Юзеф Виттлин вспоминал: «Годовщины Январского восстания отмечали во Львове не только застольями. В этот день возвышеннейшие сантименты доставались немалой, хотя и тающей год от года компании ветеранов 1863 г. <…> В патриотических шествиях их возглавлял скромный, однако бодрый гражданский, пан Изидор Карлсбад. Ибо так уж вышло, что из осевших во Львове повстанцев самым высоким чином капитана обладал еврей» (Виттлин Ю. Указ. соч. С. 34).

63

Лем С. Высокий Замок… С. 287–288.

64

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 102–103.

65

Лем С. Жизнь в вакууме / Пер. В. Язневича) // С. Лем. Черное и белое / Сост. В. Язневич. М., 2015. С. 367.

66

Tako rzecze… S. 224.

67

Лем С. Высокий Замок… С. 284.

68

Там же. С. 288.

69

Матвеев Г. Ф. Указ. соч. С. 224–225.

70

Лем С. Высокий Замок… С. 290.

71

Матвеев Г. Ф. Указ. соч. С. 229.

72

Там же. С. 228.

73

Конституция 1935 года на сайте Сейма Республики Польша: ст. 5, п. 3; ст. 7, п. 1 – URL: http://isap.sejm.gov.pl/isap.nsf/download.xsp/WDU19350300227/O/D19350227.pdf (проверено 13.11.2021).

74

Сравнение с христианской верой здесь не просто оборот речи. Будущий лидер ПНР Владислав Гомулка признавал, что его вера в коммунизм и партию ничем не отличалась от веры христиан в Бога и церковь (см.: Липиньский П. Польская секта и советский каннибал // Новая Польша. 20.04.2021 – URL: https://novayapolsha.pl/article/polskaya-sekta-i-sovetskii-kannibal (проверено 08.12.2021)).

75

Zjazd Pracowników Kultury w Obronie Wolności i Postępu // Сайт Rok antyfaszystowski – URL: https://rokantyfaszystowski.org/lwowski-zjazd-pracownikow-kultury/?utm (проверено 14.11.2021). По воспоминаниям участвовавшего в конгрессе Ю. Стрыйковского, «Интернационал» пытались исполнить несколько человек в зале, причем по-украински, но их заставили замолчать, так как эта песня была запрещена (см.: Stryjkowski J. Wielki starch. To samo, ale inaczej. Warszawa, 1997. S. 297).

76

Stryjkowski J. Op. cit. S. 297.

77

Матвеев Г. Ф. Указ. соч. С. 228.

78

Krajewski A. Łom na Czechów // Newsweek (Polska), 16.08.2009 – URL: https://web.archive.org/web/20161009151610/http://www.newsweek.pl/swiat/lom-na-czechow,42439,1,1.html (проверено 20.11.21).

79

Świat na krawędzi… S. 31.

80

Ibid. S. 107–108.

81

Głowacki A. Inwazja Armii Czerwonej. IV rozbiór Polski // Białe plamy – czarne plamy. Sprawy trudne w relacjach polsko-rosyjskich / Pod red. A. D. Rotffelda i A. W. Torkunowa. Warszawa, 2010. S. 219.

82

Лем С. Высокий Замок… С. 241–242.

83

1 Głowacki A. Op. cit. S. 221–222.

84

Tako rzecze… S. 12.

85

Лем С. История о высоком напряжении / Пер. В. Борисова // Лем С. Хрустальный шар / Сост. В. Язневич. М., 2012. С. 401.

86

Тихомирова В. Я. Советский человек на «Кресах» в 1939–1941 годах: свидетельства очевидцев и художественные образы // Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: люди, события, документы / Отв. ред. О. В. Петровская, Е. Ю. Борисёнок. СПб., 2011. С. 302; Прокоп Я. Антирусский миф и польские комплексы // Поляки и русские: взаимопонимание и взаимонепонимание. М., 2000. С. 30–38; Менцвель А. Отношение к России: взаимопереплетение или насилие? // Поляки и русские… С. 39–51.

87

Ярким примером тут может служить известная книга Рышарда Капусциньского «Империя», в которой автор, писавший когда-то хвалебные репортажи об СССР, попытался сделать объективный сборник очерков о советской стране в период ее распада, а в итоге просто сдул пыль с антироссийских штампов (см.: Вальдштейн М. Новый Маркиз де Кюстин, или Польский травелог о России в постколониальном прочтении // Новое литературное обозрение. 2003. № 3 – URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2003/2/novyj-markiz-de-kyustin-ili-polskij-travelog-o-rossii-v-postkolonialnom-prochtenii-1.html (проверено 22.11.2021)). Другим примером может служить образ советской армии в польских фильмах, снятых после крушения социализма: почти всегда это разнузданная пьяная банда, в которой, однако, непременно найдется пара приличных человек (чтобы создателей не обвинили в ксенофобии). Апогея такой подход достиг в фильме Е. Гофмана «Варшавская битва» (2011), где идущие на польскую столицу красноармейцы выведены сущими орками (явно под влиянием снятого перед тем фильма «Властелин колец»). Однако важно отметить, что как книга Капусциньского, так и фильм Гофмана встретили неоднозначный прием в Польше. «Империю» за предвзятость критиковали известнейший литературовед Мария Янион и не менее известный журналист Мариуш Вильк, а «Варшавская битва» получила целых пять антипремий.

88

Орлиньский В. Лем. Жизнь на другой Земле / Пер. И. Шевченко. М., 2019. С. 64. Хороший пример такого образа мыслей привел драматург Артур Миллер, которому в 1965 году довелось посетить Югославию в компании главного редактора американского журнала «Комментари» Нормана Подгореца (кстати, отпрыска еврейских эмигрантов из Галиции). «Это было его первое знакомство с коммунистической страной, отторженной землей, которую годы спустя его любимый американский президент назвал „империей зла“. Самолет уже разворачивался, когда на летном поле появились два трактора.

– Надо же, у них есть тракторы, – произнес он.

Решив, что это шутка, я обернулся и увидел, что его взор полон восторженного удивления. Самолет остановился, и тракторы подъехали ближе. Он прильнул к окну, чтобы разглядеть их. Какая гамма чувств! И какова сила идеологии, если такой образованный человек мог так удивляться, что в Югославии есть тракторы. Техника подъехала совсем близко, и я смог разобрать на радиаторных решетках какую-то надпись кириллицей.

– Вполне возможно, что они выпускают их сами, – сказал я не моргнув глазом и указал ему на подпись.

Он пришел в полное смятение, и я решил несколько разрядить обстановку.

– Но это, похоже, русские.

– Наверняка по американским моделям.

– Да нет, не похоже. Я думаю, наши лучше. Эти очень уж шумные и неповоротливые.

Казалось, он облегченно вздохнул.

– Но, я слышал, они практичны.

Он все понял и неестественно рассмеялся. Что было бы, попади он в Россию, какую испытал бы гамму чувств – от снисхождения до страха» (Миллер А. Наплывы времени. М., 1998. С. 565–566).

89

Науменко К. Е. Отношение населения Западной Украины к процессам советизации. 1939–1941 // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 376

90

Письмо Нечипоренко от 08.10.1939 на сайте Хронос – URL: http://www.hrono.ru/dokum/193_dok/19391008.html (проверено 11.08.2022).

91

Tako rzecze… S. 21.

92

Ibid. S. 12, 38.

93

Филиппов С. Г. Деятельность органов в западных областях Украины и Белоруссии в 1939–1941 гг. – URL: https://web.archive.org/web/20090514085439/http:/www.memo.ru/HISTORY/Polacy/FILIPP1.htm (проверено 11.12.2021).

94

Борисёнок Е. Ю. Кадровая политика большевиков в западных областях Украины в 1939–1941 гг. // Западная Белоруссия и Западная Украина… С. 177–184.

95

Борисёнок Е. Ю. Кадровая политика большевиков… С. 196–197.

96

Tako rzecze… S. 20.

97

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 109.

98

Борисёнок Е. Ю. Указ. соч. С. 193.

99

Тихомирова В. Я. Указ. соч. С. 295–297.

100

Баран В. К. Экономические преобразования в Западной Украине в 1939–1941 годах // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 172.

101

Там же. С. 169–170.

102

Tako rzecze… S. 19.

103

Розенблат Е. С. Западные области Белоруссии в 1939–1941 годах: оккупация – воссоединение – советизация // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 55–56.

104

Tako rzecze… S. 20.

105

Баран В. К. Указ. соч. С. 172.

106

Сайт Белорусского документационного центра – URL: https://bydc.info/news/1067-repressii-protiv-evrejskikh-partij-i-organizatsij-v-zapadnoj-belarusi-v-1939-41-godakh-prodolzhenie (проверено 24.11.2021).

107

Липиньский П. Ванда Василевская, слуга советского народа // Новая Польша. 14.05.2021 – URL: https://novayapolsha.pl/article/vanda-vasilevskaya-sluga-sovetskogo-naroda/ (проверено 08.12.2021).

108

Милевский Я. Е. Включение «Западной Белоруссии» в СССР (1939–1941): новая точка зрения // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 67, 74.

109

Ильюшин И. И. Антисоветское подполье и НКВД // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 383.

110

Hnatiuk O. Op. cit. S. 364–365.

111

Введение // История сталинского Гулага. Спецпереселенцы в СССР. Т. 5 /Отв. ред. и сост. Т. В. Царевская-Дякина. М., 2004. С. 53–55; Трофимович В. В. Этнодемографические изменения в Восточной Галиции и Волыни (1939–1941) // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 268.

112

Цит. по: Черемушкин П. Ярузельский. Испытание Россией. М., 2016. С. 35.

113

Machcewicz P. Wokół Jedwabnego… S. 38–39.

114

Hnatiuk O. Op. cit. S. 65.

115

Świat na krawędzi… S. 35.

116

Okres II wojny światowej, okupacji i wielkiego Exodusu (1939–1945) // Politechnika Lwowska. 1844–1945. Komitet redakcyjny: J. Boberski, S. M. Brzozowski, K. Dyba, Z. Popławski, J. Schroeder, R. Szewalski (przewodniczący), J. Węgierski. Wrocław, 1993 – URL: https://www.lwow.home.pl/politechnika/politechnika2.html#5(проверено 25.11.2021).

117

Tako rzecze… S. 16.

118

Tako rzecze… S. 17–18.

119

Ibid. S. 30. Интересно, что в беседе с Бересем Лем утверждал, будто это произошло после прихода немцев. А в разговоре с Фиалковским шестнадцать лет спустя заявил, что после прихода советской власти (Świat na krawędzi… S. 27). Вторая версия предпочтительнее, так как в первый же день прихода немцев во Львове начался еврейский погром и вряд ли Лем мог тогда вести на улице непринужденные беседы.

120

Hnatiuk O. Op. cit. S. 76–77.

121

Ibid. S. 319–320.

122

Ильюшин И. И. Антисоветское подполье в Западной Украине и НКВД в 1939–1941 годах (по документам архивов российских, украинских и польских спецслужб) // Западная Украина и Западная Белоруссия… С. 398, 403.

123

В этой книге имеются и другие пересечения с рассказами Лема о том времени: ироничное переименование Сикстуской (ныне улица Петра Дорошенко) в улицу «Давай назад», подтрунивание над красноармейцами, твердившими, что в СССР «всё есть», урюк – как новое для львовян лакомство (правда, Стрыйковский попробовал этот сухофрукт лишь в Средней Азии, а Лем утверждал, что его продавали уже во Львове). Напрашивается предположение, что Лем вплетал прочитанное у Стрыйковского в свои воспоминания.

124

Tako rzecze… S. 20–21, 23–24.

125

Орлиньский В. Указ соч. С. 68; Hnatiuk O. Op. cit. S. 83.

126

Tako rzecze… S. 17, 23.

127

Świat na krawędzi… S. 39.

128

Hnatiuk O. Op. cit. S. 137. «Холлендер» по-польски значит «голландец».

129

Ibid. S. 290, 328–329.

130

Ibid. S. 437–438.

131

Tako rzecze… S. 23. Памятник Франтишеку Смольке снесли в 1946 году, о чем Лем не знал.

132

Hnatiuk O. Op. cit. S. 354.

133

Милевский Я. Е. Указ. соч. С. 73.

134

Ильюшин И. И. Указ. соч. С. 382, 393.

135

Hnatiuk O. Op. cit. S. 163.

136

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 20.

137

Hnatiuk O. Op. cit. S. 219–221.

138

Machcewicz P. Wokół Jedwabnego // Wokół Jedwabnego. Studia. T. I / Pod red. P. Machcewicza i K. Persaka. Warszawa, 2002. S. 37.

139

Samsel K. Dla Polaków Joseph Conrad nie istnieje poza «Jądrem ciemności» i «Lordem Jimem» // Исторический портал Dzieje.pl – URL: https://dzieje.pl/kultura-i-sztuka/dr-k-samsel-dla-polakow-joseph-conrad-nie-istnieje-poza-jadrem-ciemnosci (проверено 09.12.2021).

140

Например, здесь: Моим читателям // Лем С. Мой взгляд на литературу / Пер. В. Язневича. М., 2009. С. 14.

141

Первые дни войны во Львове (22–29 июня 1941 года) // Живой журнал – URL: https://zalizyaka.livejournal.com/404880.html (проверено 09.12.2021).

142

Tako rzecze… S. 24.

143

Литвин Н., Науменко К. Львов и Вторая мировая война. Ч. 1 // Специализированный интернет-портал «История Львова» – URL: http://history.lviv.ua/index.php/ru/lvov-v-voinah/29-ii-mirovaya-vojna/162-lvov-i-vtoraya-mirovaya-vojna (проверено 09.12.2021); Деревьяный И. Расстрелы заключенных в июне – июле 1941 года. Как это было (ФОТО) // Аргумент. 25.09.2021 – URL: http://argumentua.com/stati/rasstrely-zaklyuchennykh-v-iyune-iyule-1941-goda-kak-eto-bylo-foto (проверено 09.12.2021).

144

«Расстрелян за националистическую деятельность…»: таємниця смерті Петра Франка // iсторична правда. 14.09.2020 – URL: https://www.istpravda.com.ua/articles/2020/09/14/158111/ (проверено 09.21.2021).

145

Ганчак Ф. Эугениуш Бодо. Звезда польского кино, погибшая в советском лагере // Новая Польша. 28.10.2021 – URL: https://novayapolsha.pl/article/eugeniush-bodo-zvezda-polskogo-kino-pogibshaya-v-sovetskom-lagere (проверено 09.12.2021).

146

Machcewicz P. Wokół Jedwabnego… S. 39–44; Львівський погром 1941-го: Німці, українські націоналісти і карнавальна юрба // iсторична правда. 20.12.2021 – URL: https://www.istpravda.com.ua/research/2012/12/20/93550/ (проверено 11.21.2021).

147

Tako rzecze… S. 24.

148

Литвин Н., Науменко К. Указ. соч. Сохранилось множество еврейских свидетельств, что именно украинская милиция сгоняла евреев на вынос тел. Украинские мемуаристы об этом молчат. Воспоминания – это всегда дистиллят, пропущенный через фильтр жизненных представлений и требований эпохи: то, что не вписывается в текущую повестку, отсекается. Например, Лариса Крушельницкая – ученая, археолог, у которой сотрудники НКВД расстреляли отца и деда, – запомнила, как радовались люди, когда с Главпочтамта снимали портрет Сталина. А еврейка, наблюдавшая это в десятилетнем возрасте, описывала то же самое так: «Перед почтой стояли люди с лопатами, а украинцы били их и кричали: „Юде! Юде!“» Важно, однако, отметить, что погромщиками во Львове выступали не только украинцы, но и поляки. См.: Німці, українські націоналісти і карнавальна юрба…

149

Tako rzecze… S. 25–26.

150

Лем С. Глас Господа // Лем С. Возвращение со звезд. Глас Господа. Повести / Пер. А. Громовой, Р. Нудельмана, К. Душенко. М., 2003. С. 399–402.

151

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 133–134.

152

Львівський погром 1941-го: Німці, українські націоналісти і карнавальна юрба…

153

О том, что идеология ОУН следовала в русле нацизма и фашизма, прямо говорил глава Украинского краевого комитета Кость Панкивский, который критиковал Бандеру за разрыв с немцами. См.: Львівський погром 1941-го: Німці, українські націоналісти і карнавальна юрба…

154

Лем С. Высокий Замок… С. 205–206. О смерти дяди Гецеля Лем рассказал в интервью Т. Фиалковскому: «Сразу после вторжения немцев забрали моего дядю, младшего брата матери. Это произошло тогда же, когда схватили профессоров, хотя он был обычный врач <…> Моя мать очень его любила и не верила, что он погиб. Долго твердила после войны, что он где-то живет и скоро найдется, хотя все знали, что это невозможно» (Świat na krawędzi… S. 42).

155

Официально она называлась «Украинская вспомогательная полиция». Сам Лем, как видно из второй части трилогии «Неутраченное время» и из его интервью, по инерции называл эту полицию милицией. То же самое относится к «еврейской милиции», официально именовавшейся «Еврейская служба охраны порядка». Я везде называю сотрудников этих структур полицейскими, хотя Лем звал их милиционерами.

156

Hnatiuk O. Op. cit. S. 465.

157

Lem S. Życie w próżni // Tygodnik Powszechny. 31.08.2003.

158

Tako rzecze… S. 29.

159

Лем С. Больница Преображения // Лем С. Собрание сочинений. Т. 12, дополнительный / Пер. Л. Ермонского и М. Игнатова. М., 1995. С. 170.

160

Hnatiuk O. Op. cit. S. 548.

161

Tako rzecze… S. 28–29; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 138.

162

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 143.

163

Świat na krawędzi… S. 44

164

Лем С. Мое чтение / Пер. В. Волобуева // Лем С. Раса хищников. М., 2008. С. 10.

165

Орлиньский В. Указ. соч. С. 92–93; Tako rzecze… S. 27.

166

Mój przyjaciel pesymista. Z Władysławem Bartoszewskim rozmawiają Paweł Goźliński i Jarosław Kurski // Stanisław Lem. Dzieła. T. XVI. Sknocony kryminał. Warszawa, 2009. S. 190.

167

Ошибка Лема, Бартошевский никогда не возглавлял «Жеготу». Он входил в ее президиум и был заместителем шефа Отдела по делам евреев при Представительстве правительства в стране.

168

Tako rzecze… S. 414–415.

169

Манифест З. Коссак-Щуцкой на сайте «Евреи в Польше» – URL: http://www.zydziwpolsce.edu.pl/biblioteka/zrodla/r3_5d.html#r3_5d_a (проверено 16.12.2021).

170

Mazur G. Polskie Państwo Podziemne na terenach południowo-wschodnich II Rzeczypospolitej 1939–1945 (pdf) S. 11–13 // Польско-украинский форум на сайте Института национальной памяти – URL: https://ipn.gov.pl/pl/nauka/polsko-ukrainskie-forum/36920,Wystapienia-uczestnikow-II-Polsko-Ukrainskiego-Forum-Historykow.html (проверено 16.12.2021).

171

Земба А. А. Шептицкий в Европе Гитлера / Пер. Ю. Андрейчука // Журнал российских и восточноевропейских исследований. 2018. № 2 (18). С. 18–20, 22, 25. На сайте cyberleninka – URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sheptitskiy-v-evrope-gitlera/viewer (проверено 16.12.2021).

172

Глава из рапорта Я. Карского, касающаяся еврейской проблематики, – С. 6, 9 // Сайт, посвященный Я. Карскому, – URL: http://karski.muzhp.pl/misja_raporty_karskiego_zagadnienia_zydowskie.html (проверено 16.12.2021).

173

Перечисление всех правок – URL: https://idztihad.blogspot.com/2015/08/cenzura-raportu-karskiego-zagadnienia.html?m=1(проверено 16.12.2021).

174

Текст ноты Э. Рачиньского на сайте Института национальной памяти – URL: https://ipn.gov.pl/pl/aktualnosci/47587,Prezentacja-reprintu-tzw-Noty-Raczynskiego-podczas-wystawy-Europa-w-rodzinie-Lon.html (проверено 16.12.2021).

175

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 135–137.

176

Friedman F. Op. cit.

177

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 176; Getto we Lwowie // Сайт Wirtualny sztetl – URL: https://sztetl.org.pl/pl/miejscowosci/l/703-lwow/116-miejsca-martyrologii/48009-getto-we-lwowie (проверено 13.12.2021).

178

Gajewska A. Stanisław Lem… 177. По словам старшего Лема, он наблюдал все это через окно пристройки, выходившее на Казимежовскую улицу (ныне участок Городоцкой от Торговой площади до костела Святой Анны). Казимежовская находилась вне гетто, а значит, на тот момент Самуэль Лем, очевидно, все еще проживал на улице Бернштейна, упиравшейся в Казимежовскую. Правда, сам отец Лема в письме Хемару говорит, что был тогда «гонимым зверем, которого в любую минуту могли вытащить на смерть» (Gajewska A. Stanisław Lem… S. 177). Непонятно, относилось ли это вообще к его ситуации или к обстоятельствам конкретно той облавы, в ходе которой схватили его брата и сестру. Характерно, однако, что Берта Хешелес, передавшая ему записку, знала его адрес.

179

Lem S. Dialogi. Warszawa, 2010. S. 204.

180

Friedman F. Op. cit. Этот доклад, кроме установленных фактов, содержит ошибки и мифы. Именно в нем, кажется, впервые появляется известие о «танго смерти», которое исполнял в Яновском лагере еврейский оркестр. Кроме того, он включает в число погибших Людвика Флека, который в 1945 году благополучно возглавлял кафедру медицинской микробиологии Люблинского университета.

181

Ibid. Ф. Фридман утверждает, что их затравили там собаками. Не знаю, так ли это.

182

Ф. Фридман ошибочно датирует «акцию под мостом» ноябрем – декабрем 1941 года (хотя сам же ссылается на публикацию соответствующего приказа в номере Lemberger Zeitung от 15.11.1942). Вслед за ним эту ошибку повторяет А. Гаевская (Friedman F. Op. cit.; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 135). Но в то время упомянутый мост еще находился внутри гетто.

183

Об этом говорил С. Лем Т. Фиалковскому, да и Самуэль Лем писал о том же самом Хемару. См.: Świat na krawędzi… S. 45; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 177). Правда, старший Лем утверждал, что на Знесенье «в хате у крестьянки» они провели всего три недели в ноябре – декабре 1942 года, причем его сын в то время самостоятельно скрывался где-то в городе. Надо думать, что, если «в хате у крестьянки», значит, Лемы к тому времени уже покинули гетто и платили за убежище. А потом хозяйка сочла опасным держать евреев и выставила их за дверь (а может быть, у них закончились средства).

184

Friedman F. Op. cit.

185

Ibid.

186

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 138.

187

Lem S. Filofozia przypadku. Literatura w świetle empirii. Warszawa, 2010. S. 144–145.

188

Mój przyjaciel pesymista… S. 190.

189

Лем С. Мое чтение…

190

Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990.

191

Лем С. Операция «Рейнгард» / Пер. В. Борисова // Лем С. Хрустальный шар… С. 42–43.

192

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 177.

193

Ibid. S. 78.

194

Орлиньский В. Указ. соч. С. 121–122.

195

Там же. С. 88–89.

196

Лем С. Предисловие к книге Владислава Бартошевского «Варшавское гетто – как это было в действительности» / Пер. В. Язневича // Млечный путь. 2021. № 2 (35). С. 234.

197

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 145. Гаевская, правда, относит данный эпизод к августу 1942 года, но сомнительно, чтобы Лем так надолго задержался в Ботаническом саду.

198

Tako rzecze… S. 28–29.

199

Ibid. S. 29.

200

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 186.

201

Лем С. Высокий Замок… С. 266.

202

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 147–148.

203

Tako rzecze… S. 31.

204

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 186.

205

Świat na krawędzi… S. 45.

206

Орлиньский В. Указ. соч. С. 94.

207

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 150–155.

208

Ibid. S. 144.

209

Ibid. S. 155–156.

210

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 141. «Город без евреев» – сатирический роман австрийского писателя Гуго Беттауэра, по которому в 1924 году австрийский режиссер Ганс Карл Бреслауэр снял одноименный фильм.

211

Hnatiuk O. Op. cit. S. 475–476.

212

Tako rzecze… S. 31.

213

Friedman F. Op. cit.

214

Materski W. Polityka i jej skutki // Białe plamy, czarne plamy… S. 366, 374. Андерс вывел в Иран около 112 000 человек, из них примерно 41 000 гражданских.

215

Świat na krawędzi… S. 49.

216

О том, что повесть была написана при оккупации, Лем сообщил в 1958 году. См.: Moje marzenie: mieć dużo czasu na pisanie // Trybuna Robotnicza. 21/22.06.1958.

217

Tako rzecze… S. 32. Погулянка – большой лесопарк за Зеленой улицей.

218

Tako rzecze… S. 33.

219

Tomaszewski B., Węgierski J. Akcja «Burza» we Lwowie // Сайт журнала львовских поляков Lwowskie spotkania – URL: https://www.lwow.home.pl/spotkania/burza.html (проверено 30.12.2021); Polaczek J. Epilog «Burzy» we Lwowie // Сайт Lwowskie spotkania… – URL: https://www.lwow.home.pl/spotkania/epilog.html (проверено 30.12.2021).

220

Tako rzecze… S. 34.

221

Polaczek J. Op. cit.

222

Mazur G. Polskie Państwo Podziemne na terenach południowo-wschodnich II Rzeczypospolitej 1939–1945. S. 20–25, 27–28 – URL: http://www.polinst.kyiv.ua/storage/polskie_pan__stwo_podziemne_-_ipn.pdf (проверено 31.12.2021).

223

Tako rzecze… S. 35–36.

224

ЗДЗІСЛАВ ТА ЗОФІЯ БЄЛІНСЬКІ // Сайт «Интерактивный Львов» – URL: https://lia.lvivcenter.org/uk/themes/reherit/saviors/?fbclid=IwAR3JETInY0Vkvjm6hmogHbVP0BgM_sQ93l0EjP9EHPncIqTaOi5l9aCli6I (проверено 06.01.2022); Historia pomocy – Rodzina Bielińskich // Сайт о польских праведниках народов мира Polscy sprawiedliwi – URL: https://sprawiedliwi.org.pl/pl/historie-pomocy/historia-pomocy-rodzina-bielinskich (проверено 06.01.2022); Заячківська О., Ковальчук I., Савицька М. КАФЕДРА НОРМАЛЬНОЇ ФІЗІОЛОГІЇ У ЛЬВІВСЬКОМУ НАЦІОНАЛЬНОМУ МЕДИЧНОМУ УНІВЕРСИТЕТІ ІМЕНІ ДАНИЛА ГАЛИЦЬКОГО КРІЗЬ ПРИЗМУ СТОЛІТЬ до 125-річчя заснування. Львiв, 2020. С. 20 // На сайте Львовского национального медицинского университета им. Даниила Галицкого – URL: https://new.meduniv.lviv.ua/uploads/repository/kaf/kaf_normphysiology/07.%D0%86%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D1%96%D1%8F/Zayachkivska_et_al_2020_125_anniversary.pdf (проверено 06.01.2022).

225

Лем С. Высокий Замок… С. 284.

226

Tako rzecze… S. 34.

227

Орлиньский В. Указ. соч. С. 120–121; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 171–172. В беседе с С. Бересем Лем проговорился, что по приезде в Польшу поступил на третий курс. Следовательно, в освобожденном от немцев Львове он учился всего год, а не два, как должен был, если бы уехал в 1946 году.

228

ЦА МО РФ. Ф. 38. Оп. 11350. Д. 1039. Л. 2, 4–5, 13.

229

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 167.

230

Tako rzecze… S. 34–35, 42.

231

Орлиньский В. Указ. соч. С. 128. Интересно, что в биографической статье о Леме, изданной в 1968 году, содержится другая оценка: «Профессор физиологии Воробьев <…> назвал работу интересной, но чересчур фантастической <…> Автор там между прочим написал, что память опирается на явления „биохимического резонанса“ и что в ней участвуют внутриклеточные структуры нейронов, а не только синапсы. С позиции сегодняшних знаний это уже не чистое фантазирование» (Lem S.Pisarz, filozof, futurolog // Problemy. 11.1968).

232

Jestem Kazanową nauki // Oramus M. Bogowie Lema… S. 53. Цитата дана впереводе В. Язневича.

233

Tako rzecze… S. 55.

234

Орлиньский В. Указ. соч. С. 124.

235

Tako rzecze… S. 38–39. Любопытно, что Кароль Колодзей, по словам Лема, выехал в Краков раньше всех (даже раньше собственной жены), поскольку «во Львове под ним начинала гореть земля, не знаю, правда, почему» (Ibid. S. 38).

236

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 173–174.

237

AIPN 057/962; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 180–181. Анкета Самуэля Лема опубликована в: Keller L. Przyczynek do biografii Stanisława Lema // ACTA LEMIANA MONASHIENSIS. SPECIAL LEM EDITION OF ACTA POLONICA MONASHIENSIS. Melbourne, 2020. Vol. 3. № 2. S. 105–106.

238

Paczkowski A. Pół wieku dziejów Polski. Warszawa, 2005. S. 103; Aleksiun N. Dokąd dalej? Ruch syjonistyczny w Polsce (1944–1950). Warszawa, 2002. S. 207; Chodakiewicz M. J. Żydzi i Polacy. 1918–1955. Współistnienie – zagłada – komunizm. Warszawa, 2000. S. 389.

239

A Handbook of the communist security apparatus in East Central Europe. 1944–1989 / Ed. by K. Persak and Ł. Kamiński. Warsaw, 2005. P. 241; Eisler J. Polski rok 1968. Warszawa, 2006. S. 100.

240

Grabski A. Działalność komunistów wśród żydów w Polsce (1944–1949). Warszawa, 2004. S. 32.

241

Chodakiewicz M. J. Op. cit. S. 409.

242

Spałek R. Na licencji Moskwy. Wokół Gomułki, Bermana i innych. Warszawa, 2020. S. 536.

243

Torańska T. Oni. Warszawa, 2004. S. 129.

244

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 535.

245

Stryjkowski J. Wielki strach. S. 322. «Человеком редкой искренности и порядочности» Елену Усиевич назвала в воспоминаниях Ксения Чудинова – глава свердловского райкома Москвы, шестнадцать лет проведшая в ГУЛАГе. См.: Чудинова К. П. Памяти не вернувшихся товарищей // На сайте Сахаровского центра – URL: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=7817 (проверено 16.01.2022).

246

Miłosz Cz. Zaraz po wojnie. Korespodencja z pisarzami. 1945–1950. Kraków, 1998. S. 318.

247

Член Политбюро в 1948–1956 годах.

248

Заведующий Административным отделом ЦК ПОРП в 1952–1954 годах, заместитель члена Политбюро, в 1954–1958 годах – председатель Центральной ревизионной комиссии ЦК ПОРП.

249

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. Kraków, 2009. S. 323, 337, 579, 611.

250

Orliński W. Lem w PRL-u, czyli nieco prawdy w zwiększonej objętości. Kraków, 2021. S. 347–349.

251

Lem S. Imperializm na Marsie // Życie Literackie. 1953. № 7.

252

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 218.

253

Persak K. Pogrom Żydów w Krakowie 11.08.1945 // Сайт Музея истории польских евреев – URL: https://polin.pl/pl/pogrom-zydow-w-krakowie (проверено 11.01.2022).

254

Pogromy powojenne // На сайте Wirtualny Sztetl – URL: https://sztetl.org.pl/pl/slownik/pogromy-powojenne (проверено 11.01.2022).

255

Persak K. Pogrom…

256

Ibid.; Gieroń R. Wokół pogromu krakowskiego // Популяризаторский сайт Института национальной памяти Przystanek historia – URL: https://przystanekhistoria.pl/pa2/tematy/zydzi/75062,Wokol-pogromu-krakowskiego.html (проверено 11.01.2022).

257

Rusiniak-Karwart M. Pogrom w Kielcach – 4 lipca 1946 roku // Сайт Wirtualny Sztetl – URL: https://sztetl.org.pl/pl/miejscowosci/k/399-kielce/116-miejsca-martyrologii/46870-pogrom-w-kielcach-4-lipca-1946 (проверено 13.01.2022).

258

Eisler J. Rok 1968… S. 93; Nazarewicz R. Od KPP do PPR (1938–1942). Kryzys polskiego ruchu komunistycznego w świetle dokumentów Międzynarodówki Komunistycznej // Tragedia Komunistycznej Partii Polski. Warszawa, 1989. S. 238; Костырченко Г. В. Советско-польские отношения и еврейский вопрос. 1939–1957 // Польша – СССР. 1945–1989: избранные политические проблемы, наследие прошлого / Отв. ред. Э. Дурачиньский, А. Н. Сахаров. М., 2005. С. 304.

259

По официальным данным, на первый вопрос позитивно ответили 67 % голосовавших, на второй – 78 %, а на третий – 92 %. На самом же деле «три раза да», как призывали коммунисты, ответили всего 27 % голосовавших, зато «три раза нет» – 33 % (см.: Paczkowski A. Op. cit. S. 129). Фальсификацию итогов провела группа сотрудников советского МГБ во главе с полковником Ароном Палкиным совместно с польской госбезопасностью, деятельность которой координировал старший инструктор МВД СССР при Министерстве общественной безопасности Польши, полковник Семен Давыдов.

260

Aleksiun N. Op. cit. S. 98.

261

СССР и Польша. Механизмы подчинения. 1944–1949. Сборник документов / Под ред. Г. Бордюгова, Г. Матвеева, А. Косеского, А. Пачковского. М., 1995. С. 274–275.

262

Rozenbaum W. The road to New Poland: Jewish communists in the Soviet Union, 1939–1946 // Jews in Eastern Poland and the USSR, 1939–1946. Edited by N. Davies and A. Polonsky. London, 1991. P. 221.

263

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 310.

264

Волокитина Т. В., Мурашко Г. П., Носкова А. Ф., Покивайлова Т. А. Указ. соч. С. 553.

265

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 184.

266

Ibid. S. 182.

267

Ibid. S. 193.

268

Stachnik P. Legenda Domu literatów. Mieszkało w nim stu wieszczów // Dziennik Polski – URL: https://dziennikpolski24.pl/legenda-domu-literatow-mieszkalo-w-nim-stu-wieszczow/ar/12649113 (проверено 18.01.2022).

269

Tako rzecze… S. 53, 56.

270

Świat na krawędzi… S. 53–54. Поэт Юлиан Пшибось (первый председатель возрожденного в 1945 году Профсоюза польских писателей) входил тогда в редколлегию журнала «Одродзене», руководимого Курылюком. Видимо, там же короткий период между отставкой с поста заведующего Отделом пропаганды ЦК и назначением на должность директора Национальной библиотеки в Варшаве в 1948 году обретался и соратник Гомулки – Владислав Беньковский. В одном месте интервью Бересю Лем перечисляет их через запятую: «<…> После разнообразного графоманского рифмоплетства, которое доводило до отчаяния Пшибося, Курылюка и Беньковского, я начал писать свой первый роман» (Tako rzecze… S. 47).

271

Язневич В. И. Станислав Лем. Минск, 2014. С. 24.

272

Świat na krawędzi… S. 11.

273

Hen J. Ja, Deprawator. Katowice, 2018. S. 298.

274

Tako rzecze… S. 49.

275

Nie-Lem S. (Brzezicki M. Z.) Miasto atomowe // Żołnierz Polski. 1947. № 19.

276

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 226–228.

277

Ibid. S. 209–210.

278

Tako rzecze… S. 55.

279

Tako rzecze… S. 57.

280

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 76–77.

281

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 218–221. Что интересно, отвечал за принятие текстов в журнал Адам Влодек – муж Шимборской, за которой ранее ухаживал Лем.

282

Сам Лем объяснял свое нежелание работать врачом страхом перед пожизненным призывом в армию. Но в этом случае его могли призвать рядовым, а это едва ли было лучше, тем более что в мирное время врачи в ПНР лишь формально числились в армии, а фактически работали в обычных клиниках и только время от времени проходили военные сборы. Так что истинной причиной нежелания сдавать экзамены, скорее всего, являлось стремление Лема стать профессиональным писателем. См.: Орлиньский В. Указ. соч. С. 142–143 (Орлиньский дал неверную дату окончания Лемом университета, так как не знал, что тот покинул Львов в 1945 году).

283

О скорости написания этой вещи сообщил сам Лем в июне 1958 года. См.: Lem S.Moje marzenie: mieć dużo czasu na pisanie // Trybuna Robotnicza. 21/22.06.1958.

284

Genetyka I biologia w ZSRR // Życie Nauki (Kraków). 1948. № 35–36. S. 417–422.

285

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 200.

286

Paczkowski A. Op. cit. S. 127; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 201–205.

287

Paczkowski A. Op. cit. S. 137.

288

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 23.

289

Ibid. S. 103–106.

290

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 19, 123; Paczkowski A. Op. cit. S. 152.

291

А в июне 1950 года на V съезде СПЛ в Варшаве соцреализм утвердили как единственный разрешенный жанр. См.: Rokicki K. Literaci. Relacje między literatami a władzami PRL w latach 1956–1970. Warszawa, 2011. S. 76.

292

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 171–172.

293

Цит. по: Rokicki K. Op. cit. S. 87.

294

Суровость наказаний и медийный размах процесса были вызваны тем, что двое обвиняемых священников действительно сотрудничали с польской эмиграцией, причем с той ее частью, которая была связана с ЦРУ. Это послужило госбезопасности предлогом, чтобы представить всю курию гнездом шпионов и согнать с должности апостольского администратора краковской епархии Эугениуша Базяка, которого ранее уже вынудили к отъезду из Львова. См.: 66 lat temu rospoczął się tzw. Proces kurii krakowskiej // Исторический портал Dzieje.pl – URL: https://dzieje.pl/aktualnosci/wyrok-w-tzw-procesie-kurii-krakowskiej (проверено 21.10.2022).

295

Domański T. Procesy pokazowe księży w czasach stalinowskich na łamach «Głosu ludu» // Przystanek Historia – URL: https://krakow.ipn.gov.pl/pl4/edukacja/przystanek-historia/97287,Procesy-pokazowe-ksiezy-w-czasach-stalinowskich-na-lamach-Slowa-Ludu.html (проверено 21.01.2022).

296

Lem T. Op. cit. S. 83; См. сюжет польской кинохроники 1950 года на сайте YouTube – URL: https://www.youtube.com/watch?v=0CYKU9jmBK0&t=5(проверено 21.01.2022).

297

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 239–240.

298

Ibid. S. 228.

299

Tako rzecze… S. 50.

300

Tako rzecze… S. 51.

301

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 143–145, 151–152.

302

Budrowska K. «Wywiad i atomy»: o nieopblikowanym zbiorze opowiadań Stanisława Lema // Pamiętnik Literacki. 2008. 99/1. S. 191–192.

303

Tako rzecze… S. 57–58.

304

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 33.

305

Tako rzecze… S. 54–55. Любопытно, что в 1955 году, выступая на творческом вечере в воеводском Доме культуры Кракова, Лем поведал, что писать фантастику его склонила беседа с неким туристом в Татрах, которому он помог спуститься с гор. См.: Lovell J. O różnych perypetiach młodego lekarza pisze nową powieść Stan. Lem. Dowiedzieli się o tym krakowscy czytelnicy w czasie wieczoru autorskiego w Woj. Domu Kultury // Echo Krakowskie, 1955. № 32.

306

Tako rzecze… S. 63.

307

Tako rzecze… S. 70–71.

308

Долемовская фантастика, созданная поляками, не ограничивается, конечно, перечисленными именами. Некоторые из них обогатили этот жанр и в России. Например, «Три толстяка» Юрия Олеши, «Ученое путешествие на Медвежий остров» Осипа Сенковского и четвертая глава из романа «Клуб убийц букв» Сигизмунда Кржижановского.

309

Niewiadomski A., Smuszkiewicz A. Leksykon polskiej literatury naukowofantastycznej. Poznań, 1990. S. 232–233.

310

Ibid. S. 68.

311

Polska nowela fantastyczna. Zebrał Julian Tuwim. T. 1. Warszawa, 1949.

312

Mazurkiewicz A. O wyimku z prasowej dyskusji i autokomentarzu… do Astronautów Stanisława Lema (z historii kształtowania się w Polsce teorii literatury fantastycznonaukowej po drugiej wojnie światowej) // Annales Universitatis Paedagogicae CracoviensiS. FOLIA 337. Studia Poetica. 2021. 9. S. 24.

313

Goreniowa A. Proza fantastyczno – naukowa Stanisława Lema // Tygodnik Kulturalny. 25.04.1971.

314

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 229–230.

315

Tako rzecze… S. 54.

316

Mazurkiewicz A. Op. cit. S. 1.

317

Tako rzecze… S. 59. Лем то ли запамятовал, то ли намеренно путал следы, когда заверял Береся, что написал пьесу после издания «Астронавтов». Все было наоборот.

318

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2352. Л. 71.

319

Там же. Л. 26, 41.

320

Wojtyła K. Szczecińska historia w nieznanych listach opisana // На сайте polona.pl – URL: https://polona.pl/item/lem-paradise-szczecinska-historia-w-nieznanych-listach-opisana,MzQxNzQyMDQ/0/#info: metadata (проверено 24.01.2022).

321

Tako rzecze… S. 58. Так утверждал Лем. Но ни в одной его статье в «Нове культуре» Маленков не упоминается. Зато есть ссылка на Маленкова в статье «Ojednym zmitów dwudziestowiecznego kapitalizmu» («Об одном из мифов капитализма в XX веке»), опубликованной в № 36 «Жиче литерацке» за 1953 год.

322

Świat na krawędzi… S. 64–65.

323

Mazurkiewicz A. Op. cit. S. 26.

324

Trepka A. Sonda w przyszłość // Wieś. 13.07.1952.

325

Białoborski E. Powieść fantastyczno-naukowa? // Problemy. 1953. № 7.

326

Lem S. W sprawie «Astronautów» // Problemy. 1953. № 10.

327

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 245.

328

Lem S. O «Astronautach» – głos autora // Nowa Kultura. 11.05.1952.

329

Tako rzecze… S. 55.

330

Lem S. O współczesnych zadaniach i metodzie pisarstwa fantastyczno-naukowego // Nowa Kultura. 28.09.1952.

331

Telega S. O marzeniach socjalizmu. Spotkanie z autorem «Astronautów» // Głos Szczeciński. 10–11.01.1953.

332

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 246–247.

333

А. Гаевская считает, что это та самая антисталинская пьеса «Низкопоклонство», о которой много позже вспоминал Лем и которую обнаружили в его архиве после смерти писателя (Gajewska A. Stanisław Lem… S. 255). Однако автор популярного литературного блога Эбенезер Ройт опровергает такое мнение, ссылаясь на то, что «Низкопоклонство» не было кукольной пьесой, не писалось вместе с Хуссарским и, наконец, завзятый антикоммунист Щепаньский в дневнике ни словом не вспоминает, будто в услышанной им пьесе как-либо высмеивался Сталин (см.: Kiedy powstało «Korzenie». Mały przypis do ewolucji światopoglądowej Stanisława Lema wraz z wypisami z «Dziennika» Jana Józefa Szczepańskiego // Блог Kompromitacje – URL: http://kompromitacje.blogspot.com/2019/11/lem-i-korzenie.html (проверено 29.01.2022)). Добавлю от себя, что в интервью Бересю Лем процитировал несколько шутливых стихотворных строк из той пьесы, которых также нет в «Низкопоклонстве». По всей видимости, Лем читал утраченную ныне комедию «Эллинор», которую он действительно написал вместе с Хуссарским (Tako rzecze… S. 61).

334

Ныне «Путешествие двадцать четвертое».

335

Spałek R. Na licencji Moskwy… S. 217.

336

Rokicki K. Op. cit. S. 96.

337

Paczkowski A. Op. cit. S. 197–199.

338

Орлиньский В. Указ. соч. С. 148; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 255–256.

339

Lem S. Uchylam przyłbicy // Życie Literackie. 24.02.1954.

340

Tyrmand L. Dziennik 1954. Warszawa, 1996. S. 298–299.

341

В. Орлиньский обращает внимание на то, что при всей идеологизированности тексты Лема периода директивного соцреализма содержали опасные вещи, которые пропустило бы не всякое издательство: кибернетика, компьютеры, теория относительности (на нее смотрели подозрительно из-за того, что Эйнштейн в качестве одного из источников вдохновения называл философию Эрнста Маха, которую осудил Ленин), наконец, Львов как место действия. Кроме того, Лем еще в 1955 году предположил возможность компьютерной связи, в то время как первая англоязычная работа на эту тему вышла лишь семь лет спустя и даже тогда вызвала большое недоверие. См.: Orliński W. Lem w PRL-u… S. 27–28, 132–140.

342

Trylewicz D. Pochwała fantazji // Głos Wybrzeża. 04.04.1955; то же в: Głos Koszaliński. 27.04.1955; Trybuna Mazowiecka. 18.08.1955.

343

Paragraf. W obronie fantazji // Prawo i Życie. 24.03.1957.

344

Lem S. Obok megalomana // Przekrój. 01.05.1954.

345

Terlecki O. O pisarstwie Stanisława Lema – felieton dyskusyjny // Dziennik Polski. 07.09.1954.

346

Putrament J. Taki sobie prob-Lem // Przegląd Kulturalny. 23–29.09.1954.

347

Białoborski E. Sezam absurdów // Dziennik Polski. 17–18.10.1954.

348

Lem S. Powieść fantastyczna i nauka // Dziennik Polski. 17–18.10.1954.

349

Włodek A. Dlaczego nie czytałem «Obłoku Magellana» // Życie Literackie. 28.11.1954.

350

Kijowski A. Powrót na Ziemię // Nowa Kultura. 06.03.1955.

351

O powieściach Stanisława Lema // Nowa Kultura. 13.02.1955.

352

Terlecki O. Czytelnik On-wie-lepiej // Gazeta Krakowska. 09–11.03.1955.

353

Świat na krawędzi… S. 66. Вфевральском интервью 1956 года Лем признал, что уже в «Астронавтов» «контрабандой» протащил кибернетику. См.: Już w roku 3100 będziemy mogli ocenić o ile fantazje St. Lema są prawdopodobne // Echo Krakowskie. 25–26.02.1956.

354

Tako rzecze… S. 65.

355

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. S. 572.

356

Tako rzecze… S. 65.

357

AAN. 237/XVIII – 107. S. 75–77.

358

Lem S. O sztuce pisarskiej // Życie Literackie. 07.11.1954.

359

Язневич В. И. Указ. соч. С. 45.

360

Орлиньский В. Указ. соч. С. 151.

361

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 260–261.

362

Ibid. S. 241.

363

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 238–239; Орлиньский В. Указ. соч. С. 153.

364

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 264.

365

Świat. 08.05.1955. Первоначально трилогия называлась «Бегуны», затем «Огненная река». Это второе название отсылало, видимо, к Книге пророка Даниила: «Видел я, наконец, что поставлены были престолы, и воссел Ветхий днями; одеяние на Нем было бело как снег, и волосы главы Его – как чистая волна; престол Его – как пламя огня, колеса Его – пылающий огонь. Огненная река выходила и проходила пред Ним; тысячи тысяч служили Ему, и тьмы тем предстояли пред Ним; судьи сели, и раскрылись книги» (Дан. 7: 9, 10). По мнению священника Даниила Сысоева, «огненная река – это возмездие, – в которую будут брошены все падшие духи и все осатаневшие люди» (Сайт «Экзегет. Библия и толкования» – URL: https://ekzeget.ru/bible/kniga-proroka-daniila/glava-7/stih-10/ (проверено 09.08.2022)). Мы не знаем, какой смысл вкладывал Лем в свое название. Но предыдущий вариант – «Бегуны» – может отсылать к судьбе центральноевропейских евреев (см.: Orliński W. Lem wPRL-u… S. 143–144).

366

Lem S. Wyznanie pisarza // Życie Literackie. 24.04.1955.

367

Lem S. O temacie współczesnym w prozie // Nowa Kultura. 13.11.1955.

368

Lem S. Sen prezydenta // Przekrój. 07.08.1955. Вэмигрантском руководстве в 1947–1950 годах произошел раскол: президент Владислав Рачкевич перед смертью назначил преемником министра иностранных дел Аугуста Залеского, воспользовавшись для этого полномочиями, которые ему давала Конституция 1935 года. Остальные силы увидели в этом пилсудчиковский реванш и образовали Политический совет, не признающий распоряжений Залеского. Однако внутри Совета не захотели видеть Миколайчика из-за его «предательской» позиции касательно восточной границы, и тот создал Польский национально-демократический совет. Вся эта грызня проигравших действительно выглядела несколько юмористически (но и трагически тоже) и, конечно, вовсю использовалась коммунистической пропагандой.

369

Dworak T. Czas nieutracony // Tygodnik Powszechny. 29.04.1956.

370

Ścibor-Rylski A. W poszukiwaniu epickiego klucza // Nowa Kultura. 30.10.1955.

371

Flaszen L. Czas rzeczywiście nieutracony // Nowa Kultura. 11.12.1955. Имелся ввиду взятый сподачи партийных властей курс на приближение соцреализма к правде жизни, названный «антисхематизмом» (в противоположность господствовавшему прежде «схематизму»).

372

Skórnicki J. Próba współczesnej epiki // Dziennik Polski. 25.11.1955.

373

Nowa powieść Stanisława Lema // Trybuna Ludu. 06.12.1955; Kępczyńska D. Czas rzeczywiście nieutracony // Trybuna Ludu. 28.02.1956.

374

Орлиньский В. Указ. соч. С. 173–174.

375

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 15–18.

376

Лем С. Структурные классификаторы научной фантастики // Фантастика и футурология. Т. 1 / Пер. С. Макарцева. М., 2008. С. 438.

377

Tako rzecze… S. 82.

378

Ibid. S. 83.

379

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 271.

380

Rokicki K. Op. cit. S. 99–100.

381

Ibid. S. 104.

382

AAN. 237/XVIII – 153. S. 86–93.

383

Piasecki B. Instynkt państwowy // Słowo Powszechne. 16.10.1956.

384

Tyrmand L. Sprawa Piaseckiego // Świat. 18.11.1956.

385

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 355, 358.

386

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. S. 595.

387

Османьчик Эдмунд Ян (1913–1989) – ведущий повстанческого радио во время Варшавского восстания, после войны депутат Сейма шести созывов и многолетний зарубежный корреспондент польского радио.

388

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. S. 609.

389

Kiedy powstało Korzenie. Mały przypis do ewolucji światopoglądowej Stanisława Lema wraz z wypisami z Dziennika Jana Józefa Szczepańskiego // Блог Kompromitacje – URL: http://kompromitacje.blogspot.com/2019/11/lem-i-korzenie.html (проверено 12.02.2022).

390

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 274–275.

391

«Я хотел бы как можно быстрее взяться за современную тематику, – говорил Лем на встрече с читателями в начале февраля 1956 года. – Хоть я и люблю научную фантастику, она для меня как острая приправа. Но одна приправа, пусть и самая лучшая, не утолит голода без хлеба». См.: Czwartki literackie // Życie Warszawy. 12–13.02.1956.

392

Marek Hłasko // Портал Culture.pl – URL: https://culture.pl/pl/tworca/marek-hlasko (проверено 12.02.2022).

393

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 275–278.

394

Lem S. Oslo – Begren – Kopenhaga // Nowa Kultura. 1956. № 34.

395

Орлиньский В. Указ соч. С. 166.

396

Там же. С. 181–182.

397

Drabik S. Władysław Machejek – partyjny literat // Komunizm. System, ludzie, dokumentacja. 2017. № 6. S. 218.

398

Szczepański J. J. Dziennik. T. I. S. 656–658; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 278–279.

399

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 279–281; Орлиньский В. Указ. соч. С. 168–170.

400

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 13. П. 747. Д. 1385. Л. 364–366.

401

Там же. Л. 483.

402

РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 229. Л. 167–169.

403

Костырченко Г. В. Указ. соч. С. 311.

404

С этими людьми молва связала одно из самых таинственных преступлений в ПНР – убийство Богдана Пясецкого, 15-летнего сына лидера ПАКСа, которого 22 января 1957 года похитили неизвестные и, вероятно, в тот же день умертвили (его тело было найдено лишь в декабре 1958 года). Я. Ю. Щепаньский написал 6 февраля 1957 года в дневнике: «Варшава кипит слухами о Пясецком. Распространено мнение, что к похищению Богдана Пясецкого причастен НКВД. Якобы это следствие переговоров Пясецкого с Гомулкой. Все возможно» (Szczepański J. J. Dziennik. 1957–1963. T. II. Kraków, 2011. S. 14). Расследование, проводившееся милицией и самими членами ПАКСа, вышло на нескольких отставных сотрудников репрессивных органов, которые почти сразу после похищения Богдана Пясецкого уехали в Израиль. Однако в итоге никто не был осужден за это преступление, а глава ПАКСа, отчаявшись добиться справедливости, в конце пятидесятых годов попытался прорваться в Москву, чтобы убедить советских товарищей пересмотреть свое отношение к польскому лидеру (см.: Волобуев В. В. Внутрипартийная борьба в Польше и охлаждение советско-китайских отношений в конце 1950-х гг. // Историк-славист. Призвание и профессия. К юбилею В. В. Марьиной. М.; СПб, 2013. С. 180–184). Из этой затеи ничего не вышло, но в 1967–1968 годах, когда в стране вспыхнула «антисионистская кампания», Пясецкий все же отвел душу на ненавистных ему евреях.

405

Tako rzecze… S. 67–68.

406

Eisler J. Op. cit. S. 97–98.

407

Орехов А. М. Советский Союз и Польша в годы «оттепели»: из истории советско-польских отношений. М., 2005. С. 257.

408

Юсупов Р. Р. Польская интеллигенция в период народной демократии. 1944–1980 гг. Казань, 1998. С. 273.

409

Записки некоторых из упомянутых людей с обоснованием такого шага см.: AAN. PZPR KC. 237/XVIII—183. S. 1–5.

410

Цит. по: Орехов А. М. Указ соч. С. 257.

411

Там же. С. 258.

412

AAN. PZPR KC. 237/XVIII – 172. S. 13–14.

413

Ibid. S. 68–69.

414

Rokicki K. Op. cit. S. 159–160.

415

AAN. 237/XVIII – 172. S. 9–12.

416

Rokicki K. Op. cit. S. 134–137.

417

AAN. 237/XVIII – 180. S. 1–161.

418

Юсупов Р. Р. Указ. соч. С. 278–279.

419

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2274. Л. 13–20.

420

Там же. Оп. 14. Д. 679. Л. 3–4.

421

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2260. Л. 2–8.

422

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2263. Л. 86–88.

423

Не исключено, что Ефремов написал свой роман как раз под впечатлением «Магелланова облака», чей подробный пересказ в 1956 году представили в редакцию фантастики издательства «Молодая гвардия» переводчицы Г. Гудимова и В. Перельман. Поскольку в том же году в «Молодой гвардии» вышел сборник рассказов Ефремова «Великая Дуга», в редакции фантастики он мог ознакомиться с пересказом романа. На такую мысль наводят переклички названий романов и отдельных глав, а также, например, то, что в обоих произведениях герои выступают на Олимпийских играх (см.: Гудимова Г. А., Перельман В. М. Облака Туманности: К истории ЛЕМиздания в России // Звездные дневники: Специальное издание к 70-летию Станислава Лема. – М.: ЦСП «Восхождение»; «Скрижали-С», 1991 [сентябрь]. С. 13).

424

Szczepański J. J. Dziennik… T. II. S. 39.

425

Ibid. S. 61.

426

Ibid. S. 60.

427

Лем С. Диалоги / Перевод О. Салнит. М., 2005. С. 219.

428

Там же. С. 195.

429

Там же. С. 197.

430

Там же. С. 197–198.

431

Там же. С. 194.

432

Колаковский Л. Актуальные и неактуальные понятия марксизма // Колаковский Л. Похвала непоследовательности / Пер. В. Кольцова. Firenze, 1974. С. 19.

433

O współpracy marksistów i katolików // Po Prostu. 1957. № 14.

434

AIPN 01334/371. K. 14.

435

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 41. П. 148. Д. 720. Л. 4.

436

Лем С. Проект совершенного общества / Пер. Э. Левина // Страна и мир. 1987. № 6. С. 92–102.

437

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 61.

438

Sadkowski W. Dialogi Stanisława Lema // Trybuna Ludu. 14.08.1957.

439

Kępczyńska D. Dialogi Lema // Nowe Ksiażki. 10.09.1957.

440

Kwiatkowski J. Rakieta na wirażu // Twórczość. 1958. № 5. S. 144.

441

M. B. Groteska i fantazja // Żołnierz Wolności. 15.07.1958.

442

Lubelski T. Historia kina polskiego. Twórcy, filmy, konteksty. Katowice, 2009. S. 178.

443

Орлиньский В. Указ. соч. С. 200–201.

444

Там же. С. 201.

445

Там же. С. 203–204.

446

Lem S. Nie będę wydawał za granicą // Nowa Kultura. 20.10.1957.

447

Lem S. W sprawie zagranicznych wydań // Życie Literackie. 27.10.1957; Lem S. Honoraria zagraniczne // Tygodnik Powszechny. 27.10.1957.

448

Świat na krawędzi… S. 100.

449

Rzeczywistość wyprzedziła fantazję, – mówi Stanisław Lem // Kulisy. 1957. № 38. Интересно, что, когда в августе 1960 года Советский Союз запустил ракету с Белкой и Стрелкой, Лем опять был безмерно удивлен: «Неожиданно из сказочника и фантаста я превратился в реалиста». См.: Autor «Astronautów» zaskoczony // Dziennik Ludowy. 25.08.1960.

450

Moje marzenie – mieć dużo czasu na pisanie. Stanisław Lem. Pisarze przy pracy // Trybuna Robotnicza. 21–22.06.1958.

451

В 1961 году он сказал об этом открыто: «<…> В действительности я занимаюсь science-fiction вынужденно, так как не умею ничего придумывать. В смысле – обманывать. Я написал один роман на современную тему, но в него вместился весь мой жизненный опыт. Я не умею выходить за его рамки» (см.: Bratkowski S., Zieleński J. Lem // Dookoła Świata. 08.10.1961).

452

Lipski J. J. Gentelman niczemu się nie dziwi // Twórczość. 1959. № 6.

453

Орлиньский В. Указ. соч. С. 209–210.

454

Lem S. Moje marzenie: mieć dużo czasu na pisanie // Trybuna Robotnicza. 21–22.06.1958.

455

Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990.

456

Rokicki K. Op. cit. S. 37–40.

457

Об этом написал Щепаньский. См.: Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 238.

458

Орлиньский В. Указ. соч. С. 210–211.

459

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 315–317; Орлиньский В. Указ. соч. С. 211.

460

Lem S. Inwazja z Aldebarana // Żołnierz Polski. 22–28.10.1959.

461

Орлиньский В. Там же. С. 211–212.

462

Lem S. Moje marzenie: mieć dużo czasu na pisanie // Trybuna Robotnicza. 21–22.06.1958.

463

Орлиньский В. Там же. С. 213.

464

Wołczek O. Lem na nowo odczytany // Trybuna Małopolska. 16.06.1958.

465

Орлиньский В. Указ. соч. С. 213.

466

Там же. С. 216.

467

Lem S. Science-fiction // Twórczość. 1959. № 2.

468

Kijowski A. Powrót na Ziemię // Nowa Kultura. 06.03.1955.

469

Maciąg W. Literatura Lema // Życie Literackie. 12.04.1959.

470

Sadkowski W. Lem – pisarz współczesny // Trybuna Ludu. 17.04.1959.

471

Z kosmosu // Zwierciadło. 10.05.1959.

472

Weiss J. A. Lem i… // Odra. 05.07.1959.

473

Sprusiński M. Fantastyka i współczesność // Tygodnik Powszechny. 10.05.1959.

474

Przygoda na Edenie // Dookoła Świata. 21.06.1959.

475

Wilhelmi J. Uczłowieczenie wszechświata // Trybuna Literacka. 07.06.1959.

476

Leopold W. Stara kosmoska // Polityka. 13.06.1959.

477

Kosmiczna inwazja // Argumenty. 14.06.1959.

478

Stawiński J. Stanisław Lem. Eden // Nowe Książki. 10.09.1959.

479

Орлиньский В. Указ. соч. С. 221.

480

Gratkowski W. Twarze mistrza Lema // Orka. 24.01.1960.

481

Tarska A. Eden czyli anty-raj wątpliwy // Echo Krakowa. 17.06.1959.

482

Ał. K. Stanisław Lem. «Eden» // Pomorze. 01–15.07.1959.

483

Łubieński T. Przepowiednie Lema // Tworczość. 1959. № 7. S. 122.

484

Siewierski J. Przygody w pustym wszechświecie // Nowe Książki. 10.05.1959.

485

Орлиньский В. Указ. соч. С. 242–243.

486

УЛема это название планеты, а потому женского рода. Я тоже буду употреблять его в женском роде, хоть по-русски это и звучит несколько странно.

487

Орлиньский В. Указ. соч. С. 238.

488

Там же. С. 248.

489

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 309.

490

Ibid. S. 595.

491

Wilhelmi J. Powrót z gwiazd // Kultura (Warszawa). 14.07.1968.

492

Bugajski L. Kłopoty z «fantastyką socjologiczną» // Literatura. 29.11.1973.

493

Язневич В. Станислав Лем… С. 58–59.

494

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 319.

495

Чосич Д. (1923–2014) – ветеран югославского движения Сопротивления, писатель, близкий правящей верхушке страны, позднее оппозиционер и первый президент обновленной Югославии. В 1956 году посетил восставшую Венгрию и написал книгу «Семь дней в Будапеште».

496

Фаст Г. (1914–2003) – американский писатель, борец за гражданские права, жертва маккартизма, лауреат международной Сталинской премии за 1953 год, позднее антикоммунист. Автор романа «Спартак», по которому в 1960 году был снят знаменитый фильм с Кирком Дугласом.

497

Курцио Малапарте (Зукерт К. Э., 1898–1957) – итальянский писатель, член фашистской партии, затем коммунист, подвергавшийся репрессиям при режиме Муссолини.

498

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2278. Л. 1–2, 4.

499

AIPN 01334/371. K. 33.

500

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2290. Л. 3–4.

501

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 395.

502

Stanisław Lem // Echo Krakowa. 18.05.1960. Под тем же названием в: Kurier Szczeciński. 27–28.05.1960; Wieczór Wybrzeża. 03.08.1960; Wieczór. 18.05.1960; Gazeta Robotnicza. 9–10.06.1960; Express Poznański. 19.05.1960; Kurier Lubelski. 1960. № 164.

503

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 298.

504

При этом Лем еще вноябре 1955 года, описывая будущий киносценарий вписьме для творческого объединения «Иллюзион», говорил, что венерианская цивилизация пала жертвой атомной войны. См.: Orliński W. Lem w PRL-u… S. 31–32.

505

Życki L. Ostatni brzeg // Tygodnik Morski. 28.08.1960.

506

Dudziński R. Fantastyka naukowa w polskim piśmiennictwie krytycznofilmowym przełomu lat pięćdziesiątych i sześćdziesiątych XX wieku // ImageS. 2020.Vol. XXVIII. № 37. S. 119–122.

507

Спустя два года та же судьба постигла советскую «Планету бурь», которая стала основой сразу для двух американских фильмов: «Путешествие на доисторическую планету» и «Путешествие на планету доисторических женщин». Подобные заимствования показывают, в каком зачаточном состоянии тогда пребывало фантастическое кино даже в США.

508

Интересно, что в журнале «Пшиязнь» сборник назван романом, а его перевод приписан советскому фантасту Александру Казанцеву, который всего лишь набросал к нему послесловие. См.: Inwazja z Aldebarana // Przyjaźń. 18–25.12.1960.

509

Świat na krawędzi… S. 67; Орлиньский В. Указ. соч. С. 259.

510

РГАЛИ. Ф. 1573. Оп. 3. Д. 121. Л. 8.

511

Там же. Л. 9.

512

Цит. по: Орлиньский В. Указ. соч. С. 257.

513

РГАЛИ. Ф. 1573. Оп. 3. Д. 121. Л. 29, 30.

514

Там же. Л. 32.

515

Там же. Л. 33.

516

Białecki J. St. Lem o Bridgitte Bardoe w pigułce // Słówo Ludu. 29–30.04.1961.

517

Makabreska czyli rozmowa Krystyny Nastulanki ze Stanisławem Lemem // Polityka. 29.07.1961.

518

Błoński J. Szanse science-fiction // Życie Literackie. 30.07.1961.

519

Grochowiak S. Nad Solaris // Nowa Kultura. 24.09.1961.

520

Toeplitz K. T. Lema wyprawa za granice poznania // Przegląd Kulturalny. 03.08.1961.

521

Freud w wersji kosmicznej // Nowe Książki. 30.06.1961.

522

Fitkal M. «Solaris» – nowa powieść Stanisława Lema // Ekspress Wieczorny. 17–18.06.1961.

523

Mądra fantastyka // Zwierciadło. 06.08.1961.

524

Орлиньский В. Указ. соч. С. 257.

525

Siewierski J. Fantastyka, groteska i satyra // Nowe Książki. 15.12.1961.

526

Gajewska A. Wypędzony… S. 77, 79.

527

Maciąg W. O wyobrażni inżynierskiej // Twórczość. 1961. № 12.

528

Goślicki J. Józio zaszyfrowany czyli o nowej powieści Stanisława Lema // Życie Literackie. 14.01.1962.

529

Wegner J. «Ja z grzywką na pazia…» // Kamena. 15.04.1967.

530

Lichański S. W pomrokach wiedzy // Więź. 02.1962.

531

Stanisław Lem // Nowe Książki. 15.03.1962.

532

Badowski R. Rekordzista nakładów // Głos Robotniczy. 09–10.06.1962.

533

Zieliński S. Obserwacje z baszty // Nowe Książki. 15.03.1962.

534

Lam A. Spojrzenie w otchłań // Widnokręgi. 1962. № 5.

535

Starowieyska-Morstynowa Z. Z notatnika recenzenta // Tygodnik Powszechny. 26.08.1962.

536

Maciąg W. Lem – publicysta // Twórczość. 1962. № 6.

537

Szymański W. P. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Tygodnik Powszechny. 19.04.1964.

538

Об этом Лем сообщил виюньском интервью 1962 года. См.: Badowski R. Rekordzista nakładów // Głos Robotniczy. 09–10.06.1962.

539

Lem S. Niebezpieczne związki // Nowa Kultura. 27.05.1962; 03.06.1962.

540

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2320. Л. 68–69.

541

Орлиньский В. Указ. соч. С. 277–279.

542

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Д. 2314. Л. 2–3.

543

Прашкевич Г., Борисов В. Станислав Лем. М., 2015. С. 23, 24.

544

Мусалимов В. Станислав Лем в письмах переводчику. СПб., 2015. С. 11, 14.

545

Орлиньский В. Указ. соч… С. 266.

546

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 660.

547

Eisler J. Polski rok… S. 23–24.

548

Zaremba M. Komunizm, legitymizacja, nacjonalizm. Nacjonalistyczna legitymizacja władzy komunistycznej w Polsce. Warszawa, 2001. S. 289–293; Persak K. Sprawa Henryka Hollanda. Warszawa, 2006. S. 62–67.

549

Eisler J. Polski rok… S. 25–26; Machcewicz P. Władysław Gomułka. Warszawa, 1995. S. 62.

550

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 417. Д. 39. Л. 34.

551

Persak K. Op. cit. S. 143.

552

Ibid. S. 321–322.

553

Jedlicki W. Chamy i żydy // Kultura (Paryż). 1962. № 12. S. 23.

554

AAN. 237/XVIII – 186. S. 14–44.

555

Ibid. S. 48.

556

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 368. Лем жаловался Брускину 15 апреля 1963 года: «<…> Как назло, в связи с бумажным кризисом у нас вообще ничего не выходит. Кроме того, возможно, что я скоро в Культурном Обзоре перестану печататься, потому что размеры очерков несопоставимы с моими усилиями, да и тираж мал, что мучает меня. Я все короче и короче пишу эти очерки. Но есть предел в сокращении объема текста. Если так пойдет дальше, то тогда даже теория относительности зазвучит так: „что-то где-то крутится“» (см.: Мусалимов В. Указ. соч. С. 23).

557

Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. I. Warszawa, 2000. S. 44–45; AAN. 237/XVIII – 218. S. 77.

558

AAN. 237/XVIII – 218. S. 120.

559

Ibid. S. 121.

560

AAN. 237/XVIII – 194. S. 1–5.

561

AAN. 237/XVIII – 218. S. 132–139.

562

Lem S. Kultura (Warszawa). 12.01.1964.

563

AAN. 237/XVIII – 186. S. 67–73.

564

AIPN BU 0365/8 t. 2. S. 101–103.

565

AIPN BU 0365/32 t. 2. S. 29.

566

AAN. 237/XVIII – 194. S. 110–130.

567

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 320–325.

568

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 681.

569

Мусалимов В. Указ. соч. С. 28.

570

Szymański W. Noc księżycowa // Tygodnik Powszechny. 22.09.1963; Kultura (Warszawa). 12.01.1964.

571

Sadkowski W. Między przeszłością i przyszłością // Trybuna Ludu. 19.07.1964.

572

Kuncewicz P. Bezdroża okrutnej nieskończoności // Współczesność. 01–15.07.1962.

573

Szczepański J. J. Dziennik. T. II. S. 80.

574

23 октября 1963 года Лем сюмором писал Брускину: «<…> Мы ведь не только фантасты, но и реалисты, и материалисты. А поэтому ожидаем вознаграждений. Нам всем нужно чем-то питаться. А это недешево. Было бы здорово, если бы и Вы разбогатели, потому что я всегда мечтал о том, чтобы иметь богатых друзей» (см.: Мусалимов В. Указ. соч. С. 30).

575

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 366.

576

Мусалимов В. Указ. соч. С. 13.

577

Lem S. Inteligencja naturalna // Lem S. Bomba megabitowa. Kraków, 1999. На самом деле в то время кибернетика уже давно не считалась в СССР лженаукой.

578

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 325.

579

Ibid. S. 328.

580

Rokicki K. Op. cit. S. 67–68.

581

См., например, записки Е. Путрамента и секретаря первичной парторганизации в СПЛ В. Залевского от 1962 года: AAN. 237/XVIII – 219. S. 24–29, 39–47.

582

AAN. 237/XVIII – 192. S. 160.

583

AAN. 237/XVIII – 192. S. 320–324.

584

Ibid. S. 230–232.

585

AAN. 237/XVIII – 211. S. 11–55.

586

AAN. 237/XVIII – 219. S. 4–5.

587

AAN. 237/XVIII – 191. S. 185–189.

588

AAN. 237/XVIII – 192. S. 26–38.

589

AAN. 237/XVIII – 192. S. 294–303.

590

Мусалимов В. Указ. соч. С. 10.

591

AAN. 237/XVIII – 219. S. 28–29.

592

Ibid. S. 32.

593

AAN. 237/XVIII – 211. S. 254.

594

AAN. 237/XVIII – 192. S. 309–315.

595

AIPN BU 0365/32 t.2. S. 1–6.

596

Ibid. S. 26.

597

Ibid. S. 27–28.

598

AIPN BU 01820/5 t. 3. S. 39–41, 57–60.

599

AIPN BU 0365/32 t. 2. S. 32–33.

600

AAN. 237/XVIII – 267. S. 3.

601

AAN. 237/XVIII – 219. S. 25.

602

Gaston de Gerezay [S. Cat-Mackiewicz]. Polska Gomułki i List «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 10. S. 18–20.

603

AAN. 237/XVIII —267. S. 169.

604

AIPN BU. 01820/5 t. 3. S. 40–42.

605

AAN. 237/XVIII —267. S. 165–167.

606

Gaston de Gerezay [S. Cat-Mackiewicz]. Polska Gomułki i List «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 10. S. 21; AIPN BU 0236/175 t. 2. S. 420.

607

Gaston de Gerezay [S. Cat-Mackiewicz]. Polska Gomułki… S. 20.

608

AAN. 237/XVIII – 267. S. 218–219.

609

Żyromski W. Zenon Kliszko i list «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 12. S. 147.

610

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 327.

611

Юсупов Р. Р. Указ. соч. С. 292–293.

612

Bikont A. Szczęsna J. Op. cit. S. 140.

613

Ibid.

614

AAN. 237/XVIII – 267. S. 173–193.

615

AIPN BU 0365/32 t. 2. S. 39.

616

AIPN BU 0365/32 t. 2. S. 38–41; Gaston de Gerezay [S. Cat-Mackiewicz]. Polska Gomułki… S. 24–25.

617

AAN. 237/XVIII – 281. S. 2–4, 22–25.

618

Ibid. S. 18–26.

619

Żyromski W. Zenon Kliszko i list «34» // Kultura (Paryż). 1964. № 12. S. 148.

620

AAN. 237/XVIII – 267. S. 53–76.

621

AIPN BU. MSW II 3068. S. 1–25.

622

AIPN BU. 0365/106 t. 1. Informacja № 0100.

623

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 333.

624

Bzik Stanisława Lema czyli zaraza z tym Kołakowskim // Kompromitacje – URL: http://kompromitacje.blogspot.com/2019/07/bzik-stanislawa-lema.html#przyp1 (проверено 17.03.2022).

625

Dudziński B. Dwa razy Lem // Głos Pracy. 05.11.1965.

626

Bryll E. Igraszki kosmicznego dowcipu // Kultura (Warszawa). 20.09.1964.

627

Siewierski J. Bajki dla robotów // Nowe Książki. 15.11.1964.

628

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 87.

629

Siewierski J. Nowa książka Stanisława Lema // Nowe Książki. 30.09.1964.

630

Ibid.

631

L. B. «Summa Technologiae» Stanisława Lema // Odgłosy. 21.06.1964.

632

Eustachiewicz L. Książka tęsknot ponadfabularnych // Kierunki. 19.07.1964.

633

Terlecki O. Sondy w nieznane // Dziennik Polski. 25.06.1964.

634

Siewierski J. Summa lemologiczna // Nowe Książki. 30.06.1964.

635

Wójcik A. Stanisław Lem // Argumenty. 22.08.1976.

636

L. B. Między książkami/Summa technologiae // Życie Literackie. 26.05.1985.

637

Kołakowski L. Informacja i utopia // Twórczość. 1964. № 11. S. 115.

638

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek. Listy 1956–1978. Kraków, 2011. S. 308–309.

639

Machalski A. Antynomie technokracji // Twórczość. 19.06–02.07.1968.

640

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek… S. 359.

641

Nasi fotoreporterzy z wizytą u Stanisława Lema // Życie Warszawy. 16–17.01.1966.

642

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 365.

643

Lem S. Miniatura nihilisty // Twórczość. 03.1963.

644

AAN. 237/XVIII – 267. S. 133.

645

Przemówienie I Sekretarza PZPR Wł. Gomułki na spotkaniu z partyjnym aktywem stolicy // Słowo Powszechne. 03.20.1968.

646

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów komunistycznych w Polsce. 1956–1976. Wybór dokumentów. Warszawa, 1991. S. 279–280; AAN. IX/962. S. 1–12.

647

AAN. XI/961. S. 98.

648

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 27. Д. 564. Л. 20.

649

Орлиньский В. Указ. соч. С. 305–306.

650

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. 1964–1972. Kraków, 2013. S. 75.

651

Ibid. S. 122.

652

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 268–269.

653

Przyboś J. Opowiadania Lema // Życie Warszawy. 21.08.1965.

654

Kijowski A. Stanisław Lem czyli Humanista w kosmosie // Radar. 08.08.1966.

655

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 343–344.

656

Ibid. S. 357.

657

Dzieniszewska A. Humanizm Stanisława Lema // Tygodnik Kulturalny. 24.10.1965.

658

Лем С. Охота / Пер. В. Язневича // Лем С. Охота. М., 2020. С. 309–339.

659

Бересь С. Послесловие филолога: Рукопись, найденная в папке / Пер. В. Язневича // Лем С. Охота. М., 2020. С. 341–344.

660

Околовский П. Послесловие философа: Заброшенная «Охота» Станислава Лема / Пер. В. Язневича // Лем С. Охота. М., 2020. С. 344–350.

661

I. R. «Fiasko» Lema również po francusku // Odra. 07–08.1988.

662

Grochowiak S. Jaki śmieszny Lem! // Kultura (Warszawa). 26.09.1965.

663

Cieślikowski S. Jakie to są światy? // Współczesność. 20.10.1965. Схожесть подходов двух писателей подметил иобозреватель паксовского журнала Życie i Myśl («Жиче имысль»/«Жизнь имысль») Анджей Пётровский, сравнив самодельные документы из «Высокого Замка» Лема срангами агентов в «Византийском романе» Парницкого (Piotrowski A. Lektury nieobowiązkowe // Życie i Myśl. 09.1966. S. 153).

664

Kuncewicz P. Lem uwięziony // Współczesność. 14.12.1965.

665

Trzynadlowski J. Komentarz do «Cyberiady» // Trybuna Robotnicza. 08–09.07.1967.

666

Wolicki K. Przed powrotem na Ziemię? // Twórczość. 01.1966.

667

Duszak S. Baśnie dla dorosłych // Więź. 07–08.1968.

668

Klimowicz A. Szkoła // Nowe Książki. 31.10.1965.

669

Klimowicz A. Lem zagadkowy // Nowe Książki. 15.08.1966.

670

Однажды очем-то таком чуть не догадался иВладислав Капусциньский. В январе 1971 года он подловил Лема на частом употреблении слов на идише: «„Хайзувка“ в устах польского интеллигента? Проникновение еврейского фольклора было поверхностным, но достаточно сильным. Кто сегодня знает, что значило „ганеф“, „галах“, „локшины“, „мишурес“ и даже „мишуге“? Хоть один ребенок сегодня знает, что такое „киркут“?» (цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 442).

671

Burek T. Powrót do Galicji // Twórczość. 07.1967.

672

Kaczmarek J. Filozof i dziecko // Nurt. 09.1966. S. 54.

673

Lewandowski J. «Inny» Lem // Kierunki. 15.01.1967.

674

Rohoziński J. Stanisław Lem: Wysoki Zamek. W-wa 1966. Wyd. MON // Tygodnik Demokratyczny. 21–27.09.1966.

675

Kwiatkowski J. Trzej Lemowie // Życie Literackie. 02.03.1969.

676

Wieniewski I. Wspomnienia lwowskie // Wiadomości (Londyn). 12.02.1967.

677

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 161.

678

Stanisław Lem: co chciałbym napisać. Rozmawiał Ryszard Kosiński // Dookoła Świata. 18.07.1965. В этом же интервью Лем похвалил дебют Конрада Фиалковского, правда, не уточил, о каком произведении речь. Интересно, что Фиалковский в 1961 году издал рассказ «Вероятность смерти» о человеческих мнемокопиях, отправляемых в космос вместо людей, – видимо, из него Лем почерпнул идею для фрагмента «Осмотра на месте», где описана дискуссия на космическом корабле между копиями сознаний знаменитых философов.

679

Kuncewicz P. Kłopoty proroków // Życie Literackie. 21.07.1968.

680

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 370.

681

Ibid. S. 369–370.

682

Oramus M. Majówka nawigatora Rohana czyli O błędach Stanisława Lema // Oramus M. Bogowie Lema…

683

Bzik Stanisława Lema… Прим. 3; Oramus M. Cywilizacja nie stawia oporu // Oramus M. Bogowie Lema… S. 133.

684

Oramus M. Komputery Stanisława Lema // Oramus M. Bogowie Lema…

685

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 370–371.

686

Глиньский М. 13 вещей, которые предсказал Лем // Сайт Cultura.pl – URL: https://culture.pl/ru/article/13-veshchey-kotorye-predskazal-lem (проверено 11.04.2022).

687

Stola D. Kampania antysjonistyczna w Polsce. 1967–1968. Warszawa, 2018. S. 39–41.

688

Орлиньский В. Указ. соч. С. 337–341.

689

Lem S. Wells, Lenin i przyszłość świata // Gazeta Krakowska. 04.11.1967. Полный текст на русском: Лем С. Дилеммы XXI века. М., 2021. С. 61–70.

690

Staniław Lem czci rewolucję październikową albo Wells, Lenin i wstydliwy trybut // Блог Kompromitacje – URL: http://kompromitacje.blogspot.com/2019/11/lem-czci-rewolucje.html#przyp12 (проверено 31.03.2022).

691

Язневич В. Станислав Лем… С. 61.

692

Nowa powieść i nowa fizyka // Życie Literackie. 24.12.1967.

693

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek… S. 650.

694

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 334.

695

Pawłowski Z. Duże godziny z Lemem // Trybuna Mazowiecka. 28–29.12.1968.

696

Stanisław Lem: co chciałbym napisać. Rozmawiał Ryszard Kosiński // Dookoła Świata. 18.07.1965.

697

Świat Lema na ekranie w ZSRR // Wieczór. 21.03.1966.

698

РГАЛИ. Ф. 3101. Оп. 1. Д. 553. Л. 1.

699

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 335.

700

Орлиньский В. Указ. соч. С. 323.

701

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 391.

702

Имелись в виду Антоний Замбровский, сын бывшего члена Политбюро Романа Замбровского; Катажина Верфель, дочь Романа Верфеля, бывшего члена ЦК; Адам Михник, племянник Шимона Шехтера, и т. д.

703

Stola D. Op. cit. S. 90–92, 104.

704

Ibid. S. 107.

705

Ibid. S. 112.

706

Ibid. S. 115–117.

707

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 360.

708

Ibid. S. 361, 371, 375, 379.

709

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 329.

710

Rokicki K. Op. cit. S. 452–455.

711

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 335.

712

Ibid. S. 338, 342.

713

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 415.

714

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 362–363.

715

Siewierski J. Opowiadania o Pirxie // Nowe Książki. 30.04.1968.

716

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 90.

717

Helman A. Alternatywa: science-fiction // Kultura (Warszawa). 01.04.1967.

718

Janicka B. Szansa. Mówi Stanisław Lem // Kino. 08.1968; Przyjaciel kosmonautów. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Dziennik Zachodni. 02.07.1968.

719

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 27. Д. 564. Л. 41.

720

Świat na krawędzi… S. 101.

721

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 366.

722

Орлиньский В. Указ. соч. С. 363.

723

AAN. 237/XXXV – 18. S. 134.

724

AAN. XI/999. S. 12–14.

725

AIPN BU 365/43 t. 5.

726

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 389.

727

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 419.

728

Zadura B. Jak być czytanym // Kultura (Warszawa). 09.03.1969.

729

Żukrowski W. Dociekanie, drążenie // Nowe Książki. 31.03.1969.

730

Lewandowski J. Lem: «To jest historia mrówki» // Kierunki. 02.03.1969.

731

Mól. Z wypożyczalni // Ty i Ja. 06.1969.

732

Szybist M. Głos Pana z radia // Życie Literackie. 29.06.1969.

733

Maciąg W. To już nie powieść // Twórczość. 07.1969.

734

Kurowiski J. Sfinks, który nie pyta // Wspołczesność. 1970. № 8.

735

Pospieszalska N. «Głos Pana» czyli Zwierciadło z nieba // Nurt. 07.1969; 08.1969.

736

Szpakowska M. Młot na czarownice // Twórczość. 05.1969. S. 105.

737

Wieczorkowski A. J. Kres humanistyki? // Współczesność. 7–20.05.1969.

738

Pieszczachowicz J. Wieża Babel // Miesięcznik Literacki. 07.1969.

739

Szyma T. Stanisława Lema empiryczna teoria literatury // Miesięcznik Literacki. 10.1969.

740

O biosferyczny parlament świata. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Argumenty. 20.11.1970.

741

Odlatujemy w niebo (Rozmowa ze Stanisławem Lemem) // Miesięcznik Literacki. 12.1969.

742

Tako rzecze… S. 298.

743

«Musi to być niesamowita kobieta», – mówi reżyser Tarkowski o kandydatce do głównej roli filmu «Solaris» // Ekspress Wieczorny. 11.03.69.

744

Tarska A. Ten który myśli // Echo Krakowa. 21–22.06.1969.

745

Орлиньский В. Указ. соч. С. 371.

746

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 576.

747

Ibid. S. 597.

748

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 394–395.

749

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 27. Д. 710. Л. 53.

750

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 425–426.

751

Цит. по: Прашкевич Г., Борисов В. Указ. соч. С. 204.

752

Tako rzecze… S. 154–156.

753

Polskimi śladami w kosmos // Polityka. 17.04.71.

754

Chojnacki A. Podglądanie kosmosu // Współczesność. 19.09.1971.

755

Lem S. Kultura i futurologia // Nurt. 08.1972.

756

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 541.

757

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek. Listy… S. 669.

758

Ibid. S. 677.

759

Ibid. S. 679–680.

760

Stanisław Lem. Sławomir Mrożek. Listy… S. 681, 682, 684–685.

761

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 422; Орлиньский В. Там же. С. 400.

762

Орлиньский В. Указ. соч. С. 358.

763

Там же. С. 357–358.

764

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 438.

765

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 556.

766

Орлиньский В. Указ. соч. С. 364–365.

767

Там же. С. 362.

768

Kosmos i my. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Maria Malatyńska // Życie Literackie. 29.11.1970.

769

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 558.

770

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 439–440.

771

Lem T. Op. cit. S. 49–50.

772

Цит. по: Gajewska A. Stanisław Lem… S. 435–436.

773

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 36. Л. 122.

774

Eisler J. Zarys dziejów politycznych Polski. 1944–1989. Warszawa, 1992. S. 107–108.

775

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 421. Д. 36. Л. 124.

776

Głowacki A. Kryzys polityczny 1970 roku. Warszawa, 1990. S. 24–25.

777

Głowacki A. Kryzys polityczny 1970 roku. Warszawa, 1990. S. 28–29.

778

Ibid. S. 44.

779

Eisler J., Trepczyński S. Grudzień'70 wewnątrz «Białego domu». Warszawa, 1991. S. 93.

780

Grudzień 1970 w dokumentach MSW. Wybór, wstęp i opracowanie J. Eisler. Warszawa, 2000. S. 165.

781

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 62.

782

Там же. Л. 65.

783

Eisler J. «Polskie miesiące» czyli kryzys(y) w PRL. Warszawa, 2008. S. 187–188.

784

Ibid. S. 190–191.

785

Roliński B. P. Jaroszewicz. Zrywam milczenie… Warszawa, 1991. S. 157–159.

786

Eisler J. Grudzień 1970. Geneza, przebieg, konsekwencje. Warszawa, 2012. S. 244–245, 265–271.

787

Ibid. S. 273–299.

788

Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 40–41, 320–323.

789

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 118.

790

Eisler J. Grudzień 1970… S. 323; Eisler J. Polskie miesiące… S. 78.

791

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 95–99.

792

Eisler J. Grudzień 1970… S. 310–313; Eisler J. «Polskie miesiące»… S. 192–197.

793

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 99.

794

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 100–102.

795

Eisler J. Grudzień 1970… S. 367–374.

796

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 55. П. 416. Д. 36. Л. 116–125.

797

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 82.

798

Torańska T. Byli. Warszawa, 2006. S. 87.

799

Eisler J., Trepczyński S. Op. cit. S. 122–123.

800

Eisler J. Grudzień 1970… S. 455.

801

АВП РФ. Ф. 122. Оп. 56. П. 422. Д. 37. Л. 48–50; АВП РФ. Ф. 122. Оп. 52. П. 182. Д. 12. Л. 1–34.

802

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 636.

803

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 431–432.

804

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 639–640.

805

Ibid. S. 688–689.

806

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 436–438.

807

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 682–683.

808

Орлиньский В. Указ. соч. С. 378.

809

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 694–695.

810

AAN. XI/1002. S. 11.

811

Ibid. S. 2.

812

AIPN BU MSW DSA AK//144. S. 120–128.

813

Krajewski A. Między współpracą a oporem. Twórcy kultury wobec systemu politycznego PRL (1975–1980). Warszawa, 2004. S. 387.

814

Ziembiński Wojciech // Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. I. S. 401; Tarniewski M. [Karpiński J.] Płonie komitet. Warszawa, 1988. S. 146.

815

Onyszkiewicz W. // Opozycja w PRL. Słownik biograficzny. 1956–1989. T. II. Warszawa, 2002. S. 239.

816

AAN. XI/1012. S. 31.

817

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 690–691.

818

Письмо С. Лема А. Вайде 20.08.1968 // Сайт отворчестве А. Вайды – URL: http://www.wajda.pl/pl/filmy/film11.html (проверено 24.04.2022).

819

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 705.

820

Krajewski A. Op. cit. S. 44.

821

Ibid. S. 385, 386.

822

Borski L. Co dalej? // Nowe Książki. 30.11.1971.

823

Bugajski L. Bezsenność // Twórczość. 03.1972. S. 111.

824

Krzeczkowski H. Ksiązki niepotrzebne czyli nieistniejące // Tygodnik Powszechny. 20.06.1971.

825

Ekspress Poznański. 24.06.1971.

826

Maciąg W. Co jeszcze można napisać? // Życie Literackie. 22.08.1971.

827

Tygodnik Katolicki. 18.07.1971; Kurowicki J. Rozważania o niczym // Fakty i Myśli. 17.07.1971; Borski L. Recenzja o recenzjach // Walka Młodych. 27.06.1971; Żukrowski W. Masturbatorek mózgowy // Nowe Ksiązki. 31.08.1971; Wawrzkiewicz M. «Próżnia doskonała» Stanisława Lema // Odgłosy. 05.09.1971.

828

Konkowski A. Zabawa w schematy // Miesięcznik Literacki. 03.1972. S. 145.

829

Walc K. Połknąć nierozkąsane // Współczesność. 18.09.1971. Антоний Хойнацкий тогда же развернул эту тему, перечислив, кого именно Лем брал за образец (см.: Chojnacki A. Podglądanie kosmosu // Współczesność. 19.09.1971).

830

Duda H. Imię przyszłości // Opole. 11.1971.

831

Станислав Лем. Рафаил Нудельман. Лабиринты и маски: письма и статьи. К 100-летию Станислава Лема и 90-летию Рафаила Нудельмана. Иерусалим, 2021. С. 70–74.

832

Pieszczachowicz J. Pokusy fantastyki i grozy futurologii // Miesięcznik Literacki. 09.1971.

833

Łaszowski A. Kosmiczna gra wyobraźni // Kierunki. 23.01.1972.

834

Matuszewski R. Lem demaskuje S. F. // Polityka. 22.04.1972.

835

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 432–433.

836

Fantastyka na ekranie // Za i Przeciw. 18.04.1971.

837

Stoff A. Fantastyka naukowa i monografia Księżyca // Pomorze. 15.04.1971.

838

Язневич В. Станислав Лем… С. 59–60.

839

Аннинский Л. Рецензия на книгу С. Лема «Высокий замок» // Вопросы философии. 1970. № 10.

840

Роднянская И. Два лица Станислава Лема // Новый мир. 1973. № 2.

841

Свой отказ Лем в письме Владиславу Капусциньскому мотивировал тем, что должен был выступать в статусе посланника Польской академии наук и просто постеснялся обращаться с такой просьбой в ПАН (Stanisław Lem. Listy albo opór materii… S. 92). В свою очередь Эбенезер Ройт предполагает, что Лем просто опасался скомпрометировать себя на фоне западных светил астрофизики вроде Сагана и Дайсона (URL: http://kompromitacje.blogspot.com/2022/05/zycie-stanislawa-lema.html#przypnr19 (проверено 05.09.2022)).

842

Uniwersalizm świata Dostojewskiego (rozmowa ze Stanisławem Lemem) // Przyjaźń. 24.10.1971.

843

O Polsce – w świecie. «Niewolnik logiki» // Kurier Polski. 17.10.1972.

844

LEM – ISTOTA NIEZNANA (rozmowa z Franzem Rottensteinerem, wydawcą i krytykiem, byłym agentem literackim Lema) // Oramus M. Op. cit.; Орлиньский В. Указ. соч. С. 396–397.

845

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 467–469.

846

Орлиньский В. Указ. соч. С. 400–402.

847

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 478–479.

848

Ziemska moralność w kosmosie czyli «Solaris» na ekranie. Rozmowa z Andrzejem Tarkowskim // Tygodnik Powszechny. 15.10.72.

849

Cyberiada // Trybuna Opolska. 30.09.1972.

850

Лем С. Прикладная кибернетика: пример из области социологии // Лем С. Диалоги / Пер. О. Салнит. М., 2005. С. 356–357.

851

Stanisław Lem. «Obłok Magellana» // Dziennik Ludowy. 09–10.12.1972.

852

Kmita J. Kultura i geniusz // Nurt. 08.1972. S. 48.

853

Barańczak S. Eletrycerze i cyberchanioły // Nurt. 08.1972.

854

Szaruga L. Lema przypadki konieczne // Nurt. 08.1972. Отрывок из повести дан впереводе К. Душенко.

855

Smuszkiewicz A. Człowiek wobec kosmosu w twórczości Stanisława Lema // Nurt. 08.1972.

856

Kępiński Z. B. Team z «MaVo» czyli anty-«Astronauci» Stanisława Lema // Nurt. 08.1972.

857

Młynarz K. Jeszcze wszystko przed nami // Nurt. 08.1972.

858

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 452–455.

859

Орлиньский В. Указ. соч. С. 379.

860

Lem T. Op. cit. S. 95.

861

Lem S. Urząd Pegaza // Przekrój. 17.04.1974.

862

Письмо С. Лема 30.12.1974 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 193.

863

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 446–447; Орлиньский В. Указ. соч. С. 392.

864

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 447–448.

865

Szczepański J. J. Dziennik. T. III. S. 757.

866

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 458.

867

Сам автор говорил, что с ранней молодости читал Лема (см.: Adam Wiśniewski-Snerg // Nurt. 19–22.08.1976. S. 29).

868

Nyczek T. W zaświatach // Echo Krakowa. 13–14.12.1975.

869

Wójcik A. Stanisław Lem // Argumenty. 22.08.1976.

870

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 457–458.

871

Szybist M. Wielkość urojona // Miesięcznik Literacki. 03.1975; Kandziora J. Lem czy Golem? // Nurt. 01.1982; Bereś S. Summa Go-Lema // Odra. 01.1983. S. 104.

872

Bratkowski S. Księżyc i język mrówek // Życie Warszawy. 21.06.1973.

873

Wieczerska J. Nie ma zbawienia poza moralnością czyli pochwała Stanisława Lema // CzaS. 23.10.1977. Эта неофитка творчества Лема зашла так далеко в своем восторге, что сделала самого Лема героем «Абсолютной пустоты», выложив 1 апреля 1979 года шуточную рецензию на несуществующую книгу писателя под названием «Колодец». В своей «рецензии» она описала устройство для заглядывания в прошлое, показав обманчивость надежд на раскрытие исторической правды, ибо люди знают лишь то, что хотят знать. В подтверждение этого Вечерская привела последнюю сцену из «романа», в которой герои, поразмыслив, отказываются проверять, что случилось в Иерусалиме в 33 году н. э. («рецензия» написана в период, когда Польша жила предвкушением визита римского папы Иоанна Павла II). См.: Wieczerska J. Zdradliwa studnia // CzaS. 01.04.1979.

874

Maciąg W. Lem jako klasyk gatunku // Nowe Książki. 28.02.1974.

875

Wieczorkowski A. J. Przemówienie z 2121 r. // Miesięcznik Literacki. 09.1973.

876

Lem S. Refleksje 1974 // Kultura (Warszawa). 1974. № 25.

877

Balcerzak E. Stanisław Lem. Warszawa, 1973; Termer J. Jak opisać pisarza // Trybuna Ludu. 23.12.1973.

878

List S. Lema 11.04.1973 // Stanisław Lem. Sława i fortuna…

879

Wilhelmi J. Nieco konserwatyzmu // Kultura (Warszawa). 18.03.1973.

880

Bugajski L. Pilot Pirx ostrzega // Nurt. 09.1973. То, что Пиркс стал первым полноценным персонажем у Лема, подметили также Анджей Вуйчик (Wójcik A. Stanisław Lem // Argumenty. 22.06.1976) и 43-летний доцент Института общественной политики в Экономической академии Познани Владислав Кот (Kot W. Fantastyka ifilozofia Stanisława Lema // Nadodrze. 05–18.09.1976).

881

Lem S. Sonda w niebo i piekło przyszłości. Cz. 1 // Kultura (Warszawa). 1973. № 40; Lem S. Sonda w niebo i piekło przyszłości. Cz. 2 // Kultura (Warszawa). 1973. № 41; Язневич В. Станислав Лем… С. 312.

882

Surdykowski J. Dlaczego nie zgadzam się z Lemem // Życie Literackie. 25.11.1973.

883

J. C. Między niebem a piekłem // Kierunki. 14.10.1973.

884

Myszkowski P. Fantomologia – nauka o naszym myśleniu // Tygodnik Powszechny. 08.07.1973.

885

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 454–455.

886

Ibid. S. 461–462.

887

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. 1973–1980. Kraków, 2015. S. 133.

888

Neuger L. Wykwitna zabawa // Życie Literackie. 26.05.1974.

889

Zadura B. Ten rozśmieszający Lem // Twórczość. 09.1974.

890

Lichański J. Z. Advocatus laboratoris // Miesięcznik Literacki. 03.1975. S. 85, 87.

891

Письмо С. Лема 19.04.1974 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 175.

892

Письмо С. Лема 06.03.1988 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 267–268.

893

Szpakowska M. Stanisław Lem. Coraz dalej od literatury // Literatura. 25.07.1974.

894

Włodkowski L. A ten niecny figlarz został w domu // Odgłosy. 21.11.1974; Augustyn A. Era jołopów // Wieści. 24.11.1974; Baszkowski A. Spotkanie z Lemem // Fakty. 30.11.1974; Wiernic D. «Sam na sam» z Lemem // Kierunki. 01.12.1974; Nagiel M. Sam na sam // Polityka. 23.11.1974; Królikowska E. «Opowieści kosmiczne» Stanisława Lema // Ekran. 01.12.1974; Sam na sam ze Stanisławem Lemem. «Chciałbym pojechać w przyszłość» // Kurier Szczeciński. 20–21.12.1975; Sam na sam ze Stanisławem Lemem. «Chciałbym pojechać w przyszłość» // Głos Wybrzeża. 24–26.12.1975.

895

Skarżyńska J. «Sam na sam» z Lemem // Tygodnik Powszechny. 15.12.1974.

896

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 460–463.

897

List S. Lema 26.08.1974 // Sława i fortuna… S. 207.

898

Davies M. Филипп Киндред Дик: Станислав Лем – мировой заговор коммунистов // Сайт Culture..pl – URL: https://culture.pl/ru/article/filip-kindred-dik-stanislav-lem-mirovoy-zagovor-kommunistov (проверено 16.04.2022).

899

Язневич В. И. Станислав Лем о литературе: Библиографическая справка // Лем С. Мой взгляд на литературу / Сост. В. Язневич. М., 2009. С. 822–824.

900

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 469–470.

901

Terlecki O. Dżdżysta rozchwieja // Życie Literackie. 14.12.1975.

902

Krajewski A. Op. cit. S. 270–273.

903

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 177.

904

Ibid. S. 228.

905

Lem S. Rozprawy i szkice. Kraków, 1975.

906

Орлиньский В. Указ. соч. С. 370–371; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 497.

907

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządow… S. 480–483.

908

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 246.

909

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 464–465.

910

Przemówienie prof. L. Kołakowskiego wygłoszone na manifestacji solidarności z polskimi środowiskami akademickimi w kraju, protestującymi przeciw nowelizacji konstytucji // Polemiki wokół najnowszej historii Polski. Zeszyt 1. Wybór: A. Magierska, A. Szustek. Warszawa, 1994. S. 132–136.

911

Wypowiedz A. Słonimskiego dla «Les Nonwelles Litteraires» // Polemiki… S. 96–97.

912

Hemmerling Z., Nadolski M. Opozycja wobec rządów… S. 498.

913

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 479–480; Язневич В. И. Станислав Лем олитературе: Библиографическая справка // Лем С. Мой взгляд на литературу… С. 822–824.

914

List S. Lema 10.04.1980 // Sława i fortuna… S. 580.

915

Письмо С. Лема 07.12.1986 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 248–249.

916

Krajewski A. Op. cit. S. 58.

917

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 505.

918

Krajewski A. Op. cit. S. 317.

919

Krajewski A. Op. cit. S. 402.

920

Орлиньский В. Указ. соч. С. 385.

921

Там же. С. 440.

922

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 291.

923

Орлиньский В. Указ. соч. С. 373–374.

924

Sasanka P. Czerwiec 1976. Geneza. Przebieg. Konsekwencje. Warszawa, 2006. S. 156–158.

925

Ibid. S. 166.

926

Ibid. S. 194–222.

927

Ibid. S. 262–280.

928

Sasanka P. Op. cit. S. 287–293.

929

Krajewski A. Op. cit. S. 407, 409.

930

Ibid. S. 409.

931

Ibid. S. 279.

932

Krajewski A. Op. cit. S. 411–412, 414.

933

Орлиньский В. Указ. соч. С. 386.

934

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 507.

935

Szpakowska M. Lem jako krytyk // Twórczość. 04.1976.

936

Stoff A. Metoda Stanisława Lema // Twórczość. 10.1976.

937

Nawrocki W. Lem – krytyk // Życie Literackie. 08.02.1976.

938

Bereś S. Notatnik krytyczny Lema // Nadodrze. 19.03–01.04.1977.

939

Maciąg W. Sekrety Lema // Nowe Książki. 30.04.1976.

940

Wieczorkowski A. W. Lem nieznany // Trybuna Ludu. 17.06.1976.

941

Kmita J. Logika – gdzie może się kryć? // Nurt. 19–22.08.1976.

942

Brandis E. Fantastyka naukowa a człowiek we współczesnym świecie // Nurt. 19–22.08.1976.

943

Chodorek T. Dwa namiary // Jantar. 09.05.1976.

944

Bugajski L. Lem // Radar. 07.1976.

945

Bugajski L. Maski fantastyki naukowej // Miesięcznik Literacki. 04.01.1977. Вэтом же тексте Бугайский разгромил Чеслава Хрущевского за шаблонность подходов и полную оторванность от какого бы то ни было правдоподобия.

946

Żukrowski W. Niepokoje, zmory i odczynianie // Nowe Książki. 15.07.1976.

947

Lichański Z. J. Czy nie zaniosło nas zbyt wysoko? // Nurt. 01.1977.

948

Wójcik A. Stanisław Lem // Argumenty. 22.08.1976.

949

Kajtoch J. «Oto muzeum dusz…» // Gazeta Krakowska. 25.05.1982.

950

Łabędzka A. Łamigłówka // Nowe Książki. 31.01.1977.

951

Chodorek T. Chaos i porządek // Jantar. 14.11.1976.

952

Staniuch S. Apokalipsa wg Stanisława Lema // Dziennik Polski. 14.10.1976.

953

Nyczek T. Kto lubi palone migdały? // Echo Krakowa. 20–21.11.1976.

954

Melkowski S. Między trafem a fatalizmem // Argumenty. 12.12.1976.

955

Duda H. Grypa cywilizacji // Opole. 01.1977.

956

Lichański J. Z. O prawie wielkich liczb // Nurt. 03.1977.

957

Bajerowicz M. Zbrodnie w przyszłości // Tydzień. 02.01.1977.

958

Bartelski L. Sensacja i żart // Ekspress Wieczorny. 19–20.02.1977.

959

Najciekawsze ksiązki 1976 // Literatura. 27.01.1977.

960

Borski L. Zabaśniowianie // Walka Młodych. 12.09.1976.

961

Konkowski A. Świat jako chybiona realnośc // Nowe Książki. 31.01.1977.

962

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 320.

963

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 322; Krajewski A. Op. cit. S. 416.

964

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 334–335.

965

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 498–499.

966

Ibid. S. 506–507.

967

Warsztat pisarza. Stanisław Lem // Trybuna Ludu. 29.11.1976.

968

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 480–483.

969

Krajewski A. Op. cit. S. 417.

970

Krajewski A. Op. cit. S. 420–421.

971

Lem S. Sława i fortuna… S. 427–428.

972

Kultura polska w świecie // Słowo Powszechne. 20–21.11.1976.

973

«Time» o pisarstwie Lema // Trybuna Ludu. 08.02.1978.

974

Jeż. Kryzys powieści // Kierunki. 08.04.1979.

975

Lem po angielsku // Życie Warszawy. 30.06–01.07.1979.

976

Netz F. A jednak się kręci… wokół Lema // Wieczór. 04–06.06.1976. Кшиштоф Пендерецкий (1933–2020) – композитор идирижер, ректор Краковской консерватории; Витольд Лютославский (1913–1994) – композитор и дирижер; Владислав Хасёр (1928–1999) – скульптор, художник и сценограф; Кшиштоф Занусси (р. 1939) – кинорежиссер.

977

Wydmuch M. Lem czyli Wielkie zdziwienie // Kobieta i Życie. 23.06.1982.

978

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 424–425.

979

Цит. по: Krajewski A. Op. cit. S. 57.

980

Kos J. B. Obłęd i medycyna // Służba Zdrowia. 27.02.77.

981

Tako rzecze… S. 189–195.

982

Czy istnieją cywilizacje kosmiczne? // Przyjaźń. 19.05.1977.

983

List S. Lema 05.04.1977 // Sława i fortuna…

984

List S. Lema 29.07.1977 // Sława i fortuna… Целиком четверостишие А. Мицкевича звучит так: «А если кто-нибудь из вас ответит бранью – Что ж, вспомню лишний раз холопства образ жуткий: Несчастный пес цепной клыками руку ранит, Решившую извлечь его из подлой будки» (пер. А. Якобсона).

985

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 485–486.

986

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 399.

987

Ibid. S. 397.

988

Письмо С. Лема 07.12.1986 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 248–249.

989

Bereś S. Lemowska wizja fantastyki naukowej // Odra. 07–08.1977.

990

Krajewski A. Op. cit. S. 424.

991

Krajewski A. Op. cit. S. 467.

992

Tako rzecze… С. 297.

993

Krajewski A. Op. cit. S. 436–437.

994

Krajewski A. Op. cit. S. 24–25, 292–293.

995

Ibid. S. 294–304.

996

Ibid. S. 307.

997

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 456–457.

998

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 523.

999

Prognozy Chochoła // Kultura (Paryż). 1978. № 3; Язневич В. Указ. соч. С. 70–73.

1000

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 519–520. Интересно, что ранее другой известный краковянин – Кароль Войтыла – тоже использовал для конспирации польскую литературу: устраивая туристические походы для приходской молодежи, он просил называть себя не ксёндзом, а «дядюшкой» (так обращались к одному из персонажей в «Пане Володыёвском» Генрика Сенкевича). А если вспомнить историю с Жеготой, надо будет признать, что польская литература стала своеобразным кодом для посвященных.

1001

Krajewski A. Op. cit. S. 498–499.

1002

Lichański J. Z. Homo futuris (Człowiek przyszłości w twórczości Stanisława Lema // Nurt. 03.1978.

1003

Marek Piestrak: widzowie nie zawiedli. 11.04.2018 // Информационный портал onet.pl – URL: https://kultura.onet.pl/film/wywiady-i-artykuly/marek-piestrak-widzowie-nie-zawiedli/8dg53je (проверено 04.06.2022).

1004

Magdoń A. Stanisław Lem: Nie mam kiedy pisać // Trybuna Ludu. 02.03.1978.

1005

Lem S. Sukces // Kultura (Warszawa). 02.04.1978.

1006

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 499–500.

1007

Krajewski A. Op. cit. S. 418–419.

1008

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 498–499.

1009

Krajewski A. Op. cit. S. 451.

1010

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 488.

1011

Ibid. S. 489.

1012

Орлиньский В. Указ. соч. С. 459.

1013

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 497.

1014

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 547.

1015

Орлиньский В. Указ. соч. С. 413–414.

1016

Kłopotowski K. Inteligent w archiwum filozofii // Literatura. 1979. № 15. Отзывы польской прессы на фильм можно найти на сайте Repozytorium cyfrowe filmoteki narodowej (Цифровое хранилище национальной кинематографии) – URL: http://repozytorium.fn.org.pl/?q=pl/node/8612 (проверено 06.05.2022).

1017

Kreutzinger K. Za plecami Pana Boga // Film. 01.04.1979. Фрагмент романа дан в переводе А. Ермонского и М. Игнатова – см.: Лем С. Больница Преображения // Лем С. Собрание сочинений. Т. 12 (дополнительный). М., 1995. С. 35.

1018

Orliński W. Co to są sepulki? Wszystko o Lemie. Kraków, 2007. S. 168; Tako rzecze… S. 188.

1019

Orliński W. Lem w PRL-u… S. 22–23.

1020

Krywak P. «Powtórka» // Życie Literackie. 21.10.1979.

1021

Krywak P. U kresu drogi…? // Przekrój. 23.11.1980.

1022

Bugajski L. Powtórka // Nurt. 02.1980.

1023

Stoff A. Powtórka z Lema // Kultura (Warszawa). 10.08.1980.

1024

Gondowicz J. Lem czyli Pożytek z gwiazd // Tygodnik Kulturalny. 30.12.1979. И. П. Эккерман (1792–1854) – секретарь И. В. Гете иисследователь его творчества.

1025

Urbański A. Świat pulsujący Stanisława Lema // Literatura. 26.07.1979. Фрагмент рассказа «Цветы для Элджернона» приведен в переводе С. Васильева.

1026

Bereś S. Universum Stanisława Lema // Odra. 03.1980.

1027

Mętrak K. Eksplozja fantastyki naukowej // Kulisy. 11.11.1979.

1028

Об этом сообщил Щепаньский. См.: Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 530.

1029

Krajewski A. Op. cit. S. 312.

1030

Krajewski A. Op. cit. S. 317.

1031

Ibid. S. 476–477.

1032

Krajewski A. Op. cit. S. 122. «Удостоверение психа» – выражение Стефана Киселевского, который охарактеризовал этими словами поэта и довоенного коммуниста Яна Выку, беспощадно раскритиковавшего власть на общем собрании варшавского отделения СПЛ 1 февраля 1977 года. «Только психу дозволено сегодня говорить всю правду», – записал в дневнике Киселевский (см.: Krajewski A. Op. cit. S. 286–287). Любопытно, что в 1995 году Лем опроверг сам себя. Отвечая на вопрос, не был ли выбор фантастики бегством от цензуры, он сказал: «Абсолютно нет. Я начал писать в 1945–1946 годах, когда не было особой цензуры. Я делал то, что меня интересовало» (см.: Świat według Lema. «Dziennik» rozmawia z pisarzem Stanisławem Lemem // Dziennik Łódzki. 18–19.02.1995).

1033

Byłem tym, który miał rację. Rozmawia Maciej Rybiński // itd. 18.11.1979.

1034

Об этом он сказал винтервью 1990 года: Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990.

1035

Орлиньский В. Указ. соч. С. 414–415.

1036

Орлиньский В. Указ. соч. С. 418–420.

1037

Ryszka F. Krótka historia hitleryzmu czyli glosa do Stanisława Lema // Odra. 11.1980. S. 24–27.

1038

Цит. по: Krajewski A. Op. cit. S. 481.

1039

Krajewski A. Op. cit. S. 483–484.

1040

Ibid. S. 319–320.

1041

Ibid. S. 323–330.

1042

Sława i fortuna… S. 580–583.

1043

Lem S. Wstęp autora // Lem S. Pożytek ze smoka i inne opowiadania. Warszawa, 1993. S. 5.

1044

Wójcik A. Nagrody dla Lema i KAW // Trybuna Ludu. 05.06.1980.

1045

Broniarek Z. Lem po szwedzku. Wydanie najnowsze // Życie Literackie. 19.10.1980.

1046

Текст М. Орамуса увидел свет в 1984 году, но написан был четырьмя годами раньше. См.: Oramus M. Czy Stanisław Lem szkodzi polskiej fantastyce naukowej? // Przegląd Techniczny. 08.12.1984.

1047

Орлиньский В. Указ. соч. С. 417.

1048

Szczepański J. J. Dziennik. T. IV. S. 659.

1049

Lem S. Mój pogląd na literaturę // Polityka. 24.01.1981.

1050

Kuszewski M. Listy do redakcji. «Mój pogląd na literaturę» // Polityka. 31.01.1981.

1051

Paczkowski A. Op. cit. S. 322.

1052

Paczkowski A. Op. cit. S. 324.

1053

Paczkowski A. Op. cit. S. 332–333.

1054

Ibid. S. 327.

1055

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 530.

1056

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. Kraków, 2017. S. 47.

1057

Письмо С. Лема Р. Нудельману 07.12.1970 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 92.

1058

Paczkowski A. Op. cit. S. 333.

1059

Ibid. S. 334–335.

1060

Tako rzecze… S. 294.

1061

Pilch J. Golem został Polakiem // Echo Krakowa. 04.10.1981.

1062

Jurasz W. Biblioteka im. Stanisława Lema // Więź. 11.12.1986. S. 190–191. Потомками сарматов считала себя шляхта, поэтому всех радетелей за польские традиции Юраш назвал «сарматами».

1063

Przyszłości nie da się przewidzieć // Gazeta Krakowska. 13.09.1981. О том, что это не оговорка и Лем прекрасно помнил, когда он перебрался в Краков, говорят его интервью 1990 и 2001 годов, а также заметка 1995 года, когда писатель обнародовал истинный год своего переезда изо Львова (см.: Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990; Lem S.Przystań na Wiślnej // Tygodnik Powszechny. 26.03.1995; Pajączek snuje swoją nuteczkę // Gazeta Wyborcza. 12.09.2001; Rozumu nie lękam, lękam się głupoty // Przekrój. 16.09.2001).

1064

Tako rzecze… S. 293.

1065

Paczkowski A. Op. cit. S. 338–339.

1066

Ibid. S. 340–341.

1067

Ibid. S. 342.

1068

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 533.

1069

Tako rzecze… S. 294.

1070

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 133–134. Строго говоря, повят не Сондецкий, а Новосондецкий, располагающийся на юге Малопольского воеводства, столицей которого является Краков.

1071

Lem T. Op. cit. S. 101; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 538–539.

1072

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 145.

1073

Орлиньский В. Указ. соч. С. 424–425; Gajewska A. Stanisław Lem… S. 532–534.

1074

Орлиньский В. Указ. соч. С. 436.

1075

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 215.

1076

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 537.

1077

Ibid. S. 216.

1078

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 215.

1079

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 539.

1080

Орлиньский В. Указ. соч. С. 441.

1081

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 277.

1082

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 543.

1083

Dezynformacje dziennika «Die Welt» // Życie Warszawy. 23.12.1983.

1084

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 544.

1085

P. Znawca. W oczach Sowietów // Kultura (Paryż). 1983. № 11. S. 37–41.

1086

Околовский П. Теология дьявола Станислава Лема / Пер. В. Язневича // Лем С. Черное и белое. М., 2015. С. 595–600.

1087

Paczkowski A. Op. cit. S. 371.

1088

Radoszewski R. Logik – wizjoner – sceptyk // Poglądy. 13.03.1983; Niewiadomski A. Szansa samookreślenia (Rzecz o Stanisławie Lemie) // Miesięcznik Literacki. 10.1983; Stoff A. Powieści fantastyczno-naukowe Stanisława Lema. Poznań, 1983.

1089

Pieszczachowicz J. Wyzwanie dla «milczenia wszechświata» // Przekrój. 16.01.1985.

1090

Stoff A. Lema teoria dialogu // Miesięcznik Literacki. 08.1986.

1091

Орлиньский В. Указ. соч. С. 434.

1092

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 581.

1093

Ibid. S. 547–548.

1094

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 335.

1095

Письмо С. Лема Э. Липской 07.12.1983 // Lem S., Lipska E., Lem T. Boli tylko, gdy się śmieję. Listy irozmowy. Kraków, 2018. (pdf) S. 28.

1096

Сборник вышел в 1988 году и носил название «Не является ли бог даосистом?». В него вошли следующие произведения: С. Лем. Предисловие; Б. Рассел. Кошмар метафизика; Б. Рассел. Кошмар Сталина; С. Мрожек. Страшный суд; Н. Лесков. Очарованный странник; Р. Смаллиан. Не является ли бог даосистом?; К. Черняк. Загадка Вселенной и ее решение; Х. фон Додерер. Семь вариаций на тему Иоганна Петера Хебеля (1760–1826).

1097

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 554–555.

1098

Stoff A. Zaproszenie do myślenia // Miesięcznik Literacki. 11.1982.

1099

Sobolewska A. «Między grozą a gnozą» // Twórczość. 12.1982. S. 114–116.

1100

Oramus M. Przypadek zrządził // Przegląd Techniczny. 01.05.1983.

1101

Oramus M. Większe dobro // Przegląd Techniczny. 30.01.1983.

1102

Kajtoch W. Nowa powieść Lema // Życie Literackie. 24.04.1983.

1103

Stoff A. Skazani na Ziemię // Miesięcznik Literacki. 07.1983. S. 139.

1104

Niewiadomski A. Lema wykładnia hitleryzmu // Życie Literackie. 18.03.1984.

1105

LEM – ISTOTA NIEZNANA (rozmowa z Franzem Rottensteinerem, wydawcą i krytykiem, byłym agentem literackim Lema) // Oramus M. Bogowie Lema… S. 181.

1106

Stanisław Lem o wojnie, pokoju i SF // Życie Literackie. 29.01.1984.

1107

Pławski W. Lemo-niada // Walka Młodych. 17.06.1984.

1108

Sowińska B. Obowiązek pamięci // Życie Warszawy. 05.09.1984.

1109

Symotiuk S. Kopernikański przewrót w antropologii zła // Miesięcznik Literacki. 08.1985.

1110

Kania K. Kultura zbrodni? // Kierunki. 17.06.1984.

1111

Lewandowski J. Golem. O twórczości Stanisława Lema // Tygodnik Kulturalny. 15.04.1984.

1112

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 364–365.

1113

P. Znawca. Stan rzeczy // Kultura (Paryż). 1984. № 7–8. S. 65–72.

1114

P. Znawca. Znaki zapytania // Kultura (Paryż). 1984. № 10. S. 3–14.

1115

P. Znawca. Czynnik psychologiczny // Kultura (Paryż). 1984. № 12. S. 7–13.

1116

Письмо У. Ле Гуин 10.09.1984 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 211–212.

1117

Письмо Р. Нудельмана. 09.1985 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 215–216.

1118

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 560.

1119

Ibid. S. 540–543, 548.

1120

Ibid. S. 551.

1121

Jarzębski J. Kosmogonia i konsolacja (2) // Nurt. 01.1985. S. 27–29.

1122

«Одну минуту человечества» по недосмотру издали не полностью. В 1983 году Лем написал еще две части этой «рецензии», но они затерялись в издательстве и до сих пор не обнаружены. Поэтому в «Библиотеке XXI века» вышел старый вариант эссе, уже публиковавшийся ранее. Однако вторая и третья части были изданы на немецком, французском и английским языках, так как Лем разослал полную версию своим агентам. Весь текст на русском языке: Лем С. Библиотека XXI века. М., 2021. С. 476–512.

1123

Klinger L. Żarty na serio // Kultura (Warszawa). 13.08.1986.

1124

Niewiadomski A. Moralista w świecie absurdu // Życie Literackie. 31.08.1986.

1125

Bereś S. Apokryfy Lema // Odra. 06.1986.

1126

Tulko E. Zapiski współczesne // Dziennik Łodzki. 03.08.1986.

1127

Wieczerska J. Lem na czarno // Przegląd Tygodniowy. 19.10.1986.

1128

Dworak T. Biblioteka XXI wieku // Kierunki. 30.11.1986.

1129

Pławski W. nie zachwyciło nas // Walka Młodych. 01.02.1987.

1130

Bartyś P. Świat dzisiejszy // Odra. 12.1986. S. 30.

1131

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 566–567.

1132

Орлиньский В. Указ. соч. С. 441.

1133

Письмо С. Лема 07.10.1985 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 219–221.

1134

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 498.

1135

Kisiel. Moje typy // Tygodnik Powszechny. 02.12.1984.

1136

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 493–496.

1137

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 505–506.

1138

Noty. Notki // Kultura (Warszawa). 11.03.1987. Полный вариант статьи Лема на русском языке издан в: Лем С. Познание и Зло / Пер. В. Язневича // Новый мир. 2021. № 9. С. 196–199.

1139

Sława ifortuna… S. 605.

1140

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 552–553.

1141

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 516. Вальдемар Хростовский – водитель ксёндза Ежи Попелушко. Владислав Фрасынюк – лидер нижнесилезского отделения «Солидарности».

1142

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 533.

1143

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 549–550.

1144

Gojowy D. Cyberiada // Ruch Muzyczny. 03.08.1986.

1145

Lem T. Op. cit. S. 112–113.

1146

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 532.

1147

P. Znawca. Lekcja katastrofy // Kultura (Paryż). 1986. № 6. S. 9–16. Полный текст на русском: Лем С. Черное ибелое. М., 2021. С. 136–145.

1148

P. Znawca. Żydzi nowego świata a stara Europa // Kultura (Paryż). 1986. № 7/8. S. 137–147.

1149

List S. Lema 19–20.11.1986 // Lem S., Lipska E., Lem T. Op. cit. S. 79. Характерно, что в письмах Липской, которая жила в Польше, Лем избегал обсуждать политическую ситуацию на родине и потому критиковал только политиков западных стран.

1150

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 550.

1151

List S. Lema 03.03.85 // Lem S., Lipska E., Lem T. Op. cit. S. 62.

1152

Symotiuk S. 10 tez o Lemie // Miesięcznik Literacki. 04.1989.

1153

Kopka K. Stanisława Lema wyprawy w nieznane // Tygodnik Kulturalny. 31.05.1987.

1154

Błoński J. Biedni Polacy patrzą na getto // Tygodnik Powszechny. 11.02.2009.

1155

Błoński J. Biedni Polacy patrzą na getto // Tygodnik Powszechny. 1987. № 2 – URL: https://sprawiedliwi.org.pl/sites/default/files/attachment_85.pdf (проверено 09.07.2022).

1156

Mętrak K. Rok Lema // Ekspress Wieczorny. 18.10.1987.

1157

Pysiak K. BestS. Proza polska // Życie Warszawy. 01.11.1987.

1158

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 606.

1159

Pysiak K. Bestsellery «Życia» // Życie Warszawy. 30–31.05.1987.

1160

Rudziński M. Mistrz jest zmęczony? // Sztandar Młodych. 14.06.1987.

1161

Kopka K. Stanisław Lem opowiada // Tygodnik Kulturalny. 19.07.1987.

1162

Nasiłowska A. Jedną reką // Twórczośc. 08.1987. S. 101.

1163

Natanson J. K. Powrót Ijona Tichego // Nowe Ksiązki. 09.1987. S. 5–6.

1164

P. Znawca. Czy mamy życzyć Gorbaczowowi powodzenia? // Kultura (Paryż). 1987. № 4. S. 73–86. Полный текст на русском: Лем С. Дилеммы XXI века. М., 2021. С. 189–207.

1165

Письмо С. Лема 02.06.1987 // Станислав Лем. Рафаил Нудельман… С. 255–256.

1166

List S. Lema 20.10.1987 // Lem S., Lipska E., Lem T. Op. cit. S. 89–90.

1167

Utwory Stanisława Lema znalezione w tapczanie // Rzeczpospolita. 14.05.1987.

1168

Wiatrowski H. Opowieści dla każdego // Zarzewie. 28.08.1988.

1169

Thim S. Smutno i nudno // Przegląd Techniczny. 11.10.1987.

1170

Kopka K. Obcość // Tygodnik Kulturalny. 31.01.1988.

1171

Treger B. Fantastyczne fiasko // Kultura (Warszawa). 21.09.1988.

1172

Ładyka J. Fenomen Lema // Kultura (Warszawa). 14.10.1987.

1173

Niewiadomski A. Nowe książki Lema // Życie Literackie. 18.10.1987. Затем Невядомский опубликовал более обширную версию своего текста в «Месенчнике литерацком»: Niewiadomski A. Fiasko według Lema // Miesięcznik Literacki. 05.1988. S. 143–146.

1174

Kania K. Systemy zamiast ludzi? // Słowo Powszechne. 30.06.1988.

1175

Oramus M. Fiasko // Przegląd Techniczny. 29.05.1988.

1176

Oramus M. Gladiator na emereturze // Przegląd Techniczny. 31.05.1987.

1177

Symotiuk S. 10 tez o Lemie // Miesięcznik Literacki. 04.1989. S. 129.

1178

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 568–569.

1179

P. Znawca. Pytania, problemy, zagrożenia // Kultura (Paryż). 1988. № 1, 2. S. 67–78.

1180

P. Znawca. Diagnozy i prognozy // Kultura (Paryż). 1988. № 5. S. 24–32.

1181

Bidakowski Z. Gulliwer w Galaktyce // Polityka. 16.01.1988.

1182

«Fiasko» Lema wśród najwybitniejszych // Dziennik Wieczorny. 24.03.1988.

1183

I. R. «Fiasko» Lema również po francusku // Odra. 07–08.1988.

1184

Lem na klęczniku // Rzeczywistość. 31.01.1988.

1185

Waśkiewicz A. K. Lem – SF // Głos Wybrzeża. 06.10.1988.

1186

Umiński Z. Powrócić z Marsa? // Nowe Książki. 12.1988.

1187

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 658.

1188

Ibid. S. 659.

1189

Ibid. S. 679.

1190

P. Znawca. Fakty, domysły, oczekiwania // Kultura (Paryż). 1988. № 6. S. 43–55.

1191

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 573–576.

1192

Bikont A., Szczęsna J. Op. cit. S. 490.

1193

Язневич В. Станислав Лем Нон Фикшн. Минск, 2021. С. 561.

1194

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 756.

1195

Ibid. S. 765.

1196

Язневич В. Станислав Лем Нон Фикшн… С. 561–562.

1197

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 777.

1198

Ibid. S. 788.

1199

Пан из Кракова (Беседа с польским писателем-фантастом Станиславом Лемом) // Неделя. 30.07–05.08.1990.

1200

Переписка М. С. Горбачева со С. Лемом в: Лем С. Дилеммы… С. 274–275.

1201

Лем С. Планета Земля. XXI век / Пер. К. Душенко // Комсомольская правда. 11.07.1992.

1202

DAW. Drogi Lem // Czas Krakowski. 02.07.1992.

1203

Elektroniczna epoka kamienna // Forum. 08.10.1989.

1204

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 813.

1205

Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990.

1206

Цит. по: Nie jestem prorokiem zagłady – mówi «Spotkaniom» Stanisław Lem // Spotkania. 18–24.02.1993.

1207

Świat na krawędzi… S. 143–144.

1208

Tako rzecze… S. 545.

1209

Stanie się tylko to, co niemożliwe. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Życie Warszawy. 26.12.1991.

1210

Kott J. Dwie strony. Lem i krakowskie wielblądy // Dialog. 08.1989. S. 157–158.

1211

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 603–604.

1212

O dziwnych koziołkach tego świata // Gazeta Krakowska. 10.06.1999.

1213

Nudne, monotonne i głupie. Stanisław Lem o adaptacjach «Solaris» z Łukaszem Maciejewskim // Dziennik Polski. 19.07.2001.

1214

«Nie jestem wróżbitą». Ze Stanisławem Lemem rozmawiają Witold Bereś i Adam Szostkiewicz // Tygodnik Powszechny. 01.07.1990.

1215

Stanisław Lem dla «P.» // Przekrój. 30.12.1990. По оценке 2008 года в Германии было издано 7,5 миллиона экземпляров книг Лема, в СССР и России – около 6 миллионов и около 5 миллионов в Польше (см.: Kozik R. Kto wyda dzieła Lema? // Gazeta Wyborcza. 04.03.2008 – URL: https://wyborcza.pl/7,75410,4959247.html?disableRedirects=true (проверено 19.09.2022)).

1216

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. 1990–2001. Kraków, 2019. S. 43.

1217

Oramus M. Pożytek z Lema // Nowe Książki. 02.1994.

1218

Jurasz W. Ludzie są na ogół głupi // Nowe Państwo. 24.11.2000.

1219

Staroświecki futurolog // Gazeta w Krakowie. 11.06.1999.

1220

O dziwnych koziołkach tego świata // Gazeta Krakowska. 10.06.1999.

1221

Szczepański J. J. Dziennik. T. V. S. 739.

1222

Ibid. S. 312.

1223

Ibid. S. 73.

1224

Stanisław Lem. Nie dotykam komputera // Elle. 07.1999. S. 40.

1225

Upustki I wypustki // Lampa. 07–08.2004.

1226

Paliłem rękopisy // Rzeczpospolita. 01–02.06.2002.

1227

Lem – istota nieznana… S. 169–171.

1228

Орлиньский В. Указ. соч. С. 467.

1229

Oramus M. Moje spotkania z Lemem // Przekrój. 16.09.2001.

1230

Bereś S. Socrealistyczne przypadki Stanisława Lema // Puls (Londyn). 1990. № 45.

1231

Bereś S. Fikcje Stanisława Lema // Odra. 10.1992. S. 78. Любопытно, что другой специалист по Лему, Ян Гондович, держался противоположного мнения относительно темы секса в его творчестве: «Ни один из наших тогдашних писателей не подходил так внимательно к теме отношений полов <…> У меня есть теория, что Лем сильнее повлиял на развитие эротики в польской литературе, чем на развитие научной фантастики» (см.: Szczera rozmowa. Stanisław Lem // Playboy (Polska). 08.2000. S. 41).

1232

Bereś S. Inteligent w domu wariatów. (Soc)realistyczna trylogia Stanisława Lema // ACTA LEMIANA MONASHIENSIS. SPECIAL LEM EDITION OF ACTA POLONICA MONASHIENSIS. Melbourne, 2002. Vol. 2. № 2.

1233

Например: Między czosnkiem a wiecznością // Gazeta Wyborcza. 16–17.08.2003.

1234

Listy/Kurz do Lema/Lem do Kurza // Gazeta Wyborcza. 13.06.2002.

1235

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 591–593.

1236

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 582–583.

1237

Ibid. S. 587.

1238

Ibid. S. 586.

1239

Paczkowski A. Op. cit. S. 400.

1240

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 583.

1241

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 76.

1242

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 598.

1243

Pawełek E. Okruch w kosmosie // Pani. 07.1998.

1244

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 581.

1245

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. Kraków, 2019. S. 39.

1246

«Nie jestem wróżbitą». Ze Stanisławem Lemem rozmawiają Witold Bereś i Adam Szostkiewicz // Tygodnik Powszechny. 01.07.1990.

1247

Szczepański J. J. Dla mnie jesteś noblistą // Tygodnik Powszechny. 15.09.1991.

1248

Lem S. Świat i Polska // Kultura (Paryż). 1992. № 5. S. 3–18.

1249

Wojciechowski P. W stronę Lema // Przegląd Katolicki. 23.08.1992.

1250

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 249.

1251

Stanisław Lem // Kraków. 11.1992. S. 20.

1252

Scriptor. Tęsknota za totalizmem oświęconym // Słowo – Dziennik Polski. 13.04.1993.

1253

Wieczorek I. Niewidzialne lesbijki // Głos Wybrzeża. 24.01.1997.

1254

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 674.

1255

Czas powodzi. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Gabriela Łęcka // Polityka. 11.09.1993.

1256

Człowiek, czyli drapieżca uniwersalny // Gazeta Pomorska. 11.02.1994.

1257

Inglot J. Bariera obcości // Życie Warszawy. 28.02.1994.

1258

Gondowicz J. Bez holajży ani rusz // Nowe Książki. 06.1994.

1259

Iot. Powtórka z Lema // Goniec Koszaliński. 20.11.1994.

1260

Inżynierowie dusz ludzkich // Gazeta Poznańska. 15.03.1994.

1261

Kozik R. F. Nigdy nie latałem // Gazeta w Krakowie. 15.09.1995; Kosmiczny Lem // Dziennik Polski. 15.09.1995.

1262

Czy maszyny zastąpią człowieka? // Znak. 09.1995. S. 81–83.

1263

Nyczek T. Nieobjęty // Gazeta Wyborcza. 16.02.1999.

1264

Orliński W. Lem o Polsce // Gazeta Wyborcza. 02.07.2002.

1265

Święty spokój. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Łukasz Maciejewski // Kino. 10.2000.

1266

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 353.

1267

Lem S. Wejście Rosji // Życie Gospodarcze. 06.03.1994.

1268

Язневич В. Станислав Лем Нон Фикшн… С. 562.

1269

Там же. С. 563.

1270

Małpa w podróży // Gazeta Wyborcza. 06–07.05.2000.

1271

Kronikarz // Przegląd Tygodniowy. 22.11.1995.

1272

Lem S. Dwie cenzury // Tygodnik Powszechny. 23.07.1995.

1273

Stanisław Lem // Playboy (Warszawa). 10.1995. S. 48.

1274

Stanisław Lem. Wracam z kosmosu // Polityka. 14.10.1995.

1275

Szpakowska M. Dyskusje ze Stanisławem Lemem. Warszawa, 1996.

1276

Szpakowska M. Lem wśród innych // Twórczość. 12.1995.

1277

Szpakowska M. Dormat i wiedza // Życie Warszawy. 21.12.1995.

1278

Jestem jak księżyc // Gazeta w Krakowie. 12.12.1995.

1279

Szaruga L. Zadziwiające? // Kultura (Warszawa). 06.1996. S. 128.

1280

Chaciński B. Lem wars // Życie Warszawy. 21.03.1996.

1281

Oramus M. Rozpacz fantasty // Życie Warszaw. 25.03.1996.

1282

Gołębiewski Ł. Pro: w obliczu zagrożen // Rzeczpospolita. 10.04.1996.

1283

Masłoń K. Kontra: Lem straszy // Rzeczpospolita. 10.04.1996.

1284

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 572.

1285

Wszystko w rękach przypadku // Gazeta w Krakowie. 01.06.1996.

1286

Ziemianin M. Tajemnica chińskiego pokoju // Gazeta Krakowska. 04.06.1996.

1287

Okołowski P. Futurologia Lema // Nowe Książki. 10.1996. Офилософии Лема: Okołowski P. Głos Pana Lema. Kraków, 2021; Околовский П. Станислав Лем и разум. Философские этюды. Минск, 2022.

1288

Internet, czyli igranie z ogniem // Łączność. 30.06.1996.

1289

Lewmar A. Trzy obsesje Stanisława Lema // Gazeta Polska. 04.07.1996.

1290

Krzemiński A. I Lem się myli // Polityka. 27.07.1996.

1291

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 618.

1292

Wieczorek I. Niewidzialne lesbijki // Głos Wybrzeża. 24.01.1997.

1293

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 597.

1294

Gołębiewski Ł. Pisarz bez wiary // Rzeczpospolita. 07–08.09.1996.

1295

Jak góra z góralem // Gazeta w Krakowie. 12.09.1996; Nie mnie go sądzić // Gazeta w Krakowie. 12.09.1996.

1296

Orliński W. Między Swiftem a Wolterem // Wiadomości Kulturalne. 15.09.1996.

1297

Awers i rewers. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Wiadomosci Kulturalne. 15.09.1996.

1298

Puszka Pandory XX wieku // Przekrój. 15.09.1996.

1299

Miarecki T. Cwałowanie na pegazie // Gazeta Robotnicza. 15.09.1996.

1300

Szpakowska M. Nie ma z czego się cieszyć // Sztandar Młodych. 12.09.1996.

1301

Z Krakowa w kosmos // Dziennik Polski. 12.09.1996.

1302

Barańczak S. Prezent // Tygodnik Powszechny. 13.09.1996.

1303

Szczepański J. J. Mój noblista // Tygodnik Powszechny. 13.09.1996.

1304

Peters L. Zbyt oryginalny na Nobla // Tygodnik Małopolski. 12.09.1996.

1305

Lem S. Jubileusz i sprawy publiczne // Tygodnik Powszechny. 29.09.1996.

1306

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 615.

1307

Ibid. S. 617.

1308

Świat w podrygach // Głos Wielkopolski. 31.03.1997.

1309

Jestem po stronie niczyjej. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Dariusz Łanocha // Trybuna. 26–27.05.2001.

1310

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 673.

1311

W globalnej mordowni // Przegląd. 10.2000.

1312

Paliłem rękopisy // Rzeczpospolita. 01–02.06.2002.

1313

Filip G. Gdzie ten Lem? // Nowe Książki. 09.1997.

1314

Oramus M. Krzyk z głębokiej studni // Polityka. 18.11.2000. S. 58.

1315

Brodacki K. Lemizm // Tygodnik Solidarność. 08.12.2000.

1316

Wodecki W. Niepokoje Stanisława Lema // Dziś. 10.2000. S.99. Под книгой об улыбке Сталина имеется в виду «Красная месса, или Улыбка Сталина» Богдана Урбанковского, первый том которой вышел в 1995 году. «Колумбы девяностых годов» – отсылка к книге Р. Братного «Колумбы. Год двадцатый», давшей название поколению польских литераторов, чье взросление пришлось на годы Второй мировой войны.

1317

Stala M. Notatka o lekturach nieobowiązkowych // Tygodnik Powszechny. 11.03.2001.

1318

Woźniakowski H. Chłopięctwo i mizantropia // Znak. 06.2001. S. 163. Перевод стихотворения – Алла Шарапова.

1319

Wszystkie narody są okropne. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Piotr Mucharski // Res Publica Nowa. 01.2001. S. 56, 59.

1320

W globalnej mordowni // Przegląd. 10.2000.

1321

Wszystkie narody są okropne. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Piotr Mucharski // Res Publica Nowa. 01.2001. S. 56.

1322

Szczera rozmowa. Stanisław Lem // Playboy (Polska). 08.2000. S. 38.

1323

Станислав Лем: Бессмертие человеку, увы, не грозит // Комсомольская правда. 30.01.2002.

1324

О Польше, России и о «Новой Польше». Беседа Яна Стшалки со Станиславом Лемом // Новая Польша. 01.2002. С. 6–10; Lem mówi o Rosji // Gazeta Wyborcza – Stołeczna. 29.01.2002.

1325

Upustki Iwypustki // Lampa. 07–08.2004. Можно еще привести в пример письмо Лема Брускину от 15 апреля 1963 года, в котором писатель благодарил своего переводчика за присылку трех посылок с книгами, в том числе сборников советской поэзии. Лем жалел, «что только четыре строки Ахмадулиной были в одном из этих томов поэзии. Я предпочел бы этого побольше. Что касается Вознесенского, то у меня сложилось мнение, что при всех его талантах он немного, прошу прощения, производит впечатление младенца. Потому что вообще молодые поэты, как известно, теперь „с поехавшей крышей“ раньше, прежде (именно так в тексте. – В. В.), чем в голове наведен порядок. Впрочем, некоторые его стихи уже устарели» (см.: Мусалимов В. Указ. соч. С. 23). А в 1984 году он восторгался Лесковым в письме Эве Липской: «Недавно чудесную вещь прочел, но вы, конечно, должны это знать, „Очарованного странника“ Лескова, я не знал, и преогромнейшее впечатление он на меня произвел необычайностью своею. И если сравнить „Имя розы“ Эко с собором, Лесков – как Гималаи <…>» (см.: List S. Lema 29.06.1984 // Lem S., Lipska E., Lem T. Op. cit. S. 46).

1326

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 790.

1327

Ibid. S. 803–804.

1328

Stanisław Lem, pisarz: Zawsze byłem niewidzialny // Polityka. 14.11.1998.

1329

Lem S. Wyznania optysemisty // Tygodnik Powszechny. 14.03.1999.

1330

Wojciechowski P. Lecąc nad Kosowem // Więź. 05.1999. S. 118–121.

1331

Rotkiewicz M. Bomba WWW // Życie. 09.04.1999.

1332

Komendant T. Pomidor // Gazeta Wyborcza. 13.04.1999. Впрочем, втом же номере «Газеты выборчей» была ихвалебная заметка осборнике Лема: Stradowski J. PoLEMika? // Gazeta Wyborcza. 13.04.1999.

1333

Kot W. Prawa Lema // Wprost. 18.04.1999.

1334

Dużyk J. Megabitowe zagrożenia // Dziennik Polski. 15.04.1999.

1335

Masłoń K. Budujemy arkę przed potopem // Wprost. Magazyn literacki. 05.1999. S. 72.

1336

Tatarkiewicz K. Bombka (pół)megabajtowa // ComputerWorld. 16.08.1999.

1337

Pęczak M. Pan Cogito przed monitorem // Polityka. 25.09.1999.

1338

O komputerach – na maszynie. «Bomba megabitowa» – krakowską ksiażką miesiąca // Dziennik Polski. 29.04.1999; Ziemianin M. Skompiuterizowane piekło // Gazeta Krakowska. 29.04.1999.

1339

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 841.

1340

Masłoń K. Szczęśliwego końca świata // Rzeczpospolita. 28.03.2000.

1341

Kozik R. Ogólna teoria wszystkiego // Gazeta w Krakowie. 31.03.2000.

1342

Osmańczyk B. Tylko dla optymistów? «Okamgnienie» // Kurier Szczeciński. 02.04.2000. Примеры обстоятельных разборов: Jarzębski J. Zabawki dorosłych // Polityka. 08.04.2000; Orliński W. Pieski świat // Kultura (Warszawa). 02.04.2000; Oramus M. Pożar w małpiarni // Życie. 27.04.2000; Zychowicz J. Cuda i śmiecie technologii // Trybuna. 30.06.2000.

1343

Czubaj M. Zagubiony w kosmosie // Twórczość. 07.2000. S. 103.

1344

Ziemkiewicz R. A. Stara, mądra science-fiction // Życie Warszawy. 08–09.04.2000.

1345

Czubaj M. Op. cit. S. 106.

1346

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. 898.

1347

Szczepański J. J. Dziennik. T. VI. S. 950.

1348

Kaczyński A. Jan Tomasz Gross // Сайт Culture.pl – URL: https://culture.pl/pl/tworca/jan-tomasz-gross (проверено 05.08.2022); Wokół Jedwabnego. Studia. T. I, II / Pod red. P. Machcewicza i K. Persaka. Warszawa, 2002.

1349

Tako rzecze… S. 411. Ксёндз Адам Бонецкий (р. 1934) – главный редактор польской версии «Оссерваторе романо» (1979–1991) и «Тыгодника повшехного» (1999–2011).

1350

Przyszłość widzę czarno // Forum. 04–10.07.2005.

1351

Gajewska A. Stanisław Lem… S. 348.

1352

Lem S. Pod prasą // Przegląd. 20.02.2005; Lem S. Puste miejsca // Tygodnik Powszechny. 20.02.2005.

1353

Lem S. Bez formy // Tygodnik Powszechny. 17.10.2004. «Искусство и нация» – подпольный литературный ежемесячник, выходивший в Варшаве в феврале 1942 – июле 1944 года. Состав редакции комплектовался из лиц, связанных с НРЛ-Фалангой Болеслава Пясецкого. На страницах журнала издавались, например, Роман Братны и Леслав Бартельский. «Империя восстанет лишь на нашей крови» – строчка из стихотворения Анджея Тшебинского (1922–1943) «Марш ударных частей», ставшего песней варшавских повстанцев.

1354

Stanisław Lem. Listy albo opór materii. Wybór i oprac. J. Jarzębski. Kraków, 2002.

1355

Nowak J. R. «Obłudnik Powszechny» // Nasz Dziennik. 16–17.11.2002.

1356

Mazur K. Rasowe gazety // Najwyższy CzaS. 30.08.2003.

1357

Krajski S. Komunizm galaktyczny // Nasz Dziennik. 06.01.2005.

1358

Z głupstwa powstaje wiele zła. Rozmowa ze Stanisławem Lemem // Magazyn Literacki. 03.2000. S. 38.

1359

Nowakowski A. Halo, czy Pan Lem? // Gazeta w Krakowie. 24.03.2000.

1360

Poprawa A. Lokalna przypadkowośc // Odra. 10.2000.

1361

Moszkowski W. Nobel za przeszkadzanie // Nasz Dziennik. 08–09.09.2001.

1362

Olszewski P. Czy warto czytać Lema? // Nasz Dziennik. 31.12.2001–01.01.2002.

1363

Michałowska A. Król fantastyczny // Życie Warszawy. 12.09.2001.

1364

Oramus M. Skrzynie pana Lema // Dziś. 12.09.2001.

1365

Lem S. Terror, hipokryzja i co dalej // Tygodnik Powszechny. 23–30.12.2001.

1366

Dwie nogi i koniec. Ze Stanisławem Lemem rozmawia Katarzyna Janowska // Polityka. 15.09.2001. S. 44.

1367

Ciegielska K. Makabryczne dyktando // Nasz Dziennik. 18.04.2002; Wątrobki nie było // Dziennik Polski. 19.04.2002.

1368

Poprawa A. Tu i gdzie indziej, i jeszcze dalej z Lemem // Tygodnik Powszechny. 30.06.2002.

1369

Krupiński W. Kulturałki: Lem pod prąd // Dziennik Polski. 31.08.2002.

1370

Jurasz W. Na każdym wisi katastrofa // Nowe Państwo. 10.2002. S. 41.

1371

Rotkiewicz M., Kacprzak M. C. Mędrzec w ułomnym Wszechświecie // Świat Nauki. 10.2003. S. 25–26.

1372

Maciejewski M. Lem zasłużył na więcej // Świat Nauki. 12.2003. S. 4.

1373

Lem S. Sympatyczny koszmar // Tygodnik Powszechny. 03.11.2002.

1374

Głowacki G. Polski kosmos w Ameryce // Dziennik Wschodni Lubelski. 22.11.2002.

1375

Orliński W. Pupa Clooneya // Gazeta Wyborcza. 22.11.2002.

1376

Zalewski T. Dobre recenzje, mało widzów // Głos Szczeciński. 07–08.12.2002.

1377

Lem S. Stacja Solaris // Tygodnik Powszechny. 26.12.2002.

1378

Upustki I wypustki // Lampa. 07–08.2004.

1379

Lem S. Głos czarnowidza // Tygodnik Powszechny. 21.09.2003.

1380

Między czosnkiem a wiecznością // Gazeta Wyborcza. 16–17.08.2003.

1381

Lem S. Hamulcowe klocki // Lem S. Lube czasy. Kraków, 1995. S. 33–35.

1382

Między czosnkiem a wiecznością // Gazeta Wyborcza. 16–17.08.2003.

1383

Lem S. Lód i wrzątek // Tygodnik Powszechny. 05.06.2005.

1384

Лем высказался не многим мягче, сравнив российско-немецкий газопровод с Раппальским договором 1922 года (см.: Лем С. Газ и Раппальский договор / Пер. Х. Сурты) // Лем С. Раса хищников. М., 2008. С. 119–120).

1385

Lem S. Rosja Putina // Tygodnik Powszechny. 17.05.2005.

1386

Lipszyc J. Lem z noblistami // Życie Warszawy. 22.05.2005.

1387

Radwan Ł. Trzy wcielenia Lema // Wprost. 26.06.2005.

1388

Лем С. Волна / Пер. Е. Барзовой, Г. Мурадян // Лем С. Раса хищников… С. 118.

1389

Matka Boska się nie zjawi. Rozmawia Przemysław Szubartowicz // Przegląd. 31.12.2005.

1390

Станислав Лем: «Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса» // Иносми. 17.01.2006 – URL: https://inosmi.ru/20060117/224888.html (проверено 06.08.2022).

1391

Lem S. Głosy z sieci // Tygodnik Powszechny. 17.02.2006.

1392

Орлиньский В. Указ. соч. С. 468–469.

1393

Волобуев В. В. Иоанн Павел II. Поляк на Святом престоле. М., 2020.

Content

Вадим Волобуев
Станислав Лем – свидетель катастрофы

Введение

Катастрофа первая

Чужой среди своих

Беспечное время

Новый мир

Холокост

Катастрофа вторая

Свобода

Время больших надежд

Через тернии – к звездам!

Оттепель

Катастрофа вторая

Неотступное прошлое

Катастрофа третья

Гориллище

Отчаяние

На чужбине

Государственный инстинкт

Послесловие

Библиография

Примечания