Бремя любви

Марго Эрванд

Все события и герои вымышлены.

Любые совпадения случайны.

Дизайнер обложки Екатерина Хотунцева

Редактор Акмарал Агдаулетова

© Марго Эрванд, 2020

© Екатерина Хотунцева, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-4496-4058-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Закат. Время 19:30

До дома оставалось несколько шагов, но они оказались самыми сложными. Возле нашего подъезда было три полицейские машины, машина скорой помощи, а также толпа зевак, плотным кольцом огораживающая меня от причины такого ажиотажа. Едва ли звонок Полины мог вызвать такой резонанс: Виталик уже не первый раз уходил из дома… здесь было что-то другое.

– Это мать, мать пришла, – чей-то громкий голос разрезал тишину. И осиный рой возобновил свое жужжание.

Люди расступились передо мной. Узкий живой коридор открыл впереди клочок тротуара, залитый кровью. Двое мужчин в полицейской форме и женщина в белом халате стояли над чьим-то телом, прикрытым черным пластиковым пакетом. Сотни глаз смотрели на меня, как на прокаженную.

Я опустила голову и сделала еще несколько шагов вперед, чувствуя, как вся жизнь проносится перед глазами. Я не раз представляла себе этот день, но так и не подготовилась к нему.

***

«Этот мальчик не может быть сыном Ромы!» – гаркнула она мне, после чего связь оборвалась. Короткие гудки звенели в ушах, а я продолжала крепко сжимать в руках пластмассовую трубку, не в силах положить ее на рычаг. В спальне истошно орал мой малыш, но я не могла прийти к нему на помощь. Моя жизнь в очередной раз дробилась на части…

В восемнадцать лет из рассудительной и серьезной студентки техникума я в одночасье превратилась в романтичную взбалмошную особу. Мама называла это гормонами, я – любовью. Мы с Ромой познакомились в парке, и он был младше меня. Но нас это не остановило, и мы начали встречаться.

Я заканчивала второй курс, когда мой красный календарь дал сбой. Я беременна. Мысль об аборте я отсекла мгновенно. Это ребенок любви, и я от него не откажусь ни за что. Рассказывать об этом Роме было страшно, но я не могла молчать. Он был первым, кому я об этом рассказала, и эта новость сделала его счастливым. Мы решили пожениться, но… его родители были против. Он берег меня и многого не рассказывал, но он был вынужден уйти из дома. И этот его поступок сказал мне больше тысячи слов. Сказал мне, но не моей маме.

– А что телевизор не работает? – поинтересовалась однажды я, переключая каналы.

– Сегодня у них профилактика. Делай как я: садись и наслаждайся тишиной, скоро нам этого очень не будет хватать, уж поверь мне, – ответила мама. Она сидела на диване, запрокинув голову на спинку. Ее ноги лежали на табурете, и она энергично шевелила пальцами ног, словно отгоняя невидимую мошкару. – Ты была в детстве просто исчадием ада. Рот не затыкался. А Лидия не особо-то мне помогала.

Лидией мама называла мою бабушку, свою родную мать. Мне это всегда казалось странным, и в двенадцать лет я отстояла право называть ее мамой.

– У нас дома и сейчас никогда не бывает тихо, – отозвалась я. Рука непроизвольно легла на едва заметный живот, мне хотелось защитить свою горошину от неприятных слов и обвинений.

– Не скажи. Сейчас же вот тихо. А потом такого уже не будет, сама увидишь. А кстати, где этот твой дрыщ? У вас с ним все нормально?

Ее пальцы звонко щелкнули от очередной манипуляции. Согнув ногу в колене, она начала гладить ноги, разглядывая свои ступни.

– У нас все хорошо, он сейчас у друга живет.

– Почему? Ой, подожди, дай угадаю, его родители не в восторге от вашей новости, я права?

Она удивленно подняла брови. Прядь перегидрольных волос упала ей на лицо, и она попыталась сдуть ее с носа обратно на висок. Не получилось.

– Да, он хочет попробовать снять жилье.

– А зачем? У него что, есть лишние деньги? Пусть к нам приходит.

Она нехотя оторвалась от своих стоп и поправила прическу. Ее лицо выглядело помятым и опухшим после вчерашней разборки с дядей Сережей, ее приходящим супругом. Он был единственным из ее ухажеров, который неизменно возвращался и к которому я испытывала хоть какую-то симпатию. Но вчера они явно перебрали и со спиртным, и со всем остальным. Мама улыбнулась мне, обнажив свои кривые желтые зубы курильщика.

– Ты это серьезно?

– Ну а почему нет? Не выгонять же и мне вас на улицу? Кто-то должен за это нести ответственность. Пусть это буду я. Но я сразу говорю – это ничего не меняет: я по-прежнему не в восторге от этой новости и не жажду становиться бабушкой, но ты моя дочь, и я от тебя не откажусь. Поняла?

– Спасибо!

С пятого июня мы начали жить все вместе. Это было непросто, но все мы пытались подстраиваться друг под друга. Во всяком случае, так делали я и Рома. Мы старались. Сессия была позади, и мы все время проводили в мечтах о нашем малыше. Я была счастлива и, казалось, ничто не в силах омрачить эти грезы, но… плановый визит в поликлинику заставил меня умываться слезами.

– Ошибки быть не может, мы дважды все проверили, – сказала женщина в окружении своих коллег. – У плода серьезные врожденные пороки развития. Мне очень жаль.

Я сидела перед ними на стуле совершенно одна. У меня не было группы поддержки, не было никого, кто мог бы меня защитить от этих слов. Я смотрела на них, как затравленный зверек, ожидая казни. Сейчас они поднимут свое оружие и уничтожат нас раз и навсегда. Да, именно нас, потому что я не могу отказаться от малыша. Не могу…

– Сложно сказать, какие именно нарушения у плода, но согласно анализам…

– Вы такая молодая, к чему вам все это?

– У вас же вся жизнь впереди!

– Через полгода вы снова сможете забеременеть

– Зачем рожать больного ребенка?

Они говорили все сразу, пытаясь перекричать друг друга, пытаясь достучаться до меня. Но я молча сидела перед ними, обхватив живот руками. Я не хотела, чтобы мой малыш слышал эти страшные слова.

На принятие решения мне дали двадцать четыре часа, хотя, по их же словам, думать в моем случае не о чем. Я ушла, наотрез отказавшись подписывать какие бы то ни было справки. Я сбежала домой к маме и Роме.

– Может, попробовать пересдать анализ в другой клинике? – спросил Рома.

Мы сидели с ним на скамейке у дома и перешептывались, чтобы никто не услышал. Делиться этой информацией с мамой я не рискнула. Моя беременность не была верхом ее мечтаний, и эти страшные подозрения медиков могли легко примирить ее с грехом детоубийства.

– Они сказали, что сделали анализ дважды.

– А о каких патологиях идет речь?

– Я не знаю. Их было так много, и они все что-то говорили и так смотрели на меня. Они хотели меня уже сегодня отправить на…

Я многозначительно округлила глаза: даже произносить вслух это страшное слово казалось преступлением. Врачи могут говорить и думать что угодно, но я этого точно не скажу. Никогда.

Нам обоим было страшно, а груз ответственности, свалившийся на наши плечи, оказался не по годам тяжелым. Еще вчера мы были влюбленной парочкой, грезящей о малыше, о счастье быть родителями. Сегодня эта легкость бытия дала серьезный сбой. Нам и только нам предстояло решить, давать ли право на жизнь малышу или нет…

– А ты им веришь? – спросил Рома.

– Не знаю. Помнишь, я тебе рассказывала про мою бабушку? Она регулярно ходила в поликлинику и сдавала все анализы, и они всегда, слышишь, всегда были в порядке. И только за пару месяцев до ее смерти врачу не понравились какие-то титры, и она настояла на развернутом анализе крови с онкомаркерами. У нее обнаружили рак яичников, но не начальную стадию, а последнюю, неоперабельную. Они не могли ей уже никак помочь, только обезболивающие препараты прописывали и все.

– Я тоже думаю, что они ошибаются. Ну ты сама подумай – мы с тобой оба молодые и здоровые – откуда могут быть такие аномалии?

– Я им не верю, – ответила я, опуская голову на плечо Роме. Мои руки уже давно лежали на животе, и теперь его рука легла сверху. Мы снова стали одним целым, мы приняли решение.

Беременность была сложной, прежде всего, согласно моим анализам. Многие показатели были выше нормы, отчего я глотала таблетки горстями. Меня постоянно тошнило, и я дважды за лето лежала на сохранении. От продолжения учебы пришлось отказаться, и я ушла в академический отпуск. Это решение далось мне особенно тяжело, и по ночам, когда я ворочалась в кровати без сна, успокаивала себя мыслями о том, что, когда малыш подрастет, я смогу восстановиться в техникуме. Чтобы не терять навыков и практики, я много рисовала и конструировала. Моя первая и пока единственная награда за победу в конкурсе юных модельеров-конструкторов давала мне силы и надежду. Я смотрела на эти позолоченные ножницы в рамке под стеклом и представляла себя известным дизайнером, модным кутюрье. Все это обязательно будет потом, а пока я готовилась стать мамой.

Мы с Ромой не стали никому рассказывать о страшных предположениях врачей, да и сами старались об этом не думать. Однако во время плановых визитов в поликлинику играть в молчанку уже не получалось.

– Что, так и не одумалась, молодежь? – гремела медсестра, заполняя мою медкарту.

– Вы это сейчас о чем? – спросила я.

– Ой, только не надо делать такого лица, нечего мне тут дурой прикидываться. Каждый раз одно и то же.

– Ну так может, и вам пора прекратить?

– Дерзи, дерзи! Еще не раз меня вспомнишь! Жалко тебя, дуру, вот и говорю тебе, предостерегаю. Ты думаешь, одна такая мамаша? Ща! И ладно раньше женщины рожали и не догадывались, какой сюрприз их ждет, но ты-то, дуреха, знаешь и все равно в петлю лезешь!

– Прекратите, пожалуйста, я не хочу, чтобы мой ребенок слышал такие страшные слова.

– Ой, какие мы нежные! Да он за свою жизнь еще не такое услышит! Ты молись, чтоб жизнь его короткой была, тогда, может, и свою не загубишь!

– Да кто вы такая? Кто вам дал право говорить так обо мне и моем малыше? Я, значит, жизнь свою гублю, а вы что, лотерейный билет вытянули? – заорала я, не в силах и дальше терпеть такое отношение.

Она продолжала сидеть на своем месте, но вид у нее был испуганный. Она жестом попросила меня замолчать, не решаясь больше вступать со мной в беседу. Но я уже не могла остановиться. За соседней дверью мой врач вела прием другой пациентки, и я хотела, чтобы она слышала и знала, что здесь происходит. Я хотела положить конец этим непрошеным советам и нравоучениям раз и навсегда.

– Никчемная медсестра в городской поликлинике – это ваша планка? Кто вам право дал, я спрашиваю? Вы меня все достали, слышите? Это мой ребенок! Это моя жизнь! И я сама решу, что мне делать! Вы меня все задолбали уже!

– Тихо, тихо, не ори так, – зашипела медсестра.

– Добрый день, Сазонова, – поздоровалась со мной врач, приоткрыв дверь своего кабинета. – Я думаю, тебя все услышали, так что посиди тихонько в очереди, у меня здесь пациентка на сносях. Мы же не хотим, чтобы еще кто-то пострадал.

Даже в этой банальной вежливости я услышала укор и непонимание. Да и на что я рассчитывала? Тяжело дыша, я опустилась на стул, стараясь больше не встречаться взглядом ни с медсестрой, ни с другими беременными, что сидели за открытой настежь дверью в коридор. Представление окончено.

Всю беременность меня готовили к плановому кесареву сечению. Предполагалось, что мы с Ромой сами выберем подходящую дату рождения для малыша. Но уже в 37 недель врач наотрез отказалась от изначально выбранного курса – роды должны быть естественными. В чем причина такого решения я не поняла, да мне и не объясняли, в очередной раз сославшись на плохие анализы.

Роды были тяжелыми. Десять часов я орала и извивалась на кресле, умоляя сделать мне операцию. «Нельзя! Терпи, раскрытие всего пять пальцев» – повторяла акушерка, каждый раз заглядывая ко мне. Под утро, когда силы начали покидать, его маленькое склизкое тельце, наконец, покинуло мою утробу. Вся в поту, я лежала на кресле, готовая в любой момент потерять сознание. Но зловещая тишина вокруг заставила мое сердце болезненно сжаться в груди.

– Почему он молчит? Это девочка или мальчик?

Тишина. Врач закрыла глаза и покачала головой, даже не взглянув в мою сторону.

– Прошу вас! Как мой малыш?

И в этот момент я услышала детский крик. Ребенок жив.

Это был мальчик – наш Виталик. Мы пролежали в больнице больше недели, в ходе которой моей крохе делали ряд нужных и ненужных анализов, подтверждая или опровергая ранние догадки врачей, которыми пестрила история моей беременности. Несмотря на то, что роды случились у меня на 39 неделе, малыш был слабеньким. Он плохо брал грудь, и мне пришлось давать ему смесь, а самой цедиться каждый час. Молока было много, и грудь гудела. На третьи сутки у меня поднялась температура, и сына забрали на целый день.

– Ну как ты? – спросила врач во время очередного обхода.

– Ничего, уже лучше. Когда малыша принесут?

– Решила все-таки оставить?

Меня затрясло и снова бросило в жар.

– Что значит – оставить? Где мой сын?

– На процедурах, у него желтушка. А ты не ори, успокойся. Я ведь с тобой нормально поговорить пытаюсь.

– Знаю я ваши разговоры.

– Ты что, так ничего и не поняла? Ты что, его не видела?

– Видела. Это мой сын.

– Да твой, твой. Никто у тебя его не забирает, но зачем тебе это, милая? Это больной ребенок. Ты видела его диагноз?

Я молча кивнула головой, садясь на кровать.

– И это только один. Ты же понимаешь, что у него проблемы с сердцем, дыханием, про умственные способности я вообще молчу. Ты видела, какой он слабый. Зачем тебе все это? Ладно, я понимаю, аборт ты делать побоялась; ну хорошо, родила. Получила свой опыт и все, забудь про него. Откажись!

Она говорила со мной так, словно я была ее непутевой дочерью и она на правах матери могла меня учить уму-разуму. Могла наставлять и направлять по жизни. Одно лишь «но»: я знала ее только пять дней, а видела и того меньше. Так какое право она имеет на этот разговор?

– Его отдадут в дом малютки, потом в приют. Ты не переживай, о нем позаботятся. Там много больных деток, там знают, как за ними ухаживать. Ты же молодая девчонка, зачем тебе жизнь свою калечить? – продолжала напутствовать она, неверно истолковав мое замешательство.

– Извините, а как вас зовут?

– Людмила Ивановна. Ты меня не узнала? Я же роды у тебя принимала.

– Нет, я вас узнала, Людмила Ивановна. Просто вот сижу и думаю, а кто вам дал такое право приходить ко мне и говорить все это? Вы всех рожениц сейчас обходите с таким предложением или это мне одной так крупно повезло?

– Что значит – всех? Я по-человечески помочь тебе пытаюсь.

– По-человечески? Отказаться от собственного ребенка, отправить его в приют при живых родителях – это у вас называется по-человечески?

– Ты что, ополоумела совсем?

– Я ополоумела? – зашипела я, вставая с кровати. – Где мой сын? Принесите мне моего ребенка! Сейчас же! Вы меня слышите? Я не откажусь от него ни за что на свете! Ясно? Он мой! Идите вы все к черту со своими советами! Где мой ребенок?

Она выбежала в коридор, крутя пальцем у виска. Этим жестом она сигнализировала всем собравшимся, а на крик сбежалось немало скучающих мамаш, жаждущих хоть какого-то разнообразия их рутинной жизни в роддоме, что я сошла с ума. Не обращая на них внимания, я продолжала разъяренно орать, требуя вернуть мне сына. Виталика принесли через пять минут. Он спал. С того дня к нам в палату с советами и рекомендациями больше никто не заходил, и уже через три дня после этого инцидента медперсонал вздохнул с облегчением, выплюнув меня с малышом в большой мир.

Из роддома нас забирал Рома. Он уже знал о том, что малыш оправдал худшие подозрения врачей, но Виталик был нашим сыном, и это было важнее всего. Рома пытался взять у меня из рук конверт с ребенком, но так и не решился. Он испугался, и я не стала его осуждать за это. Первый раз и мне дался непросто.

Домой мы шли пешком, наслаждаясь морозным зимним утром. Виталик мирно спал в коляске, а Рома гордо катил его перед собой. Со стороны мы выглядели самыми обычными молодыми родителями самого обычного ребенка, но это было не так. И мама поняла это сразу, едва взяв внука на руки.

– Настя, а тебе ничего врачи не говорили?

– О чем?

– Мне кажется, нам нужно срочно в больницу.

– Для чего? – поинтересовалась я, забирая у нее из рук малыша.

Виталик почти спал, и я унесла его в спальню. Я понимала, что у нас с мамой будет серьезный разговор, и лучше, если мой сын этого не услышит. Достаточно того, что он уже узнал от врачей. Оскорбления еще и от родной бабушки ему ни к чему. Рома остался в спальне приглядеть за сыном, в то время как я вернулась на поле боя: именно такое у меня было чувство, когда я вновь переступила порог кухни.

– Ты знаешь, да? Он больной.

– Он мой сын и твой внук.

– Какой у него диагноз?

– Какая разница? Что это меняет?

– Боже, Настя, доченька, мне так жаль.

Мама попыталась меня обнять, но я ее оттолкнула. Мне не нужна была ее жалость. Понимание, поддержка – да, но только не жалость.

– Что происходит? Почему ты молчишь?

– А что ты хочешь от меня услышать? Да, мама, у тебя родился не самый обычный внук, но ты не волнуйся, мы с Ромой скоро отнесем его в приют и забудем об этом. Ты этого от меня ждешь? Или что?

– С ума сошла? Как это приют? Это Рома тебе такое предлагает? Гони его в шею, гад, а я ведь…

– Что ты сказала?

Я была удивлена маминой реакцией. Больше всего на свете я боялась признаться ей, боялась рассказать о случившимся. Я боялась, что она не поймет меня, осудит, выгонит из дома, а она… готова была встать рядом, плечом к плечу, как боевой солдат, защищая нашего Виталика. Не дожидаясь ответа, я налетела на нее и крепко обняла. Слезы текли у меня по щекам, я ими умывалась, но впервые за долгие месяцы это было от счастья. Я не одна. Мы больше не одни…

Чуть больше недели все мы привыкали к новым условиям жизни. Это оказалось сложно. На бумаге и в мечтах все было и легче, и приятнее. Уже через день после нашего возвращения домой у Виталика начались мышечные спазмы. Поначалу, начитавшись разной литературы, я списывала его недомогание на вздутие живота и сутки напролет держала его столбиком, только бы он не орал. Мы все по очереди пытались успокоить ребенка, в то время как соседи гневно стучали по батареям, призывая нас к тишине. С той ночи Виталик начал закатывать такие концерты с завидным постоянством. Он орал по ночам, по утрам, по вечерам. Только в обед, во время наших долгих прогулок, его укачивало в коляске и он засыпал. Но гулять с ребенком день напролет в лютый мороз я не могла. В те дни я не раз с тоской вспоминала прошлое: встречи с друзьями, дискотеки, посиделки у костра, и, наконец, первые два года учебы в техникуме. Все это казалось таким далеким и нереальным. И только фотографии на стене напоминали о моей активной жизни, а награда за победу в конкурсе юных модельеров-конструкторов, словно путеводная звезда, направляла меня к профессиональному будущему, которое с каждым днем становилось от меня все дальше и дальше.

Появление Валентины Семеновны, куратора нашей группы, в дверях квартиры меня шокировало. За те три месяца, что я ношу звание молодой мамы, про меня забыли все: друзья, первые клиенты, которым я когда-то успела что-то смоделировать и сшить. Но я ошиблась. Из сбивчивой речи этой крайне аристократичной женщины я поняла, что обо мне часто вспоминают. Оказывается, я была самой талантливой ученицей на потоке, на которую многие и она, Валентина Семеновна в частности, возлагали большие надежды. От неожиданности я даже прослезилась, а может быть, все дело в гордости и ощущении собственной значимости…

Она уговаривала меня вернуться в техникум и продолжить учебу, и мне очень хотелось дать нужный ей ответ. В те несколько минут все мое естество кричало: «Да! Да! Я согласна!», но в спальне раздался детский плач… пора кормить Виталика.

– Сколько ему? – спросила она, отставляя в сторону чашку чая.

– Четыре месяца.

– Совсем большой. Я своих детей уже в три месяца в ясли отдала, так что с этим, я думаю, проблем не будет.

– Боюсь, вы ошибаетесь, – начала я, усаживаясь в кресло напротив. – Виталик не такой, как все, он особенный…

Стараясь не вдаваться в подробности, я рассказала Валентине Семеновне, какой малыш был нам послан Всевышним. Но судя по тому, как округлились ее глаза, как сошла с лица улыбка, было ясно, что даже эта информация оказалась для нее неподъемной ношей. Она была в ужасе, и ей плохо получалось скрыть эти эмоции от меня. Я стала нервничать. И только Виталик как ни в чем не бывало сосал смесь из бутылочки.

– Даже не знаю, что сказать, – выдохнула куратор.

– Да, люди не знают, как реагировать на такую информацию.

– Дело не в этом. Я правильно поняла: ты не планируешь отдавать его в интернат или какое другое специализированное заведение?

– Да, все так. А как бы вы поступили?

– Сейчас речь не обо мне.

– Я не отдам.

– Но, ты понимаешь, как это будет сложно? Особенный ребенок требует к себе особенного подхода.

– Это все слова. Я сделаю все, чтобы у него была полноценная жизнь.

– Ой, моя дорогая… – протянула Валентина Семеновна, поднимаясь с дивана.

Она смотрела на меня, и теперь в ее небесно-голубых глазах не было ни восхищения, ни надежды – одна только боль. И меня это раздражало. Что знает она о боли? Ее дети уже в три месяца ходили в ясли!

– Не надо меня жалеть! Я знаю, что делаю, и я не одна. У Виталика есть еще и отец, а вместе мы сможем все преодолеть.

– Дай Бог, чтобы так и было.

Не сказав больше ни слова она встала и, даже не попытавшись взглянуть на Виталика, прошла в коридор. Я последовала за ней, продолжая держать ребенка на руках. Я не рассчитывала на продолжение разговора, но уже в дверях Валентина Семеновна сказала:

– Дай Бог, чтобы я ошибалась, как и все те, кто не понимает тебя сегодня. Пусть Господь вознаградит тебя за мужество! Кто знает, может быть, твой малыш – это новый гений нашего времени! Дай Бог, чтобы так и было! Прости, что побеспокоила.

Она ушла, а я все стояла в дверях, боясь пошевелиться. Ее слова сладкой музыкой звучали у меня в ушах, а приятное тепло разливалось по телу. В тот момент я впервые позволила себе мечтать о будущем сына…

Мне не терпелось поделиться этими мыслями с Ромой, но вечером, когда он, наконец, пришел домой, его мало интересовало то, что я считалась самой одаренной и подающей надежды студенткой, как и то, что Виталик может стать гением нашего времени, несмотря ни на что. Он рассеянно рылся в своих тетрадях и учебниках, изредка поддакивая и кивая головой. В этот момент он мог, наверное, согласиться на все, даже на поход в ЗАГС. Законность наших отношений уже давно отошла на второй, третий, десятый план, как будто этот вопрос и вовсе не существовал, и у меня был большой соблазн заговорить об этом снова.

– Ты слышал, что я тебе сказала…

– Угу, давай об этом потом поговорим.

– Когда – потом? Чем ты таким важным занят?

– У меня завтра серьезный экзамен.

– Отлично, не будем тебе мешать, – буркнула я, собираясь выйти с Виталиком из спальни.

– Останьтесь, я сейчас вещи соберу и пойду.

– Что значит – вещи соберешь? Куда ты собрался?

У меня внутри все похолодело.

– Я же тебе говорил, что переночую у Леши. Мне нужна тишина, чтобы сосредоточиться, а здесь… здесь…

– Что – здесь? Здесь тебе, значит, неуютно и не тихо? Здесь твой дом, между прочим!

– Насть, не начинай. Конечно, это мой дом, но мне нужно сдать экзамен. Здесь я не смогу подготовиться.

– Тебя нет целыми днями, и тебе не хватает тишины и покоя?

– Ты так говоришь, будто я где-то гуляю. Я работаю и учусь, и все это одновременно!

– Перетрудился! А я, по-твоему, наверное, тут танцую и телек смотрю с утра до ночи! Я тоже устаю. Я целый день с ним то гуляю, то на массаж, то на процедуры. Маму я не могу об этом сейчас просить. Ты же сам видишь, у нее тоже не все гладко с дядей Сережей.

– Не все гладко? Это так называется.

– Рома, перестань. Я тебе уже сто раз говорила – это не наше дело.

– В этом доме все не наше дело. Во всяком случае, не мое.

– Не говори так. Ну вот мы снова ругаемся. Не надоело?

– Надоело, поэтому я сегодня у Леши переночую.

– А где связь?

Виталик был у меня на руках и, расхаживая по комнате, я укачивала его.

– Насть, мне нужен отдых. Мне нужна тишина, чтобы подготовиться к экзамену. Сколько раз тебе говорить? Я не могу так, понимаешь?

– А я? Обо мне ты вообще подумал? Мне, по-твоему, легко? Я день и ночь сижу дома, выхожу только с сыном и только по делу. Как ты думаешь, а я не устала? Я отказалась от учебы ради нас, а теперь получается, что ты устал. Это как? Может, ты и от нас с сыном устал?

– Почему ты снова все валишь в одну кучу? Просто, знаешь, нам ведь даже двадцати лет нет…

– И что из этого? К чему ты это сказал?

– Я с родителями виделся на неделе.

– Понятно. И что, они тебя домой поманили? Горы золотые наобещали?

– Насть, давай потом поговорим, ты сейчас какая-то взвинченная.

– Когда – потом? Почему ты мне не рассказал про родителей? Они тебя снова против нас настраивали. Что, думаешь, я не догадываюсь, как они ко мне относятся? Виталику через две недели будет уже пять месяцев, а они даже ни разу, слышишь, ни разу не пришли и не позвонили. Им не нужен этот внук. Им не нужны мы!

– Перестань говорить глупости, ничего они меня не настраивают. Они мои родители, а не чудовища, которыми ты их пытаешься представить. И, чтоб ты знала, они хотят купить нам машину, чтобы нам было легче возить ребенка на процедуры, чтобы мы не ездили в переполненных автобусах и трамваях. Вот какие они монстры!

Он ушел, не дожидаясь язвительной реплики, что вертелась у меня на языке. Его шаги и мой возмущенный крик потерялись в пронзительном плаче малыша. Виталик извивался у меня в руках и истошно орал во все горло.

Эта наша ссора с Ромой была не первой и, увы, не последней. И когда Виталику исполнилось шесть месяцев, он собрал свои вещи и уже больше не вернулся. Я умоляла его остаться. Я хотела сохранить семью, сохранить нас, а он боялся потерять себя. Он ушел. Я легла рядом с Виталиком на кровати, любуясь его выразительными слегка раскосыми глазами, похожими на две большие бусины. Он улыбался своей беззубой улыбкой и крепко хватал меня за пальчик. Этот навык появился у него недавно, и я очень гордилась этим, но врачи даже в нем видели аномалию и сильное отставание от всех норм и правил. Врачи во всех его изюминках видели только дефекты, для меня же это все делало его особенным.

И вот, спустя месяц после того, как Рома нас оставил, в квартире раздался телефонный звонок. Звонила его мать. Я знала, что на чудо и помощь по воссоединению нашей семьи рассчитывать не стоит, но даже несмотря на это, ей удалось меня удивить. Из ее короткого монолога я узнала главное: «Этот мальчик не может быть сыном Ромы». И эти слова я не смогу забыть, не смогу простить. Никогда. Когда-нибудь, когда мой мальчик вырастет и станет выдающимся человеком, они все об этом пожалеют. Жестоко пожалеют…

Требовать алиментов или какой-то еще материальной поддержки я не стала, хотя мама и настаивала на этом. Мне было больно и обидно не столько за себя, сколько за сына. Раньше от него отказывались врачи, а теперь его отверг родной отец. Я не стала ругаться, судиться и требовать правды. Я ни о чем не жалела, крепко прижимая к груди малыша. С того дня он был мой и только мой!

Закат. Время 19:45

Клочок земли был огорожен лентой. Этого оказалось достаточно, чтобы сдержать натиск любопытной толпы. Огороженное пространство, точно сцена амфитеатра, было залито светом прожекторов. Мое появление взбудоражило толпу. Они жаждали зрелища, они ждали моего выхода. И я сделала еще один шаг к свету.

Мужчина в форме тут же отреагировал на мою вольность и попытался остановить и жестом и словом.

– Сюда нельзя.

– Да как это нельзя? Это же мать! – заревела толпа.

Я в ужасе оглянулась по сторонам. Да, мне не показалось, они все говорят обо мне. Я здесь главное действующее лицо. Я снова посмотрела на черный пластиковый пакет, дрожащий на ветру. Под ним лежал мой ребенок. Чего ждут все эти люди, с таким участием глядящие мне в душу? Наверное, мне надо закричать, упасть в обморок… Жаль огорчать, но я не испытываю ничего. Разве что облегчение и покой. Наконец-то, мы оба отмучились…

– Неизвестный напал на нее со спины и нанес несколько колотых ран…

– Напал на кого? – земля начала уходить из под ног. – На кого?

– Адашева Полина Оскаровна кем вам приходится? – спросил мужчина в полицейской форме.

Я закричала, что было сил. Он пытался заградить мне путь, но я сорвала ограждение, я бросилась вперед. Я должна была доказать ему, как он ошибается. Под этим черным пакетом в луже крови не могла быть моя дочь. Не могла. Я откинула пакет и… завыла. Я била ее по щекам и звала по имени, но мертвенно-бледное лицо моей девочки оставалось неподвижным. Чьи-то руки схватили меня и силой оттащили в сторону. Я орала и извивалась, пытаясь вырваться, и вновь оказаться рядом с ней.

– Нет! Нет! Нет! – кричала я. – За что?

***

Я лежала под капельницей, чувствуя, как сокращается моя матка. Час назад я уже просила медсестру позвать врача, но ко мне так никто и не зашел. Промежутки между схватками становились все короче, и мне с трудом удавалось пережить каждую из них. К моему животу проводами был подключен какой-то монитор, который вместе со мной проходил через испытание схваткой: я орала и проклинала весь мир, он пищал, рисуя какие-то графики. А стоило мне замолчать, как из соседних комнат начинали доноситься истошные крики моих родовых коллег. Каждую минуту по коридору больницы прокатывалась волна ужаса и боли. И только детский крик мог стать истинной наградой этим пыткам.

Оставшись одной с особенным ребенком на руках, я была убеждена, что моя судьба предопределена. Если мы оказались ненужными Роме, то глупо ожидать, что мы можем понадобиться кому-то еще. Но Оскару, казалось, это было все равно.

Он, студент театрального института, вместе со своими товарищами пришел в наше ателье, чтобы сшить костюмы для выпускного спектакля. Хозяйка обычно не допускала меня до клиентов, предпочитая лично брать мерки, что, по ее мнению, автоматически снижало риски на переделку. Тем не менее переделывали мы часто, как и получали недовольные отзывы клиентов. Однако в тот день было много народа, и она попросила меня помочь ей в общем зале. Хозяйка суетилась возле какой-то девушки, в мельчайших деталях описывающей, каким именно она видит свое платье. С женщинами всегда сложнее работать, им трудно угодить, потому я пригласила встать на подставку первого попавшегося на глаза парня из толпы и начала снимать с него мерки. Он был широкоплечим подтянутым парнем. От него приятно пахло парфюмом и ментоловой жвачкой. Все замеры я аккуратно записывала в тетрадку, после чего снова возвращалась к парню, обхватывая его тут и там сантиметром. Я чувствовала, что он смотрит на меня, сама же старалась избегать зрительного контакта. Эта процедура не всем по душе, а потому ни к чему создавать неловких ситуаций. Но два часа спустя, когда мы с ним столкнулись на улице, было уже совсем другое дело.

– Зачем ты меня караулил? – спросила я.

– Разве?

– А что, если я замужем?

– У тебя нет кольца на пальце.

– Может быть, тогда я с кем-то уже встречаюсь?

– Хочешь сказать, ты занята?

– В некотором смысле.

– Ну, значит, ему придется подвинуться!

Его настойчивость мне импонировала. Никто и никогда не врывался в мою жизнь таким ярким красочным вихрем. Я ему поверила и позволила проводить до дома.

Мне всегда казалось, что в сутках недостаточно часов, чтобы все успеть: работа в ателье, в магазине за кассой, частные заказы соседей, ну и, конечно, занятия с Виталиком для развития его физических и умственных способностей. Но с появлением в моей жизни Оскара я начала порхать, все успевать и даже больше. Я бегала к нему на свидания, как школьница, сидела в зале во время его выпускного спектакля, испытывая неизвестное мне чувство. Я восхищалась своей работой: костюм на нем сидел как влитой; но прежде всего я гордилась тем, что нахожусь здесь в статусе его возлюбленной.

Но эйфория закончилась в тот день, когда я поняла – у меня задержка. Я была так счастлива и беспечна, что спохватилась аж на третьем месяце.

– Ты чего нос повесила? – спросила мама, когда вместо привычной прогулки с Оскаром я просидела весь вечер в кресле. – Поругались, что ли?

– Хуже, – прошептала я.

– И не такое бывало, пройдет.

– Да, плюс-минус шесть месяцев.

Мне не пришлось ничего объяснять. Мама подошла и, сев на подлокотник, прижала меня к себе. Я слышала, как бьется в груди ее сердце, чувствовала ее теплое ровное дыхание у меня над головой, и этого оказалось достаточным, чтобы окончательно раскиснуть.

– Мне страшно.

– Это естественно, но безосновательно. Все будет хорошо.

– А что если?

– Нет! Снаряд не попадает в одну воронку дважды.

Мы никогда не говорили с ней о Виталике, о его врожденных патологиях. Никогда не строили разговор, отталкиваясь от формулировки «что было бы, если бы…». Виталик был моим любимым, и, я была убеждена, единственным ребенком. Уверена, что и мама не питала иллюзий на появление еще одного внука, и все же я была беременна. И это пугало меня, как никогда раньше.

Не был в восторге от этой новости и Оскар. Он долго ходил из стороны в сторону, и с каждым его шагом мое сердце падало все ниже и ниже. Наконец, он тяжело опустился в кресло. Его длинные изящные пальцы отбивали какой-то ритм на подлокотниках, в то время как он пристально смотрел мне в глаза.

– Ты уверена в том, что хочешь оставить этого ребенка? – спросил он.

– Сейчас мне важно узнать, чего хочешь ты.

– Я не знаю. Я не отказываюсь, просто…

– Это не то, чего ты ожидал. Я понимаю, – ответила я.

За окном пошел снег, и где-то там, во дворе, уже почти час мама гуляет с Виталиком. Они специально ушли из дома, чтобы мы могли спокойно поговорить, но говорить нам, похоже, не о чем.

– Я не собираюсь портить тебе жизнь, так что ты свободен.

– Чтобы мой ребенок тоже рос без отца? Только ты забываешь – в отличие от твоего бывшего я все еще жив!

Я так и не смогла признаться Оскару в том, что Рома бросил меня с ребенком на руках. История, которую я придумала для Виталика, была куда более трогательной и приятной. Да, она была трагична, ведь в ней Рома погиб в автокатастрофе, но зато он не бросал ни меня, ни своего сына. Иногда я и сама начинала верить в то, что Рома умер, а не побежал, как собачонка, к родителям, едва они поманили его деньгами, машиной. И сейчас, когда Оскар вспомнил о нем, я растерялась.

– Заболевания Виталика – это наследственное? – продолжал он. Это был чуть ли не первый раз, когда Оскар поинтересовался, чем болен мой сын.

– Ты сам знаешь, что нет. Но даже если так, не волнуйся: каким бы ни был этот ребенок, я справлюсь, – ответила я, кладя руку на едва заметный живот.

– Мы справимся. Я не собираюсь никуда уходить.

Он сдержал свое слово, и в канун нового года мы поженились. Церемония была скромной: только несколько его друзей из института и моя мама с Виталиком. Его родители приехать не смогли или… не захотели. Как не посчитали нужным быть рядом с сыном и в день рождения его дочки, их первой внучки. Но сейчас, лежа в родильном отделении, я об этом и не вспоминала. Надо мной столпился медперсонал во главе с врачом, командующим мне тужиться. Полина родилась на пятой потуге. И уже через мгновение ее первый крик поразил меня в самое сердце.

– У вас девочка, – сказала акушерка.

– С ней все в порядке? – спросила я. – Она здорова?

– Да, сердечко в норме, слизистые чистые… – Она проводила все необходимые манипуляции с моей крохой.

– Нет, физически все нормально?

– Да, сама посмотри!

Она положила мне на грудь сморщенный теплый комок, завернутый в пеленку. Малышка кряхтела и терлась личиком о мое потное тело. От нее пахло кровью и болью. А у меня по щекам текли слезы. Я провела рукой по ее мокрым волосам и в первый раз приложила к груди. В этот момент мы с ней вновь стали единым целым. Раз и навсегда.

Три дня мы с Полиной привыкали друг к другу под надзором врачей и медсестер. У меня за плечами уже был опыт материнства, но с ней все было по-другому. Она хорошо брала грудь, легко опорожняла желудок и крепко спала. Она соответствовала всем нормам. Она была здорова.

Из роддома нас забирал Оскар. Одной рукой он держал свою дочь, другой придерживал меня – свою жену. Я же свободной рукой держала своего сына – шестилетнего Виталика. В тот день каждый из нас испытал неизведанное чувство. Оскар впервые стал отцом, Виталик – братом, а я – мамой здорового ребенка.

Сумерки 20:20

Я сидела в машине скорой помощи, прислонившись спиной к холодному окну. Мои глаза были широко раскрыты, но я видела только потолочную лампу в салоне автомобиля. Она горела тусклым желтым светом, заманившим муху в ловушку. Она порывисто жужжала, пытаясь выбраться из западни. В своих попытках спастись она несколько раз ударилась о стеклянную крышку, прежде чем силы покинули ее. Муха летела к свету, а угодила в ад…

– Я могу с вами поговорить? – прорвался сквозь тишину низкий мужской голос.

Я промолчала, едва взглянув в его сторону. Он сел напротив меня и представился. Его имя было сложным. Я его не запомнила. Стеклянные глаза мухи с тоской смотрели на меня. Ее агония закончилась. Я закрыла глаза.

– Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Но в расследовании убийств первые двадцать четыре часа особенно важны. Помогите нам найти убийцу вашей дочери. Может быть, ей кто-то угрожал? Она у вас красавица, наверняка у нее было много поклонников. Как думаете, мог среди них быть кто-то…

– У вас есть дети? – спросила я.

– Нет, пока нет.

– Тогда вы не можете понимать то, что я чувствую.

– Да, но мне доводилось терять близких людей.

– Это не одно и то же.

– Хорошо, наверное, вы правы. Так вы поможете следствию?

– Ее все любили. У нее не было врагов.

– Хорошо. Может быть, враги есть у вас?

– Как это случилось?

– Это мы и пытаемся выяснить. Опрашиваем свидетелей… Предположительно, он напал на нее сзади и нанес несколько ударов…

– Ее зар… – слова застряли у меня в горле, и я откашлялась, прежде чем продолжить. – У него был нож?

– Сложно сказать. Раны не похожи на ножевые, но экспертиза все прояснит.

– У нее сегодня должен был быть экзамен по химии…

– Да, мы нашли ее зачетную книжку.

– Она его сдала?

– Да, на отлично.

– Вы видели ее оценки?

– Да.

– Она круглая отличница и поступила на грант.

– Может быть, ей кто-то завидовал?

– Вы же видели ее… как ее можно не любить…

***

Я вылетела из кабинета директора, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. От злости у меня сводило челюсть, а в голове кружился целый рой оскорблений: «вы – продажная сволочь», «вы только деньги умеете собирать», «вы – самодовольная дура», но все они застряли в горле, стоило мне встретиться взглядом с сыном. Он сидел на диване, прислонившись к стене. Его волосы были взъерошенными, а под глазом наливался очередной синяк. Бедный мой малыш.

Час назад, когда мне позвонили из приемной директора, я и подумать не могла о таком финале. Это был уже третий визит на ковер только за последний месяц, а сколько их было за эти три года, что мой сын учится в этой школе… и не вспомнить. Но несмотря на частоту посещений, маленький, красиво обставленный кабинет всегда встречал меня настороженно-враждебно.

Директриса властно махнула мне рукой, разрешая войти. Она разговаривала по телефону, и, усадив Полину в кресло, у меня впервые появилась возможность осмотреться. Белые стены были завешаны разными грамотами и дипломами, а также фотографиями лучших учеников. Бессмысленно искать среди них родное лицо, здесь никто не верит в гений моего сына. Но я уверена, что когда-нибудь они об этом пожалеют. Настанет день, когда они будут с гордостью говорить о том, что Виталик учился именно в этой школе. Возможно, директриса будет приписывать себе лично его успех, уверяя всех, что несмотря на его физическую неполноценность и страшные диагнозы в анамнезе, именно она разглядела в нем настоящий алмаз. Да, тогда она, конечно, не будет вспоминать о том, как противилась принимать его в школу, давать шанс на полноценное образование. Она никогда не сможет признаться в своей слепоте и бессердечии. Но я ей напомню. Я ничего не забыла, хотя сейчас и вынуждена на многое закрывать глаза. Я знаю, ради кого делаю все это. Я рада, что не пошла на поводу у других и не отдала сына в интернат для умственно-отсталых детей. Мой мальчик уже три года ходит в обычную школу, и это наш с ним общий успех. Да, у нас есть проблемы в развитии, но, черт возьми, он уже в третьем классе. И мы сможем пойти дальше, что бы ни случилось.

– Вы в курсе, по какому вопросу вас сегодня вызвали сюда?

– Нет, но догадываюсь.

– Сомневаюсь, – выдохнула директриса. – Ваш сын подрался с одноклассником. И на этот раз агрессия и непонимание исходили от него, а не от задиристых ребят. Антонине Ивановне пришлось звать на помощь, чтобы расцепить мальчиков.

Каждая наша встреча начинается с подвигов героической Антонины Ивановны. Всякий раз именно этой 60-летней женщине, преподавательнице русского языка, выпадает миссия разнимать задиристых ребят.

– Мне очень жаль, но она не смогла вовремя прийти на помощь, и вашему сыну сильно досталось. У него ссадина на ноге, но вы не волнуйтесь, его уже осмотрел наш школьный врач. Ничего страшного, – сообщила мне директриса.

– Да, конечно. Я понимаю, они же мальчишки, – натянуто улыбнувшись, ответила я.

Мне уже давно следовало обратить внимание директрисы, что все инциденты происходят исключительно на уроках Антонины Ивановны, но… Я промолчала. Я не могу позволить себе такую роскошь. Я не могу говорить все, что думаю и чувствую, находясь в этих стенах. С первого дня мне неустанно дают понять, что мы здесь на птичьих правах и наш удел терпеть и не жаловаться. Не устраивает – забирай документы. Я предпочитала молчать. Ради сына. Ради его будущего. Но не сегодня. В этот раз инцидент с участием моего малыша пошел совсем по другому сценарию…

– Это сложный разговор, но дальше тянуть нельзя. Я уже не раз говорила, что вашему ребенку нужна другая форма обучения…

– Да, я помню, но…

– Выслушайте сначала. Вы сейчас сидите и думаете, наверное, что я просто издеваюсь над вами, хочу сделать вам больно. Но это не так. Я восхищаюсь вами. То, что вы делаете для своего ребенка – похвально. Но, увы, наши желания не всегда совпадают с реальностью.

Полина слезла с кресла и подошла к массивному столу цвета красного дерева и, встав на цыпочки, посмотрела на горы папок и бумаг, аккуратно сложенных в углу. Директриса даже не взглянула в ее сторону.

– Три года назад, когда вы умоляли меня дать ему шанс, я уступила. Я не смогла сказать вам нет, хотя и понимала, что из этой затеи ничего не получится. Три года мы закрывали глаза на его табель успеваемости. Но вы поймите меня, я не могу закрывать глаза на его неадекватные выходки и необоснованную агрессию по отношению к другим. У нас в школе учится больше тысячи учеников, и я не могу рисковать их жизнями ради того, чтобы ваш особенный ребенок получал то, что ему не нужно.

Полина потянула за листок, и папки пришли в движение. Они заскользили по поверхности и, наконец, упали на пол. Я тут же бросилась поднимать их. Многие их них были раскрыты, и мне на глаза попался чей-то табель успеваемости. «Литература – 3, русский язык – 3, математика – 3, география – 3, физкультура – 4».

– Пожалуйста, поговорите с нашим школьным психологом, – продолжала директриса. Она вместе со мной поднимала папки с пола. Сейчас ее голос звучал мягче, а выражение лица не было похоже на каменную маску. – Такие дети, как ваш сын, восприимчивы ко всему, что происходит вокруг. Эти его вспышки агрессии не возникли на пустом месте. У вас дома все хорошо?

– Поля, иди сюда! Не трогай это, я кому сказала? – окрикнула я дочь. Она потупила взгляд, и я взяла ее на руки.

– Такие дети впитывают в себя все, как губки, и без посторонней помощи не могут разобраться, что хорошо, а что плохо. И помощь тут нужна не кого-то там, а специально обученных людей, тех, кто понимает и знает, как нужно работать с такими детьми.

Что ты знаешь о таких детях? Что ты вообще знаешь о детях? У тебя их нет и никогда не было! И как только могли такую детоненавистницу сделать директором школы? За все эти годы она ни разу не назвала моего сына по имени. Для нее он какое-то безликое существо, ошибка природы, больной ребенок…

– Вы меня слышите?

– Слышу.

– Мы не можем продолжать обучение вашего сына. Это бессмысленно. Вот список центров по работе с такими детьми, – ответила она, протягивая мне лист бумаги. – Присмотритесь к ним. Я уверяю вас, ему там будет лучше. Никто не будет над ним смеяться, тыкать в него пальцем или толкать на переменах. Ему не нужно будет столько времени сидеть за учебниками. Вы же и сами это прекрасно понимаете – ему тяжело здесь.

Полина уткнулась мне в шею. Я обняла ее, машинально гладя по спине. Слова директрисы, точно мячики для пинг-понга, летали по комнате, ударяясь о стены и эхом отдаваясь у меня в ушах.

– Почему вы молчите?

– Вы просили выслушать вас.

– Хорошо, мне больше нечего добавить к сказанному.

– То есть теперь могу высказаться я?

Директриса сложила на столе руки, сцепленные в замок, и утвердительно кивнула головой.

– У меня не было времени подготовиться к этому разговору, в отличие от вас. Даже список центров нашли. Спасибо, но не стоило так беспокоиться, – начала я. Мое сердце колотилось в груди. Мне не хватало дыхания, и я старалась говорить членораздельно, чтобы каждое мое слово достигло цели. – Все эти годы вы не давали мне возможности забыть, какое одолжение делаете, позволяя Виталику учиться здесь. И я это ценила. Я ни разу не пожаловалась вам на ссадины и синяки, которые находила на теле сына в течение этих лет. Я понимала, что это, наверное, и есть та цена, которую он должен заплатить за полноценное образование. За билет в жизнь. Я плакала по ночам в подушку, но молчала. Я учила сына быть терпеливым и не таить обиду на одноклассников, которые над ним смеялись и обижали; на преподавателей, которым не хватало терпения дослушать его до конца или понять, что ребенок действительно хочет в туалет, а не слоняется по коридорам без дела. Я молчала! А что делали вы? Вы хоть раз пригласили сюда родителей тех, кто обижал или бил моего ребенка? Вы хоть раз отчитали преподавателя за то, что ребенок в ее классе описался?

– Как вы смеете так говорить со мной! – взвилась директриса. Она встала с кресла, опираясь руками на стол. – Я три года…

– Что три года? Терпели нас, закрывали глаза на нашу успеваемость? Так Виталик не один такой у вас! Вы повнимательнее посмотрите в эти папки, – крикнула я, тыча пальцем в кипы бумаг у нее на столе. – У вас школа не для одаренных детей, если вы этого так и не поняли! У вас полно троечников, но уверена, что и их родители не были тут ни разу!

– Прекратите повышать на меня голос! Я вам помочь пытаюсь. У вас больной ребенок, и к нему нужен другой подход! Но, знаете, я сейчас многое поняла. Я ведь не просто так спросила, все ли в порядке у вас дома? Вы посмотрите на себя, как вы себя ведете! А потом еще удивляетесь, откуда у такого ребенка берется агрессия и жестокость?

Полина начала плакать. А я прыгать с одной ноги на другую в попытке ее успокоить, в попытке перекричать директрису.

– Не смейте трогать мою семью! У нас дома все в порядке, а вот у вас в школе все уже давно прогнило. Как там говорят, рыба гниет с головы? Я ничего не путаю?

– Вон отсюда! Документы будут готовы к концу недели – забирайте и идите на все четыре стороны!

– Так и сделаю. Дура я была, надеясь, что в вашей школе мой ребенок получит шанс на нормальное будущее – ничего кроме агрессии он здесь не видел. И ваше счастье, что я, наивная, никогда ничего не фиксировала, а то мы бы с вами сейчас в органах разговаривали.

– Хватит! Не смейте мне угрожать! До свидания, – директриса открыла дверь в приемную.

И в этот момент я увидела сына. Его скрюченное с рождения тело сейчас казалось еще более худым и немощным. Его ребра выпирали из-под рубашки. Он был похож на затравленного зверька, но они в нем видели угрозу. Мой маленький мальчик казался им агрессивным. Нежность, на мгновение сгладившая острые углы, сошла на нет, померкнув в новой вспышке злости и негодования.

– Вы никогда не шли нам на встречу. Вы знали, что Виталику неудобно носить эти чертовы рубашки, но ваша гребаная форма и устав, важнее всего. Я ненавижу вас!

Всю дорогу домой Виталик не проронил ни слова. Он смотрел себе под ноги и мычал, едва волоча ноги через снежные сугробы. Полина сидела в коляске, которую я с трудом толкала перед собой.

Я понимала, что мне нужно с ним поговорить, но слова застревали в горле. Я еле сдерживалась, чтобы не завыть от боли и обиды, от дикой несправедливости, связавшей меня по рукам и ногам, но я держалась. Я не могу быть слабой. Он не должен видеть моих слез.

– Сынок, ты не расстраивайся, все будет хорошо. Вот увидишь. Мама не даст тебя в обиду. Да, я помню, я просила тебя быть терпеливым и не обижаться на других, и я горжусь тобой. Слышишь?

Он не ответил и даже не посмотрел в мою сторону. Я покрепче сжала его руку, а после поднесла к губам его замерзшие пальцы и поцеловала.

– Давай наденем варежки.

Дома нас встретила мама, и я выдохнула с облегчением. Оскара нет, а значит у меня есть время подготовиться к разговору с ним. Он снова будет бить себя в грудь, повторяя, как заведенный: «А я говорил». Да, он говорил, он много говорил и говорит – на то он и актер, но наша жизнь не театр. Увы, но эти роли нам достались не на час и не на два, а на всю жизнь.

– Наш парень снова подрался? Ну ничего, малыш, это ерунда. Синяком нас не запугать, верно я говорю? – с порога начала кудахтать мама, помогая мне раздеть детей.

Виталик был не в настроении. Его голова была опущена, но я видела, как он исподлобья смотрит сквозь нас, пытаясь разглядеть кого-то в коридоре. Он одергивал руку каждый раз, когда мама пыталась снять с него куртку. Шапку он тоже держал в руках. Он перебирал ногами, часто моргая. Обычно он так делал, когда нервничал.

– Сынок, не бойся. Тебя никто не будет ругать. Ты у меня умница, и чтобы не случилось, знай – мама тобой гордится, слышишь? – спросила я, опускаясь перед ним на колени. Он притих и посмотрел мне в глаза. Он едва заметно кивнув, позволил мне взять у него из рук шапку и помочь снять куртку. Мама с Полей уже мыли руки в ванной, когда Виталик снова начал пятиться к двери. Его глаза бегали по кругу, а тремор бил по рукам.

– Виталик, тебя никто, слышишь, никто не обидит. Мы не будем тебя ругать. У нас все хорошо, ничего страшного не случилось. Малыш, ну ты что?

Ребенок продолжал смотреть сквозь меня, прислонившись к двери. И я все поняла. Я крепко прижала его к себе. В детстве он пах молоком и счастьем, а сейчас… я чувствовала только слезы и страх. Слезы катились у меня по щекам, и я все сильнее и сильнее прижимала его к себе.

– Прости меня, малыш. Этого больше не повторится. Оскар больше не будет на тебя кричать, никогда, слышишь? Я люблю тебя, родной.

Я почувствовала, как он меня обнял – это были настоящие крепкие объятия, и этот поступок сказал мне больше тысячи слов.

Оскар предупредил, что задержится в театре, и мы с мамой сами уложили детей, а после сели на кухне. Я не хотела начинать этот разговор, но другой темы мы так и не нашли.

– И что ты дальше будешь делать? – спросила мама, закуривая сигарету. Табачный дым тут же смешался с ароматом кофе, который она любила пить перед сном.

– Не знаю. Еще не думала об этом.

– Может, ты посмотришь эти центры, что предложила директриса?

– Не начинай. Ты же знаешь, что я этого не сделаю. Я не отказалась от него тогда, не откажусь и теперь.

– Ты меня хоть иногда слышишь? Разве я это тебе предложила? Я бы и сама тебе не дала этого сделать. Он славный мальчик. Да, не такой как все, но он так похож на моего деда. А деда я очень любила.

– А я сына люблю и не собираюсь идти на поводу у таких узколобых дур, как эта директриса! Ты знаешь, она мне заявила, что они все эти годы из жалости закрывали глаза на табель его успеваемости. Представляешь? У него в классе пять троечников, а глаза им мозолят только его оценки!

– Черт с ней, но вот совет она дала неплохой. Ты подумай…

– Не о чем тут думать. Я буду искать для него другую школу, вот что я буду делать.

– В кого ты такая упертая? Ведь ты там даже не была ни разу! А что, если ему там будет лучше? Вдруг понравится?

– Понравится кому? Ему? Тебе? Мне? Или может быть, нашим соседям?

Вечер. Время 20:40

– Где мой сын? – спросила я мужчину, что продолжал сидеть со мной в салоне скорой помощи.

– Его никто не видел, но мы дали ориентировки, поэтому не волнуйтесь. Мы его найдем, – заверил меня он.

Яркая молния внезапно разрезала темное небо. Я повернула голову и впервые за все это время посмотрела на улицу, туда, где под черным пластиковым пакетом продолжала лежать моя девочка. Мое сердце сжалось от тоски и боли.

– Моя дочь… она все еще там?

– Да, но ее сейчас уже увезут. Мы почти закончили.

– Сейчас начнется дождь…

– Не переживайте, мы все фотографируем и протоколируем. Дождь нам не помешает…

Он ничего не понимал, не чувствовал. Его участие – дежурная формальность, которая раздражала. Поля жуткая мерзлячка. Она всегда и во всем мерзла, а ноги у нее никогда не бывали теплыми. Моя ледышка. Я всегда отогревала ее шерстяными носками, теплыми халатами, горячим чаем. Мы сейчас с ней как раз сидели бы и пили чай, обсуждая сериал. А что мы с ней смотрели в последнее время? Какой-то сериал про врачей… но какой? Поле он нравился, а я смотрела его только для галочки. Дура. Почему? Для Поли он был важен: она готовилась быть врачом, а мне он не нравился. Да как же он назывался?

Я почесала лоб и обернулась в сторону, собираясь спросить у дочери название сериала, но… осеклась.

– Ей холодно. Я не хочу, чтобы она вот так лежала на земле. Я хочу к ней, – простонала я, чувствуя дикую слабость во всем теле. Я попыталась встать, но тут же снова упала на сиденье.

– Нельзя. У вас еще будет возможность побыть с ней наедине. И не переживайте, ей не холодно.

Я закрыла глаза и покачала головой, ощущая, как тошнота подступает к горлу.

– Может быть, вы знаете, куда мог уйти ваш сын. Обычно такие люди не прячутся в незнакомых местах.

– Зачем моему сыну прятаться?

Кто бы что ни говорил, а Виталик прятаться умел. Где мы только с Полиной его не искали, когда он начал убегать из дома: и в соседних дворах, и в подвалах, и на крышах, и у помоек… его нигде не было. Примкнув к группе бомжей, он слонялся по округе, собирая бутылки и выпрашивая милостыню. В этих скитаниях он увидел романтику, о которой потом рассказывал мне в ванной, когда я пыталась его отмыть и привести в порядок. Его первый побег стал переломным в наших отношениях, жаль, поняла я это не сразу…

– Я неправильно выразился…

– Да, неверно. Мы повздорили сегодня утром, и он ушел.

Ушел ли? Мне кажется, я его выгнала… и мне не стыдно. Ни грамма. Я устала. А вот Полина, наверное, только о нем весь день и думала. Она всегда переживает за него. Она его любит.

– Из-за чего была ссора? Он поругался с сестрой?

– Нет, он всегда ругается со мной или я с ним…

– Соседи сказали…

– Соседи? А где были эти соседи, когда какая-то мразь напала на мою девочку? Где они все были? – заорала я.

– Мы это выясним, но многие из них утверждают, что вы часто ругались с…

– У кого-нибудь из них есть больной ребенок? Они знают, что это вообще такое? Нет! Тогда пусть каждый займется своим делом, и не надо совать свой нос…

– Я понимаю, но я не могу не спрашивать. Это как раз и есть мое дело.

– Ну так не сиди тут, ищи этого урода.

– Под уродом вы подразумеваете кого-то конкретного?

– Я не знаю! Моей девочки нет, ее убили, и если вы не найдете эту мразь, это сделаю я! Я вам клянусь, я найду эту паскуду и убью! Я сама убью эту сволочь! – заревела я.

***

Найти новую школу для Виталика оказалось непростой задачей. Я ходила в каждую и лично встречалась с директорами, но, не сговариваясь, они все давали один и тот же ответ: «сейчас середина учебного года, и классы полностью укомплектованы, приходите летом». Время пролетело незаметно, но летом выяснилось, что ребенок с такими нарушениями в развитии не может обучаться по стандартной программе образования. Так Виталик остался дома.

Я старалась поддерживать в нем интерес к учебе, и каждый вечер, пока Оскар был занят в театре, мы читали книги, повторяли письмо. Он пытался все схватывать и повторять, но угнаться за любознательной и жадной до знаний Полиной было нелегко. В свои пять лет она уже знала алфавит и умела читать по слогам. Она умела считать до ста, а также складывать и вычитать.

– Я, я, я смогу! – кричала Полина, пытаясь вырвать из рук Виталика тетрадь, чтобы самой решить арифметическую задачу.

– Солнышко, подожди, сейчас очередь Виталика, – объяснила я, наблюдая за тем, как трясется рука сына в попытке написать «пять».

Но результатом уравнения, где от девяти яблок нужно было вычесть четыре, стала цифра «три».

– Сынок, ты уверен? Может быть, проверишь еще разок?

– Не-ет. Так!

– Ну как же, вот смотри, у меня девять пальцев, я уберу вот эти четыре, и сколько у меня осталось? – спросила я, шевеля пальцами правой руки, левую я убрала на стол.

Он внимательно посмотрел на мои руки – то на одну, то на другую, потом снова вернулся к задаче с яблоками. И так повторялось какое-то время, за которое Полина пыхтела, кряхтела, и подпрыгивала в нетерпении на своем месте.

– Я, я, я хочу решить!

Виталик начал нервничать. Его рука задрожала сильнее. Он отпихнул от себя тетрадь с ручкой и тут же встал из-за стола.

– Не-е хо-очу! На-адоело!

– Что значит – надоело, а как ты будешь в школе учиться? – спросила я, пытаясь вернуть его на место.

– Не-е бу-уду! Не-е ну-ужно!

– Пять! Будет пять яблок! – закричала Полина, наконец дотянувшись до тетради. – А здесь будет три морковки, четыре листочка и два помидора! Я все решила! Мама, правильно же? Я молодец? Молодец?

– Да, солнышко, ты молодец, – ответила я, бегло взглянув на страницу, хотя и без этого точно знала, что Полина эти задачки щелкает, как семечки.

Виталик раздраженно фыркнул и, не реагируя на мои просьбы вернуться к занятию, сел на пол к своим игрушкам. Мне было больно смотреть на то, как одиннадцатилетний ребенок увлеченно играет с машинками и паровозиками, рассчитанными на возрастную группу его сестры.

– Оставь его, – попросила мама, появляясь у меня за спиной. – Ты не можешь быть для него учителем, ты – мать.

– И что ты мне предлагаешь? Смириться? – спросила я, оставляя детей в комнате. Они радостно катали паровозик по рельсам, издавая смешные звуки.

– Когда ты научишься слушать, что тебе говорят? Разве я сказала смириться? Я говорю, что ему нужен учитель, посторонний человек, который сможет стать для него другом, которого он будет уважать.

– А я? Я разве ему не друг? Я лучше друга, я лучше всех! Я его мать!

– Вот именно, ты его мать, а ему нужен учитель! Не будь такой твердолобой!

– И где ж мне его взять? Ни одна школа не согласилась принимать его! Что я еще могу сделать?

– Можно подумать, на школах свет клином сошелся. Иди в развивающие центры!

– Я тебе уже говорила, что ни за что на свете не отдам своего сына в эти интернаты!

– Боже, смилуйся! Ты что, глухая? Я про центры детского развития говорю! Они разные бывают – и дошколят водят и деток постарше.

– И давно это ты так прозрела? – огрызнулась я, начиная мыть посуду.

– Нет, а то бы раньше тебе мозги вправила. Сегодня в газете прочитала, на, сама посмотри, – велела она, протягивая мне рекламную листовку.

Стараясь не афишировать своего скепсиса, я протянула руку к газете, когда в квартире раздался истошный вопль Полины. Бросив все в сторону, я кинулась в детскую комнату.

Еще несколько минут назад они вместе играли в паровозик. Как и всегда разгоняли его на рельсах, заранее уготовив ему разные испытания, которые зачастую заканчивались его крушением. Паровоз разлетался на составляющие, разбросав по кругу свои немногочисленные вагоны. И им это нравилось. Они весело смеялись и хлопали в ладоши каждый раз, когда им удавалось сокрушить железного змея. Я их забавы не разделяла, но в такие моменты всегда успокаивала себя: «чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало». Однако пронзительный крик Полины дал понять – правило дало сбой.

Мама догнала меня у двери в спальню, и мы вместе влетели в комнату. Полина сидела на полу возле стены, и лицо ее было все в слезах. Она плакала и кричала от боли, хватаясь за голову руками. Я подбежала к ней и прижала к груди, словно там, в недрах моего тела, все еще теплился аромат молока, который успокаивал ее в младенчестве.

– Все, все, моя девочка. Все хорошо, ничего страшного не случилось, – шептала я, раскачиваясь вместе с ней из стороны в сторону. Но Полина продолжала заливаться криком, даже не пытаясь обнять меня в ответ.

Мама подошла и села рядом. Она гладила Полину по спине, а сама не сводила глаз с Виталика. Он увлеченно отправлял паровозик в очередное смертельное пике, в то время как его сестра сидела рядом с ним и надрывалась от плача. Это было странно.

– Виталик, а что случилось? – поинтересовалась мама, перехватив его взгляд. Он пустил железный состав вперед по крутой петле рельс. – Почему Поля плачет?

Ее вопрос потерялся в очередном громком всхлипывании Полины, но я была уверена, он его услышал. Он опустил голову. Паровозик вошел в петлю и с грохотом разлетелся на части. Это событие привлекло внимание всех. Полина оторвалась от моей груди и, все еще продолжая всхлипывать, с улыбкой посмотрела на очередное крушение. А я с ужасом заметила у нее на голове ссадину, из которой тонкой струйкой сочилась кровь.

– Виталик, что случилось? – повторила свой вопрос мама.

– Сильно болит, солнышко? Как ты так ударилась? – причитала я, рассматривая ее голову.

Ссадина была неглубокой, и кровь уже свернулась в уголках ранки, но мне все равно было страшно. Умом я понимала, что ей ничего не угрожает, и это не первая и, увы, скорее всего не последняя ее травма, но сердце отказывалось это принимать. Я чувствовала, как паника и страх пульсируют у меня в ушах. Я крепко обняла ее, не желая больше отпускать во внешний мир, где ее на каждом углу поджидала опасность. Кто бы мог подумать, что даже дома, играя с паровозиком, она может так удариться головой. А как это вообще могло случиться?

– Он-на х-хотела за-абрать па-аровоз-зик. А-а он м-мой! М-моя оч-чередь.

– Что ты сделал? – заорала я, вскакивая с дочкой на руках. – Ты что, сдурел? Она головой ударилась! Головой! А что, если бы это была не просто ссадина? Ты меня слышишь?

Виталик продолжал сидеть на полу. Он втянул голову в плечи, сильно выгнув и без того кривую спину. И в такой позе он пятился назад, пока не уперся в спинку кровати. Мама продолжала сидеть на полу. У нее в руках был тот самый злополучный паровозик. Теперь он вращался между ее пальцев.

– Я-я-я.

– Что – я? Я с тобой разговариваю! Ты видишь, что ты наделал? Посмотри, какая у нее рана! У нее кровь идет! Она плакала, а ты просто сидел и играл! Как это понимать? Я тебя спрашиваю? Она же твоя сестра!

– Мам, не надо, – шмыгая носом, попросила Полина. – Он не хотел меня обижать, я сама виновата.

– Что значит – сама виновата?

– Я хотела перехитрить. Его очередь была пускать паровозик, а я жадничала.

– Даже если так, ты не должен был ее толкать, ты слышишь?

Виталик смотрел на меня исподлобья, и я видела, как трясутся его руки. Мне стало стыдно. Что я за мать? Он такой же мой ребенок, а что сделала я? Я ведь поняла, что это всего лишь царапина, тогда почему я так строга к нему? Да, он поступил нехорошо, но он же ребенок. Он же сделал это не специально. Но я испугалась… Я знаю, какой он сильный. В это сложно поверить, но несмотря на свое неидеальное тело, Виталик очень крепкий. Это понимает каждый, кто хоть раз пожимал ему руку. Его крючковатые пальцы, словно плети, переплетают твои пальцы и давят на плоть с такой силой, что ты стараешься как можно скорее избавиться от этих клещей. И в такие минуты я всегда горжусь своим сыном…

Вечер. Время 21:20

Мне снова что-то вкололи. Несколько минут мое сознание вращалось по орбитам в поисках лучшей доли. Как бы я хотела приземлиться там, где могла снова услышать ее смех и увидеть ее сияющие глаза, но вместо этого мои ноги вновь почувствовали землю. Я сидела на скамейке под открытым небом и чья-то рука наглаживала мне спину. Голова была настолько тяжелой, что мне было сложно ей шевелить. Я с силой открыла глаза. Моя девочка уже лежала на носилках, и двое санитаров несли ее к машине скорой помощи. Разряд молнии озарил это действо, сделав его еще более драматичным и зловещим. Я снова закрыла глаза, издав что-то среднее между стоном и всхлипыванием.

– Настюх, поплачь, легче станет, – оживилась женщина, что сидела рядом со мной. Ее голос показался мне знакомым. Она притянула меня к себе, и тело легко поддалось ее воле.

Мои глаза были закрыты, но как бы я ни пыталась снова провалиться во мрак и пустоту бытия, я продолжала видеть ее – мою Полину.

– Мамочка, все будет хорошо, не волнуйся, – говорила она, блаженно улыбаясь. – Со мной все в порядке.

Я снова открыла глаза в надежде, наконец, проснуться, вынырнуть из этого кошмара. Но я все еще сидела на улице в объятиях какой-то женщины, а мне в глаза смотрел все тот же мужчина в форме.

– Мы можем продолжить наш разговор?

– Я могу поехать с ней? – спросила я. Машина скорой помощи все еще стояла в нескольких шагах от нас, и я видела черный пакет, скрывающий мою девочку от посторонних глаз.

– Боюсь, что нет. Ее сейчас отвезут в морг, потом…

Женщина, что сидела рядом со мной, громко цыкнула, перехватив его взгляд и инициативу в этой беседе.

– Настя, так будет лучше.

– Отец девочки жив? – продолжал мужчина.

– Да, мы в разводе.

– Как можно с ним связаться?

– Я позвоню.

– Если вы дадите нам его телефон, мы можем сделать это сами.

– Я сама позвоню. Что вам от меня надо?

– Мне нужно, чтобы вы рассказали все, что может иметь отношение к случившемуся. Например, какие отношения были у отца с девочкой?

– Что значит – какие? Он ее отец!

– Я понимаю, но все же, каким он был отцом?

Каким он был отцом… А почему бы не спросить, каким он был мужем? Или хороший отец автоматически хороший муж? Полина его любила. Она гордилась своим отцом. Для нее он был самым лучшим. Для нее он был если не на первом, то точно на втором месте в жизни. А на каком месте она у него? Есть для нее вообще место в его жизни?

– Они часто виделись или нет, ладили или ругались? Вы же в разводе, – разглагольствовал мужчина.

– Это я с ним развелась, а она как была его любимой девочкой, так ею и осталась.

– Хорошо. А когда они виделись в последний раз?

– Не помню. Я этим никогда не интересовалась, меня же это не касается.

– Как это? Она же ваша дочь.

– Ну так и ему она вроде как не соседка!

В его замечании было столько укора, что у меня зазвенело в ушах. Всю жизнь меня осуждали и ругали за сына, за мою любовь и заботу о нем. Но с Полиной все было иначе. Я хорошая мать! Я все делала правильно! Тогда за что мне все это?

– Слушайте, как вас там звать, я понимаю, что вы выполняете свою работу, но давайте потом. Не сейчас. Если бы вы все делали правильно, мы бы здесь сейчас не сидели, понимаете о чем я говорю? Это ваша вина, что какие-то ублюдки на свободе гуляют! Я не могу, не могу больше. Слышите?! Верните мне мою девочку! Верните, сволочи!

Мой крик потерялся в оглушающем ударе грома. Раскатистой волной он пронесся по земле, растворяясь где-то далеко за горизонтом. Там, где в свете уличных фонарей еще можно было различить огни удаляющейся машины скорой помощи…

***

Он поднял трубку не сразу, и пять долгих гудков ожидания показались мне пыткой. Сколько раз мы говорили с ним с тех пор: пять, шесть? Больше десяти лет прошло с того дня, как мы перестали называться семьей. Считаться ею мы перестали еще раньше. Мы с ним так никогда и не смогли сблизиться и до конца понять друг друга. Мы слишком разные. Он актер театра и кино, а я… за сорок пять лет жизни я успела примерить на себя множество масок и образов, но ни одна из них не была мне так близка и понятна, как роль матери. Да, я мать!

– Привет, какими судьбами? – услышала я его голос.

Он сказал это так легко и непринужденно, что я растерялась. Последний раз мы с ним ругались. Он кричал на меня так громко и неистово, что я отводила трубку в сторону, чтобы не оглохнуть.

– Не тебе меня учить! Ты лучше своим выродком займись! Этот калека сам не живет и другим не дает!

– Не смей его трогать! Он здесь не при чем! Я с тобой про Полину говорю, про твое хамское отношение.

– Сколько раз тебе повторять, нет у меня денег! Нет! Будут – я все заплачу, но сейчас их у меня нет.

– Ты не устал врать? На новую машину у тебя деньги нашлись, а как алименты заплатить…

– Ты в чужой карман не лезь! Я не обязан перед тобой отчитываться!

– Боже, какое же ты ничтожество.

– Да что ты говоришь. Ты на своего сына почаще смотри, вот кто ничтожество! Вот кто тебя на дно тащит, а не я! Я – заслуженный артист, звезда театра и кино, а кто ты?

– Я дура, которая поверила тебе когда-то, которая не смогла разглядеть, какой ты трус и лицемер! Актер? Не смеши меня! Ты как был куском дерьма, так им и останешься!

– Да пошла ты! Да я тебя…

В тот раз я положила трубку и поклялась, что никогда ему больше не позвоню. И я не звонила. Никогда. А теперь я снова слышу его голос.

– Ты чего молчишь?

Его вопрос потерялся на фоне детских голосов. Пять лет назад он снова женился, и в новой семье у него подрастали две дочки. Находить время для общения с Полиной ему стало еще трудней. Каждый раз при встрече с ней он извинялся и корил себя за такую безответственность – теперь у него для этого больше не будет повода. Не нужно больше извиняться, воровать время у одних детей, чтобы повидаться с другим своим ребенком. Полине больше ничего не нужно.

– Варя, ну подожди, папа сейчас поговорит по телефону и поиграет с тобой, – крикнул он своим домочадцам, а потом снова вернулся ко мне. – Насть, я тебя слушаю.

– Полины больше нет, – выдохнула я, крепко сжимая телефон.

Тишина. Только детский крик на заднем фоне и его тяжелое дыхание в трубку.

Вечер. Время 22:00

На улице было темно и холодно. Ветер ревел у меня за спиной, я чувствовала его ледяное прикосновение. Меня он не страшил. Каким-то чудом я удерживала равновесие, хотя мое тело качалось из стороны в сторону, готовое в любую минуту рухнуть вниз. Наташа, что не так давно сидела рядом, убежала домой. Я слышала, как мужской голос кричал на нее по телефону. Наверное, это был Вася. Он всегда на нее орет и даже бьет, а она терпит. Плачет, но молчит. Я бы так не смогла, поэтому у меня нет ни Васи, ни Ромы, ни даже Оскара. Нет никого, кто бы мог вот так орать на меня, словно я непослушный подросток.

Подросток. Полина – подросток, и я никогда на нее не кричу. У меня не было ни единого повода повысить голос. И теперь уже не будет. Никогда. За что?

Я закрыла глаза и уронила голову на ладошки. Сухая кожа неприятно оцарапала мне лицо.

– Вы позвонили отцу девочки?

– Да, – ответила я, не открывая глаз, надеясь, что это позволит мне еще какое-то время побыть одной.

– Я понимаю, что вам сейчас не до меня, но помогите нам.

Я опустила руки и встретилась с ним взглядом. Он был слишком юным, для того чтобы заниматься расследованием убийств. Он ждал моего ответа, а я не знала, что сказать. Я хотела им помочь, но как? Что нужно сказать? Что сделать?

***

– А ты чего это не смотришь новости? – Она влетела в квартиру и тут же начала щелкать пультом каналы телевизора. – Ее мужа по новостям передают, а она сидит, суп хлебает!

– Ты чего это так всполошилась? – спросила мама, которая в это время как раз смотрела свой сериал.

– Чего? Чего? Вот смотрите!

На экране появились актеры, одетые в вычурные наряды XVII века. Они ходили по сцене, в то время как закадровый голос сообщал, что сегодня состоялась премьера «Гамлета», спектакля, которого в нашем городе ждали давно и с особым трепетом. Ведь постановкой мирового шедевра занимался выдающийся английский режиссер Пол Эддингтон.

Девушка продолжала читать заранее подготовленный текст, но я ее уже не слышала. Камера крупным планом показывала моего мужа. В костюме из парчи он задумчиво смотрел куда-то мимо объектива, изображая терзания шекспировского героя.

Он и раньше обижал меня, но никогда прежде я не чувствовала себя так, как в эту минуту. Все эти годы я поддерживала и помогала ему. Я была единственной, кто по-настоящему верил в него, в его актерский талант, и вот она, благодарность. Он пренебрег мной, Полиной, нашей семьей… Я выхватила из рук Наташи пульт и выключила телевизор.

– Ты чего? Пускай дети погордятся папашкой: не всех по телеку в новостях показывают, Поля…

– Не надо ее звать! Нечему тут радоваться!

– Настюх, что с тобой?

– Все хорошо, просто мы ужинаем. Давай потом поговорим. Завтра. Я сегодня не в настроении.

Продолжать разговор Наташа не стала. Пожав плечами, она попрощалась с мамой и, не взглянув в мою сторону, вышла за дверь. Мы снова остались одни.

Мама встала с дивана и, наконец, присоединилась к нам за столом на кухне. Дети ели суп и о чем-то перешептывались. Полина придумала какую-то игру и пыталась посвятить в нее Виталика. При этом он внимательно смотрел в ее тарелку: либо игра была как-то связана с едой, либо он хотел добавку, потому как его тарелка была почти пустой. Я улыбнулась им, стараясь никак не выдать своего состояния.

Мама никогда не встревала в наши разборки, предпочитая оставаться в стороне. И я всегда гадала, что было тому причиной: житейская мудрость не совать свой нос в чужие дела или желание оставаться хорошей и удобной тещей? Каким бы правилом не было продиктовано ее безразличие, сегодняшний поступок Оскара задел и ее.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, когда дети с криком выбежали из-за стола.

– Не знаю, но так дальше продолжаться не может. Он унизил меня. И ладно я, мне не впервой, но чтобы не сказать об этом своей единственной дочери…

– Может быть, он просто забыл, перенервничал.

– Глупости! Он обещал повести Полю за кулисы, посадить в первый ряд. Как я ей об этом расскажу?

– Ты можешь сделать вид, что ничего не знала и не знаешь.

– Издеваешься?

– Отнюдь. Просто это же не последняя премьера в театре, может быть…

– Иногда мне кажется, что вся наша жизнь, сплошное может быть.

Мама повела детей спать, а я осталась сидеть в зале, ожидая прихода театральной звезды. В квартире было так тихо, что я слышала ровный ход часов, что висели над обеденным столом в кухне. Плотно поджав губы, я стеклянными глазами смотрела перед собой, понимая, что не могу, как страус, спрятать голову в песок в жалкой попытке сохранить брак. Мне слишком больно и обидно, я не смогу смолчать.

Когда в подъезде послышалась какая-то возня, я встала, ощущая дикое напряжение в спине.

– Меня кто-нибудь встретит? – прокричал Оскар, вваливаясь в квартиру, даже не задумываясь о том, что дети могут спать.

– Тише! – прошипела я. – Ты на часы смотрел?

Он нахмурил брови в замешательстве. Его щеки пылали от внутреннего возбуждения и от спиртного, которое они, вероятно, распивали после оглушительного успеха у публики. В руках у него была охапка цветов. Стараясь держаться ровно, он разулся и, всучив мне в руки букеты, прошел в зал. Пиджак полетел на кресло и я услышала, как заскрипел диван под тяжестью его тела. Еще один знакомый хруст: Оскар задрал ноги на журнальный столик, растянувшись на диване с пультом в руках.

– Почему ты так со мной поступил? Мы ведь клялись быть вместе и в горе и в радости, помнишь? – спросила я, прислонившись к стене.

Оскар посмотрел на меня, удивленно приподняв бровь. Он перестал щелкать пультом, и на экране уверенно продолжила свое вещание передача о жизни животных. «Что-то неладно. Калли и его сыновья в дозоре. Волки – величайшие враги Ситы. Будь медведица одна, она бы убежала, но у нее малыши, и ей придется их отстаивать. Она полностью сосредоточена на вожаке», – рассказывает мужской голос, комментируя происходящее на экране.

– Я всегда была рядом. Не осуждала тебя, когда мне приходилось вкалывать в две смены, чтобы прокормить семью, потому что, отказавшись от оплачиваемой работы на кафедре в институте, ты отдал предпочтение бесплатной стажировке в театре. Я не обижалась, когда ты поехал на мальчишник к своему другу, невзирая на то, что у твоей дочери была тяжелая форма ангины, и я была вынуждена вызывать скорую помощь, чтобы нас экстренно положили в больницу. Я всегда понимала и ценила тебя. Не переставала уважать даже тогда, когда ты был строг и излишне требователен к Виталику. Он тебе не родной, но я хотела верить, что все, что ты говоришь и делаешь, это не со зла, а от бессилия. Мы с тобой через многое прошли, оттого, наверное, мне так обидно и больно сегодня.

– Ты к сути когда-нибудь доберешься? – спросил Оскар, жестом предлагая мне ускорить темп. – В чем я на этот раз провинился?

– Ты стесняешься меня? Скажи честно, как есть, не надо юлить!

– Ты мне тут все припомнила, ну так может о себе тоже что-нибудь в памяти воскресишь? – спросил Оскар. – Какой ты была, когда мы с тобой встретились? Забыла? Ты была худенькой изящной девушкой с красивой улыбкой и грустными глазами. Ты была таинственной и прекрасной в своем зеленом платье. Мы с тобой строили планы на будущее, представляли, какими станем через пять, десять лет. Но знаешь, я никогда не думал, что мы окажемся в такой ситуации. Что ты превратишься в ворчливую и вечно недовольную квочку. Тебя же кроме детей никто и ничто не интересует. Как тебе такая правда?

Задавая ему этот вопрос, я была уверена, что не сломаюсь, не содрогнусь от правды, какой бы она ни была, но сейчас у меня было такое ощущение, будто он дал мне под дых.

– Ты не на меня смотри, а в зеркало и почаще, может быть, поможет.

– Значит ты стыдишься меня, – протянула я, чувствуя спазм в горле. – Но при этом ты гордишься своими косноязычными провинциальными родителями, которые тебя никогда не поддерживали и не верили в твой талант.

Мысль о родителях, как пушечный снаряд, взорвала мой разум. Картина перед глазами начала вращаться. Я ощущала давление растущего внутри презрения, ищущего выход, точно раскаленная лава.

– Какая же я дура! Я-то думала, что они приехали к Поле. Навязала им прогулку в зоопарк, в цирк. А они приехали ради тебя! Вот истинная причина их внезапной тоски по внучке! Боже, как же я была слепа!

– Ну тогда с прозрением, а я спать! – хлопнув в ладоши, ответил Оскар, глянув на меня так, будто я тронулась умом. В его вселенной я теперь была не только жирной коровой, но еще и безумной.

– Никуда ты не пойдешь! – протрубила я, бросая на пол его цветы.

«Это уловка, но, кажется, ей удается его напугать. Она рычит, возвышаясь над ними и разъяренно клацает зубами», – комментирует диктор оборонительные действия медведицы.

– Почему ты ничего не сказал мне про премьеру? Почему не взял с собой Полю?

– Ты из-за спектакля так взъелась? – лицо Оскара просияло. – Не переживай, у вас еще будет повод сходить в театр.

– Это твоя первая премьера, и ты предпочел ее разделить со своими родителями, но не со своей семьей. Мы с Полей твоя семья!

– Рад, что ты не добавила еще своего сынка.

С первого дня Виталик настороженно изучал Оскара, как и любого другого нового человека в своей жизни. С одной лишь разницей: к примеру, врача или массажиста всегда можно было поменять. С Оскаром же все обстояло иначе, и он это понял сразу. Оскар ему не нравился. Да он и не пытался добиться расположения моего сына. Виталик для него был все равно, что пустое место. Ему было проще его не замечать, чем играть роль отчима. Но то, что можно было игнорировать в начале пути, с каждым годом, месяцем, днем становилось уродливым бельмом на глазу, от которого Оскар хотел избавиться при первом же удобном случае. Особенно эта ситуация обострилась с появлением Полины. Впервые взяв на руки своего ребенка, Оскар окончательно отгородился от навязанного пасынка. Он точно выстроил стену, за которую в любой момент готов был выбросить неугодного ребенка. Я не обижалась на него, а даже напротив, всегда с пониманием относилась к его позиции, ведь Виталик ему неродной, но ведь мне-то он не чужой. Он – мой сын!

– Давай хоть раз не будем вплетать его в наши ссоры.

– Это невозможно. У нас не было бы поводов для ругани, если бы ты не была такой упертой ослицей и позволила мне сдать его в интернат. Я же не на улицу его выгнать предлагаю, – парировал Оскар, разводя руки в стороны.

– Как ты можешь быть таким жестоким? Я не прошу тебя его любить, просто оставь в покое!

– А что там любить? Неудачный набор хромосом? Не смеши меня! Любить этого выродка невозможно, и ты сама это знаешь! Тебе просто нравится играть роль жертвы – мамаши больного ребенка. Ну и славно, только другим жить не мешай!

– Это тебе что ли?

– Не провоцируй, а то пожалеешь!

– И что ты сделаешь? Только и можешь, что гадости говорить, к этому я уже привыкла! Ты как та собака: много лает, но не кусает!

– Закрой пасть, – прорычал Оскар, схватив меня за волосы. Оберточная бумага цветов зашелестела у него под ногами.

Раньше меня возбуждали его резкие прикосновения и театральные проявления силы. Раньше, оказавшись в такой ситуации, я, наверное, потянулась бы к нему и поцеловала. Мы бы занялись любовью, оставив позади все недомолвки и разногласия. Раньше, но не теперь… Сегодня что-то во мне изменилось.

– С премьерой тебя, дорогой! – прошипела я, плюнув ему в лицо.

Он отпустил меня и, брезгливо морщась, обтерся рукавом рубашки. Я с вызовом смотрела ему в глаза, чувствуя стаккато своего сердца. Я была готова держать удар, но не думала, что он будет таким. Его рука резко взмыла вверх и хлестко ударила меня по лицу. Он уже не раз замахивался на меня, но никогда не бил. Сегодня мы оба перешли черту, разделившую нашу жизнь на «до» и «после».

– Ну ты смельчак! И что дальше? – заорала я.

Оскар стоял в нескольких шагах от меня, и я видела, как дергаются его желваки. Я слышала его частое дыхание, но главное, я чувствовала его запах. От него пахло подлостью.

«Напуганные малыши разбрелись и потерялись. Без матери они будут в опасности», – сообщил все тот же мужской голос из телепередачи.

– Не-ет! Не-ет! Не-е тро-огать ма-аму! – завопил Виталик, атакуя Оскара веником.

Я была уверена, что они все давно уже спят, но сейчас, в эту самую минуту моего прозрения, мой нескладный сын, как разъяренное животное, кинулся в защиту своей матери. Трясущимися руками он занес над головой веник и ударил Оскара по спине. Это была вторая его попытка противостоять неравному сопернику, и снова удача была не на его стороне. То ли от возбуждения, то ли от страха, но едва веник достиг своей цели, как Виталик потерял равновесие и упал на пол.

Оскар покраснел от злости. Он обернулся и схватил веник, испепеляя Виталика взглядом. Я вцепилась в мужа и стала тянуть его назад.

– Мама! Мама! – закричала я. – Оскар, не надо! Не смей его трогать! Он ребенок, слышишь, ребенок!

– Иди отсюда! Давно надо было сделать это! – шипел он, с силой отпихивая меня в сторону. Он снова занес руку над моим сыном. – Это не ребенок, это урод!

Оскар меня не слышал, он словно обезумел. Веник со свистом разрезал воздух и, сопровождаемый моими воплями, обрушился на моего сына

– Нет! Нет! Нет!

Виталик застонал. Я слышала его дыхание, нервное постукивание рук и ног. Ему было больно. Ему было страшно.

– Что здесь… – в комнату вошла мама. – Какого черта ты делаешь? Ты что, сдурел? А ну пошел вон отсюда!

Она бросилась к Виталику, а я снова вцепилась в Оскара. Я начала его бить, орать, визжать, а он просто стоял, не проронив больше ни слова.

«Враг повержен. В этот раз Сите удалось защитить своих детенышей. Сегодня удача была на ее стороне. Но завтра будет новый день, новая схватка».

Вечер. Время 22:40

– Кто это сделал?

– Мы не знаем, – ответил следователь, усаживаясь рядом.

– А они? Они что, ничего не видели? – спросила я, кивая головой в сторону заметно поредевшей толпы зевак.

Самыми стойкими в этот холодный весенний вечер оказалась подростки. Сбившись в группы, они по очереди подходили к людям в форме для приватной беседы.

– Если есть свидетель случившегося, мы обязательно его найдем, – ответил мужчина. – Ваша дочь с кем-нибудь встречалась?

– Нет.

– Вы уверены? Может быть, она делала это тайком. Многие девочки в ее возрасте…

– Я знаю своего ребенка, – перебила его я.

– Хорошо, тогда расскажите мне о ней.

Рассказать о ней… Я всегда думала: «Дайте мне только возможность говорить о Полине, и вы уже не сможете меня заткнуть. Я буду часами рассказывать о том, какая она у меня красавица, умница, как она замечательно рисует, хотя и не признает похвалы на этот счет. Полина добрая и отзывчивая, она моя большая помощница, поддержка и опора во всем… да я могу говорить о ней без конца…»

– Когда вы видели ее в последний раз, что она делала? Какое у нее было настроение?

– Мы ругались. Я ругалась с сыном, – ответила я, мысленно возвращаясь назад.

Вот я снова стою посреди кухни и жду малейшего повода вылить на Виталика свою злость. Он сидит за столом и ест кашу. Его худое скрюченное тело жмется к стене, а рука неуверенно зачерпывает ложкой овсянку. Он всегда ест только кашу, и я вынуждена вставать пораньше, чтобы успеть сварить ее для него. Сам он готовить так и не научился. К своим двадцати четырем годам он вообще мало что умеет, разве что портить жизнь другим…

Как это случилось? Когда моя безграничная любовь к нему сделала тот самый решающий шаг в сторону ненависти? Как так получилось, что его милая беззащитная мордашка стала мне напоминать чудовище из детских сказок, монстра из фильмов ужасов? Когда я перестала списывать его непредсказуемое поведение на минутный порыв, на обычную детскую шалость? У меня нет ответов на эти вопросы. Но я знаю одно. Да, к своему стыду, я ненавижу своего сына.

Он зачерпнул новую порцию каши, больше, чем следовало. Стекая с ложки, овсяная жижа тяжело нависла над столом. Нам с Полиной никогда не удавалось навести порядок сразу везде: какая-то часть квартиры обязательно оставалась про запас. Гора грязной посуды, остатки еды в сковородке, которые я прикрывала крышкой, чтобы они не источали вонь по всему дому, крошки на полу.

Тягучая жижа плавно отделилась от ложки и полетела вниз. Я проводила ее взглядом, отмечая, что Виталик этой потери не только не заметил, но и не почувствовал. Он не услышал, как масса шлепнулась об пол, превращаясь в жирную кляксу. Он спокойно отправил ложку в рот и снова опустил ее в тарелку. Я сорвалась.

– Ваша дочка участвовала в ссоре? Из-за чего вы ругались?

– Уже не помню, ерунда какая-то. Полина занималась. Она готовилась к экзамену.

– Хорошо. Получается, она не слышала, как вы ругались?

– Слышала. Она пыталась нас примирить. Она всегда так делает. Но не вышло. Виталик ушел.

– А что сделали вы?

– Мы договорились, что если он не вернется домой к вечеру, позвоним в полицию, – выдавила я, чувствуя новый приступ удушья.

Несколько часов назад, подходя к дому, я не испытывала ни волнения, ни страха, только досаду и легкое раздражение. Я была уверена, что полицейская машина с мигалкой у нашего дома – это желание Полины вернуть брата домой.

***

– Ты в порядке? – спросил меня Оскар, когда Полина с другими детьми побежала за учителем.

Сегодня был ее первый день в школе. И мы с Оскаром были вынуждены изображать не просто гордых родителей, но и счастливую семейную пару. Полина знала, что мама с папой поругались, но мы всячески оттягивали тот момент, когда придется сказать ей правду: родители разводятся. Тяжелым этот разговор сделала и внезапная смерть моей матери. Будучи здоровой и крепкой женщиной, она сдалась страшному недугу без борьбы и сопротивления, сгорев буквально за пару недель.

– Да, насколько это возможно, – ответила я, встречаясь с ним взглядом.

Он улыбнулся и похлопал меня по плечу. От этого легкого прикосновения по коже побежали мурашки.

– Ой, здравствуйте! – отделившись от толпы родителей, к нам подбежала какая-то мамашка в цветастом платье. Она тащила за собой мальчугана в коротких шортиках и майке. – Меня зовут Марина, и я ваша большая поклонница! Вы мой самый любимый актер! Я поверить не могу, что наши дети будут учиться в одной школе. У вас сын или дочка? У меня дочка, ее определили в первый «А», а у вас какой?

Оскар растерялся. Он не знал, что нашу девочку тоже зачислили в «А». Для него это было ничего незначащей информацией. Какая разница: «А», «Б», «В», «Г»… а для меня эта первая буква означала ВСЕ! Виталик учился в «Е»…

– Добрый день, у нас тоже девочка, и мы будем учиться с вами в одном классе, – пришла я на помощь.

Мамочка мельком взглянула в мою сторону и тут же вернулась к Оскару с новой порцией похвалы. А я, прислонившись к стенке, наблюдала за ними, чувствуя, как приятное тепло воспоминаний растекается по телу. Когда-то и я была такой же молодой и влюбленной в него девушкой. Нет, я не восхищалась его театральными талантами: в то время он был всего лишь подающим надежды студентом, но у него и тогда была эта лукавая улыбка, милые ямочки на щеках, озорной блеск в глазах и этот гортанный чарующий смех… Они смеялись.

– Я так рада была вас встретить! Надеюсь, скоро снова увидимся. Пойду всем расскажу, как нам повезло! – улыбаясь, сообщила мамашка, пытаясь укачать на руках раскапризничавшегося малыша.

Она исчезла также неожиданно, как и появилась. А Оскар еще какое-то время смотрел куда-то вдаль перед собой, едва заметно задрав голову. В уголках его губ пряталась улыбка, он был горд и доволен собой. Он актер. Его любят и ценят зрители. Он всегда говорил – нужно немного подождать, и все будет. И вот это время пришло, только мы больше не вместе.

Натянутые нервы, напряженный график, случайная пощечина, неосторожно брошенное слово и… все. А почему все? Когда все это было? Уже столько времени прошло. Да и я все давным-давно забыла и простила. А почему бы и нет? Я все еще люблю его и уверена, что это чувство взаимно. Я видела, с какой заботой и вниманием он относился ко мне в день похорон мамы. Он все время был рядом, но ведь совсем не обязан был делать это… мы с ним уже сколько времени не живем вместе… восемь месяцев, девять, год? Мы изменились, повзрослели. Почему нет? Мы ведь были счастливы… У нас есть дочь. Да, мы сможем. Ради Полины.

– Я вчера заезжал в ЗАГС, чтобы подписать все необходимые документы. Не волнуйся, я не буду судиться за опекунство, – ворвался в мои мысли голос Оскара. – Кто бы что ни говорил, а ты хорошая мать, и Полине будет лучше остаться с тобой.

– Спасибо, – выдавила я, отводя взгляд в сторону.

Назад пути нет.

Мне стало обидно до слез, и я поспешила спрятать глаза за темными стеклами очков. Оскар ничего не заметил, он был слишком занят. С самодовольной ухмылкой на лице он скользил взглядом по толпе родителей в надежде вновь быть кем-то замеченным, узнанным, восхваленным. Мне стало противно, но я старалась никак себя не выдать. Я даже согласилась сесть к нему в машину. Он подвез нас с Полиной домой. Во многом этот его жест был продиктован моим внешним видом: лицо показалось ему слишком бледным, а глаза – опухшими. Все это он, конечно, списал на недавнюю смерть мамы, но никак не на свой счет. Так даже лучше. Он подписал бумаги, он поставил точку, он идет дальше. И я должна. Я смогу.

– Моя учительница такая классная! – щебетала Полина, пока мы поднимались по лестнице. О том, что ей понравилась ее классная руководительница, я слышала уже не меньше трех раз: в школе, в машине и вот теперь – в подъезде. – Меня посадили на вторую парту с Аселей. У нее такой красивый пенал и ручки гелевые. Она пообещала дать мне пописать разочек. Правда, классно?

– Да, это замечательно, солнышко, – машинально ответила я, сама не понимая, с чем соглашаюсь.

– А еще там была девочка в красивом пышном платье, как у принцессы. Учительница, правда, сказала, что так в школу ходить нельзя, но оно было очень-очень красивое. Мама, а ты сможешь мне тоже такое сшить? Ты же видела эту девочку.

– Да, конечно, солнышко.

– Правда? Супер! А когда? Когда?

– Что когда? – спросила я, поворачивая ключ в замочной скважине.

– Когда ты мне сошьешь такое платье?

– Потом, хорошо? Солнышко, я устала.

– Хорошо. Я его нарисую, чтобы ты не забыла, какое оно, ладно?

– Ага.

Мы вошли в квартиру. В коридоре горел свет. В зале и на кухне тоже. Вся квартира светилась, как новогодняя елка. А платить по счетам я буду одна. Много чего теперь мне предстоит делать самостоятельно. Я почувствовала раздражение, которое, казалось, нарастало с каждым вздохом, словом.

– Ма-ама – позвал Виталик, боязливо выглядывая из-за двери. – Я-я-я…

– Виталик, смотри, это мое расписание! – закричала Полина, протягивая брату листок бумаги. – У меня завтра будет математика, природоведение и физкультура! Классно, правда? Пойдем, я хочу показать тебе свои учебники!

– Я-я-я…

– Что – ты? Зачем ты везде свет повключал? Ты же знаешь, что этого нельзя делать! Это же денег стоит! – причитала я, щелкая выключателями.

– Виталик, смотри, какое красивое растение!

Полина плюхнулась на диван и начала изучать какой-то увесистый учебник.

– Ма-ама…

– Ну что?

– Я-я-я…

– Давай потом поговорим, сейчас мама устала. Дай мне отдохнуть! – сказала я, закрываясь в спальне.

Мне хотелось тишины. Хотелось побыть одной и подумать, но, добившись этого, я почувствовала дикую пустоту, сжирающую меня изнутри. Я смотрела на свою спальню и впервые всерьез осознала – я осталась одна. У меня никого нет и уже вряд ли будет. Моя постель холодной и неприступной глыбой смотрела на меня, и я боялась сделать шаг к ней навстречу. Я сползла на пол и, уронив лицо в ладони, заплакала. Сложно сказать, что стало причиной этим слезам: смерть мамы, неминуемый развод, разбитое сердце, неоправданные надежды или… У меня не было сил ни говорить, ни думать – я могла только рыдать.

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Вчера я с Викой ходила на пробное занятие по рисованию. Никогда не думала, что это может быть так интересно. Не помню, кто из девочек предложил, но на столе преподавателя оказалось большое красное яблоко, которое нас и попросили нарисовать. В школе у меня по этому предмету пятерка. Я лучше всех умею рисовать дома и деревья, но яблоко… Это было сложно. Пять моих набросков отправились в мусорное ведро. Обидно. Но мне понравилось, и я старалась. Я всегда знала, что Вика рисует лучше меня. Она умеет рисовать все и всех. Ее яблоко было прекрасно. Мое… хорошее, но не то.

– Для первого раза у тебя отличный рисунок, – подбодрила она меня, когда мы вышли с занятия.

Кружок по рисованию открыли в соседнем доме на первом этаже. Раньше там была музыкальная школа, теперь – школа детского творчества.

– Ты думаешь? – протянула я. Рисунок был у меня в руках, и я видела, как он далек от работы подруги.

– Конечно. Ну так что, ты будешь ходить? Меня, вроде, уже записали. Следующее занятие будет во вторник.

– Не знаю, я еще не спрашивала, – соврала я.

Я спрашивала и не раз, но ответ был всегда один и тот же: «Посмотрим». А глядя на свой рисунок, я понимала, что тут и смотреть-то не на что. Таланта к рисованию у меня точно нет. А одного только желания мало. Мама всегда так говорит. Рисунок свой я показала только Виталику, и ему он понравился. Он сложил его в свой альбом и спрятал в шкаф. У него не такие высокие требования. Я знаю, что он любит меня такой, какая я есть. Он самый лучший. Мы лежали с ним на диване и мечтали. Мы часто так делаем. Но только в тот день я начала мечтать о своем будущем, о том, кем я хочу стать, когда вырасту. Мне уже восемь, осталось недолго.

– Ты знаешь, а я, наверное, пойду учиться на врача.

– Не-ет, о-они не-ехоро-ошие. Не-не на-адо на вра-ача.

– А я буду хорошим. Я выучусь и тогда смогу вылечить тебя, понимаешь?

– Не-ет, не смо-ожешь. Не-не на-адо вра-ача. Вра-ачи пло-охие.

– Виталик, говорю же, я смогу. Я тебе обещаю! Я буду очень хорошо учиться. А когда ты поправишься, мы с тобой пойдем гулять в парк и кататься на аттракционах!

– Я бо-оюсь. Не-не хо-очу в па-арк.

– Это ты сейчас боишься, а потом, когда я тебя вылечу, ты уже ничего не будешь бояться. Тогда ты сможешь догнать Димку и Антона и поддать им как следует! Будут знать, как тебя обижать.

– О-они пло-охие. Я-я-я их бо-оюсь.

– Это ты сейчас боишься, а тогда уже не будешь! Ты будешь сильным и смелым!

Виталик улыбнулся, и я поцеловала его в щеку. Сегодня мама вспомнила про кружок рисования. Она хотел сходить туда со мной и оплатить занятия, но я отказалась. Зачем тратить время и силы на это, если я решила стать врачом? Я пообещала Виталику вылечить его и обязательно это сделаю.

Вечер. Время 23:30

– Свидетели есть?

Этот вопрос беспардонно ворвался в мои мысли. Я не сразу поняла, кто и кому его задал. Пелена слез делала мир мутным и безликим. Пожилой коренастый мужчина стоял перед нами, важно выпятив свой большой живот. Для того, чтобы увидеть его лицо, мне пришлось поднять голову. Он выглядел знакомым. Наверное, наш сосед.

– Добрый вечер, примите мои соболезнования. Я только узнал. Не поверил, когда услышал. Она у вас была такой славной девчушкой.

«Она была» отдалось в ушах. Противно заныло в груди. Я не смогла ничего ответить.

– С сыном-то хоть все в порядке?

– Да нет. Он вроде как ушел из дома сегодня утром, и с тех пор его никто не видел, – пояснил следователь.

– Вот незадача. Опять, значит, сбежал.

Я снова посмотрела в его карие глаза, потом на живот, скрывающийся под натянутой желтой майкой. При других обстоятельствах я бы вряд ли смогла узнать его без формы, но это был наш участковый.

Полине он нравился, хотя и видела она его всего два раза. Каждый раз он пытался помочь нам вернуть Виталика домой. Но по факту из пяти попыток силами полиции сына мне возвращали лишь единожды. В остальных случаях он возвращался сам. Но для Поли эта неутешительная статистика ничего не значила. Она восхищалась и идеализировала людей в форме, а также врачей и артистов.

– Проблемных подростков хватает, но чтобы убийство, – услышала я обрывок фразы участкового. – Я завтра предоставлю вам все данные, которые у меня только есть. Но сейчас первыми на ум приходят только Дима Калашов да Алмаз Садыков. Они тут самые наглые и отвязные.

Кажется, этот Калашов нравился Поле. Она меня как-то спросила, что я о нем думаю, а я, дура, не сразу поняла, что к чему. Мне этот разгильдяй никогда не нравился. Что ни слово, так мат через мат. Как с ним вообще разговаривать-то можно? А Поля говорила. Это я уже потом увидела, как она с ним у подъезда шушукается.

– Я видела, как она разговаривала с ним.

– С кем?

– С Калашовым.

– А говорили, что дочка ваша ни с кем не встречалась. Может, что-то еще вспомнили? – оживился следователь.

– Она с ним не встречалась. Я просто видела, как они говорили у подъезда.

– А о чем?

– Я не знаю, – ответила я, опуская голову.

О чем они говорили? Почему я сама не спросила ее об этом. Я помню, как она поднялась домой. Как радостно напевала себе под нос какую-то музыку. Она выглядела счастливой. А я даже не спросила, почему. Я улыбнулась и промолчала. Я просто любовалась ею. Ее красивым личиком, смуглой бархатной кожей, тронутой легким румянцем, раскосыми зелеными глазами. Я смотрела на нее и восхищалась, не веря своему счастью быть ее матерью. С каждым днем она расцветала, как диковинный цветок среди мусора и нищеты, среди слез и боли. Она была моей надеждой, моей жизнью. А сегодня все рухнуло…

«Почему я не спросила? Почему?» – мысленно спрашивала я себя снова и снова, ударяясь лбом о собственный кулак.

Ее радостное личико стояло у меня перед глазами, когда над головой прогремел гром. Его зловещий рык эхом разбежался по району. Мое тело бил озноб. Это все нервы, а может, просто так резко похолодало. Следователь с участковым отошли в сторонку. Они курили и о чем-то разговаривали. Не думаю, что они обсуждали случившееся, вроде я видела улыбку на лице одного из них. Для них это просто рутина, очередное убийство… а для меня… Это конец света. Как жить дальше? Ради кого?

Я отвела взгляд в сторону в надежде увидеть ребят, что еще не так давно наперебой давали показания, но возле подъезда не было ни души. Случившееся стало шоком, подножкой на их пути. Они все споткнулись, оглянулись… и, отряхнувшись, пошли дальше. Да, наш двор уже пришел в себя, вернувшись в привычное русло жизни. В окнах горел свет, и если бы не шум листвы, я бы даже смогла услышать чьи-то голоса, смех и радость жизни…

Я раскачивалась, как маятник, обхватив себя руками. С каждым колебанием мой захват становился все сильнее. Я чувствовала, как ногти все глубже вонзаются в плоть. Мне было больно до слез, и я не сдерживалась. Я ревела. Я выла. Я кричала.

***

– Я не знаю где он, – простонала я, кружа по комнате. – Ищите, ищите моего сына!

– А друзья у него есть? – спросил крупный коренастый мужчина.

Это был наш участковый, с которым мы познакомились всего пару минут назад. Я была вынуждена позвонить в полицию, потому что мы с Полиной так и не смогли найти Виталика. Мы около часа бегали с ней по району в поисках него. Кричали, обращались за помощью к соседям, но все без толку. Его никто не видел и не слышал. Раньше я могла только мечтать о том, чтобы мой несовершенный сын не был бельмом на глазу у общества, и сегодня меня, наконец, услышали. Как же это некстати.

– Нет, у него нет друзей. И он сейчас где-то там совсем один! – завыла я, глядя в окно. Из-за непроглядной тьмы в его стекольной раме отражались только я и скромный интерьер нашей кухни.

– Я уже дал ориентировку, его ищут, – сказал он, взглянув на рацию, что лежала перед ним на столе. Маленькая черная коробочка шипела и трещала, изредка издавая что-то похожее на голоса. – А вы успокойтесь и расскажите, что здесь случилось.

– Можно я выпью лекарство? – спросила я. Мужчина молча кивнул головой, и я подошла к шкафчику. Руки тряслись так сильно, что бутылек с жидкостью звонко ударялся о тонкое стекло, хаотично кружа над стаканом. Мне нужно двадцать капель, но на дне все еще не больше десяти. Что мне теперь делать? Я не могу сказать ему правду…

Сегодня вечером Виталик набросился на Полину, как разъяренный тигр, только за то, что та не захотела играть с ним вместе в куклы. Я прибежала, как только услышала крик, но уже было поздно. Ее лицо было все в тонких бороздках от его острых ногтей. А увидев меня, он сжался в углу, тяжело дыша. Глаза – безумные черные дыры, раздутые ноздри и страшный оскал делали его похожим на чудовище, но никак не на моего сына.

Полина плакала и, часто всхлипывая, пыталась что-то говорить. Она начала заикаться, и я испугалась. Я не смогла ничего ему сказать, даже крикнуть. Я сгребла Полину и вынесла ее из комнаты, крепко прижимая к груди. Мы закрылись в ванной, и я обработала ее лицо.

«Это всего лишь царапины» – успокаивала я себя, чувствуя, как колотится сердце. Полина дрожала и пищала каждый раз, как я прижигала ее ранки. Но она больше не заикалась, и меня это успокоило.

– Мама, прости меня, – прокряхтела она, пряча глаза.

За что мне все это? Моя бедная девочка всегда винит только себя – в каждой их ссоре он выходит сухим из воды. Она все ему прощает и заставляет прощать и меня. Но я не могу, не могу так больше. Я молчала, когда он ее толкал, когда ломал ее игрушки и кусался, но это… Это я не могу простить. Не могу.

– А я на тебя и не злюсь. Это ты прости меня, родная, – ответила я, стискивая зубы.

– Я не должна была жадничать. Я просто хотела…

– Он не должен был так себя вести. Он будет наказан.

– Не надо, мам, все хорошо. Он же мой братик, не надо его обижать…

Ее глаза умоляли меня смягчиться, проглотить злость, что комом стояла в горле. А я смотрела на нее и видела очаровательное нежное личико, изуродованное тонкими красными полосами. В таком виде она не сможет завтра пойти в школу, не привлекая к себе излишнего внимания. Она будет сидеть дома день, два, а может, даже неделю. Хорошо, я напишу записку учительнице. Это я смогу уладить, а что дальше? Что мне делать с Виталиком? Забыть? Снова простить? Списать все на трудности переходного возраста? Может, стоит все-таки начать давать ему те таблетки, что выписали в поликлинике? Но он от них становится вялым и почти все время спит. Я думаю, они его травят. Никогда не забуду лица медсестры, когда она впервые увидела его: смесь жалости, брезгливости и отчуждения. Они не понимали и даже осуждали мое желание посвятить свою жизнь не только здоровому, но и больному ребенку. Им нет до него никакого дела и никогда не было. Для них он ошибка природы, а для меня – сын. Да, он мой сын, несмотря ни на что.

Я поцеловала Полину в лоб и попросила посидеть на кухне, пока я улажу одно дело. Виновато опустив голову, она согласилась, а я открыла подвесной шкафчик в ванной и достала маникюрные ножницы.

– Он ваш единственный ребенок? – спросил меня участковый, шаря по карманам куртки. В следующий момент в его руках оказался пластиковый зеленый пенал, из которого он достал и тут же надел очки. Несколько минут назад я положила перед ним фотографию сына, и теперь он снова принялся ее изучать.

– Нет, у меня есть еще дочь.

– А где она?

– Она в своей кровати, а вот где мой мальчик, я не знаю!

Еще пару часов назад он тоже был в спальне. Когда я вошла в комнату, он сидел все в том же углу, прижимая к груди ноги. Костлявые колени торчали в разные стороны. Он бубнил себе под нос и был так увлечен этим, что не сразу заметил меня. Я подошла к нему и села рядом на пол. Он дернулся, но остался сидеть на месте. В его глазах теперь я видела только страх и боль: должно быть, он сам испугался того, что натворил. Мне стало его жаль, и я притянула его к себе. Он был одет в майку и шорты, а по полу тянуло прохладой. Я чувствовала, как дрожит его тело, и пыталась согреть его теплом своих рук. Мне не хотелось его отпускать, и мы продолжали сидеть на полу и плакать. Я не могла больше сдерживаться. Мне казалось, что эти эмоции нашли выход и у Виталика, но когда наши глаза снова встретились, он посмотрел на меня с кривой улыбкой и лицо его было совершенно сухим.

«Что это было? Он надо мной издевается? Его раскаяние это что, театр?» – пронеслось в мыслях, и на глаза попали маникюрные ножницы.

– Так, мой дорогой, ты поступил очень плохо, ты это понимаешь?

Он продолжал улыбаться, но я чувствовала, что мои слова дошли до его разума. Его брови напряглись, а взгляд стал цепким.

– Ты сделал Полине больно. Так нельзя, сколько можно тебе говорить? Ты же все понимаешь, почему мы снова и снова возвращаемся к этому? Нельзя обижать других! Нельзя бить, кусаться и царапаться! Нельзя! – сказала я, хватая его за руку. – Как же быстро они у тебя растут! Ужас, ты только посмотри! Но ничего, сейчас мы их подстрижем!

Я успела зафиксировать ножницы на ногте его указательного пальца, когда он начал отчаянно изгибаться в разные стороны, ударяясь головой о стену, пол и снова о стену. У него началась истерика. Эта процедура никогда не давалась легко ни мне, ни ему. Я давно выпустила из рук ножницы и теперь боялась, как бы он сам себя не поранил. Я пыталась обнять и успокоить его, а он все сильнее извивался и кричал. Я ударила его. Это была первая пощечина в моей жизни, и досталась она сыну.

Он притих. Он был испуган и растерян не меньше меня, но когда я вновь попыталась его обнять, он ощетинился.

– Ты-ты не л-любишь меня! Ты-ты никог-гда не л-любила. Ты-ты т-только П-полю л-любишь!

– Прости меня, родной. Прости, я не хотела тебя бить.

– Х-хотела! – закричал он. – Вс-сегда х-хотела!

– Виталик, ты что? Не говори так!

Он начал неуклюже перебирать ногами, двигаясь по стене в сторону от меня, пока не уперся в батарею. Отопление еще не включили, и холодный металл неприятно коснулся его тела. Я видела, как он дернулся. Он поднес к лицу палец и внимательно смотрел, как тонкая струйка крови сочится по фаланге. Я его поранила. Я не только ударила его, но и порезала.

– Прости, прости меня, сынок. Дай, я посмотрю, – взмолилась я, пытаясь подползти к нему.

– У-уйди! Н-не п-под-дход-ди! – крикнул он, облизывая палец.

Я отодвинулась назад, буквально пару сантиметров, и подняла руки вверх. Не знаю, почему я это сделала, но мне хотелось показать, что я не собираюсь на него нападать, не собираюсь его бить. Пару лет назад в одном из реабилитационных центров мне сказали, что в случае психической нестабильности самое главное – установить зрительный контакт. Они пытались вдолбить в меня и многие другие ценные советы, только я их не слушала.

Я смотрела на него не отрываясь. Я боялась даже сглотнуть. А он карабкался вверх, опираясь на подоконник. Я видела, как скрючиваются пальцы на его правой руке. Один палец плотно жался к другому. У него судороги.

– Простите, что спрашиваю, но какой у него диагноз? Он… – участковый осекся и начал кашлять.

У него в руках была фотография, на которой мой сын сидел на дворовых качелях и улыбался. Да, улыбка не такая лучезарная, как у других, но и не чудовищный оскал. Так что же нас выдало? Что заставляет общество даже через объектив фотоаппарата клеймить моего сына?

– Он разговаривает? – наконец он нашел подходящее слово.

– Он очень умный мальчик, – ответила я, стискивая кулаки. Мне хотелось кричать и выть, но приходилось молчать. Молчать и ждать, когда же, наконец, начнутся поиски моего сына.

Виталик сделал шаг в сторону. Его движения были резкими и угловатыми, как и всегда, когда он нервничал, когда не знал, что нужно делать.

– Сынок, успокойся, слышишь? Ты посмотри, у тебя же руку скрутило. Надо выпить лекарство, хорошо? – спросила я, пытаясь приподняться.

– Н-нет, н-не иди ко мне! – заревел он, сделав еще один шаг в сторону. Я снова села, и острая боль тут же пронзила мое бедро. Я дернулась, пытаясь понять, на что же я напоролась. Это были маникюрные ножницы. Я взяла их в руки и вновь посмотрела на сына. Но зрительный контакт уже пропал.

Его глаза бешено вращались в глазницах. Он часто дышал. Меня он больше не видел. Отбросив ножницы в сторону, я поднялась и сделала шаг к нему навстречу. Он потерянно раскачивался на пятках, не обращая на меня внимания. Я сделала еще один шаг.

– Виталик, сынок, это же я – твоя мама. Малыш, прости меня, я не хотела тебя обидеть, я не знаю, как так вышло…

– Мама, все хорошо? – спросила Полина, внезапно появляясь на пороге комнаты.

Я погрозила ей кулаком, даже не глянув в ее сторону. Я тщетно пыталась встретиться глазами с Виталиком, но он уже заметил Полину. Он услышал ее голос и обернулся на него. Он вынырнул из своего внутреннего мира, чтобы встретиться с реальностью, и у него на пути снова стояла она. Я давно должна была понять, что он ревнует меня к ней.

– Виталик, сынок, иди ко мне, – взмолилась я, протягивая к нему руки. Он стоял достаточно близко, и я могла уже заключить его в объятия, но так этого и не сделала.

Он снова зарычал. Брови напряженно сошлись на переносице. Мне стало страшно. Нужно было что-то делать, но я растерялась. Внутри все похолодело, а в следующий момент я ощутила резкий удар в грудь. Мое тело покачнулось, и, не успев ухватиться за мебель, я полетела вниз.

– Мама, мама! – услышала я пронзительный крик Полины, прежде чем моя голова ударилась об пол.

Что это было? Я поскользнулась? У меня закружилась голова? Нет. Это Виталик толкнул меня. Удивительно, сколько силы таится в этом хилом несовершенном теле. Внешность и правда обманчива. Я лежала на полу, корчась от боли. Мое падение не было мягким: под голову попало что-то твердое и острое – паровозик. Я чувствовала нежные прикосновения рук. Они гладили мое лицо, и я целовала эти ладошки каждый раз, когда они касались моих губ. Я была уверена, что это мой сын, пока не коснулась их рукой. Кожа была нежной и бархатистой, а сама ручка – изящной. Это была Полина. Я в ужасе открыла глаза, Виталика в комнате не было.

– Он прежде убегал уже из дома? – спросил участковый, поднимаясь со стула.

– Нет. Никогда. Он никогда не убегал. Он не умеет бегать… он инвалид…

– Хорошо, я вас понял. Вы успокойтесь. Мы его найдем. Фотографию я возьму, не возражаете?

– Берите. Найдите моего мальчика, я вас умоляю, – простонала я.

Он ушел тихо, не прощаясь. Точно так же, как несколько часов ранее сделал и мой сын.

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Бабуля, я очень по тебе скучаю. Мы с мамой часто вспоминаем тебя и плачем. А перед сном я всегда разговариваю с тобой. Закрою глаза и представляю, как ты сидишь рядом со мной. В такие моменты ты рассказываешь мне сказку, но я сбиваюсь. Твое лицо грустное. Мне хочется тебя обнять, но это невозможно.

Сегодня я первый раз ходила с мамой и Виталиком в центр для особенных детей. Я никогда не думала, что в мире так много особенных, совершенно не похожих друг на друга деток. Виталик был самым старшим среди них, но я могу ошибаться. Мама мне так и не ответила на этот вопрос, как и на тот, почему девочка с красивыми голубыми глазами визжала каждый раз, когда ее нога касалась пола. Я пыталась с ней подружиться, но она меня не замечала. Ее голубые глаза искали что-то вокруг и никогда не смотрели на меня. Она вела себя, как дикий зверек. Мне стыдно, но в тот момент я впервые поблагодарила бога за то, что он был так великодушен к моему брату. Виталик ходит по земле, а не карабкается на маму, как на дерево. Он не визжит, когда я протягиваю к нему руки, когда играю с ним. Да, он не может выпрямить левую руку, у него кривые пальцы, у него бывают приступы и идет пена изо рта, но я поняла, что это не так страшно. Не это главное. Он понимает нас, может говорить, читать и думать. Виталик хоть и хромает, но может ходить, а вот мальчик на инвалидной коляске – нет. Этот мальчик все время смотрел в пол и пускал слюни. Я видела, как у него вываливался язык, но никто не делал ему замечаний. И это было странным… В этом центре, кажется, вообще никто и ничего не замечает. Знаешь, бабуль, мне сначала было страшно. Я не знала, как нужно себя вести. Я хотела играть с ними, общаться, но на меня почти никто не обращал внимания. Только девочка с выпуклыми глазами и пухлыми щеками согласилась поиграть со мной в прятки. Она была забавная. Пряталась всегда за спину своей мамы и постоянно выглядывала проверить, ищу ли я ее. Я подыгрывала и старалась находить ее не сразу. Кажется, я ей понравилась.

Когда мы уходили из центра, мама плакала. Я не знаю, что сделали врачи, но они ее обидели. Она сказала, что мы больше никогда туда не вернемся. Мне кажется, Виталик обрадовался этому. Он поцеловал ее в щеку и улыбнулся. Если честно, мне там тоже не понравилось.

Но знаешь, бабуль, я еще кое-что поняла… Виталику повезло больше других еще и потому, что у него есть я. Ни у кого из тех детей не было ни брата, ни сестры, которые заботились бы и играли с ними. Наверное, поэтому они и выросли такими необщительными. Виталик не такой. Он другой… он самый лучший.

P.S.: И я его обязательно вылечу…

Полночь

Тяжелая капля воды упала мне прямо на макушку. Струйка медленно скатилась по лбу, обогнула нос и, слившись со слезами, продолжила свой путь по моему лицу. Я подняла глаза на небо. Ни единой звездочки, только тяжелые грозовые тучи зловеще висят над землей. Стальная молния, как острое лезвие ножа, разрезала мглу. В глазах зарябило. Поля в детстве боялась грозы. Раскаты грома и яркие вспышки света заставляли ее вскрикивать от страха и бежать ко мне.

– Мама, мама… – кричала она, забираясь ко мне под одеяло.

– Дуреха, чего ты боишься? – посмеялась я, прижимая ее к себе. —

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.[1]

– Ух ты, как красиво, а я не знала… что ты умеешь сочинять стихи.

– А я и не умею, – засмеялась я, взлохмачивая ее короткие волосы. – Это Тютчев. Раньше я много знала его стихов наизусть, но в памяти остались только эти строчки.

– Дашь мне почитать?

За окном снова загремело, и Полина зарылась головой под одеяло. Я последовала ее примеру. Мы сидели в укрытии, перешептывались и смеялись. А теперь ее нет. Какая-то сволочь, безнаказанно разгуливающая по земле, отняла ее у меня…

Очередной раскат грома разрезал тишину, и небо не выдержало. Тысячи тяжелых капель дождя посыпалась на землю, барабаня по стеклам и крышам.

– Давайте я вам помогу, – предложил следователь, возникая из ниоткуда.

– Я не хочу уходить.

– Вы же заболеете! Не хотите домой, давайте сядем в машину.

– Оставьте меня в покое!

Он продолжал дергать меня за руку, пытаясь сдвинуть с места, когда яркий свет фар ослепил нас обоих. К подъезду дома подъехал большой черный внедорожник. Он выглядел нелепым на фоне нашего обветшалого трехэтажного дома, выкрашенного розовой краской. И хотя я никогда прежде не видела этого автомобиля, у меня не было и тени сомнения, кто сидел за рулем.

– Это отец Поли приехал, – сказала я, и мой голос потерялся на фоне хлестких ударов дождя по листве. – Оскар Адашев.

Фары погасли, и в следующий миг, прячась под широким зонтом, из машины вышел мужчина. Он направлялся к дому, когда следователь побежал к нему, успев перехватить у дверей.

Мне надо было тоже побежать вместе с ним, но я продолжала сидеть на скамейке, не сводя глаз с того места, где еще пару часов назад лежала моя девочка. Я никогда не забуду ее бледного лица, растрепанных волос и жуткой лужи крови. Очень много крови… Интересно, она звала меня на помощь? Она видела лицо этого мерзавца? Знала его?

Мое солнышко, как же ты, наверное, испугалась. Родная, я знаю, что ты звала меня, я знаю… Прости, что меня не было рядом. Прости… Я клянусь, я найду эту сволочь! Я обязательно найду его и убью! Зарежу, забью до смерти, уничтожу…

За что? Почему она? Почему?

Новая вспышка света разрезала ночное небо, осветив двор. Все дороги были залиты дождем. Гроза смыла все: ужас, кровь, улики… Не осталось ничего, только ноющая боль в груди и кошмар, который будет теперь со мной до конца…

***

– Ах ты паскуда! Гаденыш! Ты что творишь? – завопила я, врываясь в комнату.

Полина, как и всегда в это время, была в школе, а у меня было законное свободное утро субботы. Это был мой единственный выходной, в который я предпочитала не думать ни о счетах, ни о долгах, ни о чем. Только я и тишина, ну или очередной любовный роман со слезами, страстями, но обязательно с хорошим финалом. Я уже заварила себе чай и достала любимые конфеты, когда в дверь постучали.

– Чего делаешь? – спросила Наташка. Видеть ее в дверях своей квартиры было неожиданно: она редко поднимается ко мне, а вот я частенько коротаю вечера на ее кухне.

– Чай пить села. У тебя что-то случилось?

– Да, Васек нажрался вчера – до сих пор на всю квартиру воняет – не могу там больше сидеть. Ты не против?

– Нет, конечно, проходи на кухню.

– О, конфетки, а я думала, ты на диете, – сказала она, отправляя в рот шоколадку.

Следующей на глаза ей попалась моя книжная новинка. – Чего читаем? Поцелуй ангела? Где ты их только находишь? Меня уже от названия тошнит!

– Ну, тебе ее никто и не предлагает! – ощетинилась я, выхватывая книгу. – Ты с молоком или с лимоном чай будешь?

– С молоком. Можно я покурю?

– Ты же знаешь, я не делаю этого дома, – ответила я, разливая чай по стаканам. Приход Наташи выбил меня из привычной колеи, и я себя чувствовала неуютно. – А у тебя еще одна найдется?

– У меня пачка – угощайся!

– Погоди. Я только гляну, чем там Виталик в комнате занят; не хочу, чтобы он меня случайно застукал за этим делом.

– За этим делом, – передразнила меня Наташа, театрально скорчив рожу. – Вечно сама себе жизнь усложняешь!

– Я сейчас, – огрызнулась я, ставя перед ней стакан и пачку молока.

Прикрыв на кухню дверь, я пошла в детскую комнату. Полчаса назад, когда я туда заглядывала последний раз, Виталик выставил в ряд всех кукол Полины, а сам, спрятавшись за спинкой стула, разыгрывал для них какой-то спектакль с участием его машинок и паровозов. Мне эта идея показалась интересной и милой, я послала ему воздушный поцелуй и, пожелав добиться большого успеха у публики, закрыла дверь. Эта зарисовка напомнила мне об Оскаре, но я больше не чувствовала ни боли, ни сожаления. Разве только что злость.

От любви до ненависти – один шаг…

Подойдя к двери, я расслышала сдавленный стон сына, потом еще один. Я была готова стать свидетельницей какой-то автомобильной трагедии, но, открыв дверь… замерла в недоумении. Машины были разбросаны по комнате, в то время как куклы-зрители продолжали мирно сидеть рядком ко мне спиной. Они смотрели на стул, в то время как главное представление разыгрывалось совсем в другом месте. Виталик лежал на кровати и, приспустив штаны, делал резкие ритмичные движения бедрами. Вверх-вниз, вверх-вниз.

– Е-еще-е, е-еще-е, – прокряхтел он между сладостными стонами.

У меня перехватило дыхание. Где-то в глубине души я понимала, что половое созревание найдет выход не только перепадами настроения и угревой сыпью на лице, но эта картина с лихвой превзошла все мои ожидания.

– Да, да-а-а-а.

Может, уйти и сделать вид, что я ничего не видела и не слышала?

Я собиралась уже закрыть за собой дверь, когда обмякшее и обессилевшее тело сына опустилось на кровать, и я увидела объект его вожделения. Жертвой его сексуальной атаки стал не воображаемый образ, а вполне осязаемый… большой плюшевый медведь Полины. Закрыть глаза и смолчать я уже ни за что бы не смогла.

– Ах ты паскуда! Гаденыш! Ты что творишь? – завопила я, врываясь в комнату.

Виталик дернулся в сторону. Я слышала, как он ударился головой о стену, видела, как искривилось от боли лицо, как задрожал подбородок. При других обстоятельствах я бы непременно его пожалела, обняла и успокоила, но не сейчас. В эту минуту я и сама нуждалась в том, чтобы меня кто-то остановил и успокоил, но мы были с ним в комнате одни и… я сорвалась. Я силой выдернула из-под него истерзанную игрушку. И, не отдавая отчета своим поступкам, стала избивать его этим самым медведем.

– Дрянь! Скотина! Ну как так можно? Это ее любимая игрушка! Паскуда! Ни стыда, ни совести! – орала я, нанося один удар за другим. Виталик виновато жался к стенке, пытаясь скрюченными руками натянуть на себя трусы. – Стыдно стало? А делать такое с игрушкой сестры не стыдно?

– Насть, что случилось? – в комнату вошла Наташа. Я про нее и забыла.

– Уйди, это наше личное!

– Ага, и дать тебе забить парня плюшевым мишкой? Ты в своем уме? – спросила она, отстраняя меня от сына.

Виталик на нас даже не смотрел. Он трясся, как загнанный зверь, и плакал.

– Не плачь, малыш, все хорошо. Мама это не со зла, перемкнуло ее просто. Ну давай, хватит плакать, мужик ты или нет? – пыталась вызвать его на разговор Наташа, сев рядом с ним на кровати.

Я сделала пару шагов назад, продолжая сжимать в руках игрушку. Неприятный холодок бил меня изнутри.

– Молодец! Выше нос! Смотри, какой ты большой парень, а плачешь из-за ерунды. Ты в следующий раз сам возьми игрушку и дай ей сдачи как следует, договорились? – заигрывала с ним Наташа, тыча в меня пальцем. Виталик не реагировал и по-прежнему смотрел в подушку.

Мне стало стыдно. Я смотрела на своего мальчика, на его опухшее от слез лицо, и не знала, что сказать. Виновато улыбнувшись, я начала пятиться, а, уперевшись в дверь, выбежала из спальни.

Как я могла? А он? Как он мог? Он ребенок! Он инвалид!

Я зашла в ванную и бросила медведя в стиральную машинку, высыпав сверху целую пачку стирального порошка. Захлопнула барабан и, выставив самый долгий режим, нажала кнопку «пуск». Я продрогла, но продолжала намывать руки ледяной водой так, будто они были по локоть в дерьме.

– Так нельзя, так нельзя! – повторяла я своему отражению в зеркале, оттирая черные потеки косметики на щеках. – Он не виноват. Он мальчик. Он мужчина…

Когда я вышла из ванны, Наташа уже сидела на кухне с сигаретой в руках.

– Успокоилась? – спросила она, протягивая мне пачку.

– Не хочу, – ответила я, пытаясь руками причесать мокрые пряди коротких волос.

– Ты чего это на парня набросилась?

– Ничего.

– Ну, мне-то ты можешь сказать. Обещаю, нотаций читать не стану.

– Я застукала его, – многозначительно сказала я, усаживаясь на стул.

– И что же такого страшного делал наш мальчик?

– Во-первых, не наш, а мой! Не надо передо мной разыгрывать этот спектакль: тебе, как и всем вокруг, нет до него никакого дела.

– О, снова за старое! Хорошо, проехали. Что же такого страшного он натворил?

– Не важно, – буркнула я, доставая сигарету.

Мне становилось спокойнее от запаха табака, от прикосновения к тонкой скользящей папиросной бумаге. Прокрутив ее между пальцами, я встала и, открыв окно, закурила.

– Он делал ЭТО с плюшевым мишкой, поняла теперь?

– Боже мой! Какой ужас! Какой стыд! И что же нам теперь делать? – начала причитать Наташа, хватаясь за голову.

Я недовольно поморщилась и сделала новую затяжку.

– Он же мужик, конечно, ему тоже этого хочется.

– Он инвалид! Он ребенок!

– В семнадцать-то лет? Ничего себе ребенок! Да, мозгами он, может быть, еще в средних классах, но от физики никуда не уйдешь! Гормоны делают свое дело!

– Много ты знаешь, как я погляжу. Нечего мне тут умничать, я сама понимаю, что гормоны и все такое, но при чем тут медведь Полины?!

– Ну а что ему, с машинкой забавляться? Медведь, говоришь? – переспросила она. – Неожиданный выбор, согласна, но кто ж их, мужиков, разберет? У всех свои предпочтения.

Наташе было весело. Эта ситуация ее забавляла, меня же снова начало трясти от злости и негодования. Стараясь справиться с новым приступом ярости, я сделала еще одну затяжку и тут же закашлялась.

– Может, тебе лучше валерьянки выпить или водочки накатить?

– Шла бы ты уже домой.

– Ладно, не заводись. Ты его мать и сама во всем разберешься. Видишь, я все помню, – капитулировала Наташа, подняв обе руки вверх. – Просто не надо так реагировать на обычные вещи. Если хочешь, могу рассказать, как у нас это было. Антон мой не такой изобретательный – он с носочком любовь крутил, а тут я как-то раз некстати влетаю со своими нравоучениями. Ну вот так же, как и ты, в дверях застыла на мгновение и тут же деру дала. Стыдно было нам обоим, предпочли об этом не говорить.

– Это другое.

– Ты уж определись, то он у тебя такой же, как все, и не нуждается в особом к себе отношении, то снова становится особенным, – проворчала она, вставая из-за стола. – Сигареты оставить?

– Нет. Что, уже уходишь?

– Да, пойду лучше Васины страдания послушаю, там я больше пользы принесу.

– Не обижайся, просто…

– Знаю, что просто, и я не обижаюсь. Ты, главное, успокойся, тогда сама поймешь, что была неправа.

Она ушла, а я продолжала неподвижно стоять у окна, делая одну жадную затяжку за другой. За окном было солнечно. После суровой зимы это был, возможно, первый теплый день, несмотря на то, что по календарю уже был конец марта. Соседские дети бегали по площадке, лазили по турникам, смеялись и кричали. Я прислонилась к оконной раме щекой, чувствуя успокаивающий холод стекла.

Ночь. Время 00:20

Моя одежда насквозь промокла, и от холода я уже не ощущала ни рук, ни ног. Ливень продолжал хлестать землю, но я перестала чувствовать тяжесть дождя. Мои глаза были закрыты, и я снова видела дочку. Живая и счастливая, она бежала ко мне навстречу, но стоило мне осознать весь ужас случившегося, как она тут же падала на землю, корчась в муках. Она тянула ко мне руки и звала на помощь.

– Настя, Настя, – на мгновение мне показалось, что Полина смогла до меня дотянуться, что это она похлопала меня по плечу. Я открыла глаза. – Так нельзя, слышишь?

Я не заметила, как он подошел ко мне, как укрыл зонтом. Сколько лет мы с ним не виделись. Пять, шесть?

Яркая вспышка молнии осветила Оскара. Он был одет в темный джинсовый костюм и черную водолазку. Его, как и всегда, идеально начищенные туфли, казалось, поблескивали и сейчас, в непроглядной тьме ночи. Новый порыв ветра с лихвой дополнил его образ терпким ароматом духов. Меня затошнило.

Стараясь не потерять равновесия и не упасть в обморок у него на глазах, я заставила себя встать со скамейки. Мне хотелось посмотреть ему в глаза, мне нужно было увидеть в них боль и отчаяние, но он всячески избегал моего взгляда. Он неловко потянулся ко мне, чтобы приобнять, но его руки так и повисли в воздухе. Он опустил голову и сделал шаг назад, продолжая укрывать меня зонтом.

– Я не знаю, что сказать… – протянул он. – Люся передает свои соболезнования, она в шоке.

Меньше всего меня сейчас интересовало то, как себя чувствует его жена. Она меня вообще не интересует. О чем он говорит? Это случилось не с чужим ребенком, это наша дочь… Нашу девочку убили…

– Ты вся дрожишь. Иди домой!

– Я в порядке.

– Я не знаю, что сказать…

– Ты повторяешься.

Он запрокинул голову и тяжело вздохнул. Свободной рукой протер глаза. Интересно, он это искренне или это сценка из спектакля, заученная и доведенная им до совершенства? Во всем одна только фальшь. А Полина верила. Она его любила, восхищалась им…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Мы не виделись с ним три месяца. Я соскучилась. Вроде, он тоже. Мы, как и всегда, встретились во дворе: домой к нам он никогда не заходит. Говорит, что не хочет видеть маму. Наверное, она тоже не хочет его видеть, потому что старается в этот день куда-нибудь уйти.

Сегодня она с Виталиком пошла в парк. Она не любит, когда я рассказываю про папу, про его новую семью. И я уже давно этого не делаю. Я люблю маму, и мне ее жалко. У нее нет никого, кроме меня и Виталика, а у папы теперь есть не только я и его жена Люся, но и Варя. Два месяца назад у меня родилась сводная сестра Варвара, и всю нашу сегодняшнюю встречу папа говорил только о ней.

– Ты посмотри, какая она красавица, какие пальчики, глазки, – сказал он, показывая мне фото малышки. Раньше в этом прозрачном окошке его портмоне стояла моя фотография, теперь там была Варя.

Мама предупреждала меня, что все так и будет. Известие о том, что в новой семье папы скоро родится ребенок, стала для нее не столько сюрпризом, сколько неприятностью. Очередным предательством отца. В тот день мне показалось, что она все еще любит и ждет его. Я тоже его ждала, ждала тогда, но не теперь.

– Ты тоже, когда родилась, была такой же крохой. Я любил тебя купать, а потом плотно пеленать на ночь, чтобы ты не могла напугать себя своими же ручками. Ты засыпала у меня на руках, когда я ходил по комнате, напевая колыбельную, – папа вспомнил обо мне. – Но Варя совсем другая. Она категорически против пеленаний, пока не раскроется, не уснет. Да и засыпает только рядом с матерью. Меня вроде признает, но все равно мать ей ближе.

Когда он заговорил о моем детстве, я улыбнулась. Мне стало стыдно за свои обиды. Я ждала, что сейчас он, наконец, поздравит меня с днем рождения. Извинится, и я не буду злиться. Я же взрослая, мне уже двенадцать лет. Но он забыл. Он ничего мне так и не сказал. И вот это понять сложно…

– Она тебе понравится. А когда Варюша подрастет, вы с ней станете подругами, – радовался папа. Мы зашли с ним в кафе, и он купил мне мороженое. Мы сели за столик у окна, и между нами повисла пауза. Он просто смотрел на меня и улыбался, и мне очень хотелось верить, что в эту минуту, несмотря на его растерянный вид, он думает обо мне, а не о Варваре.

Знакомиться с младшей сестрой мне отчего-то совсем не хочется, ни сейчас, ни потом.

После череды дежурных вопросов о моей учебе он вновь замолчал. Он не торопил меня, но его постоянные косые взгляды на циферблат часов нервировали. Мы вернулись во двор и, чмокнув меня в щеку, он сел в машину и уехал. Он так и не вспомнил… Еще год назад он уверял меня в том, что ничего не изменится, что он любит меня больше всех на свете. Еще год назад я была его любимицей, его принцессой. Год назад…

Мне было стыдно и обидно за себя, за него, но больше всего за маму. Ей будет неприятно узнать о его поступке. Я поднялась домой и, аккуратно вытащив пробку из копилки, вытрясла из нее почти все деньги. Больше года я копила на роликовые коньки, но денег все еще было слишком мало. Их хватило только на плюшевого мишку и сборник сказок народов мира. Мама должна поверить.

– Очередной медведь? Он что, думает, тебе пять лет? – проворчала она вечером, когда я показала ей свои подарки. – Как был придурком, так им и остался! Про сказки я вообще молчу. Лучше бы он тебе денег подарил, а мы бы сами уже решили, что покупать! Правда, дочка? Добавили бы к твоим, и ты бы у меня уже на роликовых коньках гоняла!

Отвечать я не стала. Я просто подошла к ней и обняла. Мой трюк удался, и это было главное. Я столько лет жила без этих коньков и еще проживу.

– Кто у них родился?

– Девочка. Варвара.

– О боже! Где ж он такие имена выискивает? Знаешь, как он тебя назвать хотел? Евдокия! Нет, ты слышала такое имя? Начитается своих идиотских книжек, а ты потом всю жизнь мучайся.

– Я рада, что меня зовут Полиной.

– А то! С такой мамой, как я, ты не пропадешь, слышишь? Я тебя в обиду не дам!

Ночь. Время 00:35

– Следователь говорит, что… – начал Оскар.

– Мне плевать, что они говорят. Я хочу, чтобы они нашли и убили эту мразь!

– Не кричи, а то тебя услышат.

– И что из этого? Пусть слышат! Пусть все, все, наконец, услышат! – закричала я. – Я найду и убью эту паскуду! Зарежу, как паршивую собаку!

Оскар начал озираться по сторонам, заглядывая в окна домов. Его всегда волновало то, что будут думать о нем другие. Его всегда волновал только он сам. Зачем он вообще сюда приехал?

– На нее напали со спины, – решился он продолжить разговор, не взирая на мои протесты. Дождь звонко стучал по натянутой ткани зонта. Он почти кричал. – Если это не какой-то маньяк, он должен был знать ее.

Я промолчала. Я не могу так спокойно говорить о том, что произошло. Может быть, позже, но не сейчас. А он мог. Полина хоть что-то значила для него? Или новые дети автоматически перечеркнули всех, кто остался в прошлом? Полина гордилась своим отцом и ни при каких обстоятельствах не отказалась бы от него. А он? Он ее любил? Он ей гордился? Что, черт возьми, он испытывает?

– Ты знаешь, как зовут ее друга?

– А с чего ты взял, что он у нее был?

В его глазах не было ни боли, ни тоски – одно только смятение. Да какое у него право являться сюда и спрашивать про друга Полины с видом заботливого и всезнающего папаши? Снова фальшь! Снова театр!

– Нужно всех проверить, понимаешь? Нельзя ничего упускать из виду.

– Я и не упускаю!

– Насть, я пытаюсь помочь

– Кому? Полине? Сомневаюсь. Мы с тобой отвратительные родители! Самые худшие! Мы не смогли спасти нашего ребенка! Нас не было рядом, когда она кричала о помощи! Кому помочь?

– Не надо выносить сор из избы – это сейчас никому не нужно, – прошипел он, наклоняясь к моему уху. Левой рукой он сильно сжимал мой локоть.

– Ах, ну да! И как я могла забыть о нашей звезде! Твоя репутация – вот, что сейчас тебя волнует, вот, что так нуждается в твоей поддержке! Лицемер! Какое же ты ничтожество! Она что, ничего для тебя не значила? Она твоя дочь, слышишь? Твоя дочь… и ее убили! Как ты можешь?

Он сделал несколько шагов в сторону, возвращая меня под проливной дождь. Холодная волна с новой силой окатила мое тело. Меня затрясло.

– Я старался быть…

Очередной удар грома пронесся по двору, поглощая на своем пути все звуки. Я не слышала ничего из того, что так неистово пытался донести до меня Оскар. Я видела, как складываются домиком его брови, как шевелятся губы. А в ушах только чудовищный гром.

– … ты сама вспомни, каким вспыльчивым и раздраженным был твой сын в этом возрасте. Подростки могут быть агрессивными, – долетел до меня обрывок его речи.

– А Виталик тут при чем? Почему ты его всегда и во всем обвиняешь? Он больной человек, оставь его в покое!

– Простите, но мне бы хотелось осмотреть комнату и личные вещи вашей дочери, – вклинился в наш разговор следователь, появляясь за спиной Оскара.

***

– Настен, привет! – поприветствовала меня Наташа, едва я вошла в подъезд. Создалось впечатление, будто она меня ждала, караулила.

– Что-то случилось? – спросила я упавшим от волнения голосом.

– Да, то есть нет. Даже не знаю как сказать, – сбивчиво начала она, оборачиваясь в квартиру. – Не хочу, чтобы Васька услышал. В общем, сын твой сегодня к Вике с предложением подходил.

– С предложением…

– Да, признался ей в любви, ну и все дальше по списку.

– Какому еще списку?

– Насть, черт с ним, с его фантазиями, его я могу понять. Он больной мальчик, придумал себе там что-то. Это все нормально, но ты же знаешь мою кралю. Эта зараза его обидела, причем сильно.

Зараза… обидела… Мой сын признался в любви Вике? Вике? Эти его загадочные улыбки, открытка с сердечком… Это все было для Вики? Виталик влюбился. Сначала медведь, теперь это. Но почему Вика? Что он нашел в этой гулене? Вика…

– Ты меня слышишь? – Наташа помахала рукой у меня перед глазами.

– Да, просто немного шокирована.

– И не говори. А я-то в каком ужасе.

– Ужасе? То есть ты считаешь, что мой мальчик – это ужас?

– Ты в своем уме? Конечно нет, он хороший парень, но ты же и сама все прекрасно понимаешь. Но сейчас не об этом речь. Я тебе про Вику говорю! Я точно не знаю, что она ему сказала, но он выпихнул Полину из квартиры и закрылся изнутри. Я с ней около часа под дверью стояла, мы просили его открыть, а он ни в какую.

– Что она сделала? Что она ему сказала? – закричала я, перепрыгивая через ступеньки.

– Я не знаю. Она начинает говорить и тут же смеяться. Ей весело, понимаешь…

Единственное, что я понимала в тот момент было то, что мой ребенок закрылся в квартире совершенно один. Вика была острой на язычок девочкой, а потому я не сомневалась, что ее ответ на это «заманчивое предложение» был колким и язвительным.

Не слушающимися пальцами я вставила ключ в замок и начала его вращать. Наташа, стоя у меня за спиной, тарабанила по двери, почему-то выкрикивая: «открой, открой сейчас же!» Дверь открыла я. В квартире было тихо и свежо. Швырнув сумку на пол, я бросилась в детскую и тут же встала, как вкопанная. Окно в комнате было распахнуто настежь, и перед ним, ко мне спиной, стоял Виталик.

– Ты чего… – завопила Наташа, но я успела закрыть ей рот рукой, прежде чем она продолжила. Пару секунд назад она напоролась на меня, и картина, представшая взору, испугала ее не меньше меня.

– Тихо, – прошипела я, выталкивая ее из комнаты. – Я сама, уйди.

Я закрыла за ней дверь, несмотря на ее немые протесты. Прислонившись спиной к двери, я пыталась отдышаться и успокоиться.

– Виталик, сынок, дай мне руку, – попросила я, чувствуя, как дрожат коленки.

Холодный порыв ветра влетел в комнату, кружа над головой сына тонкую занавеску, взлохмачивая его отросшие волосы. Он сжался, но продолжал стоять на месте, не двигаясь.

– Сынок, закрой окно, холодно ведь…

Виталик не шевелился, но я приблизилась достаточно к нему, чтобы можно было расслышать его частое дыхание и заметить гусиную кожу, покрывшую его шею.

– Иди ко мне, – сказала я, прикоснувшись к его плечу. Он дернулся. Отшатнулся от меня в сторону, а я, испугавшись, тут же схватила его за руку и потянула на себя.

Не проронив ни слова, он отпрянул от меня к стене, а я, чудом устояв на ногах, быстро закрыла окно. Теперь мне стало спокойнее. Я понимала, что он в безопасности, но отчего-то продолжала испытывать легкий страх. Должно быть, я боялась предстоящего разговора. Все эти годы я мысленно готовилась к тому дню, когда Полина откроет передо мной свое сердце, когда она придет ко мне за советом. Но я и подумать не могла, что прежде мне предстоит пройти этот путь с Виталиком. Мой мальчик вырос. Мой сын влюбился…

– Что случилось? Почему ты закрылся в квартире? – спросила я, пытаясь установить с ним зрительный контакт.

Он дрожал, а его глаза метались по кругу с такой скоростью, что мне было сложно понять, успевает ли он что-то увидеть.

– Тебя кто-то обидел? – почти шепотом спросила я.

Он не ответил.

– Сынок, чтобы ни случилось – это все ерунда. Ты не один, у тебя есть я и Полина, и мы тебя очень любим. Что бы она тебе ни сказала, это ничего не значит, хорошо?

Я заметила, как плотно сжались его челюсти. Он меня слышал.

– Тоже мне, нашел красавицу! Знаешь, сколько их у тебя будет! Она еще пожалеет о своих словах. Расскажи, что она сделала. Чем она тебя обидела?

– Су-ука, – заикаясь выплюнул он.

– Конечно, сука, кто же еще. Но это ничего не значит, слышишь? – защебетала я, радуясь возможности вывести его на разговор. – Ничего страшного не случилось, она просто не та девушка, вот и все, малыш…

– Не-е ма-алы-ш! Не-ет! – зарычал он, отталкивая меня в сторону.

Его движения, как и всегда, были резкими, сильными и, я надеялась, бессознательными. Я ударилась о деревянную раму. А посмотрев вниз, мысленно порадовалась тому, что все еще стою в комнате, а не лечу головой вниз, хотя могла бы…

Виталик даже не смотрел в мою сторону. Его не волновало, ударилась я, больно ли мне. Он уверенно шел к двери, волоча правую ногу.

– Куда ты собрался? – спросила я, хватая его за руку.

– У-у-йди

– Никуда я не уйду. Что это еще за спектакль? Подумаешь, отказала, и что теперь?

– О-она с-смея-лася! Я и-иди-иот!

– Малыш, ты не идиот…

– Не-ет! Не-е ма-алыш! Муж-жчина! – кричала Виталик, ударяя себе в грудь кулаком.

Его глаза потемнели от злости, он скалился и шипел, как гиена. Скрюченными пальцами правой руки он нервно расчесывал левый локоть. Любой на моем месте оторопел бы от страха, но я не боялась его. Он мой сын, и я должна была ему помочь. Должна была найти нужные слова, но то, что он сказал в следующий миг, лишило меня способности не только говорить, но и думать и даже двигаться.

– Это все ты! Т-ты! Т-ты! Я из-за те-ебя та-акой! Вин-нова-та ты! – тыча в меня пальцем кричал он, пятясь назад. – Не-е лю-юбишь! Не-е лю-юбишь! Ви-инова-ата!

«Виновата. Не люблю», – эхом отдавалось в ушах, когда перед глазами, точно в замедленном кино, проигрывалась сцена его второго побега из дома. Вот в комнату входит Наташа. Она что-то говорит ему, пытается успокоить, но он толкает ее в сторону. Она падает на пол. Она ударилась, ей больно. Я вижу, как она морщит лоб и прикладывает ладонь к затылку. Он не смотрит на нее, на меня. Он уже давно вышел из комнаты. Я слышу его тяжелые шаги. Слышу, как захлопнулась входная дверь. Он ушел. А я чувствую, как камнем вниз падает мое сердце, падаю я…

Ночь. Время 00:50

В подъезде было светло и тихо – каждый мой шаг отчетливо отдавался в ушах и гулким эхом разносился по лестничным пролетам. Оскар настоял на том, чтобы я поднялась в квартиру первой и привела себя в порядок. Я не стала спорить с ним в присутствии следователя. Это был тот редкий случай, когда мне не хотелось выносить сор из избы. Хотя, о какой избе мы говорим? Нет, ее и никогда не было! Восемь лет брака – это просто цифра. Восьмерка, что украшает мою входную дверь, и та значит для меня больше.

Он проводил меня до двери подъезда, а сам сел вместе со следователем в машину. Я видела, как в салоне зажегся свет, и Оскар вышел на сцену. Его лицо всегда преображалось при свете ламп.

Актер! Зря я согласилась уйти, нужно было остаться и послушать его, узнать, каким он был хорошим и внимательным отцом, как он любил свою дочь и какие у них были доверительные отношения. Что он там говорил про ее друга? Черт возьми, да с чего он взял, что он у нее был? Если бы ей кто-то нравился, она бы с этой историей пришла ко мне, но уж точно не к нему! Строит из себя непонятно кого!

«Прости, Поля, я помню, что обещала тебе не ругаться. Но как тут сдержаться, как? Доченька, как мне дальше жить? Как жить без тебя?»

В этом доме прошло мое детство, юность… Я провела рукой по подъездной стене, и шершавая, давно облупившаяся краска, как колючая щетина, потерлась о мою ладонь. Сколько всего видели и слышали эти стены, сколько всего я хотела бы с ними еще разделить… Я никогда не рассказывала об этом Полине, но я мечтала о ее будущем, о свадьбе, которой у меня никогда не было. Я представляла, как она спускается по этим ступенькам рука об руку с женихом – молодым, красивым и любящим ее парнем. Мою девочку должны были любить, ею должны были восхищаться… Даже в самом страшном сне я не могла вообразить такое…

Ноги словно налились свинцом, и переставлять их было настоящей мукой. Крепко вцепившись в перила, я карабкалась наверх, превозмогая боль. От старой двери с цифрой восемь меня отделяло всего три ступеньки.

Раз.

За что? Как мне жить? Полина – это все, что у меня было. Моя девочка, моя родная.

Два.

Какого черта я задержалась на работе? Доплаты за переработку захотелось? Ну как, довольна? И на кой черт мне теперь эти сверхурочные? Купить дочери новое платье? А может быть, сходить с ней вместе в кино? Ха-ха-ха! А нет, нет у тебя больше дочери, дура! Нет моей девочки…

Три.

Я сползла на пол, обхватив руками перила. Слезы застилали глаза, и я орала… мычала. Слова застревали в горле, и никто из соседей так и не услышал моих проклятий.

– Я ненавижу вас. Всех ненавижу, – прохрипела я, силой поднимаясь с пола. – Никто не пришел на помощь моей девочке…

Перед глазами была только одна дверь, обитая старым потрескавшимся дерматином. Я старалась не смотреть по сторонам, не видеть дверей трусливых скотов – моих соседей, скрывающихся в своих квартирах.

– Моя хата с краю, да? Вот ваш девиз? – что было сил заорала я.

Мне никто не ответил. Но я была уверена, что каждый из них сейчас напряженно глядит на меня в глазок своей двери.

Сделав последний мучительный шаг, я схватилась за ручку… и дверь плавно откатилась назад в квартиру.

***

– С днем рождения! – крикнул кто-то из темноты. Я не сразу поняла, что это была Полина, и эти слова поздравления предназначались мне, как и вся та красота, что меня окружала в тот миг.

Это был действительно день моего рождения, который я, как и все другие праздники, провела на работе. Для меня это давно стало нормой, и, чтобы хоть как-то отпраздновать такое событие, сразу после смены в магазине, я купила торт.

Дети меня поздравили еще утром: подарили музыкальную открытку и янтарные бусы. Полина сказала, что Виталик тоже принимал участие в покупке этого подарка, но я точно знала, что она все сделала в одиночку. Да и мой сын всем своим видом дал понять, что день рождения матери для него ничего не значит.

– С п-пра-аздн-ником! – буркнул он, на мгновение появляясь в дверях моей спальни. Полина тянула его за руку, а он ее отпихнул и ушел.

– Виталик, ну ты чего стесняешься, – позвала она его, растерявшись. – Пойдем вместе маму поздравим!

Ей всячески хотелось нас примирить, но разве это было возможно? Вчера он кричал и обвинял меня во всех своих бедах. В том, что у него нет отца, в том, что я его не люблю и никогда не любила, в том, что это я виновата, что он родился таким. В тот день, когда он родился, когда подтвердились худшие предположения врачей, я проплакала всю ночь, а потом еще одну и еще. Днем я смотрела на него и умилялась его крохотным пальчикам, маленьким ручкам, выразительным глазам, а по ночам я рыдала в подушку от мучительной боли и жестокой несправедливости. Эта боль пропитала меня насквозь, она закалила меня. Я была уверена, что ничто больше не сможет меня сломать, ничто не сможет уже сделать мне больнее. Но я ошибалась. Этот самый малыш, ребенок, ради которого я пожертвовала всем, заикаясь и сотрясаясь от злости, резал меня по живому. Я просто смотрела на него, чувствуя, как внутри все леденеет от возмущения. Я не сдержалась, схватила его за волосы и наорала, глядя прямо в глаза. Он испугался, такого он не ожидал. Как и я не ждала от него внезапного раскаяния только потому, что сегодня был мой день рождения.

– Иди ко мне, родная, дай я тебя поцелую, – прошептала я, зарываясь лицом в шелковистые волосы дочери.

Бусы приятной тяжестью лежали у меня на груди, когда утром я сидела за празднично накрытым столом в кухне. Полина не первый раз баловала меня завтраками, но только сегодня на столе стояла ваза с тремя розочками. У меня день рождения.

В подъезде было темно, точно в тот момент, как я открыла дверь, во всем квартале разом отключили электричество и… зажгли тысячу свечей. Первой реакцией на такую красоту был шок, и я замерла в дверях, не в силах сделать и шага. Я испугалась. Прошло какое-то время, прежде чем мои глаза привыкли к мерцающему мягкому свету огоньков, и все это время я простояла в дверях, боясь пошевелиться. Впервые в подъезде пахло не дымом сигарет и сыростью из подвала, а воском и цветами. Легкий аромат роз приятно щекотал мое обоняние. Я сделала шаг вперед.

Никогда бы не подумала, что у нас в подъезде живет такой романтик. Это же надо было такое придумать. Интересно, а для кого вся эта красота? Настоящая сказка. Неужели это для Наташкиной дочки? Кто бы мог подумать, что этот прохиндей способен на такое. Вот бы и мою девочку так кто-то полюбил… А чего это я сомневаюсь? Конечно полюбит, и еще не так! Моя дочка достойна большего!

– С днем рождения! С днем рождения, мамочка! – заверещала Полина, вешаясь мне на шею.

Я чудом не уронила торт. Я была в шоке, но по мере того, как до меня доходила вся суть происходящего, мое лицо расплывалось в улыбке. Вся эта красота не для Наташкиной дочери и не для кого другого, а для меня. Для меня одной!

– Помнишь, ты мне как-то сказала, что папа никогда не делал ради тебя романтических поступков, – тараторила Полина, пока мы поднимались наверх в кромешной тьме, озаряемой одними только свечами. – Тогда я подумала, а почему такие поступки может делать только мужчина? Я тоже могу.

– Я люблю тебя, котенок. Это удивительный подарок. Это настоящая сказка… – прошептала я, вытирая слезы. Впервые за долгие годы я плакала от счастья.

– Спасибо. Я, вернее мы…

– Не надо, Поля. Не обманывай меня.

– Я не хочу, чтобы вы ругались.

– А мы и не ругаемся, – ответила я, роясь в сумке в поисках ключей.

– Виталик сейчас откроет! – не отставала Полина, дернув за ручку.

Ждать Виталика нам не пришлось: дверь была не заперта. Она легко откатилась назад, распахнув перед нами черное бездыханное чрево квартиры. Он снова сбежал. Я это поняла сразу, а Полина зажгла везде свет и несколько раз обежала квартиру. Она настояла вызвать участкового. Я подчинилась, хотя в тот вечер у меня внутри что-то окончательно оборвалось и умерло…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Кажется, я влюбилась. Я знала, что это когда-нибудь случится, но не думала, что это будет так. Не то, чтобы я мечтала о принце на белом коне и все такое… Хотя кому я вру? Это же мой дневник, и никто кроме меня его читать не будет. Мама, если ты все-таки взяла его в руки, немедленно закрой! Это моя личная жизнь. Но, наверное, я и сама тебе все это расскажу как-нибудь. Но позже. Сейчас мне стыдно и чуточку страшно.

А может, еще сознаюсь и в том, что таскаю у тебя из спальни любовные романы, которые ты прячешь под подушкой. Я делаю это тайком, потому как почти на каждой из них стоит пометка «18+», а мне еще только тринадцать. Но, мам, ты, не волнуйся, постельные сцены я пролистываю. А Вика надо мной смеется. Она уже давно перешла от слов к делу. Она делится со мной своими открытиями, а я не знаю, что сказать. Мне всегда становится стыдно, но я стараюсь не подавать виду, а то она снова начнет надо мной смеяться и называть «соплячкой».

– Он меня вчера поцеловал прям там. Это было немного щекотно, а потом… о, это было просто улет. В машине, конечно, не очень удобно, но он пообещал взять у родителей денег и снять квартирку на ночь. А может, я смогу уговорить маму, и мы с ним снова поедем на дачу с друзьями. Хочешь с нами?

– Хочу, но меня не отпустят, ты же знаешь, – соврала я.

– Я могу попросить вместе с тобой.

– Нет, не надо.

– Ой, да кого я спрашиваю, ты же боишься. Ты что, дуреха, думаешь, что там на тебя сразу все накинутся? Да кому ты нужна? Ты со всеми ребятами давно знакома, тем более что большинство из них со двора, и знаешь, если до сих пор ни с кем не замутила, шанс нулевой. Ну а если прям боишься…

– Ничего я не боюсь, перестань. Я просто знаю, что мама меня не отпустит. Что толку об этом говорить.

– Ну отлично. У меня, между прочим, день рождения будет.

Мама отпустила. И мне стало страшно. Да, я хорошо знала всех ребят, но… Мы одни, далеко от дома, на чьей-то даче, без взрослых. Наверное, я насмотрелась фильмов ужасов, которые так любит Виталик.

Добирались до места с двумя пересадками на автобусах. Я вместе со всеми пела песни и смеялась над шутками. Но я была уверена, что совершаю ошибку.

Все пили пиво, и я тоже сделала свои первые глотки. Мне не понравилось. Пиво пахло мочой и на вкус было не лучше, но я старалась никак себя не выдать. Я младше всех, и они точно будут надо мной смеяться.

– А чего это у нас так тихо? Пошли танцевать! – скомандовала Зарина, включая музыку.

Рэппер зачитал речитатив, и все тут же начали повторять за ним, помогая себе держать ритм рукой. Они кривлялись друг перед другом, как петухи. Это было забавно. Я осталась одна сидеть за столом. Вику с Борей я в расчет не беру. Они целовались, не замечая никого вокруг. Он запускал свои мускулистые руки к ней под майку и долго там шарил. Может быть, он плохо видел? Вика была плоской, как доска. После неудачных поисков груди он опускал руки ниже, и тут ему везло больше. У Вики очень красива попа, которую она гордо называет «орех».

В припеве композиции пела девушка. И это была самая приятная часть песни. Я хотела расслышать слова, но все так галдели и кричали, что это было невозможно. Интересно, а какой я стану через два-три года? Буду также громко петь, кривляться, красить губы красной помадой и подворачивать юбку? Не думаю.

– Поля, пошли к нам! Ты чего там сидишь, грузишься? Давай, зажги танцпол! – кричал Костя. Он ходил по кругу, совершая странные круговые движения бедрами. Делая шаг, он приседал, размахивая руками в разные стороны. Наверное, так выглядел его танец.

– Да ну ее, – отмахнулась Динара. Она пыталась повторять за ним, и в паре они выглядели еще смешнее.

– Чего грустишь? – спросил Дима, подсаживаясь рядом.

– Я не люблю танцевать.

– Может, не умеешь?

– Может и так.

– Хочешь, научу?

– Не нужно.

Я всегда побаивалась Диму Калашова. Никогда бы не подумала, что главный драчун и задира двора умеет танцевать. Хотя зря я отказалась. Он, наверное, как и Костя, начал бы ходить кругами на полусогнутых. Я бы тогда точно рассмеялась. А он бы меня ударил. Он никогда не предупреждал, всегда бил в цель. Виталик часто становился его мишенью. Теперь, видимо, пришел и мой черед.

– Пошли в дом, – простонала Вика.

– Пошли, – согласился Боря.

Продолжая целоваться и обниматься, они каким-то образом добрались до входной двери в дом и тут же исчезли. Я проводила их взглядом.

– Сейчас концерт начнется. Надо музыку погромче сделать.

– Не поняла.

– Сейчас сама все узнаешь.

Через несколько минут из дома начали доноситься стоны и крики. И я поняла, о каком концерте шла речь. Все дружно рассмеялись, кто-то из парней передразнил Вику: «давай, давай!», «еще, хочу еще». Им было весело, а мне – стыдно.

– Зарина, музыку громче сделай, – скомандовал Дима.

Рэппер тут же увлек за собой толпу. Народ начал снова выкрикивать текст песни. Но даже сквозь него время от времени прорывались отдельные фразы и крики из дома.

– Тебе сколько лет?

– Скоро будет пятнадцать, – ответила я. Мне отчего-то захотелось выглядеть старше в его глазах.

– С кем встречаешься?

– Ни с кем

– Почему?

– Не знаю.

– Подумай

– О чем?

– Об этом.

С того вечера прошло всего несколько дней, но все вокруг изменилось. Виталика перестали дразнить во дворе. Ребята как будто не замечают его совсем. Он по привычке продолжает сторониться их, но они больше не бегут за ним, не обзывают. А вчера Вика объяснила мне, что к чему.

– Димон-то запал на тебя, оказывается.

– В смысле?

– А что тут непонятного? *** тебя хочет! (Вика крепко выругалась. Не хочу пачкать страницы этой грязью) С Ленкой они же расстались.

– И что мне делать?

– А я откуда знаю? Сама решай, но я бы с ним не шутила. Ты же и сама его знаешь.

Диму я знаю с детства. И не с лучшей стороны. Иногда мне кажется, что его одинаково боятся не только дети, но и взрослые. Он дерзкий. И всегда был таким. Он больше других обижал Виталика и подстрекал остальных издеваться над ним. Это его дружки как-то избили брата, и он долго боялся выходить из дома. Но теперь жизнь Виталика стала меняться к лучшему, а все потому, что Дима хочет меня ***. Мне страшно.

Наверное, мне надо было обо всем рассказать маме, но я не хочу. С того вечера я и сама постоянно думаю о нем. А сегодня впервые прочитала мамину книгу от корки до корки. И мне понравилось… было волнительно и… приятно…

Ночь. Время 01:10

Мое сердце замерло. Было страшно даже дышать. В квартире темно и тихо. Я снова посмотрела по сторонам. Подняла взгляд в потолок, и тусклый свет лампы, едва пробивался сквозь заляпанный краской и грязью плафон, но больно слепил глаза. Уверена, для соседей я все еще главная героиня этого вечера, этого часа.

Не двигаясь с места, я заглянула внутрь. Тишина.

И что мне теперь делать? Сначала Полина, теперь это… А вдруг грабители еще в квартире? Может, стоит позвать полицию?

Я сделала шаг назад.

Да, наверное, так будет лучше. Это опасно. А что они мне сделают? Убьют? Так я не против. Зачем мне жить теперь? Как мне жить без Полины? Они мне помогут! Они решат мои проблемы!

Я сделала шаг вперед.

Грабители? А на что они позарились? На телевизор? Компьютер? Так это все старье и сущий хлам! У меня и воровать-то нечего! Золотые сережки Поли! Сволочи!

Я вошла в квартиру и прикрыла за собой дверь.

Прислонившись к стене, я всматривалась в черноту ночи. Дождь звонко барабанил по подоконникам, и это были единственные звуки, которые я слышала. Мое тяжелое дыхание и бешеный марш сердца в ушах не в счет.

Включить свет или пробираться в темноте?

Молния ударила прямо в окна, яркой вспышкой осветив квартиру. Вокруг было тихо. Должно быть, я опоздала. Снова опоздала. Я скатилась на пол и, уткнувшись головой в свои колени, заревела.

Гроза все еще бушевала за окном, но в квартире стало тише. И я смогла различить глухой стук. Может, мне показалось? Я закрыла себе рот рукой, чтобы не всхлипывать и не дышать.

Тух-тух-тух.

Удары доносились из квартиры. Здесь кто-то есть. Меня затрясло. Хватаясь за стену, я медленно поднялась. Ноги были ватными, и я с трудом удерживала равновесие. Ну вот и все, мой час настал. Я буду храброй. Я иду к тебе, Полина…

– Кто здесь? – крикнула я, щелкнув выключателем.

Прихожая залилась желтым светом лампы, от которого у меня защипало в глазах. Щурясь и напрягаясь, я вслушивалась. Никто не ответил. Я сделала свой первый шаг.

– Я слышу вас! – крикнула я, нащупав выключатель в зале.

Снова тишина. В комнате все лежало на своих местах. Шкафы закрыты, телевизор на месте. А может, это не грабители? Мне никто не отвечал, но я чувствовала – здесь кто-то есть. Пусть это будет быстро и не больно. Пусть это все, наконец, закончится.

Ноги подгибались, и я с трудом переставляла их, делая шаг за шагом.

Тух-тух-тух.

Я увидела темный силуэт, услышала его свистящее дыхание. Он сидел на моей кровати, шатаясь из стороны в сторону. Его рука взмывала вверх и тут же опускалась вниз, и я снова и снова слышала эти глухие удары.

Прежде чем я успела включить свет, комнату озарила слепящая молния. Ухватившись за спинку стула, я чудом не рухнула вниз. Часто моргая, мне казалось, я уже даже в этой тьме могу видеть, как при свете дня. Моим нежданным гостем был мой сын. Он сидел на кровати и потрошил подушки и одеяла, от чего над ним витало белое облако пуха.

Тух-тух-тух.

Я включила свет, но он этого не заметил. Как разъяренное животное, он продолжал наносить удар за ударом. Я же не знала, куда смотреть и что делать. Вся моя комната была перевернута вверх дном. Вся одежда была изрезана в клочья, шторы содраны вместе с карнизом, рамки с фотографиями изломаны. И все это покрывал белый пух истерзанных подушек и одеял.

– Какого хрена ты делаешь? – заревела я. – Гаденыш! Ты посмотри, что ты наделал! Вот же отродье! И за что мне все это? За что?

С трудом разгребая себе путь ногами, я добралась до кровати. Я схватила его за волосы и рывком потянула на себя. Мне хотелось посмотреть ему в глаза, плюнуть в лицо, ударить, но я не смогла. Я растерялась. Его глаза были как искусственные, кукольный взгляд не видел ничего вокруг. Мне доводилось видеть многое, но это было в новинку. У меня внутри все похолодело от страха, в то время как он занес надо мной какой-то металлический предмет, которым орудовал все это время. Я отскочила в сторону, и его рука с размаху упала на подушку. Перья полетели в разные стороны, а он, как ни в чем не бывало, вернулся в свое прежнее положение. Меня колотило от злости и холода, моя одежда была насквозь мокрой, и теперь мне не во что было переодеться.

– Тварь! Какая же ты скотина, – причитала я.

По привычке я обернулась на дверь. Я искала Полину. Но ее там не было и теперь уже никогда не будет. Если бы все было иначе, она бы уже давно стояла в дверях и ругала меня. Нет, не ругала – стыдила. Она всегда защищала Виталика, вставала на его сторону. Она его жалела. А что бы она сказала сейчас?

«Ты только посмотри, что он сделал? Полина, ну почему ты молчишь? Почему не придешь и не вступишься за своего брата? Обещаю, я попрошу прощения и больше никогда голоса на него не повышу, только приди, вернись!»

Мне никто не ответил и, обливаясь слезами, я поднимала с пола то, что еще недавно было моим гардеробом. Моя синяя блузка, льняной пиджак, кашемировый свитер, юбка с кружевными вставками – все было изрезано на тонкие полоски, как конфетти. На дне тряпичной кучи валялась разбитая рамка. Деревяшки были надломлены посередине, растопырив в разные стороны свои острые щепки. Осколки стекла валялись повсюду, и я с облегчением обнаружила, что так и не разулась.

– Сволочь! Вот она, твоя благодарность, да? Что я тебе сделала? Родила? Правду рассказала? За это ты мне мстишь? – сыпала я вопросами, в то время как Виталик монотонно колошматил по подушке.

Тух-тух-тух.

Я сделала несколько шагов в сторону окна, раскидывая в разные стороны тряпки, пока на глаза не попалась фотография. Больше десяти лет она висела на этой стене и радовала глаз. Каждый раз, когда мне было грустно или мое сердце охватывала тревога и сомнение, я смотрела на нее и улыбалась. Полина, сидя на двухколесном велосипеде, сделала свои первые успехи без поддержки. Оскар стоял в стороне для подстраховки, а я, отбежав на несколько шагов вперед, смогла сделать этот памятный снимок. В тот день я поняла, что отпустить ее кататься на велосипеде – это только цветочки, и мне уже пора готовиться к тому дню, когда Полина влюбится, выйдет замуж и будет жить отдельной от меня жизнью. И я готовилась.

– Девочка моя, за что нам все это? Как мне теперь жить? Как? – завыла я, прижимая к груди снимок и устремляя взгляд куда-то вверх.

Голова звенела, а в теле чувствовалась дикая слабость. Барабанная дробь дождя стала стихать, хотя издалека продолжались доноситься гулкие раскаты грома. Грозовой фронт продолжал свое шествие по городу, плавно перемещаясь с запада на восток. Я же продолжала пробираться по осколкам и обрезкам своей жизни, сама не понимая, что творю. Я, как обезумевшая ищейка, всматривалась в свое прошлое в поисках ответов, в поисках того, что уцелело. Но, похоже, выжившими в этой страшной схватке остались только я и Виталик.

***

Его не было дома почти неделю. Первые дни я не могла найти себе места. Каждое утро перед работой и по вечерам после ходила по району и искала его. Расклеивала фотографии, опрашивала прохожих. Предполагалось, что нечто подобное одновременно со мной должны были проделывать и полицейские, но я на своем пути никого так и не встретила. Возвращаясь домой, я натягивала на лицо маску уверенности: с Виталиком все хорошо, и скоро он вернется домой. Полина переживала не меньше меня, а она еще совсем ребенок.

Шел шестой день его отсутствия, и к своему стыду я отметила, как же хорошо нам с Полиной вдвоем. Никто не ворчал, не ругался со мной по пустякам, не придирался к еде, одежде. По вечерам мы смотрели разные ток-шоу или комедии, позабыв о фильмах которые так любит Виталик. Да, мое материнское сердце еще тревожилось о нем: я часто думала, где он и все ли у него в порядке. Но я смогу, мы сможем его отпустить. Наверное, так будет лучше… Ему уже двадцать один год, он взрослый парень. В его возрасте я уже была матерью-одиночкой и ничего, справилась. И он сможет. Тем более он сам захотел уйти, я его никогда не гнала из дома.

Мы научимся жить с Полиной вдвоем. Уверена, нам это даже понравится.

– Мама, у него же все хорошо? – спросила Полина, опустив голову мне на колени. По телевизору шло вечернее ток-шоу, и я была уверена, что оно отвлекает от дурных мыслей не только меня, но и ее. – Он же вернется?

– Конечно вернется. Он всегда возвращается, ты же знаешь.

За окном уже давно стемнело. Я слышала, как холодный осенний ветер раскачивал деревья, шумел их листвой и, казалось, я чувствовала его леденящее душу дыхание. Где-то там, в ночной мгле, сейчас скитался мой сын. Ему, должно быть, холодно и страшно. И он там совершенно один. В груди кольнуло, но блок рекламы подошел к концу, и на экране вновь появилась уютная студия вечернего ток-шоу.

– А мы продолжаем разговор, и за время перерыва к нам присоединилась Надежда Кожухова. Два года назад ей поставили страшный диагноз. В трех клиниках города врачи разводили руками – медицина бессильна. Но сегодня, после пятимесячного курса лечения у народной целительницы, она здесь, чтобы доказать всем – там, где бессильна наука, в дело вступает магия! Давайте разбираться, – сообщил ведущий, и на экране появилась худощавая женщина в черном брючном костюме.

– Мама, а может, стоит и Виталика к целительнице повести? – спросила Полина, поднимая голову. Она села рядом со мной.

– Вот еще! Это же все чушь сплошная. Ты думаешь, это настоящие люди? Куда там! Доморощенные актеры – вот кто они. Страшный диагноз вылечила целительница, смешно! А завтра, вот увидишь, эта же тощая дура будет рассказывать о том, как от нее ушел муж, или еще чего другого сценаристы для нее понапишут, – возмутилась я, щелкая каналами.

– Как думаешь, а он хоть что-то ел все эти дни?

– Не знаю, солнышко. Думаю, что ел, – ответила я, снова притягивая ее к себе. – У него все будет хорошо, вот увидишь.

– Скорей бы он вернулся домой.

И точно услышав ее мольбу, в коридоре раздался дикий стук. Кто-то со всей силы стучал и пинал нашу дверь, сопровождая каждый удар невнятными репликами. Полина радостно соскочила с дивана и стремглав понеслась открывать дверь.

– Мама, он вернулся, – кричала она. – Сейчас, подожди, я открываю!

Я не спешила вставать, мне всячески хотелось оттянуть момент нашей встречи, хотелось сохранить в памяти этот тихий семейный вечер, каким он был еще минуту назад.

– Мама, – протянула Полина, и в ее голосе слышались нотки волнения и страха.

Тянуть было нельзя, и, тяжело вздохнув, я вышла в коридор. В дверях квартиры стоял Виталик, но в этот раз домой он вернулся с другом, коренастым алкашом с подбитым глазом и засаленными волосами, торчащими в разные стороны. От него сильно воняло, хотя я не была уверена, что мой сын в этот момент пахнул лучше.

– А ты не говорил, что твоя маман такая красивая женщина, – начал новоиспеченный друг Виталика, расплываясь в улыбке. Зубов у него было мало, а те, что остались, имели цвет сажи. – Добрый вечер, а мы вот в гости… то есть я в гости пришел. Витек сказал, что я могу тут ванну принять и все такое…

Виталик стоял, опустив голову, обтирая свои грязные лохмотья о стену. Он хмурился, и взгляд его бегал из стороны в сторону, не пытаясь установить со мной зрительного контакта.

– Поля, солнышко, иди закройся в своей спальне. Маме нужно поговорить с этим мужчиной.

– А брат? Он же останется?

– Иди в спальню, – повторила я, не сводя глаз с вечернего гостя.

– Во-первых, моего сына зовут Виталий, а не Витек, – начала я, когда дверь в детскую закрылась за Полиной. Меня трясло от злости и негодования, но я старалась держать себя в руках и не провоцировать лишний раз уличного незнакомца. – Во-вторых, мне придется вас разочаровать: боюсь, вы не можете у нас остаться.

– Да я по-быстрому, мне всего-то надо полчасика, – запротестовал алкаш, пихая Виталика в бок.

– Никаких полчасиков. Если вы сейчас же не уйдете, я вызову полицию.

– Ты чего молчишь? Скажи ей! – не сдавался мужчина.

– Э-это м-мой до-ом! Я-я хо-озя-ин! Ге-ена оста-ается!

Мужчина радостно приосанился и одобрительно закивал головой, глядя мне в глаза.

– Хозяин? – процедила я сквозь сжатые от злости зубы. Контролировать эмоции становилось все сложнее. – Хозяйка здесь я! И если вы сейчас же не уйдете, я вызову полицию!

– Э-э-э, маман, мусора-то тут причем… Вот она, благодарность, так что ли? Я вашего пацана, значит, в своей яме пригрел, кормил его, а вы так со мной… Мне всего-то надо душ принять… Ну понимаете, Ларка грязных не жалует. Выкобенивается еще, – хмыкнул мужчина, посвящая меня в свои далеко идущие планы.

Я посмотрела на Виталика, пытаясь оценить, насколько правдиво замечание о том, что мой ребенок все эти дни имел кров над головой и хоть какое-то питание. От него веяло враждебностью, но он действительно не выглядел голодным, в противном случае уже давно бы опустошал полки холодильника. Схватив сумку, я достала кошелек. До получки еще целая неделя.

– Думаю, этого хватит, чтобы мы были в расчете, – отчеканила я, протягивая ему все, что у меня оставалось.

– О-о-о, – протянул мужчина, загребая своей лапищей купюры. – А может, хоть ручки помыть дашь?

– Иди отсюда, пока не передумала! – рявкнула я, делая шаг вперед.

– Ладно, ладно. Ну я пошел тогда. Давай, Витек, если что, ты знаешь, где меня найти.

– Иди, давай!

Я захлопнула за ним дверь и дважды обернула ключом в замочной скважине. От непрошенных гостей защищают двери, а что защищает от неблагодарных детей? Нервы были на пределе, я не могла смолчать и спустить на тормозах эту вольность. У меня есть еще и дочь.

– Объясни мне, что это было? Какого черта ты привел сюда этого алкаша? Совсем крыша съехала? – заорала я.

– О-он друг!

– Мозги включи! Мы тут с ног сбились, а ты у друга, выходит, гостил, так?

– Ге-ена хо-ороший! О-он мне все-е все-е ра-ассказа-ал! Я хо-озяин!

– Ну раз Гена сказал! – взвилась я. – Чтобы я его тут больше не видела, ты меня понял? А то я не посмотрю, что ты мой сын – вышвырну тебя из дома, и катись на все четыре стороны.

– Мама, ты чего так кричишь? – спросила Полина, появляясь у меня за спиной. – Никуда он не пойдет, это же Виталик, мама!

– Я вижу, кто это! И оставь нас, пожалуйста.

– Не-ет! Пу-ускай слы-ышит! Ты-ы ме-еня го-онишь! Не-е лю-юбишь! Ее лю-юбишь! А я хо-зяин! Это мо-ой дом! Мое все-е! Ты-ы ви-иновата! Я та-акой из-за те-ебя! Ты! Мо-ой па-апа, ты ви-инова-ата!

Полина пыталась подойти к нему, но я преграждала ей путь, не сводя глаз с Виталика. Он кричал, его руки были сжаты в кулаки, и он скалился каждый раз, когда поднимал их перед собой, угрожающе сотрясая воздух. Никогда раньше я его таким не видела. Никогда раньше я не воспринимала его претензий всерьез. Никогда раньше мне не хотелось закрыть перед ним дверь. Никогда раньше, но только не теперь.

– Ты-ы дря-янь… да-а… не-енавижу… все-е мо-ое… мо-оего па-апы… ви-инова-ата!

В ушах уже давно стоял звон, и до сознания долетали только обрывки его фраз, а возможно, он уже перестал связно мыслить. Каждый его такой побег из дома, словно бульдозер, разрывал между нами непреодолимую пропасть, и сегодня, кажется, мы достигли ее дна.

Ничего не сказав, я сделала шаг вперед и влепила ему пощечину.

Ночь. Время 01:25

На улице было темно, и от окна тянуло прохладой, от которой у меня снова начали стучать зубы. Задеревеневшими пальцами я стянула с себя плащ и бросила его на пол. Закрыла лицо руками, а в голове навязчиво звенело: «Положи конец этой бессмысленной жизни!»

Может быть, и правда взять и выброситься? А почему бы и нет… Чем смерть от рук грабителей лучше суицида?

Тяжело вздохнув, я была готова воплотить в жизнь эту идею… когда неприятный запах ударил мне прямо в нос. Я посмотрела на свои руки: левая ладонь и пальцы были в крови.

Чистой рукой я провела по лицу, рефлекторно задрав голову вверх. Чисто. У меня не идет носом кровь, и на руке нет никаких порезов.

Это не моя кровь… Это кровь Поли. Моя девочка. Да, я должна это сделать ради нее. Ей было страшно. Я уверена, она звала меня на помощь. Я должна быть с ней.

Тух-тух-тух.

Виталик продолжал измываться над моей кроватью, не замечая ничего вокруг. С ног до головы он был покрыт белым пухом и какими-то нитками, которые прилипали к его мокрым волосам, одежде и даже ботинкам. Он взобрался на кровать прямо в обуви. Это уже не важно. Меня это больше не волнует. Он меня не волнует.

А что будет с Виталиком? Наверное, его упекут в какой-нибудь интернат. Почему бы и нет? Мне с самого его рождения предлагали это сделать. Может быть, тогда он оценит все то, что я для него сделала. Какая разница. Мне все равно, что с ним будет теперь, я этого уже не узнаю. Я снова буду с Полей. Я должна быть рядом с моей девочкой. Я ей нужна, как никому другому. А что это у него в руках? Кухонный нож?

Я еще раз посмотрела на свою комнату, а потом на Виталика. Он сидел ко мне спиной, и его рука продолжала маятником уничтожать мою жизнь.

***

Я стояла перед зеркалом, зачарованно разглядывая свое отражение. Обычно невыразительные глаза впервые за долгое время выглядели ярко и даже… дерзко. От этой мысли у меня на губах заиграла улыбка. Малиновая помада – никогда бы не подумала, что она мне подойдет. А она оказалась к лицу, как и эти серебристо-болотные тени, подчеркивающие и эффектно оттеняющие взгляд.

Я провела рукой по волосам, заигрывая с собственным отражением. Как давно я не испытывала этого чувства легкости и беспричинного веселья. Мне хотелось петь, плясать, флиртовать…

– Мам, померь вот эти сережки, – предложила Полина. Закончив делать мне макияж, она принялась рыться в шкатулке в поисках нужных аксессуаров.

– Жемчуг? – засомневалась я, когда она просунула в правое ухо серьгу. – Я их не люблю.

– Ну и зря. Ты посмотри, как они тебе идут! – возликовала Поля, раскидывая в разные стороны руки. – Ты у меня красавица и сегодня точно станешь королевой бала!

– Это просто встреча выпускников!

– Какая разница? Ты будешь королевой!

– Ты преувеличиваешь, – кокетливо ответила я, удивляясь собственным интонациям. Мне чертовски нравилось чувствовать себя привлекательной и слышать комплименты, пусть и от собственной дочери. А может быть, она права, и я действительно хороша, почему нет?

Я продолжила любоваться своим отражением, кокетливо убирая со лба непослушную прядь волос. Полина стояла рядом со мной, гордо выпятив грудь. Грудь? Когда она успела так повзрослеть? Я нехотя отвлеклась от зеркала и встретилась с ней взглядом. Моя девочка радостно улыбнулась мне и крепко обняла со спины.

– Я люблю тебя, – прошептала она, и я почувствовала ее теплое дыхание.

– Я-я хо-очу есть! – сказал Виталик.

Он стоял в дверях моей спальни. Одной рукой он держался за косяк, а другой ковырял в носу. Его узловатый, не всегда послушный указательный палец погружался все глубже и глубже в ноздрю, собирая ее в неестественную гармошку.

– Виталик, ну и как тебе мама? Классно я ее накрасила, правда? – спросила Полина, поправляя невидимые недочеты на моей пышно начесанной прическе. – Я еще и волосы сама уложила!

Виталик насупил брови, и его глаза уставились на палец, который он только что извлек из носа. Он с интересом разглядывал его поверхность, точно ему удалось откопать что-то по-настоящему ценное.

– Суп уже почти готов, скоро будем обедать! – ответила я, наблюдая, как он отправляет палец в рот. Меня передернуло. – Ну какого черта ты делаешь? Сколько раз тебе говорить, что так нельзя! Тебе самому не противно?

Виталик меня не слышал, увлеченно обсасывая палец.

– Уйди отсюда!

– Мама, давайте вы не будете ругаться, хотя бы сегодня. Не порть себе настроение, – попыталась разрядить обстановку Полина. – Виталик, у мамы сегодня особенный день…

– О, п-панд-да! – завопил Виталик. Закончив свой омерзительный ритуал, он, наконец, посмотрел в мою сторону. – Ма-ама п-панд-да!

Я снова обернулась к зеркалу, подмечая, как медленно сползает с лица улыбка, как рушится магия макияжа. Малиновые губы отдавали вульгарностью: они сделали меня похожей на фарфоровую куклу, которой скоро исполнится 45 лет. О чем я только думала? Нос картошкой, а глаза… кожа вокруг уже давно изъедена морщинами, мешки висят… как я могла этого не заметить. Я ведь и правда похожа на панду с этими тенями. Полина старалась, но не удалось. Ничего не получилось. Королева… Какая из меня королева? Смешно.

Слезы стояли у меня в глазах, заставляя все вокруг дрожать. Тыльной стороной ладони я с нажимом провела по губам, размазывая по лицу малиновую краску.

– Мама, что ты делаешь? – закричала Полина, пытаясь меня остановить. – Подожди, я все исправлю!

– Тут нечего исправлять. Я никуда не пойду.

– Мама, ну ты что, тебе же понравилось.

– Да, солнышко. Ты все очень красиво сделала, но я не хочу. В другой раз.

– А те-епе-ерь т-ты к-клоу-ун! – продолжал забавляться Виталик, тыча в меня пальцем. Ему было весело, а я чувствовала, как злость и раздражение, словно снежный ком, набирает обороты у меня в душе.

– Сам ты клоун! Ты ничего не понимаешь в красоте, вот и не лезь к нам! – отругала его Полина, пытаясь оттереть помаду влажной салфеткой с моей щеки.

Но это не могло помочь спасти ситуацию. Он прав, я похожа на панду, а теперь и на клоуна. Несмотря на свою ограниченность и несовершенность, ему удается попадать четко в цель. В самое сердце. Мое сердце. Ни одного доброго слова, ни одного комплимента, только упреки и обиды. Неужели так сложно сказать мне что-то приятное? Хоть раз…

– Хоть раз ты мог промолчать? Хоть раз я заслужила услышать от тебя что-то хорошее? Всю свою жизнь ты только и знаешь, что ноешь и жалуешься! Тебе все не так! Все! Ну сколько можно?

– Я х-хочу е-есть, – промямлил Виталик.

– Мама, пожалуйста, не надо ругаться.

– Неужели ты не видишь, он издевается надо мной, над нами. Ему смешно! Ему все и всегда смешно. Да, Виталик, я ведь права? На кого я похожа? На панду? На клоуна? Так вот знай – эта панда и клоун – твоя мать! Дура, которая подарила тебе жизнь, несмотря на протесты врачей!

– Мама, перестань! Ну как вы так можете? Он же просто пошутил!

– Пусть так, только я не шучу! Слышишь, я подарила тебе жизнь и не отказалась от тебя! Никогда у меня не было желания отказаться от тебя, но с меня хватит!

Виталик насупил брови, отчего морщина на лбу превратилась в глубокий ров. Он часто дышал, и с каждым вдохом его ноздри раздувались все шире. Он немного скалился. Но мне не было страшно. Я уже давно научилась справляться с его приступами эпилепсии, ярости и гнева. Я приспособилась и привыкла к нему. Я приняла его таким, какой он есть. Я смогла, а он нет…

– Виталик, не слушай ее! Мама, перестань! Все же было так хорошо! Перестаньте! Я сейчас все исправлю! Я смогу, вот увидишь, будет еще лучше! – Полина обняла меня и нежно провела рукой по волосам.

– Лучше уже не будет!

Ночь. Время 02:00

Дождь уже не стучал по подоконнику, а ветер не трепал кроны деревьев. Гроза закончилась. Я посмотрела вниз. В свете тусклых фонарей можно было различить игровую площадку, скамейки…

Мне будет больно? Может быть, я умру еще в полете? Нет, тут не так уж и высоко, и под окнами кусты сирени… и этот черный внедорожник. Может, чуть оттолкнуться и плюхнуться прямо ему на крышу? Заманчиво.

В салоне все еще горел свет, и, прищурившись, мне показалось, я смогла разглядеть две мужские фигуры. Оскар все еще беседовал со следователем.

О чем он может так долго говорить? Он не жил с нами больше десяти лет. Полина его уже давно не интересовала. Что он там рассказывает? А может, он вжился в образ, и его все никак не отпустит?

За спиной раздался грохот, и я резко обернулась. Виталик продолжал сидеть на кровати, но тело его обмякло и голова болталась из стороны в сторону. Рот был открытым, и тягучая слюна нависла над пуховым месивом. Его руки, точно плети, безвольно свисали по бокам.

Поздно, дружок, ты меня не остановишь. А что это был за шум?

Я снова окинула комнату взглядом и, наконец, увидела источник шума. Мои призовые ножницы. Ножницы, которые все эти годы занимали почетное место в моей комнате, сейчас валялись на полу, заляпанные грязью и покрытые толстым слоем пуха.

– Ох и сволочь же ты! Скотина! Ты же знал, что они для меня значат! Это все, что у меня было из прошлой жизни, понимаешь? – взвыла я.

Я никогда не держала их в руках, а они были тяжелыми и очень красивыми. На одном из лезвий было выгравировано мое имя, но теперь его было не прочесть. Я стала оттирать их влажным рукавом своей кофты, и то, что еще несколько минут назад выглядело как грязь, оказалось запекшейся кровью. Алые разводы были повсюду: на позолоченном металле, на моей кофте, руках.

– Что же ты сразу себе вены не вскрыл, гадина? – рычала я, оттирая лезвия.

Виталик сидел не двигаясь, и я присмотрелась к нему, пытаясь понять, не ранил ли он себя. Его тело было покрыто пухом, серьезных ран не видно. Наверное, оцарапал руку, а жаль. Мог бы сразу вонзить себе в живот…

Я замерла. Внутри все похолодело, и я сделала несколько шагов к нему. Он не двигался, а я, как ищейка, стала принюхиваться и приглядываться в поисках ссадин. Его руки были в крови, на одежде какие-то темные пятна, и сейчас уже сложно было понять, кровь это или же просто грязь. Но больше всего меня шокировали кровавые брызги на его лице.

– Что это? Что это? – закричала я, пятясь назад.

Мои пальцы задеревенели и с каждым вдохом все сильнее и сильнее сжимали металл, вонзая его острый край в плоть. Я не чувствовала боли, хотя моя кровь медленно стекала по лезвию. Я таращилась на свои руки, не понимая что делаю. Мой студенческий трофей стал непосильно тяжелым и горячим. Я швырнула ножницы на пол и выбежала из комнаты.

– Нет! Нет! Нет! Нет, этого не может быть! – во все горло заорала я, опираясь на стену. Я вжималась в эти холодные бетонные перегородки, пытаясь сохранить равновесие. Ноги меня не слушались. – Нет! Нет! Нет! Этого не может быть!

В голове зазвенело. Я сползла вниз по стене, неистово барабаня кулаками об пол.

Нет, этого не может быть. Он не мог! Не мог…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Интересно, во сколько лет у девочек начинает расти грудь? Мне уже пятнадцать, а ее все нет. Вика говорит, что грудь передается по наследству. В таком случае ей надеяться не на что, и в свои семнадцать она легко решает эту проблему: носит бюстгальтеры, набитые ватой. Раньше мне это казалось дикостью, а теперь… теперь я думаю сделать так же. Стыдно. У меня должна быть хорошая наследственность, но она не очень-то торопится. А я хочу уже сейчас нравиться мальчикам. За последний год у Вики уже третий парень, а я так ни с кем ни разу не встречалась и даже не целовалась…

Об этом никто не знает. Только Вика, но она моя подруга, и она молчит. Иначе надо мной все бы смеялись.

Я думала, что нравлюсь Диме. Но он не появлялся в нашем дворе уже несколько месяцев. Вика уверяла меня в том, что он на меня запал, что это он отпугнул других ребят от меня. Раньше я ей верила. Мне нравилось считать себя особенной, нравилось представлять себя его девушкой. Мне было приятно считать себя его, а на деле… это я хочу, чтобы он был моим. Стоит мне о нем подумать, как у меня внутри все замирает. Я знаю, что это все значит. Это любовь. Так чувствуют себя все героини из маминых книжек, которые я продолжаю тайком читать. Но в этих книжных историях всегда хороший конец: любовь взаимна. А у меня нет…

– Кстати, Димон недавно заходил со своей новой бабцой! – сказала Вика, отгрызая ноготь.

Мы сидели с ней на качелях, и прежде чем сообщить мне эту шокирующую новость, она говорила о сериале «Две девицы на мели»[2]. Вике он нравился, и я иногда смотрела его, чтобы быть в курсе событий и поддержать беседу. Но наш разговор сделал неожиданный поворот, от которого у меня вспотели ладошки.

– С кем?

– Ну с девушкой своей, – ответила она, сплевывая.

– Понятно, просто мы вроде сериал обсуждали…

– Ну вот я и вспомнила. Его девица на Макс похожа, такая же горячая штучка! Где он ее отхватил…

Она не знает, что он мне нравится. А может, знает и специально сказала… Но это не важно. Важно то, что у него есть девушка, похожая на Макс. Совершенно точно, что под словом «горячая» Вика имела в виду грудь. Я уверена, что у этой девушки она есть, а теперь есть и Дима, а у меня нет ни того, ни другого.

Вчера мы с мамой ходили на базар, и я попросила купить мне лифчик. Она улыбнулась и отказала. Сказала, чтобы я не торопилась становиться взрослой. Я хотела напомнить ей, что мне уже пятнадцать лет, но промолчала. Зачем ее злить, она все равно не передумает.

Вечером, закрывшись в ванной, я пыталась примерить на свои холмики мамино белье. Это было глупой затеей. Вряд ли мои прыщики когда-нибудь дорастут до размера 85С.

А у Димы теперь есть девушка.

Сериал «Две девицы на мели» я больше не смотрю. У меня нет времени на всякую ерунду, на глупые шутки и кривляния.

Мама хочет, чтобы я держалась от мальчиков подальше. Она говорит, что от них одни проблемы. Она не поймет, если я скажу, что все проблемы в прыщах под майкой. Я видела ее юношеские фотографии.

Интересно, а я нравилась Диме? Вика говорила, что он запал. Я сама видела, как он на меня смотрел… а почему тогда передумал?

Нужно купить лифчик.

Ночь. Время 02:50

Сколько времени прошло? Как долго я сижу здесь на полу?

За окном было темно, а вокруг так тихо, что я слышала стук собственного сердца. Должно быть, наступила ночь. Ритмичные звонкие удары заставили меня вздрогнуть. Я очнулась. До этого момента время точно остановилось. Я не понимала, где я, кто я, что случилось. А теперь… теперь реальность раскаленной лавой лилась по моим венам, пульсируя в висках.

Этого не может быть! Это не может быть правдой! Да кто это, черт возьми, стучит?

Схватившись за подлокотник кресла, я с трудом поднялась с пола. В голове все зазвенело, и комната заходила ходуном. Я закрыла глаза, продолжая крепко держаться за деревяшку.

– Настюш, это я, можно?

Я открыла глаза. В дверях моей квартиры стояла Наташа.

– Тебе плохо? Ты упала? – запричитала она, подбегая ко мне.

– Нет, просто сил нет.

– Конечно нет. Откуда им быть. Давай, обопрись на мою руку, тебе нужно присесть.

– Я не хочу жить. Я хотела убить себя.

– Ой, – вздохнула Наташа, помогая мне добраться до дивана. – Время лечит. Не думай ни о чем, тебе нужно поспать.

– Не могу, они должны скоро прийти. А я не знаю, что говорить. Я не знаю, что мне делать…

– Вот же скоты, подождать они что ли не могут? К чему такая срочность? – бушевала Наташа, присаживаясь рядом. – Виталик не вернулся?

«Виталик не вернулся?» – эхом отозвалось в ушах, а потом еще раз и еще. В висках застучали тяжелые молоты.

***

Я сидела на полу. Мои руки были в крови. Я смотрела на эти бурые разводы, не в силах оторвать глаз. Новая волна гнева и отчаяния подступила к самому горлу. Мне хотелось кричать, орать и звать на помощь, но вместо этого я плотно заткнула себе рот рукой. Я билась головой об стенку и мычала.

Чья это кровь? Чья? Чья?

Из комнаты раздался сдавленный стон, больше похожий на животный рык. Мне нужно было что-то делать. Ноги подкашивались, но я смогла доползти до комода и рухнуть прямо перед ним. В нижнем шкафу я всегда хранила документы, медицинские карточки, справки и другие важные бумаги. Ворох страниц полетел в разные стороны.

Они должны быть здесь. Я точно помню, что видела их. И что потом? Что делать дальше? Скоро придет следователь, и что я ему скажу? Да где же они, черт возьми? Скажу, что мой сын изрезал на куски все мои вещи, покажу, что он сделал с моей комнатой, покажу ножницы… Когда мы туда ходили последний раз? Год, два, три назад? Да где же эти чертовы лекарства?

Поля, прости, прости меня, девочка моя. Я не могу, я не могу так. Они его заберут, так будет лучше для всех. Они не будут никого больше искать… не будут… а надо ли? Нет, он не мог! Он не мог!

Я отшатнулась назад, выпуская из рук очередную порцию бумаг. Закрыла лицо руками, и истошный стон сорвался с моих губ. Я хотела орать, выть, но продолжала затыкать себе рот кулаком.

Меня трясло не то от нервного напряжения, не то от мокрой одежды, но я продолжала рыться в пакетах и куче бумаг. Сверток с медикаментами оказался на самом дне. Сколько лет он тут пролежал? Три, четыре, пять? Мне его дали в поликлинике, когда Виталик убежал из дома в третий раз. Я знала, что это плохой симптом. Я знала, что с этим нужно что-то делать, но… я так ничего и не сделала. Я снова пожалела его!

Где этот чертов срок годности? А какая разница? Я все равно вколю ему это. Вколю? Да, я сделаю это. Они не должны его видеть. Я сама, сама все решу. Если это он… Нет, нет, нет…

Непослушными пальцами я, наконец, вскрыла ампулу и набрала ее содержимое в шприц.

Еще несколько минут назад я чувствовала слабость во всем теле. Мои ноги подкашивались, и я мечтала об одном – упасть и умереть. Но не теперь. Меня продолжало трясти, но я никогда не была такой решительной, как сейчас.

Я вошла в спальню. Картина осталась прежней: обрезки моей жизни толстым ковром покрывали пол, а на кровати, точно на пьедестале, сидел Виталик. Его руки свисали по бокам, и он не шевелился. Может, он уснул? Так даже лучше. Сейчас или никогда.

Тяжело вздохнув, я сняла колпачок с иглы шприца и сделала первый шаг к цели.

Они должны искать убийцу! Я не дам им прикрыться Виталиком, как щитом! Мне нужна правда! А если это его убьет? Препарат давно просрочен. Что потом?

Потом – меня не интересует. Потом – меня не будет…

***

Единственные часы, что были в доме, висели на кухне, но в наступившей тишине стрекотание стрелок доносилось до спальни.

Тик-так, тик-так.

Я знала, что мне нужно будет все рассказать и показать полицейским, но при этом продолжала ползать по полу в спальне, собирая лоскутки в пакеты. На дне опустевшего шкафа уже лежали сложенные друг на друга тюки. Раньше этот старый потертый шкаф был забит одеждой на все случаи жизни.

Моя любимая кофта. Мы ее вместе с Полиной покупали на распродаже. Она убедила, что розовый цвет мне к лицу. Я, дура, сопротивлялась, а Поля ведь была права. Моя девочка. Она всегда была права. А что бы ты сказала теперь? Солнышко, я как никогда прежде хочу, чтобы ты защитила его. Хочу услышать, что это не он…

Виталик лежал на кровати, уставившись в потолок. Я не была уверена, что он что-то видел или слышал, но точно знала, что он жив. Его грудь медленно вздымалась вверх, всякий раз, когда его легкие набирали воздух. Он дышал, и это было главным. Это означало, что я его не убила… Несколько минут назад, когда игла проткнула его плоть и вошла в предплечье, я решительным движением ввела в него медикаментозный коктейль. Это был второй случай, когда я прибегала к медикаментам, чтобы успокоить его. Мне было страшно, но я ни на секунду не отвела взгляд.

«А что, если это он? Почему ножницы в крови?», – крутилось в голове, пока я смотрела ему в глаза. Я хотела видеть, что он будет чувствовать, если эта инъекция окажется для него смертельной.

«Он не мог… его здесь не было… он ушел… он ее брат… они любили друг друга…»

– Это ты? Отвечай, гадина! Ты? – завыла я, трясся его за шкирку. Но Виталик оставался неподвижным, а вскоре его тело обмякло, дыхание стало ровным, и он плавно опустился на то, что когда-то было одеялом и подушкой.

Мои руки снова были в крови.

Чья это кровь? Чья?

Я стояла над ним, готовая сомкнуть свои руки на его шее, готовая наброситься на него с кулаками, но едкий запах мочи, словно нашатырь, отрезвил мою голову. Виталик описался. Меня затошнило, и, едва успев отвернуться в сторону, я вырвала.

– Теперь здесь воняет всем сразу, – протянула я, оттирая рукавом губы. Я сидела на полу в куче тряпья, пуха и собственной рвоты. Мой взгляд блуждал по комнате, не зная за что зацепиться, а в голове точно тикала бомба с часовым механизмом.

Тик-так, тик-так.

Я заставила себя встать и сходить в зал за пледом. Это заняло не больше минуты, но когда я вернулась, Виталик уже спал. Я сняла с него одежду и укрыла. Ему было хорошо, а меня било изнутри.

Я продолжала чувствовать дрожь во всем теле и сейчас, пытаясь собрать в кучу пуховые хлопья, разметавшиеся по всей комнате. Они были повсюду: на полу, мебели, стенах и даже на люстре.

Хорошо было бы пропылесосить, но у меня нет сил. Главное, немного прибраться. А для чего я это делаю? Мне что стыдно? Нет! Мне плевать на всех. Какое они имеют право судить обо мне. Поля, почему? Почему это должно было случиться с нами? Девочка моя!

Едкий запах рвотных масс с новой силой ударил мне в нос, и я тут же почувствовала, как внутри все забурлило. Еле удерживая равновесие, я поднялась с пола. Мое тело напряглось, готовясь в любую минуту содрогнуться от приступов тошноты. Озноб вновь овладел мной, но я смогла найти в себе силы, чтобы открыть окно. Прохладный воздух вихрем влетел в комнату. Я почувствовала его приятное дыхание. Мое тело обмякло, и я продолжала крепко сжимать оконную ручку, чтобы не упасть. Я практически висела на ней, с интересом заглядывая в манящую черноту ночи…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Мне стыдно. Мне больно. Мне некому об этом рассказать. Я дура. Мечтательница. Зачем я только читала эти книжки и разные журналы. В жизни все по-другому. В жизни нет места для романтики. Нет ни свечей, ни музыки, ничего. Только потертое сиденье автомобиля. Я сама виновата. Не надо было соглашаться оставаться с ним наедине. Не надо было соглашаться ехать с ним в магазин. Не надо было этого делать. Но уже поздно. И я никогда не смогу это забыть. А ведь все могло быть иначе. Он оставил машину на парковке возле супермаркета. Я собиралась пойти вместе с ним, но он попросил меня остаться. Он быстро вернулся, но мы продолжали сидеть в машине и целоваться. Мне нравится то, как он меня целует, как кусает мочку уха, зарывается пальцами в мои волосы. В эти минуты я чувствую себя героиней одного из маминых романов. Я чувствую себя особенной. Также было и в тот вечер. Я сама не поняла, как мы перебрались на заднее сиденье машины. Как он стянул с меня майку и принялся за лифчик.

«Сейчас он его снимет и узнает, что эти красивые формы всего лишь поролон» – пронеслось в мыслях, и я попыталась его оттолкнуть. Мне было стыдно. Я уперлась ладошкой ему в грудь, а он давил на нее с такой силой, что моя кость могла треснуть в любой момент. Он тяжело дышал, не отрываясь глядя мне в глаза.

– Дима, я не хочу так. Не надо, – попросила его я.

Он не ответил, он меня ударил. Моя щека горела, как обожженная, и больше всего на свете я хотела вернуть время назад и никогда не садиться в этот автомобиль. Он силой завел мои руки за голову. Я плакала и сопротивлялась. Я умоляла его прекратить, но он меня не слушал. Он навис надо мной, и его дыхание щекотало мои уши, а слова холодным металлом вонзились в самое сердце.

– Тебе это и в голову не приходило, верно?

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Он сильнее и опытнее меня, он сделает все, что захочет, и я не смогу ему помешать. Он стянул с меня трусики, и в следующий же миг меня пронзила нестерпимая боль. Он заткнул мне рот какой-то вонючей тряпкой, а сам продолжал измываться над моим телом. Все это он делал молча, и только в конце, рухнув на меня, издал сдавленный стон. Он уткнулся мне в шею и впервые поцеловал.

– Спасибо, – выдохнул он.

Это случилось два дня назад, но я до сих пор чувствую тяжесть его тела. Чувствую жар его пощечины и адскую боль внутри. Я смогла сохранить свой секрет, он больше не притронулся к моему лифчику, но я потеряла гораздо больше. Я знала, что это будет больно и страшно, но я не думала, что все будет так. Я мечтала о романтике, о поцелуях и нежности, но мне никогда не забыть вонь тряпки, что была у меня во рту, и скрипа сиденья, под тяжестью наших тел…

Он был моим первым мужчиной, а я для него стала очередной! Почему? За что он так со мной поступил? Нужно было выцарапать ему глаза, плюнуть в лицо, но я не смогла.

– Мне надоело ждать, – бросил он в никуда, вставляя ключ в зажигание. Машина издала привычный рык, и мы тронулись с места.

Всю дорогу я сидела, уставившись в окно, пытаясь понять значение этих слов. Что он имел в виду? Он впервые поцеловал меня только неделю назад. До этого мы с ним даже за руки не держались. Чего же тогда он устал ждать?

Он высадил меня у подъезда, даже не попытавшись извиниться. Я тоже не сказала ему ни слова. Просто убежала домой. Под душ. Я никогда раньше столько не мылась. Но даже сейчас я все еще чувствую себя грязной.

На следующий день у меня поднялась температура. У меня болело все тело. Мама решила, что я простыла. Она хотела вызвать врача, и я чуть не умерла на месте. Я с трудом уговорила ее позволить мне просто отлежаться пару дней дома. Она согласилась.

Я не хочу никого видеть. Я боюсь смотреть в глаза друзьям, соседям. Мне кажется, они все сразу поймут. Поймут, что я бесстыжая испорченная девчонка. Я чувствую себя прокаженной, как та героиня из фильма, что я как-то смотрела с бабушкой. Бабуля, почему ты ушла. Почему тебя нет рядом? Я не могу рассказать об этом маме. Она не поймет. Она будет ругаться, она разочаруется во мне. Я так не могу. Я не могу ее подвести. Но я не знаю, как жить.

Как перестать думать об этом? Мне очень больно. Он ведь знал, что у меня никого не было. Он ведь знал, что нравится мне, зачем нужно было делать это так? Почему это не могло быть иначе? Зачем я села в его машину? Зачем я поверила ему?

Я закрываюсь по вечерам в ванной и плачу. Я не могу смотреть на свое тело, я не могу смотреть на себя. Мне, наверное, никогда уже от этого не отмыться.

Ночь. Время 03:30

Мы сели в зале. Я с Наташей на диване, а следователь на табурете напротив. Сильно сгорбившись, он делал какие-то записи в своем блокноте, задавал вопросы. Я не всегда его слышала, и ему часто приходилось спрашивать меня одно и то же по нескольку раз, а порой и вовсе довольствоваться ответами Наташи. Но мне это было безразлично. Я вместе с ним смотрела по сторонам, поражаясь тусклому свету лампы. Перед глазами все было, как в тумане, и мне требовалось какое-то время, чтобы сфокусироваться на нужном предмете. Ваза с фруктами. Осталось только два яблока и один банан. Он уже начинает чернеть. Бананы у нас ела только Поля – придется его выбросить.

– Вы уверены, что ваша дочь ни с кем не встречалась?

– Это вам Оскар сказал?

– Нет, я просто пытаюсь восстановить картину.

– Не по тому следу идете! У моей девочки в голове была только учеба и ничего больше!

– Это правда, – поддержала меня Наташа. Она сидела рядом и неустанно гладила меня по спине.

Дверь в детскую спальню со скрипом открылась, и к нам в зал вышла крупная женщина в форме. Несколько минут назад, когда Наташа только успела помочь мне сесть на диван, в дверь постучали. Следователю не терпелось задать мне несколько вопросов, а его коллега должна была ему помочь в этом. Я не возражала. Мне было все равно, но мое безразличие улетучилось, как только она попросила разрешения осмотреть детскую комнату. Я не смогла найти слов, чтобы ей помешать. Вопль протеста застрял у меня в горле, когда я провожала ее в спальню. Я чувствовала, как бешено колотится сердце в груди, как вспотели ладошки от страха, когда я нажала на дверную ручку.

А что, если Виталик уничтожил не только мои вещи? Что, если…

Женщина стояла у меня за спиной. Она не пыталась меня торопить, но я чувствовала ее давление. Мои движения были неловкими, точно я сама была здесь гостьей. Сделав шаг вперед, я пошарила рукой по стене в поисках выключателя. Моя нога наткнулась на что-то мягкое, и все внутри оцепенело от ужаса.

Он все уничтожил. Покромсал на мелкие куски. Нужно об этом рассказать. Я не могу молчать. Не могу…

Тусклый желтый свет лампы осветил комнату, но у меня перед глазами все еще была темнота. Я зажмурилась, пытаясь выкроить себе еще немного времени для неизвестности, для надежд, для подготовки…

– Она жила в этой комнате вместе с братом? – спросила женщина, и я почувствовала ее дыхание у себя на шее. У нее изо рта неприятно пахло, а может, так воняет в комнате?

Я открыла глаза, не в силах продолжать и дальше бегать от реальности. Вокруг все плыло и размывалось, но несмотря на это, я испытала чувство облегчения. Комната выглядела так же, как и всегда: кровати по обе стороны от окна аккуратно заправлены пестрыми пледами. На кровати Полины в ногах сидит большой плюшевый медведь с заплаткой на пол уха. Возле кровати Виталика стоит стул, заваленный его одеждой: майки, рубашки, брюки. Ему всегда было неудобно пользоваться шкафом, и я мирилась с этим. Но сейчас, взглянув на эту груду одежды, мне хотелось одного – разорвать все в клочья.

– Могу я пройти? – вновь услышала я женский голос у себя за спиной.

– Да, но… я хочу побыть одна… Это ее комната, ее вещи. Здесь все пахнет моей девочкой…

Женщина не ответила, а может быть, ее голос потерялся на фоне моего воя. Я подбежала к кровати Полины и камнем упала перед ней. Мои руки сминали покрывало и одеяло. Я, как обезумевшая, зарывалась в это тряпье с головой, пытаясь надышаться. Нотки ландыша, лимона и грейпфрута приятно защекотали обоняние, воскрешая в памяти образ моей девочки.

– Поля, доченька, – орала я, продолжая цепляться за покрывало, пока чьи-то руки пытались поднять меня на ноги.

– Не надо, перестань! Не мучай себя! – повторяла Наташа.

И прежде чем они вытолкнули меня в зал, я прижала плюшевого медведя к груди. Он пах Полиной, и, зарывшись в его густую шерсть лицом, я застонала.

Женщина закрылась в комнате, и я не смогла ей помешать. Я неотрывно смотрела на дверь, пытаясь представить, что она делает в эту минуту. Чего касаются ее руки: одежды, книг, тетрадей? Это мир моей девочки, ее царство, в которое я не решалась залезть без спроса. Но эта женщина… ее ничего не остановит. Они не верят мне. Они ищут то, чего никогда не существовало.

– Но ее отец утверждает, что у девочки был парень. Может быть, она боялась вам об этом рассказывать? – продолжил следователь.

– Ничего она не боялась, – протянула я, не сводя глаз с седовласой женщины.

Она вышла из комнаты и, пододвинув к столу свободный табурет, села рядом со своим коллегой. Они обменялись взглядами, после чего она слегка кивнула головой.

– Что это значит? – не выдержала я. Они синхронно вскинули брови в удивлении. – Что значит этот кивок головой? Что вы узнали?

– А я должна была?

– Не знаю. Вы так долго были в ее комнате.

– Настя, перестань, ты чего, – одернула меня Наташа.

– Да и что я должна была там найти? Вы что-то скрываете? – спросила женщина.

– Я? Нет, конечно нет.

– Хорошо, тогда продолжим? – снова повел разговор следователь. – Вы утверждаете, что девочка ни с кем не встречалась.

– Да. У кого хотите можете спросить, она у меня не из таких! Она серьезная, целеустремленная и очень порядочная!

– Понятно, – протянул следователь, сверяясь со своими записями в блокноте. Вместе с ним в какую-то пеструю записную книжку заглянула и седовласая дама. Я не видела прежде у нее в руках этого блокнота.

Может быть, она взяла его в комнате? Может быть, это блокнот Полины?

Я присмотрелась к его обложке. Лопастные цветы, похожие на маки, только неестественно яркого синего цвета, делили маленькое пространство с мелкими белыми ромашками и васильками. В руках у этой крупной женщины в форме он смотрелся чужеродно и нелепо, но я была убеждена, что также странно было бы увидеть его в руках моей девочки.

Нет, это точно не блокнот Полины.

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Он подкараулил меня у подъезда и силой посадил в свою машину. Я больше недели избегала этих встреч, но сегодня не смогла. Он так сильно схватил меня за руки, что уже через час на запястьях появились синяки. Я прикрываю их рукавами свитера. Мне стыдно. Я все еще чувствую себя грязной и никчемной, хотя… он пытался убедить меня в обратном. Он был внимательным и ласковым. Сказал много приятных слов. Я уже и не надеялась их когда-нибудь услышать. Но он сказал, что я ему нравлюсь. Сказал, что теперь я его женщина, и он меня никому не отдаст. Звучит в точности как в одном из маминых романов.

Раньше, когда я их читала, мне казалось, что я и есть главная героиня, что меня в жизни тоже ждет вечная и чистая любовь с красивыми словами и всяческими знаками внимания, но… Дима мне ни разу не подарил и цветка. Он мне вообще никогда и ничего не дарил, и приятных слов я от него толком и не слышала, но… это не помешало ему стать моим первым мужчиной. В ту ночь не было места ни свечам, ни приятной музыке. Не было ни ужина, ни даже шампанского. Не было ничего, только потертое заднее сиденье его автомобиля и вонючая тряпка у меня во рту. Я никогда не смогу забыть ее вкуса, он меня преследует. Сегодня, когда Дима поцеловал меня, я вновь почувствовала эту вонь. Мне стало дурно, а он продолжал пихать мне в рот свой язык. Это противно, но я не могу ему ничего сказать. Он меня не поймет, а я его люблю. Он прав, теперь я его женщина. И мне это нравится.

Во дворе меня не обижали. Но не потому, что меня любили и мной восхищались, как думает мама, а потому, что меня никто и никогда не замечал. Я всегда была тенью Вики. Но теперь все изменилось, и мне кажется, все дело в том, что я стала девушкой Димы. Его во дворе боятся и уважают. Пацаны прислушиваются к нему и хотят быть в его компании, а девушки… Уверена, что многие из них хотели бы быть на моем месте.

– Это правда, что ты теперь девушка Димона? – спросила Вика, вытягивая феном прядь моих волос. Пару недель назад она пошла на курсы парикмахера, и я согласилась стать ее моделью.

– Да, правда.

– Ну и как он?

– Ты о чем?

– Ой, ну не надо говорить, что вы с ним только за ручки держитесь. Как это было? Он тебя повез в мотель, или вы квартиру сняли?

Парковка супермаркета яркой вспышкой возникла перед глазами, а во рту снова появился тот неприятный вкус. Раньше я думала, что мотель – это притон для проституток, а что тогда заднее сидение автомобиля?

Я опустила глаза, часто щелкая замком заколки. Вика пристально смотрела на меня, в зеркало, продолжая начесывать прядь волос. Мне было больно, но эту боль я могла стерпеть, а вот унижение парковкой меня будет преследовать всю жизнь. Об этой боли я никогда и никому не расскажу.

– Не хочешь – можешь не говорить. Я думала, мы подруги.

– Да нечего рассказывать. Ничего особенного. И мне стыдно, если честно, – ответила я, наконец встречаясь с ней взглядом.

– Что естественно, то не безобразно! Нашла чего стыдиться! – Вика оставила в покое мои волосы: прядь торчала в разные стороны, точно меня ударило током. Интересно, так было задумано или я стала жертвой неудачного эксперимента. Сегодня я себя все больше чувствовала подопытной мышью, нежели моделью. – Димон классный, я тебе даже завидую.

Я удивленно округлила глаза, не зная что сказать. Вика только месяц назад начала новые отношения со своим, возможно, будущим коллегой. Никита вместе с ней ходил на курсы парикмахера-стилиста и не имел ничего общего с Димой ни во внешности, ни в характере.

– Димон крутой. Ты заметила, как все изменилось?

– Нет, а что изменилось? – спросила я, испытывая неловкость и стыд.

– Ой, ну ты как с Луны упала! Ты теперь с Димоном, а значит тебя пальцем никто не тронет, да и братца твоего тоже. Но и ты, кстати, не будь дурой, не вздумай с ним шутить.

– Вообще-то у него хорошее чувство юмора.

– Ага, ты только не зли его, тогда оно и дальше будет хорошим.

Она продолжила возиться с моими волосами, а я вновь и вновь прокручивала в мыслях ее слова. Я думаю об этом и сейчас, разглядывая свои бурые синяки. У меня снова все болит, а в маминых книжках больно бывает только первый раз. Мне было больно и во второй, и в третий. Книги врут – я их больше не читаю…

Утро. Время 04:00

– А имя Дмитрий, Дима вам о чем-нибудь говорит?

– Нет. Да.

– Кто же его не знает! – вздохнула Наташа.

– Так нет или да? – спросил следователь, не сводя с меня глаз.

– Если вы говорите о дворовой шпане, то да. Он у них главный. Они раньше часто обижали моего сына.

– А сейчас не обижают? – спросила женщина, отрываясь от записей в блокноте.

– Не знаю. Он уже не мальчик – может сам за себя постоять.

– А Полину он тоже обижал?

– Нет, конечно! Мою девочку никто и никогда пальцем не трогал! Я вам про сына говорю, его обижали, бывало, даже били! Но там другая ситуация. Полина умница, красавица. Наташа, скажи им, я не могу это слушать…

– Это правда – ее все любили – она очень добрая, отзывчивая и внимательная девочка. Она у меня на глазах выросла, поверьте, я знаю, что говорю.

– То есть этот Дима обижать ее не мог, так?

– Да что вы к нему прицепились? – взвилась я. – Почему вы про него спрашиваете? Это что – его шпана? Он?

– Настя, ты чего, – прошептала Наташа, обнимая меня за плечи.

– Простите, но мы вынуждены задавать такие вопросы.

– Мы здесь, чтобы помочь, – вторила следователю седовласая дама.

– Вы не сможете! Никто не сможет! Ее нет! Нет!

Перед глазами снова возникло ее бледное лицо и лужа крови. Кровь повсюду. Кровь. Чья это кровь? Почему ножницы в крови? Почему?

– Как это случилось? – спросила я.

– Не нужно, Насть, не изводи себя…

– Я хочу знать. Это мой ребенок! Мой!

– Нападавший подбежал к ней сзади и нанес несколько ударов. Судя по всему, смерть была быстрой, если это то, что вас волнует.

– Что это было? Нож?

– Предположительно, удары были нанесены колюще-режущим предметом, но не ножом, а скорее ножницами.

В ушах зазвенело, и картинка перед глазами начала вращаться, с каждым поворотом увеличивая темп. Худощавое лицо следователя причудливо вытягивалось, открывая рот, но я не слышала ни слова. В голове эхом отдавалось: «Ножницы, ножницы, ножницы». Я снова почувствовала их тяжесть в руках, услышала запах липкой крови.

– Полина! Нет! Нет! Нет! Этого не может быть, нет! – заорала я, проваливаясь в темноту.

.

***

– Вы знали, что он дома? – спросил мужской голос. – Когда он вернулся?

– Я не видела, когда я вошла, Настя сидела на полу. Я помогла ей сесть на диван, а потом сразу пришли вы. Мы с ней не разговаривали даже, – ответила женщина, и ее голос мне показался знакомым.

В голове шумело, и у меня ныло все тело. Наверное, я сплю. Я точно лежу. Мои ноги упираются во что-то мягкое. Подушка? Странно. Я что, уснула на диване? Снова допоздна смотрела сериал… нет, он закончился еще на прошлой неделе…

– Что там случилось? Почему вся постель вспорота? – спросил незнакомый женский голос.

– Он что, спит? – поинтересовался мужчина.

– Я не знаю, у него бывают приступы, но Настя никогда не рассказывала, как они проявляются. Он инвалид, у него проблемы в развитии.

Я сплю? О ком говорят эти люди? Почему перед глазами так темно и пахнет табаком. Я что, снова курила дома? Нет, я бы не стала. Наташа. Ну конечно, этот знакомый голос… как я сразу не догадалась. Снова пришла и надымила тут. Вот ведь зараза. А почему я лежу? Голова болит адски. Может, у меня давление? Только не это. А что, если у меня инсульт? Может, меня парализовало? Нет, я могу пошевелить ногами. Что же это такое мягкое лежит там?

– Какие отношения были между ними?

– Между братом и сестрой? Полина его очень любила. Она в медицинский-то поступила только для того, чтобы вылечить брата.

– А что у него?

– Я не спрашивала. Настя болезненно относится ко всему, что связано с Виталиком. Ей через многое пришлось с ним пройти, поэтому я никогда не лезла к ней с такими вопросами. Но из очевидного – у него задержки в развитии: в свои двадцать с небольшим он размышляет, как подросток, плюс у него, как вы и сами заметили, есть и физические проблемы.

– Понятно.

Кто ей дал права обсуждать меня за спиной. Я что, лежу у нее под кроватью? Кто бы мог подумать, что Васька может так излагать свои мысли. Нет, это не Васька. У него голос писклявый, а у этого мужчины он низкий, глубокий. У Наташки любовник? Ну конечно, вот почему я залезла к ней под кровать. Я что, совсем обезумела? Нет, тут что-то не так. Почему она обсуждает с ним меня, моих детей…

– Давайте вернемся к вашей реакции: почему вас так поразила новость об орудии убийства?

– Дело в том, что Настя модельер. Она всю жизнь работает в ателье закройщицей. У нее золотые руки – вы бы видели, как она шьет.

– Интересно. А у нее есть враги, как вы думаете? Может быть, она вам что-то рассказывала?

– Не думаю. У нее и подруг-то, кроме меня нет. Они очень обособленно живут. Родственников, насколько я знаю, тоже нет. Настя как-то упоминала, что после рождения Виталика многие сами собой отсеялись, ну она и не переживала. Она очень гордая и сильная женщина. Я ей восхищаюсь. Знаете, растить больного ребенка в одиночку очень непросто.

– Врагов нет, друзей – тоже, но кто-то все же убил ее дочь ножницами. Вы не находите это символичным? – незнакомый женский голос звучал сухо и резко.

В ушах снова зазвенело. Кто все эти люди? О чем они говорят? Почему Наташа обсуждает с ними меня? А может, это не Наташа? Сон? Я сплю? Кого убили? Ножницы? Ножницы… мои трофейные ножницы висят на стене у меня в спальне. А при чем здесь они? Это моя заслуженная награда! Кого-то убили ножницами? Что же это такое я смотрела на ночь? Фильм ужасов? Ножницы… я видела кровь… мои руки были в крови… ножницы… моя одежда изрезана… он это сделал… Он! Он! Он! Я родила убийцу!

– Нет! – заорала я, выныривая из забытья.

Утро. Время: 04:20

– Вы можете вспомнить события сегодняшнего дня в хронологическом порядке? – спросил следователь.

– Настя, ты нас слышишь? – поинтересовалась Наташа, заботливо гладя меня по руке.

Я понимала, что они обращаются ко мне и мне надо бы ответить, но я не могла. Я сидела на диване, уставившись в пол. Я и не замечала раньше, какой красивый орнамент на этом ковре, а я его хотела выбросить. Почему? Он не нравился Полине. Моя девочка… А что теперь? Элемент узора пейсли. Красивая ровная капля. Я должна им все рассказать. Не нужно никого искать. Ни Диму, ни кого другого.

– Почему он это сделал? – спросила я сдавленным осипшим голосом.

Кто его покупал – мама или дядя Сережа? Интересно, а что с ним стало? Давно я о нем не вспоминала. Ему сейчас должно быть лет восемьдесят пять. Наверное, умер. Умер… Почему все так? Нужно сказать – пусть они его заберут. Я не могу его видеть. Я его убью. А может, уже убила.

– О ком вы говорите? – оживился следователь.

Наверное, все-таки мама: дядя Сережа никогда ничего не приносил. Он просто давал маме деньги. Мама, как же мне тебя не хватает. Если бы ты… А, никто ничего бы не изменил. Он урод, мне всегда это говорили, зря я не слушала. Но почему теперь? Почему Полину?

– Настя, ты чего? Тебе снова плохо?

Этот элемент раньше напоминал мне фасолину, а теперь я вижу в нем кольцо раскройных ножниц. Ножницы… почему они? Отнял все и сразу. А на курсе нам говорили, что это цветочный мотив либо стилизованные языки пламени, символизирующие жизнь. Жизни больше нет.

– Почему она?

Наверное, я его выброшу или может, отдам кому-нибудь. В другом месте ему будет лучше. Давно нужно было это сделать, и почему я не слушала? Нельзя сорить деньгами. Сколько лет он тут лежит? И не вспомнить… Убью его, заверну в этот ковер и выброшу. Двух зайцев одним выстрелом. Когда-то я его называла зайцем… давно это было.

– Настя, что с тобой? Не пугай меня!

Он мой сын… сын… Я родила убийцу. Нет! Не могла. Но он убил. Я видела ножницы… позолоченные лезвия в крови. Это мой трофей. Он знал, как я ими гордилась. Знал. Он хотел мне сделать больно, но почему Полина? Почему?

– Лучше бы он убил меня!

***

Он как всегда сидел за столом на кухне и завтракал. Хлопья ему надоели, а бутерброд было тяжело жевать, и он заставил меня варить овсяную кашу, хотя я уже опаздывала на работу. Полина готовилась к экзамену, и мне не хотелось отвлекать ее нашей руганью. Я еще успею высказать ему все, что думаю. Хотя вряд ли со вчерашнего дня у меня появились какие-то новые аргументы и оскорбления в его адрес.

– Я в-все ре-ешил! – промямлил он, отправляя в рот очередную ложку с кашей. Его рот заходил ходуном, и вязкая жижа тысячей крупинок полетела в разные стороны: на сахарницу, масленку, буханку хлеба. Обычно, я все убираю со стола, но в это утро не успела.

– Какая же ты свинья! Ешь молча! – рявкнула я, убирая все по шкафам.

– Я не-не буду ра-аботать! Не-е хо-очу!

– А я не хочу тебя кормить и одевать! Устала!

– Ты м-моя ма-ать! Ты-ы д-должна! – сообщил Виталик, тыча в меня ложкой с кашей.

Тягучая жижа отделилась от ложки и кляксой плюхнулась на пол. А ведь я только закончила все оттирать.

– Полина тоже мой ребенок, но, в отличие от тебя, она делает все, чтобы помочь мне!

– У-у н-нее есть о-отец!

– А ты что же, от святого духа взялся? – ощетинилась я. Моя смена в магазине начиналась уже через час, и если опоздаю, мне не избежать конфликта со сменщицей Гулей. Но я продолжала стоять на кухне, натирая столешницу.

– Е-если бы м-мой о-отец был жив, я-я бы с то-обой не жил! Я-я бы те-ебя по-ослал! Ты-ы ме-ерзкая!

– А он, значит, хороший? Он бы тебе каши варил, стирал, одевал, так что ли?

– Я-я был бы дру-угим! Ты-ы са-ама го-оворила! Я-я бы не-е был та-аким! – гаркнул он, снова ударяя по столу. Тарелка упала на пол. Каша жирной кляксой растеклась по линолеуму, усыпанная сотней мелких осколков. – Не-ена-авижу те-ебя!

Я оставила тряпку в покое, чувствуя, как все внутри закипает от злости. Он уже не первый раз упрекал меня в том, что я его подвела, что я не была для него хорошей матерью, что я его никогда не любила. К этим обвинениям у меня уже давно выработался иммунитет, но слова о том, что его отец мог бы дать ему лучшую жизнь, точно нож вонзились в самое сердце.

– Ах ты дрянь неблагодарная! Ненавидишь меня – так иди вон отсюда, тебя никто не держит! Папашу своего вспомнил! Не смей мне его в пример ставить! Он тебя бросил, послал куда подальше, и с кем ты остался? Со мной! Я та дура, что любила и растила тебя все эти годы! Я себе всю жизнь искалечила, оставив тебя, и вот она, твоя благодарность! Это я тебя ненавижу! Сволочь!

– Ч-что зна-ачит бро-осил? О-он у-умер!

У меня была еще возможность выкрутиться. Сказать, что «бросил» и «умер» – это слова синонимы. Он бы поверил. Все эти годы он верил в то, что у него был чуткий и любящий отец, который им гордился, но который скоропостижно скончался в результате несчастного случая. Этой нескладной истории всегда было достаточно, но не теперь. Сегодня я впервые сказала ему правду. Выплюнула ему все то, что все эти годы сидело внутри, отравляя мне жизнь.

Он смотрел на меня, выпучив глаза. Легкий тремор гулял по его телу, готовый в любую минуту сокрушить его волю и повалить на пол в адских судорогах эпилепсии. А я спокойно смотрела на него, чувствуя небывалое умиротворение и свободу внутри. Я не могу свернуть назад, не могу отказаться от своих слов. Давно нужно было сбросить с себя этот груз, давно нужно было сказать ему всю правду.

– Он бросил тебя, как щенка. Ты не оправдал его надежд! Так что я бы не особо надеялась на лучшую долю. Он редкое ничтожество, вот кто твой папочка!

– О-он жив? – спросил он, крепко сжимая в руках ложку. Хорошо, что я уже давно запираю на ключ ящик со столовыми приборами, и у него нет доступа к ножам. О том, что это было правильным решением, я вспоминаю как раз в такие минуты его психических обострений.

– А с чего ему помирать? Поди до сих пор топчет эту землю, и, как видишь, в гости к тебе не захаживает. А почему? Да потому что плевать он на тебя хотел! Как тебе такая правда, нравится? Могу тебе номерок его подкинуть – иди, ищи свою удачу.

Утро. Время: 04:35

Запрокинув голову, я осушила стакан с вонючим и горьким на вкус лекарством. Наташа уверяла, что это какие-то успокоительные капли, которые она сама иногда принимает. Я о них слышала впервые. Хорошие же мы подруги, если о ее нервных срывах я узнаю только при таких обстоятельствах. Сама я не лучше. Что же тогда нас объединило? Дурная привычка?

– Можно сигаретку? – спросила я, убирая в сторону плюшевого медведя. Это он оказался той мягкой подушкой, в которую я упиралась ногами; это в него, уткнувшись лицом, я орала и выла от боли еще минуту назад.

Следователь охотно протянул мне пачку.

– Объясните, что вы имели в виду, говоря о том, что он должен был убить вас? О ком вы говорили? – спросил он, щелкая у меня перед лицом зажигалкой.

Я сделала первую затяжку, и в горле запершило. Табак был крепче тех сигарет, что курила Наташа.

– А зачем мне жить без нее?

– Нет, подождите! Вы это сказали так, как будто догадываетесь, кто мог это сделать, – сказала женщина, снимая очки.

– Вы уверены в том, что это были ножницы?

– Пока сложно что-то утверждать: точной информацией мы будем располагать только после проведения всех экспертиз. Так о ком вы говорили?

– Об убийце. Я прошу вас, найдите его! Заклинаю, поймайте эту паскуду!

– Мы этим и занимаемся, но у вас, получается, нет каких-либо догадок, кто мог бы желать смерти вашей дочери?

– Нет.

– Хорошо. Тогда давайте вернемся к разговору о Полине. Расскажите нам, какой она была?

***

Полине сегодня исполнилось 18 лет. Я поставила будильник, чтобы первой разбудить ее и поздравить, но проспала. Вчера был тяжелый день, и мой организм требовал передышки. Брать сверхурочные в моем возрасте – не самая лучшая затея. Но как иначе я могла накопить денег, чтобы сделать моей принцессе достойный подарок. Оскар пообещал ей курсы автовождения – конкурировать с таким щедрым даром непросто. Хорошо еще, что он не раскошелился на машину. Так, вместо предполагаемых новых осенних сапожек, я стала присматриваться к золотым изделиям. У Полины много разных безделушек, но ничего путного, дорогого. Сережки – отличный подарок, и они все еще лежали на прикроватной тумбочке, когда Поля вбежала в мою комнату.

– Мамуля! Я тебя поздравляю, у тебя сегодня родилась я! – прокричала она прямо в ухо, после чего меня оглушил ее звонкий поцелуй. – Мне восемнадцать!

– Поздравляю тебя, родная, – ответила я, с трудом приподнимаясь на локтях, Полина продолжала прижиматься к моей груди и целовать.

– Меня папа разбудил, он не забыл про свое обещание, представляешь! Я буду учиться водить машину! – щебетала она, прокручивая перед собой воображаемый руль.

От злости мои внутренности сплелись в тугой узел, и я услышала, как заурчал мой желудок.

– Пойдем завтракать! – предложила Полина, вскакивая с кровати.

– А можно я сначала тебя поздравлю? – предложила я, наконец усаживаясь. – Это, конечно, не курсы автовождения, но может быть, тебе они тоже понравятся.

Я протянула ей маленькую коробочку. Мне хотелось увидеть такую же бурную реакцию, как и та, что была у нее на подарок отца. Но сережки едва ли могли конкурировать с ее давней мечтой сесть за руль. Надо было просто подарить ей деньги и сказать, что это начальный капитал на покупку авто. Тогда, наверное, она была бы действительно счастлива. А я об этом даже не подумала. Мне хотелось переплюнуть Оскара, показать ему, что я тоже могу сделать дочери хороший подарок, но…

– Тебе нравится?

– Да, мама, они такие классные! – пропела Полина. Маленькие гвоздики в форме сердечек, выложенных из камней, замерцали у нее в ушах.

Полина быстро чмокнула меня в щеку в знак благодарности и тут же выпорхнула из спальни. Я не успела ее даже поздравить. Оскар обставил меня и в этом.

Она ждала его весь день, хотя и отказывалась признаваться мне в этом. Я видела, как она вздрагивала при каждом телефонном звонке или ударе в дверь. Она надеялась, что отец придет и поздравит ее лично. Но он не пришел… и я была рада.

Я купила Полине ее любимый ореховый торт и, воткнув в него восемнадцать разноцветных свечей, торжественно внесла в зал, предварительно потушив везде свет. Ее немногочисленные друзья хором спели «Happy Birthday» и Поля, на мгновение задумавшись, разом задула все свечи.

– С днем рождения, родная, будь счастлива, – сказала я, и мой голос потерялся в общем гуле.

***

– Расскажите нам о Полине – какой она была?

– Она была живой…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Не знаю, зачем я делаю сегодня эту запись. Просто мне обидно и больно. Мне некому пожаловаться, не у кого искать поддержки. Мама меня не поймет, отец… С ним вообще все сложно.

Он меня ударил. Нет, это не первый раз, когда он поднимает на меня руку, но никогда прежде мне не было так больно. Я этого не заслужила. Ни раньше, ни тем более сегодня. Мы с Пашей просто стояли и смеялись. Соня и Зарина все это время были с нами и отошли как раз в тот момент, когда к институту подъехал Дима. Он уже не первый раз устраивает мне такие дурацкие проверки, и, похоже, в этот раз я ее не прошла. Он не стал выяснять отношения прилюдно, но от одного его взгляда мне уже стало все понятно. Я не успела и рта раскрыть, как он звезданул мне по лицу. Я пыталась вжаться в спинку сидения, когда его рука вновь повисла в воздухе. Он неотрывно смотрел мне в глаза, и я видела, как гуляют его желваки, как плотно сжаты его губы.

– Дрянь! Какая же ты сука! – прошипел он, и картинка перед глазами рассыпалась на тысячи осколков.

Я не потеряла сознания, хотя в минуты его агрессии мне хочется именно этого. Хочется просто закрыть глаза и ничего не видеть и не слышать, а главное – не чувствовать. Не чувствовать боли и стыда. Мне снова стыдно и больно. У меня болит все тело, хотя он только дважды ударил меня по лицу. Щека до сих пор горит, но мама вроде ничего не заметила. Я научилась маскировать ссадины так, как никакому визажисту и не снилось. Да, гордиться тут нечем…

Мама не должна об этом узнать. Она итак устроила мне на прошлой неделе допрос по поводу таблеток. Пришлось соврать, что это пилюли Вики. Мне не нравится ее обманывать, но я не могу иначе… Я не хочу, чтобы она переживала и нервничала еще и из-за меня, ей и Виталика хватит. Он сегодня снова с ней ругался на кухне. В последнее время он какой-то странный. Постоянно молчит, а если спросишь о чем-то – огрызается. Наверное, ему не хватает внимания… Перед ним я тоже виновата. Стыдно, я ведь его единственная сестра…

А Дима… я не знаю, что теперь будет с нами дальше? Он довез меня до дома и выгнал из машины. Я хотела с ним поговорить и все объяснить, но он меня не слушал. Иногда я его не понимаю, но я его люблю…

– Он снова тебя ударил? – спросила Вика, когда я крадучись поднималась по лестнице.

– Нет, случайно об дверь ударилась, – ответила я, прикрывая щеку рукой.

– Харе врать! Ты что, совсем дура? Так он тебя и прибить может!

– Глупости. Он тут не при чем, говорю же тебе!

– Ага, а я на елке родилась и в деда Мороза до сих пор верю!

– Не знаю, где ты родилась и в кого ты веришь, но Дима мне ничего не делал!

– Дура ты! Так нельзя!

– Вик, не лезь! Это тебя не касается.

– А матери я твоей что говорить буду, когда она ко мне придет спрашивать об этих синяках?

– Ничего. Ты забыла, что обещала мне. Ты ничего не знаешь. И нет никаких синяков, я просто оступилась.

– Ты уж определись, оступилась ты или на дверь налетела? – плюнув под ноги, спросила Вика и, не дожидаясь моего ответа, сбежала вниз по лестнице.

Вика меня не выдаст. Она моя подруга. Она знает, как я его люблю…

Утро. Время 04:50

– А как у нее складывались отношения с сокурсниками? – спросила женщина, снова отвлекаясь от цветастого альбома.

– Хорошо. У нее много друзей, она отличница.

– Да, мы это уже слышали: она со всеми дружила, и все ее любили. Это все хорошо, но вы можете назвать кого-то конкретного?

– Я знаю про Зарину, Соню, Марину – это ее сокурсницы.

– А мальчики у них в группе были?

– Да. Паша, Сергей, Азим.

– Какие у нее отношения были с Пашей?

– Да никаких, они просто учились вместе.

– То есть между ними не было романтических отношений?

– Конечно нет!

– Вы меня извините, я не хочу вас обидеть, но может быть, вы мало времени уделяли дочери?

– Что значит, мало времени уделяла? Вы в своем уме? Да она – это все, что у меня есть… было. Она – моя жизнь!

– Простите, но почему тогда вы ничего не знали о Диме?

– Слушайте, я не знаю, чего вам там Оскар наговорил, но он понятия не имеет, как мы жили все эти годы! Какой еще парень?! Она ни с кем и никогда не встречалась! Моя девочка…

– Насть, погоди, – перебила меня Наташа. Выглядела она взволновано. – Я как-то раз слышала от Вики, будто Поля с Димой встречается. Но когда я спросила, она стала отнекиваться. Сказала, что я все неправильно поняла и все в таком роде.

– И ты туда же! Вы что, сговорились?

– Да нет же, мне это тоже все показалось таким диким и невозможным, что я и тебе говорить не стала. Я же знала, как ты на это отреагируешь.

– А как бы вы на это отреагировали? – тут же уцепился следователь.

– Как бы отреагировала, – протянула я – в голове не было ни единого ответа. Я не знала, как мне реагировать на то, что Виталик порезал на куски мою одежду. Я не знала, как реагировать на то, что мои наградные ножницы все в крови… кровь… повсюду кровь… Неужели это кровь моей девочки… Как бы я отреагировала на то, что она встречается с этим никчемным? Как?

– Она не могла… Я бы знала. Она бы мне все рассказала.

– И все же, давайте предположим, что у вашей дочери были отношения с этим Димой. Что бы вы сделали, узнав об этом?

– Не знаю. Он ее не достоин. Разве вы не видели ее? Она ангел! Ангел!

– Насть, тише, успокойся! – зашипела Наташа, гладя меня по спине.

– Понятно, но дело в том, что о Диме нам рассказал не только Оскар Рамилевич, но и сама Полина, – сообщила женщина.

Перед глазами снова все затряслось. По телу пробежал озноб, и я испуганно переводила взгляд с женщины на мужчину и обратно.

Полина сама рассказала… рассказала… рассказала…

– Что значит, сама рассказала? – спросила за меня Наташа.

– Она пишет об этом в своем дневнике, – ответила женщина, указывая на блокнот, все это время находившийся в ее руках. – Разве вы не знали о нем?

Я не знала. Я даже не догадывалась о его существовании. Я предпочитала не лезть в ее личное пространство, не быть такой, как все мамаши. Я ей доверяла и была уверена, что моя девочка придет с рассказами ко мне, а не будет делать записи в каком-то дурацком, нелепом блокноте. У Полины был дневник…

У меня перехватило дыхание, и я потянулась за стаканом воды, что стоял на столе. Моя рука дрожала, и стекло неприятно билось о зубы, когда я делала глоток.

У Полины был дневник…

– Вы его прежде не видели? – спросила женщина, и я почувствовала, как Наташа сильнее сжала мое плечо.

Я отрицательно покачала головой, не в силах вымолвить и слова. Я не отрываясь смотрела на блокнот, было сложно поверить в его существование. И все же он был. И Полина предпочла его мне. Какие секреты она могла доверить безмолвию бумажных страниц? Какие вообще секреты у нее могли быть от меня? Я должна знать ответы. Должна! И я бросилась вперед, пытаясь заполучить то, что все эти годы стояло между мной и моим ребенком.

– Вы что такое делаете? – завопила женщина, отскакивая в сторону.

– Отдайте! Отдайте его мне! Это мое! Мое! – орала я, пытаясь вырваться из рук Наташи.

– Прекратите! Теперь это часть материалов уголовного дела, – прогремел следователь.

– Насть, ты чего? Все, успокойся. Ты что, правда не знала о нем? – спросила Наташа.

– Не знала! Не знала, – заныла я, обессиленно падая на диван. – Я не знала о нем. Что она пишет?

– Много, – ответила женщина, и в ее интонациях я впервые почувствовала враждебность.

– Прошу вас, скажите мне. Я хочу знать правду…

– Мы тоже хотим знать правду, для этого мы здесь, – сказал следователь, и они снова сели на свои места. – Давайте вы нам для начала расскажете, что сегодня у вас тут произошло?

– А вы что, забыли? – ощетинилась я, продолжая смотреть на блокнот.

У Полины были романтические отношения с Димой… как такое возможно? Нет. Здесь что-то не так, она не могла… Почему нет? Я же видела их однажды… видела, но промолчала. А что я видела? Они просто разговаривали…

– Насть, ты видела свою спальню? – спросила Наташа.

– При чем тут спальня? Что Полина пишет про Диму? Вы сказали, у них были романтические отношения, правильно?

– Да, но сейчас мы бы хотели узнать, почему ваша постель вспорота: кто и когда это сделал?

В висках застучало. И как я могла об этом забыть… Виталик все еще в комнате. Наверное, он спит, а может быть, и нет… может быть, я его… Нет, он дышал… Они видели кровать, а одежду?… Куда я дела ножницы? Ножницы… кровь…

Предположительно, удары были нанесены колюще-режущим предметом, но не ножом, а скорее ножницами. Предположительно…

– Это случилось утром. Мы с сыном повздорили.

– А что случилось?

– Мне стыдно об этом говорить, но я застала его за мастурбацией. Он закрылся в моей спальне и делал это прямо на моей кровати.

Наташа все это время продолжала подбадривающе обнимать меня за плечо, и я почувствовала, как напряглись ее пальцы, когда я начала вспоминать эту историю.

– Я не должна была так реагировать, ведь это нормально. Несмотря на все свои диагнозы, он же мужчина, у него гормоны… Но я не смогла сдержаться. Я наорала на него. Я его обидела.

– Хорошо, а кто вспорол матрас, подушки?

– Я. А что сделали бы вы, если бы он осквернил вашу постель?

Утро. Время 05:20

В комнате повисла тишина. Но казалось, я слышу рой вопросов, готовых в любой момент сорваться с губ моей подруги. Я чувствовала на себе ее тяжелый взгляд. Она не забыла этой истории, и она точно знала, что случилась это все не сегодня утром. Она достала из кармана сигареты, и, не спрашивая никого, закурила.

– А потом он убежал? – к следователю вернулась способность продолжить допрос.

– Наверное. Я не знаю. Я была занята. Но когда я уходила на работу, его уже не было.

– А что делала Полина?

– Она готовилась к экзамену.

– А когда вы уходили из дома, вы никого не видели во дворе? Кого-то подозрительного, незнакомого?

– Не думаю. Я торопилась, к тому же у меня голова была занята другим.

– О чем вы думали? – спросила женщина, глядя поверх очков.

И я снова увидела цветастый блокнот. Она продиралась сквозь тайную жизнь моей девочки, в то время как я о ней и не догадывалась. И о чем я только думала? Как я могла быть такой беспечной?

– Почему она мне ничего не рассказывала? – спросила я, не обращаясь ни к кому лично. – Почему предпочла делиться всем с бумагой, но не со мной?

– Может быть, вы были слишком заняты, одной поднимать детей непросто, – заметила женщина.

– Да, непросто, но я справлялась. Полина – мое солнышко, для нее у меня всегда было и время и силы. Она для меня все, понимаете?

– Понимаю, но также понимаю и то, что у вас на руках больной ребенок. Я не хочу вас ни в чем упрекать или обвинять, но порой мы просто переоцениваем свои возможности.

– Что вы хотите этим сказать? Я хорошая мать! Я все, слышите, все делала для своих детей.

– Я вам верю, наверное, так все и было.

– Черт возьми, а как иначе? Я на двух работах пахала, как проклятая, чтобы у Полины было все, что ей нужно: красивые платья, игрушки, обувь. Наташа – свидетель!

Это слово вырвалось как-то само собой. Но тут же обрело какой-то странный смысл для нас обеих. Она посмотрела на меня так, что мне на мгновение стало страшно. Ее черты лица стали острыми, а на лбу залегла глубокая морщина.

– Да, – наконец сказала она, тяжело сглатывая. – Настя – хорошая мать!

– Вот именно, я хорошая мать!

– Я не это имела в виду, просто я тоже в одиночку поднимаю детей, поэтому хорошо вас понимаю. Я знаю, как это непросто…

Как часто я слышала от разных мамаш о понимании и участии. «Мы, матери-одиночки, все проходим один путь материнства… у нас такое тоже было… я через такое уже прошла… я вас хорошо понимаю…»

– Да, что вы знаете? Вы знаете, каково это – воспитывать больного ребенка? – взорвалась я, – Нет! Вы понятия не имеете, через что мне пришлось пройти, чтобы подарить ему жизнь, чтобы дать ему шанс на нормальное образование! Я все, слышите, все делала для него! Для того, чтобы у него был шанс в жизни. А что сделал он? Я была лучшей для него матерью! А он? Он был мне хорошим сыном?

– Простите, я не хотела…

– Что он сделал?

– Настя, перестань!

В комнате стало шумно от непрерывно потока вопросов. У меня же в голове стоял звон, перебивающий все остальные звуки. Я схватилась руками за голову и, согнувшись пополам, завыла.

***

– Мы только время зря теряем! – выдохнул следователь.

– Неужели вы не видите, в каком она состоянии? – спросила Наташа.

– Это все понятно, но вы нас тоже поймите. Мы делаем свою работу, – ответила женщина. – Она ничего не может толком рассказать. У вас же тоже есть дети. Вот вы, как мать, скажите, как это возможно не замечать у собственного ребенка синяков?

– Синяков… – прошептала я.

– Да! Я могу еще поверить, что вы не знали об ее отношениях с мальчиками, но что вы скажите о синяках? Их вы тоже не замечали?

– У Полины были синяки? – ошарашенно повторила я, почему оборачиваясь к Наташе. Мне нужно было увидеть в ее глазах такое же непонимание и ужас, но она виновато поджала губу и отвела взгляд в сторону. – Как? Нет, этого не может быть…

– Я видела только на запястье и лишь однажды – она сказала, что просто ударилась об дверь. Я помню, как она смущенно одернула свитер, но я ей поверила. Настя, прости, я не могла и подумать… – причитала Наташа, виновато опуская глаза.

По коже пробежал мороз. Вся моя жизнь казалась какой-то иллюзией, обманом.

– Нет, этого не может быть! Какие еще синяки? Кто? Кто обижал мою девочку?

– Вы меня спрашиваете? – фыркнула женщина.

– Я не знаю. Я никогда не видела у нее синяков…

Виталик отбирал у нее игрушки… он ее толкал и обижал… но тогда они были еще детьми. И что? Он ругался со мной… он бывал агрессивен… он мог… он изрезал всю мою одежду… ножницы… кровь… это кровь Полины, я знаю, чувствую… он мог… Это моя вина. Я виновата. Почему я была так слепа?

– Это Виталик? Она о нем пишет?

– А что, они не ладили между собой? – вопросом на вопрос ответил следователь.

– Не знаю, я всегда считала их отношения дружескими, но, как выяснилось, я не замечала, что дочь меня обманывает, что у нее есть от меня какие-то секреты…

– Давайте поговорим о вашем сыне. Когда он вернулся домой? Мы его не видели.

– Я не знаю. Он уже был дома, когда я поднялась в квартиру.

– И он голый лежал на вашей кровати?

– А разве вы его нашли где-то в другом месте?

– Почему вы так реагируете?

– А как я должна реагировать? Как? Я хочу знать, кто обижал моего ребенка! Я хочу прочитать этот чертов дневник. Почему вы не можете мне ответить?

– То есть, выходит, он и не убегал из дома? – буднично продолжил следователь, игнорируя мои вопросы.

– Наверное, нет. Я не знала, что он вернулся.

– У него бывали случаи агрессии?

– Чего?

– Оскар Рамилевич считает…

– Плевать я хотела на него! – взвилась я. – Пусть Оскар Рамилевич засунет свои мысли куда подальше!

– Настя, ты чего. Не заводись, мало ли что он там наговорил, – встала на мою защиту Наташа.

– Что он вам сказал? Вспомнил, как Виталик набросился на него с кулаками? Или, может, припомнил тот случай, когда сын на него веником замахнулся?

Следователь едва заметно переглянулся со своей коллегой.

– Ну конечно, больше ему ведь и вспомнить-то нечего! А что же эта сволочь не рассказал, как все было на самом деле? Почему не сказал, как ударил меня? Звезданул так, что я еле на ногах устояла. А за что? Да ни за что! Он звезда, а я кто? А я швея! Обычная швея!

– Ваши отношения с бывшим мужем к делу не относятся!

– Еще как относятся! Вы же спрашивали, как мы жили? А вот так и жили! Как кошка с собакой! Вот как мы с ним жили! Вот какой пример мы детям показывали! Вот что мы с ним наделали! Это мы виноваты! Мы! И он, и я! Мы не были хорошими родителями! Не были! Поля заслуживала большего! Поля заслуживала все самое лучшее!

– Не говори так! Настя, перестань! Ты замечательная мать, слышишь! Полина тебя любила и очень гордилась тобой, – набросилась на меня Наташа.

– Угу, – хрюкала я, пряча лицо в ладошках. – Чем тут гордиться?

– Хорошо, давайте вернемся к вашему сыну, – настаивал следователь. – Вы разговаривали с ним, когда поднялись в квартиру?

– Нет, я ничего ему не сказала.

– Может быть, он вам тогда что-то сказал? Может быть, он что-то или кого-то видел?

А ведь и правда. Он ведь мог увидеть, как на Полину кто-то напал. Отсюда кровь… и страх в глазах… Он испугался… Он любил Полину… конечно любил… Он хотел зарыться… Как я сама этого не поняла… а ножницы? Почему мои наградные ножницы в крови? Кровь…

Предположительно, удары были нанесены колюще-режущим предметом, но не ножом, а скорее ножницами.

– Не знаю. Я не говорила с ним, и вы едва ли сможете. После недавнего приступа у него серьезные проблемы с речью.

Я снова поймала на себе встревоженный взгляд Наташи.

Перестань, перестань так на меня смотреть…

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Паша не ходил на лекции больше двух недель. Я была уверена, что он просто простыл, но оказывается, ему делали операцию. Он хорошо подрался, и ему сломали нос. Он не распространяется об этом, но я почти уверена, что это сделал Дима. Я попыталась с ним поговорить на эту тему, но он отказался. Паша вообще теперь предпочитает держаться от меня подальше. Мне это неприятно.

Я могла бы поговорить об этом с Димой, но я боюсь. Это его точно разозлит, а у нас только все стало налаживаться. Мы с ним снова вместе, и кажется, он изменился. Он стал внимательнее и заботливее по отношению ко мне. За все это время он мне ни разу не сделал больно. Я думаю, он понял, что я люблю его, и мне кроме него никто не нужен.

Но мне все же хотелось об этом с кем-то поговорить. Я думала довериться маме, но почему-то позвонила папе. Мы не виделись с ним больше месяца – наверное, я просто соскучилась.

– Значит они подрались из-за тебя? – спросил он, когда я в двух словах рассказала ему о случившемся.

– Думаю, да. Я не говорила с ними об этом.

– И не надо, к чему слова. А они тебе что, оба нравятся?

– И да и нет. Паша – мой друг, мы с ним вместе учимся. Он хороший парень, но я люблю Диму.

– Любишь? Какие громкие слова…

– Это не слова. Я знаю, что люблю…

– Ну а он тебя что, тоже любит?

– Думаю, да.

– Ну раз так, пусть они сами между собой отношения выясняют, мужчины они или нет? За такую красотку не стыдно бороться!

– Папа, но я не хочу, чтобы они дрались… Это ведь может быть опасным… А что, если завтра…

– Полин, это все ребячество – о какой опасности ты говоришь? Ерунда. Ну подрались, и что из этого? Мальчишки всегда дерутся. Знаешь, какой я был драчун в детстве, о, адская смесь! Я был настоящей грозой района. Я дрался и за игрушку и за девчонку, и ничего. Как видишь, жив и здоров.

– А за маму ты тоже дрался?

– За маму…

Папа так и не ответил. Он перевел разговор на другую тему. Тогда, сидя в кафе напротив него, мне показалось, что ему стыдно за свое ребячество. Стыдно за то, каким он был глупцом и ревнивцем, вступая в драки с другими мужчинами. Но вот сейчас… Мне кажется, что папа никогда не сражался за маму. Он не пытался ее удержать, остаться рядом с нами. Он просто взял в один день собрал свои вещи и ушел. И сейчас, я думаю, ему стыдно за это…

Утро. Время: 05:50

– И все же, нам нужно будет с ним поговорить, – сообщил следователь, стряхивая пепел в блюдце.

Приятный аромат табака снова наполнил комнату. Никогда прежде здесь столько не курили… Раньше мне было стыдно. Мне не хотелось, чтобы Полина видела меня такой. Женщина с сигаретой в руках – это что-то неестественное, неправильное.

– Вы сможете найти его в интернате, думаю: с завтрашнего дня он будет там, – ответила я, взяв в руки сигарету из Наташиной пачки.

Все эти годы мне не раз предлагали сделать это, но я не соглашалась. Я отказывалась принимать тот факт, что особенному ребенку нужен особенный подход. Кто это вообще придумал? Он такой же, как все! Он мог быть таким, как все. Я хотела верить, что у меня получится… Но все пошло не так. Когда это случилось? Когда я отдала его в обычную школу и закрывала глаза на унижения и побои, только бы он был таким же, как все? Или тогда, когда нас выгнали из этой самой школы, и он остался сидеть дома? Где я ошиблась?

– Мы думали – он живет дома, – пояснил свое удивление следователь.

– Да, так и было. Но мне придется послушать рекомендации его лечащего врача. Тем более теперь.

Наташа с недоверием смотрела на меня, продолжая хранить молчание.

– А что теперь изменилось? – спросила женщина.

– Теперь мне будет тяжело ухаживать за ним. Я осталась совсем одна.

– Хорошо, мы уже пойдем. Если вы вдруг что-то вспомните, узнаете, услышите… – дежурно сообщил следователь, и они синхронно поднялись со своих мест. – Вот моя карточка, можете звонить в любое время.

– А вы? Вы мне сообщите, если что-то узнаете, услышите, найдете?

– Вы обо всем узнаете, не волнуйтесь. Мы сделаем все, чтобы найти виновного.

– Я буду молиться об этом. Молиться, чтобы вы нашли эту паскуду!

Следователь пожал плечами, вероятно не особо полагаясь на божественное вмешательство.

– Она действительно встречалась с Димой? – не выдержала я.

– По крайней мере так она пишет в своем дневнике, и это же имя называл ее отец в нашей личной беседе.

– Ее отец… Почему она рассказала об этом ему, а не мне? Почему?

– Не мучайте себя. Вам нужно отдохнуть. Нам действительно пора идти, – ответила женщина, плотно сжимая в руках цветастый блокнот.

– Да, конечно. Наташа вас проводит.

Мои слова точно разбудили ее ото сна. Она вздрогнула и наконец включилась в происходящее. Поднявшись с дивана, она обтерла вспотевшие руки о свою джинсовую юбку, и, не взглянув на меня, пошла в коридор вслед за людьми в форме. Я слышала, как они о чем-то переговаривались, но мне было сложно разобрать слова, силы покинули меня, и, облокотившись на подушки, я ощутила ноющую боль в поясницы. Взяв медведя в руки, я уткнулась лицом в его пушистую спину. Он пахнул Полиной.

***

Они уже стояли в дверях, когда я окрикнула их, появившись в коридоре.

– Вы меня спрашивали, как бы я отреагировала, узнай об отношениях Полины с Димой раньше. Я бы ее поняла. Я бы приняла ее выбор. Я мать, и я должна жить интересами своего ребенка. Я бы поняла и приняла.

Женщина тонко улыбнулась и, не проронив ни слова, закрыла за собой дверь.

Утро. Время: 06:10

Я была уверена, что Наташа уйдет вслед за ними. Но она осталась. Не сказав ни слова, она вернулась вместе со мной в зал и села на диван. Я опустилась рядом с ней и, взяв со стола пачку сигарет, закурила. Она тоже.

С каждым вздохом у меня внутри все натягивалось струной. Я знала, что должна объясниться и даже извиниться, но не могла. Она видела на запястье Полины синяк, но промолчала. Она слышала, как моя девочка, возможно, встречается с самым никчемным парнем района и снова предпочла об этом забыть. Если бы на месте Полины была Вика, она была бы так же рассеяна и небрежна? Разве она бы не насторожилась? Не забила тревогу? Но Полина не ее дочь. Это мой ребенок, мой…

– Ты действительно решила сдать Виталика в интернат? – спросила она, выпуская клубы дыма.

– Да. Так будет лучше и для него, и для меня.

– А соврала ты ради кого: себя, него или Полины?

– Ради всех. Им нужно искать убийцу, а не рыться в чужом мусоре.

– Я не верю, что это ты вспорола матрас.

– Тебе и не нужно.

– Я боюсь за тебя.

– Самое страшное уже случилось. Полины больше нет.

– Прости, я должна была тебе все сразу рассказать.

– Но ты этого не сделала.

– Да, теперь я чувствую себя виноватой.

– Не ты одна.

Наташа, прикусив губу, опустила глаза, а я, выпустив клуб дыма прямо перед собой, внимательно наблюдала за тем, как он тонкими нитями расползается в разные стороны.

– Ты думаешь, это Виталик ее обижал?

– Я не знаю, что думать. Я так много не знала, не замечала…

Она потушила сигарету и тут же достала новую. Я же, сделав последнюю затяжку, воткнула свой окурок в самое сердце сигаретного кладбища. В горле противно першило. Курить больше не хотелось. Взяв в руки медведя, я снова откинулась на подушки и прикрыла глаза.

– Почему ножницы?

– Это только догадки.

– И все же. Тебе это не показалось странным?

– Все сегодня кажется странным и страшным.

– Может, тебе поспать?

– А ты думаешь, я смогу? Я не хочу ни спать, ни есть, ни пить. Я не хочу жить.

– Насть, я понимаю…

– Не понимаешь. Не говори того, чего не знаешь: это режет слух.

– Снова ты за старое, а я уж подумала…

– Лучше не думай. Забудь, так проще.

– Ты на меня злишься? Обижаешься?

– Давай помолчим, хорошо?

Рассвет. Время: 06:45

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я снова открыла глаза. Наташа сидела на диване, задумчиво пуская сигаретный дым перед собой. Какая-то часть меня протестовала этой картине, и мне хотелось ей высказать свое недовольство, но я не стала… Окинув взглядом комнату, я вновь почувствовала себя уставшей и одинокой. Полины больше нет.

– Ты мне поможешь? – спросила я, убирая со лба волосы.

– С похоронами?

– Нет. Хотя да, наверное, и с ними тоже. Мне нужна помощь с Виталиком.

– Да, конечно, что нужно делать? – с готовностью согласилась Наташа, заколачивая окурок в блюдце-пепельницу. Столько сигаретных бычков я никогда не видела даже у нее дома.

– Для начала одеть.

– Тебе и самой не мешало бы переодеться, – сказала она, когда мы вошли в спальню. – Надень что-нибудь другое, у тебя же кофта до сих пор сырая.

– Нет! Не надо! – бросила я, предупреждая ее попытку открыть шкаф. – Я не хочу ничего менять. Пусть все будет так!

В комнате было свежо и уже не так сильно воняло, но мне казалось, я все еще слышала запах мочи и чувствовала, как тошнота подступает к горлу.

– Лучше принеси ему что-нибудь, его вещи в детской на стуле.

Наташа послушно вышла, и я снова осталась наедине с Виталиком. Он лежал на кровати, поджав под себя ноги. Он не двигался, но я слышала его свистящее дыхание, а значит, он был жив. Я подошла к нему и посмотрела прямо в лицо. Я видела, как дрожат его ресницы, вздымаются ноздри. Мышцы лица были расслаблены, и если не знать, то его вполне можно было принять за нормального здорового человека. Но это только иллюзия…

– Это подойдет? – спросила Наташа, и ее голос звучал громче обычного. – Ой, я не разбудила его?

– Нет, думаю, он проспит до вечера.

Я взяла у нее из рук майку, и силой потянула Виталика на себя. Его крючковатые вялые пальцы выскальзывали у меня из рук, и тогда Наташа пришла мне на помощь, подхватив его со спины. Вместе мы натянули на него майку, свитер, а затем и брюки. Я застегивала ему ремень, когда Наташа подошла к пустой стене с яркими прямоугольными и квадратными пятнами на обоях.

– Почему ты сняла фотографии?

– Решила обновить.

– А мне те очень нравились, – протянула она, оборачиваясь ко мне. – Кажется, тут у тебя висела еще грамота какая-то или награда.

– Ее я давно выбросила. Это все ерунда.

– Ты же так ей гордилась, там, кажется, были золотые ножницы, да?

– Бриллиантовые! – выплюнула я, завязывая шарф.

– Ты зачем так сильно затянула?

Наташа расслабила захват. Лицо Виталика налилось краской, он сипел, жадно хватая ртом воздух. На мгновение мне показалось, что он даже открыл глаза, после чего повалился на кровать, и дыхание его снова стало ровным. Я с ужасом смотрела на него, понимая, что если бы Наташа меня не остановила, он был бы уже мертв…

День похорон

Белоснежное подвенечное платье, украшенное тонким кружевом. Корсет, расшитый стразами и жемчугом. На голове венок из полевых цветов выглядит, как настоящий. Именно так я представляла свою девочку в тот день, когда она будет покидать родительский дом. Я представляла себе этот день тонущим в счастье. Я слышала музыку, звон бокалов, смех. Но вместо этого Поля, наряженная в невесту, лежит в деревянном гробу, укрытая цветочным ковром. Она любила цветы. Я сидела возле нее, вцепившись руками в стенку гроба. Он был обит мягкой тканью, а по краю была пристрочена кружевная лента. В детстве у Полины была люлька, также обитая тканью изнутри и с кружевным ободком по краю. Ту кроватку ей шила я, эту для нее заказал Оскар. Он взял на себя все расходы, а я не смогла возразить. Всегда была против его участия в жизни Поли, а ведь он имел на это право.

Он стоял у стены напротив, так же как и я, неотрывно глядя на бледное личико нашей девочки. Когда Поля была маленькой, он часто сидел у ее кроватки, пока она спала. Он караулил ее сон и любовался ее красотой. Сейчас же мы были бы рады поднять шум, только бы она проснулась.

В квартиру снова кто-то вошел. Это были сокурсники Полины. Соня, Зарина и высокий светловолосый парень. Я никогда его прежде не видела, но уверена, что это был Паша. Он подошел к гробу последним и возложил к ногам моей девочки букет красных роз.

Какие у них были отношения? Может быть, это он ее обижал? Следователи спрашивали про синяки. Цветами не искупить вины! А может быть, он ее любил и ревновал? Она ведь выбрала другого…

Он отошел в сторону и быстро ретировался, едва в комнату вошел коренастый парень в потертых джинсах, кожаной куртке и кепке, скрывающей половину лица. Он не подошел ни ко мне, ни к Оскару, только к Полине. Прикоснулся рукой к ее ногам. В комнате стоял тяжелый запах, но теперь, казалось, я могу слышать только пряный аромат его духов. Он постоял с минуту, после чего, так и не подняв головы, сделал несколько шагов назад, присоединившись к Вике и другим ребятам со двора. Они перешептывались, косясь в мою сторону, хотя скорее всего говорили о Полине. Я опустила голову на стенку гроба, продолжая украдкой наблюдать за ними.

Всю свою жизнь Вика, что говорится, ходила по лезвию ножа. Путалась с сомнительными ребятами, гуляла по ночам. Наташка не раз жаловалась на нее, но при этом она жива. Да, сегодня она грустит и плачет, но это пройдет и забудется, и она снова начнет улыбаться и смеяться громко, как лошадь, запрокинув назад голову.

А эта девушка в длинной цыганской юбке. Сидит и жует жвачку. Она даже цветов не принесла – просто пришла и сразу же села рядом с Викой. Что для нее значила моя девочка? Они дружили? Общались? Или она пришла сюда просто за компанию?

– Насть, голова не кружится?

Меня постоянно кто-то о чем-то спрашивал. Все вокруг проявляли недюжую заботу. А где были они все, когда мне действительно нужна была помощь? Почему никто и никогда не пытался поддержать меня, когда я осталась одна с больным ребенком на руках? Все меня только осуждали. Не интересовала моя судьба и позже, когда я потеряла мать и от меня ушел муж. Я была пищей для сплетен, но не человеком, нуждающемся в заботе.

– Тебе нужно поесть, ты же сознание потеряешь! – кто-то теребил меня за плечо.

Я даже не обратила внимания и снова опустила голову на стенку гроба. От Полины всегда пахло цветами, но теперь я чувствовала только запах смерти и ужаса. Моей девочки больше нет. Ее друзья продолжали стоять у стенки и шушукаться между собой. Вика что-то шепнула парню в кепке, после чего он резко повернулся в мою сторону. Он быстро отвел взгляд, зато я уже не выпускала его из виду. Этим незнакомцем оказался Дима Калашов – парень, с которым якобы встречалась Поля.

Почему Полина выбрала его? Чем ее мог привлечь это бандит? Пришел проститься с ней и даже цветка не принес. Скотина. Наверняка это он ее обижал. А что, если это он? Он ведь мог! Он самый настоящий бандит. А ножницы? Почему они были в крови?

– Нет. Нет. Нет.

– Насть, не надо. Перестань!

Кто-то сел рядом и властно притянул меня к себе. Я опустила голову на подставленное плечо и громко разрыдалась.

Последнее, что я помнила перед тем, как картинка перед глазами поплыла и окончательно потухла, было появление четверых парней в комнате. Они дружно подхватили гроб с моей девочкой и легко понесли его к выходу. Я ковыляла за ними, хватаясь неслушающимися пальцами за обивку. Я причитала и выла, пока, наконец, не отключилась. Я потеряла сознание, и теперь Наташа через каждую минуту подносила мне к носу бутылек с нашатырным спиртом, от запаха которого у меня стучало в висках.

На улице было холодно и сыро. Провожающих людей было немного, и все они кутались в свои куртки и пальто. На меня тоже что-то набросили, но у меня внутри все уже давно умерло. Я не испытывала ничего, кроме ужаса и боли.

Полина, точно спящая красавица, лежала в деревянном гробу, перетянутом красной тканью. В морге уверяли, что я могу похоронить дочку в любой другой одежде, но мне хотелось увидеть ее в свадебном платье. Я всегда знала, что она будет красивой невестой, но даже в страшном сне не могла себе представить такого. Ее лицо выглядело умиротворенным, а руки, перевязанные белой лентой, были сложены на груди. Сегодня она покидала мой дом навсегда, а вокруг стояла гробовая тишина.

– Спасибо всем, кто пришел проститься с нашей девочкой. Полина была удивительным ребенком, – нарушил тишину поставленный голос Оскара.

У меня внутри все закипело. Я смотрела на него, не веря своим глазам. Его голос ни разу не дрогнул, и я не видела, чтобы слезы застилали ему глаза. Он стоял возле гроба своей старшей дочери с каменным выражением лица, и… произносил какую-то нелепую речь. Но все вокруг внимали каждому его слову. Сколько фальши и лицемерия. Несколько лет назад они все с удовольствием шушукались за нашими спинами, а теперь стоят здесь с такими скорбными лицами, словно это трагедия коснулась каждого из них лично. Стоят и слушают этого идиота, будто у него действительно есть право что-то говорить.

– Насть, присядь, ты же еле стоишь, – предложил кто-то, подставив сзади табуретку.

Я села и чья-то рука властно легла мне на плечо, помогая удерживать равновесие. Перед глазами все начало ходить ходуном, пока я, наконец, не смогла сфокусироваться на сокурсниках Полины. Они стояли в сторонке и о чем-то шептались.

Я посмотрела на безмятежное лицо дочери. Прикоснулась губами к ее холодной каменной щеке. И все внутри сжалось от боли. Мне так много хотелось ей сказать, но слова комом стояли в горле. В эту минуту я, как никогда прежде, осознала весь ужас происходящего – Поли больше нет.

Полгода спустя

Я навещала его раз в две недели. Врачи не рекомендовали посещать чаще, потому как после каждого визита он становился возбудимым. В прошлый раз он на меня рычал, тыкал пальцем, а потом, самодовольно улыбнувшись, протянул: «Я-я-я». Это было то немногое, что он сказал за все время, что находится здесь, но лучше бы он и вовсе молчал. Теперь, каждый раз закрывая глаза, я вижу его лицо и слышу это противное «я-я-я». Даже сегодня, когда его лечащий врач снова завела разговор об альтернативном лечении, мне потребовалось какое-то время, чтобы услышать и понять ее. Она застала меня в дверях его палаты и решила, что я уже виделась с ним. Я утвердительно кивнула головой, хотя подошла только минуту назад. Мне больше не хотелось его ни видеть, ни слышать, но я продолжала зачем-то сюда приходить.

– У нас уже есть немало положительных примеров, – говорила она, размахивая у меня перед глазами пестрой брошюрой.

Они не первый раз предлагают мне согласиться на эту альтернативную программу, но я этого так и не сделала. Сначала мне казалось, что я поступаю так ради него, защищаю от врачей и их экспериментов, но теперь мне уже не хотелось давать ему даже толику надежды на улучшение. Его социальные навыки уже давно уступили место первобытным инстинктам: он чаще лаял и выл, чем пытался что-то объяснить словами. То противное «я-я-я» не в счет. За эти полгода он сделал, казалось, необратимый скачок назад, и мне не хотелось ничего менять. Не теперь…

– Вам действительно нечего бояться. Это поможет снять мышечный тонус, мы сможем…

– Простите, но мне это не интересно. Пусть все останется так, как есть.

– Но…

– У меня нет денег на это лечение.

– Мы можем помочь получить вам квоту, – с жаром откликнулась врач. После чего, пошарив глазами по коридору, окрикнула пожилую женщину с опущенной головой, семенившую к выходу. – Валентина Семеновна, добрый день, можно вас на минутку?

Женщина обернулась, и я почувствовала, как по спине побежал холодок. Ее лицо и прежде было морщинистым, но за эти двадцать с лишним лет их, безусловно, стало больше. Когда мы виделись с ней в последний раз, ее роскошные черные волосы, как и всегда, были зачесаны в шишку – сегодня она уже носила короткую стрижку, и голова ее была полностью седая. Однако, несмотря на все эти метаморфозы, в этой пожилой женщине я легко узнала своего куратора в техникуме. Ей было сложнее…

– Добрый день, Алиюша. У нас все хорошо: препарат, который вы ему назначили на прошлой неделе, нам подошел. Он стал лучше спать. А последний курс массажа просто спасение.

– Спасибо, – перебила ее врач, похлопав по руке. – Я рада, что все хорошо. Вот как раз по этому поводу и хотела вас попросить поговорить с этой женщиной. У нее тоже сын у нас лежит, но она сомневается насчет этой программы.

– Это вы зря. Да, это недешево, но вы же знаете – здесь главное не деньги. Я не знаю, какой у вас диагноз, но у моего Артема спастическая диплегия – последние годы он у меня почти не вставал. Тяжело было, но сейчас уже начал потихоньку подниматься. Ноги, конечно, не выпрямляются, но…

– Вы меня не узнаете? – не выдержала я.

– Простите.

– Настя Сазонова, курс кройки и шитья 93 года.

– Так вы знакомы! – радостно воскликнула врач, которой, вероятно, было, чем заняться, нежели становиться третьей лишней в этом неклеющимся разговоре. – Не буду вам мешать. Если передумаете, дайте мне знать, и мы поможем получить квоту.

Валентина Семеновна смотрела на меня, и я видела, как улыбка заиграла в уголках рта. Ее глаза засияли, и я почувствовала, как у меня внутри все сжалось от боли и тоски. Она всегда хорошо ко мне относилась, поддерживала и помогала в учебе, не осталась равнодушной и после, когда я решила бросить техникум. Она переживала за меня, не как куратор, а как родной и близкий человек.

– Конечно, я тебя помню, моя дорогая, – ответила она, обнимая меня. – Не плачь, ты чего? Такая уже взрослая дама, а ревешь как ребенок.

Я и не заметила, как слезы хлынули из глаз, и теперь я уже громко всхлипывала, уткнувшись ей в свитер. Шерсть неприятно колола лицо, а приторно сладкий аромат духов кружил голову, но я продолжала жаться к ней, как к родной маме.

– Мне тоже было страшно, но это лечение помогло моему мальчику. Последние годы ему было худо, а сейчас, ты бы видела, как он сам держит ложку, как смело опускает ноги с кровати. Я боялась, что уже никогда этого не увижу.

Валентина Семеновна неправильно поняла причину моих переживаний, а мне не хотелось убеждать ее в обратном. Наконец, выпрямившись, я вытерла слезы салфеткой, что нашла в кармане брюк, а перед глазами стоял день нашей последней встречи. Я не ожидала ее увидеть тогда, на пороге своей квартиры, но она пришла, чтобы убедить меня вернуться. Я не ожидала увидеть ее здесь, но судьба снова столкнула нас лбами.

– Ну расскажи хоть, как у тебя дела? Чем занимаешься? Ты как ушла тогда, так никто про тебя ничего и не рассказывал. Девочки-то с потока потом не раз забегали, а Салтанат так и вовсе осталась. Она у нас сейчас большая шишка – заместитель ректора, – затараторила Валентина Семеновна, когда мы сели на скамейку. – Ну ладно, бог с ней. Ты о себе расскажи, как твой сын? Давно вы здесь?

– Полгода.

– А раньше где лежали? Мы за тридцать пять лет где только не были – я уже все центры не только города, но и страны, наверное, знаю. Раньше я с ним и за границу летала, все пыталась вылечить, подвергая сомнению диагнозы наших врачей. Но все это было ненужным. Жаль, поняла я это не сразу. У каждого свой путь, своя карма. Я верю в карму, сейчас особенно. Мне уже семьдесят и хочется думать, что я в этом хоть что-то понимаю.

– Карма? – спросила я.

– У всех свой путь, дорогая. Мы не можем видеть всей картины, только богу понятно, что и зачем происходит в этой жизни. Это его промысел. Я это не сразу поняла, оттого и сама мучилась, и Артемку изводила. Почти десять лет я сражалась против всех, пытаясь кому-то что-то доказать, а чего добилась? Ничего! Муж ушел, он просто не выдержал; дети, у меня же еще две старшие дочки, тоже по наклонной пошли. Старшую чуть из школы не выгнали. Зато сейчас они у меня красавицы, Сара, это моя средняя, на прошлой неделе подарила мне внука. У меня уже два внука и три внучки, представляешь?

В последний раз, когда мы виделись, она уверяла меня в том, что из моего сына может получиться гений нашего времени. Что когда-нибудь я буду им гордиться. Долгие годы только эти слова и согревали меня в холодные и враждебные дни. Но сегодня они издевкой звучали в ушах.

– Вы меня обманули, – выдавила я, тяжело моргая. – Вы говорили, что мой сын сможет стать выдающимся человеком, что у нас все получится…

– Я хотела поддержать, но ты меня даже не слушала. Я тогда смотрела на тебя и вспоминала себя, когда мне врачи в первый раз дали свое заключение. Оно звучало, как приговор, с которым я не могла смириться. И ты была такой. Что еще я могла тебе сказать?

– Правду. Я все испортила. Я не понимала, что я делаю…

– И что бы это изменило?

– Все. Если бы можно было вернуть время назад.

– Задним умом мы все сильны. Не мучай себя. Ты слушала свое сердце, а это главное.

– Оно меня подвело. Оно всех нас подвело.

Как я могла так ошибаться? Я ведь старалась быть хорошей матерью. Я делала все, чтобы у него был шанс на нормальную жизнь.

– Я отдала его учиться в обычную школу. Ему там не нравилось. Его били, обижали, а я гордилась им. Я хотела, чтобы он был нормальным, таким как все…

– Боже мой, бедный мальчик. Но зачем ты так?

Воспоминания тех лет заставили меня снова ощутить горечь и обиду за косые взгляды и насмешки, за укоры и непонимание окружающих.

«… я не могу рисковать ради того, чтобы ваш особенный ребенок получал то, что ему не нужно» – раздался в ушах голос директрисы. Меня словно ударило током, и сердце пустилось в галоп. Дыхание стало частым, словно мне не хватало воздуха.

Она не хотела рисковать, а я рискнула. Я рискнула самым дорогим. Почему я не послушала ее? Ведь ему там было плохо. Ему не нравилось в этой школе, ему было тяжело. Что и кому я хотела доказать? Роме? Его матери? Никто из них ни разу даже не позвонил и не попытался узнать, как мы живем. Так для чего я все это делала?

– Я думала, так будет лучше, – промямлила я, глядя перед собой. Мой голос звучал тихо и сдавленно. – Мне казалось, что я делаю это ради него… Я не водила его в реабилитационные центры: ему там делали больно… я хотела его защитить. Он рос дома… Он всегда был дома…

– Боже, но почему? Какой у него диагноз?

– Это уже не важно… я была несправедлива к нему… я всегда давала ему то, что ему было не нужно…

– Ты давала ему любовь и заботу, а это главное. Ты же знаешь – эти дети такие восприимчивые ко всему. Мой Артемка очень ласковый вырос. Он до сих пор, как ребенок, радуется новой игрушке, цветочку, конфетке.

– Мы ругались… я кричала на него… он убегал из дома… его били, унижали. Я его била. Он ненавидит меня.

– Полно, Настя. Ты его мама, и он любит тебя. Все мы совершаем ошибки. Не вини себя, ты была молода, несдержанна. Ты боролась, а нужно было просто принять и поддержать, но это понимание приходит с годами. На все воля Божья. Главное, он жив, и вы вместе.

– Да, он жив, а вот моей девочки больше нет! – простонала я.

Валентина Семеновна прикрыла рот ладошкой, выпучив в ужасе глаза. Она крепко обняла меня, и от резкого аромата духов у меня снова застучало в висках.

– Прости, дорогая, я ведь не знала. Прости. Мне очень жаль, – шептала она, гладя меня по спине.

Валентина Семеновна, возможно, продолжила бы говорить со мной о вере в Бога, о его планах и карме, которую мы всю жизнь носим на своих плечах, но трель ее мобильного телефона сообщила – за ней приехала дочь. Она горько улыбнулась мне и, крепко обняв, засеменила по коридору. Я проводила ее взглядом, чувствуя дикую усталость во всем теле. Подойдя к двери палаты сына, я снова заглянула в окошко. Он спал. Его руки безвольно лежали поверх одеяла, и я видела, как подрагивает указательный палец. Тяжело вздохнув и смахнув кулаком слезы, я побрела к выходу. Но прежде, чем покинуть заведение, нашла лечащего врача и подписала все необходимые бумаги, дав согласие на альтернативное лечение сына.

***

Поначалу каждый телефонный звонок, разрезавший тишину моего существования, вызывал дрожь и волнение. Мое сердце на миг замирало, а потом бешено колотилось в груди. У меня перехватывало дыхание, и трясущимися руками я доставала из кармана халата телефон, чтобы ответить: «Нет, вы ошиблись номером», «Спасибо, но мне ничего не нужно», «Я больше не принимаю заказов, я больше не крою, не шью».

Я ждала, что в один из дней мне позвонят сообщить, что виновный пойман. Им оказался Костя, Дима, Паша, Петя… Но они молчали, и надежда, что этот кто-то неизвестный существует, все больше теряла смысл. Я знала, кто виновен. Знала и молчала.

Однако, этот телефонный звонок прозвучал для меня как-то буднично и даже надоедливо. Я не спешила отвечать: трубка осталась лежать на кухне, но я все же успела дойти. Оперевшись на стол, я тяжело выдохнула, чувствуя новый приступ тахикардии. И прежде, чем телефон повторил противную трель, нажала на кнопку и поднесла трубку к уху.

– Добрый вечер, могу я услышать Анастасию Сазонову?

– Слушаю!

– Это Раушан Идрисова, помощник следователя.

У меня перехватило дыхание. Я медленно села на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Вы меня слышите?

– Да, вы его нашли?

– Можно к вам зайти, я стою у вашего подъезда?

– Да. Конечно, да, – выдохнула я, и в трубке раздались короткие гудки.

Она постучала во входную дверь до того, как я успела до нее доползти. Ноги мои стали ватными, и я еле их передвигала. Сказывались и лишние килограммы. За последние полгода к уже имевшемуся перевесу прибавилось еще не меньше двадцати килограмм.

Два последних шага дались мне особенно трудно, и, лязгая замками, я уже дышала, как загнанная лошадь.

– Добрый вечер, – протянула она, закрывая за собой дверь, а заодно выгадывая время, чтобы принять метаморфозу моего тела.

– Добрый, – выдохнула я, прислонившись к стене. – Проходите.

– Нет, я ненадолго.

– Вы наконец, что-то узнали? Нашли его?

– Увы, мне нечем вас порадовать. У нас было несколько зацепок, мы их честно отработали, но результатов это не дало. У всех есть нерушимые алиби и многочисленные свидетели. Мы опасались, что это какой-то серийник, но ваша девочка была единственной, кого убили таким образом. Мне очень жаль.

За эти месяцы я видела их у нас во дворе лишь пару раз: они собирали показания соседей, разговаривали с детьми. Но я точно знала, что они ни разу даже не попытались поговорить с Виталиком.

У нас было несколько зацепок, и мы их честно отработали…

– Что это за зацепки такие, если они ничего не дали? Если они не помогли найти виновного?

– Это уже не важно, у каждого из них есть алиби. Я же сказала вам.

– Зачем пришли? Сообщить мне это?

– Не совсем. Я тоже мать, и мне вас жаль. Я не должна была сюда приходить и говорить вам все это, но я понимаю, как вам больно. Вы ждете ответов, но я боюсь, мы не сможем вам их дать. Скорее всего, это дело так и останется нераскрытым, такое, увы, случается.

– Понятно. Спасибо, что потрудились прийти и сообщить мне об этом лично.

– Это еще не все. Я не могу вам вернуть дневник Полины, он фигурирует в материалах дела, но я сделала для вас его копию. Я понимаю, что это не одно и тоже…

Она продолжала что-то говорить, а я уже не могла оторвать глаз от белой папки, что она держала в руках. Когда она вошла, я ее даже не заметила. Все мое внимание было превращено в слух, зато теперь я уже ничего не слышала.

– Спасибо, – сказала я, отдавая руки.

– Мне действительно очень жаль, – ответила она, протягивая мне папку.

Когда я смогла оторвать глаза от первой страницы, исписанной рукой моей девочки, и посмотреть по сторонам, в дверях уже никого не было. Я снова осталась одна.

Полина Адашева.

Запись из дневника.

Он меня ударил. Нет, правильнее будет сказать, избил. У меня болит все тело. Сегодня я ночевала у Вики. Я не смогла прийти в таком виде домой. Как бы я объяснила маме ссадины и синяки по всему телу. Я не смогла бы это замазать ни одним кремом. Не уверена, что мне это удалось и теперь. Мама долго на меня смотрела, но так ничего и не сказала. Иногда мне кажется, что она все давно знает, но молчит. Ждет, чтобы я первой во всем созналась, но мне страшно. Я не знаю, как такое вообще можно кому-то рассказать. Вика не в счет. В такие минуты мне, как никогда, хочется, чтобы брат был нормальным здоровым парнем. Чтобы он мог дать им всем отпор, но он сам нуждается в защите…

Вчера я проревела всю ночь от боли, против которой нет лекарств. Он мне врал. Если бы я сама не увидела его с этой крысой в кафе, ни за что бы не поверила. Я бы, как и всегда, стала его выгораживать и придумывать кучу оправданий, но я видела. Я сама все видела…

Мы с друзьями со двора решили сходить в кино. Димы с нами не было, он мне не звонил целый день. А учитывая, как он вел себя накануне вечером, я тоже не хотела с ним разговаривать. Я делала вид, что обиделась, хотя уже давно простила ему и пощечину, и то, как он был груб со мной, занимаясь любовью. Мне хотелось получить от него внимания и заботы: обычно все так и происходило, если я дулась. Но в этот раз он обо мне и не думал: он был слишком занят, тиская какую-то грудастую дуру на балкончике в холле кинотеатра. Она громко смеялась и визжала. Их сложно было не заметить.

– И ты это так оставишь? – спросила меня Вика, хватая за руку.

Мне хотелось поскорее оттуда убраться, зарыться дома в подушку и плакать. Я не хотела выяснять с ним отношения, но друзья в один голос стали требовать крови. Они все недолюбливали или боялись Диму – никто из них никогда бы не посмел с ним ругаться, но я другое дело. Даже Вика была с ними заодно.

– Хватит притворяться дурой! Сколько можно позволять ему издеваться над собой! Иди и порви с ним! Пошли его ко всем чертям! На кой хрен он тебе сдался! И ничего не бойся, мы с тобой!

– Да, мы с тобой! – в один голос отозвались все, подбадривая меня хлопками по спине.

И я согласилась. Мне было страшно. Я несколько раз оборачивалась назад в надежде, что друзья про меня уже забыли, и я смогу улизнуть, но они не сводили с меня глаз и держали за меня кулаки.

– Привет. Я весь день ждала твоего звонка, – начала я. У меня тряслись коленки и щипали глаза, но я не мигая смотрела на него, стараясь не замечать его вульгарно одетой подруги.

– А ты чего это тут? Следишь за мной что ли? – спросил Дима, подмигивая своей спутнице.

– Не слежу, просто в кино пришла с друзьями.

– Ну так и иди, куда шла, не видишь, что я сейчас занят, – он ущипнул девицу за попу, и она радостно взвизгнула.

Мне было противно на них смотреть, а еще противнее то, что я послушала ребят и поднялась на балкон. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Нужно было развернуться и уйти, но я почувствовала, как предательская слеза скатилась по щеке, как бешено заколотилось в груди сердце. Никогда еще мне не было так больно, как в этот момент.

– Я не хочу тебя больше видеть! Не звони мне, понял?!

У меня перед глазами все плыло. Я не стала дожидаться ответа. Я убежала.

Друзья пытались меня остановить, уговорить пойти на киносеанс, но я отказалась. Я вообще ничего им не сказала, просто мычала и качала головой, распихивая их в разные стороны.

Мне нужно было на улицу, нужно было побыть одной. Я слышала, что Вика пошла за мной. Она несколько раз кричала мое имя, но я спряталась за столбом, прикрывая рот рукой, чтобы никто не слышал моей боли, чтобы никто не видел моих слез.

Я не знаю, как ему всегда удается меня находить. Но он это сделал снова. Я не видела его машины, он появился из ниоткуда и, резко ударив по тормозам, остановился в нескольких шагах от меня. Он остановился, а ведь мог и сбить. Он велел мне сесть в машину. Это была не просьба, это был приказ. Я подчинилась. Я села рядом с ним на переднее сидение, и машина с ревом дернулась вперед. Он ловко вилял по дороге, не говоря ни слова и даже не взглянув в мою сторону. Мои глаза уже давно высохли, но я боялась на него смотреть. Мне не хотелось больше плакать. Я устала быть слабой. Я выпрямилась на кресле, мысленно настраиваясь на разговор. Как никогда раньше я была тверда в своем намерении положить конец всему. Вика права, это нездоровые отношения, и так больше продолжаться не может. Я боялась начать первой, я ждала его ход. И он его сделал.

Он свернул с дороги, и мы оказались в какой-то роще. Я стала озираться по сторонам, чувствуя, как от страха вспотели ладошки. Я не успела ничего сказать или сделать, как он резко схватил меня за хвост и оттянул голову назад с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я хотела закричать, позвать на помощь, но он предупредил меня, закрыв рукой рот. Я испуганно крутила глазами, не понимая, что происходит и чего мне ждать. Сесть к нему в машину было ошибкой. Его глаза, как два раскаленных угля, смотрели мне прямо в душу.

– Что это было? – прошипел он, нависая у меня над ухом.

Я могла только хлопать глазами и мычать. Его рука продолжала сжимать мне рот, затрудняя дыхание.

– Я тебя спрашиваю, что это было?

Его рука еще сильнее оттянула волосы. Но не успела я взвыть от боли, как у меня в ушах зазвенело, и я ощутила адский жар на щеке. Он меня ударил.

Я дернула за ручку дверцы, пытаясь высвободиться, но он продолжал тянуть меня за хвост.

– Если ты еще раз тронешь меня хоть пальцем, я закричу! Я не буду молчать, с меня хватит! Помо…

Зов о помощи застрял у меня в горле, потому что он ударил меня снова и снова. Я пыталась уворачиваться от его кулаков, но он сильнее меня. Он смотрел на меня с такой ненавистью и злобой, а я не понимала, чем заслужила все это. Мне хотелось открыть дверь и бежать. Бежать от него подальше и кричать о помощи, но я боялась. Я не смогу от него далеко убежать, и тогда он уже точно не сможет остановиться.

Дима давно уже вышел на улицу и расхаживал взад и вперед перед машиной. Он хватался за волосы руками и тянул их в разные стороны, но к себе он был более благосклонен. Едва ли он вырвал хотя бы волосок. Наверное, он запаниковал. Испугался того, что сделал. Я не видела себя, но судя по тому, как опухли губы и по кровавым подтекам на руках, сегодня он превзошел самого себя.

Я хотела все рассказать маме, папе, всем вокруг, но мне было стыдно. Я сидела в машине и боялась пошевелиться, боялась пикнуть. Он вернулся и, громко хлопнув дверцей, сел рядом. Он смотрел на меня с такой жалостью и болью, что мне стало еще хуже. Я обняла себя руками и молча зажмурилась.

– Тебе больно? – спросил он, прикасаясь рукой к моей щеке.

Я дернулась. У меня в голове не укладывалось, как можно спрашивать такое, после того, что он устроил. После всех моих криков и стонов.

– Сильно болит? – не унимался он, проявляя заботу.

– Пройдет, – процедила я.

– Правильно. Все пройдет. Завтра уже будет все хорошо.

– Наверное.

– Ну что, тебя отвезти домой?

– Ты думаешь, я могу в таком виде там появиться?

– Да, ты права, сегодня лучше у Вики посиди, – с улыбкой заметил он, выруливая на дорогу.

– Ты не боишься, что я всем все расскажу? – спросила я, стараясь почувствовать себя более уверенно.

Вокруг было много машин, а значит я смогу привлечь к себе внимание. Смогу даже выпрыгнуть из этого чертового автомобиля. От этой мысли мои ладошки вспотели, а ноги стали ватными. Мне было страшно.

– О чем расскажешь? О том, как бегаешь за мной? Как проходу мне не даешь, следишь? Не глупи!

Диме было весело. От его сострадания и угрызений совести не осталось и следа. Виноватым он себя не считал, во всяком случае, я этого не чувствовала.

– Я думаю, нам лучше расстаться.

Он резко ударил по тормозам. Машина, следовавшая за нами, едва успела увернуться и, проезжая мимо, водитель громко посигналили и выругался в окно. Но Дима не обратил на него внимания. Он неотрывно смотрел перед собой, и я видела, как напряглись его руки, как вздулись вены на шее. Он резко повернулся ко мне – от неожиданности я вздрогнула и интуитивно подалась назад, ожидая, что сейчас он снова на меня наброситься с кулаками.

– Диму Калашова никто и никогда не бросает, усекла? – прошипел он. – Чтобы я этого большего не слышал, иначе ты об этом пожалеешь.

Я нащупала рукой ручку двери и слегка потянула за нее.

– Даже если сейчас ты выбежишь из машины, тебя это не спасет. Я знаю, где тебя достать! Ты моя и будешь моей до тех пор, пока я так хочу, поняла?

Он прав. Он знает, где меня найти. Он все про меня знает. Про меня и про мою семью. Он знает, что у меня никого нет. Меня некому защитить.

Я кивнула головой, не желая с ним даже говорить.

– Я не слышал твоего ответа, ты меня плохо поняла?

– Хорошо.

– Что хорошо?

– Я тебя поняла.

Он высадил меня у подъезда и тут же уехал. Вика права – Дима не просто тиран и деспот, он – псих. И он опасен. Сегодня он меня избил, а завтра может и убить. Мне страшно…

***

Я сама не поняла, как оказалась на полу. Страница за страницей я продиралась через тайную жизнь дочери, удивляясь тому, как я могла быть такой слепой. Как я могла ничего не замечать? Ни перепадов настроения, ни синяков, ни долгих прогулок с Викой и бессмысленных ночевок у нее дома? Почему я закрывала на все это глаза? Только потому, что я так сильно ей доверяла? Но она же ребенок!

Ее первый любовный опыт… как я могла не заметить, что она стала женщиной? Как? А почему она предпочла это скрыть? Ей было стыдно. Неужели я была такой плохой матерью? Неужели она действительно меня боялась?

– Почему? Почему доченька? – завыла я, пряча лицо в страницах. Они пахли краской, а мне так хотелось снова ощутить запах моей девочки.

Я стучала кулаком по полу, сотрясаясь от боли и ужаса. Мою девочку били, обижали, унижали, насиловали… Эта сволочь обесчестил ее. Надругался над ее девичьими мечтами. Конечно, ей было стыдно. Ей было больно. При живых родителях она самостоятельно познавала жизнь, без страховки и поддержки, без всякой защиты. А я и не догадывалась! Я не замечала! Я о таком и не думала… О чем я только думала?

В те моменты, когда я читала об Оскаре, меня охватывала злость, и я еле сдерживалась. Хотелось взять трубку и снова позвонить, чтобы выпустить пар. Смерть родной дочери стала для него очередным трамплином к славе. Он наперебой раздавал интервью, участвовал в разных ток-шоу. Он блестяще изображал безутешного родителя. Так, что его заметили и даже предложили очередную роль в кино. Вот что для него значила моя девочка. А она им восхищалась, она его любила, она ему доверяла. Она пришла к нему, но не ко мне…

Я перелистнула страницу с ужасом понимая, что передо мной последняя запись Полины. Последняя глава ее жизни, пронизанная болью и слезами. В груди закололо и стало трудно дышать. Каждое слово этой короткой записи впечатывалось в мой мозг, пульсировало в ушах…

– Даже с того света ты смогла защитить своего брата, а ведь я точно знаю, что это он. Я это чувствую, – завыла я, нанося удары рукой себе по животу. – Почему я была так слепа? Как могла так подвести вас? Я ведь хотела как лучше…

Я осеклась. Закрыла рот рукой, беспомощно мотая головой из стороны в сторону.

– Лучше для кого? Для меня? Это все моя вина. Моя! Я не была вам хорошей матерью… Не была… Я вас подвела…

Примечания

1

«Весенняя гроза» Ф. И. Тютчев

2

«Две девицы на мели» – американский ситком, созданный Майклом Патриком Кингом и Уитни Каммингс для Warner Bros.

Content

Бремя любви
Марго Эрванд

Закат. Время 19:30

Закат. Время 19:45

Сумерки 20:20

Вечер. Время 20:40

Вечер. Время 21:20

Вечер. Время 22:00

Вечер. Время 22:40

Вечер. Время 23:30

Полночь

Ночь. Время 00:20

Ночь. Время 00:35

Ночь. Время 00:50

Ночь. Время 01:10

Ночь. Время 01:25

Ночь. Время 02:00

Ночь. Время 02:50

Ночь. Время 03:30

Утро. Время 04:00

Утро. Время: 04:20

Утро. Время: 04:35

Утро. Время 04:50

Утро. Время 05:20

Утро. Время: 05:50

Утро. Время: 06:10

Рассвет. Время: 06:45

День похорон

Полгода спустя

Примечания