Лора Кейли

Колокол

© Кейли Л., 2023

© Оформление.   ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1 глава

Впервые я услышал его, когда мне было лет шесть. Я смотрел в отгрохотавшее небо и через него – или от него – услышал этот звон. Он был так мягок и тих, что я едва его различал, но с каждым днём, с каждым месяцем он становился всё громче. Он звучал почти рядом. А вскоре мы слились воедино. И не было дня, чтобы я не слышал его. Этот звон уже не успокаивал, как раньше, он разрывал на части: моё тело, мою голову, меня в моей голове. Жизнь стала болью, боль была невыносимой. Она сковывала и терзала, с каждым днём убивая меня.

Этот колокол в голове – моё неизлечимое проклятие. С ним я встречаю рассвет и провожу каждый вечер. От него не убежишь, его не обезвредишь, с ним можно только научиться жить.

Вечером должна зайти Маргарет, она привезёт очередное лекарство; в нём не будет толка, но я скажу, что слегка полегчало, она улыбнётся, а потом поймёт, что я вру. Маргарет отведёт меня в ванную комнату, усадит в чугунное корыто и начнёт поливать мою голову горячей водой, а я, стиснув зубы, попытаюсь не кричать, чтобы не пугать её. Вскоре всё закончится. Меня будет знобить ещё около часа, а после я опять стану собой – до следующего утра. Так и проходит моя жизнь, в которой всё очерчено от боли до боли, всё уходит от неё и приходит к ней же. Впрочем, как и у каждого, впрочем, чем я не каждый.

Месяц назад Маргарет решила, что море излечит меня.

– Море всех лечит, – говорила она. – Я увезу тебя в Сен-Мало, там невероятная красота.

Я не помню, как мы познакомились; я вообще мало что помню. С каждым годом всё меньше. Очередной доктор, на которого я сменил предыдущего, сказал, что из-за этой мигрени отмирает мой мозг. Не весь, только некоторые его участки, тем временем другие его части активируются ещё сильней, так что я могу не переживать.

– Вы только не переживайте, – повторил он, глядя в мою карту, – но, по-видимому, вы стали терять память; я выпишу вам лекарство.

Все мои лекарства в ящиках аптекарского стола. Не помню, откуда у меня этот стол, – по-моему, квартиру я снял уже с ним. Здесь было всё, что только могла придумать медицина: таблетки, разгоняющие кровь, таблетки, успокаивающие нервы, таблетки, разгоняющие нервы и успокаивающие боль. Ничего не помогало. Я посмотрел на часы – без пяти шесть. Боль никогда не опаздывала; она, как смерть, приходила секунда в секунду. Когда я сказал врачу, что эта колокольная мигрень накатывает на меня два раза в сутки, утром и вечером ровно в шесть, тот посмотрел на меня, как на психа, и выписал успокоительное.

– Вот, это поможет вам успокоиться, – сказал он, отдавая рецепт.

Но я и так был спокоен, я вообще не подавал никаких признаков беспокойства, как было указано в длинной инструкции. Она, как и таблетки, отправилась в мусор.

– Что за дрянь тебе выписали? – спросила Маргарет, когда увидела нетронутую упаковку в ведре. – Они же знают, что ты не псих? Тебе нужно сменить врача.

Я сказал, что в городе уже не осталось докторов.

– Мы уезжаем из этой дыры. Собирай вещи, – сказала она.

Боль опять подступала, и я уже хуже слышал её голос. Маргарет расхаживала по квартире, собирая мой чемодан.

– Тебе нужна эта шляпа? – спросила она, вертя в руке походную панаму.

Я купил её, когда один из докторов, исписав несколько листов моей больничной карты, посоветовал мне чаще гулять в лесу.

– Свежий воздух – это кислород, а у вас внутричерепное давление, молодой человек; нельзя сидеть в четырёх стенах. Нехватка воздуха, удушье, мигрень, а что дальше? – Он смотрел на меня так, будто это я должен был ответить, что дальше. – А дальше проблемы с памятью. – Вот тут он как в воду глядел.

Тогда я купил походный костюм и вот эту панаму.

– Гуляйте по лесу, слушайте птиц. Потеряйте счёт времени. Вы ждёте свою мигрень к определённому часу, это уже психическое. Неудивительно, что она приходит. Вам нужно выйти в лес и забыть, который час.

Было ровно шесть вечера, когда я свалился у ели, слушая, как дятел стучал своим клювом о древесный ствол. Земля тогда была ужасно холодная – она промерзала весь день, будто специально ожидая, когда я зароюсь в неё головой. Я упёрся горячим теменем в торчащие из-под земли высокие корни. Тогда-то я и потерял счёт времени; сознание я тоже потерял. Пришёл в себя через час – муравьи кусали шею.

Маргарет упаковывает чемоданы. Я слышу колокол. Вижу Маргарет, она что-то говорит. В такие моменты она будто другая, моя Маргарет, – её лицо, глаза, всё её, только она словно другая. Снимает с меня одежду, я шаркаю по холодному полу, спотыкаюсь о высокий порог, залезаю в ванну, она ругает себя, что упустила время, включает кран. Холодная вода. Меня знобит. Ждём, когда нагреется котёл. Горячая. Почти кипяток. Маргарет массирует мне голову своими длинными сильными пальцами. Забирается ко мне, садится сзади так, чтобы я мог облокотиться на неё, обнимает ногами, я вцепляюсь ей в ногу; слышу, как она сдерживает крик. Завтра там будет синяк.

Прости меня, Маргарет.

Она укладывает меня в постель, укрывает ватным одеялом и ложится рядом. В ванной ещё не выключен кран; Маргарет слышит, как льётся вода, но не встаёт с постели. Я знаю, что она плачет, и сделать ничего не могу.

Ночь, как всегда, спокойна, ночью не слышно звона, вот бы не просыпаться вообще…

– Тебе нужно отдохнуть, – произносит Маргарет, – завтра тяжёлый день.

– Мы и правда едем в Сен-Мало?

– Правда. До порта два часа на автобусе, а потом ещё…

Она что-то говорит.

Я закрываю глаза.

Слышу колокол.

Утро.

2 глава

– Море сегодня неспокойно, сэр, – сказал штурман, зайдя в нашу каюту.

– Нестрашно. Как скоро мы прибудем? – спросил я.

– Через четыре часа.

Он остановил на мне свой взгляд. Ему нужно было обойти все каюты, но штурман не двигался с места. Наверное, вид у меня был не очень.

– Вам нехорошо? – всё же спросил он. – В соседней каюте есть врач. Точнее, не то чтобы врач, он ветеринар, но лечит преимущественно лошадей, а лошади, собственно, чем не люди…

На меня накатывала дрожь.

– Всё в порядке, – перебила его Маргарет, – нам не нужен ни врач, ни ветеринар. У него морская болезнь.

Штурман, не раз видя морскую болезнь во всяком её проявлении, недоверчиво посмотрел на меня, кивнул и вышел.

– И почему люди думают, что могут спрашивать всё, что вздумается? – ворчала Маргарет. – Нет, ты видел, как он посмотрел на меня? Как будто я вру. Если я сказала, что у нас морская болезнь, значит, у нас морская болезнь.

Она часто говорила «у нас»: у нас выходной, у нас день рождения, и болезнь моя, видимо, тоже была у нас…

Как много я отдал бы за морскую болезнь! Хоть большую, хоть небольшую, чтобы меня выворачивало, как рваный носок, чтобы полоскало по всей палубе, чтобы проклинал я всех и ненавидел вся, чтобы еле дожил до берега… Я бы променял на что угодно свою мигрень. Но море любило меня, и это было взаимно.

Маргарет ходила из стороны в сторону по и без того узкой каюте.

– Сядь, Марго, ты раскачиваешь палубу, – хотел я пошутить, но по её взволнованному лицу понял, что сейчас для этого не время.

Как-то один из докторов сказал ей, что я могу закончить инсультом. Вот так вот, в любой момент – точнее, не в любой, а во время мигрени. И хоть Маргарет и не верила докторам, но та фраза засела в ней надолго. Она боялась, что я умру. Я каждый раз это видел по волнению, которое она не могла скрыть.

– Успокойся, пожалуйста, – сказал я, но изо рта моего вышло что-то несвязное. Я стал хуже говорить, значительно хуже. Во время этих мигреней что-то заклинивало в мозгу. Я делал вид, что не замечал этого, а Маргарет, думая, что я не заметил, также не подавала виду. Но по её глазам я всё понимал.

Без пяти шесть.

Маргарет была безоружна, никакой тебе горячей воды. Она вложила мне в руку аспирин, а я знал, что он не поможет.

В голове стучало… Или это стучали в дверь?

– Зайдите позже! – крикнула Маргарет.

За дверью не отвечали и продолжали стучать.

– Зайдите позже, пожалуйста!

Стук не прекращался.

Маргарет открыла. В каюту ввалился мужчина. От него разило спиртным, а ещё какой-то животиной; он еле держался на ногах. Я не сразу понял, что он качается, – я думал, что это каюта или меня штормит, но нет, это его штормило самого по себе. Ноги его разъезжались по полу; он пытался облокотиться о дверь, тут корабль качнуло, и мужчина упал на меня, навалился прямиком, как мешок с навозом. Пахло от него примерно так же.

– Я прошу меня извинить, – сказал он.

Фляжка выпала у него из рук; он пытался до неё дотянуться, но безуспешно. У меня разболелась переносица. Обычно мигрень начиналась с неё; сейчас дойдёт и до глаз, потом до висков, и опояшет, будто кольцом для средневековых пыток, всю мою тяжёлую голову. Будет сжимать её и сжимать, и трезвонить, убивая последние клетки и без того истощённого мозга.

– Да что вы себе позволяете, – крикнула Маргарет, оттаскивая его от меня, – вы же пьяны!

– Прошу меня извинить, – бормотал мужчина, – я абсолютно трезв!

– Оно и видно…

– Я, между прочим, доктор. Я лечу лошадей… – Он выпустил протяжную отрыжку. – А опьянел я от страха, – и перешёл на шёпот, – я страх как боюсь воды.

– Пожалуйста, вернитесь в каюту, – чуть не плача, просила Маргарет.

– Я не могу, мадемуазель, я боюсь утонуть…

– А с нами не боитесь?

– Нет, с вами не боюсь, вы не должны утонуть. А вот меня столько раз выбрасывало за борт! Один раз это было… – Он задумался. – Вас ещё тогда и в помине не было, а меня чуть не скормили акулам. Второй раз я только прогуливался по палубе, как вдруг ни с того ни с сего… Видит дьявол, море ненавидит меня.

– Пить надо меньше! – сказала Маргарет.

– Вот в этом вы правы. – Он приподнял фляжку. – Ваше здоровье, – и опрокинул её себе в рот.

– Корабль скоро причалит; шли бы вы уже к себе, доктор. – Она покосилась на него.

– Лучше я здесь посижу. Капитан, как пить дать, собьётся с курса… такая погода, как тут не сбиться, сегодня безбожный туман…

– Я всё же настаиваю, – упорствовала Маргарет.

– Брось, Марго, пусть остаётся, – простонал я.

– Спасибо, молодой человек… Да хранит вас Бог, хоть его ещё никогда не было там, где был я, и, значит, на этой посудине его тоже нет, но он видит, как я вам благодарен. – Наш сосед ударил себя кулаком по груди и выпустил перегарный дух. – Ой, – он посмотрел на меня и скривил лицо, – тоже похмелье?

– Мигрень, – сказал я.

– Мигре-е-ень, – протянул он. – Значит, и вы туда же?

– Куда же?

– Тоже приехали лечиться? Известная байка – море всех лечит. Бедолага, – он похлопал меня по спине, – как мучается… У меня где-то были таблетки… правда, не от мигрени, а от боли в суставах, и не для людей, а для лошадей. Когда-то у меня была лошадь. Но какая, собственно, разница… Вам принести?

– Да, принесите, – сказала Маргарет и стала тянуть его за руку. – Принесите! – Она еле оторвала его от кушетки и вытолкнула за дверь.

– Но позвольте, – успел только возмутиться он, когда дверь перед его носом закрылась.

Этот ветеринар проговорил мне всю мигрень – я словно прокрутил её на быстрой перемотке и сам не заметил, как она прошла. Может, опять его пригласить…

– Он не говорил, в какой гостинице остановится? – спросил я.

– Ещё чего не хватало, – фыркнула Маргарет.

– Жаль, я бы хотел с ним поболтать…

Марго посмотрела на меня с недоверием, но, видно, списала всё на болезнь.

– Ты сможешь найти его по амбре, – сказала она.

Море штормило ещё пару часов; оно билось о борт корабля, креня трескучее судно, качало каюту и нас вместе с ней. Там за стенкой качался ветеринар, он нещадно бился о смежную стену и каждый раз проклинал чью-то мать. Мы держали скользящие стулья, подпирали собою кровать. Вскоре всё подозрительно стихло – так же резко, как и началось.

Поднявшись на мокрую палубу, мы увидели изнемогших матросов и такого же уставшего кэпа. Туман рассеялся. Показался остров с призраками еле заметных домов. Во многих уже погасили свет. На нас смотрел старый маяк из красно-белого камня; он звал своим дымчатым светом, будто приглашая к себе. У берега – скопище лодок и яхт; они покачивались и шумели, тесня и толкая друг друга. Шторм дошёл и до здешних мест. Вскоре мы спустились на берег.

3 глава

Маргарет выбрала номер с видом на залив и лес из мачт. От берега уже отчалила пара бермудских парусников; они покачивались на воде, оставляя дыру в стройной шеренге пришвартованных яхт.

Сегодня я решил не будить её и потому ещё ночью отключил будильник. Незачем ей просыпаться так рано. Сегодня мигрень убивала только меня одного, а Маргарет, укутавшись в льняное одеяло, сверкала из-под него розовыми пятками, то показывая, то пряча их.

Вода медленно стекала горячим водоворотом в проржавевший сток, оставляя лишь облако пара под слезящимся потолком. Просидев ещё с полчаса в остывающей ванне, я оделся и спустился вниз. Консьерж дремал, телевизор за стойкой вещал об утренних новостях. Я решил прогуляться по порту, пока толпы туристов не заполонили все улицы.

Не успел я дойти до дверей, как услышал шевеление в холле. Так и есть, за одним из диванов торчали чьи-то ботинки, чёрные, лакированные, с развязанными шнурками, что чёрными пиявками расползлись по плитчатому полу; дальше такие же чёрные носки и задранные брючины, постыдно оголяющие волосатые мужские ноги.

Точно, это был он.

– Месье, – я подошёл ближе, – месье, вставайте. – Слегка задел его ногу.

Он поморщился и приоткрыл один глаз.

– Что такое?

– Вы что, заснули в холле?

– О, – ветеринар приподнялся на локте, – мой дорогой друг… Как ваша мигрень?

– До вечера я от неё свободен.

– Это не может не радовать. Не так ли?

– Вы же знаете, что спите посреди холла? – уточнил я, оглядываясь по сторонам.

– Ну и что? – Мой новый знакомый протёр глаза. – Этот, за стойкой, ведь тоже спит…

Указав на консьержа, он принял сидячую позу и стал медленно, вдумчиво зашнуровывать ботинки.

– Почему вы не поднялись в номер?

– Вы представляете, какая незадача… Этот, пардон, идиот, сказал, что я здесь не живу. – Он встал и начал отряхивать штаны. – Этот дурень сказал, что все номера уже заняты, и тот, который был якобы моим, – в том числе. Он так и сказал «якобы ваш», как будто я вру. Зачем я, по-вашему, прибыл сюда, чтобы спать на полу?

– И правда, какая-то чушь…

– Вот вы же мне верите?

– Верю.

– А он не поверил, гад… Нет, говорит, у нас вашей брони, и всё тут. На что я сказал, что не сдвинусь с этого места, и лёг на диван. А вот как я упал с дивана – этого, честно сказать, не припомню.

– Вы так и останетесь здесь?

– Ещё чего! Чтобы смотреть на его сонную рожу? – Он скривил свою не менее сонную. – Найду местечко получше. Не прогуляетесь со мной?

Я был рад хоть какой-то компании.

Одни узкие улочки переходили в другие. Мы поднимались и спускались по каменным лестницам, проходя под высокими арками, меж фальшивых пиратов с ручными попугаями и хлебных лавок со сладкой выпечкой, от запаха которой невольно причмокивал рот. Я уже запутался в домах, и если б меня попросили вернуться в гостиницу, то пришлось бы сначала выйти к морю, а уж потом идти по знакомой дороге. Буклет, который я взял со стойки консьержа, оказался пустышкой. По моим расчётам, мы шли на запад, а здесь тех домов и вовсе не было. Я выбросил брошюру в ближайший бак. Удивительно, но этот человек будто и не смотрел на номера домов, не боясь ни тупиков, ни подворотен. Высокие шпили сменялись ещё более высокими стенами, казалось, всё ещё защищавшими остров от возможного вторжения врагов.

– Там тупик, – сказал ветеринар перед одним из замков и, скрипнув ботинками, резко повернул направо. – Нам сюда, – заторопился он.

Я еле поспевал за ним, уже задыхаясь.

– Я думал, мы достопримечательности посмотрим…

– А мы и смотрим, – удивился он. – Вот, пожалуйста, слева от вас – знаменитая крепость… Сюда, пожалуйста, – и повернул меня, направив в один из узких переулков.

– Вы здесь уже были? – спросил я.

– У вас шнурки развязались, – сказал он.

Я посмотрел на ботинки – и правда.

– Подождите, я сейчас…

Стал зашнуровывать обувь, а когда закончил, увидел, что ветеринара нет. Огляделся вокруг – нигде нет. Одни стены и узкие двери, и такие же стреловидные окна с резными рамами на витражах.

– Эй, – крикнул я, – где вы?

Только эхо и тишина.

Должно быть, уже убежал. Я пошёл дальше – ни поворота, ни одной открытой двери. Тупик. Лишь небо сияло утренней ясностью в прямоугольном окошке из башенных шпилей и крыш домов. Они кружились, и небо кружилось. Я прислонился к одной из стен – нужно было понять, где море. Но вокруг – только стены, бесконечные лабиринты оборонительных крепостей…

– Вам помочь? – послышался голос откуда-то справа.

– Кто здесь? – огляделся я.

Из открытой двери безлюдного дома протянулась белая рука с тонкими пальцами и таким же запястьем.

Я пожал руку в белой перчатке.

– Хорошо, что вы приехали, – сказал человек.

– Я? – Я не отводил взгляд от темноты помещения, из которого на меня смотрели только белоснежные белки тёмных глаз.

– Вы, – сказал он. – Я вас ждал, все вас ждали.

У меня похолодело внутри.

– Вы, наверное, ошиблись… – Я отстранился.

– Как я мог ошибиться, если вы сами пришли ко мне?

– Но я не приходил.

– Все так говорят…

Улыбнувшись, незнакомец наконец вышел из сумрака. Он уже не был столь белым, каким казался секунду назад. Цвет лица идеально ровный, как и все линии, обводящие его силуэт. Он и сам был будто рисованный: волосы пепельно-белые, глаза почти чёрные с жёлтым ободком вокруг; по височным впадинам проходили змеевидные вены, просвечивая сквозь пергаментную кожу висков.

– Меня зовут Норах, – представился он.

– А меня…

– Я знаю, – перебил незнакомец.

– Знаете?

– И я даже знаю, зачем вы пришли.

– Не думаю, что…

– Вы пришли избавиться от боли.

Я не мог проронить и слова.

– Каждый, кто приходит ко мне, хочет либо обрести что-то, либо расстаться с чем-то.

– Не понимаю, о чём вы…

– Я помогу вам. – Он подошёл ближе.

– С чего бы? – испугался я.

– С того, что вы поможете мне.

Я хотел отойти от него, но не мог сделать и шага, будто что-то держало меня, будто это он меня держал, просунув свои белые руки в самое моё нутро.

– К сожалению, у вас нет другого выхода…

Тот, кто назвался Норахом, говорил тихо и размеренно; белизна его лица ни на секунду не покрылась ни румянцем, ни морщинами. Мне не хватало воздуха, я расстегнул ворот рубашки.

– Задыхаетесь? – спросил он. – Нет ничего хуже смерти от удушья. Как считаете?

Я никак не считал. Я не знал, как избавиться от этого типа.

– Ты не просто умираешь, – продолжал он, – ты чувствуешь, как умирает твоё тело, примерно так же, как и вы это чувствуете два раза в день уже более семи тысяч дней.

– Откуда вы?..

– Это немало, не правда ли?

Я посмотрел наверх. Небо затянулось тучами. Теперь весь воздух пропитался холодом, тем самым холодом, который исходил от него.

– Красивый остров, не правда ли? – вдруг спросил Норах как ни в чём не бывало.

– Правда, – согласился я, – очень красивый. Маргарет сказала, море всех лечит…

– Она права.

– Вы её знаете?

– Вы же сами о ней заговорили.

– Когда?

– Только что.

Я отступил назад. Этот человек, или кем он там был, вроде как отпустил меня, и я мог бежать. Я бежал до самого моря, уже слыша и всплески наступающих волн, и крики парящих над ними чаек. На секунду они показались мне чёрными, но потом вновь побелели. Горластые птицы призвали дождь. Ливень обрушился плотной стеной. Я весь вымок до нитки, пока бежал. Дома, часовни, стены крепостей, до того просто серые, стали чёрными от дождя. Казалось, я ходил по кругу, сворачивая в одном и том же месте и выходя не туда. Людей на улице не было вовсе, они будто все испарились в секунду. Не знаю, сколько времени прошло, когда я нашёл свой отель. Ветер усилился, я еле открыл тяжёлую дверь, взбежал по лестнице, меня трясло и тошнило, разболелись виски… Ещё было не время, я взглянул на часы: без пяти минут шесть.

Куда делся весь день?

Дверь в номер открыта. Зашёл. Никого. Только распахнутое окно с треском билось о каменные стены, пропуская дождь и крики охрипших птиц. И колокол. Всё ближе и ближе. Я слышал его.

Очнулся в семь. Я лежал на полу, завёрнутый в ворсистый ковёр, голова под кроватью, упёрлась в наш чемодан. Только Маргарет могла меня успокоить. Без неё я не знал, где себя обнаружу – на пороге двери, распластанным в ванной, у унитаза или укутанным в пыльный ковёр, как сейчас. Я выкрикнул её имя. Никого.

Ступени шатались под моими ногами, когда я спускался на первый этаж. Люстра слепила глаза, лампы нещадно били в лицо; я оступился, чуть не слетел. Скрипнул стул консьержа.

– Вы в порядке, месье?

Он видел, что я не в порядке, но виду не подавал. Наверное, думал, что пьян.

– В котором часу она вышла? – еле вымолвил я пересохшим после приступа ртом.

– Простите, месье…

– В котором часу она ушла?

– Ваша девушка? Она не выходила.

– Не выходила?

– Ну, я, конечно, мог не заметить, но, скорее всего, нет.

Я еле стоял на ногах, держась за стойку консьержа.

– У меня мигрень, – сказал я.

– Ох, я думал, инфаркт…

– Вы знаете, где снял номер тот господин?

– Какой господин?

– Тот, что приехал вчера под ночь и заснул у вас на диване.

– Бог с вами, месье, мы не разрешаем спать в холле.

– Вы же сами не пустили его в номер.

– Не пустил? – удивился консьерж.

– У вас были заняты все номера.

– Да половина свободных!

– Почему же вы его не пустили?

– Кого не пустил?

– Потому что он пьян?

– У нас многие бывают пьяны, – он развёл руками.

– Он ещё воняет животиной.

– О ком вы говорите, месье?

– О человеке лет пятидесяти. Он доктор, то есть ветеринар, лечит лошадей и много пьёт, и вчера он заснул на этом диване.

– Никто вчера здесь не спал…

– А проснулся под ним.

– Быть такого не может. – Консьерж надувал огромные ноздри. – На полу в нашем холле никто не спит, это вам не ночлежка.

– Я сам видел.

– Видели? – Он выпучил глаза.

– И вы тоже спали.

– Я мог прикорнуть…

– Кем был тот человек?

– Я не знаю, о ком вы…

– Он приходил вчера к ночи.

– Я каждого провожаю в номера.

– Вы хотите сказать, он пришёл рано утром и просто так завалился за диван?

– Только если на пару минут, иначе я точно увидел бы.

– Вы же спали, чёрт вас дери!

– Не больше пары минут.

– Лет пятидесяти, ветеринар…

– Прошу прощения, мне нужно работать.

4 глава

– «По подозрению в поджоге лесоохранной зоны вчера был задержан…» – опять затрещало радио.

– Чёртовы помехи, – вздохнул владелец отеля и ударил по приёмнику, отчего тот захрипел ещё громче, – ничего невозможно разобрать. На этом острове не связь, а чёрт знает что.

– Прошу вас, вы могли бы уже заняться моим вопросом? – Напротив владельца отеля стоял тот самый постоялец, которого он сам же заселил день назад.

– Пожалуйста, говорите помедленнее, я не успеваю за ходом ваших мыслей. – Хозяин отеля выключил радио.

Суетливый господин заходил из стороны в сторону по хорошо обставленному кабинету, что был, пожалуй, гораздо лучше и больше всех номеров в этой гостинице. Почему «пожалуй»? Потому что господин снял самый лучший номер, как было означено в буклете, который ему вручили при входе в гостиницу ровно день назад. Ровно сутки назад всё было как нельзя лучше. Он высадился на берегу Сен-Мало и пошёл вдоль центральной улицы, надеясь снять приличный отель. Все приличные отели, как оказалось, были заняты, и, как оказалось, нужно было звонить заранее и бронировать их, чего месье Бёрк почему-то не сделал. Ах, да, был не сезон. Летом он ещё подумал бы об этом, но поздней осенью… Кто ездит на море осенью? Ветра такие, что только дома сиди… Все и сидели, в каждом из домов. На улицах никого.

– Всё занято, месье. – Он слышал эту фразу уже десятый раз за сегодня.

Чемодан его легче не становился, а ещё портфель, который он даже на стойку регистрации поставить не мог – не дай бог забыть. Потом разве найдёшь, когда все как один дома…

В одной из подворотен его встретил высокий человек в белых перчатках, спросивший, не надо ли чего. Так и спросил, а господин так и ответил, что надо бы уже хоть где-нибудь заночевать. Так незнакомец проводил его до отеля, представившись другом владельца. Месье Бёрк же представился доктором.

– Я так и подумал, – сказал незнакомец.

Господин не спросил почему. Он любил говорить всем, что доктор, хоть и никого не лечил.

– Вам что-нибудь нужно в номер? – спросил владелец отеля.

– Чашку кофе и письменный стол.

Доктору нужно было работать, потому он и приехал на остров.

Его поселили в лучший номер на втором этаже гостиничного дома; на первом было слишком шумно, в подвале располагался бар, где постояльцы отмечали приезд и отъезд. В номере всё как полагается: кровать, шкаф и письменный стол; кресло было высоким, с похожим на подушку одутловатым подголовником. В таком кресле приятно было сидеть, за таким столом можно хоть вечность работать. Доктор задвинул чемодан под кровать, а портфель положил на стол. В нём было всё – несколько лет теоретической работы и почти год практического исследования. Об открытии доктора скоро напишут все научные журналы, будут гудеть все сообщества в узких и даже широких кругах. Но это пока лишь теория; на практике же он доказал даже большее, что сейчас нужно было зафиксировать в новой работе и научной статье. Разложив все записи перед собой, доктор принялся за работу – читал и зачёркивал, переписывал, складывал законченное в отдельную папку, завязывал её на шнурок, после, что-то вспомнив, развязывал и снова проходился по записям. Перечитывал, зачёркивал, переписывал, добавлял – и так до самой полуночи не вставал из-за стола, где и заснул.

Когда же доктор проснулся, то обнаружил, что на столе ничего нет, никаких записей – ни черновых, ни самой работы по его исследованию, треть которой он уже написал.

– То есть вы хотите сказать… – встав из-за стола, произнёс владелец отеля, которого доктор прождал всё утро, до этого разворотив весь номер и даже забежав в два соседних. – Вы считаете, уважаемый, что ваши записи украли?

– Я полагаю… – Доктор трясся.

– Случайно, не я?

– Надеюсь, что нет.

– Ну, знаете ли, это какой-то абсурд. Вот если б вы, к примеру, пришли ко мне и сказали, что пропали ваши часы или деньги, то я ещё поверил бы; но записи… Простите, что вы писали?

– Научную работу.

– Тем более, кому она нужна?

– Может, произошла какая-то ошибка…

– Скорее всего, так и есть; скорее всего, никаких бумаг вы с собой и не привозили.

– То есть как это – не привозил?

– Хотите сказать, привозили?

– Да я же писал только вчера! Я привёз с собой журнал исследований, я работал целый год, приехал сюда, в это тихое место…

– А место у нас действительно тихое…

– …чтобы доделать всё и получить наконец патент, но все мои труды бесследно пропали!

– Очень интересно… Как же так?

– Это я у вас хотел спросить!

– У меня? Я ведь даже не видел, что у вас были какие-то записи, понимаете?

– Но вы встретили меня вчера…

– Встретил.

– Проводили в номер.

– Проводил.

– У меня были чемодан и портфель.

– Были.

– Вот! А в портфеле – мои бумаги.

– Вот этого я, простите, не видел.

– Да что же это такое! – Доктор аж подпрыгнул.

Ещё немного, и он закатил бы истерику или вцепился бы этому управляющему в глотку; ещё немного, и он разнёс бы здесь всё. Такого равнодушия доктор никогда не видел, такой безответственности никогда не встречал; ещё немного, и он, и он… так и не сделал ничего. Только стоял, покачиваясь, раздувая покрасневшие ноздри на таком же покрасневшем лице.

– Вы слишком волнуетесь, доктор.

– Да неужели? С чего бы это…

– Но у меня нет причин не доверять вам, – вдруг сказал владелец отеля. – Если вы говорите, что бумаги были, значит, они были.

– Совершенно верно!

– Если вы говорите, что они ценные, значит, они ценные.

– Так оно и есть.

– Но вот вы говорите, что их украли, а с этим я согласиться никак не могу.

– Но не придумал же я это всё! – крикнул доктор, и голос его сорвался со связок, как со старых скрипучих петель.

– А не заходила ли к вам наша горничная? – Управляющий посмотрел на него исподлобья, будто что заподозрил.

– Горничная? – Доктор задумался. – Нет, я не слышал.

– Но вы же спали.

– Я встаю в семь утра.

– Вот видите, она могла прийти и пораньше…

Управляющий отелем нажал кнопку вызова на стационарном телефоне.

– Да-да, – раздалось из хриплого динамика.

– Пусть Люсинда зайдёт ко мне.

– Хорошо. – Трубку повесили.

– Вы думаете, она могла? – взволновался доктор.

– Могла что? – не понял владелец.

– Украсть мои документы.

– Что вы, это никак невозможно, она ещё никогда ничего не крала.

В дверях показался передник.

– Люсинда, пройди-ка сюда, – подозвал её хозяин отеля. – Ты сегодня в номерах убиралась?

– Только на первом этаже, – совершенно спокойно сказала Люсинда.

Она посмотрела на доктора, обвела его с ног до головы смеющимся взглядом и вроде как ухмыльнулась.

– А на втором, значит, нет?

– Я всего не успею, разве можно успеть обойти столько номеров? Сначала зайти к месье Марсо – а он, знаете ли, тот ещё постоялец, распотрошит все подушки, да так, что перья по всему номеру, разворотит все простыни, а потом скажет, что так и было…

– Ох, у месье Марсо ночные кошмары, – сказал хозяин отеля и посмотрел на доктора, будто ожидая от того какого-то участия.

– Я доктор наук, – сказал доктор.

– А, я думал, вы настоящий, – с сожалением вздохнул владелец отеля.

– Но я и есть настоящий!

– Нам бы здесь доктор не помешал. Никак, знаете ли, не угадаешь, кто здоров, а кто нет…

– Потом, эта девушка, – продолжала Люсинда.

– Я извиняюсь, – не вытерпел доктор, – но какое отношение это имеет ко мне?

– Если вы не доктор, то уже никакого, – владелец отеля развёл руками.

– Значит, вы не заходили в мой номер? – Бёрк решил опросить горничную сам. Ему вдруг показалось, что где-то он её уже видел, но вот не мог вспомнить где. – Простите, как, вы сказали, вас зовут?

– Я ничего не сказала, – горничная посмотрела на него.

– Она ничего не сказала, – подтвердил хозяин отеля. – Это я сказал.

У доктора помутилось в глазах.

– Так вы там были? – переспросил директор.

– Где был? – Доктор Бёрк тёр виски.

– В номере с утра. Может, принимали душ?

– Был, в самом номере, но душ не принимал.

– Нет, вас я точно не помню, я же сказала, что убиралась на первом… – Люсинда уже теряла терпение.

– Хорошо, можешь идти, – отпустил её хозяин отеля.

Горничная развернулась, скрипнула туфлями о потёртый паркет и быстро скрылась за дверью. Доктор сел на стул и схватился за голову.

– Послушайте, месье, – наклонился к нему хозяин отеля, – как, простите, вас зовут?

– Андре Бёрк.

– Месье Бёрк, – он положил руку ему на плечо, – иногда какие-то вещи не зависят от нас; они просто происходят, и всё. А некоторые не происходят, и это тоже от нас не зависит.

– Вы хотите сказать… – Доктор поднялся со стула, будто возвышаясь над этим человеком, хотя был на голову ниже его. – …Вы хотите сказать, что мои исследования, мои записи бесследно пропали в вашем чёртовом отеле?..

– Ну зачем же вы так…

– И я должен смириться с этим?

– Поверьте, это лучшее, что вы можете сделать.

– Кто-то украл мои записи!

– Простите ещё раз, сэр, я правильно помню, что вы, когда заезжали, попросили у меня ключ?

– Попросил, – выдохнул доктор и протёр лоб.

– Вы сказали, что вам необходимо закрываться на ключ, – мол, только так вы можете работать.

– Только так…

– Номер был закрыт на ключ, месье Бёрк?

Доктор пошатнулся, владелец отеля удержал его за руку.

– Вам нужно вернуться к себе и отдохнуть. Может, вы сами куда-то спрятали свои записи и забыли об этом…

– Забыл?

– А может, их и не было…

– Они были! – Он схватил того за грудки. – Слышите, были!

– Хорошо-хорошо. – Хозяин отеля разжал кулаки доктора. – Если вы говорите, что бумаги были, значит, они были, а то, что было, можно найти.

– И я их найду. – Доктор попятился к двери. – Слышите меня, я всё здесь переверну, но я найду. – Он хлопнул дверью. – Я найду, – бежал он к своему номеру, – найду, – раздавалось эхом по коридору…

– Он их не найдёт. – Люсинда вышла из-за двери.

– Иначе зачем он здесь, – улыбнулся хозяин отеля.

Доктор уже третий час переставлял все вещи с места на место. Отодвинул шкаф и задвинул его, перерыл письменный стол, перевернул матрас, вытащил все книги из книжного шкафа и даже посмотрел за оконными рамами. Мало ли, может, он и правда их спрятал, может, встал ночью и переложил, и теперь не помнит куда… Но он помнит, – доктор остановился, – он помнит свои записи!

– Я помню, – закричал доктор, – я почти всё помню! И если постараться, – он напрягся, стуча себя по виску, – если постараться, то можно хоть часть восстановить по памяти.

Месье Бёрк мерил комнату размашистыми шагами. Нужно сесть и написать, хоть что-то написать, пока это что-то ещё есть в его голове. Он чувствовал… он не хотел себе признаваться, но чувствовал уже пару дней, с тех самых пор как сел на тот корабль, что с ним что-то не так. Что-то с его памятью. Ему казалось, что люди, которых он видел впервые, уже где-то ему встречались. Эта горничная, он точно где-то её видел, что-то знакомое было в её лице… Доктор схватился за голову. Ну, один раз показаться могло. Один раз, с кем не бывает, мало ли похожих людей… но чтобы два! Да, горничная была второй. Первым был сосед по каюте. Месье Бёрк не только лицо его помнил, он помнил и запах; несло от того знатно, по́том и спиртом. Сосед пару раз заходил в его каюту, спрашивал, как дела, улыбался и уходил. И оба раза доктор вздрагивал. Ему вдруг почудилось, что не только он знал этого человека, но и человек его знал. Больно странной была его улыбка: она будто говорила: «А вот и ты!»

– Но это не важно, – доктор встал, – абсолютно не важно. – Он списал всё на качку. – Нужно действовать, нужно что-то предпринять!

Бёрк открыл портфель, достал пару листов и стал писать. «День первый, – написал он, – что же было в первый день… пациент… пациент чувствует себя хорошо…»

Через пять часов он отодвинул себя от стола – кресло вместе с ним отъехало на полметра, – запрокинул голову на кожаный подголовник и уставился в потолок. На столе лежала гора нетронутых чистых листов бумаги, и только один был исписан до середины. Доктор не вспомнил почти ничего.

5 глава

Я пишу это письмо, зная, что скоро всё закончится. Всё, что происходит сейчас, – невыносимо, и если только смерть есть избавление, так пусть она избавит меня. Прошло немало времени, если его можно счесть, я так устала считать дни, они бесконечны, и нет сильнее боли, чем переживать всё снова и снова… Дорогая мадам Лоран, если это хоть как-то поможет вам, нет, не так (зачёркнуто), если это хоть как-то утешит вас, знайте: не было и дня, когда бы я не проклинала себя.

P.S. Кто-то из нас должен был решиться на это первым, так пусть это буду я.

Ребекка положила ручку в футляр и захлопнула крышку. Ещё раз пробежалась по письму. Бумага дрожала и просвечивала; она была такой хрупкой и тонкой, как и её жизнь сейчас. Стоило написать пару строчек и Фабьену, но на это уже не хватало времени. Они скоро поднимутся к ней, и тогда не будет другого шанса – придётся дожидаться завтрашнего дня, а ещё одной ночи, полной кошмаров и стенаний, она не вынесет. Ребекка услышала шаги, медленно ступающие по лестнице. Так грузно ступал только Фабьен. Ничего, пока он минует двадцать ступеней, пройдёт целая вечность. Ребекка подошла к прикроватной тумбе и выдвинула ящик. На неё смотрел чёрный револьвер. Раньше Фабьен стрелял из него по птицам – там, где они жили, было много птиц. Она не знала, кто положил его сюда, но это уже не имело значения. Барабан был полностью снаряжён.

Месье Лоран поднимался по высокой лестнице, останавливаясь каждые четыре ступени. Одышка подходила к горлу, душила его, не давала сделать и лишний шаг. Когда-то он мог целыми днями гулять по лесу, палить по воронам и почти не уставать. Теперь же не было ни леса, ни птиц, одна проклятая лестница…

Набрав в грудь воздуха на ближайший пролёт, Фабьен поплёлся наверх. Ребекка не спустилась в бар, и он уже знал почему, он всегда это знал и никогда не был готов. Пора бы уже привыкнуть, но разве к такому можно привыкнуть? Перила шатались под тяжестью его грузного тела, ступени скрипели при каждом шаге; Фабьен остановился отдышаться, захрипел глоткой, откашлялся, но ровнее не задышал. Схватившись за шаткие перила, он тянул своё дряхлое тело, тянул и поднимал его на второй этаж. Он почти дошёл. Вон уже дверь Ребекки в самом конце коридора, вот и ступеней почти не осталось, только последняя на самом верху… Знакомая дрожь остановила Фабьена, пробежала по телу, от темени до пальцев ног, свела мышцы, оцепила его всего. Он опустил голову на перила, отдышался; в глазах потемнело, голова закружилась, так бывает, скоро пройдёт…

Фабьен открыл глаза и чуть не споткнулся – у самой лестницы играл ребёнок. Он чувствовал, он знал, что встретит его опять.

– Ты же сейчас упадёшь, – сказал Фабьен, любуясь мальчишкой. – Лестница крутая, видишь, какая высокая, нельзя здесь играть.

Мальчик встал и, с хитрым прищуром посмотрев на Фабьена, пошёл вниз.

Месье Лоран провожал его взглядом.

– Пойдём со мной, – обернулся вдруг мальчик.

– Я не могу, – Фабьен не сводил с него глаз, – мне нужно…

За дверью Ребекки прогремел выстрел. Прихрамывая и задыхаясь, Фабьен побежал к её комнате. Схватился за ручку, оглянулся на лестницу – мальчишка уже ушёл. Будто его и не было вовсе.

Официантка в длинном платье с рюшами, волной спускавшимися книзу, протирала пыль с барной стойки. Посетителей не убавлялось – казалось, этот бар мог растягиваться вширь. Из официантов только она и Фабьен, дочь её ещё не спустилась, но Фабьен – она окинула взглядом толпу – как под землю провалился.

– Всё приходится делать самой, – ворчала она.

– Простите, – сказал еле слышный голос.

Женщина обернулась.

– Простите, что отвлекаю вас, – повторил доктор, – понимаете, тут такое дело, полнейший абсурд, но всё же, но всё же это произошло, а мне никто не верит. – Он бегал суетливыми глазками под толстыми линзами больших очков. – Они думают, я псих, директор отеля и горничная, они думают, я не в себе…

Ирен кивала. Она тоже так думала – и даже не пыталась это скрывать. Этот доктор уже третий день искал свои записи, третий день обыскивал номер, переворачивал всё; он хотел обыскать и другие, но Люсинда не дала ему ключи.

– Я им сказал, что приехал сюда поработать, понимаете, это тихое место, – он осмотрелся вокруг, – нет, не именно это, а в целом весь остров. Я приехал в свой отпуск, я хотел дописать… Но бумаги пропали – и, самое страшное, я не помню, что именно писал, ничего не могу вспомнить…

Доктор прищурился, снял очки, достал платок, протёр линзы, положил платок, надел очки.

– Простите, мы нигде раньше не встречались? – спросил он, глядя на Ирен.

Мадам Лоран оглядела его с ног до головы, задержала взгляд на покосившемся галстуке и смачном пятне на рубашке, вздохнула и покачала головой.

– К счастью, нет, – соврала она, – не встречались.

– Так о чём это я, – продолжил доктор, – может, вы их нашли?

– Нашла что? – не выдержала Ирен.

– Мои бумаги…

Она хотела сказать, где ему искать свои бумаги и куда бы уже пойти, но с лестницы спускался Фабьен; он что-то вопил, как всегда задыхаясь.

– Ирен, – он не мог отдышаться, – простите, любезный, – отодвинул доктора, – Ирен, тебе нужно подняться наверх.

– Что-то случилось? – вмешался тот.

– Нет, пожалуйста, – замахал на него Фабьен, – идите себе куда шли, идите-идите…

– Я искал свои бумаги…

– Да идите вы уже! – крикнула на него Ирен. – Чёрт тебя подери, Фабьен, почему ты всё время мямлишь? Ты можешь сказать, что случилось?

– Дорогая, – посиневшими губами пролепетал он, – тебе лучше подняться наверх.

– Да что с тобой?

– Случилось, случилось…

– С-с-с… л-л-л… никакого толку от тебя! – Ирен бросила тряпку на стойку бара и пошла к лестнице. Фабьен, кашляя и задыхаясь, еле поспевал за ней.

– Если вы найдёте мои бумаги!.. – крикнул им вслед доктор.

– Идите к чёрту, любезный, – выплюнул Фабьен.

В комнате стало свежо и прохладно, ветер гулял по волосам Ребекки, по её ещё тёплому телу, поглаживая хрупкие руки и умиротворённое белое лицо. Окна хоть и были распахнуты настежь, запах крови никуда не уходил.

– Как я устала каждый раз отмывать эти полы и застирывать платья, Фабьен, – ворчала Ирен, выжимая тряпку. – Теперь твоя очередь. – Она вытирала красные капли возле кровати.

– Моя? – Месье Лоран отшатнулся от тела. – Ты же знаешь, как я боюсь крови!

– А чего ты не боишься, Фабьен?

– Господи, Ирен! Это труп твоей дочери! – Он еле сдержал рвотные позывы.

– Тебя каждый раз будет тошнить? Мне ещё и за тобой чистить? – Она убрала с лица дочери окровавленные кудри.

– Я говорил тебе, что надо ей сказать! Лучше сказать, Ирен! Я этого больше не вынесу, – взвыл Фабьен, – я скорее сам застрелюсь.

– От тебя дождёшься, как же…

– Знаешь, – он перешёл на шёпот, – я опять видел его. Он сидел на лестнице и играл, а потом позвал меня за собой, и я сказал, что не могу…

– Это я уже не могу! – Ирен расстёгивала платье на дочери. – Помоги мне переодеть её и перенести в ванную.

Платье сняли, Ребекка осталась лишь в нижней сорочке. Ирен осмотрела её.

– Бельё в порядке, нужно только простирнуть платье и помыть ей волосы.

– Сколько это ещё будет продолжаться, – трясся Фабьен, – она же должна понимать…

– Она ничего никогда не поймёт. Норах сказал, это последнее, чего она хотела.

– Но почему мы не знали?..

– Это я должна была всё знать? Ты хочешь сказать, это я виновата?

– Не начинай, прошу тебя! – Он схватился за голову. – Если тебе будет легче, это я во всём виноват.

– Мне не легче.

– Послушай, Ирен, надо объяснить ей, надо попытаться…

– Чтобы она совсем с ума сошла?

– А так по-твоему лучше? – Он вылупился на неё.

– Так она хотя бы ничего не помнит. Мы ничего не сможем сделать.

– Мы можем убрать револьвер! – Фабьен поднял оружие дрожащими пальцами.

– Мы, по-моему, с тобой уже решили, что лучше так, чем по-другому. – Ирен включила воду, постепенно наполнявшую ванну, окрашиваясь в красный цвет. – Или ты забыл, что было месяц назад?

Фабьен не забыл. Он очень чётко помнил, как под окнами их спальни собралась толпа зевак. Ребекка тогда выбросилась из окна. Слава Господу, что они с Ирен успели затащить её тело к себе до приезда жандармов. А когда те всё же вломились к ним, сказали, что девушку уже забрали медики. Наутро полиция обзвонила все госпитали и морги, но Ребекки, естественно, не было ни в одном. Вернувшись к ним, они с удивлением увидели живую Ребекку, пусть и немного уставшую. После таких ночей она всегда просыпалась без сил. Директор отеля уверял полицию, что всё в безусловном порядке, что никакого самоубийства в его отеле не было и быть не могло. Это абсурд, полнейший абсурд, говорил директор, а девушка была просто пьяна и валялась под окнами; её родители, мол, были тоже не в себе, потому и мололи всякую чушь…

Они помыли Ребекке волосы и уложили на чистую постель. Ирен забрала с собой грязное платье и вышла из комнаты.

Пока её не было, Фабьен и не взглянул на Ребекку, он не мог на это смотреть. К смерти невозможно привыкнуть, думал он, даже если видишь её тысячу раз. Вдруг за дверью кто-то пробежал; шаги быстрые, мелкие. Фабьен обернулся – только сандалик сверкнул в дверях. Месье Лоран вздрогнул, припал к окну и закрыл глаза рукой.

– Ты опять плачешь, Фабьен? – В комнату вернулась мадам Лоран с новым платьем и принялась расстёгивать на нём пуговицы.

– Я опять видел его, Ирен, – сказал осипшим голосом Фабьен. – Он преследует меня.

– Даже не говори мне об этом, не начинай. Мне хватает её, – она кивнула на дочь, – ещё и тебя я не вынесу.

Фабьен попятился к двери – от запаха крови его постоянно мутило.

– Вот и всё, – она положила новое платье рядом с Ребеккой, – словно и не было ничего. – Погладила волосы дочери.

– Мы так и будем жить, Ирен, делая вид, что ничего не случилось? – обернулся на неё Фабьен.

– А ты ещё не привык? – И она выдала какую-то горькую, несвойственную ей улыбку.

6 глава

Я бродил по Сен-Мало до полуночи, ища тот проклятый дом. Все они были как один, и никакой не запомнить: серые и тёмно-серые, с каменной кладкой и белыми окнами, с высокими арками и маленькими балконами, с покатыми крышами и флюгерами на них. Лавки – посудные, кондитерские, сувенирные… Узкие улочки, старые лестницы, невысокие домики в три-четыре этажа… Каким же был тот дом? Я ничего не помнил, ничего, кроме белых перчаток и такого же белого лица. Чего он хотел от меня? Почему от меня? Почему моя Маргарет?

– Почему бы и нет, – сказал тот же голос.

Он стоял напротив, всё такой же, каким я его и запомнил.

– Хорошо, что вы пришли, – он протянул мне руку.

Я не ответил.

– Ваше право, – он улыбнулся.

– Где Маргарет? – спросил я.

– Не с вами?

– Нет.

– Вы уверены?

– Вы же знаете, что уверен!

– С чего мне знать?

Удивительно, но лицо это было настолько степенным, что не выдавало никаких эмоций; даже вопросы его звучали не вопросами, а утверждениями. Он только и делал, что соглашался со мной, отчего ещё больше злил.

– Пока я не встретил вас, она была рядом. – Я подошёл к нему.

– Может, она и сейчас рядом, просто вы не видите её? – Человек снова улыбнулся.

Он что-то знал, точно знал – и издевался надо мной. Чёртов псих… Я не мог понять его взгляд; он вроде как изучал меня, оценивал, примерял на меня что-то…

– Что вы сделали с Маргарет? Зачем она вам?

– Мне – незачем, – сказал он совершенно спокойно. – Люди теряются, друг мой.

– Я вам не друг, – я разжал дрожащие кулаки, чтобы ненароком не врезать ему.

– Это не вам решать.

Уголки его рта слегка приподнялись; он надвинул широкую шляпу на свой ровный и длинный нос и указал мне вперёд, будто там видно было, куда идти. Ни одного фонаря не горело на этой проклятой улице.

– Сегодня на острове перебои с электричеством, – сказал он, – глупые чайки поджарились на проводах. Вы когда-нибудь видели, как падают сгоревшие птицы?

– Нет, не видел.

– Они какое-то время ещё сидят на проводах, а через миг, как куски угля, падают на землю, поднимая своей чёрной тушкой такой же чёрный клуб пепла. Вы не были в лесу после пожара?

– Не был.

– Ваше счастье. Пройдёмте.

Мы пошли, только вот я не видел куда. Я ступал осторожно, боясь наткнуться на спящих бродяг или мерзких крыс, на что-либо спящее, – я не любил темноты. Было слышно, как кто-то шерудится по углам подворотен и пищит; я боялся этих тварей до жути.

– Не бойтесь, почти пришли, – сказал незнакомец.

Через пару метров мы уткнулись в массивную дверь. Он потянул её на себя. Та заскрипела, но поддалась, не сразу, нехотя, с тугим стоном проржавевших петель; дверь отделяла себя от каменной кладки проёма.

Темнота, такая же, как и снаружи.

Этот незнакомец… Как же его звали… Норах. Он взял что-то со стены и чиркнул спичкой; свеча затлела, испуская чёрный взвивающийся дым. Норах нёс чугунный подсвечник, освещая мне путь.

Вниз вела длинная лестница, крутая и мелкая, как раз чтобы удобнее было упасть. Я ступал боком, только так мои ноги не соскальзывали со ступеней. Одну за другой, одну за другой я перешагивал их, пока не спустился в подвал.

Это был бар или что-то вроде того. Обычная пивнушка с толпой людей. Все они разом посмотрели на меня. Тот, кто пил, оставил бокал, кто докуривал, обжёгся подступившим к пальцам тлеющим пеплом. Замешательство их длилось недолго, пока Норах не посмотрел на них. Тогда они продолжили пить, ударяя кружки о кружки, роняя пену на деревянный стол; сигары дымились и тлели, гогот и смех отлетали от стен. Я искал глазами Маргарет, всматриваясь в женщин.

– Её здесь нет, – сказал Норах, – пойдёмте присядем.

– Откуда вам знать? – Я не унимал нарастающей злобы. – Вы же не знаете, где она!

Норах выбрал ближайший столик.

– Если б я не знал, – равнодушно сказал он, – то не предложил бы вам вернуть её, не так ли?

Он придвинул под собой стул, я сел рядом.

– Что вы сделали с ней?

Норах будто не услышал вопрос. Единственное, чего мне хотелось, это вцепиться в его глотку; единственное, что удерживало меня, – мысли о ней.

– Я предлагаю вам сделку, – не замечая моего гнева, сказал он.

– Идите вы знаете куда!

– Мы пойдём, но не сразу. – Норах улыбнулся. – Не злитесь, прошу вас. Злость мешает нам думать.

– Вы похитили её? – Я встал из-за стола, с грохотом отодвинув стул.

В баре все замолчали и опять посмотрели на меня.

– Вы любите пиво? – как ни в чём не бывало спросил Норах.

Бар опять загудел. Я огляделся по сторонам. В дрожь бросало от этого места. Волнение скрутило живот, поднялось до груди, застряло у горла.

– Что это за место? Что здесь вообще происходит? – Мне казалось, все взгляды устремлены на меня; даже общаясь друг с другом, все эти люди будто подсматривали за мной. – Я сообщу в полицию.

– Сообщайте… Официант. – Он поднял руку.

На стол перед нами грохнули большие кружки, наполненные доверху пивом; по стенкам стекала хмельная пена.

– Вы пейте-пейте, – подталкивал Норах.

Я отхлебнул.

Официантка не двигалась с места, она буквально уставилась на меня. Прилипла своим испытующим взглядом и не отходила. Норах показал ей, чтоб ушла. Отмахнулся от неё, как от мухи. Та отошла, но не так далеко – встала возле барной стойки и всё так же сверлила меня взглядом.

– Почему она так смотрит на меня? – спросил я.

– Да кто ж её знает… – Он отпил из кружки и причмокнул.

– Может, ей нужна помощь?

– Может, и нужна; оставьте ей побольше чаевых.

– Почему вы выбрали меня?

– Вы можете мне помочь.

– Я даже сам себе помочь не могу. Сегодня я очнулся под кроватью, завёрнутый в пыльный ковёр, как какой-то пьяница или забулдыга, не дошедший до постели.

– Я в курсе всего, что с вами происходит. Я предлагаю вам игру.

– Где Маргарет?

– Хотите увидеть её?

– Да кто вы, чёрт возьми?

– Я тот, кто поможет вам. Разве не для этого вы сюда пришли?

– Мне не нужна ваша помощь.

– А Маргарет? Ей тоже не нужна моя помощь?

Норах резко встал и направился к выходу. Я опрокинул стул и побежал за ним. Бар опять заглох, а после вновь включился. Мелкие ступени то и дело валили меня с ног, я сбился со счёта, сколько раз оступился. Норах же шёл невозмутимо; он и не смотрел под ноги, а только возносил своё статное тело над этими развалинами. Скрип двери, запах прохладной полуночи… Темень поглотила все улицы. Непроглядная и холодная, она проникала в меня. Норах не сбавлял шаг. Мне пришлось уже бежать за ним.

– Где Маргарет? – кричал я ему.

А он всё так же шёл, несбивчиво и ровно. И лишь сверкнул полами своего пальто, зайдя за угол ближайшего дома.

– Подождите! – крикнул я.

Но Норах даже не замедлился. Мы обошли дом и завернули в узкий переулок; я натыкался на мусорные баки и какие-то корзины с бельём. Жилой квартал – целый лабиринт, непроходимый в одиночку. Мне казалось, этот человек видит в темноте – иначе как он уворачивался от всего, на что натыкался я? Наконец узкие стены прилегавших друг к другу домов вывели нас на широкое поле, по периметру которого лишь высились стены уходящих вдаль крепостей.

Норах остановился у одной из них. Старинная крепость походила на форт, длинный и замкнутый, обороняющий город. На башнях его не хватало стрелков, а у подножия – покатого рва. Окна форта смотрели на нас; в них было так же темно, как и снаружи, только светлые рамы выбивались из черноты.

– Не хотели бы вы сыграть со мной в одну игру? – спросил Норах.

– Сейчас не до игр, мне нужно увидеть Маргарет.

– Хорошо. – Он улыбнулся. – Нужно? Смотрите!

И перевёл взгляд на крышу форта. Я посмотрел туда же. В одном из высоких окон башни, у самого края стояла Маргарет. Она пошатывалась от ветра – вперёд-назад, вперёд-назад.

– Господи, Маргарет… – Я хотел закричать, но боялся её напугать. – Остановите, – еле вымолвил я, – остановите её!

– Кто, я? – удивился Норах. – Я не могу исполнить два желания за день… Одно я уже исполнил, – он указал на неё, – вы же хотели её увидеть, не так ли? Так смотрите, кто вам мешает…

Маргарет была словно прозрачная, её босые белые ступни упирались в выступ окна, тонкие руки держались за раму.

– Зайди обратно, – шептал я ей, – зайди обратно…

– О, она вас не услышит.

Марго наклонилась, её платье зацепилось за раму; она обернулась, одёрнула его, посмотрела вниз и увидела меня. Я хотел крикнуть, но она шагнула вперёд и камнем полетела на землю. Глухой грохот стоял у меня в ушах. Она, словно сломанная кукла, лежала на траве.

Я кричал и бежал, рыдал и падал, я повторял её имя и проклинал весь мир, я ненавидел себя, её, этот остров, эту жизнь… Я добежал до неё. Какая она маленькая и хрупкая… Я склонился над ней; через слёзы ничего не было видно, всё плыло и качалось, предательский тремор не давал прикоснуться к её волосам.

– Маргарет, моя бедная Маргарет, – шептал я, давясь слезами.

Дотронулся до её платья, до груди и до шеи, руки мои дрожали… Что-то не то! Убрал с лица окровавленные волосы. Это…

– Что-то не так? – спросил Норах.

– Это не она! – кричал я как сумасшедший. – Не она, не она…

– Конечно, не она, – спокойно сказал Норах.

– Но вы сказали…

– Я ничего не говорил – я лишь показал, что может произойти. Вы так упрямы… – Он отошёл от тела. – С одной стороны, это хорошо. Но с другой – отнимает столько времени!

– Мне нужно к Маргарет. – Я отходил от него, от неё, от этого проклятого места. – Надо бежать с этого острова, найти Маргарет и бежать, – шептал я, пятясь от этих двоих. Споткнулся о землю, повернулся в сторону порта и побежал.

– До встречи! – крикнул он мне вслед.

Я не помню, как добежал до отеля. Перед глазами всю дорогу стояла та девушка, покачиваясь, одёргивая платье и падая плашмя. Она мертва, мертва, и я ничего не мог с этим поделать.

Вбежав в холл, я разбудил консьержа, встретившего меня недоумённым взглядом.

– Всё в порядке, месье? – спросил он.

Я лишь отмахнулся.

– Может, чаю? Который час? – Он протирал глаза.

Я залетел в номер. Никого.

Ноги отяжелели, будто волокли за собою чугунные цепи. Я весь обмяк от усталости; нужно было продолжить поиски, заявить в полицию, но сил хватило, лишь чтобы рухнуть в кровать. Я расстегнул рубашку и опрокинулся навзничь, раскинув руки, как на поле боя. Ещё три часа до рассвета. Три часа, и боль настигнет меня. Я уже закрывал глаза, когда увидел кого-то в дверях. Чёрная фигура в белых перчатках смотрела на меня.

7 глава

Покои на верхнем этаже старой крепости раньше были тюрьмой, в их стенах держали узников перед казнью; потом решётки сменили на окна, а нары убрали.

– Тебе здесь никто не помешает, – сказал Норах, открыв тяжёлую дверь. Та заскрипела противным писком, длинным протяжным зевком – и нехотя впустила.

Ребекка зашла в пустую комнату; от каменных стен пахло столетней сыростью, тёмный потолок без единой лампы. Человек, с которым она пришла, так и стоял в дверях.

– Ты сказала, что хочешь побыть одна, – сказал он, – я правильно понял тебя?

– Да, – Ребекка кивнула.

– Это отличное место, – он оглядел комнату.

– Только ничего не видно.

– Что именно ты хочешь увидеть?

– Небо, может быть…

– Небо? – Норах подошёл к окну и отдёрнул тёмное полотно. Через потрескавшиеся стёкла старого окна множеством мелких звёзд играло небо.

– Спасибо, – тихо сказала Ребекка.

– Знаешь, говорят, в полночь звёзды светят особенно ярко – и особенно здесь, на этом острове. – Норах посмотрел на неё. – Думаю, тебе стоит дождаться полуночи.

– Хорошо, – сказала она, по-прежнему не поднимая глаз.

– Знаешь, Ребекка, почему люди из года в год совершают одни и те же ошибки?

– Нет.

– Они забывают, что уже совершали их. Как и ты забываешь всё, каждый свой день. – Он подошёл к ней и поправил кудрявые локоны на её висках. – Они забывают всё, Ребекка. Им кажется, они помнят, но все их воспоминания – лишь плод их фантазии; они ложны, как и сам человек.

– Я не могу забыть только один день…

Норах приставил палец к её губам.

– Знаешь, чем хороша наша память?

Ребекка молчала.

– Она бестелесна. Её невозможно убить. Нам только кажется, что она внутри нас, но это мы внутри её. Мир представлений – отдельный мир. Сначала мы строим его, и пока мы его строим, он молчит, выжидая, когда мы поставим последний кирпичик, создадим последнего человека из тех, кого не можем забыть, когда мы воскресим мёртвых и убьём живых, когда посадим последнее дерево… Ты же помнишь деревья в том лесу? Ты, наверное, заглянула за каждое, не так ли, Ребекка?

Она кивнула.

– Каждое дерево в нём посадила ты. И теперь уже не ты управляешь тем миром, это он управляет тобой. Твоим телом, твоими мыслями, твоим страхом. Ты и правда думаешь, что сможешь сбежать? Вот так?

Ребекка молчала.

– Каждый из нас – раб своего страха, девочка, каждый страх создан своим рабом.

Норах пошёл к двери; звук каблуков его тёмных заострённых туфель эхом отбивался от стен.

– Сделай одолжение, – он остановился в дверях, – помаши мне рукой.

– Подождите, – окликнула его Ребекка, когда тот уже вышел. – Вы знаете, что я хочу сделать?

– Разве ты не просила об этом вчера? Разве ты не просишь об этом каждый свой день?

– Значит, вы не остановите меня?

– Это не в моей власти. – И, улыбнувшись, Норах ушёл.

Ребекка слышала, как удалялись его шаги, как они спускались по лестнице всё дальше и дальше, а вскоре исчезли совсем.

Какое хорошее место, думала Ребекка. Ей казалось, что можно и по-другому, не выходя из своей комнаты, но там ей могли помешать – мать и Фабьен жили в соседних. И хоть им не было до неё никакого дела, они могли случайно зайти к ней. Но здесь, здесь она была в безопасности от всех, кроме себя самой.

Ребекка оглядела промозглые стены, провела дрожащими пальцами по прохладным камням, вдохнула могильную сырость. Наверное, так и пахнет смерть, решила она, сыростью и холодом.

«Лишь бы никто не хватился меня, – думала Ребекка, – лишь бы никто не помешал…»

Фабьен Лоран протяжно храпел в измятой, взмокшей от пота постели. Каждый раз, пытаясь заснуть, он перекатывал своё грузное тело с боку на бок, со спины на живот, издавая свистящие звуки, вырывающиеся из мясистых ноздрей.

Ирен искоса наблюдала за ёрзающим мужем, ожидая, пока тот заснёт. В другой день она пошла бы к Ребекке за берушами или вовсе осталась бы у неё. Но не сегодня. Сегодня у неё были другие планы, как и неделю назад, – но тогда всё пошло наперекосяк. Тогда она попросила у доктора, у этого психа, дать ей снотворного; он высыпал ей в руку почти всё, что у него было. Ирен растворила десять таблеток в молоке и принесла Фабьену, тот выпил – и ничего. Ничего не случилось. Его даже не перекосило во сне, ему даже не было плохо. Ни боли, ни ужаса. Ни радости, ни отмщения – ничего не испытала Ирен. Он встал как ни в чём не бывало, пошаркал своими тапками в ванную комнату, прочистил забитые пазухи и вернулся назад. Пока Ирен слушала, как Фабьен харкал, вытряхивая из себя всю засохшую слизь, она сама чуть не умерла от злости. Ещё немного, и все оставшиеся таблетки она выпила бы сама. Но решила переждать, решила придумать другой план, найти иной способ. Вполне возможно, у этого спятившего докторишки и таблетки-то были просроченные. И Ирен придумала; она решила всё сделать сама. И вот теперь, когда храп её мужа заглушал все остальные звуки в их спальне, мадам Лоран медленно подошла к кровати, взяла большую подушку, сжала её обеими руками и опустила на лицо мужа.

На городской башне часы пробили двенадцать. Небо становилось всё глубже; казалось, оно затягивало её в себя. Ребекка упёрлась ладонями в подоконник; он высокий, шершавый, половина камней сколоты. Она сняла тугие туфли – и вот уже стоит на холодном полу. Ставни старых окон туго всажены, проржавевшая резьба петель наглухо держит неподвижные створки. Ребекка потянула за ручку – окно не шевелилось; дёрнула ещё раз – стекло затрещало, рама скрипнула, ржавчина осыпалась с петель. Ребекка потянула на себя ручку; прохладный ветер ноябрьской ночи повеял на её заплаканное лицо. Одной рукой схватившись за створку окна, другой держась за откос, она взобралась на высокий подоконник. Весь остров был перед ней.

Фабьен вырывался и мычал. Ирен давила всё сильнее, даже улеглась на подушку. Она и не знала, что он такой сильный – этот старый дохляк разваливался на части все годы, что она с ним жила. Ирен уже выбилась из сил; руки дрожали от усталости, волосы упали на лоб, облепив её красное, вспотевшее от натуги лицо. Фабьен дергал руками, ногами и хрипел, снося всё, что лежало на прикроватной тумбе. Он был будто таракан, перевёрнутый на спину, таракан, которого никак не получалась прихлопнуть. Ирен навалилась всем телом. Фабьен снёс все вещи с тумбы; об пол брякнуло что-то металлическое. Ножницы, поняла Ирен, она нащупала их ногой. Вот они, сейчас, сейчас… Ирен прижала подушку одной рукой, другой же потянулась к полу, и хватка её ослабла. Фабьен стал заглатывать воздух, приподнялся и попал ей рукой по лицу. Она схватила ножницы, скинула подушку и с размаху всадила металлическое остриё прямиком в набухшую шею Фабьена. Хрип забурлил натекающей в горло кровью, она наполнила рот, окрасила зубы, вытекла на подушку. Тело билось в предсмертной конвульсии, издавая последние звуки, выпуская последний свой дух. Ирен посмотрела в застывшие глаза мужа и отпрянула от него. Дыхание её становилось ровнее, как и осанка, как и цвет лица. Она убрала взъерошенные волосы, заколола их на затылке, выпрямила спину, оправила платье и накрыла подушкой обезображенное предсмертной гримасой лицо Фабьена.

Ребекка смотрела в бездонное небо, на тёмные силуэты ночных домов. На крыши с крутящимися флюгерами, на мачты спящих кораблей. Они мирно покачивались, танцуя, охраняемые тёплым светом большого маяка. Ветер раздувал её волосы и ночную сорочку, поднимая подол до колен; ноги покрылись гусиной кожей, она вся ею покрылась. Скоро закончится всё: её ночные кошмары, её бесконечный стыд. Она уже не будет выкрикивать его имя, не будет искать его каждую ночь, просыпаться в слезах, биться головой о подушку, заламывать руки, ненавидеть себя. Ребекка встала на скрипучий откос и посмотрела вниз; голова закружилась, руки вцепились в каменную кладку, ноги окоченели – не пошевелить. Так она никогда не спрыгнет. Ребекка вдохнула прохладный воздух. Лучше не смотреть… Не смотри вниз. Выдохнула. Подняла взгляд.

Недалеко от башни ей навстречу шли через пустое поле два силуэта. Один прибавил шаг, потом побежал – вроде что-то кричал, или ей показалось… Нет, ей не помешает никто. Ребекка подняла одну руку, потом вторую, приблизилась к краю и прыгнула вниз. Дыхание перехватило, она захлебнулась воздухом, задохнулась страхом, закрыла глаза и рухнула навзничь. Что-то треснуло в голове. Звук шагов, чье-то дыхание, мужской плач, женское имя. Не её.

8 глава

– Он не сможет этого сделать. С чего он взял, что у этого парня получится? Кто он вообще такой? Ты его знаешь, Фабьен?

Ирен стояла у барной стойки и протирала бокалы. Чистое стекло скрипело под быстрыми пальцами. Женщина по третьему разу брала один и тот же бокал, тёрла его уже сухой тряпкой и, не глядя, ставила к другим на поднос. Бокалы издали трескучий звон; один наклонился, упал на другой, другой – на следующий, и вот уже крайний слетел с подноса и со звоном разбился об пол.

Тёмные ботинки тяжёлым прихрамывающим шагом подошли к стойке, голос вздохнул и захрипел, будто кашель застрял посреди пересохшего горла, полная рука в синих венах и старческих пятнах потянулась за метлой и совком, осколки замели в угол.

– Пожалуйста, Ирен, не мельтеши, – сказал уставший мужской голос, – ты разобьёшь все бокалы, опять… И их вычтут из нашей зарплаты.

– У нас нет никакой зарплаты, Фабьен, – официантка покосилась на него, – ты забыл?

– Ты говоришь бред, Ирен, полный бред.

– Бред – всё, что здесь происходит, – она поставила со звоном ещё один бокал. – Я не могу больше быть официанткой, Фабьен; кто угодно, только не я. Меня уже тошнит от этой посуды, от этой грязи, от этого отеля, в котором…

Вдруг что-то заскрипело за одним из дальних столов. Фабьен посмотрел на Ирен, но она будто не замечала этого, она никогда не замечала его…

Фабьен пошёл на звук – тихий, робкий, но всегда зовущий, – медленно переступая с ноги на ногу, боясь ненароком спугнуть его. За столом двигали стулья, они скрипели деревянными ножками о такой же деревянный пол, туда-обратно, назад-вперёд. У Фабьена пересохло в горле, в носу защипало, глаза покрылись влажной пеленой. Пепельница на столе подскочила на месте. Послышалось тихое «ой».

Фабьен подошёл к столу, отодвинул один из стульев и заглянул под него. Мальчишка лет пяти неотрывно смотрел на месье Лорана и тёр затылок.

– Ты ударился? – Тот улыбнулся.

– Угу, – мальчик кивнул.

– Не дело тут играть, сынок, не то место.

Мальчик вылез из-под стола и отряхнул пыльные коленки.

– А теперь отряхни руки, – сказал Фабьен.

Мальчик отряхнул и руки.

– Пойдём играть, – сказал он, – пойдём на улицу.

– Не могу, – выдавил из себя Фабьен, – я сейчас не могу.

– Но я хочу! – Мальчик топнул ногой и надул губы.

– Я знаю, знаю, что хочешь, но я правда не могу пойти с тобой.

Мальчик пожал плечами, развернулся, побежал к выходу и скрылся за дверью.

Фабьен ещё долго смотрел на дверь. Грудь его сжало, он захлебнулся воздухом, опёрся на спинку стула, подвинул его к себе и сел. Шаги мальчишки уже стихли за дверью, да и дверь перестала скрипеть от залетевшего в подвал сквозняка. Месье Лоран расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом ещё одну, и ещё, и потёр грудь.

– Что ты там делаешь? – крикнула ему Ирен.

Фабьен молчал.

– Ты слышишь меня? – Она подошла, шурша своим длинным многослойным платьем.

– Я видел его, Ирен, – сказал Фабьен, – он опять приходил.

– Сколько раз тебе говорить, что это не он, – рассердилась мадам Лоран. – Не он, понимаешь ты или нет?

Фабьен понимал, но ничего не мог с собой поделать.

– Когда же это всё закончится, – вздохнул он.

– У него ничего не выйдет, – сказала Ирен. – Вот попомнишь мои слова.

– Чччч, тише! Он может услышать…

– Ну и пусть, пусть слышит! Мне всё равно! – кричала она. – Ты всегда был тюфяком, Фабьен, ты не смог постоять за нас, и мы все…

– Ты обещала не на-по-ми-нать мне, – он схватился за голову и закрыл уши, – ты обещала больше не говорить мне об этом!

– Обещала, ну и что? Что ты мне сделаешь, а? Разобьёшь мои стаканы?

– Не кричи, по-жа-луй-ста, – трясся он, – не кричи…

– Ты трус, Фабьен, чёртов трус, и всегда им был; если б не ты, ничего не случилось бы! Ничего не случилось бы с Жоэлем, ничего не случилось бы с нами…

– Страх – это не порок, Ирен, это проклятие! Моё проклятие! – Он стучал кулаком по груди.

– Ради бога, Фабьен, к чему этот дешёвый спектакль? Иди лучше столы протирать, нечего здесь ныть!

Фабьен медленным шаркающим шагом поплёлся к барной стойке, взял тряпку, плюнул на неё и пошёл к столам.

– А я тебе говорю, что видел его, – опять заворчал он. – Я не понимаю, почему ты его не видишь, он же был здесь под тем столом, позвал меня, а потом убежал…

Ирен делала вид, что не слышит.

– Почему он приходит только ко мне? – не унимался Фабьен; подбородок его задрожал, глаза раскраснелись. – Почему ты не видишь его, Ирен? Или видишь, но делаешь вид, что не видишь…

– Я ещё не сошла с ума, Фабьен. Хватит нам и одного сумасшедшего!

– Кого? – не понял он.

– Тебя, кого же ещё… – Ирен приложила палец к губам и прислушалась. – Тихо, Ребекка идёт.

Оба они замолчали.

По лестнице спускалась Ребекка.

– Бедная девочка, – сказал Фабьен.

– Нечего её жалеть, – шикнула на него Ирен.

– Вот чтобы так, каждый раз… у меня бы точно духу не хватило.

– Вот в этом ты прав, Фабьен: у тебя точно ничего не хватило бы, ты же тюфяк… Хорошо, что Бекки не твоя дочь.

– Чего ж тут хорошего – каждую неделю такое…

– Тише ты! – шикнула она на него, когда девушка подошла поближе.

– Может, ей всё же сказать? – перешёл он на шёпот.

– И как ты ей скажешь, что ты ей скажешь? Совсем из ума выжил? – шипела на мужа мадам Лоран.

Взгляд девушки был растерянный, улыбка еле касалась кончиков губ; она зябко смотрела по сторонам, будто вспоминая что-то.

– Мама, – обратилась она к Ирен, – почему на мне опять новое платье? – Она разглядывала тонкую шелковистую ткань в мелкий цветок.

– Так разве оно новое? – удивился Фабьен. – По мне, так точно такое же.

– Нет-нет, – Ребекка замотала головой, – я помню, что было другое, разве ты не видишь, Фабьен?

– Ей-богу, не вижу, дорогая; платье как платье, такое же, как и было, и ты такая же, как была. – Он улыбнулся ей.

Девушка помолчала, прикусила губу и посмотрела на месье Лорана.

– Ты что-то хотела, Ребекка? Может, сока или воды? – спросил он. – Или чего покрепче – вина, например?

– Ты говорил, что видел его, Фабьен…

– Кого? – переспросил он, надеясь, что неправильно понял, надеясь, что Ребекка совсем о другом.

– Жоэля, – сказала она. – Почему он приходит к тебе? Почему не зовёт меня?

– Никто ко мне не приходит, девочка, – он подошёл к ней и погладил по плечу. – Мне показалось. Я же старый, что с меня взять…

– А мне вот ни разу. – Ребекка понурила голову. – Даже во сне. – Она замолчала, потом проглотила подступившую горечь и продолжила: – Ты же знаешь, что это я…

– Не надо, Ребекка, не надо, – перебил он её.

– Я должна, должна сказать…

– Замолчите все! – Ирен разбила ещё один бокал об пол. – Никто не приходил и не приходит; его нет, понятно вам, нет!

– Уже второй бокал, – вздохнул Фабьен.

– Я уберу, – сказала Ребекка.

Все трое молчали. Девушка знала, что должна сделать, знала, но не хотела никому говорить, не хотела расстраивать их. Как же так получилось, что в тот день ничего не закончилось?.. Ребекка не могла ответить на этот вопрос. То, что она сделала тогда, то, что успела сделать, преследует её и сейчас.

Бар стал наполняться людьми. Они заходили сюда как ни в чём не бывало, смеялись, заказывали выпить, ворчали на нерасторопного Фабьена и самодовольную официантку, подмигивали Ребекке, не получали и взгляда в ответ и вскоре оставляли все попытки дешёвого флирта. Сколько их сменилось за всё это время, она уже сбилась со счёта. Сначала Бекки смотрела на них с завистью, потом с равнодушием, теперь же почти не видела их. Не было для неё иных мыслей, иного мира, кроме того, что каждый вечер возвращал её в тот день.

– Смотри, снова он пришёл, – сказала Ирен, кивнув в сторону странного посетителя.

– Кто? – Фабьен огляделся.

– Этот псих.

– До сих пор не нашёл? – Фабьен покачал головой.

– Видимо, и не найдёт, – ухмыльнулась Ирен.

– Жалко его.

– Себя пожалей, – фыркнула она.

Фабьен почесал шею под подбородком и надрывно закашлял.

– Как-то странно болит шея сегодня… Ты не знаешь почему?

– Не имею ни малейшего понятия, – сказала Ирен и пошла забирать заказ.

Взъерошенный человек в измятом пиджаке, в покосившихся набок очках ходил между столиков, заглядывая под каждый. Иногда его вышвыривали из бара, но он не терял запала – приходил снова, но уже с другой стороны, подходил к другим столам, спрашивал, кто из какого номера и не находили ли они его бумаг. Теперь же он подошёл к барной стойке, зашёл за неё и стал рыться в бутылках, неосторожно опрокинув парочку.

– Уведи-ка его, – указала Ирен дочери.

Ребекка осторожно подошла к гостю.

– Простите, месье, – чуть похлопала она его по плечу, – месье, простите…

– Да-да, – суетливый постоялец поднял голову из-под стойки.

– Вы опять что-то ищете?

– Ищу, ищу… – Доктор протяжно вздохнул. – У меня пропали все записи, около тридцати листов. И я ничего не помню, понимаете, я надеялся вспомнить, но так и не смог… Вы, случайно, не видели их? – Он прищурился.

– Не видела, – пожала Ребекка плечами.

– А я раньше не видел вас? – Доктор опустил очки с переносицы.

– Думаю, нет, – она улыбнулась.

– Странно, вы на кого-то похожи, но я никак не могу вспомнить, на кого.

– Может, вам кажется? – сказала Ребекка.

– Может, вы и правы, – согласился он, поправляя очки.

– Проводить вас наверх?

– Нет, я сам. – Он поставил упавшие бутылки на место. – Я тут уронил…

– Ничего, я поставлю.

Человек извинился, откланялся и ушёл.

– Слава богу, – сказала Ирен.

– Аж жалко его, – вздохнул Фабьен.

– Официантка, – крикнул кто-то из-за стола, – почему пиво тёплое?

– Почему это происходит со мной, – ворчала Ирен, направляясь к недовольному посетителю. Тот, уткнувшись в меню, пододвинул к ней пиво.

Ирен потрогала кружку.

– Оно ледяное… – сказала она.

– Вы уверены, мадам Лоран? – спросил посетитель.

Ирен вздрогнула от этого голоса. Посетитель медленно опустил меню. Чёрные смеющиеся глаза смотрели на неё.

– Как поживаете? – Он заулыбался редкими короткими зубами.

Ирен не сводила взгляда с этого взлохмаченного, дурнопахнущего человека.

– А, это ты, – как-то грустно сказала она.

– Я, – он почесал затылок и цыкнул. – Болит, знаете ли, старый шрам на погоду, сегодня ветра`…

– Ветра́, – сказала Ирен.

– А вам идёт эта форма, – он еле сдержал подступающий смех, – вы будто в ней родились.

– Будете ещё что-то заказывать? – спросила она.

– Пиво поменяйте, тёплое, – сказал человек и ещё раз подмигнул ей хитрющим глазом.

9 глава

Мой дорогой Андре, я хочу предостеречь тебя от того, что неизбежно случится. Если не случилось уже. Почему неизбежно? Потому что отговаривать тебя бесполезно. Всё, о чём ты написал мне в письме, заставило шевелиться все волосы на моей и без того обезумевшей голове. Да, я стар, это так быстро приходит: беспомощность, беспринципность, безнадёжность, без ножа, я ем теперь стейки без ножа, Андре, просто насаживаю их на вилку и ем. И мне всё равно, что обо мне подумают, хотя все, кто вокруг меня, уже разучились думать. Они, как малые дети, всему учатся заново – собирают пирамидки из фигур, раскладывают пазлы, вспоминают, как играть в пасьянс, чтобы утром опять всё забыть. Я в доме престарелых, в очереди на тот свет; ты тоже в очереди, Андре, но твоя очередь ещё далеко, и потому ты не понимаешь этого. Как и не понимаешь того, что творишь. Послушай старика, я был твоим учителем и куратором, ты был единственной надеждой на курсе, хотя так оно и бывает всегда. Тот, кто лучше других, либо сходит с ума, либо превращается в монстра. Умерь своего монстра, сынок, не гневи Бога, ты поморщился сейчас, я знаю. – Андре будто слышал, как смеется профессор, словно тот стоял сейчас перед ним. – Ну прости меня, старика; да, теперь и я в него верю, я теперь тоже в секте. Ты слышишь, как смеётся твой старик, смешно, правда? Из учёного в проповедники… И тебе, знаю, тоже смешно. У меня даже книга их есть. Здесь у всех она есть – входит, так сказать, в дорожный набор. В дорожный набор на тот свет. Белые тапки, халат и Библия – вот что в итоге нужно, а не стопки старых журналов с хвалебными статьями о себе. Сколько их было, да, Андре, этих статей? Даже ты обо мне писал свою курсовую. Помнишь? Но знаешь, что я чувствовал тогда? Я чувствовал себя мёртвым при жизни; да-да, именно так чувствуют себя те, кого пытаются заживо увековечить. Не стремись к тому, мой мальчик, ничего хорошего в том нет. Тебе придётся конкурировать с мертвецами, с гениями всех времён. Нелегко обогнать призраков, они проходят сквозь стены… О чём это я? Ах да, я чувствовал себя почти мёртвым при жизни, но теперь я жив при почти что смерти… Парадокс. Нет амбиций – нет боли, только тишина и покой. Здесь так спокойно, Андре… Навести меня, как будешь в городе, я надеюсь, ты скоро будешь. То, что ты намерен сделать, не укладывается в голове, даже в моей, даже ради науки, к чёрту науку… Ты сгниёшь в тюрьме! Одумайся, Андре, это не то, чего…

В дверь постучались. Доктор Андре Бёрк положил письмо в нагрудный карман.

– Месье Бёрк? – В кабинет вошёл невысокий мужчина со взглядом, выражающим то ли смущение, то ли сожаление, то ли желание провалиться в подпол.

– Говорите уже, – выпалил Андре, зная, что скажет этот раскрасневшийся человек.

Вошедший достал из-за спины распечатанный конверт из плотной почтовой бумаги и передал его доктору. Тот смотрел на тонкий конверт и уже знал, что в нём. Все отказы приходят в тонких конвертах. Согласие, как правило, присылают уже с договором, а тут… Он разорвал письмо и выбросил его в корзину.

– Они сказали, – мямлил вошедший, – они сказали, что нет доказательной базы, месье. Что, даже если все лабораторные исследования будут иметь положительный результат, выдвинуть ваш препарат на рынок без практической доказательной базы они не могут. Он якобы слишком сырой. Нужны добровольцы… Но вы сами понимаете, что это почти невозможно.

– Это полнейший бред! – Бёрк всплеснул руками. – Что они хотят этим сказать, что я шарлатан? – Он раскраснелся. – Я три года потратил на этот препарат, ещё год провозился с мышами…

– С крысами, сэр.

– Не важно! Я три года возился с этими тварями, спал в лаборатории, да я жил здесь… Никто, слышите меня, никто не может говорить мне, что препарат не имеет доказательной базы!

– Нет достаточных клинических испытаний, месье Бёрк. В соответствии с регламентом нужны испытуемые, и если б ещё среди взрослых…

– Да плевал я на регламент! Мне не нужны взрослые добровольцы; я взрослых хоть завтра найду, и они это прекрасно понимают!

– Детей вам, то есть нам… детей нам никто не даст.

– Если б они только поняли… – Он подошёл ближе к старшему лаборанту. – …если бы они только знали, чего лишится медицина, чего лишатся они сами… Это же миллионы, сотни миллионов, а если минздрав включит препарат в рекомендуемый перечень…

– Они сказали, что не могут рисковать. Так и написали, сэр: «Слишком большие риски». Они боятся судов.

– А послать ко всем чертям годы моих трудов, годы трудов всей команды они не боятся?

Лаборант замялся и ещё ниже склонил голову.

– Что опять? – Профессор смотрел на него.

– Они распускают вашу группу, месье.

– У меня забирают людей?

– Со следующего месяца они будут работать на других проектах. Мы разрабатываем новое лекарство от бессонницы…

– От бессонницы? – завопил доктор.

– И ещё одно от дерматита…

– От дерматита? – Бёрк почти охрип.

– Нужны люди. Вы взяли слишком много людей, университету не хватает рук…

– Университету не хватает мозгов! Они хоть понимают, что делают? Я пытаюсь перевернуть представление о сложнейшем врождённом недуге, я пытаюсь поставить детей на ноги, а они лечат дерматит?!

– Они полагают, это безопасно – лечить дерматит. И побочных эффектов там практически нет, кроме повторного дерматита…

В углу кабинета доктора в одной из трёх клеток запищала белая крыса.

– Кстати, про этих, как вы выразились, тварей, – не поднимая взгляда с пола, продолжил лаборант, – на вас накатали жалобу защитники животных…

– Что? Вы издеваетесь надо мной? – Доктор Бёрк рухнул в кресло, опрокинул голову и закрыл лицо руками.

– Я – нет, месье, я не посмел бы… – заикался старший лаборант.

В свои пятьдесят три года он был всего лишь лаборантом, и его всё устраивало. Доктор Бёрк всегда завидовал таким людям, как месье Элиассон, бесцельным и бесхарактерным.

– Они говорят, – продолжил, заикаясь, лаборант, – они выдвигают обвинения…

– Кто «они»?

– Правозащитники, месье.

– Ах, да…

– Они говорят, мы издеваемся над животными.

– Я стою на пороге великого открытия, а им жаль каких-то крыс?

– После того как в своём интервью вы рассказали о методе работы, о том, что специально парализуете их…

– Я делаю это ради людей!

Доктор Бёрк врал, и сам знал об этом – никогда он не думал о людях, никогда не хотел никому помочь. Однако то, что впоследствии ему понадобится доказать свою теорию на реальных подопытных, он понимал. Но кто же на такое согласится? Поэтому доктор пошёл на то, на что пошёл. Он покажет этим идиотам, кто есть кто. Единственный человек, чьей поддержки он ждал, чьё мнение для него хоть что-то да значило, был в пансионе для душевнобольных. А скоро он и ему не сможет написать. Андре Бёрк нащупал в кармане письмо, которое не дочитал, когда вошёл этот Майлз, похлопал себя по карману, вздохнул и недвусмысленно посмотрел на лаборанта.

– Я, наверное, пойду, – раскланялся тот, пятясь спиной к двери.

– Идите-идите, – отмахнулся от него профессор.

– Я думаю, вы ещё возьмёте своё, сэр, всё ещё будет…

Больше всего доктор Бёрк ненавидел жалость к себе, тем более от тех, кто этой жалости заслуживал больше, чем он сам.

– Идите, Майлз, вы свободны.

Майлз Элиассон ещё долго кивал, ища дверную ручку за спиной.

Дверь наконец захлопнулась. За ней выдохнули, и так громко, что доктор понял – их неприязнь к друг другу была взаимной.

Андре Бёрк достал из кармана письмо и развернул его.

…это не то, чего ты достоин, – продолжал он читать. – У тебя великое будущее, сынок; ты загубишь и себя, и всех, кто рядом. Ты очернишь репутацию научного совета университета, мою, в конце концов. Хотя с моей можешь делать всё, что угодно, мне она уже ни к чему. Забавно, правда, Андре? Всю жизнь создавать себе имя, чтобы под конец забыть, как тебя зовут… Я забываю многое, Андре, и вспоминаю ненужное мне. Я вспомнил, например, сколько раз вчера почистил зубы – двенадцать раз, Андре, двенадцать. Но они не знают об этом; здесь лечат от всего, даже от того, чего нет. Лекарства, которые мне дают, слабо действуют, но это и хорошо, я не хочу потерять последний рассудок. Кто же тогда вразумит тебя, Андре? Богом прошу (зачеркнуто) науки ради, забудь об этой затее. Твоя разработка гениальна, ты сделал так много, неужели ты рискнёшь всем? Нужно подождать год или два, может быть, пять лет, всё изменится, а если не всё, так многое. Может, сменится состав комиссии… Конечно, такое редко когда случалось, даже на моём веку. Если кто и менялся в правлении, то только по причине смерти кого-то. Но не надо отчаиваться, Андре, – время, и ещё раз время. Оно всё расставит по местам. То, что ты решил работать в одиночку, – немыслимо. Без научного сообщества мы никто. Что будет, когда все узнают, – и как ты собираешься объявить об этом всем? Даже об успехе (о провале я и думать боюсь), как ты объявишь об успехе своих испытаний? Выйдешь на трибуну с отчётом и скажешь: так, мол, и так, позвольте представить мой незаконный эксперимент… А что дальше? Тюрьма, исключение из научного сообщества? Ты пишешь мне об учёных, поступивших точно так же, но рисковали они только собой или своими детьми. Химический состав твоего препарата не имеет аналогов в мире, я читал о нём, я восхищён, только ты мог дойти до такого, моя вера в тебя всегда была велика. Но, Андре, милый Андре, риски слишком огромны, а шансы малы. Никто не рискнёт, никто не позволит…

Доктор Бёрк не дочитал до конца. Вместо слов поддержки, которых так ждал, он получил лишь упреки. Никто не хотел рисковать, думал Бёрк. Все держались за свои кресла потными бюрократическими ручонками, все повторяли одни и те же слова: «Практическое исследование препарата не признаётся возможным, все компоненты слишком токсичны». Такие отписки доктор Бёрк получал даже из частных фармацевтических компаний. Он ушёл бы из университета, он работал бы на кого угодно, только б ему дали работать, – но никто не хотел рисковать…

Доктор Бёрк посмотрел на часы: почти девять. Подошёл к телефону, нажал. После сигнала раздался приятный голос:

– Что-то принести, месье Бёрк?

– Новости какие-нибудь есть?

– Да, месье Бёрк, пришёл ответ по нашему делу.

– И что там? – Бёрк уже ничего не ждал.

– Он положительный.

Трубку положили. Бёрк и не успел ничего сказать, как из смежного с ним кабинета вышла секретарша; она так широко улыбалась, что и ему пришлось улыбнуться в ответ.

– Звонила директриса… – Элен задыхалась. – Она сказала, мы можем приехать во вторник.

– Отлично, – обрадовался Бёрк.

Элен наклонилась к нему, но Андре лишь похлопал её по плечам, как друга, как ребёнка, как пиджак, что спадал с вешалки.

Потом он оглядел кабинет, подошёл к шкафу, достал с нижней полки большую коробку, доверху забитую макулатурой, вывалил всё содержимое на пол и стал наполнять её личными вещами. Сложив в неё стопку журналов, несколько книг, набор ручек, подаренных на тридцать пятый день рождения, и такой же набор – на тридцать шестой, фотографию с профессором в рамке и несколько дипломов, взял коробку и пошёл к двери.

– Значит, мы всё-таки уходим? – спросила Элен.

– А ты хотела остаться?

Элен покачала головой. Без него эта работа теряла всякий смысл.

10 глава

Особняк мадам и месье Лоран

Люсинда припала ухом к двери, боясь пошевелиться или вздохнуть. Всё в ней замерло, как и она сама; кровь отхлынула от конечностей, ослабив её руки, подкосив ноги, пульсируя лишь в одном виске раздражённым нервным тиком. Там, в комнате Жоэля, мадам Лоран разговаривала с доктором. Половину слов Люсинда так и не расслышала – она боролась с неприятной щекоткой в носу, которая появлялась так же внезапно, как и исчезала, каждый раз угрожая ей чихом. Люсинда потёрла нос. В руках её был таз с полотенцами – сегодня должны были мыть Жоэля. Его всегда мыли по вторникам. Она пошевелила носом, шмыгнула, потёрла его ещё раз и опять схватилась за таз, который чуть не грохнулся на пол. Тогда бы она не дослушала до конца; она и так не могла разобрать половины. Ирен говорила очень тихо, а доктор постоянно проглатывал слова, он всегда бубнил себе под нос, – но слух Люсинды за все годы работы в этом доме стал настолько тонок, насколько тонки были эти стены.

Мадам Лоран говорила о муже, да, точно, его имя Люсинда чётко расслышала.

– Фабьен, будь он проклят, – говорила она, – я должна быть уверена, что всё пройдёт как надо. Вы принесли, что я просила?

– Нет, – слышался голос доктора, – порошок у меня в комнате.

– Вы уверены, что это точно его…

Люсинда вскрикнула, закрыла рот руками, и таз с полотенцами грохнулся на пол. За дверью замолкли. Люсинда зажмурилась от страха, но быстро взяла себя в руки, подняла таз и как ни в чём не бывало постучалась.

– Входи! – приказала мадам Лоран.

Люсинда вошла вся красная; казалось, щёки её никогда ещё так не горели.

– Что такое, Люсинда? – спросила Ирен. – Что это ты, уже и в руках ничего удержать не можешь?

– Я, я… – Она чихнула.

Ирен отшатнулась.

– Только не говори мне, что ты больна.

– Нет, мадам.

– В этом доме слишком много пыли; когда ты уберешь здесь всё?

– Весь дом? – удивилась Люсинда.

– А кто, по-твоему, должен это делать? Я? – Ирен хмыкнула, окинула Люсинду с ног до головы презрительным взглядом. – Я зайду к вам через час, доктор, – сказала она, исчезая за дверью.

– Да, мадам.

Люсинда с доктором принялись раздевать мальчика. Его дебелое тело напоминало пергаментную бумагу, он почти ничего не ел.

– Может, потому он и не может ходить, – сказала Люсинда, – у него и мышц-то почти нет.

– Нет, не поэтому, Люсинда. – Доктор произнёс это таким тоном, будто давал ей понять, что не её ума это дело.

Она не возражала. В этом доме многое её не касалось, но это совсем не означало, что Люсинда не могла ничего решить. Она могла многое, теперь могла.

В комнату вошла Ребекка.

– Я совсем забыла, какой сегодня день, – сказала она.

Доктор взял на руки раздетое тело Жоэля; руки мальчика, как палки, болтались на весу. Ноги были такие же тонкие.

Ребекке вдруг показалось, что пальцы на правой ноге Жоэля сжались.

– Посмотрите! – вскрикнула она. – Он пошевелил, вы видели?

– Видел, – ответил доктор, – ещё вчера. Чувствительность постепенно возвращается, но у нас ещё много работы. Надо ставить его на ноги и пробовать ходить.

– Вы думаете, это возможно? – Лицо Ребекки засияло, как никогда прежде.

– Я не думаю, – совершенно уверенно сказал доктор, – я знаю.

Пар, поднимавшийся над ванной, закрывал всю умывальную комнату. Доктор погрузил Жоэля в горячую воду; мышцы мальчика расслабились, лицо уже не выглядело таким напряжённым.

– Мне нужно к себе, – сказал доктор, выходя. – Позовёте меня, когда закончите.

Люсинде стоило проследить за мадам Лоран. Видит бог, она могла проследить за каждым в этом доме и остаться незамеченной, но Ирен Лоран сама следила за всеми не хуже её.

Поставив тазик с полотенцами на туалетный столик, Люсинда не сводила глаз со спины доктора. Он никогда ей не нравился, с самого первого дня, когда только переступил порог этого дома. Тогда она поняла, что этот странный тип себе на уме. Доктор шёл прямо по коридору, потом свернул в свой кабинет и закрыл за собой дверь.

– Закрой дверь, Люсинда, всё тепло выпустишь, – сказала Ребекка, обтирая брата смоченной в мыльной воде мочалкой.

– Я сейчас, – сказала та, – принесу чистые полотенца.

– Так вот же они! – крикнула ей вслед Ребекка, но Люсинда уже вышла за дверь.

Она сняла стучащие туфли и на цыпочках прокралась к двери кабинета доктора. Мадам Лоран уже была там.

– Я уже ничего не боюсь, – говорила она.

– Нужно быть осторожнее, мадам.

– Да, я знаю.

– Никакой паники быть не должно.

– Я знаю, знаю, mon cher[1]. Ну, давайте же скорее…

Доктор что-то пробубнил и куда-то пошёл. Люсинда отшатнулась от двери… и снова припала к ней: нет, его шаги отдалялись от неё, а не приближались; должно быть, он пошёл к окну.

– Вот, возьмите, – сказал он немного погодя, – это то, что вам нужно.

– Вы уверены, что этот порошок сработает, доктор? – услышала Люсинда голос Ирен.

– Уверен. Только делайте всё, как я сказал. – Он выдержал паузу. – Не переборщите. Каждый день по щепотке в еду или воду, и через месяц он…

– Сам? И не вызовет никаких подозрений?

– Нет, у него попросту остановится сердце. Но если вы переборщите, мадам, признаки смерти будут весьма подозрительны: лопнувшие сосуды глаз, удушье, отёк…

– Ой, не говорите мне.

– Вот только порошок имеет слегка выраженный молочный вкус…

– За это не волнуйтесь: на ночь он выпивает стакан молока. Это единственное, что он пьёт помимо виски.

– Вот и замечательно. Думаю, после первой недели он уже сляжет. А дальше – дело времени. Всё будет идти медленно и плавно, но главное – результат.

– Ты придёшь ко мне сегодня, mon cher? – вдруг спросила мадам.

Этого Люсинда уже не желала слушать. Она отошла от двери, надела туфли и вернулась к Ребекке.

– Твои полотенца здесь, – сказала та, не отрываясь от брата.

– Да, я поняла. Я вспомнила, что… – Люсинда прислушалась.

– Ты заметила, как он шевелил ногой? – Ребекка взяла ковш с горячей водой и полила Жоэля, мальчик поморщился. – Видишь, ему не нравится, – она засмеялась. – Наверное, мыло попало в глаза.

Жоэль что-то мычал.

– Я промою, промою, – умывала она брата, – не ворчи. Ты только посмотри на него, Люсинда, мне кажется, он всё понимает… Как ты думаешь?

Люсинда молчала, уткнувшись носом в дверной проём.

– Да что с тобой? – возмутилась Ребекка. – Разве тебе всё равно, как чувствует себя Жоэль? Доктор сказал…

– Тихо-тихо. – Люсинда замахала рукой на Ребекку. На неё можно было махать, даже дерзить – она не разделяла людей на господ и прислугу. – Твоя мать с этим доктором что-то…

– Да знаю я что, – совершенно спокойно сказала Ребекка.

– Знаешь? И тебе всё равно?

– А какое мне дело до её похождений? Они любовники, ну и что…

– А, ну да, любовники…

«Если мадам Лоран выйдет от доктора сейчас, – думала Люсинда, – то не получится ничего разглядеть».

– Позови-ка доктора, Ребекка, – попросила она.

– Но я ещё не домыла Жоэля…

– Позови, говорю тебе.

– Подожди ещё пять минут.

Люсинда не могла больше ждать. Она приоткрыла дверь в ванной и крикнула на весь коридор:

– Мы уже домыли мальчика, месье Бёрк!

Дверь в кабинете доктора открылась.

– Иду-иду, – крикнул он, – сейчас буду!

Доктор вышел, а следом за ним – и Ирен; в руках её была стеклянная бутыль, наполовину наполненная белым порошком.

«Молочный вкус», – крутилось в голове Люсинды.

Доктор шёл к ней навстречу. Ирен скрылась у себя в спальне.

– Быстро вы сегодня, – сказал он, взяв из таза большое полотенце. Вытащил мальчика, поставил его на край ванны, обернул с ног до головы и завалил на себя. – А ты вырос, Жоэль… Ничего, скоро из ванны сможешь выбираться сам. Люсинда, придержи дверь, – попросил он, но той уже не было.

– Странная она сегодня, – сказала Ребекка, вытирая мокрую голову брата.

– Как те лекарства, которые я вам даю? Вы уже лучше спите? – спросил доктор.

– Да, спасибо, значительно лучше.

Ребекка врала. Месяц назад она пожаловалась доктору на беспокойный сон, что ночью её мучают кошмары и иногда во сне она видит, как выбрасывается из окна… На самом же деле днём её тоже мучили кошмары, днём она тоже хотела умереть; хотела этого постоянно, но боялась кому-либо признаться, даже самой себе. Доктор выписал ей успокоительное, сказав, что круглосуточный уход за братом мог не лучшим образом сказаться на её психическом состоянии и лучше бы ей хоть время от времени, но выходить на улицу – гулять по лесу, например. Но Ребекка ненавидела этот лес. Она боялась его больше любого кошмара, больше собственных мыслей; даже смотреть в его сторону не могла. Потому и закрывала окна шторами, а гуляла только по дому, вечерами, когда Жоэль засыпал. Ходила, как привидение, из комнаты в комнату, из зала в зал. Таблетки не помогли.

– Я очень рад, что вам лучше… – Доктор вгляделся в неё. – У вас синяки под глазами. Вы не спите?

Ребекка кивнула.

– Можете зайти ко мне за снотворным. Помните, я выписывал его мадам Лоран…

Люсинда вбежала на кухню. Через четверть часа мадам Лоран спустится обедать, тогда её комната будет пуста. А пока Люсинда зарылась с головой в огромном кухонном шкафу со специями и крупами. Нужно было найти что-то подходящее, белое или молочно-белое, какой-то порошок… У нее разболелась голова, пора уже накрывать на стол, а она вместо этого разворотила всю кухню… Соль была слишком крупной, да и этот вкус… не будет же он пить соленое молоко. А сахар… Нет, всё это не то. Люсинда бегала глазами по высоким полкам и уже хотела закрыть шкаф, как увидела банку с красной этикеткой, на которой большими белыми буквами значилось «Пекарский порошок». То, что надо! Она встала на цыпочки и потянула банку к себе.

Осталось только пробраться в комнату к мадам Лоран.

11 глава

Фабьен захлебнулся табачным дымом. В глазах всё плыло – черви, трефы, пики… Одна мелочь, в последнее время только она ему и попадалась. Он перестал ездить по карточным клубам, окончательно решив, что там одни шулеры, что там все в заговоре, все хотят обдурить его, все играют краплёными картами… Поэтому пригласил всех к себе, они играли его колодой. Фабьен проигрывал уже третий раз подряд.

– Чёртова мелочовка, – бурчал он.

Под столом кто-то тёрся о его ноги.

– Хватит меня лапать, Густав, – сказал Фабьен.

– Кому ты нужен, – заржал тот, и все тоже заржали.

Фабьен заглянул под стол.

– А, это ты…

– Скоро уже? – спросил Жоэль.

– Нет ещё, подожди.

Фабьен и забыл, что сын пришёл к нему полчаса назад, просился играть, а после залез под стол.

– Вылезай оттуда, – сказал он.

Хотел сказать ещё что-то, но тут ему выпал червовый король.

Фабьен не знал, сколько времени прошло, пять минут или пять часов. Когда Ирен зашла к нему, он спал за карточным столом. Никого в комнате уже не было.

– Жоэль не у тебя? – спросила жена.

Странно, почему она не спросила, какого чёрта он пьян, и не отчитала его за сигарный смог. Фабьен плохо соображал. Ирен тоже плыла у него в глазах. Он хихикнул, и улыбка растянулась на все тридцать два его коротких зуба.

– Что ты смеёшься, болван? – Она зашла в кабинет, отмахиваясь от дыма. – Жоэль у тебя?

– У меня… – Фабьен икнул. – Вон он сидит под столом. – Наклонился посмотреть и чуть не упал со стула. – Ой, а его и нет. – Он посмотрел на Ирен. – Где же он?

– Это я тебя спрашиваю, где он! Его нигде нет!

– Не волнуйся, дорогая. – Фабьен встал со стула, потянувшись потными руками к Ирен. – Он дома, где ему ещё быть…

– Да не трогай ты меня! – Она оттолкнула его руки. – Нет его дома, протрезвей ты уже, наконец! Нет!

В комнату заглянул Юбер.

– Я осмотрел все сараи и конюшню, мадам; мальчика и след простыл.

– Да что же это такое! – Ирен схватилась за голову и медленно осела на стул Фабьена.

– Нужно искать в лесу, мадам; скоро уже стемнеет.

– Он бы никогда, никогда не пошёл в лес один…

– Других вариантов нет.

Юбер побежал вниз по лестнице, за ним еле поспевали Ирен и Фабьен.

– Мальчика так и не нашли? – подошла к Ирен тётка Кларис. Старый доктор озабоченно выглядывал из-за её спины, то и дело поправляя пенсне.

– Нет, – Ирен ломала пальцы, – мы думаем, он может быть в лесу.

– Ах, какой ужас! – Кларис всплеснула руками.

Все вышли на крыльцо. Люсинда нервно теребила передник, Ирен кусала губы, Кларис со старым доктором только вздыхали.

– Я пойду в лес на север, – сказал Юбер. – Вы, месье Лоран, ищите в другой стороне, а вы, – он посмотрел на старого доктора, который выглядывал из-за спины Ирен и уж точно не хотел бегать по лесу, – пойдёте на северо-запад.

– Хорошо-хорошо, – засуетился Фабьен.

Вечерний воздух уже почти отрезвил его тяжёлую голову. Он видел лишь, как убегал в сторону леса Юбер и как плёлся за ним старый доктор. Ирен стояла на крыльце, ломая дрожащие пальцы.

– Я пойду вместе с вами! – крикнула она.

– Не надо, мадам, – обернулся Юбер, – не пришлось бы и вас потом искать…

– Да-да, женщинам лучше остаться дома, – махнул на них доктор в пенсне.

Фабьен разгребал заросли трав, цеплял все корявые ветви, звал Жоэля, проклинал себя. Лес возвращал лишь шум листвы – и больше ни звука, ни шороха. Фабьен останавливался каждые пять минут и стоял не дыша, надеясь услышать хотя бы писк, хотя бы шёпот Жоэля. Как он мог не заметить, как тот ушёл, как он мог просмотреть его?.. Прошло уже больше часа. Фабьену казалось, что он ходит по кругу; уже и не слышен был голос Юбера, никто никого не звал. Он опять окликнул сына – и опять ничего.

У него загудело в ушах. Голова трещала от боли, и через эту боль Фабьен вдруг услышал чьи-то шаги и шелест листвы, треск поломанных веток – кто-то пробивался сквозь лес. Шаги отдалялись, уходили всё дальше, в сторону дома. Фабьен повернул назад и побежал. Давно он уже так не бегал! Ноги его гудели от боли, заросли жгучих трав обжигали руки, но ему было всё равно. Чёрный большой силуэт скрылся в кустах и уже выходил на дорогу. Это Юбер!

Фабьен окликнул его, но тот не оглянулся – бежал с Жоэлем на руках. Да, у него был Жоэль; Фабьен узнал его тонкие ножки, болтающиеся из-за широкой спины Юбера. Удушающий страх напал на Фабьена – что, если поздно, что, если всё? Почему он бежит? Никогда он не видел раньше, чтобы Юбер так бежал. Фабьен сильно отстал; ещё немного, и он свалится прямо здесь, посреди дороги. Сквозь ветвистые кроны уже виднелся их дом. Фабьен отдышался, разогнул уставшую спину и двинулся вперёд; бежать он уже не мог.

…В дверь постучали.

Фабьен Лоран разомкнул глаза. Через спутанные ресницы проступал тусклый свет.

– Месье Лоран… – Он услышал голос Люсинды, увидел потолок своей спальни – и понял, что опять заснул. – Вы ещё не спите, месье?

– Что такое, Люсинда? – Он нехотя поднимался, потирая затёкшую руку.

Та вошла со стаканом молока.

– Опять? – Фабьен нахмурился, усаживаясь поудобнее.

– Мадам Лоран сказала, у вас больные кости, – протараторила служанка, – доктор посоветовал пить больше молока.

– У меня всё больное, Люсинда… – Он взял стакан и отхлебнул из него. – Ты можешь идти.

Люсинда ждала стакан, Фабьен ждал, когда она уйдёт, и пришлось выпить всё. Служанка вышла, Фабьен посмотрел на часы. Какого чёрта он заснул под вечер; теперь всю ночь не сомкнуть глаз… Он до сих пор не мог отдышаться. После таких снов Фабьен всегда просыпался еле живой. Он не хотел возвращаться в своё дряхлое, измученное временем и страданиями тело. С того самого дня он заметно сдал, будто и не пять лет прошло, а целая вечность, полная сожалений. Фабьен не хотел возвращаться в дом, где вместо живого сына лежит его полумертвое тело, без единой надежды на хороший исход. Он почесал свои седины, заскрипел кроватью, надел тапки, хрустнул коленями и встал. Переваливаясь с боку на бок, подошёл к окну и отдёрнул шторы. Всё тот же высокий лес шумел перед домом, и не было ему никакого дела ни до Фабьена, ни до каждого, кто жил рядом с ним. Деревья клонили свои кривые ветви, щекоча и задевая друг друга, путались костлявыми пальцами, возводя руки к небу, будто что-то прося.

«Если б повернуть время назад, – думал Фабьен, не сводя взгляда с неба, – я бы не потерял тебя…»

Он смотрел на безразличное небо, на проступающие сквозь вечер нечёткие звёзды, на пушистые кроны древесных мачт, на стволы деревьев, врастающие в землю, на змеевидные корни, выползающие из земли, на мальчика возле этих корней…

Мальчик улыбался и махал ему рукой. Месье Лоран, не в силах вздохнуть, тоже хотел помахать; он уже поднял руку, растопырил дрожащие пальцы, но мальчишка отвернулся и побежал. Опять побежал в сторону леса…

– Нет, – крикнул Фабьен, – только не туда! Вернись! Я сейчас. – Он суетливо надевал халат. – Я скоро, – вдел ноги в остроносые тапки, – подожди меня…

Он чуть не поскользнулся на лестнице, чуть не сшиб на пороге Люсинду, чуть не слетел с крыльца. На улице никого. Только лес, будто застывший в усмешке. Фабьен поднял голову к небу – серое, промозглое, оно падало на тёмные ветви, переходя в такой же вязкий и тёмный туман.

– Я найду тебя, – он пошёл к дороге, – найду, только не убегай далеко…

Фабьену подумалось, что он вышел из разума, или разум вышел из него, и вот уже перед ним сон, а не явь. Но это не важно, совсем не важно… Месье Лоран торопился. Он прибавил шагу, пошёл быстрее, потом побежал. Он точно видел Жоэля, и мальчик видел его. Фабьен задохнулся и захрипел; бронхи свистели от быстрого шага, в ушах зазвенело, к лицу прилило. Он весь вспотел. Уже не было слышно Жоэля, только звук повозки вдали…

– Кто-то едет, – испугался Фабьен и замер. – Кто-то едет… – Он попятился. – Я потом вернусь, – он весь трясся, – я потом отыщу тебя, Жоэль…

Страх сковывал ноги, челюсть дрожала, зубы бились о зубы. Это точно за ним. Они нашли его, они сейчас придут… Фабьен зашёл в дом, запер за собой все замки и припал к окну, почти не дыша. Он простоял так около часа.

– Кого-то ждёте? – спросила Люсинда.

– Уйди-уйди, – замахал он на неё.

Никого не было. Ему показалось. Фабьен сполз по стене и заплакал.

– Я опять потерял тебя, сынок… – Он встал. – Опять потерял… – Пошёл, хромая, на кухню. – Прости меня…

Там откупорил бутылку и приложился к ней дрожащим, плачущим ртом. Люсинда нашла его через четверть часа спящего пьяным на кухонном столе.

12 глава

Я открыл глаза. Комнату наполняло солнце. Я проспал рассвет – и, кажется, свой приступ тоже проспал. Впервые я не чувствовал боли, только сердце заходилось как сумасшедшее. Отдышавшись и упершись головой в деревянную спинку кровати, я перевернулся на бок – и чуть не слетел. Высокие перины отпружинили меня и вернули обратно; я прижался к стене. К деревянной стене… Подскочил и оглядел комнату. За окнами вместо леса из мачт и набегающего моря шумел настоящий лес; сосны поднимались до неба, огораживая всю видимость живым забором. Я был не в Сен-Мало, этот ублюдок напоил меня и перевёз в другое место. Но сколько я спал? Я пытался вспомнить вчерашний день. В номер я пришёл после полуночи… получается, в распоряжении у него было около четырёх часов. Я не мог ничего разобрать, где нахожусь и почему. Вдруг женский голос кого-то позвал – какого-то доктора, – и моя дверь открылась. В комнату скользнула хрупкая девичья фигура в длинном платье, подпирающем грудь. Мы были незнакомы, но она вела себя так, будто у меня отшибло память. Нет, я точно её не знал.

– Вы уже встали, доктор? – спросила она.

Я огляделся по сторонам, но никакого доктора не увидел. Да и вообще никого здесь больше не было, кроме нас двоих.

– Отец сказал, вы плохо спали ночью, под утро он слышал стоны… – Девушка села рядом и приложила ладонь к моему лбу. – Но жара у вас нет.

Так это я – доктор? Это она ко мне?

Какое пышное у неё было платье, длинное, в пол… Такие я видел только в книгах и на выгоревших фото, покрытых паутинками мелких трещин, ободранных по краям. Женщины на этих фото сидели в креслах, бархатных, с резными деревянными ручками, похожих на это. Я посмотрел перед собой – высокое кресло, похожее на музейное, стояло рядом с рабочим столом. И стол был огромный, высокий, из цельного дерева, с маленькими резными ящичками под ним. Боже, я будто в музее… И платье у неё было всё в рюшах, старомодное, как и прическа, как и она сама.

– Мне и правда нехорошо, – соврал я. Хотя почему соврал? Ничего хорошего в моём положении точно не было. Быть не зная где и не зная кем… Этот тип в белых перчатках, куда он делся, чёрт возьми?

Девушка всё ещё сидела на кровати и недоверчиво смотрела на меня.

– Наверное, вам нужен покой, вы тоже устали, в этом доме всем нужен покой, с того самого дня…

– Простите, – перебил её я, не понимая, о чём она говорит. – Вы не видели здесь человека? Такой высокий, в тёмном пальто и белых перчатках, у него ещё зубы такие белые, что ослепнуть можно…

Девушка молчала.

– Ну, так не видели? – переспросил я.

– Кого? – Она будто опомнилась.

– Человека в белых перчатках…

– Мало кто ходит в белых перчатках, – сказала девушка и встала с кровати. – Но у нас таких нет. – Она оправила платье.

– У нас – это у кого, простите?

– В доме. Вы же знаете, как у нас скучно; гостей уже давно не было, да и на что нам собирать фуршеты…

Она подошла к окну и встала напротив света. Наконец я мог разглядеть её, не щурясь. Тонкая фигура, прозрачные запястья, вся такая хрупкая… Кого-то она мне напоминала.

– Что вы ищете? – спросил я.

Девушка рылась в старом саквояже, что стоял у окна.

– Снотворное, – сказала она, – вы разрешили взять…

– Конечно, берите.

Она оторвала листок чистой бумаги из лежавшего на столе блокнота, сложила лист в треугольный конверт, открыла баночку и высыпала в него горсть таблеток.

– Вы сказали, много их пить нельзя.

– Сказал, да. Я подумал, что это вполне разумно.

– Но от одной таблетки мне не становится лучше, доктор; я вроде и засыпаю, но каждый раз вижу тот же кошмар.

– Не думаю, что снотворное чем-то поможет от кошмаров.

– Да, вы это уже говорили.

– Вы знаете, мне и самому не помогают таблетки, – зачем-то сказал я.

– Вы тоже не можете уснуть?

– Нет, у меня мигрень, я постоянно слышу… Я постоянно мучаюсь от боли. Наверное, от нее ещё не изобрели лекарств.

– Наверное, не изобрели…

Девушка ещё недолго постояла у окна, всматриваясь куда-то в даль, потом повернулась ко мне. Лицо, это её лицо, было таким знакомым…

– Но это лучше, чем ничего, не правда ли? – сказала она.

– Правда, – согласился я.

– Так я пойду?

– Идите.

Её платье зашуршало по полу и скрылось за дверью. Я уткнулся лицом в подушку. Всё, что случилось, не укладывалось в голове. Интересно, Маргарет тоже здесь?

– Нет, её здесь нет, – сказал тот же голос.

Я соскочил с кровати. Он стоял у окна, держа руки в белых перчатках скрещенными за спиной и смотрел куда-то вдаль, не говоря больше ни слова.

– Это вы…

– Тихо, – сказал он, – сейчас начнётся.

– Начнётся что?

– То, что всегда меня волнует.

– Вас может что-то волновать? – Я хотел встать, но ещё плохо управлял этим телом и потому остался сидеть. – Может, вас волнует смерть той девушки или…

– Нет, смерть той девушки меня нисколько не волнует. Я удивлён, что она волнует вас. Это правда очень забавно.

– Забавно?

– Конечно, хотя, может, вы всё ещё не пришли в себя.

– Конечно, не пришёл. Как я могу прийти в себя, если я не в себе? Это не моё тело!

– Какие мелочи…

– Что?

– Вам не нравится это тело?

– Вы издеваетесь?

– Бывают тела и похуже.

– Что вы мелете, чёрт бы вас подрал?!

– Но это очень мило.

– Мило что?

– Что вас волнует смерть той девушки. Вы и правда ничего не заметили? – Он улыбнулся.

– Не заметил что?

– Не переживайте, всему виною разница во времени…

– О чём вы говорите?

– Не шумите. Сегодня они опять опоздали.

Он смотрел вдаль, не отрываясь от окна.

– Кто они?

– Те, кто должен бить в колокол.

– В какой колокол?

Я встал с кровати и подошёл к окну. За густыми кронами беспросветного леса ничего не было видно.

– Там же ничего нет, – сказал я.

– Если вы чего-то не видите, мой друг, это ещё не значит, что этого нет. Подождите, сейчас начнётся.

И правда… Началось. Из глубин соснового леса доносился колокольный звон. Это был он, точно, это был мой колокол. Вон он там, за окном, за лесом… Я рванул к двери.

– Куда вы? – Норах не обернулся.

– Мне нужно увидеть его, мне нужно увидеть мой колокол, – я набросил халат поверх тонкой пижамы.

– Боюсь, это невозможно.

– Что? Почему?

– Вы ещё не готовы.

– Не готов к чему?

– К тому, чтобы увидеть его.

Я вылетел из двери, не дослушав Нораха, и чуть не навернулся на лестнице. Высокая, крутая, она возникла передо мной как пропасть. Я осторожно спустился; доски нещадно скрипели. Колокол всё ещё звенел. Он был там, за лесом или в лесу, я точно не понял; ещё немного, и он перестанет бить, и тогда я не найду его. Я решил идти на звук.

Внизу, на кухне, пахло чем-то жареным.

– Добрый день, вы уже встали? – спросила девушка в фартуке.

– Добрый день, встал, – бросил я, не оборачиваясь.

Звон, хоть и уже отдалённо, но всё же был слышен. В доме были закрыты все окна; кухня наполнилась паром от варева, из-за которого почти ничего не было видно.

– Где здесь церковь? – спросил я.

– Там же, где и всегда, – ответила девушка; похоже, кухарка.

Я ждал, что она ответит, где же это всегда, но она только мешала, перемешивала и убирала наваристую пену с верха кастрюли.

– Там же, где и всегда? – переспросил я.

– Да, – сказала она и продолжила мешать.

Я побежал к двери. Она была заперта, большие замки закрыты на все обороты. Открыл один, другой…

– Хотите замолить грехи, доктор? – спросил женский голос.

Я обернулся. Где я её видел? Точно, это она была в баре, это она принесла мне пиво. Но почему…

Мадам подошла ко мне.

– Мой муж сказал, вы стонали во сне.

Она положила мне руку на грудь. Я отшатнулся.

– Что-то тревожит вас, доктор? – спросила женщина.

– Меня? Мне нужно в церковь.

– Помолиться решили?

– Решил. – Я перебирал замки.

– Вы думаете, я дура? – Она подошла ближе и обняла меня со спины.

– Ни в коем разе, мадам, я не думаю, что вы… Вы слышите? – Мне показалось, я слышал выстрел, там, откуда-то с улицы. Я припал к двери.

– С кем вы встречаетесь там? – Голос её стал на тон выше.

– Не понял… Вы не слышали?

– Не слышала что?

– Выстрел на улице.

– Не заговаривайте мне зубы, дорогой. Так с кем? У вас свидание?

– Нет, что вы!

Она никак меня не отпускала.

– Тогда зачем вам идти в эту церковь?

Я не знал, как вырваться, колокол уже не звенел. Его бой исчез вместе с выстрелом. Тонкие пальцы мадам опоясали меня. Я облокотился на дверь; ноги не слушались, тело хотело заснуть.

– На вас же лица нет, – испугалась она. – Идите к себе, я принесу вам цветочный чай.

Он не звенел, уже не звенел… Я поднимался по лестнице.

– О, вы уже встали, месье Бёрк? – спросил тучный господин, встретив меня наверху.

– Да, я…

– Как вы себя чувствуете, любезный?

– Голова болит, – ответил я, желая пройти, но мужчина перегородил собой весь проход.

– Конечно-конечно, – он кивал двумя подбородками, – конечно, болит, я так и думал… Знаете, месье Бёрк, в своём доме я не потерплю ничего запретного, вы слышите меня? Я не Ирен. – Он смотрел на меня. – Я всё знаю!

– Знаете? – не понял я.

– А вы думали, я вчера родился?

– Нет, месье.

– Я не позволю, чтобы врач моего сына был, простите, – он понизил голос, – наркоманом. Я знаю, что вы принимаете морфий!

– Но я не…

– Фабьен, – раздался голос мадам, – оставь доктора в покое.

Тот сразу замолчал, надул свои толстые щёки и отошёл от прохода.

– Прошу вас, – уступил он мне, не сводя с меня взгляд своих заплывших глаз.

В комнате уже никого не было. Видно, тот докторишка был тот ещё прохиндей… По-видимому, его любила жена хозяина дома. Что за игру затеял этот Норах? Я не успел ничего спросить, нужно было вытрясти из этого типа всё, но этот колокол… Я так и не дошёл до него.

– Простите моего мужа, доктор, – сказала мадам; её платье волнами ходило по полу. Она принесла крепкий чай.

– Он решил, что я принимаю морфий, мадам?

– Фабьен – идиот. – Женщина улыбнулась и закрыла за собой дверь. – Как ваша голова, доктор? – Она развязывала атласные ленты на груди пышного платья.

– Позвольте, но сюда могут зайти, – отстранялся я.

– Никто не зайдёт, – приближалась она. – Фабьен сел за пасьянс, а вечером я дам ему то, что вы прописали.

– Я?

– Вы уже не помните?

– Помню…

Мадам дотронулась губами до моего лба, потом до губ; я не ответил.

– А вы и правда больны сегодня, mon cher, – сказала она, отходя от меня.

Я упал на подушку. Шорох её пышного платья отдалялся, исчезая в дверях. Я лишь хотел проснуться в Сен-Мало.

– Ваш чай остыл, – сказал знакомый голос, когда я открыл глаза.

Норах стоял у окна и улыбался мне.

– Как спалось? – спросил он. – Вы так быстро умчались и даже ничего не спросили…

– Который сейчас час? – Я приподнялся с постели.

– Это имеет значение?

– Мне нужно успеть, колокол звонит два раза в день. Утром и вечером в шесть.

– Как? Вы разве не успели? – Он усмехнулся.

– Вы же знаете, что нет.

– Знаю. Но я предупреждал…

– Меня задержали.

– И так будет всегда.

– Что?

– Вы обещали помочь мне, мой друг, а я обещал помочь вам.

– Я ничего вам не обещал.

– Хорошо, но вы уже в деле, а значит, не выберетесь отсюда, пока не спасёте их.

– Спасу? Кого, всех?

– Именно. Каждый из них на пороге греха.

– Каждый? Но эта девушка…

– О, вы узнали её?

– Узнал?

– Ещё нет? – удивился Норах.

– Я хотел сказать, она так мила…

– Да, но она хуже всех.

– Не может быть.

– Позже вы поймёте всё.

– Я стал доктором – и не понял ничего.

– В вашем распоряжении его комната и все вещи. Вы же можете пораскинуть мозгами.

– Я не понимаю, чем могу помочь…

– Видите ли, в чём дело, мой друг: в первой половине жизни мы совершаем грехи, а во второй пытаемся их искупить. Или не пытаемся. От этого и зависит исход.

– И?..

– Они же не успели ничего – и застряли между. Каждый день они вспоминают, что совершили, что исправить уже нельзя, и каждый день проклинают себя. И так целую вечность. Каждый из них заперт в своём страхе или в своём грехе. Это хуже любой тюрьмы, мой друг.

– Но почему они не успели?

– Злой рок помешал им.

– Злой рок? То есть даже не вы?

– Нет-нет, это случайность, я не могу контролировать подобное.

– Контролировать что?

– Подобное.

– Понятнее мне не становится.

– Вы должны всё переиграть.

– Переиграть? Но я даже не знаю, что именно!

– Узнаете, мой друг, узнаете. Иначе они так и останутся там, – он ухмыльнулся. – А вы останетесь здесь.

– Но мы так не договаривались! – подскочил я.

– Мы никак не договаривались, однако игра начата. Неужели вам не хочется спасти их, увидеть Маргарет и этот ваш колокол?

Норах пошёл к двери.

– Вы хотите, чтобы я поверил, будто вы желаете кого-то спасти?

– Я? – Он обернулся и блеснул белоснежным оскалом. – Этого хотите вы, мой друг. Вам же нужна ваша Маргарет, не мне.

13 глава

Спальня мадам и месье Лоран

– А я говорю тебе, с этим доктором что-то не так.

– Так не так, какое тебе дело? Он лечит сына, это главное.

– Но от чего он его лечит? – брызгал слюной Фабьен.

– От твоего разгильдяйства! Если б ты был с мальчиком в тот день…

– Я и был с ним.

– Ты был со своими дружками, вы опять играли в карты…

– И ребёнок был со мной!

– Ему стало скучно, и он убежал, а ты ничего не заметил.

– Ну знаешь ли, тебя тоже с ним не было.

– Ах!.. – вскрикнула Ирен и закусила губу.

– Ну ладно, я не хотел… – замямлил Фабьен. – Пять лет прошло с того кошмара, а мы вспоминаем его каждый день.

– Потому что каждый день я думаю о том, что было бы…

– Врач тогда сказал: найди мы его раньше…

– Какой врач? Муж твоей тётки Кларис? – вспыхнула Ирен. – Тот, что смылся через полчаса, как дал лекарство?

– А по-твоему, этот прохиндей лучше? – Фабьен тряс пальцем в сторону двери. – А? По-твоему, этот подозрительный тип…

– Он учился за границей!

– Ну и что, – пыхтел Фабьен. – Я был сегодня утром возле его комнаты.

– Где ты был? – Ирен посмотрела на мужа.

– У его комнаты… – Фабьен проглотил последние буквы; казалось, они встали посреди горла.

– Зачем?

– Я ходил в туалет… – Он закашлялся.

– Туалет в другой стороне! – наступала на него Ирен. – Ты опять пил, Фабьен? Ты встаёшь с рассветом, чтобы выпить?

– Это не так! – завопил месье Лоран.

– Господи, с кем я живу!..

– Господь тебя не услышит, Ирен. Дело не в этом, – пытался он вернуть разговор в прежнее русло. – Я проходил мимо его комнаты, дверь была приоткрыта…

– И ты подглядывал за ним?

– Дай мне договорить!

– Говори, я тебя всё равно не слушаю.

– С ним происходило что-то странное.

– Тебе нравится следить за спящими, да, Фабьен?

– Нет. Ты дашь мне сказать или нет? С твоим доктором творилось что-то неладное.

– Ой, ну всё, у меня разболелась голова. – Она схватилась за виски.

– Он был будто в агонии.

– Может, приснилось что…

– Это морфий, Ирен, я видел такое. Его так выкручивало…

– Какой бред ты несёшь. – Она всплеснула руками. – Ему просто приснился кошмар или сон другого рода.

– Какого другого? – Фабьен недоумённо посмотрел на неё.

– Тебе не понять. – Ирен посмотрела в зеркало туалетного столика, всадила ещё одну шпильку в собранные волосы и откинулась на спинке бархатного кресла. – Людям снятся сны, Фабьен.

– Не знаю, мне ничего не снится.

– Потому что ты – бесчувственный старый башмак.

– Сделаешься таким с тобой…

– Я потеряла всякий интерес к этому разговору. – Мадам Лоран встала с кресла и выпрямила спину. – Отойди, Фабьен, мне нужно спуститься вниз.

Она прошла мимо мужа, как мимо мешка с картофельными очистками, давшего течь. Ей казалось, муж её тоже дал течь, и если раньше у него скрипели только колени, то сейчас недуг, по всей видимости, добрался до головы. Он стал каким-то суетливым и дёрганым, ему вечно что-то мерещилось, будто за ним кто-то следил, чего-то от него хотел… Как-то Ирен пыталась успокоить мужа, сказав, что такой гнилой картофель, как он, никому и даром не нужен, но Фабьен почему-то не внял её доводу. Больше она не пыталась вникать в его надуманные проблемы.

– На твоём месте я бы проследил за ним! – крикнул Фабьен вслед жене. Но она уже поспешила уйти.

Месье Лоран знал, что и сам бы ни за кем не следил. Что есть у него проблемы и поважнее, а этот докторишка и стервозная жена – лишь повод, чтобы отвлечься. Ничто не волновало его так, как он сам. Последние полгода Фабьен не выходил на улицу – точнее, выходил, но только до конюшни, туда и обратно. Надо же было и гулять. Чем не прогулка в двадцать шагов, туда и обратно, и того сорок… Для него в самый раз. Фабьен осмотрел спальню жены: всё лучшее, что было в доме, что ещё осталось от былой роскоши, она забрала себе. Вазы из китайского фарфора с лепниной, картины в позолоченных рамах, мебель, обшитую бархатом. Фабьену казалось, она с лёгкостью променяла бы и его на одно из таких кресел.

Внизу послышался шум – кто-то открывал дверные замки, крутил и крутил механизм.

«Кто-то пришёл, – подумал Фабьен, – это они. Или… нет, это служанка; должно быть, она ходит туда-сюда со своими тазами. Или Юбер пришёл промочить горло…» Почему все они околачиваются у него дома? Нужно было делать пристройку для прислуги.

Месье Лоран вздохнул и замер. Ему показалось, он слышал… нет, только бы показалось… Он не двигался с места, так и стоял между трюмо и кроватью, напротив окна. Ещё раз! И в третий, да, это точно ему. До Фабьена долетел пронзительный свист. Он сглотнул слюну. Понял: «Он нашёл меня…» Ноги его затряслись, разболелись старые колени; от волнения у него всегда болели колени, а иногда и бедро.

– Нашёл, – повторил Фабьен, но уже вслух, и от того, что он повторил это, от того, что сам же это услышал, затрясся уже весь, всем своим большим старческим телом.

Одышка сковала горло. Месье Лоран медленно подходил к окну. Ноги не хотели идти; он, не поднимая, волочил их по полу, сгребая за собой весь персидский ковёр. Подойдя к подоконнику, потянулся к шторе – она, беспросветная и высокая, закрывала весь вид. Дрожащими пальцами схватился за пыльную ткань портьеры и отодвинул её. Возле леса, напротив его дома, стоял человек в коричневой шляпе и длинном пальто. В таком же прикиде он был и тогда, когда Фабьен проиграл ему всё.

– Майрон, – прошептал месье Лоран. – Нашёл меня, чёртов ублюдок…

Человек достал из кармана что-то небольшое, круглое. Фабьен прищурился – часы, карманные с цепочкой, он держал их над собой; открыл и показал Фабьену. Затем подкинул часы вверх, достал пистолет и первым же выстрелом разнёс их вдребезги. Механизм разлетелся в воздухе, Майрон улыбнулся Фабьену и указал на него…

– Время пришло, – прошептал Фабьен, – время пришло.

После Майрон развернулся на одной пятке и пошёл в сторону леса.

Нет, он не шутил, думал Фабьен, ничуть не шутил. Эта дрянная привычка разорит его окончательно, а теперь и лишит жизни. Его старую черепушку разнесут так же, как эти часы. И никто не спасёт его.

«Может, бежать? Да, нужно бежать», – думал Фабьен, расхаживая из стороны в сторону.

Он вышел из комнаты и остолбенел – по лестнице, шатаясь, поднимался доктор. В его доме каждый творил что хотел.

– О, вы уже встали, месье Бёрк? – Фабьен преградил ему путь.

– Да, я…

– Как вы себя чувствуете, любезный?

– Голова болит.

– Конечно-конечно, – кивал месье Лоран, – конечно, болит, я так и думал. Знаете, месье Бёрк, в своём доме я не потерплю ничего запретного, вы слышите меня? Я не Ирен. Я всё знаю!

– Знаете?

– А вы думали, я вчера родился?

– Нет, сэр.

– Я не позволю, чтобы врач моего сына был, простите, наркоманом. Я знаю, что вы принимаете морфий! – Он точно не знал, но этот тон напоминал ему, кем он был – потомственным дворянином, уважаемым человеком, а не дряхлым стариком, боящимся, что его черепушку разнесут, как часы.

– Но я не… – пытался возразить доктор.

«Ага… почти раскололся», – подумал Фабьен.

– Фабьен, – раздался голос Ирен откуда-то снизу, – оставь доктора в покое.

Тьфу ты, стерва… Месье Лоран мучительно улыбнулся и отошёл с прохода. Доктор поднялся наверх и побрёл к своему кабинету.

«Я ещё до него доберусь, – думал Фабьен, спускаясь по лестнице. – Я выкину его из моего дома, выкину, – ворчал он, подходя к двери. – И почему Ирен его держит…» Поочередно открыв замки, крикнул в сторону конюшни:

– Эй, Юбер! Юбер, где ты, чёрт тебя дери?

– Да здесь я! – Тот появился из-за его спины. – Чего разорались-то?

– Да как ты… – Фабьен хотел сказать «да как ты смеешь так со мной говорить», но вспомнил, что Юбер был единственным в доме, кто хоть о чём-то с ним говорил.

– Да как ты, как ты… вошёл?! – наконец выпалил он.

– Через задний двор. – Юбер недоумённо пялился на него.

– Как? – Фабьен совершенно забыл про задний двор. – С него можно войти?

– Конечно, дверь-то открыта.

– Как открыта? Почему?

– Так замок вы сломали ещё в прошлом году. Вы тогда пришли пьяным, не могли войти и прострелили замок.

– Так замени его! – крикнул Фабьен писклявым хрипом.

– Хорошо, – конюх сплюнул на пол.

– Ты не в конюшне!

– Не в ней. Я тут это, – Юбер залез в звенящий карман, – часы во дворе нашёл. – Он вытащил всё, что осталось от часов, и протянул Фабьену. – Не ваше?

– Не моё! – рассвирепел Фабьен. – Зачем ты их сюда притащил? Смерти моей хочешь?

– Никак нет…

– А зачем приволок?

– Так думал, что ваши.

– А ты не думай!

– Как скажете. – Усмехнувшись, конюх положил шестерёнки обратно в карман.

– Кого ты видел? – спросил Фабьен, быстрым суетным взглядом бегая по пьяной физиономии Юбера.

– Никого не видел, – тот пожал плечами.

– Как никого?

– А кто-то был?

– Никого…

– Вы бы не пили, месье.

Фабьен замахнулся на конюха, тот не сдвинулся с места.

– Иди ты… в конюшню, Юбер, – прошипел сквозь зубы Фабьен Лоран, – это не дом прислуги!

Шаркая на кухню, он решил больше никогда не выходить из этого дома, решил заживо себя похоронить здесь, в этих стенах; прекрасное место… Откупорил бутылку. Вот бы помереть во сне… Фабьен запрокинул голову, и жгучая жидкость полилась по его гортани, затуманивая измученный ум. Теперь всё было как в тумане – и он, и стены, и сон, который забирал его в небытие.

– Кто здесь? – Месье Лоран очнулся на кухне.

Изо рта его смрадно воняло, слюна размазалась по щеке и столу. Он вытер лицо полотенцем, пытался проморгать похмельную пелену, но всё так и плыло перед глазами. Голова трещала, бутылка была пуста.

«Надо меньше пить», – подумал Фабьен; долгая отрыжка дошла тошнотной горечью до корня его языка.

– Какое дрянство! – гаркнул он.

И никто не разбудил его. Если б он помер от инфаркта, никто и не заметил бы этого.

– Месье Лоран, – кричала служанка, – месье Лоран, просыпайтесь!

Фабьен попытался встать.

– Что случилось? – раздался голос Ирен из парадной.

– Он лежал в лесу, в одной лишь пижаме, на голой земле, – задыхаясь, говорил Юбер.

– Кто лежал? – Фабьен поднялся со стула. Может, это Майрон, может, он таки сдох… Пусть он сдохнет, господи, пусть он сдохнет!

Фабьен наконец донёс своё тело до скопища всех других тел. Нет, это был не Майрон…

– Ох, бедный доктор, – причитала Ирен.

Доктор висел на плече конюха совершенно без чувств.

– Отнеси его в комнату, – приказала она, – его нужно переодеть.

Юбер поднатужился, крякнул, приподнял уже сползшего с него доктора, положил на плечо поудобнее и пошёл наверх, скрипя и скрипя ступенями.

– А я тебе говорил, Ирен, – кричал Фабьен, оплёвывая жену самогонной слюной, – я тебе говорил, что он не в себе!

– Отстань, Фабьен, иди выспись, – отмахнулась она.

– Где он нашёл его? – кричал Фабьен. – Спящим в лесу? Ты думаешь, нормальный человек будет спать на земле, Ирен? Я говорил тебе, что не потерплю…

Но Ирен уже не слышала мужа – ей было неинтересно, что́ он не потерпит; она бежала вверх по лестнице, за доктором и Юбером.

14 глава

Было без четверти шесть, когда я вышел из дома. Беззвучно затворил дверь, прислушался – тишина, только ветер свистел между досок старой конюшни. Я прошёл вдоль дома, нагибаясь под окнами. Лес широкий, на весь горизонт. И дорога, небольшая, просёлочная, со следами от тонких колёс. Из конюшни послышалось ржание и ворчливое «цыц» – кто-то успокаивал лошадь. Я завернул за угол, вышел к дороге, ускорил шаг. Сегодня утром колокол звенел не так, как всегда, будто издали; может, от этого я не почувствовал боль… Если я буду в лесу, когда вновь услышу его, то успею добежать. Он успеет добежать… Я посмотрел на ноги доктора. В мышцах отдавало лёгким покалыванием; я ещё не понимал, как управлять этим телом, или это оно управляло мной. Нет, доктору точно не нужно было искать никакой колокол, это было нужно мне, и потому он шёл за мной без особой охоты. Всё его естество порывалось вернуться домой, но мне было не до его желаний. «Сначала ты сделаешь, что нужно мне, а потом я верну тебя». Дорога, широкая и извилистая, то и дело терялась в папоротниковых кустарниках и высоких корнях.

Мне казалось, я топтался на месте. Посмотрел на часы. Они встали. Теперь и не узнать, сколько времени до первого боя. Этот доктор как-то сильно мёрз, или виной тому была зябкая морось… Мелкие капли дождя будто застыли во времени, повисли в воздухе, впиваясь в кожу, неприятно щекоча в носу. Доктор захотел чихнуть, но передумал. Я шёл сквозь траву и кустарники, почти не чувствуя ног, как и всего тела, как и боли в нём. Торчащая ветка высокого дуба чуть не выколола мне глаз – прошла в миллиметре, поцарапав висок. Не хватало ещё вернуть доктора ослепшим…

Дорога, по которой я шёл, уводила в другую сторону, как и следы от колёс; наверное, это единственный выход в город. Тропы же в сторону церкви не было никакой, всё заросло, нигде ничего не протоптано. Я точно помнил, что именно оттуда, именно с севера слышен был звон, доносившийся до дома. Обернулся – особняка уже не было видно. Его скрыли хвойные кроны, высокие, дремучие; возносящиеся к небу сосны кружились над головой, и лес закружился, и я вместе с ним. Побрёл дальше туда, где, как я и думал, была колокольня. Мокрые заросли, колючие кустарники цеплялись за штанины тонкой пижамы – я так и вышел из дома в чём был, в пижаме и туфлях на голую ногу. Ничего, кроме неба, не видно. Сколько я здесь уже ходил? Ни просвета, ни намёка на выход. Лес стал ещё гуще, чем раньше; он будто рос на глазах, поглощая меня, зазывал в свою темень, в непроглядную холодную глубину.

Тошнота подступила внезапно. Я остановился; ноги ослабли, руки тряслись – значит, скоро начнётся. Держась за деревья, я поволок это тело вперёд. Утром я почти не почувствовал боль. У доктора не было мигрени, значит, и у меня её быть не должно. Я уже хорошо управлял этим телом, куда лучше, чем утром; я бы мог…

Вот он. Я замер. Где-то издали, еле слышно доносился тот самый звон. Удар за ударом, удар за ударом. Мой колокол был уже рядом. Я хотел побежать, но не мог – ноги цеплялись одна за другую, за корни, за ветки, за мокрую землю. Он не подпускал меня, этот колокол, не подпускал меня к себе. Я шёл, задыхаясь, дыша хвойной моросью, небесной влагой, что окутала лес. Туман позёмкой покрывал всю землю, поднимался выше, до самых колен. Впервые перед приступом я не желал себе смерти, я хотел жить, хотел увидеть мой колокол. А он всё звенел и звенел, надрывнее, тяжелее, ближе… Вдруг звон этот превратился в боль, окружил меня и помчался навстречу. Он догонял меня, а я бежал от него; я знал, что догонит, откуда-то сзади, с затылка, опять! Но уже не так сильно, не так, как раньше, скоро кончится звон, лишь бы ты не кончался… Лишь бы успеть до тебя дойти… Бой догнал меня, проник сквозь ослабшее тело, поселился внутри, разболелся в висках, с каждым шагом ударяя сильнее, и чем ближе я подходил к колокольне, тем сильней становилась мигрень. Я схватился за упругие ветви, будто за прутья, торчащие из земли, споткнулся о дубовые корни; в ушах зазвенело, голова закружилась, пронзилась болью, как током. Теперь колокол – это я.

Там, вдали, уже поредели деревья, их было меньше, гораздо меньше; мне казалось, я вижу пустырь. Сплошное зелёное поле поднималось над лесом, будто до самого неба, значит, и церковь была под тем небом, и я был близок к ней. Как же болит голова… Я сполз по шершавой коре высокой смолистой сосны, уткнулся в сырые корни, не в силах поднять голову; в висках часовой механизм отсчитывал бой до взрыва: три, два, один…

Я очнулся в той же постели, с полотенцем на голове, в свежей пижаме и тёплых носках. С полотенца стекала вода – по щекам, по шее, за шиворот. Резкий запах нашатыря и каких-то лекарств. За окном уже ночь. Я не дошёл. Это комната доктора. Я всё ещё доктор. На настенных часах без пяти полночь, жутко клонило в сон. Тело доктора изрядно устало, не привыкшее к такой мигрени; оно лежало плашмя, выжатое и раздавленное, без возможности пошевелиться. На окне всё тот же саквояж, кожаный с бронзовыми застёжками и аптекарскими склянками внутри. Надо бы встать с постели. Я спустил одну ногу, нащупал ею дубовый пол, опёрся на локоть, поднял ослабшее тело, спустил другую ногу, сел. Тряпка со лба шлёпнулась на пол, я вытер ладонью лицо. Только сейчас я понял, что за сутки ничего не ел. Неудивительно, что доктора тошнило и упорно клонило в сон. Интересно, можно ли умереть не в своём теле? Я схватился за спинку кровати, мокрые руки соскальзывали с неё. Сжал пальцы сильнее, еле удержался, встал.

Пошаркал к окну, шаг, второй, вот оно совсем рядом… Потянулся к потёртым ручкам кожаной сумки, открыл широкую пасть старого саквояжа. Сотня стеклянных баночек одна на другой. Я просматривал каждую – всё на латыни. Без толку – я не знал язык. Неужели здесь больше ничего нет? Подойдя к столу, я открыл ящик: карандаши, нож для заточки, бланки для рецептов пусты. «Неужели ты чист?»

Не может такого быть. Я ещё раз посмотрел на сумку. Непонятный страх съёжился в животе. «Ты не хочешь, чтобы я рылся в ней, верно? Ты боишься сам себя». Я вытаскивал склянки одну за другой – надо будет вернуть всё как было, – стал ощупывать дно и боковые карманы. Вот он, внутренний карман, а в нём… Я просунул руку и достал пожелтевшие листы. У меня слипались глаза. До полуночи две минуты. Ноги уже не держали; я взял бумаги и сел на кровать. Пожелтевшие, помятые, какой ужасный почерк… На одном из листов что-то написано карандашом. Всё, что было до этого, – стёрто. Другие тоже чисты. Он писал и стирал, писал и стирал. Я чувствовал его страх, у доктора в желудке всё сжалось. «Что вы скрываете, доктор?» В этих кляксах ничего не разобрать – какие-то дозы, расчёты в граммах… Графа «Наблюдение», ничего не понятно. И вот это… День триста сорок второй… Он здесь около года. Я посмотрел на свет от керосиновой лампы: вдавленный резкий след от записей был отлично виден на остальных листах, бумага тонкая, он мог восстановить всё, что стёр. День триста сорок первый, триста сороковой… Он следил за лечением, как и любой доктор; да, эти записи – листы наблюдения. Обычные больничные листы, вроде карты. Он отслеживал динамику. Но чью? Все, кого я видел, не были больны. Почему же всё стёрто? Будто он заметал следы. Нужно спрятать листы… Или вернуть их на место? Завтра, если он будет собой, то перепрячет их снова или уничтожит совсем. Я вернул всё как было в тот саквояж, поставил склянки, закрыл замок и повернулся к кровати. Не помню, как дошёл до неё.

15 глава

Пять лет назад

Дом огласился криком. Мальчика нашёл Юбер. Он нёс его обмякшее тельце на дрожащих руках и вопил что есть мочи, кричал прокуренным басом, чтобы позвали врача.

Доктор Фишер, как и другие, участвовавший в поисках, ещё, по-видимому, оставался в лесу. Ирен Лоран выхватила сына и прижала к груди. Он весь горел, мелкий озноб пробивал его и без того тщедушное тело. Эта дрожь, будто предсмертная, выбивала последний дух.

– Посмотрите на его ногу, мадам, – указал Юбер.

Лодыжка мальчика сильно опухла и местами посинела; на самой опухоли, в самом её центре, виднелись две красные точки уже высохшей крови.

– Он попал в капкан? – спросила Ирен.

Из-за слёз, что то и дело затмевали взор, она не могла ничего разглядеть, только лишь нащупывала припухлость.

– Не похоже на капкан или что-то механическое, – сказал конюх, осматривая ножку ребёнка.

– Господи! Ну сделайте же что-нибудь! – разрыдалась Ирен.

– Я конюх, а не доктор, мадам…

– Вы же говорили, что ветеринар! – крикнула она.

Он почесал голову.

– Похоже на укус змеи. Можно попробовать выдавить яд, но сколько времени прошло…

– Так давите, давите же!

Юбер опустился на колени и припал ртом к ноге ребёнка. Но, сколько он ни старался, вышло лишь пару капель крови.

– Ничего не выходит, мадам, толку от меня никакого… – Голос его дрогнул и надорвался.

– Где же этот доктор? – Ирен смотрела на дверь.

Она гладила мальчика по вспотевшему лбу, убирала спадавшие ему на глаза волосы. Жоэль чуть слышно стонал, чуть заметно вздрагивая то рукой, то ногами, то прозрачными в тоненьких венах веками. Реснички его были мокрыми, по щекам размазаны следы от слёз.

– Люсинда, беги за врачом, он где-то в лесу! – приказала Ирен.

Не успела служанка направиться к двери, как в дом вбежали месье Лоран и заметно уставший месье Фишер.

Доктор, чья квалификация ни у кого, кроме конюха, не вызывала сомнений, тут же заключил: змеиный укус.

– У вас есть с собой лекарства? – в надежде спросила Ирен.

– В бричке должен быть саквояж.

– Так идите же, скорее идите…

Доктор медленно повернулся к двери и поплёлся на выход, Юбер оттолкнул его, рысью метнулся к повозке доктора – и уже через полминуты был дома с медицинским саквояжем в руках.

Там было немало лекарств, имелось почти всё, кроме противоядия. А если б оно и имелось, то было уже слишком поздно, и стоило лишь уповать на Господа, чем, собственно, и занимались сейчас все присутствующие.

Доктор не верил в Бога и не понимал, почему это неверие было неочевидным для всех остальных, но в такие моменты, когда нет ни единого шанса, он вспоминал единственную молитву, которую знал. Ему в детстве напевала её прабабка, когда он болел; вскоре она скончалась, и молитв больше не пели. Но та единственная молитва засела у него в голове и появлялась вот в такие моменты. Сейчас доктор не мог придумать ничего лучшего, как вколоть ребёнку лекарство от судорог и от жара. Он вбирал в шприц прозрачную жидкость, на которую, как на спасение, смотрели все, кто был рядом, а он думал лишь о том, как бы смыться поскорее отсюда и не слышать женских завываний по безвременно ушедшему ребёнку. А что тот умрёт, было для него очевидно. Впрочем, не для остальных… Он вколол лекарство в бедро мальчика.

– Это поможет? – спросил Фабьен и, не услышав ответа, сам же решил: – Поможет, это должно помочь. Правда же, доктор?

Тот ничего не ответил, а лишь чуть заметно кивнул – так, чтобы и не выразить согласия, и не убить несогласием всех ещё живых.

Юбер смотрел на врача недоверчивым взглядом.

– А в городе противоядие есть? – спросил он.

– Даже если и есть, – доктор пожал плечами, – боюсь, сейчас уже слишком поздно.

Ирен вскрикнула, Фабьен застонал. Юбер оскалил свои короткие зубы, схватил врача за грудки и со всей силы впечатал в стену.

– Что же вы делаете? – завопила старая тётка.

– Прошу доктора о помощи, мадам, ничего более. Вы же поможете, доктор? – Он встряхнул его ещё раз. – Вы же поедете со мной в город?

– Но скоро ночь, – лепетал доктор. – У меня есть знакомый фармацевт, но, боюсь, он уже спит…

– А вы не бойтесь. – Юбер надел на доктора упавшую шляпу. – Я сам его разбужу. Вы только скажите, где он живёт.

– Хорошо, – пролепетал по слогам старик.

– Пошёл, – Юбер толкнул его в спину.

Мадам Лорен хотела встать с мальчиком с пола, но покачнулась и чуть не упала. Ребёнка донёс Фабьен; к этому времени он был уже отрезвлён горем.

Дорога была непривычно длинная. Казалось, этот чёртов лес и не думал заканчиваться. Юбер усадил доктора в свою повозку, а сам управлял лошадьми. Он гнал их как никогда раньше; они не вписывались в повороты, останавливались, поднимались на дыбы, а он стегал их что было мочи, будто это они были виновны во всём.

– Не перевернуться бы… – Доктор, который, казалось, ещё больше поседел, вцепился в сиденье.

– Не бойтесь умереть, доктор, бойтесь не успеть сделать укол, если мальчик умрёт; я в долгу не останусь…

– Это же немыслимо, любезнейший; вы же понимаете, что он не жилец.

– Я понимаю, что ты слишком много болтаешь. Говори лучше адрес своего фармацевта!

У постели мальчика было тихо. Как и в доме, как и во дворе. Лихорадка не отступала, хоть доктор, как он сказал, сделал всё возможное.

– Что же они так долго, – Фабьен переступал с ноги на ногу, – он же еле дышит…

За дверью комнаты, зажав руками рот, рыдала Ребекка.

– Как ты оказался в лесу, зачем ты туда пошёл? – причитала Ирен.

– Он не слышит тебя, Ирен, – всхлипывал Фабьен, – наш мальчик ничего не слышит…

– Как так получилось, – не унималась Ирен, – как так получилось…

– Он пришёл ко мне, – Фабьен тряс двойным подбородком, – пришёл в кабинет; он просился играть, чтобы я поиграл с ним…

– Ненавижу тебя, – Ирен кинулась на Фабьена, – ненавижу! – Она била его по лицу.

– Перестань, мама, – вбежала Ребекка, – он не виноват!

– А ты защищай его, защищай этого пьяницу, – она трясла головой, – он проиграл почти все свои деньги, но ему было мало, и он решил проиграть жизнь нашего сына! Нашего мальчика! – Упав на колени, она опять разрыдалась.

– Пожалуйста, мама, – шептала Ребекка, – Жоэль же всё слышит…

– Посмотри на него, – кричала Ирен, – посмотри на его стеклянный взгляд, он не слышит уже ничего!

Ребекку трясло от плача, как и всех, кто был в этой комнате.

Юбер уже десять минут стучал в дверь фармацевта. Старый дом с покосившимися окнами и покатой крышей находился почти в самом центре города. Дубовая дверь дрожала под кулаком конюха.

– Месье Маршаль, будьте так любезны, откройте дверь, – бормотал доктор Фишер.

– Открывай, сукин ты сын! – барабанил Юбер. – Открывай, а то я её сам выломаю!

В доме включили свет, за дверью послышались мелкие, шаркающие по полу шаги.

– Кто там? – раздался дрожащий старческий голос.

Юбер ткнул локтем Фишера в бок.

– Ой, – завопил тот, – месье Маршаль, это я, доктор Фишер.

– Кто-кто?

– Доктор Фишер…

– А, так что же вы пришли в такой безбожно поздний час…

– Понимаете, тут такое дело…

– Ребёнок там умирает! – закричал в закрытую дверь Юбер. – Открывай сейчас же, или я выбью дверь!

Замок повернулся с треском. На пороге показался старичок в кружевной пижаме и ночном колпаке на голове.

– Ребёнок? – переспросил он.

– Да, укус змеи… – Юбер задыхался. – Нам нужно противоядие…

– Конечно-конечно, – залепетал доктор и пошёл в глубь дома. – Какой безбожно поздний час, я же потом не усну…

– Вы не могли бы побыстрее?! – крикнул Юбер.

Ему казалось, что тот слишком долго шёл, потом слишком долго копошился, звеня своими склянками, потом, судя по звуку, у него что-то упало, и старик слишком долго это поднимал, жалуясь на проклятую спину.

– Побыстрее, месье, мы очень торопимся! – ещё раз крикнул Юбер.

– Иду-иду, – раздалось из дальней комнаты. – Я не вижу надписей без моих очков, где же они, где мои очки…

– Месье, я сейчас пройду сам и всё найду. – Юбера трясло.

– Ах, вот же они! Так-так… – Он опять зазвенел склянками. – Кажется, это оно, точно…

– Нашли? – Юбер чуть не плакал.

«Какое же невежество, святой Дарвин, – размышлял про себя месье Фишер, – и вот из таких вот необразованных плебеев состоит наше общество… Сказал же ему, что мальчик не жилец, но разве ему понять? Хотя что это я; как говорится, блажен кто верует…»

– Так нашли? – Юбер напрягся, как струна перед обрывом; ещё немного, и он разгромил бы весь дом.

– Нашёл-нашёл, – старик возвращался с ампулами лекарства и какой-то мазью. – А сколько уже прошло времени?

– Около часа.

– Боюсь, уже два или даже больше; мы не знаем, когда его укусили, – заметил Фишер.

– Боюсь, вы опоздали, молодой человек.

– Без вас разберёмся! – Юбер взял лекарства и мазь, схватил под локоть доктора Фишера и побежал вместе с ним к повозке.

Лошади заржали и с цокотом помчались по каменной мостовой.

Жоэлю вкололи противоядие, натёрли жёлтой вонючей мазью место укуса, приложили компресс и отошли от кровати. Всё делалось молча. Никто не проронил ни слова, только изредка слышались всхлипывания женщин. Ирен уже не плакала; то горе, что ещё пару часов назад изуродовало в истеричной гримасе её безупречное лицо, превратилось в озлобленность и обречённость.

С этого самого дня она возненавидела мужа и всё, что было с ним связано.

– Осталось только молиться, – доктор Фишер причмокнул узкими, как нить, губами, – только молиться, господа. Ничем больше помочь не могу, – подытожил он, взял под руку тётку Кларис и уехал.

– Мы ещё навестим вас, – сказала тётка Кларис на прощание.

Больше к ним никто не приезжал, никогда. Месье Лоран перебрался в дальнюю комнату, выслушав от жены всё, что она накопила за несколько лет. У постели Жоэля дежурила Люсинда.

У Ребекки ночью поднялся жар, но этого никто не заметил.

16 глава

Доктор Андре Бёрк уже давно вынашивал свой план. Получив отказ от разных фармацевтических компаний, он понял, что нужно брать дело в свои руки и пойти наконец против системы – точнее, обойти её. Им нужна доказательная база – они её получат, рассуждал Бёрк, как-то расхаживая по кабинету. Но тогда уже они, а не он, будут осыпать его предложениями. Дело осталось лишь за малым – подать документы и пройти весь этот бюрократический ад.

Андре Бёрк жил один всю свою сознательную жизнь – вплоть до декабря прошлого года. Его секретаршей была мисс Элен Бошан, неприметная женщина лет сорока, с непонятным пучком на голове и рябящим в глазах шерстяным костюмом в клетку. Пучок она то и дело прикрывала шиньоном. Шиньон постоянно падал, перекашиваясь то на одну, то на другую сторону затылка, делая и без того невзрачное лицо секретарши ещё более асимметричным. Мисс Бошан постоянно краснела, когда доктор Бёрк это видел.

На самом деле Андре Бёрк ничего не видел – ни Элен, ни шиньон, ни её смущенных взглядов. Он заметил, что она – женщина, лишь однажды, когда ему нужна была женщина не как объект, а как факт, который необходимо было вписать в графу «Семейное положение».

– Ты будешь моей женой? – как-то спросил он Элен, когда та принесла ему кофе.

Элен чуть не опрокинула кофе, чуть не уронила шиньон, чуть не упала сама прямо на месье Бёрка, но тот успел отойти, и она рухнула в его кресло.

– Я не услышал ответ, – сказал он.

Это было самым приятным, что Андре когда-либо ей говорил.

С тех пор она жила у него. Ни с кем до того не имея серьёзных или даже несерьёзных отношений, Элен думала, что так оно и должно быть, что доктор Бёрк слишком занят для всяких глупостей, и если ему нужно повременить с этим делом, то она будет ждать сколько потребуется. Главное, что она теперь миссис Бёрк, а это всё-таки что-то да значит. Миссис Бёрк сначала ждала очень скромно, потом, решив, что в этом всё и дело, накупила достаточно нескромных, как ей казалось нарядов, и начала ждать мужа в них.

Но профессор Бёрк ничего не заметил – ни нарядов, ни жены.

– Я не могу иметь детей, – как-то сказал он ей, пережёвывая переваренные сосиски за обедом в их небольшой кухне такого же небольшого дома.

– Понятно. – Миссис Бёрк криво улыбнулась, поняв наконец причину его холодности.

Он специально её не замечает, думала Элен; какая выдержка у этого человека, он просто не хочет обнадеживать её.

– Я думаю, нам нужен ребёнок, – сказал доктор, и так спокойно, будто не ребёнок ему был нужен, а трюмо в гостиную.

– Хорошо, – сказала Элен, продолжая трапезу, боясь, что даже временное её замешательство может поколебать его намерения. Всё же ребёнок – уже семья. Так думала миссис Бёрк, как и многие другие миссис.

– Мне нужен ребёнок, – уточнил он.

– Да и я тоже не против… – Она не могла проглотить то, что лежало в тарелке.

– Нужно оформить документы на опекунство.

– Как скажешь, – согласилась Элен.

Он не хочет, чтобы она ушла, поняла миссис Бёрк, и лишь поэтому берёт ребёнка. Как хорошо ему удаётся не показывать свои чувства, восхитилась она выдержкой мужа.

Миссис Бёрк как-то странно выгнулась, приподняв бедро, прижав грудь, подперев подбородок рукой и смотря на него из-под чёлки.

– Нужно будет подготовить комнату, – сказал Андре, не глянув на неё.

Миссис Бёрк приняла свою обычную позу – согнутой дугой секретарши – и встала из-за стола.

– Придут из службы опеки, – продолжил он, – будут всё проверять. Я думаю, та, что за спальней, вполне подойдёт. Перекрасить бы её…

– Я перекрашу, – сказала Элен подошла к мужу ближе. – Андре…

– Что такое? – Он отодвинулся.

– Ты понимаешь, что мы теперь семья, Андре?

Месье Бёрк понимал – и кивнул.

– Но я не чувствую себя женой.

Месье Бёрк понял и это.

– Хорошо, я приду, – сказал он и бросил салфетку на стол.

В любой работе есть свои недостатки, размышлял профессор, стоя перед дверью в спальню. Он стоял так уже полчаса и никак не решался войти. А если она разведётся с ним? Его прошиб холодный пот. Тогда всё полетит к чертям… Доктор вытер испарину со лба. Он не мог этого допустить.

Миссис Бёрк лежала в постели, когда он открыл дверь.

– Ну и?.. – спросил Андре, садясь на кровать.

Раньше он никогда не садился на её кровать. Они как-то сразу стали спать раздельно.

– Я не знаю, – смутилась она.

– Не лучше ли выключить свет?

– Конечно.

Доктор дернул выключатель, светильник погас, электричество в старой лампе вздрогнуло пару раз, как и свет на потолке, как и кровать под ними, как и миссис Бёрк, не поняв ничего.

– Так мы уже всё? – спросил он.

– Я не знаю, – сказала она.

– Наверное, всё.

– Наверное, да.

– Ну вот и отлично.

Он повернулся на бок, она сделала то же.

Прошло две недели. Бёрк всё так же спал у жены, привыкая к роли супруга. И каждый вечер ждал, когда же она заснёт. Прождав и сейчас около часа, он потянулся к прикроватной тумбе.

В выдвижном ящике лежало письмо, которое доктор не хотел открывать; он знал, что там, но тот, кто его прислал, был единственным, с кем Андре Бёрк мог об этом говорить.

Доктор повернулся к жене. Элен уже полчаса как спала, отвернувшись к стене, или делала вид – впрочем, ему уже было не важно. Она выполнит свою роль в этом деле, и если для того к ней нужно будет приходить раз в месяц, думал он, ему придётся на это пойти.

В службе опеки они были неделю назад. Если б он пришёл один, ему и анкету не дали бы заполнить. Кто отдаст ребёнка одинокому человеку? Был бы он хотя бы женщиной, не приведи Господь, но он же мужчина… При таком раскладе, если и получишь согласие, то ждать придется не один год. Да и как бы он возился с ребёнком один? Это же почти невозможно. Бёрк довольно улыбнулся и посмотрел на Элен. Каким отличным решением было жениться на своей секретарше! Никто лучше её не знал всё о нём: потребности, распорядок дня и дни, в которых никакой распорядок не мог бы удовлетворить ни одну его потребность. Бывало, он выходил из себя; тогда Элен вывешивала табличку с другой стороны двери «Ушёл на обед», и табличка висела столько времени, сколько требовалось месье Бёрку, чтобы прийти в себя обратно. После ему приносили крепкий чай «Эрл Грей», и он медленно, но успокаивался.

Бёрк нехотя отодвинул ящик тумбы, взял запечатанный конверт и открыл его.

Здравствуй, Андре, – читал он. – Ты написал, что всё идёт по плану, и впервые это не обрадовало меня. Я знаю, что не имею права отговаривать тебя, Андре, но даже если б имел, ничего из того не вышло бы. Кому интересны доводы полоумного старика… Медсестра сказала, что сегодня я ходил в душ ровно семнадцать раз. То есть по два раза в час. Это очень много, Андре, но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, сколько бы они ни намывали здесь всё, заразы от того меньше не становится, я весь чешусь. Врач сказал, если так будет продолжаться и дальше, они выпишут мне новые психотропы. Так что пока я в здравом уме… да кого я обманываю, Андре: пока я хоть в каком-то уме и хоть при какой-то памяти, прошу тебя, одумайся, сынок. На своём веку я три раза менял тему исследований, потому как два из них заходили в тупик. Хорошо, с одним в тупик зашёл я, а с другим – немцы полвека назад; узнал я об этом в одном из архивов, когда искал информацию для себя, а нашёл лишь то, что до меня уже нашли. И я без сожаления сразу оставил начатое. Хотя тогда и не приходил в университет больше двух недель… Подожди, а почему не приходил? Ах, да! Я же запил. Значит, всё-таки сожалел. Об этом невозможно не сожалеть, Андре, когда дело твоей жизни, исследование, на которое ты возлагаешь большие надежды, идёт ко всем чертям… Но такова жизнь: в ней всё идёт туда, к этим самым чертям, это нормально. У тебя мозги, мой мальчик, твой ум не имеет подобных себе, так что бросай это дело и начинай новое. Не губи себя; наступит день, когда исправить что-либо будет уже невозможно. Точка невозврата, Андре, помни о ней».

Андре Бёрк сложил письмо обратно в ящик и, взбив под собой подушку, уставился в потолок. Точкой невозврата для него было оставить всё как есть, на половине пути, на середине дороги, из-за страха, из-за условностей, из-за того, что кто-то боялся рискнуть. Они боялись – все боялись судов, исков ответственности. А то, что изобретённый им препарат не имел аналогов в мире, то, что он мог вылечить сложнейший недуг, включить мозг, разбудить все нервы, заставить человека ходить… Это никого не волновало.

Ничего, скоро ему позвонят; женщина из службы опеки сказала, что у них есть все шансы. Скоро он получит ребёнка и докажет им всем. Они думают, что лучше его, честнее, моральнее. «Мы не можем рисковать жизнью детей», – вспомнил Бёрк слова профессора Шмидта. Тот профессор так и блистал перед ним своей нарочитой совестливостью. Но разве о жизнях он думал? Плевать он хотел на детей. Он думал о риске компании, о статусе комитета.

«Никто не пропустит сомнительный препарат, – слышал Бёрк в кулуарах, – а компоненты вы видели, это же ядерный коктейль».

«Они идиоты, все идиоты… – Профессор ворочался в кровати. – Мы бы застряли в каменном веке, мы бы умерли от малярии, если б держались за имя, если б боялись смертей».

– Ну вы сравнили, любезный! – Перед глазами Андре на потолке его спальни возникло лицо профессора Ли: «Разве возможно сравнить эпидемию с какой-то врожденной болезнью? С недугом, безопасным для жизни? Там экстренный случай, а у вас что? К тому же вы не дали нам даже гарантии безвредности препарата».

– Для гарантий мне нужны испытания, а для этого мне нужны люди, – говорил он с лицом на потолке.

– Не люди, мой друг, а дети; а это уже другое, – отвечало лицо.

– Так дайте же мне детей!

– Невозможно, это вызовет такой резонанс… Обществу только дай повод.

Профессор Ли растворился, как и другой профессор, как уж его там звали… у Андре путались мысли, он то и дело боролся со сном.

– Сами придут, – бормотал доктор, уже засыпая, – сами придут и предложат.

За его спиной сопела Элен. Доктор Бёрк закрыл уши подушкой, а вскоре и сам засопел.

17 глава

Я проснулся и еле открыл глаза; во рту пересохло, голова трещала. Который сейчас час? Странно, что болит голова, странно, как непривычно она болит… Одышка, кости ломит от боли, колени еле сгибаются, хрустят. Я сел на кровати. Живот на коленях, дряхлый и рыхлый, как тесто. Руки в морщинах, ноги опухли; пальцы, ступни и выше, до икр, – всё в багровых венах. Они выпирают из-под тонкой кожи, как огромные черви расползаются под ней; они ползут всё выше и выше, будто сейчас надорвутся и лопнут. Господи, я – Фабьен… Как же он поднимает себя каждое утро? Или сейчас уже вечер… Я посмотрел в окно – стемнело. От меня разило перегаром. Он, наверное, пил всю ночь и заснул только под утро, потому и проспал целый день. Я огляделся по сторонам – никого. Собрался с силами и, опёршись на спинку кровати, приподнял это дряхлое тело. С трудом передвигая тяжёлые ноги, скрипя всеми суставами, поплёлся к двери. Каждый шаг давался с трудом. Может, Фабьен и привык к себе такому, но я с ним справиться не мог. Что-то грохнулось на пол – это я зацепил стул халатом. Хотел наклониться, но защемило спину; я стиснул зубы, лишь бы не закричать, и распрямился, насколько возможно. Понял, что не надел тапки; мне было бы всё равно, но месье Лоран, этот старик, решительно старался их надеть. Ноги его сводило от холода, кровь к ним будто не поступала – похоже, вся она застоялась в животе. Там у старика всё бурлило и вздувалось, выпуская газы. Я сдержал отрыжку. Неудивительно, что мадам Лоран спит отдельно, – даже жить в этом теле было противно, не то что спать рядом с ним.

Я надел тапки и вышел на лестницу. Нечто непонятное и зудящее горело между желудком и грудью. Спустился на кухню. В груди также жгло, руки чесались. Как хотелось, как же хотелось… но я не понимал чего. Натыкаясь в темноте на мебель и стулья, Фабьен дошёл до серванта. Открыл самый верхний шкаф и расплылся в улыбке. Чёртов алкаш, понял я, сейчас вольёт в меня эту дрянь…

За окнами по-вечернему тихо, ни звука, ни ветерка; тишину хоть ножом разрезай. Фабьен потянулся к бутылке. Вдруг что-то хрустнуло, я вздрогнул. К голове прилило, всё вокруг закружилось. Я попытался прийти в себя. Звук повторился. Где это было? Слух, как и зрение, у Фабьена ни к чёрту. Ещё один хруст. Я обернулся – кто-то ходил за окном. Будто хворост ломался под чьими-то ногами. Кто там посреди ночи? Фабьен весь сжался от страха. Во что же вляпался этот старик…

– Не время бояться, Фабьен, открывай.

Я поплёлся к окну, схватился за оконные ручки, потянул их на себя. Окно распахнулось. Запах осени, свежего ветра, на улице никого. Только темень, и больше ни звука. Может, это хрустел сам Фабьен и его старые кости? Я закрыл окно и уже отошёл, как что-то влетело в стекло, ударилось и упало там же. Что это было? В темноте не разглядишь. Нужно выйти во двор. Животный страх охватил Фабьена и передался мне.

– Давай же, чтоб тебя, шевелись, – подгонял я его.

Стиснул зубы, сжал кулаки. Сейчас вся сущность Фабьена будто слилась с моей.

– Мы так с тобой до утра не дойдём…

Еле переставляя ноги, с трудом управляя неподвижным телом, пытаясь обуздать его страх, я дошёл до двери. Этот старик – тот ещё параноик, думал я, открывая замки. Дверь ударилась о стену, ветер задувал ночную прохладу под халат и пижаму Фабьена. Я вышел во двор. Ноги его тряслись, как и руки, как и весь он трясся. Я вёл его к тому месту. Вот оно, уже почти близко, ещё десять метров, и кухня; именно там, под тем самым окном были слышны шаги. Сейчас же всё стихло, ни единого звука, но кто-то будто смотрел на меня. Я огляделся, однако никого не увидел. Вот оно. Мы дошли до окна. Я пригляделся. Под ним, в самой траве, лежала мёртвая птица со свёрнутой шеей и торчащим крылом. Фабьен морщился и норовил сбежать. Подожди, старик, не спеши… Под птицей виднелось что-то ещё. Я не мог сфокусировать взгляд. Потянулся за тушкой. Тошнота подступала к горлу. Я взял пернатое тело, перевернул дохлую птицу. Что это? К её раздутому брюху был приколот иголкой клочок бумаги. Кривой почерк: «Утром в девять».

Да чтоб тебя! Записки на дохлых птицах – не самый хороший знак… Завтра утром я буду не я, точнее, уже не Фабьен, и мне уже не узнать, куда ему надо и кто его хочет прикончить. Но как же узнает он? Я положил птицу в карман. Кто-то всё так же смотрел на меня, и я наконец увидел его – силуэт в тёмной шляпе стоял возле конюшни. Я сделал шаг навстречу, но человек развернулся и ушёл в сторону леса. Там же заржали лошади, заскрипела колёсами бричка и покатила прочь, исчезая в дремучей темноте. В ответ на ржание пришлых заржала теперь уже наша; её обругали – конюх проснулся. Я вернулся в дом.

Дохлая птица с запиской, приколотой к брюху, лежала на письменном столе. Из окон спальни Фабьена церкви совсем не видать.

18 глава

Фабьен был синего цвета, такого же синего, как и вены на его ногах. Он ходил по комнате из стороны в сторону, потирая грудь. Нет, сейчас не время, совсем не время пить. Как они могли проникнуть в дом? Как они прошли в его спальню? Когда? Ночью? И никто ничего не услышал… Они убьют его, повесят на лошадь и протащат, как мешок с песком, по всем лесным рытвинам. Потом сбросят в канаву, где он и помрёт.

Нет, этого не может быть, думал Фабьен, они же интеллигентные люди. Интеллигентные люди не убивают других интеллигентных людей. Но что это, как не намёк? Раньше его вылавливали в городе, он перестал туда ездить, что там делать старику, куда лучше остаться дома, а по всем этим светским приёмам его жена была рада ходить без него. Он перестал ездить в город, он перестал выходить из дома, он вообще мало ходил. И вот они нашли его, сами пришли и положили это на стол. Какая же мерзость…

Тошнота подкатывала к горлу месье Лорана.

– Что они хотели этим сказать? – Фабьен смотрел на ужасную находку. – Они хотели сказать что я следующий? – шептал он сам себе. – Они хотели сказать, я следующий… Так почему же не придушили меня прямо здесь, в этой спальне?.. Всё, это конец.

Он сел на кровать. Больше ему не суждено спать по ночам – они придут в любую минуту, в любое время дня или ночи – и убьют его.

«Что может сделать спящий?» – думал Фабьен. Он и не спящий-то ничего сделать не мог. А если… О, если они проникнут в спальню к его жене? Хотя кому нужна эта стерва… Или… или они могут проникнуть к дочери… Нет, он не мог этого допустить. К тому же они не вандалы какие-то, а вполне себе нормальные люди. Это он во всём виноват…

Фабьен закрыл лицо потными ладонями и ещё раз сквозь пальцы покосился на письменный стол; он не знал, как избавиться от этой чёрной дряни. Дохлая птица с вывернутой шеей смотрела на него мёртвым глазом. Скоро и он будет лежать так же где-нибудь под кустами. Нет, они не запугают его, не запугают, он дрожал всем телом, не на того напали, он не чувствовал ног, не на того… Фабьен открыл письменный стол, взял лист бумаги и скомкал его, потом расправил, осторожно взял дохлую птицу и, отвернувшись, понёс её к окну. Он дергал оконные ручки, створки заклинило, а эта окаменевшая тушка всё ещё была в его руках… Выбросить эту дрянь и срочно вымыть руки… Он дёрнул ещё раз, створки скрипнули, стекло задрожало… в этом доме всё разваливалось по частям. Наконец Фабьен открыл окно и выбросил птицу.

– Всё, и не было ничего, – выдохнул он, отряхнув потные руки. – По крайней мере, это незаконно – проникать в чужие дома, я могу сообщить в полицию, я могу…

Фабьен ничего не мог, и от этого становилось ещё страшней.

Ему казалось, что руки пахнут дохлятиной. Никогда ещё он не ходил так быстро до умывальника и обратно. «Нужно добавить пару замков, – решил месье Лоран. – Скажу Юберу, чтобы занялся этим».

Ещё пять лет назад слуг в этом доме было больше, чем хозяев. Но сейчас, сейчас всё иначе. У него нет даже плотника. Остался один Юбер; он, как преданная собака, работал за еду. Хотя чем ему ещё было заниматься? Раньше у них была конюшня, Фабьен скупал жеребцов, а сейчас осталась одна только лошадь, и та скоро испустит дух…

Он услышал быстрые шаги у своей комнаты – кто-то бежал к нему.

– Месье Лоран… – Дверь открылась, в ней показалась запыхавшаяся Люсинда. – Скорее, Жоэлю нехорошо.

О, Жоэль – вечная боль и любовь Фабьена. Он никогда себя не простит. Последний раз, когда он видел сына здоровым, тот сидел под карточным столом и завязывал отцу шнурки на ботинках, на что Фабьен ворчал и отбрыкивался. «Уйди, Жоэль, – говорил он ему, – не мешай».

И мальчик ушёл, а вернулся в дом только на руках Юбера. С тех пор жизнь будто покинула этот дом. Не было в нём больше ни музыки, ни яркого света. Гости тоже перестали приезжать. Никто не смеялся и не пел. Фортепиано покрылось пылью, а раньше на нём играл Жоэль. Он был способный мальчик. Был… И хоть сейчас он лежал в своей комнате, это был уже не он.

В комнату сына Фабьен вошёл на подкосившихся ногах. У кровати мальчика уже сидела Ирен, а у окна стоял доктор, вбирая в шприц прозрачное лекарство.

– Что случилось? – подскочил Фабьен.

– Он стонал и так извивался, – сказала Ребекка; она всегда говорила быстро, когда на неё находило волнение.

– Похоже на судороги, – сказал доктор. – Нужно бы сделать ещё один укол.

– Бедный мой мальчик, – плакала Ирен, поглаживая сына по мокрой голове.

Она покосилась на мужа.

В такие моменты, когда на Жоэля, помимо всего прочего, находили приступы, она ещё больше ненавидела Фабьена. Она проклинала его каждый день, но это никак не меняло событий. Этот старый чёрт всё ещё жил. Ирен даже не мешала ему пить – она подменяла выпитые бутылки новыми, лишь бы его хватил уже инсульт. Но всё было тщетно – паразиты самые живучие на земле, и Фабьен был из их числа.

Месье Лоран наклонился к сыну.

– От тебя несёт, как от свиньи, – сказала Ирен. – Мальчику и так нечем дышать, откройте окна.

Окна открыли, волна чистого воздуха разбавила лекарственный застоялый смог. Дыхание мальчика стало ровным.

– Вот так, мой мальчик, скоро всё пройдёт, – говорила Ирен, гладя Жоэля по волосам.

– Может, не надо так часто колоть? – спросила Ребекка.

– Приступ может повториться, – сказал доктор, – а мы рискуем не успеть.

Он всадил огромную иглу в тонкую ногу ребёнка. Лекарство постепенно исчезало из шприца, взгляд Жоэля стал опять спокойным.

– Выйди уже из комнаты, Фабьен, – замахала на него Ирен, – ребёнку нужно больше свежего воздуха, а от тебя только вонь перегара.

Фабьен направился к двери. На пороге стояла Ребекка, норовя заплакать. «Какая она была чудесная девочка, – думал Фабьен, – никто так не заботился о моём Жоэле, как она…» День и ночь Ребекка дежурила у кровати младшего брата, забыв о балах и других девичьих развлечениях.

Фабьен обнял девочку за тонкие плечи.

– Не волнуйся, милая, всё будет хорошо. – И пусть она не была ему родной дочерью, но, видит бог, он любил её не меньше Жоэля.

– Я останусь здесь, папа, – сказала Ребекка.

– Хорошо-хорошо, это от меня нет никакого толку…

Он замолчал, посмотрел на неё, почесал щетинистый подбородок и спросил:

– Ты, случайно, не слышала ничего этой ночью?

– Ничего, – удивилась Ребекка, – а разве что-то произошло?

– Нет-нет, милая, – отмахнулся Фабьен, спускаясь по лестнице. – Я, наверное, видел кошмар.

Фабьен пил из горла́ тёплый безвкусный виски, от которого, казалось, остался только спирт.

«Какое ужасное утро, – думал он. – Как же они пробрались в мой дом?..»

Посмотрел на часы – без четверти девять – и откинулся на стуле. Спиртное туманило голову, опьяняло разум, а последнее, что осталось от разума, клонило в сон. Что-то ясное и невесомое унесло его в страну дремоты, где всё тихо и плавно, где он лёгок и свеж… Где только покой и небо, покой и поле, высохшее под солнцем, и он бежит по нему босыми ногами, а вдали – стога сена, много стогов, потому что там, во сне, у него всё ещё много лошадей… Вдруг что-то потянуло его вниз; под ногами чернота, поглощающая пальцы, ноги, его всего, она тянет Фабьена в зыбучую землю, засасывает вниз, и нет теперь ни лугов, ни сена, чем же кормить, если сена нет…

– …А, месье Лоран? Сено, говорю, закончилось, а косить некому, да и кобыла, того гляди, помрёт…

– Как помрёт? – Фабьен, проснувшись, чуть не упал со стула. – Кто помрёт? – Он приводил в порядок остатки спутанных мыслей.

– Кобыла, говорю, – повторил конюх, – пристрелить бы её…

– Не надо никого стрелять, – Фабьен морщился от подступавшей изжоги, – зачем стрелять, когда можно… того самого… – Схватился за голову, в висках стреляло похмелье. – Когда можно не стрелять, – с трудом закончил он мысль.

– Как знаете, – вздохнул конюх, шерстя на кухне.

Он часто приходил в дом – точнее, почти не выходил из него. Горничная впускала Юбера к себе, они возились в подсобке, а потом тот выходил промочить горло. Раньше Фабьен всё сказал бы этой бесстыжей морде, но сейчас ему было не до него.

Он зевнул, потянулся на стуле, потёр глаза – и вскрикнул от ужаса, да так, что конюх поперхнулся водой.

– Бог с вами, месье Лоран, что ж вы так орёте? – вылупился он на хозяина.

– Это ты? – Фабьен встал со стула и начал пятиться к окну. – Это ты, – он рассекал коротким пальцем спёртый воздух.

– Да что я-то? – не понял Юбер.

– Это ты мне подбросил её – и принёс опять?

На столе лежала птица со свёрнутой шеей и смотрела Фабьену в глаза.

– Убери эту мерзость, – кричал тот, – убери!

– И не собираюсь, – отмахнулся конюх. – Я-то тут при чём?

– Так это не ты приволок её сюда? – Трясся уже не только палец, но и весь Фабьен.

– Почему же не я? Я, – совершенно спокойно ответил Юбер, налив себе ещё воды из графина. – Только она, видимо, для вас…

– Не понял, – свирепел Фабьен, – почему это для меня? С чего это ты взял?

«Он что-то знает, – пронеслось в голове старика, – он с ними заодно, хотя нет, не может такого быть… Но откуда он знает, откуда это вообще можно знать…»

– Там записка, – Юбер указал на птицу.

– Где? – Месье ошалело смотрел на дохлую тушку.

– Да вон же, приколота иголкой к брюху. Птица лежала под окном вашей спальни; я и подумал, что вам…

– Записка? – Округлив глаза, Фабьен стал приближаться к птице. – Как же я раньше её не заметил…

– Так как же её заметить, если она была под окном, вы же из дома почти не выходите…

– Потому и не выхожу, – перешёл на шёпот Фабьен, – но они сами пришли ко мне. Сами пришли.

Конюх знал, что этот момент наступит, – белая горячка никого не щадит. Он не удивился бы, если б узнал, что сам месье придушил эту птицу.

– Что там? – Фабьен ходил кругами. – Что в этой записке?

Конюх взял голыми руками птицу. Доктор поморщился.

– Господи, ты хотя бы салфетку возьми…

– Да зачем, птица как птица, чего в ней такого? – Юбер разглядывал записку.

– Ну, что там, что?

– «Завтра, в девять утра», – прочитал по слогам конюх.

– В девять утра, – прошептал Фабьен, – в девять утра…

– Так это вам или нет? – Конюх ткнул птицей в лицо хозяина.

– Тьфу ты, чтоб тебя!.. Убери от меня эту дохлую дрянь. Убери её с кухни. И ступай, ступай давай…

Юбер засунул тушку в карман и вышел как ни в чём не бывало, будто каждый день засовывал дохлых птиц в карманы своего пиджака. Фабьен вытер пот с покрасневшего лба. На лестнице послышались шаги, дверь в комнату сына захлопнулась. Он пошёл наверх.

Ирен одарила Фабьена презрительным взглядом – собственно, другого он и не видел – и ушла в свою комнату.

– Как Жоэль? – только и успел спросить Фабьен, но жена, ничего не ответив, закрылась у себя.

«Что будет, если она узнает всё, – думал Фабьен, – её же хватит удар…» Неожиданно по его лицу расплылась широкая редкозубая улыбка но тут же скукожилась обратно в морщинистый урюк под седыми патлами, которые он называл усами.

Фабьен похлопал себя по карманам и решил, что просто так он никуда не пойдёт – мало ли что, надо защитить себя… Он поплёлся в кабинет; там в ящике письменного стола лежал револьвер. Открыл барабан – ни патрона. Фабьен шарил руками в столе, нашёл коробку – пуста. Это он, идиот, полгода назад стрелял в лесу по чёртовым птицам. Какой же болван… Ну ничего, эти крылатые мрази сегодня сполна отплатили ему. Нужно ехать в город. Без оружия ни на какую встречу он не пойдёт.

«Они думают, я так прост, – думал Фабьен, – но я не прост. Они воспользовались моей слабостью, моей зависимостью, а теперь хотят отобрать у меня всё… Не выйдет, – бормотал он, спускаясь по лестнице, – не выйдет, – пыхтел он, надевая пальто, – не выйдет!»

– Юбер, запрягай! – крикнул доктор, выйдя во двор.

19 глава

Гости уже расходились. Это был скучный приём. Ребекка никогда не любила приёмы – все делают вид, что им весело, а потом что им надо идти, и уезжают по одному. Ребекка ходила по дому, искоса смотря на каждого, надеясь, что так они быстрее уйдут. Но мало кто понимал её взгляд.

– Эти дети вечно всем недовольны, – сказала тётя Кларис её матери, когда увидела надутую Бекки.

– У неё противнейший характер, – Ирен и не посмотрела на дочь. – Я бы сказала, что она вся в отца, если бы Фабьен был её отцом. Удивительно, как они похожи, удивительно, как они могут раздражать…

– Ох, ваш Жоэль совершенно другой. – Тётя Кларис причмокнула сморщенными губами.

– Да, на него все надежды, – согласилась Ирен.

– Как он сегодня играл…

– У него замечательный слух.

Ребекка не слушала дальше. Она ненавидела Жоэля – с тех самых дней, когда он родился, с тех самых дней, когда она стала нянькой для него. Кстати, где он?.. Ребекка оглядела гостей. Прошлась по двум залам, заглянула под все столы. Этого мелкого гадёныша нигде не было. Опять, наверное, засел в её комнате и разворошил всё в шкафу… Теперь все её платья будут на полу, а шарфы завязаны в узел. Ребекка взбежала по лестнице, поднялась на второй этаж, забежала в комнату с криком: «Выходи отсюда, Жоэль!..» Но никого в комнате не было – ни в шкафу, ни за шторами, ни под кроватью. Ребекка вышла и затворила дверь. Где-то всё ещё шумели гости, смеясь и что-то громко обсуждая. Она пошла на шум.

Из дальней комнаты Фабьена были слышны голоса, сменявшиеся прокуренным мужским гоготом. Месье Лоран опять играл.

– Ещё одна партия, и ты останешься без штанов, Фабьен, – кто-то заливался смехом.

– Раздавай! – крикнул месье Лоран и звучно ударил по столу.

Ребекка приоткрыла дверь. Комната Фабьена пропахла сигаретным дымом и терпким запахом спирта. Она поморщилась, ибо не любила такие запахи и боялась таких людей. Дружки отца шлёпали по столу картами и протяжно вздыхали, причмокивали влажными губами, толстыми и тонкими, выпускали из них клубы отвратного дыма, тушили огрызки сигар в горках серого пепла, обрезали новые, закуривали опять. Их было четверо; самым пьяным был Фабьен.

Под карточным столом, в сигарном тумане сидел Жоэль. Ребекка цыкнула на него и позвала к себе. Мальчик осторожно пролез между стульями и на карачках добежал до сестры.

Ребекка схватила его за руку и вывела за дверь.

– Что ты там делал? – спросила она.

– Ждал, когда папа закончит. Он обещал поиграть, – насупился мальчик.

– Хочешь, я поиграю с тобой? – улыбнулась Ребекка.

– А во что? – Жоэль прищурился.

– В пиратов. Будешь искать сокровища?

– Буду! – крикнул мальчик и захлопал в ладоши.

– Тогда иди со мной, только тихо, – она приставила палец к губам, – вот так.

Мальчик тоже шикнул в ладошку и на цыпочках последовал за сестрой. Они незаметно покинули дом. К матери с тёткой Кларис присоединился какой-то месье с моноклем, что вылетал из глаза то и дело.

– А я вам говорю, что медицина зашла далеко вперёд, – говорил месье, – и то, что невозможно сейчас, станет…

Что там станет, Ребекка не услышала. Она выскользнула с Жоэлем за дверь, огляделась по сторонам – во дворе никого. Впереди только лес и дорога, широкая и проезженная – каждую субботу кто-то к ним приезжал. Они тоже часто ездили в город, до последней поездки. Это было месяц назад, тогда Фабьен как под землю провалился. Они с Юбером искали его целый день, пока не нашли в одном из кабаков, с вывернутыми карманами и запиской в нагрудном, с суммой долга и сроком выплаты. Тогда он поклялся, что за карточный стол больше не сядет. Но уже не раз за ним сидел.

Ребекка раздвигала густые ветви, чтобы те не задели Жоэля. Этот сопляк может напороться на куст и завопить раньше времени, а потом побежит жаловаться матери – Ребекка оглянулась в сторону дома, – и ведь добежит, недалеко они ушли…

– Не наступи на муравейник, Жоэль, – говорила она, отводя ребёнка от шевелящийся чёрной кучи.

– Я их боюсь, – запищал Жоэль.

– Потому и говорю: не наступи!

Они заходили дальше и дальше, всё глубже погружаясь в лес. Ребекка хорошо знала дорогу, она и с закрытыми глазами дошла бы до дома – но только не Жоэль. Один раз он потерялся в саду, а там, кроме цветов, и не было ничего; а этот малявка разнылся, как девчонка. Тогда наказали Ребекку – её всегда наказывали за него.

– Ну где же сокровища, Ребекка? – заныл Жоэль и зачесал коленки. – Меня комары искусали!

– Искатели сокровищ не боятся комаров, – сказала Ребекка.

Она крепко взяла его за руку и потащила за собой. Сейчас, если он раскричится, никто его не услышит. Никто не придёт за ним.

– Сокровища были где-то там, Жоэль, в той чаще леса, – она указала ещё дальше.

– А ты знаешь, как вернуться домой?

– Конечно, знаю, дурачок, – она усмехнулась. – Разве кто-то приходит в лес, не зная, как выйти обратно?

Впереди были густые заросли. Ребекка наступила на что-то мокрое.

– Похоже на болото, – сказала она.

– В болоте сокровищ не бывает, – ворчал Жоэль.

– В море бывает, а в болоте нет? – Ребекка ещё сильнее сжала его руку.

Мальчик только хмыкнул в ответ.

Вскоре они остановились.

– Вон там, – Ребекка указала на высокий папоротник, – в тех кустах.

– А ты будешь искать со мной? – Жоэль посмотрел на неё.

– Тогда это будут мои сокровища, – она улыбнулась.

Мальчик задумался, отпустил руку сестры и побежал к высокой траве. Вскоре он скрылся в ней с головой.

Ребекка отступала назад, медленно, чтобы не услышал Жоэль. Спряталась за ближайшее дерево, потом за другое, за третье, и так пока не потеряла кустарник из виду. Она бежала по лесу, не оглянувшись ни разу; внутри неё всё дрожало, дрожь перешла в руки.

Ребекка услышала своё имя и раздражающий плач – и ринулась стремглав в сторону дома. Через четверть часа она уже была на пороге. В доме всё осталось как прежде, ничего не изменило свой вид. Ребекка поднялась в свою комнату – из кабинета Фабьена слышался тот же гогот, – посмотрела вниз; её мать стояла с той же тёткой Кларис.

– На него все надежды, – передразнила Ребекка мать, зашла к себе и закрыла дверь.

Дверь скрипнула протяжным скрежетом. Ребекка открыла глаза.

Опять этот сон… Она вытерла слёзы. Каждую ночь она жила в том кошмаре. Каждую ночь её звал Жоэль. Ей будто не разрешали забыть, или она себе не разрешала…

Ребекка нащупала домашние тапки, вдела в них холодные ноги и вышла за дверь. Жоэль спал очень тихо, лишь изредка глаза его шевелились под веками. Ребекка погладила его по волосам и поцеловала в щёку. В ушах всё ещё стоял его голос, а перед глазами – он, убегающий в тенистые заросли высоких кустов. Ребекке казалось, что-то разрывается в её груди, не даёт вздохнуть, не даёт думать ни о чём. Она ещё раз посмотрела на Жоэля, убрала упавшую на переносицу прядь его соломенных волос, поправила одеяло и пошла к себе.

За окном расстилался рассвет. Сейчас, когда лес поредел, солнце било бесцеремонно. Обычно Жоэль просыпался раньше, иногда и посреди ночи, но сегодня он крепко спал.

Это было очень кстати. «Очень хорошо, что сегодня, хорошо, что сейчас», – думала она, открывая нижний ящик стола.

Ребекка жила в смежной с братом спальне. И хоть эта комната принадлежала ей по праву, в ней она почти не обитала, лишь спала. В комнате были только её вещи – и мысли, тяжёлые мысли, в которые лучше не заходить. Но Ребекка любила бывать в них, терзать себя воспоминаниями; она знала, что это заслуженно. Она изнуряла себя и слезами, и памятью. После этого становилось чуть легче, оставалось меньше стыда. Наказанному ребёнку не стыдно, если он будет себя жалеть. И она жалела. Но надолго её не хватало, и приступ вины начинался опять. Ребекка достала белый конверт с пилюлями. Она соврала доктору, что её снотворное закончилось, – оставалось ещё чуть-чуть; этого хватило бы на три дня, но ей нужно было больше. Она не могла прогадать. Ребекка высыпала таблетки в ладонь – достаточно лишь одной горсти, – налила в стакан воды из графина, поднесла ладонь к губам… И услышала крик. Истеричный крик, переходящий в мычание.

Это кричал Жоэль.

Таблетки рассыпались по полу, стакан упал с края стола. Она ринулась к брату, распахнула дверь и припала к кровати. Его всего выкручивало от натуги, глаза были открытые и живые. Впервые за много лет Ребекка увидела его живые глаза. Он выгибался дугой, ноги натянуты, как струна, руки такие твёрдые, что невозможно согнуть, словно стальные тросы; он и сам был как стальной трос.

– Помогите, – крикнула Ребекка, – доктор Бёрк, Люсинда, кто-нибудь! – Посмотрела на Жоэля и уткнулась в него, рыдая. – Прости меня, прости меня, – шептала она.

Жоэль, не переставая кричать, захрипел горлом, подавился слюной, закашлялся, стал задыхаться. Ребекка перевернула его на живот и похлопала по спине; вся слюна вытекла ей на платье. Жоэль задышал. Ребекка гладила его по спутанным волосам, целовала в раскрасневшиеся щёки…

– Всё прошло, всё прошло, – повторяла она.

Осторожно перевернув брата на спину, уложила его на подушку, вытерла мокрые губы, посмотрела на ладонь. От таблеток осталась лишь белая пыль между пальцев.

В комнату вошли доктор с Ирен.

20 глава

Я открыл глаза. Сегодня был важный день. Нужно проследить за Фабьеном, убедиться, что он нашёл птицу и прочёл послание. А после проследовать за ним. Кому же насолил этот старик? А потом, да, потом нужно добраться до церкви. Она совсем близко, за лесом. Норах сказал, я должен увидеть его – колокол, что убивает меня. Но ни одно тело из тех, в которых я побывал, не хотело выбираться из этого дома. Они будто приросли к нему. А в сутках слишком мало часов, чтобы научиться управлять хоть одним из этих тел так, как я управлял собой. Они не подвластны мне, они подвластны лишь своим желаниям, мерзким тошнотворным страстям. Я вспомнил Фабьена. Как хорошо, что сейчас я не в нём!.. Нужно встать и проследить за стариком. Кто-то жаждет встречи с ним. Может, именно сегодня произойдёт непоправимое, может, именно сегодня я смогу это предотвратить…

Я попытался подняться, но не смог. Похоже, меня привязали к кровати. Но зачем? Я не мог поднять голову, рук и ног тоже не чувствовал; я слышал лишь, как бьётся моё сердце, болезненно и надрывно вырываясь из груди. Мне хотелось пить, я хотел позвать на помощь, открыл рот и вместо слов выпустил лишь несвязное мычание. Я – Жоэль. И моё тело – тюрьма.

Я был заперт в этом теле, как мим в стеклянном кубе, как труп в гробу. Я хотел выбраться, но не мог пошевелить и мизинцем. Бедный Жоэль… Это тело – неживое тело, вот что я понимал.

Единственное, что мне удалось сделать, это повернуть голову; я мог управлять шеей и двигать глазами. Осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть хоть кого-то, или чтобы этот кто-то увидел меня. Я хотел, чтобы меня подняли. Пожалуйста, заметьте меня!

– Поднимите меня, посадите меня, чёрт возьми! – Я кричал как сумасшедший, но никто меня не слышал. Никто – только мёртвая тишина говорила со мной на мёртвом, на тихом своём языке, и я в ней, ничуть не живой.

Я пытаюсь снова. Ставлю язык на нёбо, толкаю его, пытаюсь выдавить хотя бы пару букв, напрягаю связки, напрягаю гортань, чувствую, как набухают жилы где-то на шее, сейчас они лопнут… Выпускаю звук – несвязное, больное мычание. В ушах звенит, взгляд заслоняет туманом. Меня начинает тошнить. Я хочу почесать глаза, я чувствую своё лицо, точно чувствую, но едва ли могу даже шмыгнуть носом.

Никого нет. Пустая комната. Меня погружает в озноб, мне нечем дышать, спазмы подступили к горлу, язык запал к гортани.

– Ну хоть кто-нибудь!

Я кричу как сумасшедший внутри этого детского тела, я кричу, но ни слова не выходит из этого рта; слюни скопились под языком, потекли в горло, Жоэль подавился и пытался вздохнуть, что-то встало поперёк глотки, оцепило её, я сейчас умру, он сейчас умрет… Невыносимо, совсем невозможно, слюни пузырятся, наполняя весь рот…

Дверь открылась, и вбежала Ребекка. Она подняла меня, положила на колени и стала бить по спине; слюни Жоэля вытекли на её платье, я спасён.

Ребекка осторожно положила меня на подушку, вытерла рот и лицо подолом. Её глаза полны ужаса, руки дрожат в ознобе, она целует мою голову и плачет, сильно плачет, кричит в коридор, кого-то зовёт, я совсем плохо слышу. Гладит по волосам, целует в щёки, я хочу встать, приподнимаю себя, Ребекка гладит меня по груди, я это чувствую, я чувствую её ладони, она затыкает одеяло под мои ноги, под ноги Жоэля, они неподвижны…

В комнату входит доктор, а после – Ирен.

Я слышал звуки откуда-то издали, они были подобием сна. Все эти голоса, наполнявшие комнату, были будто в стеклянном сосуде… нет, это я был за этим стеклом. Иногда голоса оживали, становились громче и чётче, я мог даже их различить…

– Мой мальчик, – Ирен припала к постели, – мой мальчик, он погубил тебя, если б не твой отец… всё было бы по-другому, Жоэль…

– Мама, пожалуйста, не начинай, – плакала и тряслась Ребекка.

– Ты всегда его защищаешь, – Ирен покосилась на дочь. – Всегда! Будто ты не моя дочь, а его. Но знай, если б не он, если б не его безрассудство… – Она перевела взгляд на меня. – Мой мальчик, тебя покалечили, твой проклятый отец, его чёртовы игры…

Я чувствовал холод её ладони – да, она была холоднее меня; я чувствовал, как волосы на голове Жоэля приподнимаются под её пальцами и рассыпаются по бокам от пробора, поднимаются и ложатся опять. Я чувствовал её касания, у меня закололо в ногах, я почувствовал пальцы, я пробовал ими пошевелить. Мне кажется, получилось, да, у меня получилось! Это покалывание в ногах поднималось всё выше, от холодных пальцев до пят, от ступней к напряжённой голени. «Он же чувствует, Жоэль чувствует ноги», – не мог докричаться я. Опять выгнул всё тело, напряг нерабочие связки, почему они не слушаются его…

– Ему опять плохо, доктор, опять… – Ирен гладила Жоэля.

Я слышал её голос всё чётче, я видел каждую морщинку на её лице.

Туман постепенно рассеивался…

– Это всё он, всё он виноват, мой мальчик, это всё твой отец, – твердила она.

Ребекка вся съёжилась, стоя за матерью, её колотило сильнее меня, но никто на неё не смотрел.

– Пожалуйста, мадам Лоран, – отодвинул её доктор, – мне нужно посмотреть его зрачки. – Он посветил мне в глаза. – Нет, на припадок это не похоже.

– Слава богу, – выдохнула Ирен. – Почему же он так кричал?

– Что-то растревожило его, он сильно взволнован. Может, какой-то сон… – Доктор почесал затылок. – Нужно сделать укол.

Ирен вздохнула и пошатнулась, доктор успел подхватить её.

– Скажи Люсинде, пусть заварит успокоительные травы.

– Хорошо. – Кивнув, Ребекка вышла за дверь. Голос её был на грани, она держалась, чтобы не зарыдать.

– Сейчас схожу за уколом для Жоэля, – сказал доктор и вышел.

Ирен припала ко мне.

– Я отомщу за тебя, сынок! – Она гладила меня по волосам. – Я скоро покончу с ним. Ещё немного, и мы останемся втроём.

Я плохо понимал, о чём она. В этом теле всё сказанное кем-то казалось каким-то бредом; я не понимал и половины слов, только улавливал их нечёткое значение. Иногда мне казалось, что я слышу всё чётко, но потом голоса опять отдалялись, будто кто-то открывал и закрывал дверь, за которой и были те голоса. И я то слышал их, то припадал к двери, и всё равно не слышал ничего. Но Жоэль мог слышать, мог чувствовать, это я точно знал.

Свет раннего солнца медленно разливался по комнате, по полу, по подолу покрывала, поднимаясь выше к моим ногам. Там, за окном, только тени от леса, только его призрачный силуэт; он и пугал меня, и звал за собой…

Вдруг свет исчез. Доктор заслонил его, встав напротив. Он держал в руках шприц, большой, металлический. Меня передёрнуло, и страх этот был не Жоэля – это был мой страх, я всегда ненавидел шприцы.

– Сейчас всё пройдёт, Жоэль, – сказал доктор и взял мою руку, – лекарство подействует скоро. – Он всадил иглу, я вздрогнул. – Тебе нельзя нервничать. – Лекарство тёплым потоком разлилось по венам, согревая руку, всё тело и голову.

Доктор взял Жоэля за другое запястье и стал измерять ему пульс.

– Успокаивается, – сказал он, – биение не такое учащённое.

Пришла Ребекка, принесла чаю.

– Мне кажется, – шептала она, – мне кажется, доктор Бёрк, когда он кричал, он как-то по-другому смотрел на меня, он будто меня увидел…

– Всё может быть, Ребекка, всё может быть, – соглашался доктор, кивая, – мальчик идёт на поправку, и это уже заметно.

В комнату вошли Фабьен и Люсинда. Ирен посмотрела на мужа убийственным взглядом, Ребекка ещё сильнее прижалась к стене.

Я же то выпадал из реальности, то возвращался в неё. Мне казалось, я видел церковь и высокую колокольню. Мне казалось, я дошёл до неё, но после опять возвращался. Опять возвращался сюда.

Голоса в комнате становились всё тише, всё дальше уходя от меня. Я опять ничего не слышал. Они говорили о чём-то, шевеля беззвучно сухими губами, сотрясая густое пространство нервным движением рук. Пелена накрывала глаза, всё вокруг застилалось туманом.

Голова стала лёгкой, как и тело; ничего уже не болело, но и не ощущалось. Фабьен наклонился ко мне, я уже почти его не видел. Они что-то опять обсуждали, на Фабьена кричала Ирен. Ко мне опять направился доктор; он вколол в меня ещё один шприц. Вся комната покрылась туманом, а вскоре вовсе потонула в нём. Больше я ничего не видел.

21 глава

– Куда мы едем в такую рань? – спросил Юбер, запрягая лошадь.

– В город, – Фабьен то и дело оглядывался по сторонам.

– Кого-то ждёте, месье?

– Нет, никого.

Юбер затянул подпругу, не торопясь продел через голову кобылы хомут, набросил на шею, пристегнул вожжи к уздечке, расправил застрявшую в упряжи поседевшую гриву. При этом он что-то неторопливо насвистывал, что ещё больше раздражало Фабьена.

– Можно побыстрее?

– Можно, – сказал Юбер и пошёл обходить повозку, наклоняясь у каждого колеса. – Так эта птица была не вам? – спросил он.

– Мне не мне, какая тебе разница… Чего ты там возишься?

Юбер лишь пренебрежительно фыркнул, но и не думал поторапливаться.

Этот конюх задавал слишком много вопросов и не спешил исполнять никаких просьб. Будь Фабьен чуть решительнее, то уволил бы его ещё лет десять назад. Но нет, он лишился всей своей прислуги, всей, кроме этого брюзгливого нахлебника и ни к чему не брезгливой Люсинды… От неё был хоть какой-то толк, от этого же недоветеринара никакого толку не было. Но после того, как Юбер нашёл его сына в лесу, после того, как мчался ради него в город, Фабьен терпел все его выходки – и пьянство, и шашни с Люсиндой, и бестактность, с которой тот лез в дела семьи.

– И зачем нам в город? – Юбер усаживался в поскрипывающую временем повозку.

– По делам.

– По каким ещё делам?

– Не твоё дело!

– Куда ж я тогда поеду, если не моё?

И правда, подумал Фабьен, он же не сказал куда.

– В оружейную лавку, доволен теперь?

– Патроны закончились? – Конюх ухмыльнулся. – Сказали бы, я б и сам привёз.

Говоря по правде, Фабьену совсем не хотелось оставаться дома одному – если к нему придут, кто ж его тогда защитит? Лучше уж он будет с Юбером, лучше уж слушать его плебейские бредни, чем не услышать потом ничего. Покойники обычно не слышат.

– Так чего не сказали-то? – не унимался Юбер. – Или, думали, просчитаю вас?

– Ты это, – замахал на него Фабьен, – ты не лезь, куда тебя не просят.

– А я-то думал, чего это вы по птицам стрелять перестали…

– Езжай давай и не болтай лишнего!

Фабьен, кряхтя, поднял одну ногу на ступеньку, почувствовал, как потянул мышцу бедра, застонал, схватился за поручень, медленно подтянул всё тело – и вот уже другой ногой был в повозке.

Повозка прогнулась. Юбер свистнул во все щёки и погнал несчастную лошадь по дороге, ведущей в лес. Кобыла, которой было без малого четверть века, не торопилась никуда бежать; она нехотя перебирала копытами, не слыша ни свиста Юбера, ни причитаний тяжёлого хозяина.

– Что мы так плетёмся, Юбер? – ворчал недовольный Фабьен.

– Да всё как всегда, месье.

– Нет, не как всегда! – Он ёрзал на сиденье, то и дело нащупывая в кармане пустой, бесполезный револьвер. – Почему так медленно, я тебя спрашиваю? Я бы пешком быстрее дошёл.

– Хотел бы я посмотреть, – усмехнулся Юбер, но, поймав колкий взгляд хозяина, подавил подступающий смех. – Лошадь того и гляди издохнет, месье, а вы в город собрались…

– А как же потом за провизией?

– А мне почём знать? Лучше б лошадь новую купили, а эту пристрелить бы…

– Тебя хлебом не корми, дай кого-нибудь пристрелить, ветеринар хренов.

– Не хочется мучить скотину, – гундел Юбер, – она вон еле дышит, хуже, чем вы, месье, как бы не померла по дороге…

– Что значит «хуже, чем я»? – возмутился Фабьен. – Нормально я дышу, – он повысил голос, закашлялся и задохнулся.

– Отдышались? – спросил Юбер минут через пять.

– Отдышался, – рявкнул Фабьен.

Насчёт этой кобылы Юбер был прав: помереть она могла хоть сейчас, вот только купить другую было не на что.

– Так чьи это были часы? – спросил после недолгого молчания Юбер; он вообще не умел долго молчать.

– Какие часы? – спохватился Фабьен.

– Которые я вам давеча принёс.

– Откуда мне знать.

– Может, доктора?

Фабьен не хотел вспоминать о часах; он знал, чьи они были, он знал, что не доктора, что доктор здесь вообще ни при чём, но поговорить об этом странном типе ему хотелось.

– Может, и доктора, – Фабьен кивнул.

– Не нравится он мне, – Юбер скривил рожу.

– И мне! И мне не нравится, – завопил Фабьен так радостно, будто встретил в этом конюхе и соратника, и друга, и всех в одном.

– Он своим носом чуть землю не вскопал, – сказал Юбер, – зубами вцепился в корни, как зверь какой…

– Ты его что, так и нашёл? Что, прямо-таки зубами? – вытаращил, насколько это было возможно, заплывшие глаза Фабьен.

– Да, – протянул Юбер. – Весь рот в этой коре… Я думаю, это он от боли.

– От какой боли? – Фабьен похолодел.

– От какой, от какой – от обычной… Мне вон когда на войне пулю из плеча доставали, я чуть палку не раскусил; главное, что не язык.

– На какой войне, Юбер? Ты не воевал!

– А мог бы…

– Да ну тебя!

– Но пулю мне всё равно доставали, – продолжил конюх.

– Почему ты постоянно врёшь?

– Да не вру я! В трактире поймал. Хотите, покажу? – Он начал засучивать длинный рукав.

– Не надо, бога ради, мне ничего показывать! – Фабьен зажмурился.

– Вот я и говорю: чтобы язык не откусил, мне палку между зубов и…

– Лучше б ты его откусил!

– Кого?

– Язык свой!

Юбер фыркнул и замолчал. Фабьен ещё что-то гундел себе под нос, но вскоре тоже притих. Он не любил, когда на него обижались люди, даже если то был конюх, даже если такой противный, как Юбер. Так они и ехали молча по извилистой узкой дороге, что из года в год становилась всё у`же, будто сама природа отреза`ла их старый дом от внешнего нового мира. Крыша повозки цеплялась за нависшие ветви, и те медленно скребли по ней раздражающим скрежетом, будто ногтем по стеклу.

Страх нарастал в животе Фабьена.

– Значит, от боли, говоришь? – нарушил он тишину.

– А от чего же ещё, – как ни в чём не бывало ответил Юбер.

«Они мучили доктора, – понял Фабьен, – может, спутали со мной… Но если им нужны документы на дом, они могли прислать его, чтобы тот всё нашёл… Он – их человек, точно их. Вот почему он засел в моём доме… Вот почему! Но если он с ними…» – Мысль Фабьена оборвалась, растеряв и логику, и смысл.

– …Представьте себе, никаких.

– Что никаких? – опомнился месье.

– Следов, говорю, никаких, – повторил Юбер.

– Каких следов?

– Хотя бы избиения! Он ещё когда на земле лежал, я его окликнул – ничего; ногой пнул…

– Юбер…

– А то вы бы не пнули…

– И я бы пнул, – согласился Фабьен.

– Так вот, реакции, говорю, никакой. Пульс пощупал – вроде живой… Он в пижаме был, я её одёрнул, на спине ничего; перевернул – и на животе всё чисто.

– Значит, не избили, говоришь…

– Похоже, что нет.

– Понятно всё.

– Что понятно?

– А то, что я был прав, – сказал Фабьен.

– Пьяный он, что ли?

– Ты хоть запах учуял?

– В этот раз я, знаете ли, не принюхивался.

– Потому что от самого, как от свиньи.

– Я и обидеться могу.

– Под морфием он.

– Вот тебе и доктор…

– Гнать его надо.

– А как же Жоэль?

Фабьен промолчал.

Жоэль был его болью, о которой он постоянно пытался забыть. Может, и пил-то лишь из-за этого… Нет, Фабьен знал, что до случая с Жоэлем он так же беспробудно пил, пил да играл – вот и вся его жизнь. Но думать, что спился он из-за любви к сыну, было как-то приятнее. Так он вроде просто пьянчуга, а этак – не просто, а от сильного горя. Вот только горем для всей семьи был он сам. До встречи с Ирен Фабьен уже проиграл два семейных имения, а при ней проиграл и это – последнее, что у них было. Если б хоть кто знал, как трудно ему было не играть, как чесалось всё внутри при виде колоды карт, как хотелось сесть за стол и раскинуть партейку… Но проигрывать было уже нечего. Ему казалось, он проиграл уже всё, даже себя самого.

– Ты в карты играешь, Юбер?

– Не божеское это дело, месье.

– Тьфу на тебя, ты-то куда?

– А куда я? – удивился конюх.

– Ты же пьёшь, как скотина! А в карты играть греха боишься?

– Так разве я пьянею?

И правда, Юбер никогда не пьянел.

– Это почему грехом считается, – продолжил конюх, – потому что человек рассудок теряет, и черти могут его забрать…

– Да какому чёрту ты нужен?

– А я не пьянею, значит, и рассудок мой при мне, то бишь и не грешу.

Фабьен закатил глаза – и тут же подпрыгнул на месте. Повозка остановилась, лошадь отказывалась идти.

– Чего стоим? – крикнул Фабьен.

– Почём мне знать…

– Так тресни её хорошенько – может, вспомнит куда идти.

– Не буду я животину бить.

– Сейчас я сам тебя побью!

Фабьен высунулся из повозки. Никого, кроме них, на дороге не было.

– Слышите? – спросил Юбер.

– Кого? – Фабьен втянул голову обратно.

– Едет кто-то…

– Разворачивайся, Юбер, домой давай, домой! – закричал на него Фабьен. Сердце его забилось, ноги похолодели.

– Куда же я развернусь, лошадь встала как вкопанная…

– Да что же, мы так и будем тут сидеть?

– Подождите, сейчас мимо проедут, и наша пойдёт.

– Да кто здесь когда проезжал, болван! Дорога ведь только до нашего дома…

– А вы не ждёте кого?

– Кого мне ждать, идиот! Разворачивай, говорю, эту дуру.

Юбер потянул за поводья, слегка хлопнул кобылу по тощему бедру, но она и не думала двигаться с места. Фабьен решил притаиться в кустах. Но только он выкорчевал себя из повозки, как из леса показалась другая повозка, запряжённая двумя лошадьми.

– Вот это лошади, – вздохнул Юбер, – нам бы таких, да, месье? Месье Лоран… Вы где? – Конюх оглядывался по сторонам.

Фабьен Лоран, подтягивая штаны и запинаясь о свои же ноги, бежал в сторону высоких кустов.

– Вот чешет, – засмеялся Юбер.

– Стой! – из подъезжающей брички раздался выстрел.

Кучер, высокий и грузный, спрыгнул на землю и помчался за Фабьеном. Юбер и сделать ничего не успел – у этого громилы один шаг за два. Только он слез с повозки, как хозяина уже повалили.

– Не рыпайся! – сказал другой голос.

Из брички вышел низкорослый господин в шляпе и длинном пальто, с прокуренным голосом, как у ста моряков.

– Будешь рыпаться, – он нацелился на Юбера, – и тебя пристрелю. А ну-ка, ложись на землю мордой вниз! Давай-давай, шевелись…

Никто не смел так разговаривать с Юбером. Он оскалил местами сгнившие зубы и пошёл на прокуренного коротышку.

– Стрелять буду! – только и успел крикнуть тот, как кулак Юбера прилетел ему в лицо.

Фабьен так и лежал на земле, придавленный коленом громилы, и тихо, протяжно стонал.

22 глава

Отец Франсуа Ланге не спал уже третью неделю. В его почтеннейшем возрасте это было сродни самоубийству, чего он никак не хотел и пока не мог себе позволить. Но и приказать себе спать он тоже не мог. Под утро Ланге еле волочил уставшие ноги по длинному коридору старого храма – от кельи до выхода было без малого триста шагов. Когда-то эти стены были наполнены светом – его пропускали высокие окна в розовидных цветных витражах. Теперь не было ни витражей, ни окон; всё заколотили, почти ничего не осталось. Грешно было так думать, но, казалось, Господь давно покинул это место.

– Прости меня, Господи, – священник перекрестился, понимая, что недолго ему осталось и что за это «недолго» ещё многое надо успеть.

Храм стоял на осевшей горе; раньше она возвышалась над лесом, а сейчас будто стала вровень с ним. Отец Ланге вышел на воздух, вдохнул глубоко, насколько могли позволить его неподвижные лёгкие, и выдохнул так же протяжно. Осень подбиралась медленным шагом к порогу опустевшего божьего дома, и лес ещё больше поредел. Говорили, когда-то он был густым, беспросветным, но потом… «На всё воля Божья…» Вздохнув, святой отец пошёл к калитке посмотреть, не принёс ли кого чёрт.

Вчера опять приходили те люди; теперь они навещали их раз в неделю, чем очень пугали и его, и Марию. Девушка жила в стенах этого храма с младенчества; мать её с трудом разрешилась и сразу же отдала душу Господу, мир праху её, а Франсуа Ланге воспитал малышку. Откуда пришла эта женщина, священник не знал – он лишь успел благословить её и ребёнка. Прошло с тех пор почти двадцать лет. Земля эта для малышки стала домом, как и стены храма, как и небольшие кельи в этих стенах, где спала Мария. Уезжать в город она не хотела; так и жила здесь, помогая пришлым, заблудшим людям, – кто-то нет-нет да и приходил. Франсуа Ланге отпускал им грехи, благословляя после исповеди, и отправлял с чистым сердцем навстречу новым согрешениям. Он знал, что люди приходят к нему, когда уже не могут простить себя сами, а надо бы приходить каждый день. Но разве для того есть время? Времени сейчас ни у кого нет.

Он прошуршал дальше, волоча неподъёмные ноги, которые, казалось, ещё спали и никак не хотели идти.

Возле калитки сидела Мария; когда бы ни встал отец Ланге, она уже не спала. Сегодня девушка была весела необычно. Её розовые щёки ещё больше отдавали румянцем, глаза сияли синевой – прекрасное дитя, с каждым днём она становилась ещё прекраснее.

– Благословите, святой отец, – она поцеловала его руку.

– Благослови тебя Бог, дочь моя, – он перекрестил её.

Мария подняла глаза и с улыбкой посмотрела на падре. Утреннее солнце белым ореолом сияло над её пушистыми локонами, будто сам Господь озарял её своим светом.

– Я сегодня ничего не слышал, или мне показалось?.. – спросил Франсуа Ланге.

– Не показалось, отец, – Мария улыбалась, – ночью всё было спокойно.

– Он ещё спит?

– Да, и вчера ночью спал, и два дня назад.

– Бог услышал наши молитвы.

– Я каждый день молюсь за него, святой отец.

– Молись, дочка, молись. Да услышит Он каждого, кто просит, но скорее тех, кто просит не за себя.

– Беспокойная у него душа…

– С чего это ты решила? – Ланге сел рядом и взял Марию за руку. – Душа у него спокойна, потому как чиста; ничего не мучает его, ни греха в нём нет, ни сожалений. Беспокойный разум его – это другое…

– И ничего нельзя с этим поделать?

– На всё воля Божья.

– Что же будет с Жоэлем, когда… – Она закусила губу и попыталась не плакать, но это у неё получалось плохо.

– Не думай, Мария, всему своё время.

Мария не могла об этом не думать. Чем бы она ни занималась, что бы ни делала, в голову ей лезли только плохие мысли. Она молилась, молилась, но ничего не помогало. Страх поселился в ней злобным червём и каждый день поедал изнутри. На ней были отец и Жоэль, и пусть парнишка был немногим старше её, забот о нём было, как о ребенке.

Сегодня ночью Жоэль хорошо спал, как и последние ночи. Обычно он часто ходил по покоям, сносил всю дворовую утварь, что-то бессвязно мычал, будил и её и падре. Сказать, что его беспокоит, он тоже не мог – Бог лишил его речи. На всё воля Господа, говорил на то падре. И за что она ему такая воля, думала тогда Мария, но не решилась сказать. Парень был весь в себе – вот смотрит на тебя, а кажется, будто сквозь смотрит… Марию тогда пробирало от дрожи, но виду она не подавала. Пыталась растормошить его, но тоже впустую. «Не слышит он тебя, дочка, – говорил ей святой отец, – не беспокой мальчишку». Странный был парень этот Жоэль, вроде не слеп, а не видит… И что с ним теперь будет, что станет с ними со всеми? Никому до них нет дела.

– Когда они снова придут? – спросила Мария, хоть и сама не хотела того знать.

– Да кто ж их разберёт, – ответил падре.

– И ничего нельзя сделать?

– А что тут сделаешь… Что должно случиться, то случится.

Отец Ланге посмотрел на солнце и тяжело вздохнул. Раньше, когда он был моложе, каждый рассвет встречал колокольным звоном; сейчас же взобраться на башню ему было не по силам.

– Ой, – Мария подпрыгнула на скамейке, – время-то уже!

Она побежала к башне, открыла тяжёлую дверь и стремглав, перепрыгивая витиеватые ступени, помчалась наверх. Добравшись до колокольни, встала под самый колокол и ударила в него.

Бронзовый звон разлетелся по всей округе. Казалось, ему вторили птицы, им звенело небо, от края до края, от леса и до самого горизонта; тепло становилось повсюду, тепло становилось в душе. Марии думалось, что, пока звонит колокол, ничто им не страшно, никто не посмеет нарушить их покой.

Она била в колокол и смотрела на святого отца; тот улыбался ей своей редкой улыбкой, пожелтевшими от старости зубами, морщинами, усыпавшими всё лицо, и будто они оба забыли, что всему скоро придёт конец.

Из дверей церкви показалась робкая тень. Жоэль проснулся, поняла Мария. Парнишка тихо подошёл к скамье и сел возле падре. Всё сжалось внутри неё: они ещё не решили, как ему сказать, и поймёт ли он что-либо вообще. «Разве возможно ему переехать, – не могла унять тревожные мысли Мария, – он же здесь ко всему привык…»

Жоэль был пришлый мальчик; когда-то пятнадцать лет назад его привели к дверям церкви. Франсуа Ланге и подумать не мог, что его тогда оставили навсегда. Тот, кто оставил, обещал вернуться, сказал, что ребёнка зовут Жоэль, – и всё, больше не знали о нём ничего. Он ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел, скудно ел и плохо спал. Однажды Ланге заметил, как Жоэль читает; он и подумать не мог, что мальчишка может читать. Раз в месяц падре отправлялся в город, чтобы купить ребёнку новых книг.

Жоэль слушал колокол и вдруг схватился за голову, а как тот закончил свой звон, нервно заёрзал на месте.

– Что такое, Жоэль? – спросил Ланге, зная, что ему не ответят.

За все эти годы он так и не узнал, кем были его родители и почему им пришлось оставить парнишку. Жоэль теребил рюши своей рубашки и так же нервно оглядывался по сторонам. Падре отдал парню свои чётки, тот начал пересчитывать бусины. Сам же Ланге пошёл к лесу.

– Куда вы, падре? – окликнула старика Мария, выйдя из колокольни.

– Едут, – сказал священник и закрыл калитку с другой стороны.

– Нет, я с вами, отец, – вскрикнула Мария.

Жоэль очнулся от пересчёта, вздрогнул и начал стонать.

– Не пугай его, – тихо сказал священник, – от тебя там никакого толку.

– Но если они что-то сделают с вами…

– Не волнуйся, дочка; хотели бы сделать, давно сделали бы.

Мария осталась с Жоэлем; она перебирала его же пальцами старые чётки, шепча молитву, успокаивая его и себя.

Франсуа Ланге спускался по склону уверенно и твёрдо, несмотря на боль в ногах. Навстречу ему шли двое: один коренастый и низкий, другой высокий и грузный.

– Как здоровье, святой отец? – спросил первый.

– Не жалуюсь… – Ланге задыхался. – Зачем пожаловали?

– Грехи замолить, – заржал другой.

– Это похвально, – падре улыбнулся.

– Ну, довольно в игры играть, – сказал первый. – Мне это уже надоело. У меня есть решение суда, – он тряс чёрной папкой. – Я предлагал вам ознакомиться, но вы отказались.

Франсуа Ланге молчал.

– Если вы не покинете церковь, мы сровняем это место с землёй, с вами или без вас. Это моя земля, понятно вам?

– Земля эта Божья… – начал отец.

– Передай своему богу, что я её у него купил.

Первый заржал лающим смехом. Его подхватил второй.

– А тебе не смешно, отец? – Он хлопнул священника по спине и ещё громче заржал.

Отец Ланге пошатнулся; земля накренилась под ногами, деревья будто устремились ввысь, закрывая и небо, и солнце. В голове помутилось, падре отступил назад, поскользнулся на влажной осенней земле и осел.

Торопливыми призраками уходили вдаль эти двое, сливаясь с лесом и исчезая в нём.

23 глава

– Так мы договорились или нет?

На меня смотрело дуло пистолета. Оно слегка дрожало, или это я дрожал… Кстати, кто я?

– Не слышу ответа. – Голос низкий, прокуренный, как и сам человек. – Ты что, разом оглох?

Он заржал, они оба заржали – был ещё кто-то в темноте, я не видел кто.

– От меня не убежишь, – протянул он. – Тем более ты. – И оплевал меня своим смехом. – Твой кучер порядком обнаглел, Фабьен. Видишь? – Указал на рассечённую бровь, из которой выходила засохшая струйка крови. – Ну ничего, мы его усмирили, теперь не скоро очнётся…

Он надавил мне на висок. Фабьен весь дрожал. Я сидел на чём-то холодном, да, я сидел на земле, холод пробирался и под одежду, и под дряхлую кожу Фабьена. Я поднял глаза – беззвёздное небо, такое же тёмное, как и всё вокруг, как весь этот… лес. Я в том же лесу. Всё те же деревья, но уже чуть реже, да и зарослей почти нет. Только что-то непонятное торчит из земли, какие-то странные пни…

– Удивительно, не правда ли, – продолжил тот, кто держал меня на мушке, – что такую большую кучу дерьма, как ты, может убить одна маленькая пуля? Я думал, на тебя нужна охотничья дробь, но жаль тратить её на такую старую рухлядь. – И он заржал опять.

Его прокуренный гогот разлетался по лесу, бился о стволы деревьев и о белые, торчащие из земли… Что это?..

– Ты думаешь, я не способен убить тебя, Фабьен? Такие идиоты, как ты, не думают, с кем садятся за карточный стол, – им всё равно, они думают, это игра. А потом проигрывают всё: деньги, женщин, свою жизнь… Или ты думал, это всё шутки, старый осёл?

Я замотал головой, хотел что-то сказать, но понял, что не могу пошевелить языком, во рту было что-то… Что-то… я посмотрел вниз: на одной ноге нет ни чулка, ни ботинка. Во рту был чулок Фабьена. Мокрый вонючий чулок. А я сидел привязанный к дереву; руки, вывернутые за ствол, нестерпимо болели. Меня начало тошнить. Рвотные позывы поднимались всё выше и вот уже достигли гортани.

– Эй-эй, не наблюй тут на меня, жалкий старикашка…

Тот, кто с пистолетом, вытащил чулок из моего рта; я не успел вздохнуть, как он тут же сунул мне в рот пистолет.

– Я назначил тебе встречу, Фабьен!

Дуло упёрлось мне в нёбо. Отличное положение, чтобы вышибить Фабьену мозги. Интересно, если я умру, всё начнётся сначала?

– Я назначил тебе встречу, урод, а ты на неё не пришёл. Ты же взял чёртову птицу, ублюдок. Взял. Я видел, как ты пятился по стенке дома, как чуть не сдох от страха. Ты помнишь, Фабьен? Ты посмотрел на меня…

Я помнил.

– Ты взял эту дохлую птицу – и ещё долго смотрел на неё. Ты увидел послание, но не пришёл! Думал, я не достану тебя?

Я замычал.

Он ткнул пистолетом ещё сильнее и рассёк мне нёбо. Теперь металлический вкус был не только от дула, но и от крови, что медленно стекала по глотке. Вкус железа, запах пороха… никогда ещё раньше пушка не была у меня во рту.

– Долги нужно отдавать, Фабьен. Ты должен мне больше, чем имеешь. Ты должен мне два таких особняка! Да, я знаю, у тебя ничего нет, я навёл справки, – но вот какая загвоздка: те, у кого нет лишнего, не играют в карты! А ты проиграл всё. И вот что я тебе скажу… – Он наклонился ближе. – Мне нужен не только дом. Его мне мало, Фабьен, на кой чёрт мне эта рухлядь… Мне нужны все твои земли! Часть этого леса тоже принадлежит тебе, не так ли?

Я замотал головой.

– Не ври мне! – закричал он. – Врать с пушкой во рту – плохая затея. Ты думаешь, я шучу? Я никогда не шучу! Ты подпишешь документы на дом, перепишешь его на меня вместе со всей этой землёй. И не думай что-то скрыть, я всё равно всё узнаю. Ты сделаешь всё сам, или мне придётся прийти к тебе ещё раз. Хочешь принять меня дома? Устроить званый ужин? Хотя нет, я люблю сюрпризы; я приду в любой день, в любой, какой пожелаю. Ты будешь засыпать и просыпаться с одной лишь мыслью, что я могу прийти, сегодня, завтра, через неделю. Познакомишь меня со своей дочерью? Она у тебя хорошенькая; может, расплатится за тебя?

Я застонал. Он вытащил дуло и ударил меня по щеке. Пистолет выстрелил. Он выстрелил в меня… Он убил меня?

– Ты прикончил его, что ли? – спросил второй.

– Да нет вроде… Эй, ты, – он ударил меня по щеке. – Вот чёрт, это кровь…

– Так ты убил его или нет?

Я открыл глаза.

– Нет, живой! – крикнул коротышка.

Из щеки Фабьена текла кровь – пуля разодрала мне щёку.

– Да ты везунчик, Фабьен! Чёртов ублюдок! – заржал он и громко выдохнул.

Он не хотел никого убивать, ему нужны были только деньги.

– Дважды тебе не свезёт, – он тряс пушкой перед моим лицом. – В следующий раз я не промахнусь, даже случайно; я прострелю твою черепушку, как те часы, и закопаю тебя прямо здесь, в этом самом лесу, на этом же кладбище!

Ах, вот где мы… На кладбище. Сколько же Фабьен пролежал без чувств, что очнулся только к вечеру…

– Который сейчас час? – Я еле шевелил губами.

– О, месье нужно знать время? – Он сделал что-то наподобие поклона. – Смею вас огорчить, любезный, но к ужину вы опоздали. Боюсь, ваши домашние начали без вас… Как тихо, не правда ли? – Он приложил свою щёку к моей. – Никто тебя не ищет, Фабьен. Никто и не думает спасать тебя. Ты никому не нужен. Может, никто и не заметил, что тебя нет?

Около дерева напротив что-то зашевелилось, какой-то мешок. Второй из этих двоих подошёл к нему и пнул со всей дури. Мешок застонал. Это был Юбер.

– Очнулся, мерзавец… – Коротышка потрогал бровь. – Ну ничего, твой хозяин расплатится и за это. Не так ли, Фабьен? Развяжи его! – приказал он второму.

Юбера вытащили из огромного мешка. Он был без штанов и с кляпом во рту, похожим на ремень… да, точно, это был ремень, перетянувший ему рот.

– Теперь ты не такой смелый, да, мерзавец? – Коротышка потрогал бровь и направил на него пистолет. – Развяжи ему руки, и пусть проваливают отсюда.

Я видел, как у Юбера сжимались кулаки, как ходили под кожей желваки; он сдерживался из последних сил, чтобы не врезать ему ещё раз.

– Подтяни штаны, не дело бегать по лесу с голым задом, – усмехнулся коротышка, то и дело прокручивая пушку на пальце. – Этого тоже развяжи, – он указал на меня, – а то ещё помрёт раньше срока…

Через секунду я был свободен. Юбер вдевал ремень в брюки и не спеша застёгивал его. Я еле поднялся, держась за дерево.

– Чего ты там возишься со своими штанами, – крикнул на него коротышка и выстрелил в воздух. – А ну, пошли отсюда!

Стая птиц слетела с деревьев и поднялась под самое небо. Казалось, выстрелы разбудили весь лес. Одна упала мне под ноги, ещё вздрагивая в предсмертных конвульсиях. Коротышка размазал её одним выстрелом, потом направил пистолет мне в лицо, медленно опуская ствол, будто ища подходящее место на теле, в которое лучше попасть. У Фабьена похолодело в области шеи, потом в груди, в паху, онемели колени… Выстрел… по ногам, один, второй; я подпрыгнул и побежал. А он всё стрелял и стрелял, то ли по мне, то ли по воздуху… Мы были как крысы на бегах.

Я оглянулся; выстрелы грозовыми всполохами освещали лес. За мной еле поспевал Юбер. Избили они его хорошо.

Вдали ещё слышались стрельба, хриплый смех, тихий гул подступающей бури. Небо готовилось к грозе.

– Как ты? – спросил я у Юбера, когда мы уже достаточно оторвались.

Сердце моё зашлось так, что я уже не дышал, а заглатывал воздух. Казалось, Юбер запыхался не меньше. Только сейчас я увидел его размозжённый нос и фингал под глазом.

– Да путём, на мне ж всё заживает, как на собаке, – засмеялся он, и будто и правда уже не хромал.

Я не знал, где мы были, в какой именно стороне леса.

– Ты знаешь, где дом, Юбер?

– А как мне не знать, я его с закрытыми глазами найду.

– А где же повозка и лошадь?

– Она убежала, месье. – Юбер тяжело вздохнул.

– Она умеет бежать?

– Я сам удивился – так сиганула от выстрела, и сразу в лес, вместе с повозкой… Можно, конечно, найти по следам…

– Может, сама придёт?

– К нам? Я бы не пришёл, – и он снова засмеялся.

Вдали показалось что-то белёсое, какое-то странное здание или вроде того – старческая близорукость Фабьена не давала ничего разглядеть.

– Пойдёмте, месье, – крикнул Юбер.

Мы спустились с крутого пригорка. Моё тело всё ещё приходило в себя. Каждый шаг давался Фабьену с трудом, суставы скрипели. Юбер подхватил меня под руку. Сам он стонал не меньше, ему досталось сполна, но ноги его были крепкими, а хватка прямо-таки стальной. Мы пробирались сквозь колючие ветки высоких кустарников, и я чуть не выколол себе глаза.

– Вы бы хоть смотрели, куда идёте, месье, – сказал мне Юбер.

– Я смотрю, дорогой, но это не помогает.

– Дорого-о-ой, – протянул он, смеясь. – Хорошенько они вас побили.

Одной рукой конюх держал меня, другой раздвигал колючие ветки. Я не помню, сколько мы так шли – может, целую вечность, – но вскоре через эту дремучую темень я увидел качающийся свет фонаря и нашу Люсинду.

24 глава

Невысокое серое здание в три этажа высотой. Скучное, как все муниципальные, с незатейливыми рисунками в коридорах, как все детские дома. Месье Бёрк с женой зашли с левого крыла здания, ведущего напрямую в кабинет директора интерната.

Элен, со страхом и не присущим ей волнением, оглядывалась по сторонам. Всё это время она думала, что жена, что теперь они будут семьёй, но забыла подумать о том, что теперь она будет с ребёнком каждый божий день. Доктор Бёрк оказался человеком большой души, в чём ещё полгода назад убедилась Элен. Она никогда не сомневалась в уме этого человека, но то, что он настолько чувствительный, она и предположить не могла. Из всех предложенных им анкет, а было их двенадцать, её муж выбрал одну. Мальчика звали Жоэль, и у него были проблемы с ногами. Элен не спросила, почему именно он, неприлично такое спрашивать, но поняла, что, скорее всего, её муж хочет помочь ребёнку, что ещё больше укрепило её чувства к Андре.

– Вы уверены, что вам нужен именно этот ребёнок? – спросила директриса, взглянув на месье и мадам Бёрк, которые сидели напротив.

– Да, я уверен, – сказал Андре.

– А вы, миссис Бёрк?

– Да, я уверена, – прошептала Элен.

– Мы можем найти кого-то получше, – сказала женщина, поправив высокую причёску, спадавшую на такой же высокий лоб. Лицо её было густо накрашено, почти нарисовано, как и родинка над губой. Андре поморщился – он не любил нарисованные лица; никогда не знаешь, чего от них ожидать.

– Нам не нужен кто-то получше, мне нужен… нам нужен именно этот ребёнок, – сказал Андре.

– Я посмотрела ваше досье и анкету.

«Я и не сомневался», – подумал Андре.

– Это нормальная практика, – сказал он.

– Вы – учёный, известный в широких кругах, – она поправила очки на золотой цепочке, – ваши работы печатались за рубежом, вы зарекомендовали себя как ответственный и благонадёжный человек…

– Спасибо, мадам.

– Именно поэтому мы рассмотрели ваш вопрос как можно скорее. Вы заключили брак чуть больше полугода назад?

– Мы жили вместе несколько лет, – соврал Бёрк, положив свою руку на руку Элен, – пытались забеременеть, но сами знаете…

– Знаю, таких пар немало.

– После мы всё же решили, что произведём усыновление.

– И заключили брак, – директриса причмокнула красными губами.

– Чтобы не было никаких бюрократических проволочек.

– Да, это разумное решение, – согласилась она.

– Мы так счастливы! – зачем-то сказала Элен. Ей надо было что-то сказать, но она не знала, когда это будет уместно, вроде как она тоже участвует в этом во всём, а значит, должна…

Андре с директрисой посмотрели на неё.

– Вы должны понимать, что такие дети – не только большое счастье, миссис Бёрк, но и большие проблемы. Мальчик еле ходит. Не лучше ли взять…

– Не лучше, мадам, – перебил её Андре. – Я не просто учёный, я доктор.

– Да, я вижу… – Она держала в руках анкету месье Бёрка, медленно перелистывая её, страницу за страницей, одну за другой и так до конца.

У доктора живот свело от волнения. Он и сам не заметил, как сжал руку жены.

– Не волнуйся, – сказала она шёпотом, – мы семья, всё получится.

Андре Бёрк бросил на жену косой взгляд и кое-как выдавил кривую улыбку. «Интересно, когда она всё поймёт, и поймёт ли вообще», – думал он.

– Итак, – директриса закрыла анкету Бёрков и отодвинула её на край стола, – у ребёнка частичное поражение центральной нервной системы, частичный паралич нижних конечностей…

– Я смотрел его карту, мадам.

– И вы не хотите посмотреть других детей?

– Нет, не хотим, – уверенно сказал Андре.

– Хорошо… – Директриса вздохнула, со скрипом отодвинула стул и со взглядом, говорящим «я сделала всё, что могла», вышла из-за стола. В дверях обернулась.

– Мы предоставили вам несколько анкет. Надеюсь, вы не закидаете нас судебными исками.

– На каждом документе стоит наша подпись, – сказал Андре.

– Да, я знаю.

– В графе «с медицинским диагнозом ознакомлен» я тоже расписался.

– Да, этот пункт в договор попросила внести я лично.

– И вы абсолютно правы, мадам, – доктор одобрительно кивнул.

– Хотя наш юрист посчитал это некорректным.

– Не вижу ничего некорректного.

– Вот и я ему также сказала.

– И были абсолютно правы.

– Приятно иметь дело с умными людьми. – Улыбнувшись, директриса вышла, оставляя за собой лишь резкий флёр дорогих духов и цокот звонких набоек, удалявшийся по коридору.

– Какая приятная женщина, – сказала Элен, хотя совсем так не считала.

– Определённо, – кивнул Андре, просматривая документы ребёнка.

Через десять минут директриса вернулась.

– Его сейчас приведут, – сказала она, – одевают.

– Мы очень рады, – опять сказала Элен, а после задумалась, не надо ли было сказать что-то ещё.

Директриса посмотрела на Андре.

– Наш врач говорит, что у мальчика нет никаких шансов, – достаточно сухо сказала она, – навряд ли он будет ходить без опоры.

– Это предположение, мадам, – Андре встал и одёрнул пиджак, – а любое предположение им и остаётся, если не доказать обратное.

– Может, вы и правы, я не буду спорить. Но скажите… – Она сжала губы и замолчала.

– Говорите.

– Вы собираетесь лечить его где-то за границей?

– Нет, мы будем лечить его здесь.

– Хорошо, – без особой радости произнесла директриса.

Доктор взглянул на документы ребёнка ещё раз – и нахмурился.

– Что-то не так? – спросила директриса.

– Я был так озабочен больничной картой мальчика, что невнимательно посмотрел всё остальное…

– И что именно вас насторожило, месье Бёрк?

– Здесь написано, – он ткнул пальцем в одну из граф, – что у мальчика есть оба родителя и старшая сестра.

– Если написано, значит, так оно и есть, – равнодушно отрапортовала она.

– Они могут искать его?

– Детей, сданных в детдом, никто не ищет, доктор.

В коридоре послышались шаги. Твёрдые и еле слышные, и ещё какое-то постукивание. Костыли, понял доктор. Элен смотрела на секундную стрелку, которая завершала уже третий круг, а шаги даже не приблизились к двери. Директриса молчала, то сводя губы трубочкой, то возвращая на место.

– Сейчас придут, – сказала она.

– Ничего-ничего, – сказал Андре.

– Мы всё понимаем, – кивнула Элен.

На пороге появились двое – мужчина в белом халате и мальчик на костылях. Ноги его будто волочились по полу, подкашиваясь в коленях, то и дело пытаясь найти под собой опору. Он удивлённо смотрел по сторонам.

Директриса встала с кресла, как и Элен.

– Проходи, – сказал мужчина в халате и одобрительно похлопал мальчика по спине. – Стесняется ещё… – Он посмотрел на приёмных родителей.

– Ничего, привыкнет, – сказала директор. – Проходи, Жоэль, познакомься, – мальчик повернулся к Бёркам, – месье и мадам Бёрк.

– Здравствуй, – Элен улыбнулась.

Ребёнок кивнул.

– Теперь ты будешь жить с ними, – сказала директриса, будто дело было лишь в смене места жительства, и не более того.

Элен покосилась на равнодушную женщину и наклонилась к ребёнку.

– Мы хотим быть твоими родителями, – сказала она и погладила мальчика по голове. – Можно? – спросила она и сама не заметила, как слёзы покатились по её щекам.

«К чему такая сентиментальность? – думал Андре. – Ну да ладно, может, так оно даже лучше, может, так всегда и происходит в подобные моменты…»

– Машина ждёт во дворе, – только и сказал он.

– Мы тебя очень ждали… – Элен, дрожа, забрала у мальчика один костыль и дала ему свою руку.

– Надеюсь, у вас всё будет хорошо, – сказала директриса.

– И мы надеемся, – доктор Бёрк пожал ей руку.

Они медленно шли по коридору к выходу. На верхних этажах уже были слышны детские голоса. Элен смотрела на мальчика и не понимала, откуда в ней взялось столько нежности к этому незнакомому ребёнку. Всё дело в жалости, поняла она.

Андре Бёрк опередил их и уже стоял у выхода, придерживая тяжёлую дверь. В его мозгу уже сменялись расчёты и план предстоящего лечения. Для начала нужно будет взять анализы, думал он, обследовать ребёнка по всем пунктам – на это уйдёт без малого две недели, – а потом уже можно приступать к работе. По его расчётам, результат можно будет ждать уже через три месяца, если всё пойдёт по плану; а если нет… Он посмотрел на мальчика – нет, никаких «если» быть не может.

Элен осторожно переступила порог детского дома, пропустив вперёд ребёнка и бережно поддерживая его за руку.

– Какой он чудесный, – чуть не плача, сказала она Андре, когда поравнялась с ним.

Доктор Бёрк никогда не разбирался в детях, никогда не замечал их чудесности, но согласился – на всякий случай.

25 глава

Землю эту продали месяц назад. Отец Ланге ездил в правление, в город, но вернулся оттуда ни с чем. Ничего не нашёл – ни концов, ни людей. Люди сами его нашли, потом. Приехали, предупредили, попросили уйти. Франсуа Ланге не двигался с места. Да и куда ему было? Не ваша это, говорят, собственность, а где его? У него и нет ничего; как пришёл в этот храм, так и остался здесь. Третий день он не вставал с кровати – после приезда тех двоих стало плохо с сердцем. Мария тогда прибежала к нему и еле доволокла до кельи. Она хоть и взрослая уже, но девчонка девчонкой, ручки тоненькие и ножки такие же, а Франсуа Ланге совсем не маленький человек. Говорят, старость приземляет, вроде как уменьшаются люди; падре со временем, может быть, и ссутулился, но меньше от этого не стал.

– Ты как же дотащила меня, Мария? – спросил он, как пришёл в себя.

– С Жоэлем на пару, – она улыбнулась. – Мы вас до кровати довели, а он вам потом чётки в руку вложил и ещё долго рядом стоял, бормотал что-то.

Падре опять уходил в сон. Каждый раз, когда дремота настигала его, он молился, чтобы проснуться, а тут и слова не успел сказать. Душная, неподъёмная усталость поглотила его, опуская на самое дно своих тенистых покоев. Неспокойный был у него сон; то и дело он ворочался в постели, будто предчувствовал что.

Проснулся от странного шума. Через сон сначала подумал, что ему показалось. Мало ли что послышится на старости лет – и слух уже не тот, и разум, и приходит на ум разное, нехорошее, тёмное… Часто такое с ним случалось: вроде сидит в тишине, а будто есть в ней кто. То ли шуршит, то ли ползёт. Не тронуться бы умом на старости лет, думал он. Вот оно, Божье проклятие… Каждый раз Ланге молил Господа, чтобы Он пощадил его, не очернил светлый ум, не лишил его ясности. Вроде всё стихло, прислушался падре; только мелкий дождь накрапывал за окном, да листья шумели.

«Пора бы убрать во дворе, – думал он, уходя в тягучую дремоту, – сгрести все листья в кучу… Достанем завтра из сарая грабли…»

На улице заржала лошадь. Одна она у них была, да и то неспокойная, никогда не спала по ночам. Бог её знает, что ей было нужно.

«Вот ведь неугомонная, – думал падре, – и чего ей не спится…»

Он закрыл глаза, усмиряя как мог ломоту в старом теле, вздохнул глубоко, и только провалился в сон, как что-то грохнуло в дальней келье.

«Опять, наверное, Жоэль встал…» Вздохнув, отец Ланге перевернулся на бок.

Обычно мальчик ходил по всем комнатам, пока они с Марией не догоняли его, – тогда уж нужно было быть поосторожней, не разбудить, не испугать, пусть он себе бормочет; каждый блаженный сам разумеет, как ему лучше, сам себя успокоит… Так они его и доводили до постели – падре по одну руку, Мария по другую. Глаза у Жоэля были стеклянные, отрешённые, у всех бродящих во сне такие глаза. Да вот только и в жизни они были такими же…

Приезжала к ним как-то женщина, представилась доктором. Невысокого роста, взгляд потухший, несчастный. Не раз приезжала, не для них, для себя, помолиться. Что-то тяжёлое было у неё на душе, Ланге всегда это видел. Вроде улыбается человек, а будто тяжесть какую несёт. К тому же немного он знал верующих докторов, обычно они отдельно от Бога.

Смотрела женщина на парнишку, расспрашивала, пыталась разговорить. Ланге ей объяснял, что неразговорчивый тот, немой. А женщина всё за своё. Вы же, говорит, не знаете, какая это немота, врождённая или приобретённая. Ланге и правда не знал.

– Да разве дело только в немоте, – не веря, что того не видит доктор, переспросил тогда он.

– Не только, – соглашалась она, – но причина одна.

– Может, и одна, – вздыхал падре, – да разве теперь разберёшь?

А женщина возьми и спроси: когда, говорит, его привели? Ланге сказал, что четыре года назад. И лишь потом осознал, что о том, что мальчишка пришлый, никто этой женщине не говорил. Откуда ей было знать? Мог же Жоэль и сам набрести на их церковь, а мог и родиться здесь, как та же Мария… Нет, так и спросила она: когда привели. Ещё с полчаса смотрела тогда на Жоэля, потом вздохнула и ушла. Так с тех пор и не появлялась.

Шум в келье затих, а шагов в коридоре всё не было слышно. «Так довела Мария парнишку до постели или нет?» – не понял Ланге и только собрался подняться, как тишину разорвал резкий крик Марии. Падре вскочил, попытался подняться с кровати, но ноги его, больные и затёкшие, отнялись, не почувствовав пола, и подкосились. Он так и рухнул на колени; что-то в нём хрустнуло, где-то защемило, острая боль победила его, уложив плашмя на холодный пол кельи. Мария опять закричала.

Ланге собрал последние силы и пополз к двери. Бессильно волоча своё длинное тело по ковру, загребая его руками, он пытался сдвинуться с места. Сколько полз до двери, не помнил, только вот у самого порога услышал, как кричит Жоэль.

Мария отбивалась от незнакомца. Огромный бородатый мужик зажал ей рот мёртвой хваткой: она пыталась вырваться, но не могла. Слишком неравны были силы.

– А ты хорошенькая, – дышал он у неё над ухом.

Мария замерла от страха. Ни пошевелиться, ни вздохнуть.

– Твой старик слишком долго выёживался, – говорил он, нюхая её волосы, – а мой хозяин не привык долго ждать. Или вы уберётесь отсюда по-хорошему, или вас раздавят, как клопов!

Мария попыталась пошевелиться, но мужик только крепче прижал её к себе.

– Не рыпайся, девочка, – он дышал подобно зверю, – а то я за себя не ручаюсь.

Пальцы его, твёрдые и грубые, сжали до боли ее рёбра, Мария вскрикнула, но под его огромной мозолистой рукой, что вместе с ртом зажала ей пол-лица, мало что было слышно.

– Ух ты, какая, – хрипел он, – вы, монашки, все такие горячие? Или это только мне повезло? – Он засмеялся.

У Марии горели щёки, дрожали ноги, она вся дрожала. Мужик начал задирать ей сорочку, но плотная ткань до самого пола никак не поддавалась ему. В темноте блеснуло что-то металлическое. Он подставил нож к её шее.

– Я возьму тебя сейчас, – задыхался он, – а потом приду ещё. Ты же никому не скажешь, верно? Хорошая девочка… – Он уткнулся носом в её волосы и стал жадно дышать. – Тебе всё равно никто не поверит.

Клинок опустился от шеи к груди, зацепил ворот сорочки, оттянул его вверх и разрезал по всей длине; потом, зацепив рукава, разрезал и их. Тряпьё затрещало и спало на пол к дрожащим ступням Марии. Она в одних лишь панталонах стояла посреди своей кельи и только молилась о том, чтобы поскорее умереть. Мужик развернул её к себе и впился вонючим ртом в её дрожащие губы.

Мария услышала шаги – это падре шёл к ним; сейчас он умрёт от инфаркта, он ничего не сможет сделать, и это убьёт его. Что будет с ними? Мария уже не чувствовала, как грубые руки ходили по её холодному телу, как сжимали всё, что можно было сжать, – она думала не о себе.

– Ложись! – рявкнул мужик и бросил её на кровать.

Она вскрикнула и ударилась затылком об стену, а он начал расстёгивать брюки.

Вдруг тёмная высокая тень выросла над его головой, вскрикнула и чем-то тяжёлым ударила по нему. Тень кричала и била, кричала и била.

– Жоэль, не надо! – вскочила Мария. – Убьёшь!

Но парень не слышал её; он кричал и бил, измесив всё лицо негодяя огромной глиняной вазой.

На полу, в луже крови лежали бездыханное тело и осколки разбитой вазы. Мария, прикрывшись одеялом, прижимала к себе Жоэля и с ужасом смотрела на кровавую плоть.

В дверях кельи, пошатываясь и держась за косяк, еле стоял падре.

– Тронул? – спросил он, посмотрев на Марию.

– Не успел, – сказала она и покраснела.

– Ну ничего, дочка, ничего…

Взгляд Жоэля опять стал стеклянным и отрешённым. Марии показалось, он всё забыл. Так даже лучше, решила она.

– Забудь всё, забудь, – шептала Мария, целуя его в макушку, – ни к чему это помнить.

26 глава

Нет, только не это… На меня смотрели зелёные глаза и длинные, почти до самых бровей, ресницы. Брови же уходили вверх, куда-то под белые кудри. В затылке что-то болело и жутко чесалось. Что это, чёрт возьми? Я достал из головы шпильку, одну и вторую. Волосы мадам Лоран освободились от этих спиц и упали мне на плечи. Этот Норах не просто играл со мной, он, наверное, уже умирал со смеха.

– Неправда.

Я обернулся.

– Вы сегодня на редкость милы, – сказал он. – Разве это не лучше, чем быть Фабьеном? Будете затягивать корсет – не перестарайтесь, мадам Лоран уже не так молода.

– Не собираюсь я ничего застёгивать!

– Так и будете ходить? В неглиже? Боюсь, вас раскусят.

– Мне плевать!

– Я бы не стал так говорить. Вы потратили слишком много времени и почти ничего не узнали. Зачем вы отправили бедного доктора к церкви? Из-за вас он пролежал почти два часа на холодной земле. А если б он умер?

– То ничего не изменилось бы, я прав?

– Не совсем, изменилось бы многое. Хотя бы то, что вы проиграли бы. И не дошли.

– Я и так не дошёл.

– Я не был бы столь категоричен. Понимаете, в чём дело, мой друг…

– Никакой я вам не друг!

– А вы не сдаётесь, – Норах усмехнулся. – Понимаете, в чем дело, мой дорогой друг, вы можете переставлять фигуры как вам угодно, но убирать их с доски нельзя. С этой работой они справляются сами. Вы чуть не убили доктора, и Фабьен, знаете ли, без вас был бы более сговорчивым, но вы решили рискнуть и его жизнью тоже… Как вы представляете себе игру без пешек?

– Что тогда требуется от меня?

– Дойти до конца.

– Я это уже слышал.

– Тогда почему вы спрашиваете? Вы думаете, я отвечу вам что-то другое? В таком случае вы не дойдёте, мой друг.

– Что вы знаете про доктора?

– А что с ним не так?

– Он не тот, за кого себя выдаёт.

– Разве он не лечит мальчика?

– Вы же знаете, что нет! Что мне нужно сделать, чтобы предотвратить это?

– Я лишь могу сказать, что вам делать не нужно. – Он встал и начал расхаживать по комнате. – Например, вам не нужно растрачивать своё время на всевозможную беготню. Вы не выйдете из леса, пока не наступит тот день.

– Какой день? Какой?

– В который всё решится. Но есть вероятность, что и тогда вы дойти не успеете.

– Почему?

– Всем правит случайность. Даже роком.

– О чём вы говорите?

– Этот колокол не пускает к себе, не правда ли?

– Вы знали, что я не дойду.

– Знал.

– Так зачем же вы поместили меня сюда?

– Я поместил? Вы же сами хотели увидеть свою Маргарет.

Ещё немного, и я вцепился бы ему в глотку. Его спокойствие, его невозмутимое благородство были хуже любого злодейства.

– Так зачем я здесь? – Мои кулаки сжались.

– Ну уж точно не для того, чтобы разгуливать по лесу. Вы должны быть здесь, в этом доме, до положенного дня. Не волнуйтесь, вам недолго осталось.

– Недолго осталось? Что это значит?

В дверь постучали. Я обернулся.

– Мадам, – это была Люсинда, – мне накрывать на стол?

– Да, нет… я… я ещё не готов, не готова, я ещё не готова, Люсинда, ступай.

За дверью пренебрежительно хмыкнули и ушли. Норах тоже ушёл, только я опять не заметил куда.

На стуле лежало пышное платье мадам Лоран, под ним – пара юбок и прозрачный корсет. Боже, самый страшный сон не был так страшен, как этот вот кошмар. Даже вчера, с пушкой во рту, я не чувствовал себя так некомфортно. Если этот Норах решил унизить меня, у него отлично получилось.

Кое-как разобравшись с юбками, я решил, что обойдусь и без корсета; застегнув на груди все пуговицы и завязав под шеей непонятный бант, я уже еле дышал.

На часах был без малого полдень. Ирен Лоран, как обычно, проспала полдня. Времени у меня оставалось немного. Нужно разобраться с доктором, понять, чего он хочет и что это за заметки, которые нужно постоянно стирать. С кухни пахло обедом, слышалось неторопливое чавканье – это Фабьен, должно быть, пережёвывал стряпню Люсинды. Я вышел в коридор. Как бы много сейчас я отдал за обычные мужские ботинки! В кабинете доктора всё было тихо; я прислушался, приоткрыл дверь – никого. Должно быть, он у Жоэля. Саквояж с лекарствами так же, как и тогда, стоял на окне. Пахло спиртом и химией. Керосиновая лампа была на последнем издыхании – должно быть, доктор работал всю ночь. Я кинулся к саквояжу, чуть не запутался в юбках, еле держась на каблуках. Ужасные туфли со всех сторон сдавливали ноги; хорошо, что меня ещё никто не видел. Осанка у мадам Лоран была королевской, я же скрючился в этом во всём и никак не мог распрямиться. Сердце Ирен стучало так быстро, что, будь мы в засаде, сдало бы нас тут же. Я засунул руку в склянки, нащупал боковой карман – ничего; кинулся к столу, открыл ящик – пусто. Где же эти записи? Под перинами только клубы пыли и парочка сонных клопов. Ирен вскрикнула, я закрыл себе рот. Не хватало ещё орать из-за этих кусачих тварей. Я не брезговал ничем, в отличие от этого тела – оно всё дрожало от омерзения.

«Какая мерзость, мерзость…» – крутилось у меня в голове.

Успокойтесь, мадам Лоран, клопы не самое страшное, что есть в этом доме. Я открыл шкаф; пара рубашек, столько же костюмов, ботинки и… чемодан на верхней полке. Я потянул за ручку, и чемодан открылся, вывалив всё своё содержимое мне на голову. На меня обрушились письма, журналы, кипы непонятных бумаг. Ничего похожего на те письма. Я стал складывать всё обратно. Странно, что чемодан казался таким большим, а места в нём наполовину. Я ощупал его по углам. Точно, двойное дно… здесь двойное дно! Провёл по краю, поддел спрятанную под днище атласную ленту, приподнял кожаный подклад… Вот они, записи, пустые пожелтевшие страницы, исписанные и стёртые полностью. Я сложил их вдвое и спрятал в глубокое декольте мадам Лоран. Хоть какая-то польза от этого тела.

За дверью заскрипела лестница; твёрдые и быстрые шаги принадлежали либо конюху, либо доктору. Я сложил журналы в чемодан, открыл шкаф и закинул его на верхнюю полку. Дверь в комнату заскрипела, чемодан ударился о заднюю стенку шкафа.

Закрыл.

В комнату вошёл доктор.

Сердце мадам Лоран стучало под самым моим горлом.

– А, это вы, – спокойно сказал он.

Я кивнул.

– Я же сказал, что принесу всё сам, – он пошёл к окну, – не стоило утруждать себя.

– Да я и не утруждаю, – не зная о чём, говорил я.

– Где пустой флакон?

– Пустой?

– Да. Или вы не всё использовали?

– Нет.

– Ах да, вы же хотели дозу сильнее…

Теперь я не понимал ничего.

– Вы уверены, что хотите этого? – будто переспросил он.

Я кивнул.

– Ваше право. Лучше бы, конечно, всё шло степенно, как мы с вами и договаривались…

– Конечно, так лучше.

– Но вы же сами не захотели.

– Не захотела…

– Но и сейчас я не смогу назвать вам точные сроки.

– Точные сроки? – переспросил я.

Он посмотрел на Ирен, как на сумасшедшую.

– Вы же сами хотели их знать.

– Ах, вы об этом… – Я пытался сделать невозмутимый вид. Ни о чем, кроме бумаг в декольте, я больше не думал.

– А о чём же ещё, – удивился он.

– Я хотела спросить про Жоэля.

– Да, у меня хорошие новости. Правая нога мальчика стала реагировать на прикосновения.

– Правда?

– Абсолютная! Я в полном восторге. Те лекарства, что я даю, они, уверяю вас, поставят его на ноги. Но не всё сразу, Ирен.

– Я понимаю.

– Не будем отчаиваться.

– Конечно.

– Я обещаю… – он взял меня за плечи, – посмотрите на меня, Ирен, я обещаю, что сделаю всё для Жоэля; он мне как сын.

– Да…

– Порошок!

– Что?

– Для Фабьена, мадам Лоран, вы забыли?

– Ах, да…

– Уже можно давать по две порции, утром и вечером, вреда точно не будет, – доктор подмигнул и улыбнулся, – это только ускорит процесс.

Он вложил мне в руку стеклянный пузырёк с белым порошком. Я чувствовал, как острые листы стёртых заметок, наспех спрятанные на груди, проскальзывают вниз, к животу. Сейчас они выпадут из-под платья…

– Так я пойду? – поспешил я.

– Идите-идите.

Я вернулся к Ирен и запер дверь. Первым делом открыл окно и высыпал весь порошок. Склянку кинул туда же – она разбилась на сотни мелких осколков – и, вытащив из декольте пожелтевшие листы, начал читать. Почерк доктора был неразборчив, стёртые буквы только в редких местах оставляли графитный след.

День сорок третий.

Эксперимент протекает хорошо. У испытуемого заметны улучшения… – У испытуемого? Я не мог разобрать, что там было, – нижние конечности неподвижны.

Пропустил неразборчивые страницы. Где же это?.. Вот!

День пятьдесят второй.

Взгляд отстранен, на просьбы не реагирует, мышцы стали чувствовать…

В дверь постучали.

– Ирен, почему ты заперлась? Ты не одна?

Это Фабьен. Я вскочил с кровати, спрятал записи под подушку и одёрнул платье.

– Что тебе надо, Фабьен?

– Поговорить. Открой дверь, Ирен.

На пороге стоял Фабьен. Вид его и до этого был жалок, но с перебинтованным лицом он смотрелся ещё ужасней.

– Нам нужно уезжать отсюда, Ирен, я всё решил. – Он вошёл в комнату и запер за собой.

– Что? Как уезжать? Когда? – не понял я.

– Завтра утром.

– Нет, я не…

– Нам всем угрожает опасность, Ирен. Заберём детей и поедем в город.

– Нет, я не могу сейчас…

– Почему?

– Но куда мы… у тебя есть куда ехать?

– Нет… но главное – покинуть это место. Ты не заметила, Ирен? Здесь все сходят с ума. Я не помню вчерашний день, этот доктор не помнит, что случилось в лесу…

– Да всё он помнит, Фабьен, – отмахнулся я.

– Но я не помню…

Этот колокол, если они уедут сейчас, я никогда его не увижу…

– Я не помню, что было, Ирен, – продолжал ныть Фабьен, – и доктор, ты разве не помнишь, в каком виде его нашли?

– Я никуда не поеду, – голос Ирен звучал уверенно, – и ты никуда не поедешь, Фабьен. А то что у тебя провалы в памяти, так это всё от выпивки, – сказал я.

– Но я был трезв! – заверещал Фабьен и закашлялся.

– Ты никогда не бываешь трезв.

– Я знаю, – он встал напротив меня и стал трясти своим пальцем прямо перед носом Ирен, – я знаю, почему ты не хочешь уезжать.

Я подошёл к окну.

– Ты не хочешь уходить из-за этого доктора? Да? Признавайся, Ирен! Думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, что между вами происходит? Мне угрожает опасность, Ирен! Нам угрожает опасность – и мы должны оставаться здесь только из-за твоего любовника?

Я смотрел в глубь леса. Как же близко он был… Как же хотелось дойти…

– Что ты там увидела? – У Фабьена затрясся перевязанный подбородок. – Там кто-то стоит? Там кто-то есть, Ирен? Это человек, их двое? Кто там, чёрт возьми?

– Там есть колокол?

– Что?

– Там есть часовня, Фабьен?

– Ну естественно, есть, – он тяжело выдохнул, – она всегда там была.

– И ты тоже слышишь его?

– Кого?

– Колокол.

– Я не понимаю…

– Ты слышишь, как звонит колокол?

– Ирен, – Фабьен подошёл ко мне и обнял за плечи. Как же он был ей противен; я чувствовал, как она ненавидит его. – Ирен, ты тоже сходишь с ума, – говорил он быстрым шёпотом, – как и доктор, как и все мы… В этом доме что-то происходит, я давно это понял, но никто не слушает меня…

– О чём ты говоришь, Фабьен?

– Колокол, часовня… Они давно заброшены, Ирен!

– Что? – Я не верил своим ушам.

– Там никого нет, дорогая. И ты не можешь ничего слышать.

– Но колокол, он же звонил два дня назад, – не выдержал я. – И до этого раньше, он постоянно звонит!

– Я понял, понял, что происходит… – Фабьен схватился за голову и стал отходить назад.

– Понял?

– Да, это всё доктор, – он тряс пальцем, – это твой доктор, Ирен, он чем-то опаивает нас, он скоро сведёт нас с ума… Надо бежать, Ирен, бежать отсюда немедленно! Я всё решил, и на днях мы уедем.

Я не верил, что колокол не звонит, что в церкви никого нет; я уже не слышал, что бормотал этот напуганный старик, тряся своим пеликаньим подбородком.

27 глава

Я получил твоё письмо, Андре. Ты никогда не отступишь. Ты пишешь, что имеешь все шансы на успех, но в случае провала тебе не оставят ни одного шанса. Я так понимаю, ребёнок уже у тебя? И не говори мне, что дело твоё благородно; я знаю, что ты чувствуешь, благородством там и не пахнет. Раньше я чувствовал то же самое. Это азарт, Андре, но ты не в казино! Ты играешь не на деньги, на кону жизнь и здоровье… На кону твоя репутация, свобода, если захочешь. Эти волки съедят тебя с потрохами, они не дадут и шанса хоть что-то исправить или переиграть. Да и что ты будешь проигрывать, если что-то пойдёт не так? Тебя не оправдает даже суд присяжных – никто не пойдёт против ребёнка. Никто не знает тебя лучше, чем я, но даже я не могу тебя поддержать…

Доктор Бёрк, не дочитав письмо, смял его и бросил в корзину, к куче таких же смятых бумаг. Прошло уже три месяца с момента усыновления и два с начала приёма лекарства. По словам мальчика, чувствовал он себя хорошо, да и все показатели были в норме. Костыли Андре забрал. Он настаивал, чтобы ребёнок опирался лишь на одну руку. Элен должна была поддерживать мальчика, когда проводила с ним все бытовые процедуры. По дому были расставлены спортивные снаряды, Жоэль занимался каждый день, до и после приёма лекарств. Никаких ходунков и костылей, только медикаментозная терапия.

– Он уже увереннее встаёт на правую ножку, – сказала как-то Элен за обедом.

– Да, грамотный подход – это уже полдела… – Андре пережёвывал мясо.

– Сколько он ещё будет принимать лекарства, дорогой?

Элен не хотела лезть в лечение, которое выбрал её муж. Всё же Андре лучше знал, как лечить ребёнка, но последние несколько дней Жоэля тошнило после этих пилюль. Тогда Элен хотела почитать инструкцию, но нигде не могла её найти. Как и откуда Андре достал эти пилюли и какие у них были противопоказания, она до сих пор не знала.

– Не нужен ли перерыв? – ещё раз спросила она.

– Не нужен, – отрезал он, – мы можем получить откат.

– Но ведь и так всё хорошо, Андре…

– Не совсем.

– Что значит не совсем? – не поняла Элен.

– Курс препарата рассчитан на три месяца, самый сильный эффект должен наблюдаться в первые полтора месяца лечения; после только остаточная терапия. Если не будет прогресса сейчас, явного прогресса, то, значит… – Он замолчал и уткнулся в тарелку.

– Что значит?

– Значит, это лекарство не отличается от ему подобных.

– Но мы же не пробовали другие препараты. Да и куда мы торопимся? Можно же испробовать всё. Зарубежные аналоги, например…

– Ты не понимаешь.

– Я знаю, их сложно достать, но…

– Ты не понимаешь, Элен.

– И быть может, недёшево.

– Это мое лекарство, Элен! – Андре ударил ножом по столу, тем самым, которым только что резал мясо; нож воткнулся в столешницу и болтался, как маятник, от оси и обратно.

Элен смотрела на мужа и не могла ничего сказать. Первый раз в жизни она видела его таким.

– Твоё лекарство? – переспросила она, когда месье Бёрк выдернул нож из столешницы.

– Да, это моя разработка, я потратил на неё не один год.

Андре стоял у стола, упершись в него руками, и никак не мог отдышаться. Грудь его ходила ходуном, руки дрожали, вены на них напряглись и заметно проступали через покрасневшую кожу. Никогда ещё он не был так взбешён. Элен подошла к мужу и обняла его сзади.

– Я всегда знала, что ты гений, мой дорогой; ты спасёшь, ты вылечишь нашего мальчика.

Как же она раздражала его! Бёрку так и хотелось крикнуть, что мальчик этот не их, и она не его, и он ей никакой не дорогой и не хочет им быть, но он всё же сдержался.

– Всё идёт хорошо, – Элен поцеловала его в спину.

– Не так, как планировалось, – процедил он сквозь зубы.

– Кем планировалось? Есть какие-то сроки? – не поняла она.

– Забудь. – Он вырвался из её объятий и пошёл из кухни. Обернулся. – С завтрашнего дня увеличим дозу.

– Но у ребёнка и так проблемы с желудком, – взмолилась Элен, однако Андре лишь хлопнул дверью.

День девяносто второй…

Андре Бёрк склонился над письменным столом и быстрыми движениями шариковой ручки заполнял тетрадные листы. Он уже почти уткнулся носом в стол, глаза его слипались, но спать было нельзя. Андре почти не спал все эти дни. Ему казалось, он делает что-то не так, но не понимал, что именно.

«Это всё сомнения, недосып, – размышлял он про себя, – страх перед результатом, перед великим днём, когда я приду к этим снобам и ткну им в лицо результатами лечения. А они будут, они уже есть! Пусть смотрят, пусть изучают; я заломлю такую цену за права на использование рецептуры… мало им не покажется. А если покажется много, то продам препарат за границу…»

Мысли его сбивались, путались, подходили к концу и вновь возвращались в начало. Мечты о будущей славе туманили его и без того тяжёлую голову. Он продолжал писать:

…Заметны улучшения в работе нервных окончаний нижних конечностей. Пальцы правой ноги сгибаются и разгибаются без прямого нажатия на мышцы, то есть самостоятельно. Пациент уверенно встаёт на правую ногу, ступня ровно касается поверхности. Левая нога всё ещё в тонусе. Увеличить дозу препарата на одну треть от суточной нормы.

Андре Бёрк поставил точку, закрыл тетрадь и уложил её в ящик стола. Дневник наблюдения за пациентом он вёл каждый день. Впоследствии всё это станет частью его научной работы.

– И, конечно же, надо будет написать статью в один из журналов, – рассуждал он по дороге в спальню, – но это потом, всё потом…

Жоэль давно уже спал у себя в комнате. На часах было полвторого ночи.

– Ложишься? – спросила Элен, когда муж её вошёл в комнату. Он никогда не входил тихо, никогда не считал нужным беречь её сон.

– Да, – сказал Андре. – Если у меня будут проблемы со сном, это может сказаться и на работе.

Элен хотела напомнить мужу, что он уже год как уволился из института и нигде после этого не работал. На что они жили, миссис Бёрк даже не представляла, но промолчала, не сказав ничего. Наверное, у него были какие-то накопления, подумала она. Пожалуй, лучше об этом не думать.

– Я написал месье Перро, – вдруг сказал он, расправляя спутанное одеяло и укладываясь в постель. – Я написал ему, что продолжаю эксперимент, – он снял носки, – и скоро предоставлю им ошеломительные результаты, – опустился на подушку.

– Эксперимент? – не поняла Элен.

– Они думали, я ушёл на покой, уволился из университета, они хотели списать меня со счетов, но я покажу им, кто такой Андре Бёрк…

– Эксперимент? – повторила Элен, и голос её уже не был таким мягким.

– Не придирайся к словам, – сказал Андре, повернулся на бок и выключил светильник. – Лечение, я продолжаю лечение.

Больше он не сказал ей ни слова.

Элен повернулась на свою сторону, но так и не могла сомкнуть глаз. Что-то страшное творилось в их доме, что-то, о чём она и понятия не имела, но, похоже, была соучастницей этого.

День девяносто шестой, – Андре Бёрк заполнял дневник наблюдений. – Заметны улучшения в осанке и походке ребёнка. Голова уже не склоняется набок, левая нога всё ещё в тонусе…

– Дорогой, – в кабинет постучалась Элен, – можно тебя на минутку?

– Я занят. – Не взглянув на неё, он продолжал скрести ручкой по пожелтевшим листам в клетку. – Иди, мне нужно работать.

– Это серьёзно… – Голос Элен дрогнул. – Мне кажется, с ребёнком что-то не так.

Месье Бёрк опрокинул стул и выбежал из комнаты.

Жоэль неподвижно сидел на кровати и смотрел вперёд, в пространство, в стену, в никуда.

Андре подошёл к ребёнку, придвинул стул и сел напротив.

– Жоэль, – обратился он к мальчику, – Жоэль, ты слышишь меня? Сколько пальцев я показываю?

– Он не слышит, – разрыдалась Элен, – он ничего не слышит, господи…

– Замолчи! – крикнул на неё месье Бёрк.

Мальчик не двигался с места. Он смотрел на профессора стеклянным, застывшим взглядом, будто не на него, а сквозь, будто не чувствуя даже, что перед ним кто-то есть.

Элен зажала рот руками, не давая вырваться крику, только изредка невнятные всхлипы проходили сквозь её тонкие пальцы.

Доктор достал из кармана небольшой фонарик и посветил мальчику в глаза. Ребёнок зажмурился.

– Хорошо, – сказал Андре.

Потом резко хлопнул у самого его уха. Ребенок вздрогнул, но снова застыл.

– Всё нормально, – подытожил Бёрк, – всё нормально. Небольшой побочный эффект. Сделаем перерыв на пару дней.

– На пару дней? – не выдержала Элен. – На пару дней! – уже кричала она, вытирая с лица и сопли, и слюни, и всю подступившую истерику.

– Хорошо-хорошо, – Андре встал со стула, – на пару недель. Сделаем перерыв на пару недель. И пожалуйста, не надо вот этого всего, – он указал брезгливым жестом на её заплаканное лицо. – Я не люблю истерик, да и ты пугаешь ребёнка.

– Я пугаю ребёнка? – Она вцепилась в мужа, обеими руками схватив его за грудки. – Я пугаю ребёнка? – громким шёпотом процедила сквозь зубы. – Ты взял его как подопытную мышь и ставишь на мальчике незаконные опыты! Я всё поняла…

Странно, что до неё дошло, подумал Бёрк. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться.

– Я не ставлю на нём опыты, Элен, – он освободил свой смятый ворот от её дрожащих мокрых пальцев. – Я спасаю других детей, уже сейчас, я спасаю…

– До тебя он говорил, играл, видел меня! Он был нормальным ребёнком! А сейчас? Посмотри на него! Он же не видит нас! Ты же взял его для опытов? Как крысу?

Глаза Элен блестели настоящей яростью. Никогда он не видел её такой.

– Я лечу и его, – Андре попытался снизить тон, – ты не видишь? Он лучше ходит.

– Я вижу, что он стал другим! Я уже давно это видела и говорила тебе, но ты не хотел ничего замечать…

– Успокойся, – Андре схватил Элен за тонкие плечи, приподнял так, что ноги её оторвались от пола, и сжал руки так сильно, что, казалось, сейчас сломает её. – Мне не нужны твои истерики. Всё идёт по плану; дай ему сутки, и завтра он придёт в себя.

Он хлопнул дверью, а Элен так и осталась в детской комнате. Она уже не плакала, она и сама боялась, что испугает ребёнка. Склонилась над Жоэлем и, погладив его по голове, сказала:

– Тебе нужно поспать, сынок.

Ребёнок молчал, он даже будто бы моргал реже. Элен закусила губу, чтобы не разрыдаться при нём, и осторожно положила Жоэля в постель, подоткнув одеяло ему под ноги.

Андре Бёрк уже спал, когда Элен встала с кровати и, не надев тапки, не включив свет, вышла из комнаты. Сколько было на часах, она не знала – судя по темени за окном, около трёх, ей это было не важно; ничего не имело значения, кроме правды, которую от неё скрывал муж. Или тот, кто лишь назвался ее мужем. Элен была достаточно умна, чтобы понять причину их брака, но и достаточно одинока, чтобы в неё не поверить. Она так же любила его, так же жалела, так же считала гением, слегка спятившим, но всё же… Вот только ребёнка она успела полюбить больше. Что, если завтра Андре переборщит с дозой и вообще убьёт мальчика? Его посадят, её посадят… этого она не могла допустить.

В комнате мужа было темно. Элен прошла к письменному столу и открыла выдвижной ящик.

28 глава

Ребекка закрыла книгу и поставила её на полку. Здесь было много книг; она всегда спрашивала, какую бы он хотел послушать на этот раз, пытаясь уловить ответ в его отрешённом взгляде.

– Какую выберем сегодня? Эту? – Она перебирала стопку с твёрдыми, слегка потёртыми корешками. – Или эту? – показывала ему другую. – Может быть, любовный роман? – смеялась она. – Нет, я знаю, тебе не хватает приключений; может, про мореплавателей?.. Давай читать про море, Жоэль.

Жоэль моргал. Он моргал, потому что не мог лежать долго с открытыми глазами, как и любой человек, но Ребекка всегда принимала это за ответ. Может, оно так и было, оно непременно должно было таковым быть.

Она всегда читала Жоэлю, каждый день. Каждый раз веря, что он услышит её, каждый раз отвечая на свои же вопросы. Ей казалось, что раньше он хоть как-то реагировал на слова, но за последний год ушло и это. «Что вы хотите, – говорил ей доктор, – никто не может предугадать работу мозга; мальчик теряет навыки, в его состоянии это естественно». Доктор сказал, что может ответить лишь за работу мышц, что, если ребёнок сможет ходить, вернутся и другие навыки. Любой потеряет способность слышать и видеть, если единственное, что он видит, – это потолок. «Мы поставим его на ноги, он будет ходить по дому, выходить во двор; быть может, вы будете возить его в город… Кругозор – вот что необходимо для развития ребёнка. Он должен познавать мир через тактильные ощущения, это основная наша задача».

Ребекка смотрела на Жоэля и, казалось, уже не видела в нём того ребёнка, каким тот был пять лет назад. Тогда он бегал по дому как заведённый, снося всё на своём пути; Люсинда ворчала на него, мать закатывала глаза, а Фабьен лишь одобрительно посмеивался. Как-то Юбер привёз из леса тигровые лилии и посадил их перед домом, они пахли мёдом и карамелью. Жоэль любил зарываться в эти карамели, а после бегать за гостями с оранжевым носом, грозясь уткнуться в их вечерние платья. Как-то мать, потеряв терпение, велела избавиться от цветов, и больше Жоэль не пах тигровой пыльцой. А вскоре дом избавился и от гостей – после случая с Жоэлем они перестали приходить.

Каким же потешным был тогда Жоэль… Ребекка вдруг вскочила с кровати, обняла и поцеловала брата в обе щеки.

– Ты помнишь тигровые лилии, Жоэль? Помнишь? Они росли под нашими окнами.

Ребекке показалось, будто что-то похожее на улыбку искривило тонкие губы мальчика.

– Да-да, – она поцеловала его ещё раз, – ты помнишь, они пахли мёдом, а твой нос был всегда ярко-рыжий…

Точно, это улыбка! Он улыбался ей, её Жоэль, и никто этого не видел…

– Люсинда! – Ребекка кинулась к двери, – Люсинда, где доктор?

– Он у себя, велел не заходить, – крикнула горничная, звеня половником о днище кастрюли и разнося по всему дому сладко-подгорелый запах сливового конфитюра.

Ребекка накинула кофту, зашнуровала ботинки и сбежала на первый этаж.

– Побудь с Жоэлем, я скоро, – приказала она служанке и выбежала во двор.

Люсинда только ухмыльнулась, продолжая соскабливать пригоревшие остатки жёлтой массы со стенок огромной кастрюли; она и правда не понимала, зачем быть с тем, кому всё равно, кто с ним.

Месье Лоран ходил по кухне, ворча и потирая копчик; пол скрипел под его шагами, стулья постукивали о неровный пол.

– Вам уже лучше, месье Лоран? – спросила Люсинда, из последних сил сдерживая подступающий смех.

– Я убью его, Люсинда. – Фабьен протяжно застонал, пытаясь выгнуть спину, но быстро скрючился обратно. – Мерзавец… я чуть не потянул поясницу.

– Может, покажетесь доктору? – Люсинда знала, что ещё немного, и Фабьен переключит всю злость на неё; в конце концов, если б не она, месье не скатился бы с лестницы. Поэтому вплести в разговор несчастного доктора было как нельзя кстати.

– Этому шарлатану? – крикнул Фабьен настолько громко, чтобы это можно было принять за смелость, но не настолько, чтобы доктор услышал его. – Этому доктору я не доверю ничего… Давеча я говорил с Ирен. Я сказал ей всё, что о нём думаю. Но разве она послушала меня? Нет. В этом доме моё слово ничего не значит.

Люсинда даже не возражала, как тут возразишь. Фабьен Лоран уже давно стал тенью в этом особняке. Всем заправляла мадам.

– Ты не замечала ничего странного в Ирен, а, Люсинда? – вдруг спросил он.

– Нет, месье.

– Точно не замечала?

– Точно, месье.

– Не хочешь же ты сказать, что и тебе слышится колокол?

– Какой, месье?

– Вот и я спрашиваю, какой! От старой часовни.

– Так она же заброшена.

– И я ей сказал о том же… – Фабьен, кряхтя, уселся в кресло. – Но она стоит на своём. «Я его слышала, и вчера, и два дня назад», – передразнил он жену.

– Как же он может звенеть, месье?

– А он и не может, – Фабьен перешёл на шёпот, подозвав к себе служанку пальцем. – Я думаю, – он огляделся по сторонам, – я думаю, это всё доктор, – шептал он ей в ухо, – это он. Он что-то творит с этим домом… И никто ничего не замечает. Вот ты знаешь, кто и когда выстрелил в меня?

– Юбер сказал, на вас напали в лесу.

– Правильно, – Фабьен кивал, – напали, правильно. Но как стреляли, я не помню, и как я пришёл домой, тоже.

– Вас принёс Юбер.

– Допустим, но я же должен это помнить!

– Вы были так напуганы, месье…

– Напуган? Что ты такое несёшь, Люсинда? Я не могу быть напуган. Ты думаешь, меня так легко напугать?

– Может, вы от стресса всё забыли?

– Если бы всякий раз я терял память от стресса, то не помнил бы ничего! В этом доме никогда не было покоя. Нет, здесь что-то другое… Что-то другое, Люсинда, – он почесал щетинистый подбородок. – Кто-то подослал его, кто-то из тех людей. Ты видела дохлую птицу и простреленные часы, ты видела?

Люсинда знала, что этим всё и кончится. Фабьен прикладывался к спиртному каждый день, немудрено потерять рассудок.

– Мне нужно зайти к Жоэлю, месье, – сказала она и, поставив кастрюлю на стол, пошла на второй этаж.

Фабьен Лоран что-то ещё говорил про птиц, про часы, про колокол, но никто его больше не слушал.

Лес звал своим гулом и тягучей промозглостью, поглощая каждого, кто входил в него. Ребекка осторожно перешагивала через сломанные ветки, боясь разбудить шорохом что-то, что так долго спало и в лесу, и в ней самой. Она так давно не была здесь, так давно не смотрела в его дремучие заросли, с тех самых пор, с того самого дня…

Она и сейчас не пошла бы, так и осталась бы в доме вместе с Жоэлем, делая всё, чтобы он заговорил, боясь, что это когда-нибудь случится. Она ловила его взгляд, она хотела, чтобы он посмотрел на неё, – и в то же время боялась этого хотеть. Сейчас в нём не было ни обиды, ни осуждения; во взгляде Жоэля не было ничего, кроме пугающей глубины, застывшей в бесконечности. Как-то ей приснилось огромное озеро, промёрзшее до глубин; глаза Жоэля были такими же, прозрачными и замерзшими.

Ребекка куталась в тонкую кофту, то и дело оглядываясь по сторонам. Особняк уже не было видно, лес давил своей тяжестью, ветви острыми пальцами звали за собой. Ей хотелось развернуться и убежать, но она лишь застыла на месте. Что-то жгучее подступало к сердцу, застилало глаза, отдавало в висках, превращаясь в удушающий жар. Ребекка сама стала жаром, она горела стыдом.

В кустах высокого папоротника сидел Жоэль, в синих шортиках и белой рубашке. Он копался в земле и что-то настырно искал. Ребекка знала что.

– Здесь нет никаких сокровищ, Ребекка, – крикнул мальчик и вылез из кустов. – Ребекка, ты где?

Он звал её и звал, и бегал вокруг папоротника, потом побежал в глубь леса и больше не выходил из него.

Ребекка хотела побежать за ним, хотела крикнуть, что она здесь, обнять, уткнуться в его макушку, целовать его щёки и больше никогда не отпускать, но ноги её не двигались с места, только земля бежала под ними, унося всё дальше и дальше её от него. Жоэля найдут ближе к ночи, полуживого, с распухшей ногой…

Ветер сдувал с плеч тонкую кофту, поднимал платье, путал все её волосы. Ребекка уже не куталась, не защищалась от холода; холод был в ней самой, трескучий, разрывающий на части. Она не слышала ни ветра, ни шума деревьев, ни стука колёс о промозглую землю, не ржания чужих лошадей, ни быстрых нервных шагов, приближающихся к ней.

– Эй, ты, – крикнул кто-то, но будто не ей, будто не здесь, не рядом. – Эй, ты, – повторил опять кто-то, – скажи старику, что земля эта наша. Пусть отдаёт долги, ты поняла? Фабьен всё проиграл!

Ребекка молчала, только издали до неё доносились неполные фразы, непонятные обрывки слов.

– Ты его дочь? – Голос приблизился. – Говори же! – Наклонился над ухом, стал неровно дышать. – А ты ничего такая, хорошенькая, – засмеялся он.

Ребекка очнулась, хотела вскрикнуть, но было уже поздно. Грубая сила толкнула её на промозглую землю, она ударилась головой, платье шуршало, задрался подъюбник. Ребекка увидела чужие глаза.

29 глава

Я проснулся от запаха навоза и какой-то кислятины. Никак не мог открыть глаза. Что-то кололо в спину, что это, чёрт возьми… Я залез за поясницу и вытащил из-под себя ломкое, грязное сено. Оно всадило мне пару заноз. Откуда на кровати Фабьена сено? Или я не…

Соскочив с лежака, я угодил в стоящую рядом посудину, полную вонючей жидкости, чуть не шмякнувшись в неё лицом; задел её локтем, таз опрокинулся на меня, и теперь уже я вонял этим смрадом. Это блевотина, а я – Юбер. Его, должно быть, тошнило всю ночь, и теперь я в этой вонючей жиже… В углу конюшни ржавый умывальник и коричневое вонючее мыло; я намыливал руки и тут же смывал, намыливал и смывал. Вода кончилась; я снял рубаху и остался в одних штанах. Запах никак не уходил, он будто въелся под кожу, он будто и был мной. Какой же отвратительный этот Юбер… Чем я помогу им в этом теле? Нужно пробраться в дом. У Лоранов отличная ванная комната. На улице уже светло, но не настолько, чтобы этот свет разбудил хоть кого-то в доме. Я накинул плащ, что вонял так же, и пошёл в дом. Дёрнул за дверь – закрыто. Фабьен опять заперся на все замки. Постучал – тишина, ещё раз – шаги, откуда-то издали, теперь всё ближе; один за другим защёлкали замки. Юбер знал, что она не спит.

– Фу, ну и воняет от тебя! – сказала Люсинда.

– Помыться бы, – я посмотрел на неё.

– Ещё чего! А мне потом влетит…

Люсинда знала, что не влетит, в этом доме всем на всех наплевать; она хотела поиграть в хозяйку. Я хотел схватить её за талию и прижать к себе так, чтобы она морщилась и вырывалась… Нет, этого хотел Юбер, мне лишь хотелось помыться.

«Ну хватай же её, бери давай!» – говорил внутренний голос; вся звериная сущность Юбера просто лезла наружу. Я дал ему волю. Схватил Люсинду за локоть и притянул к себе; она взвизгнула, но быстро замолкла. Юбер целовал её красные, пахнущие пудрой и молоком губы, а Люсинда даже не думала вырываться.

– Я сделаю тебе ванну на втором этаже, – сказала она, когда наконец оторвалась от моих губ.

– Возле спальни Фабьена? – выдохнул я.

Внутри всё горело. Этот конюх будет весь день кувыркаться с ней, не дав мне сделать ничего.

– Так даже интереснее, – она подмигнула. – Тебе не кажется?

– Не кажется что? – не понял я.

Мне было не до этого. Я во что бы то ни стало решил дойти до церкви сегодня. Неизвестно, когда именно настанет тот день, о котором говорил Норах, неизвестно, когда именно появится Норах, и смогу ли я дойти до конца леса, хватит ли сил. А тут ещё этот конюх с Люсиндой и я в нём…

– Что нас могут застать, – сказала она.

– Не понял…

– Если нас застанут вдвоём, в ванной хозяина, тебе попадёт, – протянула Люсинда с таким удовольствием, будто того и хотела.

– Почему нас, почему вдвоём?

Она посмотрела на меня так, будто хотела вышвырнуть обратно за дверь.

– Да и чёрт с ними, – сказал я.

Ванна была горячая, с ароматом лимона, внизу трещала печь. Люсинда намыливала мне спину, на двери висела чистая рубашка. Ванная комната наполнилась паром, сквозь него были видны только стройные руки Люсинды. Я запрокинул голову, она запрокинула свою на меня. Казалось, целая вечность пролетела мимо. Люсинда только начала меня целовать, как вдруг резко оттолкнула и вылезла из ванны. Наспех протёрлась большим полотенцем, влезла ещё мокрая в своё простое выцветшее платье, опоясалась пожелтевшим фартуком, собрала мокрые волосы на макушке и припала к двери.

– Что такое? – Я приподнялся.

– Проснулся… Тихо! Молчи!

– Кто?

– Да тихо ты, – замахала она на меня.

Голос у Юбера и правда был громкий, с грудной хрипотцой, я ещё плохо им управлял.

– Вылезай, – прошептала Люсинда. – Уходи; я скажу, что мылась одна.

Юбер почти не вонял. Я вытер его чистым полотенцем и одел в белую рубашку. Она была почти по размеру.

– Чья это рубашка?

– Доктора.

– Но он же заметит!

– Он почти свихнулся с той ночи, ты же сам его принёс, – сказала она быстрым шёпотом. – Тихо! Фабьен идёт…

– Свихнулся? Ты о чём?

– Ты же сам сказал, что нашёл его в лесу спящим на голой земле. А вчера он не мог найти какие-то бумаги, и всё кричал и кричал на всех…

– Я забыл их вернуть…

– Что?

– Ничего…

Медленные, тяжёлые шаги Фабьена приближались к нам. Люсинда схватилась за дверную ручку.

– Подожди! Что ты делаешь? – испугался я.

– Открываю дверь, стой там.

Она толкнула меня к стене и потянула дверь на себя, та заскрипела и открылась; наружу вывалился белый клуб жаркого пара.

– О! Месье Лоран, вы уже встали! – сказала Люсинда.

Я затаился за дверью.

– Чем это пахнет, Люсинда? И что ты здесь…

– Я набрала вам ванну, месье.

– Сегодня разве четверг?

– А разве нет?

– Да вроде…

– Не будете мыться?

– Почему же, я был бы не прочь…

Фабьен, пыхтя и переваливаясь, зашёл в ванную комнату.

– Сколько здесь пара, почти ничего не видно, – ворчал он.

– Давайте я помогу вам снять ночную рубашку, – сказала Люсинда и подняла его сорочку над головой.

Пока Фабьен боролся с ворохом ткани, не спешившей отпускать его огромную голову, я выскользнул за дверь. Не желая оставаться в этом доме ни минуты, сбежал со ступеней, чуть не упал на последней и уже подходил к двери, как услышал вопли Фабьена.

– Юбер! Что, чёрт возьми, это значит, подонок?!

Он шлёпал мокрыми пятками по полу, за ним бежала Люсинда.

– Поскользнётесь, месье Лоран, – причитала она, – осторожнее…

– Иди сюда, Юбер! – Фабьен, наспех завёрнутый в полотенце, то и дело поправлял его на животе.

Я пытался справиться с замками.

– Это твой плащ висел в моей ванной? Отвечай! – Он тряс вонючим плащом, выставив его перед собой. – Я твой запах за милю учую, ты как вонючая псина, Юбер!

Странно, но я не чувствовал никакого страха, только смех распирал моё тело. Во мне смеялся Юбер.

Месье Лоран поскользнулся на лестнице и, похоже, даже упал. Этого я уже не увидел – лишь слышал его болезненный стон, когда выбегал из дома.

Колокол уже не звенел. Я не знал, бил ли он утром, да и до вечера оставалось полдня. Ждать я не мог. Может, если пойти не в это время, то и мигрени не будет? Но куда идти? Каждый раз, когда я заходил в этот лес, мне казалось, что я вижу его впервые. Я сошёл с дороги, как и тогда. Костлявые кисти высоких деревьев тянули ко мне свои длинные пальцы, скинув с себя всё лишнее, оголив только чернь и спутанность старых ветвей. За голыми стояли хвойные – так и чередовались одетые с раздетыми в этом бесконечном лесу. Из-за стволов лезли паучьи тени высоких папоротников; поваленные деревья, заросшие мхом, преграждали путь. Я перешагивал их, задевал кем-то срубленные ветки, шёл дальше, уже и не помня, правильно ли иду. Куда же я шёл тогда и как увидел то поле, и было ли оно вообще? Казалось, лес стал ещё гуще, уже и дороги не видно. Я не знал, что буду делать, когда увижу его, и как это может помочь, – я хотел лишь дойти и узнать, почему он выбрал меня, этот колокол. Потом я сделаю всё, что хотел от меня Норах, всё, что захочет каждый из этой семейки. Я буду играть в любую игру, лишь бы вернуть мою Маргарет. Но этот колокол есть только здесь, и если я покину это место раньше, чем дойду до него, то уже не увижу его никогда. В нос опять ударил хвойный запах, как и в тот день. Тогда боль догнала меня, я просто выбрал не то время. Но сейчас всё будет иначе. Я прошёл уже половину пути, не почувствовав ни тошноты, ни озноба. Они думают, доктор сошёл с ума; должно быть, он и сам о себе так думал с тех пор, как не вспомнил один из дней, с тех пор, как потерял всё, что скрывал. Его заметки не вылезали у меня из головы. Нужно предупредить хоть кого-то: мадам Лоран или Ребекку, но что им сказать? Что я шарился в чужих вещах? Кто я? В котором из тел? Или поговорить с доктором напрямую…

– Помогите!

Кто-то кричал.

– Помогите!

Из глубины леса. С другой стороны, там, куда уходила дорога. Голос знакомый, такой же, как… у Ребекки. Это она! Я кинулся в другую сторону; рядом с дорогой деревья пореже, этот конюх быстрее и доктора, и меня, он ловчее всех, вместе взятых. Ветки стегали меня по лицу, но ноги, его быстрые ноги ни разу ни обо что не споткнулись; будь я собой, давно уже упал бы. Юбер был словно зверь, он знал этот лес, знал каждую ветку, он взбесился от этого крика, он хотел разорвать… Я сам испугался его, себя в его теле. Юбер набрал воздуха в грудь и так засвистел, что в ушах зазвенело. Птицы с карканьем поднялись с ветвей, отбивая крыльями, будто топотом, оголили верхушки деревьев, оголили ясное небо, поднялись чёрным облаком и застыли на нём.

– Эй, отпусти ее! – крикнул я.

Я увидел тень – она сжимала Ребекку, лежала на ней.

– Отпусти!

Тень оглянулась и встала. Это был мужчина в плаще. Он ухмыльнулся, сплюнул и побежал к повозке; кучер на ней хлестнул лошадей.

– Передай Фабьену, – крикнул он, – его дочь ещё не расплатилась! Но расплатится, если он не отдаст свой долг!

Лошадь поднялась на дыбы и помчалась по узкой дороге.

Ребекка лежала на траве, закрыв лицо дрожащими руками. Её спутанные волосы распластались на пожухлой траве. Это была она. Я не мог поверить, не мог сдвинуться с места. Это была она – та девушка, которую убил Норах. Я узнал её. Как и тогда, она лежала на траве, будто поломанная кукла с закрытым лицом. Я спутал её с моей Маргарет. Они и правда похожи. Я вытер лицо Юбера и подал ей руку, только сейчас заметив, что она в крови. От меня исходил запах крови. Ветви деревьев разодрали мне лицо.

– Вставай, Ребекка. – Я приподнял её за руки, за плечи, взвалил на себя и понёс.

– Я не хочу, не хочу, – рыдала она.

– Всё уже кончилось, никто тебя не обидит, – гладил её Юбер.

– Это я виновата во всём, – не унимала она рыданий, – это я чуть не убила, это из-за меня…

Я опустил её на землю, она еле держалась.

– Что происходит, Бекки?

Девушка задыхалась, заглатывала воздух, не могла отдышаться.

– Я оставила Жоэля в лесу, – она посмотрела на меня. – Тогда, много лет назад, когда ты нашёл его, Юбер, я оставила его, потому что хотела его смерти, я хотела, чтобы его не стало, чтобы всё было как раньше, только я и мама, я думала, она не замечает меня из-за него…

– Господи, Ребекка…

– Каждый день я хочу умереть, каждый день он мучается из-за меня и не может ничего сказать. Сначала, когда его принесли, я даже обрадовалась, что он ничего не расскажет и никто не узнаёт о том, что произошло. Но сейчас я молюсь, чтобы он заговорил, чтобы все всё узнали и я перестала бы жить с этим грузом.

– Бекки, ты была ребёнком, девочка… – Я гладил её по щекам и не верил, что она хотела кого-то убить.

– И он был ребёнком, и он до сих пор ребёнок, из-за меня, – она заливалась слезами. – Я лишила его жизни, как и хотела, я убила его… И теперь моя очередь.

Она захлебнулась словами, отшатнулась – и упала на меня без чувств. Такой я и принёс её в дом.

30 глава

Кабинет доктора напоминал каюту после сильного шторма. Шкаф, отошедший от стены, открытые дверцы, выдвинутые из своих ниш ящики, ворох сброшенных на пол вещей. Перины свисают с кровати, бельё заправлено наспех, у окна пустой саквояж, все склянки с порошками беспорядочно разбросаны возле него. Дверь в кабинет настежь открыта, как и окно, сквозняк поднимает прозрачный тюль, надувая его белыми парусами, переворачивает листы растормошённых книг, сдувает разбросанные журналы и газеты…

– Давайте начистоту, мадам Лоран, – доктор стоял перед Ирен в её покоях и нервно дышал. – Вчера вы были в моей комнате…

– Что?

– Когда я переехал к вам, мадам Лоран, я сказал, что мне не нужны никакие деньги, что я буду работать бесплатно, только дайте мне спокойно лечить мальчика и записывать свои наблюдения. Мне был нужен свой кабинет!

– Но я дала вам его, mon cher.

– Вы рылись в нём вчера вечером!

– О чём вы говорите? – возмутилась Ирен.

– Не прикидывайтесь, мадам, вчера вы были в моей комнате, я дал вам порошок для вашего мужа.

– Вы мне ничего…

– Не перебивайте, не перебивайте меня, Ирен. Вы же понимаете, что меня ничего здесь не держит. Эти записи принадлежали мне, и вчера вы их украли!

– Да как вы можете такое говорить!.. Я не была вчера в вашей комнате, я вообще не помню, где была вчера. И о каких записях вы постоянно говорите? Что с вами, mon cher? – Ирен обхватила руками его горящие щёки. – Вы больны?

– Это уже теряет всякий смысл, мадам, – доктор вырвался из её хватки. – Вы сейчас же отдадите мне то, что взяли, или же я расскажу Фабьену, что вы уже с месяц пытаетесь его убить!

Ирен посмотрела на доктора; взгляд её из мягкого и любящего сделался каменным и холодным.

– С вашей помощью, не так ли, доктор? – сказала она, не пошевелив ни единым мускулом на лице.

– Вы не посмеете! – задыхался доктор. – Я не дам вам очернить меня.

– Ещё как посмею. Не вы ли даёте мне порошки?

Доктор тяжко вдохнул и медленно выдохнул.

– Это был мой дневник исследований, – более спокойно продолжил он, надеясь, что мадам всё же вспомнит, что было вчера, или хотя бы перестанет врать. – Я веду его уже полгода. Зачем он вам? Или вы не доверяете мне? Вы думаете, что я могу навредить…

– Я уже не знаю, что и думать… – Она приложила ладонь к разболевшейся голове. – Вы врываетесь ко мне и обвиняете в краже в моём же доме, не так ли? И это притом, что я единственная, кто защищает вас, доктор. Только благодаря мне вы ещё здесь! Не будь меня, Фабьен давно вышвырнул бы вас.

– Я здесь потому, что нужен вам, Ирен, я лечу вашего сына. Хоть это вы помните? Это полгода работы, полгода наблюдений…

– Каких наблюдений? – не поняла она.

– Простите, но это личное.

– Личное? То вы рвётесь в заброшенную церковь, то вас находят спящим в лесу, то теряете какие-то письма… Я всё поняла.

– Что? – Он отстранился.

– Вы переписываетесь с кем-то, не так ли? У вас кто-то есть? Если это так, вы можете немедленно собирать свои вещи и уходить из этого дома, – сказала она и отвернулась.

– Ирен, – доктор понизил тон, – что вы такое говорите, Ирен, вы же знаете, что я только с вами…

– Я не знаю, не знаю, – она всхлипнула, – вы так холодны ко мне… и ещё обвиняете, кричите…

– Я не кричу, я… Поймите, в этих записях весь ход лечения вашего сына; мне нужен этот дневник, там вся динамика… Если это какая-то игра, или ваше кокетство, или обида, – пожалуйста, скажите, что я должен сделать, чтобы вы отдали мне их?

– Когда вы последний раз были со мной, mon cher? – Она расстегнула верхние пуговицы на платье, приоткрыв грудь.

– Что? Вы о чём?

– Или вы хотите, чтобы я была с мужем, вы хотите моей связи с ним?

– Нет, не то чтобы я того хотел…

– Вам всё равно? – Она округлила и без того большие глаза.

– Неправда, – доктор подошёл к ней.

– Я скоро покончу с ним, – она расстёгивала рубашку доктора, – покончу с ним, и весь дом будет только наш. Его найдут мёртвым в постели, и никто ничего не заподозрит; мы скажем, что он умер от сердечного приступа, мы ведь можем так сказать?

– Конечно, мадам, – он придержал её руку.

Ирен прижала его к себе – и тут же оттолкнула.

– Вы не хотите меня, вы так холодны…

– Мне нужно найти бумаги; я не могу сейчас думать ни о чём другом, уж простите! – Он застёгивал пуговицы.

– И даже обо мне?

– И даже о вас.

– Спросите у Люсинды; может, она прибиралась у вас, – сказала Ирен, отстраняясь от доктора и застёгивая верх платья.

– Люсинда, точно! – Доктор ударил себя по лбу.

Ударив себя по лбу, доктор стремглав вылетел из спальни Ирен и сбежал по скрипящим ступеням.

– Люсинда, – кричал он, – мне нужно с вами поговорить! Вы не видели, где мои…

На кухне за столом сидел Фабьен, Люсинда возилась с обедом. Месье Лоран старательно ковырялся зубочисткой во рту, настойчиво и громко причмокивая.

– Что такое, доктор, что-то потеряли? – Он покосился на доктора, будто что-то высматривая, выискивая в нём. Попытался встать с кресла, но тут же вскрикнул, схватился за спину и опять сел.

– Что с вами такое? – Доктор посмотрел на него.

– Месье Лоран упал с лестницы, – сказала Люсинда. – Не осмотрите его спину?

– Нет, – вскрикнул Фабьен, – не надо меня смотреть!

– Вы уверены? – уточнил доктор.

– Уверен-уверен. – Он почесал седую клочковатую щетину, похожую больше на отросшую бороду, крякнул в кулак и посмотрел на доктора, прямо ему в лицо. Раньше месье Лоран никогда не смотрел доктору в лицо – что-то устрашало его в нём, какая-то непонятная непокорность, могущество, властность, – но больше он не мог этого терпеть. Сейчас или никогда, сейчас или…

– Вы что-то хотели у меня спросить? – перебил его мысли доктор.

– С чего вы так решили? – Фабьен посмотрел на него с прищуром детектива.

– Если на тебя смотрят в упор больше минуты, наверное, это не просто так. Так о чём вы хотели спросить? Я очень занят… – Доктор оглядывался по сторонам, вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть, что там на верхних полках кухонных шкафов.

– Чем это вы заняты? – поинтересовался Фабьен.

– Вы же знаете, что я не только лечу вашего сына, но и пишу научную работу.

– Нет, я не знал.

– Правда? Я думал, все знали…

– Очень странно, что вы так думали.

– Мадам Лоран была в курсе; я думал, она вам сказала.

– Я уже понял, что вы слишком близки.

Доктор вздрогнул; лицо его застыло. Он попытался изобразить безразличие, но у него это плохо получилось.

– О, не волнуйтесь так, – усмехнулся Фабьен, – меня уже давно не волнует, как и с кем развлекается моя жена. Если б мы могли покинуть этот дом, то давно разъехались бы по разным континентам. Посылали бы друг другу открытки… голубиной почтой, надеясь, что они никогда не дойдут. Вы любите птиц, доктор?

– Вы об этом хотели спросить?

– Может, и нет… – Роль детектива определённо нравилась Фабьену; определённо он сейчас утрёт нос этому докторишке. – Вы не ответили, доктор: вы любите птиц?

– Не замечал за собой такое… – Доктор рассеянно бегал глазами, то и дело вытирая пот с покрасневшего лица и шеи. – Скорее не люблю.

– Вы знаете, что на прошлой неделе я нашёл дохлую птицу под своими окнами?

– Не знал.

– А ещё простреленные часы…

– Простреленные? В них стрелял тот же, кто стрелял в вас?

– Ага! – Фабьен вылупился на доктора, – Откуда вам знать, что в меня стреляли?

– У вас щека перебинтована, и я вам вчера её зашивал. Помните?

Месье Лоран дотронулся до повязки.

– Нет, не помню; я вообще в последнее время мало что помню. А вы?

– А что я?

– Вы всё помните? – Фабьен приблизился к нему.

– О чём это вы?

– Что вы делали в лесу два дня назад? Вы лежали на земле в одной пижаме и туфлях на босу ногу, – месье Лоран смотрел на доктора, не моргая. – Вы куда-то торопились, у вас была назначена встреча, или кто-то преследовал вас, что-то вымогал? Говорите!

– Если б у меня кто-то что-то вымогал, – доктор отодвинулся от него, – я, наверное, знал бы об этом, месье. Я из этого дома вообще почти не выхожу. Вы же знаете, я лечу вашего сына и пишу…

– Да знаю я, что вы лечите и что пишете… Я хочу получить ответ на вопрос, доктор. Что вы делали в лесу?

– Я этого не помню.

– Или вам есть что скрывать?

– Я не помню, что делал в лесу, я не помню, что было в тот день.

– Вас принёс Юбер.

– Как и вас, – доктор посмотрел на него.

Фабьен замолчал. Он хотел ещё многое сказать этому странному типу, но все заготовленные слова комом застряли в горле. Как он мог не видеть того, что всегда было под носом? Юбер, чёртов ублюдок… Фабьен медленно вставал с кресла, уже забыв и про копчик, и про нестерпимую боль. «А ведь доктор был прав, – думал он, – этот чёртов прохиндей, непонятно откуда взявшийся в моём доме, был прав…»

– Это ведь Юбер завёл меня в лес, – Фабьен посмотрел на доктора. – Юбер не хотел разворачивать лошадь, когда эти люди приближались к нам. Они вроде избили и его, только кто же это видел? Я не видел. Может, он специально хромает на одну ногу?

– О чём вы говорите? – Доктор заглядывал во все углы. – Месье Лоран, я потерял свои бумаги, мои записи… они необходимы мне для работы.

– Он знал, что вы будете в лесу, он знал, что я буду в лесу… Он принёс и вас, и меня. Точно! Юбер заметает следы, прикидывается простаком. Они подкупили его… Господи боже ты мой! Он принёс и птицу, и часы!

– Вы точно не видели никаких бумаг?

– Помогите! – донёсся крик из холла.

Доктор побежал туда; Фабьен, как мог, спешил за ним.

Входная дверь тяжело заскрипела, и в дом ввалился запыхавшийся Юбер с обессиленной Ребеккой на руках.

– Я нашёл её в лесу, – с трудом говорил он, то и дело заглатывая воздух, – на неё напали те же люди.

«Он был в лесу, когда пострадал Жоэль», – думал Фабьен. Старик не видел Ребекку, он смотрел лишь на Юбера; все его мысли были о нём. Этот конюх хочет уничтожить его, всю его семью, всё его имение. «Может, это он навредил Жоэлю, чтобы я всю жизнь был обязан ему? Чтобы жить не в конюшне, а в доме… Я ведь уволил всех, кроме него. Но ему этого мало, ему нужно больше. Теперь он ещё моется в моей ванной… Он знает, что скоро я потеряю всё; знает и смеётся надо мной. Получит свой куш и уедет в город… Сколько же эти сволочи предложили ему в обмен на бумаги? Может, он вообще убить меня собрался?»

Ребекка лежала на полу, головой на коленях Юбера; тот осторожно похлопывал её по щекам, надеясь привести в чувство. Доктор прощупывал пульс.

– Что ты стоишь как вкопанный? – Мадам Лоран толкнула мужа, стоявшего у неё на пути, и кинулась к дочери. – Ребекка, девочка моя, да что же это такое… – Она гладила дочь по щекам. – Доктор, сделайте же что-нибудь!

– Я за нашатырём, – сказал тот и побежал наверх.

– Где ты нашёл её? – спросил Фабьен у Юбера. – Говори!

– В лесу. На неё напали те же люди, что напали на вас в тот день.

– На меня? На тебя они разве не нападали?

– И на меня тоже.

Фабьен заметил, что Юбер был не таким, как обычно, – что-то мямлил, совсем не дерзил. «Знает, скотина, что я раскусил его…»

– В лесу, говоришь? – Фабьен подступал к нему, чуть не наступив на рассыпанные по полу волосы дочери.

– Вот нашатырь, – вернулся доктор, – поднимите ей голову.

Ребекке поднесли нашатырь к носу. Она поморщилась, вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Слышите, доктор, что говорит этот тип? – кричал Фабьен, тыча в конюха пальцем. – Он тоже нашёл её в лесу, как и меня, как и вас…

– Я отнесу её наверх, – сказал доктор, не обращая внимания на Фабьена, взял Ребекку на руки и осторожно пошёл по ступеням. За ним медленно поднималась мадам Лоран.

– Это проклятый лес, – шептала она, – он хочет забрать всех моих детей…

– Бедная Бекки, – вздохнул Юбер.

– Не прикидывайся! – зашипел на него Фабьен. – Я всё знаю, мерзкая скотина… – Он схватил конюха за грудки. – Это же ты возил меня каждый раз в город; это ты знал, кому я всё проиграл; это ты был там, когда карта не шла; ты стоял за моей спиной!

– О чём вы говорите? – опешил Юбер.

– О чём? О чём?! Говори, мразь, что ты делал в лесу?

– Я прогуливался, месье.

– Прогуливался… – Фабьен бешено тряс его. – Ты хочешь по миру меня пустить? Сколько они тебе обещали? Пять, десять процентов?

– Кто «они»? – удивился Юбер.

– А-а-а, – Фабьен затряс пальцем, – я не дурак. Ты думал, я слишком стар? Но нет, я буду следить за тобой!

– Не понимаю, о чём вы…

– Я буду следить за каждым твоим шагом, и если хоть что-то, если хоть что-то будет против тебя, ты вылетишь отсюда ко всем чертям! Ты меня понял?

– Да, месье. – Юбер пошёл к лестнице.

– Куда? Иди на конюшню! – крикнул Фабьен.

– Я хотел посмотреть, как там Ребекка…

– На конюшню, Юбер! Больше ты не переступишь порог этого дома.

Юбер попятился к двери, вышел и скрылся в серости подступавшего вечера. Фабьен ещё долго ходил по дому, ворча и прихрамывая, примеряя все странности этого дома на нового подозреваемого.

31 глава

Кладбище находилось в двухстах метрах от церкви, с другой стороны леса. Дотащить до него тело было нелёгкой задачей. Всё делали молча. Отец Ланге достал из сарая тележку, в которой ещё недавно возил рассаду, в неё и погрузили тело; колёса прогнулись под непривычной тяжестью, но всё же катились по влажной земле. Скрипела тележка, болталось тело, руки безжизненно бились о землю, ноги чертили борозду.

– Дождь прошёл, – сказал падре, – копать будет легче.

Они толкали тележку; Жоэль плёлся за ними, нёс лопаты. Его хотели оставить в храме и уложить спать – не дело, чтобы парень видел весь этот ужас. От того, что он сам его и сотворил, Ланге бросало в холод; но о том, что могло произойти, не сотвори он этого, падре не хотел и думать. Он был рад, что мерзавца убили. Единственное, о чём сожалел, – что не сделал этого сам. «Не убий…» – крутилось в голове Франсуа Ланге. «Бог простит этого мальчика, – думал он, глядя на Жоэля. – А может, то и была рука Господа, может, то и был сам Бог…» С такими, как Жоэль, Он всегда рядом, им без защиты нельзя. «Храни Господь его чистую душу, – шептал святой отец, – не он это убил, не он». Взглянул на Марию. Заметил, как она сторонилась его взгляда, – вроде стыдно ей было за что-то. «Конечно, стыдно, – думал Ланге, – хоть в том и нет её вины».

Да, это Господь уберёг Марию, это он не дал свершиться страшному… Как мог Жоэль напасть на человека и до смерти забить его, падре так и не мог понять. Столько силы взялось в этом парнишке, столько ярости… Может, потому он и оказался здесь тогда; может, потому и привёл его тот человек, чтобы стал он для них спасением…

Тошнота подступала к горлу, Мария перевела дыхание. Она всё ещё кляла себя, что не остановила Жоэля, что на нём теперь большой грех, на нём, а не на ней. Воздух пах свежестью и дождём. Ветер волновал дрожащие листья; одни ещё прочно держались за ветви, другие уже пали, смешавшись с землей. «Как хорошо очищается земля, – думала Мария, – словно рождаясь заново, будто отмываясь от всего…» Вот бы и ей сейчас переродиться, отмыться от этих липких объятий; ей казалось, она до конца дней своих не забудет этой ужасной ночи. Дорога до кладбища не была протоптана – давно уже здесь не хоронили людей; тяжело шла тележка, тяжело дышал Франсуа Ланге.

– Может, отдохнуть вам, отец? – Мария взглянула на него.

– Не время, дочка, не время, выспимся ещё. Закопаем его и пойдём.

Ланге знал, что сегодня никто не уснёт – ну, если только Жоэль.

Издали показались надгробные камни; они маячили в темноте между деревьями и низкими оградами. Франсуа Ланге открыл калитку, подхватил тележку с покойником, которую еле удерживала Мария, и тихо поплёлся меж могил. Это было старое кладбище: почти все надгробья голые, одни надписи стёрлись, не разобрать, другие покрылись мхом и чёрной плесенью, и будто не лежал под ними никто – ни имён, ни дат. Ничего вскоре не останется, думал святой отец; нужно им будет, они и кладбище сровняют с землей. Никто им уже не указ – ни живые, ни мёртвые.

Дома высокие, многоэтажные, давно надвигались на них с города, съедая по гектару леса за год. После поднялись жители, и рубить перестали, но нашли их пустырь; кто-то выкупил землю – значит, кто-то продал. Ланге и не знал, что эта земля была чья-то; для него всё, что ни есть, – божья земля.

Найдя укромное место возле двух покосившихся надгробий, они остановили тележку. Та заскрипела, наклонилась набок, тело вывалилось и шлёпнулось на траву лицом вниз.

Земля была податливая, мягкая, словно сама природа помогала спрятать им улики. Падре с Марией работали лопатами, Жоэль смотрел в пустоту, будто видел что в глубине леса, – он всегда так смотрел туда, куда не посмотрят другие.

«Что он там видит?» – думала Мария, облокотившись на черенок; руки её устали и разболелись от плеч до запястий.

Жоэль, ещё недавно так осмысленно колотивший этого негодяя, так яростно крича, сейчас бессмысленно смотрел сквозь неё. Опять он её не видит. Бедное дитя… И хоть и был этот ребёнок высок и статен, видела она в нём лишь мальчишку лет десяти.

– Если тело найдут, – сказала Мария, воткнув лопату в мягкую землю, – я не выдам Жоэля, скажу, что сама…

– Не смей, – одернул её Ланге, – и не думай об этом.

Он уже решил, что, в случае чего, сядет сам. Хотя кто будет искать этого типа… наёмников никто не ищет.

Хорошо пахла земля; не было в этом месте ни тревоги, ни страха. «Успокоились все», – думал Ланге.

– Как здесь мирно, отец, – сказала Мария.

– Потому что кладбище старое, нет здесь уже ни горя, ни страха, и никого нет. Даже тех, кто помнил усопших, давно забрала к себе смерть.

Вдали громыхало волнистое небо, словно катало огромные бочки. Над лесом кружили, кучкуясь, птицы, большая стая чёрных ворон; вмиг заглушили они все звуки – и ветер, и грохот сгустившихся туч, и шелест сплетённых меж собою ветвей.

– Ненасытные птицы, – смотрел на них падре, – давно для них не было здесь добычи…

Чёрные точки опускались всё ниже, кружились, садясь на костлявые ветви, облепили деревья, смотрели на них.

Не думал никогда Ланге, что придётся ему вот так хоронить человека; хотя разве это человек… Падре всадил лопату в землю. Вырыли они не глубоко – Мария ослабла, да и у падре уже не осталось сил. Отец Ланге приподнял тяжёлое тело за грузные окаменевшие плечи, Мария взялась за ноги – так и скатили в яму; тележку свалили туда же. Покойник лежал в земле с открытым в посмертной гримасе ртом.

– Это что же, вся земля ему в рот попадёт? – спросила Мария.

– Нехорошо, – протянул падре.

Он стащил с покойника ботинки, снял носки, перевязал один с другим и подвязал ими челюсть. В кармане своей рясы нашёл платок, стряхнул его, расправил и накрыл им лицо покойного.

Могилу засыпали землёй. Дождь накрапывал мелкими каплями, после крупнее – и полил. Он будто смывал всё – и кровь на траве, и следы от тележки, что вели бороздой от кладбища к дому, и их всех очистил – Марию, падре и даже Жоэля; тот, казалось, и не заметил дождя. Вдруг что-то треснуло, громыхнуло над ними; Мария вздрогнула, падре бросил на землю лопаты.

– Не стойте под деревом, убьёт! – крикнул он.

Гром разразился пугающим шумом, ударил по лесу, сверкнул выше крон. Мария подбежала к Жоэлю, но тот и не двигался с места, будто прирос к могильной земле. Падре кричал, чтоб уводила парня. Мария не слышала ничего. Гром оглушал грозовыми раскатами. Треснуло дерево – и загорелось, вмиг осветив все белые плиты, что, как призраки, стояли вокруг. На землю упали мёртвые птицы, прямо под ноги ей и Жоэлю. Жоэль вскрикнул и побежал; Мария бежала за ним. Падре некуда было спешить; он поднял намокшие лопаты металлическими остриями вверх, да так и пошёл, будто надеясь, что кара настигнет его прямо сейчас. Молнии били в мокрую землю, но ни одна не попала в него.

– На всё воля Божья, – вздохнул тогда падре.

Где-то вдали бежали его дети, догоняя друг друга, так же как раньше. Ничего не изменилось с тех пор – так же сверкали их грязные пятки, так же длинные тонкие руки Марии пытались поймать чудно́го мальчишку.

32 глава

– Знаешь, чего я боюсь, Жоэль? – Ребекка сидела возле постели брата и пристально смотрела в стену, будто видела там что-то. – Я боюсь, что ты заговоришь. Я боюсь, что ты посмотришь на меня так, как смотрел тогда в лесу. Я видела тебя, Жоэль, я всегда вижу тебя, я хочу обнять тебя, забрать, прижать к себе, но ты всегда убегаешь. И я больше не могу тебя найти. Это я оставила тебя там. Я думала, из-за тебя они не любят меня; я не знала, что они никого не любят.

Ребекка посмотрела на спящего брата через пелену набегающих слёз. Он был каким-то расплывчатым и далёким, будто опять уходил от неё. Она закрыла глаза, вытерла мокрые щёки – и вот он опять перед ней, мирно спит, даже не слыша её.

– Мы живём в своих кошмарах, Жоэль, каждый в своём. – Она убрала волосы с лица спящего брата. – Как хорошо, что ты не видишь снов…

Жоэль всегда мирно спал; ей казалось, он так отдыхал во сне. Глаза его не шевелились под веками, дыхание было ровным, лицо спокойное-спокойное… Да, ей казалось, что он счастлив. Словно отдыхал от жизни, от себя самого, запертого в этом теле, убитого заживо, убитого ею. Ребекка отвернулась, закрыла лицо руками. Ей так нравилось смотреть на Жоэля, ей так больно было на него смотреть…

Ребекка вдруг посмотрела на подол своего платья – новое. Вчера она была в другом… Ах да, Люсинда сняла его вечером, когда её принесли домой. От вчерашнего дня почти ничего не осталось, Ребекка не помнила лица напавшего. В тот момент ей казалось, что это даже хорошо, если её убьют, но крик о помощи вырвался как-то внезапно, сам собой, в ту секунду, когда он стал лезть ей под платье. Так умереть она не могла. Она сама решит как. Ребекка встала с кровати Жоэля, осторожно и тихо, чтобы тот не проснулся, и пошла к письменному столу.

Никогда ещё Ирен Лоран не вставала так рано. Она зажгла почерневшую от копоти лампу – огонёк вздрогнул и осветил полкомнаты. За окнами уже всходил рассвет, но мадам Лоран ненавидела бьющее в глаза солнце, потому и закрывала всё плотными шторами, ни на миллиметр не пропускавшими свет.

Ирен не верила больше доктору: тот порошок, что он ей дал, на Фабьена никак не действовал и уже подходил к концу. От него Фабьену не становилось хуже – он всегда был одинаково пьян, и то, что можно было принять за недомогание, оказывалось обычным похмельем. Месяц назад ей показалось, что он наконец-таки помер; она даже успела написать записку гробовщику в город и отправить за ним Юбера. Тот же успел поплакать и осушить наполовину выпитую бутылку виски, что стояла рядом с кроватью покойного. Но муж её был всего лишь мертвецки пьян – настолько, что доктор не сразу смог прощупать его пульс. Когда же они собрались возле почившего, Фабьен так смачно чихнул, что чуть не уморил гробовщика, пенсне которого вылетело из глаза, а линейка, коей он измерял тело, с грохотом упала на пол. Тогда им пришлось откачивать гробовщика и с извинениями отвозить его обратно в город. Тот сказал, что если месье умрёт ещё раз, пусть обратятся в другое похоронное бюро.

Больше Ирен не могла надеяться на случай или на пилюли доктора, на которых даже никаких обозначений нет, да и Фабьен стал выглядеть лучше – может, этот доктор рассказал ему всё, а ей, Ирен, выдал пустышку или, того хуже, какие-нибудь витамины? От мысли, что ей придётся прожить с мужем до конца его дней или, не дай боже, до конца своих дней, мадам Лоран становилось дурно. Вчера, когда доктор принёс Ребекку в комнату, Ирен прошмыгнула в его кабинет и украла из саквояжа пару флакончиков с морфием.

Ребекка подошла к письменному столу, остановилась, упёрлась в него руками, оглянулась на мирно спящего брата, открыла ящик и достала нож для бумаг; его будет достаточно для того, чтобы покончить с этим. Толстое лезвие уже не было таким толстым, а края – неудобно тупыми: неделю назад она украла с кухни камень для заточки и каждый вечер правила нож.

Храп Фабьена разносился по комнате. Воздух здесь был спёртый, густой, отдавал резким запахом пота и перегара – этот параноик почти не открывал окна. От духоты мадам Лоран чуть не стало дурно. Как хорошо, что они уже давно не спали вместе, думала Ирен. Она подошла к окну и открыла его. Яркое утро ослепило её; она зажмурилась, отвернулась и подошла к Фабьену. Стояла над мужем с двумя открытыми флаконами морфия и всё не решалась налить их в бутылку с недопитым виски.

В коридоре послышались чьи-то шаги – уверенные, неспешные, твёрдые. Это доктор, поняла она, и спрятала пузырьки в декольте.

Он узнал, он обнаружил пропажу, взволновалась Ирен, но она не отдаст их ему; сделает вид, что не в курсе. Не для того она столько лет промучилась с этим пьянчугой, с этим убийцей своего мальчика, чтобы не смочь отомстить. Шаги прошли мимо. Ирен выдохнула, подождала ещё немного, достала из декольте морфий, подняла с пола начатую бутылку и пошла к столу.

Ребекка смотрела на Жоэля. Из-за подступивших слёз она опять не видела ничего, кроме блестящего небольшого ножа с красивой фигурной ручкой. Сжала рукоятку так сильно, что холодный металл потеплел в её горячих ладонях. Ничего, ещё немного, и она тоже станет холодной, как и эта резная рукоять. Рука Ребекки, до этого твёрдая и сильная, предательски дрожала. Бекки медленно подносила нож к горлу, молча глотая слёзы, стараясь не разбудить Жоэля…

– Вы здесь, Ребекка?

Она обернулась и спрятала нож за спину.

– Почему вы не у себя? – Доктор заглянул в комнату.

– Я навестила брата.

– Вы плакали?

Бекки осторожно, чтобы доктор ничего не понял, положила нож на стол.

– Нет.

– Ребекка, – он подошёл к ней, – успокойтесь. Я осмотрел вас вчера. С вами всё хорошо.

– Да? – Ей было всё равно.

– Этот негодяй, что напал на вас, ничего не успел сделать.

– Я знаю, – пролепетала Ребекка.

– Понимаю, вы шокированы, и это нормально…

– Пожалуйста, месье Бёрк, я не хочу об этом говорить.

– Понимаю, – доктор понимающе закивал.

– Я хочу побыть одна.

Он посмотрел на Жоэля.

– Как мальчик?

– Всё хорошо.

– Я оставлю вас, но ненадолго, – доктор пошёл к двери. – Кстати, вы не видели мои записи? Листы, такие пожелтевшие листы…

– Нет, я ничего не видела, месье Бёрк.

– Странно, очень странно… – Доктор окинул напряжённым взглядом комнату. – Не обыскивать же мне весь дом… – Остановился в дверях. – Вы уверены, что всё хорошо?

– Да, доктор.

– Вы принимаете успокоительное, которое я вам выписал?

– Принимаю, – Ребекка кивнула.

– После вчерашнего, я думаю, можно будет удвоить дозу.

– Хорошо, – согласилась она.

Доктор вышел, не закрыв дверь.

– Я же точно помню, что оставлял их в чемодане… – Его голос удалялся от Ребекки. – Не могли же они испариться?

Она подождала, пока шаги его стихнут, подбежала к двери и закрыла её. Взяла стул и подперла им дверную ручку.

Нужно было действовать быстро – невозможно медлить со смертью. Ребекка взяла нож. Ждать больше было нельзя – если она умрёт, ничего не изменится, никто этого не заметит… ну, может быть, только их конюх – он так яростно её защищал. «Бедный Юбер, – вздохнула Ребекка, – он опять будет плакать…» Поднесла нож к горлу, лезвие впилось в кожу, вены набухли. Ребекка изо всех сил сжала рукоять…

Ирен открыла бутылку – запах виски резанул по носу.

– Какое же дрянство, – поморщилась она.

Виски пах Фабьеном. Казалось, его самого выжали в эту бутылку, со всем его запахом пота и перегара.

Ирен открыла один пузырёк с морфием, поднесла его к стеклянному горлышку и вылила всё без остатка; следом – второй. Оглянулась на мужа и встряхнула содержимое.

– Твоё здоровье, дорогой, – улыбнулась она.

Поднесла виски на свет. Ничто не выдавало содеянного.

Вдруг кто-то свистнул под самым окном. Ирен вздрогнула, бутылка выскользнула у неё из рук и разбилась об пол.

– Эй, Фабьен! – кричал прокуренный голос. – Просыпайся, чёртов ублюдок! Смотри, кто у меня здесь!

Свежее снадобье медленно растекалось по полу.

– Вставай, мешок дерьма! – За окном свистнули ещё раз.

Фабьен подпрыгнул на кровати, не удержал своё грузное тело и свалился с неё.

– Что происходит? – Он лежал на полу, потирая ушибленный копчик и ошалело смотрел на Ирен.

Она смотрела на разбитую бутылку и не могла проронить ни слова.

33 глава

– Что ты имел в виду, когда говорил о продолжении эксперимента?

Марк Перро, учредитель крупнейшей фармацевтической компании, заправлял салфетку за ворот своей белоснежной рубашки. «Ресторан «Де Риззотт» – лучшие моменты с нами», – гласил рекламный слоган на каждой такой салфетке.

– А то, что эксперимент не закончен, Перро, я продолжаю работать. – Доктор Бёрк накрутил на вилку спагетти. – И результат, скажу я тебе…

– Результат? – удивлённо посмотрел на него собеседник.

– А ты думал, я стою на месте?

– Я уже боюсь что-либо думать, Бёрк. Разве комиссия не дала тебе понять, что им нужны реальные результаты?

– А о чём мы, по-твоему, сейчас говорим?

– Ты хочешь сказать… – Глаза месье Перро округлились.

– Да, я работаю с ребёнком, Перро, с мальчиком, больным параличом, и уже могу говорить о положительной динамике лечения, кривая которой стремительно идёт вверх. – Андре Бёрк огляделся по сторонам и наклонился к Перро через стол так, что его галстук чуть не угодил в соус. – Ещё каких-то пару месяцев, и я смогу предъявить тебе результаты лечения, а после мы сможем предъявить их вместе.

– Не понял… – Кусок ягнёнка встал поперёк горла месье Перро. – Как это мы? – он закашлялся.

– Ты же давал мне «добро»…

– На исследование, я давал тебе «добро» на исследование, Андре, а не на эксперимент над человеком.

– О чём ты говоришь, какой эксперимент? Я лечу этого ребёнка!

– Лечишь… – он прожёвывал, – чёрт, какой идиот так жарит мясо… Ладно, и где ты взял этого пацана?

– Как это относится к делу?

– Как относится к делу? – Он вытаращил на него и без того удивлённые глаза. – Всё это время ты работал с нашей компанией…

– И ваша компания завернула мою работу.

– Мы приостановили…

– Вам нужны были реальные результаты.

– И мы понимали, что их невозможно добиться; твои компоненты слишком…

– Но я добился, Перро, я же добился!

– Где ты взял ребёнка, Андре?

– Что ты пристал к этому ребёнку?

– Ты до сих пор числишься у нас, Бёрк, как внештатный сотрудник, мы проработали с тобой несколько лет…

– Которые вы смыли в унитаз!

– Иногда некоторые проекты замораживаются до лучших времён.

– Которые не наступают.

– Это уже не нам решать. Ты… – Он посмотрел на Бёрка, потом по сторонам, потом снова на Бёрка и перешёл на шёпот: – Ты же не похитил этого ребёнка, верно?

– Ты меня совсем за психа держишь? – крикнул Андре так, что взгляды всех посетителей и официантов теперь были устремлены на них.

– Тише ты, тише… я не сказал, что ты псих; я лишь спросил, где ты взял ребёнка.

– Мы его усыновили.

– Мы?

– Да, я женат.

– Женат?

– А что в этом такого, не ожидал?

– Я уже и не знаю, чего ожидать, Андре… Послушай, прошу тебя: что бы ты ни делал, какие бы статьи ни писал, не упоминай имя нашей компании.

– Ты хоть слышишь, что я тебе говорю? Эксперимент удался!

– Над ребёнком?

– Не важно.

– Не важно?!

– Совсем!

– А до того как ты его усыновил, Андре, он уже был болен, не так ли?

– Я, по-твоему, совсем идиот? – Андре встал из-за стола.

– Но ты же калечил мышей, – Перро говорил шёпотом.

– Но это же человек!

– То есть ты видишь разницу?

– Да пошёл ты!.. – Андре кинул деньги на стол и вышел из ресторана, хлопнув дверью.

Доктор Бёрк разминал стопы Жоэля. Мальчик сидел неподвижно, всё так же смотря в никуда. Прошло уже две недели, как ему не давали лекарства, а состояние его не улучшалось. Прошлой ночью он встал с постели и пошёл. «Лунатизм, – понял Бёрк, – нарушение работы мозга». Часть мозга мальчика спала, а часть бодрствовала, потому он и начал ходить по ночам. «Но кто его знает, – размышлял доктор Бёрк, – может, он и раньше это делал, просто они не знали об этом. Разве в больничной карте всё напишут?» Пару раз он слышал, как Жоэль что-то бормотал; он думал, к ребёнку вернулась речь, но это бормотание так и осталось бессвязным, не имеющим с реальностью ничего общего. Реальности Жоэль не замечал, совсем. Ни Андре, ни Элен мальчик не видел. Как он теперь покажет его сообществу? И зачем только рассказал всё этому Перро… Надо было дождаться конца эксперимента, надо было убедиться, что состояние мальчика входит в норму. Если этот Марк заявится к нему, если увидит ребёнка… Хотя можно сказать, что так оно и было, что ребёнок таким и был…

Андре услышал какие-то странные звуки с улицы.

«Но всё есть в больничной карте, – продолжал он говорить сам с собой. – Они поднимут дело ребёнка и поймут, что он был психически здоров. А дневник записей?» Андре отошёл от Жоэля. Дневник записей… надо будет потом спрятать и его.

Входная дверь дома открылась и тут же захлопнулась, на миг занеся с собой гулкий шум и непонятное щёлканье. Быстрое цоканье женских туфель. В комнату влетела Элен.

– Что такое? – не понял он.

Вид у неё был взъерошенный, причёска съехала набок, шарф развязался и свободно болтался на шее. Элен расстёгивала плащ, не успев раздеться в прихожей.

– Ты скажешь, наконец, что происходит? – не выдержал Андре.

– Там, там… – Она задыхалась.

– Да говори же!

– Там репортёры, – еле выговорила Элен.

Бёрк смотрел на неё и не верил своим ушам. Он подбежал к окну и встал за занавеской. Немного отодвинув плотный тюль, увидел толпу людей с камерами, микрофонами и блокнотами. Они, как саранча, облепили его дом, топчась на ровной лужайке, расставляя камеры, выбирая вид. Кто-то уже вёл прямое включение.

– Откуда они взялись? – бормотал Андре.

В комнате затрещал телефон.

Элен вздрогнула; доктор застыл на мгновение, но быстро пришёл в себя.

– Не подходи, – взмолилась Элен и села рядом с ребёнком.

– Мне теперь и телефона бояться?

Андре подошёл к тумбе, подождал пару секунд, выдохнул, снял трубку и медленно поднёс её к уху.

– Алло, Андре? – кричали на том конце провода, – Андре, это декан Маршаль; какого чёрта там у тебя происходит? Включи двадцать пятый канал.

– У меня нет телевизора, – еле выговорил Андре.

– Ты повсюду, на всех новостных каналах, и наш факультет, чёрт возьми, и этот Марк Перро…

– Перро?

– Да, вон его рожа заняла пол-экрана… Он говорит, что компания сразу же расторгла с тобой контракт после того, как узнала о твоём эксперименте над каким-то ребёнком. Ты и правда похитил ребёнка?

Элен выбежала из комнаты.

– Это бред, – кричал в трубку Андре, – полнейший бред!

– Хорошо, что ты успел от нас уйти, Бёрк, – раздалось на том конце.

Андре повесил трубку.

В соседней комнате трещал камин. Мальчик всё ещё сидел неподвижно.

– Элен, – крикнул Андре, – ты где?

– Сейчас приду, – услышал он голос жены.

– Надо что-то делать, что-то делать… – Он метался по комнате.

Бёрк пошёл к двери.

– Ты куда? – догнала его Элен, от неё пахло дымом.

– Я выйду к этим стервятникам, выйду и скажу им, что это всё бред, происки конкурентов, больная фантазия Марка Перро.

– Нет, не надо, давай подождём…

– Подождём чего? Пока они снесут дверь и полезут в окна?

– Но не будут же вечно они здесь стоять?

– Я должен работать, Элен, они мне мешают! Или мне теперь и из дома не выйти?

Элен опустила глаза. Она знала, что это конец.

Только Андре открыл дверь, как мощная волна репортёрского гула поглотила его. Репортёры прихлынули к двери, тесня и толкая друг друга, тыча в лицо Бёрку чёрными объективами и мохнатыми микрофонами.

– Доктор Бёрк, – раздавалось со всех сторон, – скажите, это правда, что вы открыли инновационный препарат для нормализации работы центральной нервной системы?

– На ком вы его испытываете, месье Бёрк?

– К нам поступила информация, что вы усыновили ребенка…

– Вы усыновили ребёнка для этих целей, доктор Бёрк? Почему вы молчите? Скажите что-нибудь…

– Скажите что-нибудь, месье Бёрк…

– Ребёнок сейчас с вами?

– Где вы проводите лечение? Дома? Это безопасно?

– Вас поэтому уволили из института?

Вспышки фотокамер ослепили Андре. Между снующими лицами репортёров ему померещилось одно знакомое.

– Перро, – прошептал Бёрк, – чёртов ублюдок…

Он попятился назад; репортёры теснили его к двери.

– Это частная собственность, – только успел крикнуть он, но кто-то уже задел его микрофоном. – Отойдите, – отмахивался Андре от свисавшей над ним аппаратуры. – Отойдите, иначе я вызову полицию!

– А органы знают, чем вы занимаетесь, месье Бёрк?.. Это законно?

– У вас есть лицензия врача?

Андре казалось, что он сходит с ума; голоса слились воедино, в один большой жужжащий пчелиный рой и нависли над ним. Он переступил порог своего дома и закрыл дверь. В окна все ещё заглядывали репортёры. Бёрк пробежался по дому, закрывая все шторы.

Элен сидела в комнате Жоэля и ждала.

– Сегодня ночью уедем, – сказал Андре, зайдя к ним.

– В самую ночь? – испугалась Элен.

– Не знаю. Как только они уйдут… может, под утро.

– Но куда мы…

– Я ничего не знаю, Элен. Нужно избавиться от ребёнка.

– Избавиться? – Она закрыла уши Жоэлю, – Что ты такое говоришь!

– Господи, да успокойся ты! Нужно придумать, где его оставить. Со мной он поехать не сможет. – Месье Бёрк бегал по дому, что-то ища.

– С тобой? А как же я?

Доктор взял медицинский саквояж и стал складывать в него все оставшиеся образцы лекарства.

– Они вскроют дом, найдут препараты, узнают рецептуру, – бормотал он.

– Тебя только это волнует? – задыхалась Элен.

– Нет, правильно, не только это; нужно собирать чемоданы. Займись, быстрее-быстрее, – подгонял он её.

Элен встала с кровати мальчика и пошла в свою спальню. Достала из-под кровати большой чемодан, тот самый, с которым она приехала к Андре, и стала складывать в него вещи, не замечая, что собирала всё, что попадалось ей под руку.

– А как же Жоэль? – крикнула она из спальни, только сейчас понимая, в какой кошмар попала.

– Не волнуйся, я вернусь за ним, – крикнул он.

– Вернёшься… а как же я?

– Пожалуйста, – Андре зашёл к ней в комнату, – ты можешь думать не только о себе, Элен? Чёрт, – он оглядывался по сторонам, – ты не видела мои записи, мои дневниковые записи, они лежали на столе… Ты не видела их, Элен?

– Не видела. Мне нужно собрать Жоэля, – сказала она и вышла из комнаты.

34 глава

Ребекка выронила нож. Небольшой порез на пульсирующей шее наполнился кровью.

Этот голос…

– Я жду тебя, Фабьен! Пора платить по счетам!

Она знала его – это он напал на неё в лесу.

Дикий свист разбудил Жоэля. Мальчик открыл глаза, посмотрел на Ребекку, потом на пол, на нож, опять на Ребекку.

Она закрыла порез рукой и подбежала к брату. Это были другие глаза – умные, живые, как и в тот день, в тот единственный раз, когда он проснулся в истерике и выкручивал всё своё тело, пока доктор не успокоил его. Жоэль смотрел на сестру; губы его шевелились, но не издали ни звука.

– Прости меня! – крикнула Бекки и упала брату на грудь.

Он прижался к ней щекой – или ей так показалось; он был рядом, здесь, в этой комнате. Ребекка ещё раз взглянула на него осторожно, боясь спугнуть то хрупкое, но живое, что было сейчас в нём. Взгляд его не блуждал по комнате, не проходил сквозь предметы; он смотрел на неё, будто зная, что происходит с ней.

Под окнами раздался выстрел.

Ребекка замерла.

Жоэль посмотрел в сторону окна.

– Ты тоже слышишь, Жоэль? Ты слышишь? – Она схватила его за обе щёки. – Лежи спокойно, я сейчас…

Жоэль заволновался, схватился за простыню, потом за её руку – он впервые взял её руку. Ребекка поцеловала его тонкую ладонь, накрыла мальчика одеялом, встала с колен и осторожно пошла к окну.

Фабьен дополз на карачках до Ирен, схватился одной рукой за занавеску, другой – за стол и, приподняв себя, прильнул к стене у подоконника. Ирен даже не сдвинулась с места. Кто бы там ни стрелял, если он убьёт её сейчас, это будет куда лучше, чем прожить остаток жизни с Фабьеном.

– Отойди от окна, Ирен, – махал на неё Фабьен, – это бандиты, они выследили меня…

– Кому ты нужен, Фабьен! – Ирен оттолкнула от себя трясущиеся руки мужа, подняла занавески и высунулась в окно.

– Доброе утро, мадам Лоран!

Под самыми окнами, у порога их дома, стоял небольшой коренастый человек, он снял шляпу и поклонился Ирен.

Рядом с ним был другой – здоровяк.

Возле них на коленях стоял Юбер; к его затылку было прижато дуло пистолета.

– Смотрите, кого я нашёл в конюшне! – кричал низкорослый. – Я хотел пристрелить его сразу, но подумал, что вы тоже захотите на это посмотреть.

– Кто там у них? – шептал из-под шторы Фабьен. – Это что? Ты разбила мой виски?

– Они притащили Юбера и угрожают вышибить ему мозги, – сказала Ирен и как ни в чём не бывало развернулась и пошла от окна.

– Куда ты? – шептал Фабьен, поспевая за ней, стараясь не наступать на стёкла.

– Пойду приму ванну, сегодня ужасное утро.

– Но они же убьют его, – Фабьен с ужасом смотрел на неё.

– Ничем не могу помочь. – Ирен медленно доставала шпильки из причёски, распуская стянутые волосы.

– А может, и не убьют, – размышлял Фабьен, – может, это всё один дешёвый спектакль…

– Убьют не убьют, – Ирен подходила к двери, – какая теперь разница… Люсинда, где тебя носит? Набери мне ванну! – крикнула она в коридор.

Ещё один выстрел разбудил лес: поднялся ветер, зашелестели последними листьями деревья, недовольные крики птиц смешались с голосами людей.

– Отдавай долги, Фабьен! – крикнули снова.

– Долги? Какие ещё долги? – Ирен обернулась на мужа. – Не смей ему ничего отдавать! – Зевнула. – Этот вонючий конюх того не стоит.

– Ты проиграл весь дом и все свои земли, – кричал прокуренный голос. – Мне нужны документы, Фабьен, тащи их сюда!

– Что он сказал? – спросила Ирен. – Ты всё проиграл? – Она медленно подходила к мужу, не сводя с него острого взгляда.

Жену Фабьен боялся не меньше, чем тех двоих.

– Они убьют Юбера! – В комнату вбежала Люсинда.

– Ты слышала это, Люсинда? – сказала мадам Лоран. – Фабьен проиграл всё! У тебя нет больше дома. У нас его больше нет.

– Это бред, полнейший бред… – Фабьен трясся. – Я был не в том состоянии, они воспользовались мною, моим плохим самочувствием…

– Ты всю жизнь не в том состоянии, Фабьен! Чем тут было пользоваться? Тебя же любой дурак может одурачить!

– Они убьют его, убьют! – кричала Люсинда.

Ирен закрыла уши.

– Ради бога, Люсинда, перестань вопить! Ну, убьют и убьют…

– Да как же так можно, мадам… – Она разрыдалась.

– Да успокойтесь вы! – затараторил Фабьен. – Вы ничего не понимаете! Юбер – подставная утка, он вместе с ними… Они его не убьют!

За окном раздался выстрел.

– Выходи, старый урод! Иначе я вышибу ему мозги!

– Пойдёмте же скорее! – Люсинда тряслась всем телом, порываясь бежать вниз.

– Мне совершенно всё равно, убьют они его или нет, – ворчала Ирен, спускаясь по лестнице. – Лошадь уже сбежала, зачем нам Юбер…

– Что происходит? – Из кабинета вышел доктор.

– Это спектакль, – замахал на него Фабьен. – Они хотят напугать меня, хотят, чтобы я сдался, чтобы я пошёл у них на поводу, но меня ничем не проймёшь! Не на того напали! Не на того…

– Ты полз до окна, как побитая собака, Фабьен! – Ирен покосилась на него. – Ты чуть не помер со страха.

– Я не мог встать из-за больной спины!

– Давай, Люсинда, открывай уже дверь, – приказала Ирен.

– Он убьёт его, убьёт… – лепетала Люсинда, нервно щёлкая тугими замками.

– Я говорю тебе, они в сговоре, – шептал Фабьен. – Вот увидишь, он выстрелит и промахнётся специально.

– Может, он промахнется и попадет в тебя? – Ирен ухмыльнулась.

– Только после вас, дорогая, – пропустил он жену вперёд.

К затылку Юбера был приставлен пистолет.

– Доброе утро, мадам Лоран! – крикнул незнакомец.

– Что вам нужно? – спросила Ирен, совершенно спокойно выйдя из дома.

– Ваш муж проиграл мне всё.

– В карты? Разве это серьёзно?

– Всё, что связано со мной, мадам, всё серьёзно. Да, Фабьен?

Фабьен показался из-за спины жены.

– Он ничего не подпишет! – крикнула Ирен.

– Не подпишу, – поддакнул Фабьен.

– Вы можете идти туда, откуда пришли, – сказала она. – Да, идите-идите, ко всем этим, как их там… чертям.

– Я убью его, Фабьен!

Люсинда залилась слезами.

– Он его не убьёт, – шептал месье Лоран, – это всё бред, а он – обычный шулер.

– Я считаю до трёх, Фабьен; неси бумаги на дом!

– Вы же не убьёте его на самом деле? – спросила Ирен.

– Я, по-вашему, в игры играю, мадам? Я – человек слова. – Раз… – начал он. – Ты уже должен бежать в дом к своему сейфу, Фабьен…

– Не двигайся с места, – процедила сквозь зубы Ирен.

– Мамочки!.. – завопила Люсинда.

– Два… – Он взвёл курок. – Ты не веришь мне, Фабьен?

– Пожалуйста, месье Лоран, ради бога… – Служанка вцепилась в руку месье Лорана.

– Это всё блеф, карточный блеф… – Лоб Фабьена покрылся потом.

– Три!

Пистолет выстрелил. Юбер вздрогнул, взгляд его застыл, он покачнулся и рухнул на землю вниз лицом. Из затылка по шее стекала алая кровь.

– Не может быть, – лепетал Фабьен, – этого не может быть…

– Ты следующий! – Человек указал на него пистолетом. – В другой раз я не дам вам и трёх секунд!

Повозка уже давно скрылась где-то в лесу, оставляя от себя лишь далёкие перекаты уезжающих колёс. Поднятая ею пыль улеглась на дороге, а Фабьен так и не мог подойти к трупу Юбера. Люсинда сидела на крыльце дома, плача уже не в голос, а лишь изредка постанывая. Мадам Лоран, постояв немного, ушла в дом. Доктор, выбежав на крик Люсинды, приложил три пальца к запястью Юбера и зафиксировал смерть.

Уткнувшись лицом в прозрачный тюль, на втором этаже дома рыдала Ребекка.

– Нужно занести его в дом, – сказал доктор.

– Нет, никаких трупов в моём доме, – показалась из двери Ирен. – Возьмите какую-нибудь тележку и отвезите его на кладбище, подальше отсюда.

В конюшне помимо тележки нашлись и несколько деревянных ящиков – в них раньше Юбер привозил продукты из города. Выбрав более подходящий, они решили положить конюха в него.

– Не думаю, что он поместится, – сказал Фабьен, когда наконец отошёл от шока.

– Если согнуть ноги в коленях, то вполне, – прикинул доктор.

Юбера взгромоздили на низкую садовую тележку – раньше в ней вывозили засохший навоз; теперь от неё пахло лишь сеном. Длинные ноги и руки конюха волочились по лесной дороге, цепляя колючие, раздирающие кожу кусты, и, как ни складывала их на груди Люсинда, они всё равно норовили упасть.

Через лысые ветви и заросли трав пробивался туманный свет. Призрачные лучи холодного солнца медленно скользили по земле, по спинам идущих, по лицу Юбера.

Люсинда с Ребеккой толкали телегу; доктор с Фабьеном несли импровизированный гроб, в котором металлическим скрежетом гремели штыки лопат. Доктор набрал воздуха в грудь, решаясь что-то сказать, но потом медленно выпустил этот воздух, так и не сказав ничего. Люсинда опять зашмыгала носом, Фабьен потупил взгляд. Лес вскоре поредел, и чем дальше они шли, тем ближе казался небольшой пригорок примятой пожелтевшей травы. Фабьен с доктором затащили на холм деревянный ящик, после доктор спустился за Юбером, вскинул его на себя и поднял наверх. Месье Лоран мучился с подступившей одышкой, с больной спиной и бьющей по темени совестью. Причитания плачущей Люсинды до сих пор стояли в ушах.

До кладбища было недалеко. Уже виднелись беловатые столбики и лысые протоптанные тропинки меж них. Тележку оставили возле забора; хотели оставить и Фабьена, но тот настоял на своем присутствии. Свистя и отхаркивая подступающий кашель, он тихо плёлся за всеми. Найдя пустой квадрат ровной земли, точно такой, каким был и сам ящик, доктор всадил лопату и начал копать. Долго вскапывал он жёсткую землю – она не поддавалась, не спешила принимать Юбера в себя. Фабьен прислонился к дереву и медленно сполз по шершавой коре, усевшись на холодную землю. Доктор выкопал уже половину могилы, временами останавливаясь отдохнуть.

– Может, я?.. – Фабьен приподнялся и пошёл за второй лопатой.

Пользы от него было немного – прыгнуть в могилу он не мог, поэтому всю работу, как и раньше, делал за него доктор. Месье Лоран лишь убирал землю с краёв, чтобы она не сыпалась вниз. Через полчаса всё было кончено. Ящик вошёл почти ровно. Юбера спустили в него, положили на спину, скрестили ему руки, согнули в коленях ноги. Земля засыпала деревянную крышку, постепенно хороня её под собой. Девушки плакали, доктор вытирал жгучий пот, Фабьен никак не мог разогнуть спину. Так и плёлся потом за всеми, согнутый пополам.

35 глава

Люсинда ещё раз проверила дверь и все замки. Месяц назад Юбер установил новый. Хозяин так нервничал, что пришлось съездить в город и купить ещё одну задвижку. Как они теперь без Юбера? Тусклый свет керосиновой лампы дрожал в тёмной передней, Люсинда не поднимала головы.

Хозяева разошлись по своим спальням и, наверное, уже видели третий сон, а она всё ходила по дому и никак не могла заснуть. Ей казалось, не отпусти она сейчас этот день, не перейди в другой, так всё ещё можно будет вернуть. Вот сейчас постучится Юбер и скажет, что этого не было. Ничего не было. Что никто в него не стрелял, что не истекал он кровью и не тащили они его тело через этот проклятый лес. Пройдёт на кухню и сядет за стол в грязных ботинках, воняя конюшней. Придёт месье Лоран и начнёт на него кричать. А Юбер рассмеётся, как раньше, прямо ему в лицо… Люсинда растёрла ладонью грудь; что-то щемящее засело меж рёбер и тянуло вниз. Она сдавила подступающие рыдания и, спотыкаясь на каждом шагу, не чувствуя пола, не видя стен, пошла к себе, в свою каморку.

Нет, всё это было… И выстрел, и деревянный ящик, и засыпающая его земля. Чёрная, холодная земля. И молчание, такое же холодное… никто не сказал ни слова на обратном пути. Люсинда вздрогнула, сняла с плеч вязаную кофту, сбросила тапки и залезла под одеяло.

– Спи спокойно, Юбер, – сказала она и накрылась с головой.

Фабьен стоял у окна своей спальни и смотрел в полнолунное небо, в лес, пугающий завывающим стоном, будто ветры спутались в кронах и никак не могли разойтись. Чёрные пятна сидели на ветках, гнездовались перед зимой. Предзимний пронзающий холод пробрал его до костей. «Отчего же так холодно?» – думал Фабьен. Он накинул махровый халат, но от того продрог ещё больше.

– Ты зачем меня выгнал, Фабьен? – послышалось за спиной.

Месье Лоран обернулся – никого.

– Юбер? – спросил он. – Юбер, дорогой, это ты?

Никто ему не ответил. Он зажёг почерневшую лампу – в дверях стояла сутулая тень. Месье Лоран смотрел на неё, на тень, что стала Юбером; потянулся к ней, но тут же отпрянул. Стыд и ярость сковали горло.

– Я же не знал, Юбер, – мямлил месье Лоран; он достал белый платок и высморкал в него всё, что было. – Если б я знал, если б знал, что всё так случится… Я думал, он блефует, все так думали. Я не хотел тебя хоронить.

Тень сгорбилась, затряслась и потёрла нос. Фабьен выключил лампу; тень его тоже исчезла, как и голос Юбера, что говорил в нём.

Он скрипнул кроватью, снял белые гольфы и провалился в давнишний след перин. Лицо Юбера перед казнью никак не выходило у него из головы. Конюх смотрел на Фабьена, будто вопрошая, за что тот так с ним. Не за то ли, что он принёс Ребекку, не за то ли, что нашёл полумёртвого Жоэля, а потом мчался за противоядием в город, не за то ли, что спас его самого… Фабьен зарылся лицом в подушку и задрожал всем своим грузным телом. Он стонал и вздыхал, сотрясаясь от плача, переходившего в смех, и так по кругу. Сердце старика защемило, свело судорогой руку; он схватился за горло и обомлел… Перед ним – вот таким, каким был, маленьким и беззащитным – стоял прежний Жоэль. В тех же шортах, в той же рубашке, с той же светлой улыбкой на безгрешном лице. Он потянулся к Фабьену и тихо дотронулся до него.

– Ты не виноват, – сказал мальчик и погладил отца по щеке, – не плачь.

Фабьен закрыл от страха глаза, вытер слёзы, а когда вновь открыл, не увидел уже никого.

Ребекка стояла у постели Жоэля и смотрела на брата. Тот спал так спокойно, будто ничего не тревожило его. В тот день, когда несчастный Юбер принёс мальчика, она сама возвращалась в лес. Выбежала из дома через час после того, как вернулась. Ходила по комнате, смотрела в окно, но сколько ни вглядывалась в эту темень ветвей, Жоэль не возвращался. Тогда Ребекка вышла из дома так же незаметно, как и в первый раз; на неё никто не смотрел. Она побежала в лес, к тому самому месту, к тому кусту высокого папоротника, в который завела брата, но Жоэля там уже не было. Его не было и в ста метрах от него, его не было ни за одним деревом, ни в каких зарослях, он не откликался, не издал ни звука, он будто исчез. Около двух часов Ребекка бродила по лесу, ноги её еле плелись. Когда же она вернулась обратно, в доме уже была паника. Ирен кричала и звала Жоэля, поднялась наверх, потом прибежал Юбер… Всё было как в тумане. Ребекка только плакала и плакала, боясь признаться, в какой стороне проклятого леса оставила его. Если б не Юбер, может, она и не увидела бы больше брата.

Было уже далеко за полночь, когда Ребекка оторвала себя от мучительных, разрывающих память воспоминаний. Она припала к постели Жоэля, положила голову ему на грудь и тяжело вздохнула. Жоэль вздрогнул и открыл глаза. Ребекка включила лампу и посмотрела на брата. Ей показалось, что он смотрел на неё каким-то детским, но осмысленным взглядом. Ребекка погладила его по волосам.

– Жоэль, – произнесла она дрожащим шёпотом, – Жоэль, ты слышишь меня?

Мальчик моргнул так, как не моргал раньше – долго, с паузой, – и, казалось, даже улыбнулся. Да, он улыбался уголками губ, а после моргнул ей снова. Ребекка вскрикнула и закрыла рот рукой. Только бы не спугнуть… «Только не напугай его», – заклинала она себя, гладя брата по рукам, целуя его горящие щёки.

– Ты вернулся, вернулся, – шептала Ребекка. – Прости меня, Жоэль, это я виновата во всём.

В темноте полуночной комнаты нервно дрожал фитиль, играя замысловатыми тенями на высоком потолке.

– Я никому не скажу, – еле слышно сказал Жоэль.

Ирен Лоран не считала себя виноватой в смерти Юбера.

– Этот конюх сам виноват, – ворочалась она в измятой постели. – Никто не просил его гулять в лесу. Во всём виноват Фабьен, как и тогда с Жоэлем, во всём был виноват только он.

Перед сном Ирен хотела заглянуть к сыну, но так и не зашла. Она редко к нему заходила – только в те разы, когда он кричал; немного было таких дней. Жоэль напоминал ей о страшном, возвращая в тот вечер, в тот день, который она пыталась забыть. Ирен смотрела в пустую стену, в ветвистые тёмные тени на ней; они шевелились, сплетаясь ветвями, пугая и будто зовя за собой. Уже хотела погасить трескучую лампу, как тёмная стена перед ней разверзлась, показав и людей, и залу, и былую роскошь тех дней. Вальс играл переливистыми минорами, люстры – огнями, люди – ужимками перетянутых тел.

– Какой у него слух, – сказала старая тётка Кларис, когда Жоэль вышел из-за фортепиано.

– На него вся надежда… – Ирен любовалась сыном.

– И в кого он такой одарённый?

– Всё в меня, Кларис, всё в меня…

Жоэль подошёл к матери и взял её за руку.

– Что такое, mon cher? – не опуская на сына взгляда, спросила Ирен.

– Я хочу поиграть, а мне не с кем… – сказал он.

– Ох, кому же нужны эти детские игры, мой мальчик… – Старая тётка Кларис направила на него пенсне. – Вам нужно учить нотную грамоту, мой дорогой, вам нужно больше заниматься.

– Я и так всё могу, – надулся Жоэль.

– Ах, дети, – засмеялась Кларис, – как они милы и наивны…

– Но мне скучно, – он топнул ножкой.

– Иди к отцу, – Ирен отпустила его руку, – он где-то там, – она указала бокалом наверх, – где-то там у себя.

Мальчик отпустил руку матери, постоял ещё немного и ушёл.

– …Нет! – закричала Ирен и закрыла лицо руками.

Зала вновь стала стеной, заточив в себе и гостей, и Жоэля, и тот бесконечный день.

Люсинда уже засыпала, когда услышала невнятное ржание, быстрое цоканье и скрип колёс. Кто-то был возле дома, кто-то приехал к ним.

«Это опять они, – поняла Люсинда. – Они не успокоятся, пока не получат дом. – Она встала с кровати. – Им мало смерти Юбера, мало нашего страха…» Вдела ноги в домашние тапки, накинула вязаную кофту и вышла из своей конуры.

Наверху заскрипела лестница. Люсинда вздрогнула и обернулась. Месье Лоран, прижимаясь к перилам, боком спускался по скрипучим ступеням.

– Кто там, Люсинда? – спросил он.

– Откуда ж мне знать, – служанка покосилась на него, – я сама только что встала.

– Дверь закрыта? – Он перешёл на шёпот.

– Закрыта.

– На все замки?

– На все…

– Что происходит? – Из комнаты показалась Ирен. Глаза её были красные, губы тряслись.

– Приехал кто-то, – съёжилась Люсинда.

– Так откройте, – приказала мадам.

– Ты с ума сошла, – брызгал слюной Фабьен, – они же убьют нас всех!

– Ну и пусть! – она всплеснула руками. – Пусть убивают. Я устала бояться, я устала стыдиться, я не могу так жить!

Она толкнула мужа, проходя быстрым шагом мимо него на лестнице.

– Что ты такое говоришь!.. – Фабьен подбежал к жене, уже щёлкавшей всеми замками.

– Там опять стреляют? – Сверху показалась Ребекка.

– Пока нет, – Люсинда куталась в кофту.

– Вы не поверите, там Жоэль… – Ребекка задохнулась от счастья.

– Подожди, подожди, дочка, – замахал на неё Фабьен, – твоя мать, похоже, вовсе спятила… Перестань открывать эту чёртову дверь!

Он защёлкал всеми замками, которые успела открыть Ирен.

– Это ты совсем спятил, Фабьен! – жена била его по рукам. – Это мы здесь все спятили, и уже давно, с того самого дня!

– Не на-чи-най! – он схватился за голову. – Сколько ж можно… Нет, и вправду лучше умереть. – Снова открыл все замки и задвижки. – Ну что, может, первая выйдешь?

Ирен, не моргнув глазом, вышла во двор; за ней мелким шагом вышел Фабьен. Лес гудел сильным ветром, ставни бились о дом; ничего, кроме темени, только ночь и чье-то дыхание.

– Кто это так сопит? – прислушалась мадам Лоран.

– Это лошадь! – Фабьен побежал на хрипы. – Она вернулась. Лошадь Юбера вернулась! – Он прыгнул в кромешную тьму.

– Я ничего не вижу, – щурилась мадам Лоран.

– Вот же она, пришла… – Фабьен гладил поседевшую гриву, вынимая из неё колючки и листья.

Люсинда вышла к ним с фонарём, осветив и повозку, и лошадь, и Фабьена, обнимавшего лошадь.

36 глава

Франсуа Ланге никогда не закрывал двери церкви. Божий дом всегда должен быть открыт, говорил он каждому, кто приходил к нему. Но в этот день дождь заливал всю округу, и хоть церковь его и стояла на холме, в двери било так, что вода проходила через пороги, затапливая и деревянный пол, и напольные ковры. Отец Ланге навалился на дверь – силы в нём было немало, хоть и миновал ему уже шестой десяток, – но ветер никак не хотел уступать: каждый раз, когда священник придвигал дверь к задвижке, сильный порыв ураганного ветра налетал на него, обрызгивая со всех сторон.

Глупо ему бороться со стихией, не дано человеку быть сильнее её, подумал Ланге и отошёл от открытой двери. Прождал он так пятнадцать минут – и дверь уже сама поскрипела к порогу, Ланге лишь задвинул затвор.

Пока священник менял промокшую рясу, повесив её на спинку стула, чтобы после не забыть постирать, небо уже успокоилось и ветер окончательно стих. Только с крыши стекали ручьями остатки дождя.

– Воля Твоя, Господи, – он посмотрел на ясное небо, – воля Твоя, – повторил опять и перекрестился.

На Ланге капала вода. Давно пора было залатать старую кровлю… Он думал отправиться сегодня в город, прикупить хоть какие-то материалы, но куда в такой ураган… так и решил переждать до завтра. Хотя и завтра навряд ли поедет, дорогу в лесу, должно быть, размыло, телега завязнет, а лошадь у него одна, не вытянет. Сейчас только ждать тепла. «Природа скорее залечивает землю, чем человек», – думал Ланге, причёсывая мокрые волосы и любуясь просветлевшим небом. Солнце высушит грязевые болота и глубокую колею, тогда можно будет и ехать, дня через два.

Ланге взял с кровати промокшие чётки, положил их в карман, застегнул верхнюю пуговицу – и только вышел из кельи, как услышал нерешительный стук.

Он побежал к порогу, отодвинул засов, открыл дверь и поймал упавшую на него девушку. Волосы её были распущены, вся одежда вымокла до нитки; ноги, как и длинное белое платье, были в крови.

– Что с тобой, дочь моя? – испугался Ланге и, обняв странницу, занёс её в церковь.

Она ничего не ответила, лишь протяжный звериный стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Девушка то и дело закатывала глаза, удерживая последние просветы уходящего сознания.

– Держись, держись, девочка…

Только сейчас священник заметил огромный живот. Ланге покрепче приобнял её, подпёр под тонкие плечи и повёл за собой в келью.

– Спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани, – шептал он, торопясь дойти.

Руки девушки безжизненно свисали, болтаясь, как плети; только иногда сжимались кулаки, когда боль пронзала всё тело. Тонкие, прозрачные ноги с проступавшими под коленками змеевидными венками обессиленно волочились по полу; из-под мокрого платья по ногам медленно стекала густая багровая кровь, оставляя следы на полу.

В келье было светло – вроде уже за полдень, а будто только рассвет. «После дождя всегда рассвет, – думал падре, – велика милость Божья, да пребудет здесь воля Твоя…»

Он достал чистые простыни, поднял мокрое прилипающее к ногам девушки платье – и оробел. Никогда раньше не приходилось ему принимать в этот мир новую жизнь.

– Неисповедимы пути Твои, Господи, – вздохнул Ланге.

Девушка почти не стонала, только изредка вздрагивала.

Падре ждал.

– Ну, давай, дочь моя, надо постараться.

– Всё прошло, – еле слышно сказала она.

– Что прошло? – не понял Ланге.

– Не хочется больше, прошло.

Священник отстранился; впервые захотелось ему закричать от бессилия.

– Так надо же родить, дочь моя, – он гладил её по рукам, – ребёнок без помощи матери разве родится? Ты постарайся, дитя моё, постарайся…

Посмотрел на стену – над девушкой висел образ Святой Девы Марии с младенцем на руках.

– Пресвятая Дева, Матерь Божья, – Ланге перекрестил роженицу.

– Всё прошло, – только и повторила она.

Он посмотрел на девушку; лицо её было белое, как бумага, на губах проступила синева, ноги прошибла мелкая дрожь, а глаза спокойные-спокойные, будто заснёт сейчас.

– Нет, не закрывай глаза, – он похлопал её по щекам, – не закрывай, постарайся, дочь моя, постарайся…

– Ничего, – повторила она, – кончилось всё.

– Как зовут тебя? – спросил падре.

– Маргарет, – еле вымолвила она и улыбнулась.

– Маргарет… Что же мне делать с тобой, Маргарет? – чуть не плача, спросил он и потёр пульсирующий лоб.

– Простите мне грехи мои, святой отец.

Франсуа Ланге перекрестил девушку, приложил к её губам крест, что висел у него на шее, но тут же встал и побежал на кухню. Ссыпав весь крепкий чай в заварник, поставил его на огонь. Через пару минут поднялась бурлящая пена; святой отец перелил жгучую тёмную смесь в белую кружку и поставил в холодную воду. Через пять минут смесь остудилась. Чай был горьким и терпким; запах трав разнёсся по всей церкви.

Ланге бежал с кружкой в келью, молясь, чтобы Господь не забрал её. Маргарет всё ещё тихо дышала, ребёнок всё ещё шевелился у неё в животе.

– Попей, дочь моя, – он приподнял голову девушки, – попей. Всё выпей, всё…

Маргарет медленно, но жадно отхлёбывала горькую, почти чёрную жидкость, но быстро ослабла и не могла уже сделать ни глотка.

– Не могу больше, – сказала она и откинулась на подушку.

– И так хорошо, – священник посмотрел на выпитый до половины чай. – Ты молодец, молодец… – гладил он её по мокрому лбу.

В животе шевелилось дитя. Отец Ланге положил руку; дитя стихло, будто прислушалось.

Девушка вскрикнула, кровь снова хлынула на кровать.

– Началось, – простонала она и скорчилась в болезненной гримасе.

…Через полчаса отец Ланге увидел кудрявую голову, сморщенное лицо, вытащил прижатые плечи, сначала одно, потом другое, и только успел поймать младенца, который, как рыба, быстро и живо выскользнул на кровать.

Ланге похлопал младенца по спине – изо рта вышла лишняя жидкость. Звонкий, дрожащий плач разнёсся по келье.

– Слава Тебе, Господи, – сказал Ланге, заворачивая ребёнка в полотенце. – У тебя дочь, дитя моё; посмотри, какая девчушка… А щёки-то большие, румяные! – Он рассмеялся.

Приподнял ребёнка, чтобы мать смогла рассмотреть его. И Маргарет смотрела, но не на ребёнка, а куда-то ввысь, в резной потолок. Взгляд её застыл, лицо совсем побелело, ни один мускул не дрогнул на нём. Франсуа Ланге закрыл остекленевшие глаза девушки, посмотрел на младенца и тихо заплакал.

– Да будут тебя звать Мария-Маргарет Ланге, – сказал он и перекрестил малышку.

37 глава

Репортёры начали расходиться ближе к полуночи. К двум часам у дома Бёрков не осталось ни одного телевизионного автобуса. Только тишина ясной ночи провожала их, когда они заносили последний чемодан в машину.

– Понять не могу, куда я дел записи, – ворчал Андре, трогаясь с места, – ведь как под землю провалились. Не может же такого быть, Элен?

– Почему мы не можем взять Жоэля с собой? – совершенно спокойно и уже, кажется, равнодушно спросила Элен. Она знала, что они не возьмут ребёнка, она знала, что её слово ничего не значит и её муж уже всё решил, но Элен не могла не спросить.

– С ребёнком они найдут нас, – сказал Андре. – Надо разделиться. – Взгляд его стал бегающим, веко дергала нервная дрожь.

Всё это напоминало ей какую-то игру или квест, или фильм, идиотский фильм, который срочно нужно переиграть, переснять, перемотать назад.

– Я могу взять его с собой, – попыталась Элен.

– Нет, исключено, – выпалил Бёрк. – Тебя они быстро найдут, обследуют ребёнка, возьмут копию медицинской карты в интернате, и всё, всё окажется правдой.

– Какой правдой, Андре? Той, что ты его искалечил? – Она посмотрела на мальчика и взяла его за руку. Ничего не изменилось в его взгляде. Элен вспомнила, как он улыбался, как говорил – тихо, почти шёпотом, но говорил, – а теперь, теперь они убили его, но зато научили ходить… Сердце её сжалось от стыда и обиды, от своего бессилия, от безысходности всей ситуации.

– Не говори ерунды, Элен, – Андре всё сильнее давил на газ. – Ты что, не видишь, он до машины дошёл не споткнувшись, он уже почти здоров.

– Он не реагирует ни на что!

– Это всё временно; сейчас не реагирует, потом среагирует… Не всё так просто, нужно время.

– Но прошёл почти месяц!

– Значит, нужно больше месяца!.. Не выводи меня, Элен, я и так почти не вижу дороги.

Элен замолчала. Жоэль заснул.

– Вчера я был в комнате у Жоэля, – начал опять вспоминать Андре, – делал ему массаж, потом услышал шум на улице, подумал, что надо бы спрятать записи, потом прибежала ты… Или сначала прибежала ты, а потом я услышал шум? Нет, точно…

– Следи за дорогой, Андре.

– Я слежу! Потом пришла ты и сказала про репортёров, я вышел к ним и совсем забыл о бумагах. Все мои документы, Элен, – дневник исследований, расчёты пропорций лекарства… Ты точно не положила их в один из чемоданов? Может, ты забыла, Элен?

– Точно не положила, – сухо сказала она.

Она не забыла. Она сожгла все записи, когда Андре метался по дому, боясь камер и микрофонов. Элен не оставила ничего, никаких доказательств того кошмара, в котором участвовала сама.

– Хорошо, что я сохранил образцы… – Он посмотрел на саквояж, стоявший на переднем сиденье.

«Надо бы уничтожить и это», – подумала Элен.

– Кто знает, когда я теперь вернусь домой, и вернусь ли вообще, – размышлял Андре. – И ещё этот Марк может добраться до бумаг раньше меня, а может, он уже у нас дома… Как таких только земля носит – никаких норм морали!

– Думаешь, он тоже ждал, когда уедут репортёры? – Элен улыбнулась какой-то язвительно-горькой улыбкой.

– Не удивлюсь, – доктор не заметил сарказма.

Он вообще мало что замечал. Элен наконец поняла, почему он не видел её. И для чего она нужна была ему всё это время.

Они ехали уже более трёх часов. Пейзажи будто и не меняли друг друга – сплошной лес, набегающий, беспросветный. Когда Элен открыла глаза, за окнами уже поднимался рассвет.

– Где мы? – спросила она.

– За городом, в двухстах километрах от дома.

– Ты знаешь, куда ехать? – Элен огляделась – вокруг лишь проезжая часть и леса. Высокие хвойные, достающие до неба кроны.

– Знаю, – сказал Андре, не отрывая взгляда от дороги. – Здесь недалеко есть одно место. Вон видишь, – он указал перед собой, – нам нужно туда.

– Но там всё ещё лес, – не понимала Элен.

– Всё верно, если я правильно посмотрел по карте. – Он передал смятую карту Элен. – Вон там посмотри; посреди того леса есть кладбище, а рядом с ним – церковь.

– Ты же не собираешься оставить его там?

– А где ты предлагаешь?

– Не знаю, в больнице…

– В больнице? Может, сразу в полицию его отвезём?

– С чего ты взял, что там вообще кто-то есть?

Бёрк молчал.

Он не говорил Элен, что уже давно присмотрел это место, что даже съездил туда и убедился, что там живут. Пути отступления должны быть продуманы до начала любой войны, даже если ты не планируешь её проиграть.

– В церквях всегда кто-то есть, – ответил Андре.

– Но если они спросят, кто мы и почему оставляем ребёнка?..

– Не спросят, там не принято спрашивать. К тому же я скажу, что приеду за ним, нужно лишь выждать время.

– Ты всё продумал уже давно, не так ли? – Элен смотрела на него. – А где ты планировал оставить меня?

– Ты же большая девочка, Элен; я думал, ты сама с этим справишься…

– Ты использовал меня, я права? – Голос её надорвался. – Отвечай!

– Не кричи, ты пугаешь ребёнка.

– Тебе на него наплевать, тебе на всех наплевать! Хочешь знать, где твои документы? Хочешь?

Андре Бёрк надавил на тормоза; машина заскрипела, подпрыгнула и встала посреди дороги. Проезжающие автомобили оглушили их громким гудением и проклятиями из окон.

– Я сожгла их, – кричала, задыхаясь, Элен, – сожгла, слышишь?! В тот же день, когда пришли репортёры, я уничтожила всё! Будь ты проклят со своими пробирками, бумагами, дневниками, как же я ненавижу тебя!

Она дёргала ручку двери; та наконец поддалась и выпустила её на прохладный воздух. Элен хлопнула дребезжащей дверью и пошла вдоль дороги, выставив руку вперёд, чуть не бросаясь под каждый автомобиль. Машины со свистом проезжали мимо, гудели клаксонами, обдували её ветром и колючими брызгами из-под колёс.

Ещё пару минут Бёрк смотрел в зеркало заднего вида, но после того, как возле тонкой фигуры его секретарши остановился какой-то автомобиль, отпустил педаль тормоза и опять разогнал обороты.

Он посмотрел на ребёнка. Жоэль и не понял, что Элен ушла. Мальчик был глубоко в себе, будто и не пытаясь выбраться из скорлупы. Что же он сделал не так, почему такой побочный эффект, думал Бёрк. Не надо было увеличивать дозы, но ведь мышцы и правда окрепли, значит он был прав, его лекарство работает, ещё как работает… Каким он его взял, волочащим бездвижные ноги… а сейчас Жоэль ходит сам, без ходунков и костылей. Может, он просто был предрасположен к этому, размышлял Андре, может, у ребенка тонкая психика, что-то с развитием, он и раньше был молчалив… Может, если он возьмёт другого ребёнка или группу других детей, то всё пройдёт хорошо? Доктор ещё раз посмотрел на Жоэля. Нужно время, решил он, больше времени.

– Я вернусь за ним через полгода и увезу подальше отсюда, – говорил уже вслух Андре, – в другой город или на остров, куда-нибудь, где никого нет. Только остров и море, морской воздух хорошо скажется на ребёнке, да и я там смогу поработать.

Жоэль вздрогнул и будто бы посмотрел на Бёрка или ему так показалось, но разум не покинул этого мальчика, Бёрк это точно видел, только психика дала сбой.

– Слишком большая доза, – бормотал Бёрк, – слишком большая…

Молчаливые сосны высокими мачтами наступали на них и смыкались позади; деревья мелькали за окнами, оградив их от шумного мира, от города, что проснулся вдали.

Андре Бёрк сбавил скорость и съехал с автострады на просёлочную дорогу. Ещё порядка двадцати километров по лесу, и они будут на месте. Доктор ещё раз взглянул на карту – точно, та самая дорога, и они на ней.

– Ничего. Мне не нужен никто, – говорил он с собой, качаясь на ухабах, – я и сам со всем разберусь. Без Элен, без института и этого проклятого Марка Перро.

Дорога стала ровнее.

– Нужно только оставить ребёнка, нужно только чуть-чуть переждать…

Через полчаса лес поредел, и вот уже за деревьями виднелось зелёное поле с белой невысокой церковью; рядом стояла часовня, вдали – заброшенное кладбище. Все люди, жившие вблизи этих мест, переехали в город, догадался Бёрк, оставив лишь мертвецов да эту старую церковь. По её обветшалому состоянию доктор понял, что она заброшена, никто её не спонсировал, а значит, давно забыл. Андре припарковал машину у основания небольшого холма, где и обрывалась дорога. Он вышел из машины и, открыв заднюю дверь, помог выйти Жоэлю. Затем сел на корточки так, чтобы лицо его было на уровне лица ребёнка, и посмотрел Жоэлю в глаза. Тот тоже посмотрел, но не в глаза, а сквозь них.

Бёрк тяжело вздохнул, только сейчас осознав, что давно поняла Элен. Он ошибся фатально.

– Я вернусь за тобой, – сказал Андре. – Мне нужно ненадолго уехать, а ты побудь пока здесь, вон в той церкви. – Он показал на холм.

Жоэль не проследил за его жестом, не поднял головы, когда поднялся доктор, а Бёрк и сам не понимал, зачем он всё это ему говорит. Раньше он и не думал успокаивать ребёнка; он вообще о нём как о ребёнке не думал, но сейчас… Сейчас что-то изменилось.

– Я приеду, – говорил он себе, пока они взбирались на холм, – я заберу. Нужно только оторваться от прессы, чтобы всё затихло и улеглось.

Жоэль поднимался по крутому пригорку, держась только за руку доктора. Ещё полгода назад Бёрку пришлось бы нести ребёнка на себе, но сейчас он вполне самостоятелен в физическом плане. О психическом состоянии ребёнка Андре думать не хотел.

Вдруг по округе разнёсся колокольный звон. На башне под самым колоколом стояла одинокая фигура священника и била в него. Жоэль разволновался, хотел вырвать руку, но доктор сильнее сжал её.

– Не бойся, это всего лишь колокол, – сказал он.

Жоэль стал бить себя ладонью по уху, а потом и по голове.

– Не делай так, – одёрнул его Бёрк, – не пугай людей.

Он увидел, что священник заметил их и, закончив звонить, исчез внутри башни. А через некоторое время вышел к ним.

– Доброе утро, – крикнул ему Бёрк.

– Храни вас Бог, – ответил священник. – Заблудились?

Доктор взял мальчика за плечи и осторожно подвёл вперёд.

38 глава

С того страшного дня прошло уже более двух недель. Землю разровняло дождями, а после припорошило опавшими листьями так, что даже отец Ланге с трудом отыскал путь к могиле. О случившемся никто не говорил. Жоэль ничего не помнил или не вспоминал, хотя как разобрать, о чём он там думал… Он всё так же ходил по ночам, всё так же бубнил что-то под нос и всё так же не видел Марию. Мария же сама хотела всё забыть. И ту ужасную ночь, и труп, истекающий кровью на полу своей кельи, и звук бьющих о землю лопат. Но никак не могла стереть этот животный взгляд из своей чёткой памяти. Ей казалось, запах мерзавца намертво въелся под её кожу, навсегда остался в волосах, и, сколько бы она ни тёрла себя жёсткой древесной мочалкой, всё равно будто пахла им. А её келья до сих пор отдавала запахом крови. Всю неделю после случившегося её одолевали ночные кошмары – ей снилось старое кладбище, лицо покойного, чёрные птицы, летающие над ней. В последнее время много стало этих птиц, не к добру это, думала Мария.

«Суеверие – грех», – говорил ей отец Ланге, и они тоже твари божьи. Как же Мария боялась их, этих тварей, особенно их карканье по ночам… Ей казалось, они несут с собой злую весть, или смерть, или сами приходят за смертью. Умные эти птицы будто знают больше, чем сам человек. В ту же ночь, когда молния ударила в дерево и дохлые птицы свалились им под ноги, Жоэль побежал от испуга, а Мария помчалась за ним. Только он убегал от грома, а она – от всего, что было. Как хорошо, что он тогда убежал, как хорошо, что ей было за кем спешить! Догнав его на самом пороге церкви, она обняла Жоэля. Тот не вырывался, но и не обнял в ответ, он никогда никого не обнимал. Мария сказала ему: не бойся. Сама же боялась куда сильнее. Она всегда до жути боялась покойников, и кладбищ, и смерти. Отец Ланге пару раз за эту неделю ходил на кладбище читать молитву за упокоение грешной души. Мария же была рада, что Жоэль убил мерзавца. Грешно так думать, сказал ей как-то отец. Ну и что с того, что грешно, решила Мария, зло всегда наказуемо. Кто бы знал, что Жоэль накажет то зло…

– А для Жоэля это грех? – как-то спросила она.

Отец Ланге тогда долго молчал, смотрел на гравюру Иисуса, что висела над самой молельней, потом вздохнул и сказал:

– Да какой с него спрос, с блаженного…

Сегодня Мария с Жоэлем вышли пораньше. С самого утра они бродили по лесу. Хворост для камина уже заканчивался, и топить было почти что нечем. Мария собирала ветки, находя их в опавшей листве, а Жоэль пытался взвалить на себя суковатый кусок сваленного грозой дерева.

– Оставь эту корягу, Жоэль, надорвёшься! – крикнула ему Мария. – Я вернусь потом с топором и разрублю её на части поменьше.

Жоэль послушно отошёл и стал рыхлить ногами опавшие листья в поисках подходящих веток, но смотрел он не под ноги, а куда-то вверх, на гнездящихся чёрных птиц.

– Так ты ничего не найдёшь, Жоэль, – Мария улыбнулась. – Держи лучше хворост, – она всучила ему собранную охапку, – а я поищу ещё ветки.

В лесу пахло утром и тишиной – природа ещё не успела проснуться, даже неловко было Марии так нагло её будить. Но что тут поделать – отец Ланге после случившегося больше лежал, и камин трещал последними головёшками; на днях надо будет съездить в город за углём, а пока решено было обойтись остатками дров и хворостом. Мария рада была заняться делом. Куда лучше, чем сидеть в церкви и думать обо всём этом.

– Тяжёлые мысли – наказание за безделье, – говорил ей святой отец, – и умственное, и физическое. Вот пришла тебе плохая мысль в голову – значит, не там бродят твои мысли, не с Богом. Тот, кто в Бога верует, в уныние не впадёт.

– Не впадёт, – соглашалась Мария, а сама всё думала, думала…

Ведь не было у них никакого дома, кроме этой церквушки, и земли никакой тоже не было, кроме этой земли. Куда им теперь идти, Мария не знала. И не думать о том не могла. У других людей большая родина – город или деревня. А у неё что? Церковь да лес. Когда ей миновал семнадцатый год, отец Ланге решил спровадить её в город, колледж какой-то нашёл при городской церкви, но она ни в какую не хотела уезжать. Как оставишь старика и Жоэля? Да и сама она без них жизни не представляла.

– А он заговорит, отец? – спросила как-то Мария.

– Бог даст, заговорит, дочка. А нет – так оно ему, значит, не надо. И разве есть что путное в разговорах? Все они пустые, почти все. Если б человек говорить не умел, у него и грехов вдвойне поубавилось бы.

– Так разве не Божья это воля, чтобы говорил человек? – удивилась тогда Мария.

– Божья, – кивал святой отец, – и воля, и испытание Божье. Есть люди не хозяева своему языку, а вот Жоэль наш – хозяин; не хочет говорить – не говорит, и ничто-то его не проймёт, – смеялся Ланге.

Мария знала, что он тоже переживает. Всё время, что с ними жил Жоэль, святой отец учил его наукам, читал с ним книги, учил читать, но научился тот чему или нет, так они и не знали. Жоэль часто сидел над книгами, переворачивал страницы, а читал он или нет, как тут поймёшь…

Мария вытащила из кустов огромную ветку, сухую, хорошую, наступила на её середину и стала ломать. Древесина никак не поддавалась, вся измочалилась, но не отпускала и части от себя.

– Да что же ты, – старалась Мария, – отрывайся давай…

За спиной подходил Жоэль, треща ветками, шурша опавшей листвой.

– Может, у тебя получится? – спросила, не оборачиваясь, Мария.

– Может, и получится, – сказал чужой голос.

Она выронила всё, что собрала, и обернулась. Это он, тот второй, мелкий и коренастый, который хотел отобрать у них землю…

Он схватил её за руку и дёрнул к себе. Мария только набрала воздуха в грудь, но тут же выпустила его без единого крика – на неё смотрел пистолет.

– Крикнешь – убью! – сказал он.

Мария огляделась по сторонам, Жоэля нигде не было.

– Где мой человек?

Мария молчала.

– Ты тоже немая?

Она помотала головой.

– Значит, отвечай, когда тебя спрашивают! Где мой человек?

Мария не сводила взгляда с дула, уставленного на неё.

– Я вам сказал убираться отсюда, – он тряс пистолетом перед её лицом. – Забирай старика и проваливай! – Он отпустил её руку, отстранился на шаг, но всё так же держал на прицеле. – Или вам не поздоровится. Я не шучу, девочка… Так своему старику и передай. Либо вы уходите отсюда живыми, либо вас найдут уже мёртвыми.

Что-то хрустнуло в кустах. Мужик обернулся и выстрелил.

– Там Жоэль, не стреляйте! – закричала Мария.

Жоэль выпрыгнул из кустов с большой палкой и пошёл на незнакомца.

– Ах ты, чёртов засранец… – Тот прицелился.

– Беги, Жоэль! – кричала Мария.

– Заткнись, стерва, – он перевёл пистолет на неё. – Как вы меня все достали!

– Жоэль, беги!

Незнакомец выстрелил ему в ноги; парень вскрикнул и попятился назад, всё так же глядя на Марию.

– Беги, Жоэль, беги! – кричала она.

Коренастый мужик нацелился уже выше и выстрелил ещё раз; пуля вонзилась в дерево. Жоэль побежал, каждый раз вздрагивая от выстрелов за спиной.

Мужик ещё несколько раз нажимал на спусковой крючок, а после вытащил обойму.

– Все патроны на него истратил… – Он сплюнул. – Скажи спасибо, что ничего не осталось, а то и тебя пристрелил бы.

Мария не двигалась с места; колени её дрожали, слёзы застыли на красных щеках.

– Я сказал тебе, деточка, – он подошёл ближе, – проваливай, пока жива. И своих забери.

Он сплюнул ещё раз, оттолкнул её и пошёл прочь из леса.

Мария не помнила, сколько вот так простояла, оцепенев. Очнулась она от знакомого голоса – отец Ланге звал их с Жоэлем.

– Я здесь, – вырвалось у неё из груди, – я здесь… – Она так и не сдвинулась с места.

– Мария, девочка… – Хромая и пошатываясь, из зарослей можжевельника к ней вышел Франсуа Ланге.

– Отец, – разрыдалась Мария и упала ему на грудь.

– Я услышал выстрелы, – он оглядывался по сторонам. – Где Жоэль?

– Он убежал. Тот человек стрелял в него, но Жоэль скрылся в лесу.

– Ох, ты ж, Господи… – вздыхал Франсуа Ланге, – Жоэль, сынок, выходи!

Он посмотрел на Марию и нежно погладил её по пушистым взъерошенным волосам.

– Проиграли мы с тобой, дочка, надо будет нам уезжать.

– Но вы же сказали, что не оставите дом, – она всхлипнула носом, – это же наш дом, отец, это же наша церковь…

– А что я… убьют меня, не убьют, мне уже всё равно, а вот вам ещё жить да жить. Уезжайте отсюда, пока не поздно; бери Жоэля и уезжай.

– Не поеду, – Мария обняла старика, – не поеду, не поеду я никуда!

Отец Ланге молчал. Сколько раз он винил себя, что не отвёз тогда Марию-Маргарет в город, что оставил у себя… Так бы она училась в пансионе, сейчас поступала бы в колледж, а что у неё есть теперь…

– Прости меня, дочь моя, – он вздохнул, – оставил я тебя при себе.

– Надо найти Жоэля, – она вытирала слёзы, – никуда мы отсюда не уедем.

Долго они бродили по лесу; у падре уже обессилели ноги, он больше сидел, чем ходил.

– Куда же он убежал? – вздохнула Мария.

– Да куда бы ни убежал, прибежит обратно, – заулыбался Ланге. – Или уже прибежал. Может, он в церкви… Сидит там, наверное, ждёт нас; глядишь, чай нам поставил и пироги испёк…

– Вы всё шутите, – горько сказала Мария.

– А ты возьми и сама пошути, дочь моя; глядишь, и полегчает тебе…

Мария-Маргарет горько улыбнулась, приобняла старика, взяла хворост и, потеряв все силы, медленно, не спеша, поплелась в сторону дома. Ноги её ещё дрожали от страха, но она держалась, ради падре, ради Жоэля. «Он вернётся, обязательно вернётся, – повторяла она про себя, – лишь бы отец был прав, лишь бы с ним ничего не случилось».

39 глава

– С добрым утром, мой друг. Как спалось?

Я открыл глаза.

– Голова не болит?

Кругом только темень.

– Кто это говорит?

– Не узнаёшь меня?

– Это вы?

– Узнал… – Слышно было, как Норах заулыбался.

– А где это я? – Я стал ощупывать пространство, пахло деревом и землёй.

– Ты в гробу, мой друг; ты, как бы это сказать, мёртв.

Я уткнулся в деревянные стенки. Это не гроб, таких гробов не бывает. Это какая-то коробка, деревянная, и я в ней… Господи! Я – Юбер!

Я вспомнил вчерашний день. За окном слышны выстрелы; я хотел приподняться, но не мог. Ребекка стояла за занавеской и тихо плакала, на полу лежал нож для бумаг, кровь стекала по её шее, я ничем не мог ей помочь. За окном голоса – кричит тот, кто притащил нас на кладбище… Точно, я уже был здесь, меня здесь уже чуть не убили, тогда это был Фабьен. Вчера из комнаты Жоэля я слышал и голос Ирен – она что-то говорила тому негодяю, – потом молчание; он начал считать и выстрелил, он выстрелил в Юбера. Тогда Ребекка скатилась по стенке, цепляя собой натянутый тюль, она закрыла лицо руками, она рыдала, как никогда. Они убили его, говорила она, они убили Юбера, они убили его…

– Но как я могу жить в мёртвом теле, как я мог воплотиться в труп? Это же невозможно! – кричал я.

– О, мой друг, мой друг, – опять зазвучал откуда-то голос Нораха, – ты так наивен, мой мальчик… Ты же не думаешь, что все, кем ты был до этого, живы?

– Выпустите меня, – я стал стучать по крышке. – Где вы? – кричал я. – Норах! Выпустите меня! Вы тоже под землёй?

– Нет, что ты… Я вот здесь над тобой, над самой могилой.

– Вы там? – Я ничего не понимал, а только долбил и долбил по крышке гроба.

Сил во мне оставалось немного – неудивительно, ведь Юбер мёртв, – и как-то странно от меня пахло, будто не пахло совсем. Не помыли же они его перед тем, как похоронить…

Я ударил ещё раз – крышка чуть сдвинулась с места. Отлично, она не прибита…

– Конечно, не прибита, мой друг. Кто же будет заколачивать покойников, заколачивают живых…

– Но я жив! – Я стучал по крышке, разбивая себе кулаки. – Я жив, жив, жив, помогите мне выбраться, помогите мне! Вы же слышите! Вы слышите меня!

– Я не могу тебе помочь, это не в моей власти; ты должен помочь себе сам, и не только себе.

– Что? – Я не расслышал, что он сказал. Его голос становился всё тише, будто уходил от меня. – Нет, стойте! Не уходите, – я колотил из последних сил, – не уходите! Где Маргарет? Вы обещали, что я увижу её! Не уходите, чёрт вас дери, стойте! Помогите мне!

– Так вы не пробьёте крышку, мой друг; попробуйте стучать сильнее.

Я ещё раз ощупал свои руки. Подождите-ка, я не Юбер…

– Так я не Юбер? – крикнул я в темноту, но из неё мне никто не ответил. – Вы меня слышите? Вы ещё там?

Норах ушёл. Он бросил меня, чёртов обманщик, он бросил меня зарытым под землю. Я колотил что есть мочи. Размах здесь был небольшой; каждый удар отдавал в ответ, разболелось плечо, потом и всё тело. Крышка треснула посередине, на меня посыпалась земля. Я бил по расщелине, что-то капало на лицо – кровь с моих рук, смешавшаяся с землёй. Вытер лоб и стал колотить сильнее, удар за ударом, не чувствуя уже ничего. Ничего, кроме подступающей тошноты. Нет, только не это, не сейчас… Доски трещали, земля осыпалась. Я выбил одну из досок, сплюнул мокрую землю и продолжал колотить. Вдруг сквозь крышку прорвался яркий луч света. В глаза мне светило холодное белое солнце. В нос ударил неприятный запах – будто трещали деревья, будто что-то горело… Где-то пожар. Сил совсем не осталось, я задыхался. Этот гроб, этот ящик весь наполнился дымом, и мне стало нечем дышать.

– Норах! – крикнул я.

Никого.

Я собрал последние силы, ударил сильнее; треснула ещё одна доска. Я прибился к стенке; земля засыпала ящик, и вот уже свет не лучом, а волною наполнил его. Это утро, душное, больное, но утро. Я разгрёб землю, упёрся руками в края самодельного гроба. Земли наверху было немного, я лежал неглубоко. Высунул голову, потом плечи, протиснул всё тело – так и вышел на свет. Я сидел на краю своей же могилы и никак не мог отдышаться. Сплюнул землю, посмотрел на небо. Каким душным и жарким оно было сегодня! Еле поднялся. Рука кровила. Я припал к дереву, так и стоял. На кладбище что-то горело – должно быть, кто-то жёг листья. Я пробирался через могильные камни; ноги подкашивались, в глазах потемнело. Как же болит голова – как и тогда, как и раньше… Ничего не прошло. Она трещала, от висков к темени, от темени к затылку, давя на глаза изнутри. Я зажмурился и покачнулся. Я не мог смотреть на свет. Он меня убивал. Я так и шёл от могилы к могиле, спотыкаясь о заросшие бурьяном холмы. Запах гари лез в нос и горло, его будто резало изнутри; я закашлялся и чуть не упал. Надо бы посмотреть, что горит, но глаза слезились от дыма. Наткнулся на калитку. Открыл. Она, проржавевшая и тугая, отпустила меня со скрипом. Я был здесь будто вчера, убегая от выстрелов в теле Фабьена; тогда мы с Юбером спрятались в ближайшем лесу, вот в этом лесу… Который сейчас горел.

Высокие языки багрового пламени, с чёрными клубами дыма, пожирали лес. Я хотел взобраться на холм, но только ступил на него, как что-то стрельнуло в виске. Я сделал шаг – стрельнуло снова, будто лезвие ворочалось в мозгу. Я рухнул на землю и пополз на коленях на самый верх холма. Если пламя идёт на юг, у меня ещё будет время, будет время обежать этот лес… Обежать этот лес? Да кого я обманывал, господи! Нет у меня никакого времени, я не могу быть быстрее пожара, я быстрее обычного быть не могу. Как же болят голова и глаза, как отдаёт во всём теле… Я карабкался выше, а огонь заглатывал всё, будто кто-то ему помогал. Деревья вспыхивали одно за другим, горели костром все сухие опавшие листья, хвоя тоже горела, с треском падали ветки. Трещал и кричал старый лес. Его подожгли, понял я.

Всадив пальцы в жёсткую землю, бороздя её телом, ногами, я боялся отключиться от боли, я боялся не успеть помочь. Они сгорят, все сгорят в этом доме… Вершина холма была близко, на расстоянии вытянутой руки. Я дотянулся до верха, вцепился в траву, подтолкнул себя – и вот уже на вершине. Я стоял и шатался, и видел весь лес. Он горел, и огонь этот мчался к дому Лоранов. Ветер гнал его прямо на запад. Ни подойти, ни обогнуть это пламя, ни предупредить никого…

Огляделся по сторонам. Что-то сверкнуло вдали, будто золотом играя на солнце. Я прищурился и не поверил – это колокол на белой часовне, это он так красиво сверкал. Я шагнул вперёд – и рухнул, будто что-то тяжёлое взвалили на плечи, не давая двинуться с места. Там же колокол! Я посмотрел на огонь. Только бы доползти… Боль опять подкатила к глазам.

– Начните звонить! – крикнул я и зарыдал. – Норах, кто-нибудь, кто там есть, позвоните же в него…

Из церкви никто не вышел.

«Она заброшена, там никого нет, – звучал в голове голос Фабьена, – никто не может бить в колокол». Я стиснул зубы и полз.

– Они проснутся, – я был уверен, – они не могут сгореть. Им надо бежать, надо вынести из дома Жоэля…

– Всему виной рок, – сказал Норах.

Я обернулся.

Никого нет.

– Я не могу контролировать рок, – опять повторил его голос.

– Ты бы лучше молчал, – крикнул я.

– Они умрут, не искупив вины…

– Да, где ты, чёрт возьми?!

Голос Нораха стих. Я продолжал ползти. Боль убивала меня, разрывая на части. Лучше б я умер там, в этой самой могиле…

Я посмотрел в сторону леса. Ещё есть время, есть время бежать; может, кто-то проснулся, может, кто-то кого-то разбудил – пусть они выйдут к дороге, пусть сядут на эту чёртову лошадь и мчатся через весь лес.

Нет, они ещё спят… Я всё полз и не мог поднять головы. Чем ближе я приближался к церкви, тем сильнее становилась мигрень. Этот колокол меня убивал, как и прежде, как и всегда. Вот и сейчас он звенел во мне, стучал в мозгу; я слышал его, пусть он был и неподвижен. Прищурился, посмотрел на часовню. Никто в него не звонил; он звонил лишь во мне, этот колокол.

– Будь ты проклят! – кричал я ему. – Почему я? Почему ты выбрал меня?

Только ветки трещали в ответ; они падали на опалённую землю и сгорали на ней дотла. Скоро здесь не останется леса, огонь заберёт с собой всё; огонь всё всегда забирает, оставляя лишь уголь и чернь.

Над лесом кружили чёрные птицы; потом они превратились в точки, а после исчезли совсем. Пожар сжёг их старые гнёзда, скоро он доберётся до дома. Скоро он уничтожит их всех. Боль учащалась и била; я мог только кричать от бессилия, впиться в землю и ползти дальше. Я думал о Ребекке, о старом Фабьене, о бедном Жоэле – и полз. Вон уже скоро калитка часовни, ещё каких-то пару шагов…

Я уткнулся в неё головой, разжал стиснутые судорогой пальцы, схватился за деревянные рейки забора и приподнял себя. Вот и эта часовня. Боль стучала, крутила в затылке, сжимала тисками виски. Я пошёл к колокольне. Тело стало чужим, словно ватным; я не чувствовал рук и ног, только видел высокую башню с колоколом на самом верху. Дверь в часовне с трудом отворилась, и я, покачиваясь, вошёл. Вверх спиралью уходили ступени.

40 глава

Рана уже перестала кровить, только стреляла изнутри сотней мелких иголок. Жоэль убрал руку с предплечья – все пальцы были в крови. Сколько он здесь просидел, не помнил; где он был, тоже не знал. Ночной холод пробрался под рубашку, только ноги согрелись под опавшей листвой. Жоэль очистил себя от листьев. Он сидел под деревом, оно опадало; листья слетали с ветвей, покрывая собой и холодную землю, и заснувшего на ней Жоэля. Только сейчас он продрог, когда встал во весь рост. В памяти – выстрелы, крики Марии. Он бежал без оглядки, пока не устал, пока не присел отдышаться, а после не провалился в сон. Лишь сейчас он почувствовал боль. Земля кружилась под ногами, и лес кружился над землёй.

Жоэль пошёл на ощупь по шуршащим листьям, по неровной земле, от дерева к дереву, дрожащей походкой, спотыкаясь о корни и обо что-то ещё, низкое и белое, какие-то столбы…

Кто-то стрелял в него вчера, кто-то угрожал Марии. Он всё ещё ничего не видел. Весь лес покрылся непроглядным туманом; звёзд и тех не было видно. Жоэль задрал голову; серое марево поглотило верхушки крон. Он потёр глаза, сделал шаг, оступился и провалился под землю. Боль в голове, хруст в шее. Попытался подняться, но рухнул опять. Темнота забрала его снова. Он видел, как плачет сестра, как он прикован к кровати, слышны выстрелы, кого-то убили, потом повезли хоронить. Они хоронили его. Положили в огромный ящик и засыпали крышку. Не пошевелиться, не выйти. Жоэль стучал по крышке гроба, земля падала ему на лицо, руки разбились в кровь. А после – свет, яркий свет солнца… Или это ему приснилось? А после за ним гнались, ему стреляли в спину, пули отскакивали от деревьев, и одна угодила в руку, как же болела рука.

Жоэль открыл глаза. Светало. Запах свежей земли, треск поленьев. Рассветное небо ослепило его, он зажмурился снова. Дотронулся до руки – она всё так же горела, от предплечья до кончиков пальцев. Жоэль лежал на животе лицом вниз, носом в самую землю. Поднял голову, упёрся на здоровую руку, оттолкнул себя и опрокинул на спину. Небо, земля, земляные стены, он в могиле, он упал в одну из выкопанных могил… Для кого её выкопали? Для него? Жоэль не хотел умирать. Ему нужно идти, нужно вернуться к Марии. Он с трудом встал, подошёл к краю вырытой ямы, схватился за откос, подтянулся и вскрикнул от боли. Могила была высока. Голова закружилась, солнце ослепило его, он зажмурился и не мог открыть глаз.

Где-то вдали затрещали поленья, запах дыма и треск огня; он боялся взглянуть, он опять забыл, где он. Или, может, он дома? Может, это Мария-Маргарет закинула хворост в каминную печь, и не было ночи, и этой погони, и никто ни в кого не стрелял?.. Нет, всё было. И это совсем не поленья, и хворост так не трещит. Он почувствовал жар, наступающий, сильный, осторожно открыл глаза. За дрожащими ресницами всё тот же грунт, он всё ещё в этой могиле, это рядом что-то горит. Жоэль приподнялся на цыпочках, упёрся носом ботинка в землистую стену могилы, ещё глубже воткнул в землю ногу, сделав что-то вроде ступени, подтянулся на здоровой руке, другую поставил рядом. Страх его был сильнее боли, ему разрывало плечо, будто ковырял в нём кто-то небольшим перочинным ножом. Это пуля не вышла наружу, она застряла в руке.

Запах гари окутал округу. Где-то пожар. Жоэль огляделся: только жёлто-красные пятна плясали перед его больным взглядом, он не мог ничего разглядеть. Жоэль подтянулся повыше, упёрся о землю руками, приподнял своё длинное тело и перевалил его через край.

Пожелтевшие примятые травы щекотали его нос и щёки. Он увидел огонь, пожирающий лес. Над огнём уже всё почернело, дым дошёл до верхушек деревьев. Жоэль встал и пошёл к своей церкви. Он хотел было позвать Марию, он хотел докричаться до падре, но не мог вырвать и слова из онемевшего рта. Земля бежала под его ногами, как и лес, как и вся округа. Он взобрался на холм. Огонь бушевал всё сильнее, а над лесом чёрные точки очерчивали круги, словно жаждали чьей-то смерти, но вскоре исчезли вдали. Жоэль уже приближался к церкви; она тоже была огромным пятном, как и лес, и огонь, как и всё в этом мире. Церковь плыла перед глазами, и не понять уже, где вход. Жар от горящего леса догонял Жоэля, он задыхался. Уткнулся в калитку, не нашёл замка, перелез через деревянные рейки, побежал к крыльцу, спотыкаясь о домашнюю утварь, расставленную по двору, нащупал кирпичные стены и дубовую дверь. Дернул ручку. Закрыто. Дёрнул ещё раз – никак. На двери весел амбарный замок; никогда таких не было у падре, никогда ещё святой отец не закрывал двери церкви.

«Это не наш дом, это дом Божий, и мы не вправе закрывать его».

Это не они, это их закрыли, догадался Жоэль. Голова его разболелась, он стал колотить по двери. Дёргал деревянную ручку и бил по двери ногами, но никто не подходил. Они всё ещё спят… Он хотел было крикнуть, но и этого сделать не смог. Ни звука не вышло. Мысли спутались, голова разболелась, отдавая в стучащих висках. Жоэль, пошатываясь, пошёл к колокольне. Никогда ещё раньше он не заходил в эту дверь. Запрокинул голову и увидел звонницу. Как же высоко, испугался Жоэль; голова закружилась, он пошатнулся, но устоял. Переступая неуверенным шагом, дошёл до высокой башни. Этот колокол всегда его пугал, с самого детства. С того самого дня, когда он впервые его услышал.

Пожар надвигался всё ближе. В конюшне волновалась лошадь, фырчала, била копытом, порывалась бежать. Жоэль открыл дверь белой башни. Внутри уже пахло пожаром. Бесконечная чугунная лестница серпантином бежала наверх. И Жоэль побежал за ней. Грохот старых чугунных ступеней разносился по всей колокольне, застревая в больной голове. Он не видел ни перил, ни ступеней; он опять уходил от себя, покидая и себя и реальность. Колокол уже виднелся в проёме, через почерневший туман сияли его золотые блики. Это не туман, испугался Жоэль, это ветер принёс столбы дыма. Он закашлялся, схватился за горло, отшатнулся и сел на ступень. Он не видел себя, не видел часовни – только темень, и он в темноте.

Я очнулся на последнем пролёте – пахло дымом и приторной гарью, – посмотрел наверх и не понял, как прошёл это всё. Больше сотни железных ступеней стремительно убегали вниз. Голова всё так же трещала, разрывая череп и нервы, убивая меня изнутри. Я поднялся, держась за перила, – и вот я уже наверху, стою посреди колокольни, и колокол передо мной. Я смотрю в его тёмную бездну – и не верю, что вижу его. Моя боль, моя жизнь и проклятие…

Из самого его центра свисал плетёный трос; я схватил его, потянул на себя и раскачал тяжёлое било. По небу разнёсся медный звон, будя всех, кто его слышал.

В заброшенной церкви загорелся тусклый свет. Я не думал, что там кто-то есть… Из окна, в одной лишь сорочке, на меня кто-то смотрел.

Это она! Моя Маргарет! Мария-Маргарет! Теперь я видел её.

Я кричал её имя. Я звал её снова и снова, бил в колокол и кричал.

Она распахнула окно. Я кричал, что пожар, что ей нужно бежать, выбираться из церкви, но никак не мог выпустить било, не мог прекратить этот звон.

Жоэль так и звал Марию, пока она не выбежала к колокольне, пока не пронеслась по всем ступеням, пока не обняла его. Разомкнула его цепкие пальцы, освободив их от жёсткого троса, и прижала Жоэля к себе.

– Ты говоришь, говоришь, – целовала она его щёки.

– Там пожар, лес горит, – плакал Жоэль.

Падре уже открывал скрипучие двери конюшни, когда они вышли из башни.

41 глава

Доктор Бёрк мчался по трассе, сбавляя скорость перед постами дорожных патрулей, – отпускал педаль газа, потел и вжимался в сиденье. Он думал, его уже ищет весь город, все репортёры выслеживают его. Включил радио. Частоты сбивались, оставляя лишь трескучий шум. Андре крутил ручку приёмника, но не мог поймать новости – густая лесополоса не давала пройти сигналу. В ушах стоял крик Элен. Как она могла сжечь все его записи, кто ей дал право прикасаться к ним? Чёрт его дёрнул жениться на ней… Бёрк вдруг подумал, что она сама может выйти на репортёров, она сама может дать интервью, дабы обелить себя. Скажет, что её обманули, что она ничего не знала. Хотя она и правда ничего не знала, а он действительно её обманул… Его прошиб холодный пот. Нет, она будет молчать, он это точно знал; такие, как Элен, не способны открыть рта.

Всё ещё можно переиграть, успокаивал себя Андре. С женой он разведётся, это дело недолгое, хотя можно и не разводиться, кого интересуют эти формальности… За мальчиком он вернётся; к тому времени Жоэль отдохнёт и, быть может, сам придёт в норму. Лес, свежий воздух… Чем не лечение? Он заберёт его и покажет всем скептикам, он скажет, что вылечил мальчика, и они увидят результат. А когда есть результат, мало кого интересует законность; не все такие ссыкуны, как этот самый Марк. Кто-то купит его разработку, обязательно купит – и выпустит её на рынок. Нужно только, чтобы ребёнок пришёл в себя. И тогда уже никто не сможет засудить его, доктора Бёрка. Заявления об эксперименте и краже ребёнка не имеют под собой никаких оснований, кроме пустых слов Марка Перро. Усыновление законное, доказательств о вредоносности лечения нет, доказательств о самом лечении нет. Все эти заявления он назовёт вымыслом, завистью и происками конкурентов. Нужно только выждать время, думал Бёрк, примерно полгода. Нужно ещё раз разобраться с составом препарата, с его дозами и последовательностью приёма. Сейчас, когда он один, у него будет много времени, никто не сможет ему помешать. Всё же ничего нет лучше одиночества, думал Андре.

«На часах десять утра. С вами новости на городском радио», – приёмник поймал волну. Между сбивающей сигнал трескотни кое-как различался голос диктора.

«Вопиющий случай произошёл на востоке страны, – раздавалось из приёмника. – Профессор кафедры фармацевтики федерального медицинского университета Андре Бёрк подозревается в преднамеренном усыновлении ребёнка для испытания на нём нового сильнодействующего медицинского препарата, купирующего нарушения центральной нервной системы. Директор фармацевтической компании «Нейро-фарм» Марк Перро утверждает, что Андре Бёрк обращался к ним для совместной работы, но доктору Бёрку было отказано в связи с невозможностью проведения клинических испытаний на детях из-за высокой токсичности веществ. Лекарство, которым он якобы лечил мальчика, не имеет лицензии и не прошло никаких испытаний, уточнил месье Перро. Мы созвонились с университетом, в котором работал Андре Бёрк; там нам сказали, что профессор уже около года не является их сотрудником. Каких-либо доказательств лечения ребёнка данным препаратом у прессы нет. Полиция пока не даёт никаких комментариев по данному поводу. Мы будем и дальше следить за развитием событий».

– Никаких доказательств у них нет, – разговаривал Бёрк сам с собой, – нет и не будет. Они не имеют никакого права преследовать меня.

Он посмотрел на сумку с пилюлями. «Надо бы спрятать и это, и чем скорее, тем лучше. Пусть вскрывают дом, пусть проводят обыск, пусть попробуют хоть что-то найти…»

Бёрк уже проехал зону лесного массива и свернул на соседнюю автостраду, ведущую к одному из ближайших паромов. До порта оставалось каких-то десять километров. Андре сильнее надавил на педаль, стрелка спидометра зашла за положенную на этом участке отметку, машину потряхивало и мотало. Ветер с побережья усилился. «Должно быть, шторм, – подумал Бёрк, – лишь бы не отменили паром». Ровная дорога с белой разметкой широким серпантином проходила меж одиноких заправок и заброшенных магазинов. Стало тяжело дышать, Бёрк расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, включил на всю мощность вентилятор и открыл окно; запах моря ударил в лицо, чуть приведя его в чувство. Только сейчас он ощутил дрожь в коленях и руках – слишком тяжёлой выдалась ночь. Сердце учащённо забилось. Старый «Пежо» выдавливал из-под капота последние силы. Лишь бы не задымился, думал Андре. Знаки поворотов уже закончились, осталась лишь последняя прямая. Андре снова утопил педаль в пол – и услышал звук кричащих сирен. Посмотрел в зеркало заднего вида. Это за ним, понял он, его вычислили. На переднем сиденье звенели склянки с лекарством. Бёрк оглянулся назад – патрульный автомобиль мигал проблесковыми маячками, издавая истошный вопль.

Андре вдавил педаль в пол и вошёл в поворот. Машину занесло; он вылетел на встречку, задние шины засвистели. Андре выкручивал руль, но машину всё равно тянуло к обрыву. Он нажал на тормоз, но колёса уже сошли с дороги, и его потащило вниз.

Патрульный автомобиль остановился в десяти метрах от места аварии. Старый «Пежо» слетел с автострады, пробив ограждение, собрав все кустарники и каменистую насыпь, и кувырком полетел вниз. Инспектор вышел из машины. Никогда ещё его погоня за превысившим скорость водителем не заканчивалась так трагично… Когда «Пежо», пролетев в воздухе, рухнул на крышу, прогремел мощный взрыв. Высокое бушующее пламя огневыми вихрями поглотило автомобиль. Глаза инспектора слезились от жара, очки запотели; он протёр линзы. Хотел уже было спуститься вниз, но опомнился, побежал к машине и схватил рацию.

На голубом мониторе белой полоской проходила тонкая линия, то поднимаясь, то опускаясь вниз. Цифры в верхнем углу экрана показывали пульс и давление. Аппаратура издавала монотонный писк.

В палату зашли двое в белых халатах и включили свет.

– Вроде полдень, а темно, как ночью, – сказал один.

За окном лил дождь, ограждая стеной дневной свет.

– Говорят, ожидается шторм, – сказал другой, взглянув на показатели монитора.

– Немудрено, такие ветра…

– Что у нас здесь? – Он указал на единственного пациента.

– Мужчина, примерный возраст тридцать пять лет.

– Примерный?

– Документов при себе нет.

– Удивительно, как он остался жив.

– Если это жизнь…

– И то правда… – Доктор листал больничную карту. – Сколько он уже здесь?

– Да как вы в отпуск ушли, так на следующий день и…

– А, да, вижу… Значит, две недели.

– Две.

– В сознание так и не приходил?

– Нет. Да и если придёт… прогнозы неутешительные.

– Неудивительно, упасть с такой высоты… Ему, можно сказать, повезло, что он вылетел из машины.

– Да, говорят, она полностью сгорела.

– Как рефлексы?

– Не работают.

– А до трепанации?

– Работали, но потом… Возможно, отёк.

– Возможно, – протянул доктор. – Кто-нибудь спрашивал о нём? – Он закрыл папку.

– Нет. Ни родных, никого.

– Если через месяц не придёт в себя, будем отключать.

Уже несколько минут доктор Бёрк пытался разлепить глаза. Голова болела, тело трясло. Никогда ещё он не просыпался так тяжело. Его качало из стороны в сторону, голова то и дело билась о спинку кровати. Где он, чёрт возьми? Наконец тёплый свет проступил сквозь спутанные ресницы, расширив зрачки.

Бёрк открыл глаза. Не показалось. Его и правда качало в каюте на кровати, что ходила ходуном, ударяясь о стену.

Бёрк вскочил и тут же упал на пол. Каюту качало; он не чувствовал ни рук, ни ног, будто онемело всё тело. Будто он заново к нему привыкал. Сжал пальцы одной руки, потом другой, согнул ноги в коленях, опёрся на локти; так и стоял на четвереньках, пока стол и два стула катались по полу. Как только стихло, он опёрся на кровать, поднял онемевшее тело – и только сейчас понял, что всё оно болит.

В затылке резко кольнуло.

– Как же болит голова, – поморщился Бёрк.

Единственное, что он помнил, так это то, что хотел уехать, далеко-далеко, чтобы никто не отвлекал его от работы. Должно быть, взял отпуск. Должно быть… А какой сейчас месяц? Он почти ничего не помнил. Казалось, какой-то пласт его прошлого просто вырвали из памяти. Рядом с кроватью стоял чемодан. Бёрк поднял его, щёлкнул замками – всё на месте, все его записи.

Но как он добрался до порта, как сел на корабль, когда успел купить билет и куда он вообще плывёт?

В каюту постучали.

– Да-да, – сказал Бёрк.

Дверь открылась. В щель просунулось помятое лицо.

– Приветствую, – сказало он.

От человека пахло животиной.

– Добрый день, – сказал Андре.

– А день действительно добрый, – человек улыбнулся. – Я из соседней каюты; мне показалось, что-то упало…

– Да, это я упал. Вы знаете, где мы, то есть куда мы плывём?

– На остров, месье. – Человек осмотрел пассажира с ног до головы. – А вы кем будете?

– Не понял?

– Случайно не доктор?

– Доктор, учёный. Откуда вы знаете? – удивился Андре.

– Похожи, – сосед заулыбался.

– Понятно.

– Я, кстати, тоже…

– Учёный?

– Нет, доктор, ветеринар.

42 глава

– Послушайте, мадам Лоран, я думал, вы умная женщина. Я думал, вы понимаете, что это, увы, бесполезно, – хозяин отеля нервно стучал ручкой по столу, – но каждую неделю одно и то же. Бедный месье Лоран… Я, конечно, всё могу понять, вы не одна здесь такая, у каждого свои порывы, так сказать. Но надо же как-то сдерживаться, вам же не двадцать лет!

– Не двадцать, – согласилась Ирен.

– И эти пятна повсюду… могли бы и поаккуратнее. – Он всё ещё стучал ручкой по столу. – Они же взъедаются в пол!

– Я могу идти? – Ирен и не взглянула в его сторону.

– Можете, – сказал он, бросив ручку. – И да, комнату вам придётся отмывать самой. Чтобы ни следа не осталось!

Ирен Лоран стрельнула в него презрительным взглядом, развернулась так, что слышно было, как каблуки её туфель царапают паркет, и пошла к двери.

– Перед отъездом гости нашего отеля должны оставлять номера в потребном виде. Так прописано в договоре, – крикнул ей хозяин, когда она уже вышла за дверь.

Он слышал, как её решительный шаг замедлился; она остановилась, а затем вернулась к двери. Прислонилась к стене, не в силах вымолвить ни слова. Так и смотрела на хозяина отеля, не моргая.

– Вы слышали, что я сказал? – Он улыбнулся и открыл ящик стола. – Ваши билеты на завтра. Все три, как положено.

– У него получилось, – шептала Ирен.

– Не понимаю, о чём вы. – Он подмигнул ей. – И, пожалуйста, не опаздывайте. Что ни день, то шторм. Корабль иной раз приходится ждать целую вечность…

– Простите, – в кабинет ворвался взлохмаченный доктор, – это уже ни в какие рамки не лезет!

Волосы его стояли дыбом, лицо заросло небрежной щетиной, пиджак засаленно блестел.

– Опять что-то потеряли? – Хозяин отеля встал из-за стола. – Или нашли?

– Вы издеваетесь надо мной? – Доктор всплеснул руками.

– Что вы, что вы… – Директор подошёл к Ирен и вложил ей в руку билеты. – Идите, дорогая, идите. Я и не думал над вами издеваться, – он повернулся к доктору, – я никогда ни над кем не издеваюсь, это не в моей компетенции; к тому же наши постояльцы достаточно успешно справляются с этим сами. Подтвердите, мадам.

Но Ирен уже скрылась за дверью. Он и не заметил, как она ушла.

– Мне не нужны ваши оправдания, – доктор стучал по столу, – не нужны!

– А я и не оправдываюсь, – удивился хозяин отеля. – Пожалуйста, вы могли бы поосторожнее? У столешницы лаковое покрытие, редчайший сорт канадского дуба…

– Да плевать я хотел! – раскричался профессор.

– Это я вижу. – Директор сел за стол и обвёл взглядом несчастного доктора.

«Вид у него и правда жалкий… Пора бы ему уже принять эту реальность, – думал директор, – но разве он сможет… Все эти учёные и доктора наук, как же они долго вникают в простые, казалось бы, вещи…»

– Значит, всё-таки не нашли документы, – он вздохнул. – Или записи… что вы там искали?

– Не нашёл! – кричал доктор. – Я не только не нашёл свои записи, я сегодня не нашёл свой билет, обратный билет на корабль! А он уплывает завтра!

– Знаю-знаю. Мадам как раз уплывает на нём.

– А как же я? – завопил профессор.

– А что вы?

– Как же я уплыву без билета?

– Пожалуй, никак, – директор пожал плечами. – Правила, знаете ли: без билета не уплывёшь.

– Это вы, – профессор тряс указательным пальцем перед лицом хозяина отеля, – это вы украли билет?

– Бог с вами, любезный, на кой чёрт мне ваш пассажирский…

– Это вы мне скажите, какого чёрта крадёте чужие билеты? Чтобы продлить срок аренды?

– Какая несусветная чушь! Вы же живёте бесплатно.

– Как это живу бесплатно? – удивился доктор.

– А вы разве платили?

– Платил!

– А чек у вас есть?

Доктор попятился к двери. Он и правда ни за что не платил, и чеков у него никаких не было, и сколько здесь пробыл, он уже и не помнил.

Корабль отходил ровно в десять. Семейство Лоранов пришло к пирсу за час. Ирен хотела взять с собой чемодан, но, как сказал им Норах, никаких вещей с собой брать нельзя.

– То есть совсем никаких? – переспросила Ирен.

– А вам что-то нужно? – удивился Норах.

Ирен действительно ничего не было нужно. Только бы убраться отсюда – и не возвращаться никогда. Она уедет куда угодно, подальше от проклятого Фабьена, в другой город, на другой континент. И никогда больше не увидит его.

Ирен посмотрела на мужа. Кого же она будет ненавидеть?

– Простите, корабль отправляется в десять?

За спиной её кто-то стоял. Ирен обернулась.

– А, это опять вы, – протянула она.

– Опять я, – задыхался доктор. – Думал, уже опоздал… Зашёл к вам, а вас уже нет. Вещи, главное, есть, а вас нет…

– Да, мы ушли чуть пораньше.

– Оно и понятно, я бы тоже ушёл.

– Так вы не ушли? – удивилась Ирен.

– У меня нет билета. – Доктор положил руку на сердце и прислушался к пульсу. – Кажется, я умираю, – он поморщился.

– Не волнуйтесь, здесь вы не умрёте, – равнодушно сказала Ирен.

– Хорошо, если так… – Профессор отдышался.

– Ничего в том хорошего нет.

Доктор всё ещё держался за сердце.

– Я вот думаю, может, я и без билета смогу?

– Не советую, – подошёл к ним Фабьен, – я тут слышал, с этим всё строго, безбилетных обычно того…

– Чего? – испугался профессор.

– За борт.

– Так все сбежали бы, – Ирен надменно ухмыльнулась.

– Но это же невозможно, я потом заплачу! – кричал доктор.

– Им не нужны ваши деньги…

Ирен отошла подальше от доктора.

– Какой-то он нервный, – догнал её Фабьен.

– Успокоится, – сказала Ирен.

Ребекка считала набегавшие на берег волны, сбивалась со счёта, начинала опять. Через тысячу волн причалит корабль, и всё это будет лишь сном.

Фабьен Лоран не мог думать о волнах, он не думал о море и корабле. Фабьен думал лишь о Жоэле, которого они почему-то оставили там, в этом проклятом отеле. Неужели он больше его не увидит? И почему Ирен так спокойна?

Из-за горизонта показался корабль. Он медленно находил на встречные волны, то скрываясь, то появляясь над ними. Ребекка пошла к воде; волны дошли до неё, намочив и туфли, и ноги.

– Простудишься, дочка, – сказал Фабьен.

Ребекка не боялась холодного моря, как и прибрежного ветра, что начинал бушевать. Ей хотелось лишь сесть в тот корабль и навечно забыть обо всём.

Ирен не обернулась на остров, когда заходила на судно. Фабьен провёл женщин в каюту, а сам поднялся наверх. Он видел, как бегал по пирсу суетливый взлохмаченный доктор, как не раз он уже подходил к капитану, но тот лишь качал головой, иногда пожимая плечами, а после и вовсе ушёл.

Судно отчалило от пирса, оставляя далёкий берег, стволы мачт, теснящие друг друга, старинные форты, крепостные валы. Вдруг на берегу возле камней Фабьен заметил фигуру Жоэля; мальчик махал ему вслед, радостно улыбаясь.

Доктор провожал уходящий корабль, вытирая платком покрасневшую шею и заплаканные глаза.

– Доктор? – услышал он за спиной, но не обернулся.

– Доктор Бёрк? – повторили опять.

– Да-да, – удивился профессор, – вы это мне?

– Вам, – сказал незнакомец и протянул ему руку в белой перчатке.

– Чем могу помочь? – Профессор пожал руку.

– Вы так любезны… – Норах улыбнулся. – Не хотели бы вы сыграть со мной в одну игру?

Примечания

1

Мой дорогой (фр.).

Content

Лора Кейли
Колокол

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

24 глава

25 глава

26 глава

27 глава

28 глава

29 глава

30 глава

31 глава

32 глава

33 глава

34 глава

35 глава

36 глава

37 глава

38 глава

39 глава

40 глава

41 глава

42 глава

Примечания