Вера Викторовна Камша

Дети Времени всемогущего

Сборник

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Камша В.В., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Стурнийские мозаики

Цикл повестей

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла.

Эдуард Багрицкий

Невероятно до смешного:

был целый мир – и нет его…

Георгий Иванов

Автор благодарит за оказанную помощь ведущего научного сотрудника Отдела истории античной культуры ИИМК РАН, доктора исторических наук Игоря Юрьевича Шауба[1].

Боги смотрят

Часть первая

Эпокари́я

7711 год от знамения Стурнийского

I

Мозаичник был худ, как жердь, а двое из троих его приятелей – полнотелы и румяны. От возбужденья и избытка вина. Напряженье третьего – гнедого кентавра – угадывалось по тому, как красновато отблёскивала в чуть раскосых человеческих глазах недобрая лошадиная звезда. Кентавра Асóн знал, хоть и не слишком близко, его сотрапезников видел первый раз в жизни и, очень на то походило, последний.

– Я не пью перед боем. – Асон решительно прикрыл ладонью достойный Царя Эпокарийского кубок. – И вам не советую. Может, сперва вы и станете храбрыми, но потом вы станете мёртвыми.

Сонэрг с силой стукнул кованым копытом о мрамор и засмеялся, вернее, заржал. Мозаичник торопливо выпил, сосед Асона справа, кажется, храмовый каллиграф, махнул красивой длиннопалой рукой.

– Осторожность нас спасёт, если мы удерём, а удирать некуда. То есть нам некуда… Вот слюдяниц и голубей я выпустил…

– Ты выпустил слюдяниц?! – Разом подобравшийся кентавр принялся разглядывать пол. – Куда?

– В водосборник, – успокоил каллиграф. – Может, выплывут.

– Или вылезут в Нижних храмах, – осклабился Сонэ́рг, – и поприветствуют иклутских ублюдков. У них это выйдет лучше, чем у вас.

– Я выпью и что-нибудь напишу, – вдруг заявил третий, до того сосредоточенно таращившийся на сваленное в углу оружие. Оно тоже было бы достойно Царя, будь Царь достоин его. – Вот напишу, и всё! Напоследок… От души и для души. Раз в жизни можно, а, «звёздный»?! И к горгонам форму! Судить будут не жрецы, а боги. Им вряд ли важны размер и рифмы.

– Богам ничто не важно, – фыркнул кентавр, и Асон вспомнил, как давным-давно выпытывал у старины Сонэрга, на кого ставить. Тот подсказывал с такой же брюзгливой миной. Разумеется, если не дрался сам.

– Богам ничто не важно, – назойливо повторил гнедой. – Иначе б они кого-нибудь уже испепелили. Не вас, так иклутов, будь они прокляты, но боги, будь они прокляты тысячу раз, только смотрят!

– Сонэрг, – не очень уверенно попросил каллиграф, – не кощунствуй.

В ответ кентавр хрюкнул и выплеснул в свою кашу едва ли не бочонок красного, даже не подумав смешать его с водой. Случайные сотрапезники, бронзовые и мраморные изваяния, накрытый прямо в недостроенном храме стол – все это казалось бредом, но бредом последние годы было все, от взбесившихся людей до бросившего скипетр Ниалка. Сорок с лишним лет бреда – это слишком, но конец был очевиден и близок. Его оттягивали не из страха и даже не из ненависти к взбунтовавшейся глине, а по привычке. Драться до последней возможности, не складывать оружие, а упав, подниматься. Этому «звёздных» учили всю жизнь, это и было их жизнью, которая принадлежала Небу и Царю, только Небеса молчали, а Ниалка вспоминать не хотелось. Царь своё получил, и в этом не было ни радости, ни горя, разве что извращённая справедливость. Отрёкшийся владыка умер, и умер страшно. Некогда светлое царство, от которого он отрёкся в надежде сохранить – нет, не жизнь, тогда ей ничего не грозило – покой, ещё билось в агонии.

– Ну и зачем я тебя привёл? – Повеселевший Сонэрг отпихнул свой котёл и опустил на плечо Асона покрытую почётными татуировками ручищу. Человек рухнул бы на пол со сломанной ключицей, титан лишь поморщился:

– Откуда мне знать? Может, память?

– Может. – Второй ручищей кентавр подгрёб к себе мозаичника. – Помнишь, как я уделал белоногого?

– Это ведь был твой первый венок? – переспросил мозаичник. – Я тогда здорово просадился…

– Не ты один! Давай ключ – выйду. Храм всё-таки…

– Зачем? – не понял каллиграф. – Всё равно завтра эти…

– Вот потому и выйду. Не хватало, чтобы тут скотство нашли!

– А… Всё равно скажут…

– Скажут – да. – Сонэрг зло сощурился. Именно с таким взглядом он выходил на ристалище. – Только это будет враньём! Я согласен на любое враньё, но не на правду, которая понравится иклутам. Они вас ненавидят, но вы для них все ещё боги. Извольте таковыми и сдохнуть!

* * *

– Пора, друзья. – Идáкл оглядел смотревших на него воинов и твёрдо повторил: – Пора. Хватит тянуть. Весной на месте их проклятых лабиринтов должны зазеленеть оливковые рощи. Земля и воды должны давать, а не брать!

– Зачем торопиться? – Невкр, сводный брат вождя, обезоруживающе улыбнулся и подул на горячую, только с огня, лепёшку. – Каждый лишний день – подкрепление для нас и отчаянье для них. Оливы смертны, но живут долго, что для них одна весна? Она ничто даже для нас, а мы свои годы в отличие от белобрысых считаем. Глупо позволять им забирать нас с собой.

– Ты ешь давай! – засмеялся вождь. Сегодня он ужинал у костров лекавионской фаланги. Значит, завтра лекавионцам выпадет самое трудное и самое почётное.

– Я ем. – Стратеги Идакла от простых воинов отличались лишь двойными плащами – алыми, скрывающими кровь, днём, белыми, указывающими путь, ночью. – Только у скольких из сидящих возле этого костра есть сыновья?

– Хорошо, если у трети, – негромко предположил Идакл. – Свобода – бог молодых, но ждать опасней, чем драться. Мы загнали титанов в нору и раздавили их гордость, но они могут опомниться. Или сойти с ума. И то и другое нам обойдётся дороже штурма, ведь Линдеи даже не крепость. И не забывай: войску нужно есть, и есть хорошо. Земледельцы и пастухи и так отдают нам больше, чем могут, мы не вправе объедать их ещё год. Война – это вытоптанные поля, необработанные сады, нерождённые дети… Сорок лет… Я старше большинства из вас, но и я не помню мира. Пора положить этому конец. Копейщик, с кем ты согласен? Со мной или с моим братом?

От неожиданности Тимéзий вздрогнул. Он сражался с белобрысыми восьмой год и в свои двадцать пять по праву считался ветераном, но «говорить» с титанами было проще, чем отвечать вождю. Горло отчего-то перехватило, и этим воспользовался паршивец Клиóнт.

– У меня нет жены! – выпалил он и отчаянно покраснел. – Но у меня шестеро братьев. Младших… Если меня убьют, они останутся, и они… будут счастливы!

– И они, – очень серьёзно подтвердил Идакл, – и тысячи, десятки тысяч других. Те, кто завтра умрёт, умрут за них. И станут бессмертными. Память живущих и есть наш элизий! Иного вечного блаженства мы не ищем, да его и нет!

Я не раз говорил, что Линдеи должны быть разрушены, а Стýрнон – сожжён. Мы для них ничтожные «иклýты», они для нас – мертвецы. Я говорил это, когда нас били, я говорил это, когда мы в первый раз устояли, я говорил это вчера у костров ионнейцев. Сейчас я говорю это вам. Впереди – победа. Окончательная. Истинная. Победив, мы, дети Времени, братья Свободы, мужья Гордости, создадим своё царство, царство людей, в котором все будет зависеть от нас: ведь наши боги всегда с нами. Их не нужно отливать в бронзе и переводить на них мрамор. Плодоносящая олива – вот наш бог. Память, которую мы передадим сыновьям, – вот наш бог. Свобода и гордость, дети и любимые – вот наши боги. Мы не строим им капищ, мы носим их в сердцах.

Мы – пчёлы Времени Всемогущего, нам отпущен малый срок, но падающие звёзды, сгорая, вершат судьбы мира и указывают путь. Пусть каждый из нас не так уж и силён, но кто одолеет Рой? Мы собираем мёд для своих детей, и отжившим своё титанам не встать на нашем пути. Готовьтесь к штурму, друзья. Первыми заговорят тараны кентавров, вторыми – ваши копья и пращи. Постарайтесь как следует выспаться и не забывайте: наша сила в плече товарища. Держите строй. Не отрывайтесь друг от друга, не торопитесь, не опускайте щитов… Воин, а ведь я вспомнил твоё имя. Ты – Тимезий, один из уцелевших у Ионнейского брода. Ты ещё добыл у титана копьё, оно с тобой?

– Я переделал его под свою руку…

– Он его не только переделал. – Полусотник Арминакт гордился успехами подчинённых сильней, нежели собственными. – Наш Тимезий объяснил троим белобрысым, что их Время пришло.

Вождь удовлетворённо кивнул, Невкр вновь светло улыбнулся: на счету брата вождя было не меньше дюжины титанов, а Идакл, пока стратеги не запретили ему видеть бой иначе, чем со спины коняги, прикончил десятка два. Что в сравнении с этим трое ополченцев, пусть и выше тебя на две головы?

– Я ещё не встречался с мечеглазами, – честно признал Тимезий.

– И ещё ты не ответил на мой вопрос. – Идакл в отличие от брата почти никогда не улыбался. – Тебя опередил товарищ, но ты видел больше него. Присмотри за ним в бою. Пусть у матери останутся все сыновья. Все семеро.

На этот раз Клионт промолчал и даже уставился на свои сандалии. Тимезий ухватил мальчишку за ухо.

– Я так и так это делаю, вождь. И я согласен: Линдеи должны быть разрушены. Войну пора кончать.

* * *

– Любуешься? – Сонэрг соизволил заговорить, когда Асон напрочь забыл об уединившемся на заваленном строительным хламом дворе кентавре. – Иклуты так не построят…

Вышедший подышать «звёздный» не ответил, зачем? Ночь, как назло, выдалась безоблачной, и Линдеи тонули в лунном молоке. Пустота и резкие чёрные тени превращали ещё живой город в зависший на границе небытия призрак, но галереи, статуи, храмы существовали, и их следовало защищать. Если позволить людям пройти до самого Стурнона без боя, они заподозрят ловушку, и потом, не бросать же всё это просто так! Молчание богов и слабость царя смыли со щитов их имена, но сами щиты остались.

Сзади совсем по-лошадиному вздохнул Сонэрг. Он тоже смотрел. Кентавров, тех, кто сохранил верность, в Линдеях не набралось бы и сотни, и Асон уже перестал понимать, почему они здесь. Прежде это казалось в порядке вещей: титаны – избранные Небом господа, кентавры, фавны и горгоны – их ближайшие и вернейшие слуги. Мир вспыхнул сухой соломой, горгоны вспомнили о крыльях, фавны попрятались, кентавры приняли сторону людей, а Сонэрг со товарищи наплевали на мятежных сородичей, и теперь те спят и видят переломать по новой традиции «отступникам» все ноги. Почему кентавры изменили, Асон понимал, почему изменили не все – нет.

– Сонэрг! – Гнедой прожил достаточно много, даже больше, чем Асон, вдруг сможет объяснить? – Почему ты здесь?

– Потому что пока не сдурел. – Могучая нога одним ударом разнесла в щепки пустой бочонок. – Справедливости им хочется, как же! Справедливость, это когда первый – первый, последний – последний, и все знают цену всем. Я на ристалище первый уже третью сотню лет. Не случись этой дури, ещё б столько продержался. Ну а всяким одрам это поперёк горла, только в первые им не выйти, вот и бесятся. Думают, я мешаю, а дело – в них. Я, может, завтра околею, только навоз навозом от этого быть не перестанет, так и с иклутами. Ну, выбьют они вас, а дальше? Всё равно в сорок останутся без зубов, в пятьдесят – без девчонок, а в семьдесят сдохнут. И чтобы я такое на спину сажал?!

Всадников на кентаврах Асон помнил. С них поражение и началось, с них и с того, что у людей появился вождь. «Звёздный» невольно потянулся к мечу. Отдав Небу положенное и выслужив личный клинок, он не думал когда-нибудь вновь войти в здешний Лабиринт. Носитель звезды мог жениться, зажить собственным очагом, иметь ребёнка… Они с Интис хотели сына. То, что пришлось встать между святынями и низкорослым визгливым сбродом, до сих пор казалось невероятным. Циклопы, вернувшиеся из-за моря изгои, драконы, наконец, – это было бы понятно, но люди?!

– Я понял, почему ты не с ними. Только это не повод подыхать с нами. Ты мог просто уйти. Фавны так и сделали.

– Эти?.. – Сонэрг смачно фыркнул. – Привалившиеся спиной к стволу оливы… Со свирелями и козлиными задницами. Тоже вымрут. Скоро и пакостно. Вот на это я бы глянул. И на тех дураков, кому вы глаза застите. Так застите, что собственного дерьма не разглядеть… Ничего, насладятся ещё. Царство радости, счастье для всех… Тьфу! Видал я такое в садке со слюдяницами. Есть кого жрать, жрут. Нет – жрут друг друга, вот и считай: вам, бессмертным, конец, а тут – мы. Понравится иклутам, что полускотам по тысяче лет отмерено? Вы нам с одного бока наподдали, они с другого врежут, с завистливого. А назад их не загнать, разве что боги наконец зачешутся. Пошли, выпьем, что ли.

– Иди.

– А ты?

– Я – в Стурнон, – внезапно решил Асон. – Вряд ли я завтра до него… доживу.

– Пить и в самом деле хватит, а дрыхнуть не выходит. – Сонэрг как-то странно протянул руку. – Влезай!

– На тебя? – Отречение Ниалка и то было не столь невозможным. – Верхом?!

– А то, Время тебя за уши! Хочу сбегать на ристалище… В одиночку – тошно, наши… те, кто не сдурел, не поймут, а тут – ты.

– Я не «краснорукий».

– А где те «краснорукие»? Лезь! А в Стурнон успеем!

Больше Асон не спорил. Безумная ночь требовала безумств и боялась пустоты, а на линдейском ристалище он провёл не худшие часы. Сонэрг принял с места коротким галопом. В Лабиринте проживший в Линдеях чуть ли не всю свою жизнь кентавр разбирался не хуже жрецов и стражи. Мимо проносились громады зданий, белели рёбра галерей, жёлтыми звёздами вспыхивали костры или распахнутые двери. Послышался звон струн, женский – Всесоздатель, тут остались женщины! – голос запел хвалу вечерней звезде и утонул в цокоте копыт. Следующая песня за следующим поворотом была мужской и пьяной. Её тоже надолго не хватило…

II

Справа от почти полной луны догоняли друг друга две звезды – красноватая и ласково-голубая. Смерть и Жизнь. Дочери Времени Всемогущего. Сестры никогда не ссорятся. Смерть берет то, что не может удержать в горстях Жизнь. Жизнь собирает то, что потом отдаст Смерти. Завтра они поделят пришедших к Линдеям, а пока здесь властвует луна. И мешает спать. Тимезий ткнулся лицом в верный мешок, но ни плотно прикрытые веки, ни потёртая овчина не спасали от настырного светила. Копейщик сдался, перевернулся на спину и открыл глаза.

Луну медленно рассекало узкое облако, единственное на небе. Выше звёздные Кони рвались из рук Колесничего, в ногах его валялся никому не нужный Венец. Ночь перевалила за половину, но до рассвета было неблизко. Последняя ночь перед последним штурмом… Тимезий слишком хорошо знал титанов, чтобы не понимать: бой будет страшным. Сломать церемониальные ворота, пусть и замурованные, для коняг – игрушки, но дальше придётся туго.

Стараясь не шуметь, человек вытащил копьё и кусок козьей шкуры – протереть наконечник. Это хоть как-то отвлекало от лезущей в душу луны и неуместных перед схваткой мыслей, а жить хотелось всё сильнее. Отчаянно, исступлённо, как, наверное, никогда раньше. Клионт тоже не спал, но иначе. Мальчишка и так ждал штурма, словно совершеннолетия, а тут его ещё Идакл заметил! Как же после такого завернуться в плащ и засопеть? Как вообще спать под такой луной?!

– Тимезий, – прошипело у самого уха, – ты чего не спишь?

– Не хочу. А вот некоторым не мешало бы…

– И я не хочу. – Клионт перешагнул через Матрея, зацепился за мешок и почти свалился у погасшего костра, чудом не отдавив ноги спящему Арминакту. – Какое оно у тебя всё-таки…

– Такое, – усмехнулся копейщик, – только не больно-то хватай. Грани – хоть брейся!

– Сам не порежься!.. Хорошо тебе, а моим плащ не сразу пробьёшь… Слушай, ты белобрысого вместе со щитом к дереву пришпилишь?

– Я тебе не коняга! Пробить панцирь сил, пожалуй, хватит, но лучше изловчиться руку или ногу подрезать… Ты Невкра спроси, он – лучший.

– Брата вождя?!

– А что? С Идаклом вы теперь приятели…

Замолчал. Думает… А луна все пляшет. По плащам спящих и мраморным восьмиугольным плитам. По краю разбитого фонтана, в былые годы поившего паломников. По наконечнику отложенного в сторону копья… Тимезий видел, как в руках опытных воинов-колесничих копья с такими наконечниками рубят людям руки и головы не хуже тяжёлых секир, а при колющем ударе пробивают тела насквозь… Те, кто перемолол под Ионнеями две фаланги, наверняка теперь в Линдеях. За смешной стеной… За истончающейся ночью… В лабиринте колесницам не развернуться, но мечеглазам они не нужны, да и «краснолапых» вряд ли всех выбили. Это только говорится «последний штурм», а после него ещё добирать и добирать.

– Тимезий!

– Чего ещё?

– А как ты у Ионней? Как ты того белобрысого?..

– А то ты не слышал! – Вспоминать о поражении перед боем – дурная примета. Перед боем вспоминают о победах, но… Но ведь ты, именно ты, тогда победил. Любой ценой выносить отбитые копья – приказ вождя. Прежде всего – оружие и раненые, а мёртвые уже мертвы. Земля одна на всех, это титаны, пока могли, волокли покойников, что познатней, в свои некрополи, людям довольно памяти и победы.

– Расскажи… А то Арминакт всего не видел.

– Арминакт и не мог, он в это время пытался нашу полусотню к холму отвести… А получилось так – когда в первой же схватке удалось «краснолапого» прикончить, мы было решили, что белобрысые прыти-то поубавят, остановятся, мы их на топкое место и загоним. Только не срослось. То ли вёл их кто другой, то ли всё у них навыворот, но озверели они совсем и так врезали, что коняги наши и те сплоховали, да… Не все, но нам хватило. Я с краю стоял, ну кентавры нас, удирая, и задели, человек пять с ног сшибли. Меня тоже. Пока поднялся, фаланга отступила, а белобрысые уже близко… Хорошо, Пифар, вожак, последним шёл, вот я ему на спину и сиганул. Коняги такого не любят, но тут не до ссор было. Он за своими помчался, чтобы вернуть, ну а мне куда деваться, держусь. А тут белобрысый сбоку, и откуда только взялся?.. Меня в расчёт не принял, на Пифара копьём нацелился. Ну, я с ходу со спины Пифаровой и прыгнул. Повезло, как раз в жизни везёт, – мечом прямо в горло попал. Копьё подхватил, Пифар ржёт, довольный, сам меня на спину забросил, и вперёд.

– А меч, ну, который с камнем?

– Так то не мечеглаз был, обычный копейщик, таким длинный меч не положен. А даже и был бы – зачем он нужен…

– Я бы не бросил.

– Ты ещё истукана с площади подбери! Ну выволок бы я эту красоту, а дальше что? Меч без своего мечеглаза хуже собаки без хозяина, та хотя бы сразу не дохнет. Уж не знаю, как белобрысые это делают, только в чужих руках меч до первой крови живёт, а дальше – всё! Полклинка – в пыль, рукоять, как из горна, а тебе – конец…

– Тогда ещё больше надо… Ну, набрать таких мечей… Может, их переучить как-то можно. Кровь им свою для начала дать или ещё что?

– А то без тебя никто не догадался! Нет уж, пусть сгинут вместе с хозяевами, а выплавлять железо не хуже мы научимся. Своё и по-своему!

– Тимезий?

– Ну?

– А почему они «краснолапые»?

– Наручи у них красные, – неохотно пояснил Тимезий, и дело было не в том, что не хотелось пугать мальчишку – Клионта нельзя было напугать. – Болтают, что первый «краснолапый» голыми руками разорвал кентавра в самом толстом месте. Царю белобрысых это понравилось, вот и стали лучшие мечеглазы «краснолапыми».

– Брехня! – убеждённо объявил Клионт. – Кентавр – та же лошадь, а лошадь не разорвёшь.

– Лошадь, может, и не разорвёшь, – поддел проснувшийся Матрей. – А тебя – запросто!

– А вот и нет! Ты его раньше заколешь!

– Эй, – хрипло пообещал разбуженный Арминакт, – заткнулись бы, что ли. Я вам не «краснолапый», но как раздеру!

Клионт прыснул первым, но полусотник с Матреем отстали ненамного.

* * *

Жрецов вывели ещё вчера, но храмовый огонь горел, а в священном бассейне журчала вода. Асон чуть разжал пальцы, и зерна пшеницы тоненькой струйкой потекли в пламенную чашу. Обычная жертва воина перед битвой, но Асон принёс ещё и сорванные у входа мальвы. Плоды – Солнцу и Пламени, цветы – Луне и Воде… В память И́нтис, которую он назвал бы женой, не пойди всё прахом. И́нтис нашла иной алтарь. Кто-то шепнул, что Небо ждёт настоящих жертв, и началось… Они это делали по доброй воле. Не все, разумеется, но делали. Женщины, старики, подростки убивали себя, чтобы те, кого они покидают, победили. Уцелевшие к тому времени старейшины не рискнули запретить жертвоприношения, возможно, тоже верили, что поможет. Не помогло…

Прощальные цветы тихо упали в священный бассейн, медленно, очень медленно закружились, отдаляясь от мраморной кромки. Война с людьми тоже была водоворотом: державу сносило к невидимому жерлу, но понимали это немногие. Ниалк их не слушал, а ведь можно было успеть… Выжечь, договориться, уйти, да что угодно, только не ждать грозы под деревом, заткнув уши. Время было – полыхнуло не сразу и не везде. Пока «звёздные» гоняли иклутов по северо-восточным лесам, те ударили по земледельческому востоку. Ударили так, что вскоре спасать там стало нечего и некого. Первыми это поняли горгоны и исчезли. Их осуждали, но не слишком: летунам было нечего защищать, и хорошо, что они просто убрались за море. Кентавры, те припомнили запрет на жизнь в двенадцати городах, лишение права на вход в храмы, скачки и бои, наконец… Обида слуг, слабость жрецов и старейшин, молчание Небес, они всё и решили.

Асон окунул пальцы в воду, смочил виски и поднялся к древней алтарной плите, узоры на которой вырезали ещё те, с кем говорило Небо. Принёсший жертву мысленно перечисляет тех, за кого просит. «Звёздный» пытался вспомнить нуждавшихся в его молитве и не мог. Они все ушли раньше – оказавшаяся в центре резни родня, погибший почти сразу наставник, Интис и её мать… Асон был согласен умереть, сражаясь, но прижать к груди слюдяницу, чтобы кто-то услышал и ответил?! Наверное, Интис любила сильнее. Наверное – потому что он её почти забыл, а ведь не прошло и двадцати лет!

Он забывал, гоняя лезущие изо всех щелей людские стаи и убивая. Стоя на месте и убивая. Отступая и убивая. Хуже всего пришлось в осаждённых Ниннеях, городе тысячи лиловых колонн. «Звёздные» смогли вырваться и оттуда. И снова схватки, одна страшней другой, и все впустую… Когда в строю осталась едва ли треть, а пробиться к столице не удалось, командир, последний «краснорукий» их отряда, решил идти в Линдеи – там Стурнон, Благодатный и Небоугодный. Его надо защищать, а жрецы скажут, что делать. Пошли… На полдороге, у Ионнейского брода, угодили в ловушку. Копьё нёсшегося галопом кентавра пробило щит и бедро командира, а секиры людей, скопом накинувшихся на упавшего, довершили дело. Вспыхнувшая в уцелевших ярость позволила не просто прорвать окружение, а изрубить большую часть ненавистных иклутов в куски. Остатки врагов бежали, позволив титанам добраться до берегов Стурна.

Новости, которыми встретили Линдеи, убили и гордость от одержанной победы, и надежду. Столица пала, когда они подходили к Ионнеям. Величайший из городов превратился в величайшую из могил – живых люди не оставляли. Теперь полчища двигались к Линдеям, а отступать было некуда. Кто-то, услышав такое, кинулся на меч, кто-то побрёл куда глаза глядят, кто-то обрéзал волосы и поднял паруса в надежде найти приют у извечных врагов. Асон не осуждал никого, но самоубийство, бегство и плен были ему равно отвратительны. Он остался в Линдеях ждать последнего боя, и их, ждущих, было не так уж и мало. Достаточно, чтобы превратить знаменитый Лабиринт в ещё одну могилу. На этот раз для иклутов.

Вечный ветер Стурнона больше не холодил виски – вода высохла, теперь мысли паломника известны Всесоздателю. Отцу богов. Небу, которое лишь смотрит. Что ж, пусть знает… Прощаясь, Асон коснулся алтарной плиты и вдруг осознал всем своим существом: он в самом деле в Стурноне. Пустом. Ночью. Один. И это конец Эпокарийского царства и конец титанов, пусть разбежавшиеся и протянут по разным углам ещё не одну сотню лет.

Путь назад был недолог, но цветов в бассейне уже не было – водоворот не мешкал. Завтра, послезавтра, через неделю воды великого озера возьмут больше, много больше… От ворот Свитков до Стурнона паломники доходили за час, но они шли по цветам, а люди пойдут по собственным трупам. Ну и по трупам «звёздных», разумеется.

Последняя ступенька. Лунный прямоугольник двери, и чёрный силуэт на пороге. Сонэрг, и как же хорошо, что он здесь!

– Не думал, что ты станешь ждать.

– Не на своих же двоих тебе тащиться – рассвет на носу… И потом… Вот.

Гроздь чёрного винограда, недозрелая, ещё с листьями… Как же он пахнет, только что сорванный виноград!

– Отнеси туда… От меня и за всех наших.

– Но почему не ты сам?!

– Полускот, вошедший в освящённый храм. – Сонэрг хохотнул и резко стукнул копытом о камень. Брызнули искры. – Да не в какой-нибудь, а в Стурнон! И «звёздный» на карауле. Кому рассказать…

– Некому рассказывать. И мешать некому, нет там никого. Иди, я подожду.

– Не пойду! – Кентавр мотнул волосами, словно злющий жеребец – гривой. – Раньше, было дело, залезал. Служил тут один, за подсказку на ристалище не только полускота в храм пускал, сам бы кобылой стал… Я и стребовал бочонок ниннейского, чтобы выпить у бассейна. Ничего, приволок, выпили… А сейчас иди ты!

– Да почему, прибери тебя Время?!

– А потому! Одно дело – дурачить жрецов, другое – лезть в Стурнон, когда всё кувырком… Нет уж! Пока мне запрещали дураки, я на них плевал. Теперь запретить мне могу только я. И я запрещаю. Отнесёшь?

…Бассейн принял виноградную гроздь, как часом раньше мальвы. Асон не отрывал взгляда от закружившей добычу воды до самого конца. Мысли о прошлом постепенно уходили, словно их вымывало из гудящей головы. Мысли о будущем приходить не желали, и понятно – будущего просто не было. Оставалось лишь осознание настоящего и места его, Асона, в этом настоящем: он – «звёздный», и он будет защищать Линдеи и тех, кто не ушёл. Просто будет, и всё.

Часть вторая

I

Взошедшее солнце ударило в эгиду венчавшего колонну колосса, и Тимезий признал правоту вождя. Это надо снести. Пока над тобой высится золотой истукан, ярма с души не сбросишь, будь ты хоть сто раз победителем.

Таран мерно бил в ворота. Фаланга ждала своего часа в боевом строю, только копья пока упирались в землю, а щиты висели на своих ремнях. Ворота падут, и воины двинутся вперёд извивами лабиринта, с каждым шагом приближая победу, с каждым шагом теряя своих… Тимезий завертел головой, всматриваясь в лица товарищей и встречая взгляды, повторявшие его собственный. Арминакт, Гистий, Матрей… Они не знали, не могли знать, кто дойдёт до победы, кто хотя бы до берега Стурна, кто – ляжет у самых ворот. Умереть в последнем бою казалось особенно обидным, а ведь, было дело, Тимезий боялся умереть, отступая. Те, кто учил его, храброго, но неумелого, выживать и побеждать, почти все погибли, а он учился, и ему, кроме того, везло. Вот и смог дойти до этого гиблого места.

Хрустнуло – дышавший в затылок Клионт раздавил какой-то черепок. Орудующих тараном коняг с места, где стояла полусотня, было не разглядеть, и парень таращился на сверкающего истукана. Главный бог титанов. Небо, прекрасное и недостижимое. Бесплодное. Гордое. Неизменное и меняющееся. Что в сравнении с ним смертные муравьи? Всё! Потому что изгой и бог изгоев Время оскопил надменного отца. Потому что дети Времени свободны и знают радость любви и победы. Пусть они смертны, зато они живут!

– Клионт! – окрикнул Тимезий. – Нашёл куда смотреть…

– Что? – Дуралей не знал, что боги порой замечают и муравьёв, а дожить хотелось. Дожить и увидеть то, за что не жаль сдохнуть, но лучше всё-таки уцелеть.

– Ничего. Двинемся – от меня ни шагу. Понял?

Клионт кивнул и опять запрокинул голову. Пришлось врезать по курчавому тёплому затылку.

– Сказано, не смотри! Вот когда вернёмся…

– Ладно тебе. – Мальчишка широко улыбнулся, он не умел злиться на своих. – Здорово же! Надо вместо этой дуры наверх что-то затащить… Или огонь зажечь, чтоб как в порту, только больше. Пусть горит и не гаснет…

– Ишь ты! – присвистнул Арминакт. – Чтоб не гас, значит? А хворост наверх кто таскать будет?

Клионт насупился и притих. Придумывает какую-нибудь корзину на верёвках или ещё чего-нибудь, а маяк, как его ни назови, и правда не помешает. Оливы и огонь, Жизнь и Смерть, что волею Времени Всемогущего владеют всем, кроме душ человеческих.

– Хватит зевать! – Арминакт привычно перехватил копьё. – Коняги своё отколотили, дело за нами.

* * *

Асон не видел, как погибал Сонэрг. Может, он ещё и не погиб, но сердце словно бы сжало за мгновенье до того, как сигнальные гонги принесли весть: враг на площади Свитков. С таранами управлялись кентавры, и они же первыми устремлялись в пробитую брешь. Разгорячённых, осыпанных каменной крошкой отступников встречали сохранившие верность. Битвы кентавров были страшны даже на ристалище, недаром туда пускали лишь совершеннолетних мужчин, что уж говорить про нынешние схватки, где конская ярость сплелась с человеческой ненавистью, а ненавидят люди лучше других. Ненависть начинается там, где кончается вечность, вот она и началась.

«Звёздный» сидел на мраморной глыбе, которой так и не стать колонной. Щурился на солнце. Слушал растекающийся по улицам глухой рёв. Ждал. В Лабиринте кентаврам-чужакам придётся плохо. Таранщиков людскому вожаку не сдержать, но когда они лягут, вперёд пойдут люди. Этих встретит ополчение. И не остановит. Ополченцы вправе отступать без приказа, они и отступят. Люди бросятся следом, растекаясь по Лабиринту, теряя строй, забираясь все глубже и глубже… Кто-то упадёт у недостроенных храмов, кто-то найдёт конец у ристалища, кто-то прорвётся к озеру… Сонэргу следовало находиться там, но он пошёл к воротам. «Я не желаю видеть иклутов в Линдеях и не увижу. Пока я жив, они не пройдут, когда они пройдут, не будет меня…» Гнедой знал, чем скоро станет Стурнон, и всё равно сделал по-своему. «Стены Линдей святы…» Стены ли?

Родись Асон четвероногим, он бы дрался рядом с Сонэргом, но «звёздные» будут исполнять приказы, хотя бы рушилось небо, а последний приказ был прост, понятен и не вызывал сомнений. Глупо умирать, забрав с собой десяток, если можешь забрать сотню, а повезёт, так и больше.

– Всё.

– Да, это уже не кентавры…

Люди тоже в бою кричат, но их крики после яростных хриплых визгов – почти тишина. Тишина, которая приближается, а перед ней прибоем катится стук копыт. Вот и они… Шестеро. В мыле и крови, но, кажется, не ранены. Сонэрга нет, а спрашивать – дурная примета. Отвечать, впрочем, тоже. Значит, просто встать и поднять руку.

– Уходящие в бой приветствуют вас.

– Мы к Стурнону, – кидает на бегу рыжий белоногий бородач. – Мы всё помним.

– Мы скажем и за вас, – добавляет ещё один, молодой и златокудрый. Асон видел его на ристалище. Или не его?

– Вы за нас, – подтверждает «звёздный», но он, Асон, ещё и за Сонэрга, Интис, троих вчерашних чудаков… За кружащие в бассейне цветы и огонь, который хотят погасить.

Снова гонги: ополченцы, удерживавшие Хранилища, просят помощи. Они продержались даже дольше, чем требовалось, но ремесленник или художник, пусть и в лучшем панцире, всё равно не воин. Асон привычно коснулся меча, пробуждая заключённую в рукояти «звезду». В глубине полированного камня вспыхнул малиновый огонёк, почти невидимый в солнечных лучах. Почему его «звезда» горит малиновым? Почему о таком задумываешься тогда, когда не остаётся времени ни на что?

– Половина – к недостроенным храмам, – велит начальник, пробуждая уже свой меч. – Остальные – здесь.

Половина «звёздных»! Как звучит, если не пересчитывать…

II

Линдеи на памяти Тимезия были не первым взятым городом, но в опутавшем храмы лабиринте копейщик чувствовал себя юнцом почище Клионта. Пауки, те свою паутину знали, но гостям, да ещё столь нежеланным, приходилось плохо. Белобрысые выскакивали из узеньких боковых улочек, прыгали с крыш, вылезали из вовсе непонятных укрытий и убивали, убивали, убивали, чтобы вновь исчезнуть в проклятом Временем лабиринте. То есть пытались исчезнуть, но удавалось это не всем и не всегда: люди умели учиться.

– Это последний бой, друзья! – не поймёшь в который раз крикнул оказавшийся рядом Невкр. – Несколько часов, и – все… Победа!

Последний, но как же обидно за тех, кто уже не дожил… Упал Гелитат, и тут же – на него – Гистий. Отшатнулся, ткнулся лицом в трижды проклятый линдейский мрамор Детий. То ли ранен, то ли мёртв. Последний бой… Последний! Платить дюжиной своих за одного титана горько, только что поделаешь – здесь по-другому быть не может.

Навстречу прохромал серый кентавр; он припадал на заднюю ногу, как обозная кляча, и то выл в голос, то ругался последними словами. Потом упал на бок, тоже по-лошадиному, и забил ногами. В боку торчал обломок стрелы, рана казалась совсем лёгкой…

– Не лезть внутрь! Улицы… Пока только улицы! – Другой кентавр, на нём – воин в плаще сотника.

– Только улицы, – подхватывает Арминакт. – В храмы не лезть – змеи… Только жечь!

Змеи! Их Тимезий боялся с детства. Больше стрел и клинков. Больше подползавших к самой деревне крокодилов.

– Гады, – топает ногой Клионт. – Гады прячутся за гадов! Но это же… Это…

– Это титаны! – зло бросает Тимезий, обходя затихшую тушу. Их полусотня вступала в город пятой, а теперь они идут первыми. Была лекавионская фаланга, осталось… Мало осталось, но золотой истукан не будет унижать людей, хватит!

Топот, яростный боевой визг сзади. Отскочить к стене, оттолкнуть дурака Клионта. Ну и что, что свои?! В бою коняги дуреют! Хриплый крик, ругань. Так и есть, кого-то зашиб! Гигантский гнедой кентавр даже не оборачивается на сбитого, заносит копьё! Кто-то ещё успевает заорать о предательстве.

Арминакт. Теперь ещё и Арминакт!.. Гнедая смерть издевательски хохочет и исчезает в очередном отнорке. С крыш свистят стрелы, две находят свою цель…

– Вперёд, Лекавион! Этот бой… последний! Вперёд!..

Невкр уже без шлема, красный плащ мечется языком ещё не вспыхнувшего пламени, зовёт, приказывает, умоляет. Те, кто шагает рядом, – почти все чужие… Конец полусотнику, конец полусотне. Конец?! Они с Матреем живы! И мальчишка Клионт жив.

– Вперёд, друзья, впе…

Ярость разгоралась с каждой новой потерей, потому они и кинулись на вынырнувшую из дыма блестящую троицу. Тимезий бежал первым, по сторонам не смотрел. Не смотрел и вверх…

– Вверху… зий!!!

– Стой!

Запоздавшее предупрежденье заглушил треск валящихся глыб.

Товарищи остались позади, за мигом перекрывшим проулок завалом, но Клионт каким-то чудом проскочил сквозь камнепад и встал рядом. А впереди… Белобрысые. Трое. В своих проклятых панцирях, с гигантскими двухлезвийными секирами. Все преимущества за ними, но твари медлят… Растерялись?!

Чутьё выжившего в десятках схваток воина бросило Тимезия к высившимся у золочёной оградки врагам. Копьё с тяжёлым, чужого металла наконечником змеёй скользнуло мимо выставленной вперёд секиры и с хрустом проломило панцирь. Скривилось не скрытое полумаской шлема надменное лицо… Точно так же открылся рот у прибитого к стене Арминакта. Точно так же!

Умирающий осел у ног торчащих столбами соплеменников. За плечом торжествующе завопил Клионт, а эти двое… Время Всемогущее – струсили! Швырнули свои секиры, повернулись и огромными шагами понеслись назад, туда, где в просвете между стен виднелась какая-то площадь. И ещё что-то большое, с колоннами, на другом её краю.

* * *

Асон даже не успел устать, он только разогрелся. Сначала бой у Хранилища, потом суматошная схватка на Фонтанной площади, несколько стычек с заплутавшими в незнакомых переходах сворами. Перед давешним храмом пришлось отбиваться от пары вконец обнаглевших кентавров, решивших, что справятся с одиноким мечником в ближнем бою. Не справились, конечно…

Пока все шло сносно, то есть сносно для тех, кто думает лишь о деле и живёт единым мигом. «Звёздные» большего и не хотели. Один Асон к полудню взял дюжины две иклутов, а бой ещё даже не выплеснулся к ристалищу.

– Жив? Наших не видел?

Сосед из третьей сотни. Носитель бирюзовой звезды. Был весельчаком. Когда-то.

– Видел. Отходили к водосборникам.

– Сколько?

– Было… было девять!

– Спасибо… А я вот ваших не видел. Порадовать нечем.

Как и огорчить. Храм – нараспашку, наверняка после вчерашнего осталось и вино, и вода, а пить хочется! Всесоздатель, только этого и хочется!

– Проверьте, что там, – чужой десятник, пробегая, устало тычет мечом влево, – а мы – к перешейку! Гоните туда всех. Всех! Хватит тут…

* * *

– Клионт, стой! Стой, кому говорят, одному опасно…

Проклятое копьё удалось выдернуть из туши белобрысого лишь с третьего раза. Вот ведь тварь мясистая!.. И ты хорош, нечего было так стараться! Подсёк бы ноги, и хватит, небось не коняга, чтоб одним ударом – насквозь, а теперь поди догони!

Несколько лишних мгновений, всего ничего, но приятели убитого почти доскакали до угла. Захлёбывающийся от восторга Клионт нёсся следом, потрясая своим копьецом. Дурак напрочь забыл про осторожность, и всё же… Тимезий даже замер на пару ударов сердца, уж больно зрелище радовало душу: здоровяки-титаны, побросав оружие, удирают от одного – одного! – человеческого юнца, не достающего им и до плеча.

– Стой, осёл!

Мчится вперёд, будто глухой! А кто бы на его месте слушал? Уж не ты ли?!

Копейщик торопливо оглянулся и с досады сплюнул. Улицы за спиной не было. Пара горящих домов, не вовремя рухнувшие истуканы, и они с мальчишкой оказались вдвоём в этой треклятой паутине, отрезанные от своих камнем и огнём. Невкр сейчас ищет путь в обход пожаров, а это непросто. Лучше выждать или пойти на шум, да куда там! Бегущие уже огибают рогатый выступ, ищи потом!..

– Клионт!!! Вот мелочь глухая…

Здоровенное блестящее тело лежит на пути, словно пытаясь загородить дорогу. Нога встаёт на божественного титана, словно на зарезанную свинью. Вот и лежи… сын Неба. Трус, а два других труса уже скрылись из виду.

– У-лю-лю! – вопит Клионт и тоже исчезает. – У-лю-лю!.. Бей белобрысых!..

* * *

Асон расстался с «бирюзовым» на крыше прилегающего к площади дома. Вдвоём было бы лучше, но раз приказано проверить… Сосед кивнул и помчался верхами к водосборникам, Асон, прыгая с крыши на крышу, рванул к соседней площади. Она была пуста – ни врагов, ни своих, жёлтые ромбовидные плиты блестели, словно их подмели заботливые фавны. Титан спрыгнул вниз и пошёл вдоль стены, вслушиваясь в отдалённый гул, из которого вдруг вырвался топот и вопль… Боевой клич иклутов. Ну хорошо же…

Шаг в нишу, за увенчанный каменной вазой столб. Из чаши спадают плети настурций, кружат равнодушные, как само небо, пчёлы. Топот все громче. Топот и какое-то бряканье. Двое или трое. Не больше. Значит, эта ваза не последнее, что ты увидишь, а вот и они…

Двое выскакивают из-за угла. Ополченцы. Безоружные, с одуревшими лицами и устремлёнными в никуда остекленевшими взглядами, они проносятся мимо. Своих ночных собеседников Асон узнал сразу: похоже, бедняга каллиграф уже погиб, но мозаичник с поэтом ещё поживут. Немного.

Бегом через площадь навстречу иклутскому визгу. Теперь беглецы за твоей спиной, крикнуть бы им… Не поймут, а себя раньше времени выдашь.

– У-лю-лю-ю-ю!..

Первый преследователь уже на площади. Одиночка с копьём. Ни на мгновение не задержавшись, кидается на нового врага. Одиночка – это странно, до сих пор меньше чем десятками иклуты не бегали. Мысль эта пришла уже потом, а сначала «звёздный» просто сделал шаг навстречу и ударил. Быстро и точно, как делал многие тысячи раз. Звякнуло о плиты выпавшее из руки человека копьё, и сам он, с разрубленным боком, рухнул следом.

* * *

Звонкое «у-лю-лю», с которым малыш гнал белобрысых, оборвалось. Это ещё ничего не значило, совсем ничего, но Тимезий побежал быстрее, проклиная жирного титана и собственную нерасторопность. Рогатый угол приближался чудовищно медленно, но человек его все же обогнул. И увидел.

Клионт скорчился на плитах отвратительно-жёлтого цвета. Тёмное пятно, быстро растекавшееся под телом, не оставляло места надежде – если кровь так хлещет, все ясно. Убийца стоял тут же. Один из тех двоих, он больше не думал убегать. Крупный, надменный, в блестящем панцире и шлеме. Тварь, подстерёг за углом и ударил, ах ты…

Ненависть швырнула Тимезия вперёд, но совсем сознание она всё-таки не затмила. И когда титан одним коротким движением перекинул из-за спины на левую руку овальный щит, а правой вскинул меч – проклятье, у него не секира, а меч! – человек успел среагировать. Ноги сами унесли тело вправо, подальше от смертоносного клинка.

Время Всемогущее, попался! Кем бы ни были те трусы, но этот… Навершие длинного меча полыхнуло малиновым, без слов сообщая, с кем Тимезия столкнула судьба. Шансов в поединке не было, это человек понял сразу. И простые титаны сильнее и быстрее людей, так захотели дурные боги, а уж мечеглазы! Что сделает бывший погонщик верзиле, начавшему убивать, когда Тимезия ещё не было на свете?

Бежать? Бесполезно – догонит, и десяти шагов не сделаешь. Значит, драться! Драться и тянуть время. Если подоспеет Невкр, они управятся. И не таких страшил брали…

Стоит, молчит, а с меча капает кровь Клионта. Теперь у матери осталось шестеро, а этот стоит и любуется… Ведь проиграл, проиграл же, вот и тянет за собой живое, свободное, юное. Ну что, тварь? Думаешь, твоя взяла? Думаешь, убьёшь? Может, и убьёшь, но тебе тоже конец, не сейчас, так к вечеру…

* * *

Второй оказался умнее и, похоже, опытнее. Почуял опасность, успел прянуть в сторону. Замер, расставив ноги, – оценивает… Ну и мы оценим. Для человека – высок, всего на полторы головы ниже титана. Широкие плечи, сносные мускулы… Доспех из простёганной холстины, на бедре короткий меч. Иклутская работа, таким только горло упавшим перерезать, зато копьё! Древко паршивое, а вот наконечник знакомый. Широкий, зеленовато-золотистый, похожий на лист лилии. Трофей, значит, приспособил. И наконечник, и древко под ним – в алых пятнах. Кровь бедняги-каллиграфа? Другого ополченца?

Убить «звёздного» будет потруднее, а, недомерок? Как просто резать тех, кто строил, пел, лечил. Как просто косить траву, а ты сруби громовое дерево. Своим поганым иклутским топором сруби!

Шаг вперёд. Зов «звезды» успокаивает, помогая собраться. Воин без меча порой живёт долго, меч без воина – до первой крови… Жаль «звезду», почти так же, как Стурнон, как мозаики, которых никогда не будет. Жаль?! Нет, мы ещё живы!

А парень соображает. Не бросился бежать, понял, что глупо. Закружил влево, за щит, копьё наготове. Хочет удержать на расстоянии, выиграть время, а там набегут остальные, возьмут в кольцо. Да, иклут, ты, сразу видно, прошёл не один бой. Все делаешь правильно, но и сам ведь понимаешь, что это бесполезно. Ты молишься Времени? Время тебя и предаст!

* * *

Тимезий попробовал «танцевать», поводя копьём и угрожая сразу и уколом в горло, и секущим ударом по ногам. Если повезёт, мечеглаз промешкает. Вбок, ещё вбок… Золото бликов, злой малиновый луч, стук сердца. Конец? Если и так, то лишь твой. Невкр скоро будет здесь, Невкр и фаланга… Назад, чуть вперёд, опять назад. Бережёт ноги? Тогда на волосок вперёд и сразу отступить. Влево. Пусть взглянет в глаза солнцу. Сперва солнцу, потом – смерти. Только бы продержаться! Перейти эту площадь, дойти до озера…

Не вышло. Мечеглаз тянуть не стал. Мгновенно, одним шагом, сократив расстояние, он краем щита отбил в сторону наконечник копья и обрушил на человека смертельный удар. Отскочить Тимезий не успел, но в последнее мгновение кувыркнулся в сторону и вниз, лезвие с тонким свистом пронеслось над самой макушкой. А вот подняться на ноги уже не удалось – проклятый титан развернулся гораздо быстрее. Стоящий на одном колене Тимезий даже не пытался уклониться от падающего ему на голову клинка, вместо этого он ударил сам, надеясь достать врага в бедро. Надежда оказалась тщетной – мечеглаз словно того и ждал. Он лишь немного качнулся, и золотистый тяжёлый листок, предав человека, ударил мимо. Все… Проклятье… Но другие будут жить! Счастливо. Долго… Будут…

* * *

Каллиграф может спать средь лазурных небесных маков. Его кровь смыта, и не только его, но держался иклут неплохо. А, пустое… Это все уже не важно. Теперь вперёд, пока на площадь не вывалилась отставшая толпа. Теперь всё просто. Пока есть силы, он будет убивать, силы иссякнут – умрёт! Пусть остальные отходят, он останется здесь, у недостроенного храма, в который его вчера занесло. Думать поздно. И искать виноватых. Так вышло, так выпал жребий…

Топот за спиной. Кентавр, только чей?

– Нашёлся! Нашёлся, морда твоя «звёздная»!

– Ты кого-то потерял, Сонэрг?

– Тебя и этих… Думал вытащить хоть до вечера… Не идут, а старину Эрсана убили… Каллиграфа… Где-то здесь.

– Я так и подумал. Похоже, вот этот и убил. Слышишь? Кажется, пролезли…

Приятели покойной парочки? Другие? Не важно. Они идут сюда. Идут умирать.

– Встретим-ка их у колонн, «звёздный». Там удобней.

Бегом, положив руку на лоснящуюся гнедую спину. Так он бегал в школе воинов. Так он бегал в восточных горах, так бежит сегодня, в свой главный день. Почему он почти счастлив? Потому что жив? Потому что отомстил за нелепого, от безысходности влезшего в панцирь бедолагу? Потому что рядом друг? А может, дети Неба просто не могут умирать в страхе и боли, пока светит солнце и горит их «звезда»?

– Забыл вчера спросить, ты не из Нинней?

– Нет. Я с востока, а что?

– Ничего… Уже ничего.

Вот они, иклуты, прут навстречу. Сомкнули щиты, два ряда копий уставились прямо в глаза. По давно заведённой привычке бросить взгляд на «звезду», прося немного удачи, перемигнуться с посланным Небом другом, и вперёд!

– Пожалуй, эти, слева, не слишком уверены в себе, а, «звёздный»? Копья в ручонках дрожмя дрожат. С них и начнём?

– Да, Сонэрг. С них.

Двое ещё не побеждённых. Сотня ещё не победителей. Два десятка шагов до смерти. До победы. До вечности. А боги смотрят. Они могут так мало, эти боги. Только зажечь звёзды в душах и смотреть в огонь.

Имя им – легион

Максиму Максимычу

Мы несём едино бремя;

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

Денис Давыдов

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать…

Михаил Лермонтов

Часть первая

Стурнийская империя

1102 год Счастливой Эры

Чахлые померанцевые деревца в огромных кадках по обе стороны входа в резиденцию прокуратора напоминали, что ты не на юге, где решается спор Роя и Грифа[2], и не на севере, где границу прикрывает Октавианов вал и где тоже кипит жизнь, а в самом что ни на есть захолустье. Сухом. Пыльном. Скучном и неизбежном, если хочешь сделать военную карьеру. Сенаторы начинают писцами, военачальники – младшими командирами в забытых Временем крепостицах на краю варварских степей. Выдержишь три года, и тебя отправят туда, где ты либо умрёшь, либо пойдёшь в гору, а пока закаляй волю и пиши стихи. Или читай те, что накарябали другие. Не хочешь творить – охоться, пей, таскайся к местным девкам – в свободное от гарнизонного ярма время. Другой дороги наверх в Стурне нет, разве что присосаться к кому-то из уже поднявшихся, но Тит принадлежал к дому Спентадов, а значит, должен был карабкаться на имперскую гору сам.

– Прокуратор ждёт! – возвестил тучный домоправитель, слишком угодливый для свободнорождённого и слишком самодовольный для раба. Вольноотпущенный, надо полагать.

– Иду к прокуратору. – Воин входит с мечом даже в Сенат. Дважды этим пользовались убийцы, но убивать прокуратора Отрамы Тит не собирался. Убивать всех, кто неприятен – это для варварских царьков.

– Кого я вижу! – Плотный бровастый человек с распростёртыми объятиями устремился навстречу гостю. Гость выдавил из себя улыбку и продолжал улыбаться, пока его плечи сжимали начальственные руки. От благородного[3] Нуммы пахло кожей, дымом и слегка – кипарисовой водой для бритья. Прокуратор честно выслужил свою должность, пройдя и юг, и север, и всё же было, было в нынешнем хозяине Отрамы что-то от толстого вольноотпущенника. Эта нарочитая радость от приезда в его – его провинцию наследника Спентадов, эта торопливость, смешанная с ненавистной Титу фамильярностью…

– Я – младший трибун Тит Спентáд, – чётко доложил молодой человек. – Прибыл в распоряжение прокуратора Отрáмы. Воля Сената.

– Спентады могут быть лишь в распоряжении Стурна! – усмехнулся рекомый прокуратор, и Тит вспомнил, что отец подозревал Нумму в доносе на старшего Фертáра. Впрочем, заговор существовал на самом деле – на редкость глупый, к слову сказать.

– Прокуратор прав – мой дом служит Стурну и порфироносному Агриппе, но сейчас я в распоряжении прокуратора. Готов отправиться в самую захолустную из крепостей под начало грубейшего из комендантов.

– Второе – к твоим услугам, первое – нет. – Нумма пригладил роскошные, с проседью кудри, и Тит не к месту вспомнил, что Спентады к сорока становятся лысыми, как колено. Самому Титу, впрочем, было лишь двадцать четыре. – Я пошлю тебя в Скадáрию. Тебе что-то говорит это название?

– Крепость. Защищает самый удобный из бродов через Перонт. Заложена сто десять лет назад, в начале нынешнего правления перестроена. Работы окончены в 893 году.

– Узнаю школу Тита Спентада-старшего. – Прокуратор гостеприимно кивнул на накрытый возле окна стол. – Скадария – хорошая крепость. Настолько, насколько восточная крепость вообще может быть хороша… Это вино тебе должно быть памятно. Не могу отказать себе в маленьких удовольствиях, разумеется, в счёт жалованья, тем паче больших удовольствий здесь не найдёшь. Театры, карнавалы и бега остались в Стурне.

– Я знаю, – улыбнулся в ответ на намёк Тит и отпил. Нумма был неприятен, но если хочешь усмирять врагов – начни с себя, а значит, к грифам неприязнь! – Я хотел бы услышать от прокуратора о коменданте.

– Я назначил его в Скадарию в конце весны. Приск груб и навязчив в той же степени, в какой предан и честен. Это не тот человек, с которым приятно обедать, но научить он может многому. Раньше он присматривал за Южным бродом. Засиделся. Император не любит, когда вояки пускают корни, и император трижды прав. Я не выявил в Южной ни недочётов, ни злоупотреблений и с чистой совестью отправил Приска в Скадарию, а его предшественника – в отставку. Ты так ничего и не сказал про вино.

– Оно выше любых похвал. – Тит не кривил душой, он в самом деле помнил и любил ниннейскую лозу. Любопытно, каким вином Нумма потчевал Фертара.

– Да, имей в виду, в Скадарии тебя ждут две неожиданности. Одной ты будешь доволен.

– Другой, видимо, нет?

– Трудно сказать, но твоё появление эту… м-м-м… неожиданность не обрадует точно. Боишься захмелеть? Приск разбавляет вино водой.

– Это варварство, прокуратор.

– Совершенно верно, но Приск во многом – истинный варвар. Но хоть он и трезвенник, неразбавленное при нём можешь пить смело. Служака слишком плохо ладит с чернильницей, чтобы писать в Стурн, и слишком плохо ладит со мной, чтобы доносить лично, хотя…

Тит молчал, дожидаясь продолжения. Нумма пригубил вино и закончил:

– Хотя я не доношу Сенату о невинных шалостях тех, кто душой и телом предан императору. Да хранит его само Время!

* * *

Скадария встречала вернувшуюся конницу запахом луковой похлёбки, вылизанным двором и довольными – убил бы! – рожами. Стараясь не хмуриться, Приск слез с покрытого степной пылью мерина и выслушал доклад. Столь же вылизанный, как и замощённый местным песчаником двор. Придраться было не к чему, хоть умри! Махнув добросовестному Сервию рукой, комендант залпом выпил услужливо поднесённую воду и, шагая через две ступеньки, поднялся на стену – думать. Он почти привык к Скадарии, но признать её лучшей крепостью степного рубежа мешали девять отданных Южной лет.

Приск понимал, что недавний перевод – повышение, причём скорее всего последнее в его карьере; отдавал он должное и проныре-прокуратору, не взъевшемуся на настырного ветерана, но свежеотштукатуренные стены и просторные казармы нет-нет да и вызывали ревность. Крепость приводили в порядок без участия Приска, зато стремительный бросок за реку был уже на его счету. Все прошло безупречно! Можно садиться и кропать донесение о том, что жизнь и имущество граждан священного Стурна под надёжной защитой, и испрашивать наградные. Дадут. Погладят по шлему и дадут. За Нуммой не заржавеет – прокуратор превратит вылазку в великий поход и вытрясет из столичных чинуш корову для себя и курицу – для Скадарии, а бóльшего от начальства не добьёшься. Уж в этом-то Приск, оттрубивший под «пчёлками» без малого тридцать лет, убеждался не раз. Небéц ушастый, отличная крепость и сносный прокуратор – что ещё нужно, чтобы дотянуть до отставки?

Комендант топнул ногой в тяжёлом, подбитом гвоздями сапоге, шумно втянул воздух и для успокоения уставился на молочную от глины реку. Надо радоваться, радоваться, а не беситься! Гарнизон не подкачал. Не прошло и получаса, как в крепостные ворота заколотил взъерошенный племянник скототорговца, а Приск уже выводил своих всадников. След взяли сразу – скерáты и не думали хитрить, а коровы ещё не выучились порхать. Шесть часов погони, короткая схватка, медленное – со стадом не побегаешь – возвращение…

Ночью степняки попытались вы́резать спящих «пахарей» и вернуть добычу, только «спящие» не спали. Разбойники угодили в ловушку и теперь отправятся в каменоломни, так что империя оказалась пусть и в невеликих, но барышах. Двое легкораненых и одна захромавшая лошадь – это даже не потери, только вот избегавшие даже приближаться к Перонту скераты не просто перешли его по низкой воде, но забрались на два дневных перехода от границы! И ведь докладывал же, что у Кривой косы нужен постоянный пост, куда там! Вот тебе, старый дурак, твоя крепость, вот тебе твой брод, вот тебе твой гарнизон и не лезь, куда не просят! Он не полез – полезли лохмачи. Хорошо, наглецы охотились за скотом, а не за головами граждан хранимой Временем империи. Плохо, что Стурн переваливает на Время то, что следует делать самим, а в Скадарии втрое меньше солдат, чем нужно, чтобы повесить на границу хороший замок.

«Пока варвары пугают детей великим Октавианом, на востоке не случится ничего страшнее угнанных коров…» «Держать за Перонтом многочисленную кавалерию – излишняя роскошь…» «Лошади жрут даже больше городского сброда, а добывать золото из навоза в казначействе не умеют…» Тьфу, уроды столичные!

– Уроды! – от души рявкнул Приск и потёр разнывшуюся к вечеру спину. Ветеран всегда успокаивался, поняв, где в сапоге гвоздь, а сейчас он как раз это понял. Скераты! Косматые мерзавцы держались нагло даже в сравнении с прошлой осенью. Они и раньше-то мало походили на с детства запуганных страшным соседским императором, а уж теперь!

Жаль, Октавиан уже восемнадцать лет как обосновался в фамильной усыпальнице. Нынешний Агриппа воздвигает в честь отцовских побед арки и колонны, но кормить предпочитает не армию, а столичных бездельников. Можно подумать, мухи заменят пчёл, а охочая до дармовщины шелупонь сумеет отбиться хотя б от лохмачей, не говоря о северных здоровилах и чующих падаль «грифах». Великий Стурн начинает смердеть, и что с того, что благородный Нумма сдохнет сенатором, а Приск выйдет в отставку, купит виноградник и доживёт оставшиеся годы по-человечески? Что с того, что комендант Скадарии чует вонь, если в Сенате обнюхались померанцев?!

– Доклад коменданту.

– Ну?

– В распоряжение коменданта прибыл новый офицер. Ждёт во дворе.

– Кто таков?

– Младший трибун Тит Спентад.

Небец ушастый, только второго «благородного» в Скадарии и не хватало!

* * *

Грубого коменданта пришлось дожидаться дольше, чем прокуратора. Гарнизонные штучки, о них Тит был наслышан. Провинция не любит столицу, а провинциалы не переносят столичных цац. Провинция, столица, благородные, сброд… Как вспомнишь, что смахнувшие с лица земли великие царства козопасы и коняги собирались владеть миром всей толпой и при этом друг друга любить! Теперь это даже не смешно… Спентад решительно подавил зевок и неторопливо зашагал вокруг двора. Он не собирался заискивать, но и начинать знакомство со свары не хотелось. Три года унизительной мелочной войны с одуревшими от безделья провинциалами стали бы ещё тем удовольствием.

В том, что на него таращатся из всех щелей, младший трибун не сомневался, но вертеть головой, выискивая любопытных? Он не ворона, а комендант когда-нибудь да объявится. Отец ждал своего «приска» четверть часа, но с тех пор приграничники стали ещё ранимее. Чем больше Сенат урезáет армейские расходы, тем сильней задираются в дальних гарнизонах, хотя Спентады уже лет шесть выступают против сокращений. Солдаты предпочтительней горлопанов, которых надо не только кормить, но и забавлять…

– Кого я вижу! – Рёв раздался за спиной, облетел вокруг двора, отразился от опрятно унылых стен и устремился к выцветшим небесам. – Чтоб я сдох, благородный Тит! В нашем стойле!..

– Медáнт! Ты?!

– А то нет?! – Обещанная прокуратором вороная неожиданность залихватски подмигнула. – Значит, к нам?

– Значит, к вам. – Тит обнялся с кентавром, напрочь позабыв, что на них смотрят. Завсегдатай бегов, он не только не чурался конюшен и их обитателей, но и ездил сам. Пока император не запретил благородным участвовать в состязаниях, ибо сделанные плебеями ставки низводят знатнейших граждан до уровня полускотов. Никогда ещё младший Спентад не был столь близок к государственной измене, но тут подвернулась капризница Фагния… Вернее, её «подвернул» отец, и Тит немного остыл.

– Тут смешно, – обнадёжил Медант. – Как там Стурн? Плещется?

– Что ему сделается? Слушай, тебя-то как сюда занесло? Про возничего твоего слышал, так ему и надо, ублюдку!..

– А что ты слышал? – оживился кентавр, и прежде не чуждый тщеславия. – Представляю, что тебе наболтали…

Болтали и впрямь много, но Тит слишком рано поднялся в беговую повозку[4], чтобы верить ерунде. Все было просто и очевидно. Доставшийся Меданту возничий, считая, и не без оснований, «своего» кентавра существом строптивым и неблагонадёжным, решил его поторопить, ткнув длинным острым стрекалом в человеческую часть спины. Не ожидавший такого коварства Медант потерял равновесие и сбился с рыси, лишившись тем самым победы. Что хуже всего, стрекало сломалось, и обломок застрял под кожей, причиняя кентавру сильную боль. Медант вскинулся на дыбы, опрокинул повозку, сломав оглобли, и от души врезал по обидчику обеими задними ногами.

Покойный, конечно, был дураком, но слава убийцы закрыла для Меданта путь на беговую арену. Нет, ему не запретили выступать, императорский попечитель даже признал его невиновным, но желающих связываться со столь опасным конягой среди заполонивших ипподром плебеев не находилось, и норов Меданта, и раньше непростой, испортился окончательно. Свой хлеб, то есть кашу, кентавр честно зарабатывал ковкой – о, в этом ему не было равных! – в остальное же время пил как лошадь, затевал драки с себе подобными и приставал к хвостатым девчонкам, а потом исчез. Завсегдатаи бегов решили, что бесполезного задиру кто-то наконец прикончил и с попустительства попечителя замёл следы. А Медант, выходит, подался на границу. Лучший беговой кентавр стал простецким армейским конягой! В Стурне это наделает шуму. Наделало бы… Тит залихватски махнул рукой:

– Сплетни я на трезвую голову не пересказываю, давай после… Явится же когда-нибудь этот комендант.

– Не «когда-нибудь», а сейчас!

Медант легонько – устоять на ногах удалось почти без усилий – хлопнул бывшего возничего по плечу, в несколько прыжков преодолел двор и грохнул коваными передними копытами в сигнальный гонг. Тит не выдержал и расхохотался – служба в Скадарии начиналась, мягко говоря, своеобразно.

* * *

Молодчик трепался с Медантом, словно знал конягу сто лет, высыпавшие во двор солдаты весело переглядывались, а растерянный сигнальщик переминался с ноги на ногу, глядя то на свои колотушки, то на дверь, из которой, по его мнению, должно было появиться начальство. Приск подавил невольную усмешку: Медант был незаменим за Перонтом, но от его выходок за тысячу шагов несло столичной дурью. Впрочем, коняга хотя бы не гадил где попало, как его предшественник. Комендант без особой спешки раздвинул утративших бдительность балбесов и резко спросил:

– Что это значит?

– Что вам в бóшки набилась солома! – отрезал Медант. – Кого ждать заставили? Хорошего человека, ездока!.. Скоро меня с мулом спутаете. Провинция…

– Доклад коменданту. – Спентад не собирался прятаться за кентавра. – Младший трибун Тит. Определён в Скадарию прокуратором Нуммой. Военного опыта не имею. Владею мечом, копьём и пращой. Езжу верхом.

– Врежет, мало не покажется, – Медант был откровенно доволен, – хоть мечом, хоть чем. Было у нас на бегах дельце…

– Имею некоторый опыт уличных схваток, – спокойно уточнил новичок. Эх, не уродился б он Спентадом…

– Тит, значит? Отцовское имя забыл?

– Мой отец остался в Стурне. Я увижу его через три года.

– Хочешь сказать, что явился не за подорожной к «грифам»?

– Я её получу через три года.

– Получишь, потому что ты – благородный. Получишь и уберёшься, а вот он, – Приск кивком указал на Сервия, – будет вялиться здесь. Вы прыгаете, мы тянем, и нечего чистить драные сапоги!

– Комендант прав, – Спентад все ещё был само спокойствие, – драные сапоги надо выкидывать. Я знаю, какое место займу, если меня не убьют на юге или на севере. Вы уже уйдёте в отставку, но комендант Скадарии, новый комендант, вряд ли обрадуется, если у него отберут даже ту кавалерию, что есть у вас. Он сможет только жаловаться и браниться, а я буду спорить. С Сенатом и императором, но для этого мне нужно забраться наверх. Ваш помощник этого не может, я – могу.

– Он залезет! – подтвердил Медант, хотя его никто не спрашивал.

Приск сощурился, он не собирался сдаваться.

– Ты пока не в Сенате, – отрезал комендант, – а в моей крепости. Посмотрим, что ты за птица… Кукарекать один тут уже кукарекает, а ты полетай!

Часть вторая

1104 год Счастливой Эры

I

Приск любил те короткие недели, в которые глаз отдыхает и от зимней серятины, и от летней сухой желтизны, только в нынешнем году было не до цветочков. Долгожданная весна принесла те самые пакости, что ветеран пророчил начальству и подчинённым уже лет пятнадцать.

Первыми вестниками грядущих бед стали промышлявшие за Перонтом торговцы. С их слов получалось, что у скератов сменились вожди, и не просто сменились, а с большой кровью. Празднества, которыми лохмачи отмечают весенний солнцеворот, завершились резней, и теперь по приграничным становищам бродили слухи один гаже другого. Напуганные этими слухами купцы не рисковали забираться далеко в степь, так что толку от их россказней было мало.

Не на шутку встревожившийся Приск отрядил за реку три десятка разведчиков. Соседство есть соседство – у стурнийцев за Перонтом водились и знакомцы, и торговые партнёры, и даже друзья. Ну, или почти друзья… От них комендант и надеялся получить объяснения. Надежды оправдались в полной мере, только веселей от этого не стало – новости отчётливо отдавали войной.

Купцы не врали – встреча Весны в самом деле обернулась бойней. Семь племён, из тех, что кочуют вдоль стурнийской границы, как водится, стянулись к священным курганам. Туда же явились трое почётных гостей из «дальних», каждый с изрядным отрядом. Неделя скачек, состязаний, молитв с жертвоприношениями – и всеобщая пьянка, завершившаяся убийством большинства родовых старейшин и пяти вождей из семи.

Весенние драки между перепившимися степняками были делом привычным, но здесь по всему выходило, что резня – не случайность. Её готовили загодя, и оба уцелевших явно участвовали в заговоре. Да и гости, хоть и не ввязались в это безобразие сами, новых вождей немедленно поддержали. Все это наводило на нехорошие мысли. Настолько нехорошие, что Приск решился на то, чего никогда раньше не делал и делать не желал. Запечатав должным образом составленное донесение, комендант тщательнейшим образом занёс на покрытую воском дощечку то, что требовалось внушить начальству, и послал солдата за прокураторским дружком.

Спентад, надо отдать ему должное, нашёлся сразу – гонял во дворе своих пехотинцев. От службы парень не отлынивал, нос особо не задирал, а цапался все больше со своим же, столичным… Вот уж кого Приск мечтал сплавить если не лохмачам, то хотя бы в другую крепость. Увы, Аппия Фертара приписали к Скадарии пожизненно и, небец сожри сенаторские штучки, в офицерском чине.

– Младший трибун Тит. Приказ коменданта.

– Садись. – Будь вина Тита лишь в рождении на брегах отца-Стурна, комендант простил бы паршивца ещё прошлой зимой, но сенаторское отродье… Это для Приска было слишком. И именно это давало шанс пробить медный начальственный лоб. Ветеран отодвинул табличку-подсказку так, чтобы привыкшие к заречным далям глаза разбирали буковки. – Тут вот какое дело…

Объяснять пришлось долго – от выходящих за пределы обязанностей младшего трибуна дел комендант отпихивал умника сам. Как оказалось, себе же во вред. Горло пересохло, Приск хлебнул водицы и поднял взгляд от исписанного воска. Сенаторский сынок сосредоточенно хмурил брови, думал, надо полагать.

– Говори, – разрешил ветеран и закашлялся.

– Говорю. Комендант подтвердил возникшие у меня опасения. Медант много знает о скератах. Кроме того, я расспрашивал торговцев и сравнивал с тем, о чем читал. Степной молодняк всегда был горяч и жаден до грабежа, но теперь он ещё и уверен в себе. Урок, преподанный Октавианом, их больше не пугает – это было давно и не с ними. Новым царькам надо укреплять свою власть. Думаю, они сделают это привычным способом – поведут своих головорезов на наши земли.

Да, башка кое у кого на месте, чего доброго, в самом деле в прокураторы выбьется! В солдатские прокураторы, не в сенатские, но пока что в Отраме жирует Нумма, а за Перонтом набивают колчаны семь племён, а то и все десять!.. Если орава двинется разом, прокуратор запросит помощи, и помощь будет, при такой-то напасти как не прислать, только её ещё надо дождаться. И потом, легионы не лютики, сами не вырастут. Появятся у Перонта, значит – откуда-то уйдут…

– Надежды на то, что новоявленные царьки передерутся, немного, – напомнил о себе Спентад. Он думал о чем-то похожем.

– «Немного»! – передразнил Приск. – Небец ушастый, да нет никакой надежды! Слишком дружно ублюдки провернули своё дельце, видать, всю зиму готовились, должны были сговориться и о том, что дальше делать. Да ещё эти их родичи… Ох, не зря они заявились! Воняет нынче степь, и воняет «грифами». Только вонь в мешок не сунешь и прокуратору не доставишь…

– Я доставлю, – не дожидаясь то ли просьбы, то ли приказа, произнёс Тит. Парень все понял, и понял, залягай его коняга, правильно! – Доставлю, и Нумма отправит её дальше. Императору и Сенату. Сколько у меня времени?

* * *

Лишь Время Всемогущее знало, сколько оно отпустило Приску, но комендант мог гордиться – впустую не пропало ни единого часа. Въехав на показавшийся родным крепостной двор, Тит понял: все, что можно сделать, сделано, а уж чего нельзя… Хотелось бы, конечно, поднять стены хотя бы на длину копья, да чтоб запас смолы стал раза в три побольше… И метательных машин бы ещё, и вторую когорту в казармы – как раз разместилась бы. Увы, это было за пределами возможностей паршивого коменданта ненужной крепости. Тут уж чем Сенат с императором обеспечили, с тем и воюй.

Приск и готовился воевать, и не он один: вести поступали со всей границы, и были они хуже не придумаешь, так что уговаривать Нумму не пришлось. Прокуратор головы под крыло не прятал, к угрозе относился всерьёз, но прокураторским беспокойством дыры не заткнёшь. По крайней мере сразу.

– Нумма обеспокоен. – Тит не выдержал, злобненько усмехнулся. – Нумма крайне обеспокоен. Войска провинции спешно стягиваются, ну или должны стягиваться, к Отраме. Приграничным гарнизонам именем императора велено стоять до последнего, сдерживая продвижение варваров, а помощь будет. Это прокуратор обещал твёрдо.

Прокуратор не просто обещал, он клялся, призывая в свидетели собственного отца, отца Тита, порфироносного Агриппу и само Время со чада и домочадцы, вздыхал, сетовал и уговаривал, уговаривал, уговаривал остаться при своей особе. Не навсегда, а лишь пока не сползутся «черепахи»[5], после чего взгромоздиться на самую белую и отправиться… нет, не выручать своих – очищать Отраму.

В последнем Нумма был прав: кочевникам нужны не взятые крепости, а добыча. Они не задержатся на границе, а рванут в глубь провинции, откуда их и придётся гнать, а гарнизоны – это уж когда руки дойдут или дальние легионы подтянутся. Нумма опускал глаза и отводил на подтягивание месяц. В лучшем случае, а в худшем… В худшем спасители провозятся до середины лета и успеют разве что всплакнуть на погребальных курганах, в которые превратятся «столь дорого обходящиеся империи крепости».

– Прокуратор не знает, когда подойдут подкрепления, – уточнил Тит, – но он не пытается врать. Это хороший признак – о нас не «забудут».

Приск махнул рукой, и Тит ушёл, так и не сказав, что его удерживали в Отраме. Может, удивись комендант возвращению столичного молодчика, молодчик бы и не выдержал, но ветеран лишь выразил удовлетворение скоростью, с которой пришёл ответ. Потащивший едва отдышавшегося приятеля в степь Медант выразил кое-что другое, и выражал долго. Тит слушал вполуха, привычно вынуждая коня на полкорпуса опережать бушующего кентавра. Если б не сухой ветер и не тень «грифа» над утратившей былую прыть империей, можно было вообразить себя дома на прогулке.

Сколько раз наследник Спентадов и кентавр, обсуждая ставки и забеги, перемывали кости двуногим и четвероногим! Медант тогда любил выпить и подраться, возничих считал за дерьмо, но бегал хорошо. Если зачешется правая задняя нога… А чесалась она постоянно, так как созерцать впереди себя чужой хвост строптивец не мог. Себя, столичного, Тит помнил хуже, то есть не помнил, а понимал. Неужели это он орал, что императора за запрет на участие в бегах надо гнать? А что делать с императором, повернувшимся спиной к отрастившей когти степи? С императором, строящим цирки и триумфальные арки за счёт роспуска легионов?

– Медант, – зачем-то окликнул Тит, – что нам делать? Что нам теперь делать?

Кентавр остановился, и человек натянул поводья. Он не ждал никаких откровений. Вопрос был глупым и беспомощным, а ответ единственным – драться. Там, где застигла беда, и пока хватает сил. Границы Стурна священны, но это – для Сената, а на деле, если что и вправду свято, так это жизни дурней, которых угораздило поселиться вблизи беды, и твоё слово защитить их. То есть не только твоё, много ты один назащищаешь…

– Что делать, говоришь? – Лапища Меданта растрепала лошадиную гриву, и не терпевший кентавров жеребец прижал уши. – Почему бы нам вечерком не выпить и не пристукнуть Фертара? Некоторые пáсти перед войной лучше заткнуть, а завтра… Ты как хочешь, а я пробегусь за реку. Разъезды разъездами, а самому глянуть не помешает.

II

Война стала явью утром. Славным весенним утром, когда по небу бегут розовые облака, пахнет расцветающими травами и ты не ждёшь, не можешь ждать ничего дурного. Никто и не ждал, пока из зелёного, сбрызнутого маковой кровью моря не вынырнула тёмная фигура и неповторимой, знакомой всем завсегдатаям бегов рысью полетела к броду.

– Скераты идут! – крикнул Тит стоявшему парой ступеней ниже Сервию, не дожидаясь, когда вороная буря ворвётся во двор.

– Идут… – подтвердил спустя четверть часа Медант, поводя блестящими от пота боками. – К нам – тысяч семь, не меньше. Остальные – кто куда, но всё больше вниз по течению. «Наши» к вечеру будут здесь, а их дозоры – и того раньше…

– Значит, – припомнил Тит пророчества Нуммы, – будут переходить Перонт вплавь и в разных местах.

– Часть отправится грабить, часть останется брать крепость. – Первый помощник коменданта говорил о скератах, как о паводке, озабоченно, но не больше. – Броды и переправы им нужны позарез. Возы с добычей и рабов иначе не уведёшь.

– Да, без добычи набег и потери станут бессмысленными. – Тит очень надеялся, что его голос столь же будничен, как у Сервия. – Что ж, если отправлять гонца в Отраму, надо поторопиться.

Он не собирался советовать подоспевшему коменданту, просто так вышло, но Приск то ли не расслышал, то ли…

– Поедешь?

– Нет. – Спентад уверенно выдержал цепкий взгляд. – Я сказал прокуратору все. Мне нечего добавить.

– И мне нечего. – Комендант потёр лоб и вдруг усмехнулся: – Разве что передать: если Скадарию кончат, я, дохлый, не к лохмачам заявлюсь и не к Нумме, а повыше. Чтоб других так же…

Каких «других», Приск не уточнил. То ли слов не нашёл, то ли, наоборот, счёл, что сказал все. Тит с молчаливого согласия начальства торопливо набросал короткое донесение. Время, место, примерное число идущих варваров, напоминание о том, что Скадария располагает едва ли половиной требуемых для обороны солдат, – и все. Гарнизон не клялся в верности императору и Сенату и не обещал достойных Октавиана побед. Впрочем, не спешил и с завещаниями: крепость могла выстоять, а помощь – успеть.

– Медант, – теперь Приск смотрел на кентавра, – ты Мезия встретил?

– Ночью разбежались. Мезий лохмачей на самом хвосте притащит. Часа через два.

– Как бы не зарвался, – высказал Сервий то, о чем Тит из суеверия промолчал.

– Не зарвётся! – отрезал Приск. Боится накликать или просто верит десятнику? – Медант, ты как? С ног не валишься?

– С этакой прогулочки?! Да я даже не разогрелся, Тит, скажи ему, как…

– Отлично. – Слушать о Медантовых беговых триумфах Приск не собирался. – На стенах тебе делать нечего, во дворе – тем более. Доставишь в Отраму донесение и будь здоров. Назад лезть не вздумай – лишние копыта мне тут не нужны, а Стурну и тебе, глядишь, пригодятся.

– А то! – Кентавр быстро глянул на передние ноги. Он всегда так делал, собираясь бежать. – Ещё встретимся. Не тут, так там, где нет Времени…

* * *

В степи видно далеко, особенно с холма или башни. Какое-то время Тит, стоя меж зубцов, следил за гонцом, мчавшимся пустой – ни купцов, ни крестьян – дорогой; потом ставший точкой кентавр растворился в солнечном блеске, а человек прошёл по стенам в сторону реки и стал ждать.

Медант не ошибся: когда через брод промчался стурнийский разъезд, полдень ещё не наступил. Варвары отстали ненамного. Чуть более сотни всадников на разномастных невысоких лошадях остановились на дальнем берегу. Полюбовались оседлавшей приречный холм крепостью и опустевшим посёлком, погалдели и двинулись берегом в обе стороны, вверх и вниз по течению. Против Скадарии осталось десятка три, эти вели себя тихо: постояли чуток на пригорке, потом развернулись и неспешной рысью убрались.

– Именно так смотрели титаны со стен Нинней, когда к ним подступали полчища Идакла. И точно так же…

Аппий Фертар! Явился… Порой Тит сыну заговорщика сочувствовал. Как столичная цаца столичной цаце и как будущий прокуратор безвредному болтуну, но сегодня Фертар откровенно бесил. Всем: напористым голосом поэта, запахом померанцевой воды, двумя родинками, кольцом с дурацкой загогулиной, которую величал Небесной спиралью… Даже заговори поэт о погоде, и то Титу захотелось бы его придушить, но Фертар, пользуясь случаем, излагал своё, то есть отцовское, мнение о том, как обустроить всё. Не обошлось и без пророчеств грядущих бедствий и обвинений в оных ненавистного Идакла со всеми его отродьями, к которым до недавнего времени относили себя и Фертары. Пока с «грифьей» помощью не решили, что быть «благородными» не так вкусно, как потомками бессмертных. Единственными. Над ними ржал весь Стурн, а они не только завели фавнов, но и готовили заговор, не соображая, что это…

– …безнадёжно и преступно. Мы видим начало конца, и ваше счастье, счастье нерассуждающих вьючных ослов, что вы издохнете раньше изжившей себя империи. Будь у вашего Сената хоть капля разума, вы бы оставили степи тем, кому они были дарованы Небом…

– Будь у нашего Сената хоть капля разума, тебя бы приписали не к гарнизону, а к лупанару! – Влезать в спор с сосланным придурком было не ко времени, а бить офицера – любого! – на глазах солдат нельзя, как бы ни хотелось. Спентад сжал чесавшиеся кулаки и отправился проверять своих людей.

Время, только что нёсшееся горным потоком, тянулось застывающей смолой. Спентад спускался во двор, вновь поднимался на стены, шутил с солдатами, переговаривался с офицерами, даже что-то съел. Очередной раз столкнулся с Приском, пошёл рядом. Комендант не возражал. В парадном, заколотом фибулой-Ульем плаще и шлеме с гребнем конского волоса ветеран казался ходячей мозаикой со столь любимых императором триумфальных ворот, только в честь Скадарии ещё ничего не воздвигли.

– Что смеёшься? – После появления скератов, а вернее, после отказа Тита уехать комендант словно бы выплюнул проглоченное копьё.

– Представил, как в нашу честь строят триумфальную арку, – признался Тит. – С мозаиками.

– Лучше пусть крепость отстроят, – не понял шутки Приск, – и надо б ещё одну… На левой излучине или у Кривой косы. Станешь прокуратором, не забудь.

– Приказ коменданта.

Всё-таки Приск улыбнулся. И занялся делами, словно за Перонтом собирались на свою ярмарку торговцы скотом. Время ползло, степь по-прежнему была пустынна и по-весеннему красива, только взгляд этой красоты больше не замечал. Глянешь со стены: «Нет ещё», и снова о своём – так, часовые на местах, ворота – на запоре, укрывшихся в крепости местных, из тех, что не захотели убраться, разместили и пристроили к делу. Бегаешь, проверяешь, а на дворе и за стенами – тишина и покой. Странное чувство. Похоже на последние минуты перед бегами, только более остро и невыносимо долго.

…Медант и второй раз угадал: солнце ещё не коснулось своим краем земли, как равнина зашевелилась. Сразу с нескольких направлений к Перонту потянулись плетённые из людей и коней цепочки, они на глазах толстели, превращаясь в длинные неровные колонны, а впереди катился нарастающий неприятный шум. Вот первая тысяча достигла реки, вот первые лошади взбаламутили воду. Визгливые крики, перебранка сигнальных рожков, ржание… Тишина ушла, и вместе с ней – травившее душу ожидание. Все стало просто и… светло, что ли.

Свершилось. Вот он, враг. Явился. Теперь будем драться и, если не повезёт, умирать. Дело, как ни смешно, обычное… Важное, главное для тебя, для тех, кто с тобой, но обычное.

– Дело вообще-то обычное, – вслух произнёс Тит, проливавший кровь разве что на охоте, ну и пару раз в драках с грабителями.

Приск согласно кивнул и поправил надраенный до звёздного блеска шлем.

Часть третья

I

…Безносый скерат оказался совсем лёгкой добычей: неуклюжий замах, корявая палица ещё не начала опускаться, а меч Тита уже вонзался дикарю в живот. Больше впереди живых врагов не было, и младший трибун поспешил обернуться. Как раз вовремя – прикрывавший командиру спину десятник в запале боя сделал глупость: отшагнул к краю стены как раз между зубцами и тотчас поймал в правое плечо стрелу – степные лучники только и ждали такой удачи. Тяжёлый ланг[6] вывалился из раненой руки, пара наседавших на ветерана лохмачей тут же кинулась добивать. Топор первого десятник успел принять на щит, а второй точно бы выпустил бедняге кишки, но тут уж вмешался Спентад. Лохмач с разрубленной башкой полетел во внутренний двор. Приятель покойного боя не принял. Вонючке повезло: совсем рядом вгрызались в камень осадные крючья. Бросив осевшего на камни стурнийца, степняк крысой метнулся к спасительной верёвке и, вцепившись в неё, скользнул вниз. Кожу на ладонях стесал, но голову, похоже, спас.

Не утерпев, Тит прикрылся щитом и глянул меж зубцов: скераты отходили – уцелевшие, те, кто успел спуститься или не успел подняться, торопливо откатывались от недобрых рыже-серых стен. Доставлявшие чуть ли не больше всех хлопот лучники убирались вместе со всеми. Следом за здоровыми ползли или ковыляли раненые. Скадария снова отбилась.

Напряжение боя ушло, уступая место боли. Только что исправно служившее тело заныло и зажаловалось сразу в нескольких местах: правое плечо и бок, левая рука, голень, по которой успел пнуть тот, с жёлтой лентой в бороде… Голова тоже гудела, пусть не сильно, но надоедливо, хотя кто и когда успел приложить его по шлему, Тит не помнил – желающих было хоть отбавляй.

Где-то слева хлопнула тетива. Хромавший за своими скерат выпустил копьё, на которое опирался, и покатился вниз по склону. Со стрелой под лопаткой. Больше со стен не били – запас стрел и так уменьшался слишком быстро, изводить его на покалеченных врагов было глупо, чтобы не сказать больше. Подранки – не угроза для осаждённых, а обуза для осаждающих, в крепости же хватает своих дел, невесёлых, но необходимых.

Тит вытер меч об овчину на спине ближайшего трупа, осмотрел клинок и вложил в ножны, а на стену уже взбирались определённые Приском разбирать раненых и мёртвых поселяне. Своих раненых – в барак к паре измотанных лекарей, убитых – в отведённый для могил угол за конюшнями; ну а степнякам одна дорога – на надречную стену и вниз, под обрыв. Спентад посторонился, пропуская носильщиков, и принялся растирать занемевший локоть. Рухнуть бы прямо тут, на грязные камни, да какое там! Второй помощник коменданта – как же быстро настигают должности на войне! – должен обойти свою стену, выслушать доклады, понять их, как бы ни звенело в этой треклятой башке, и доложить «самому». И чем быстрей это сделать, тем лучше, значит, нужно идти. Три сотни шагов и две лестницы… Время Всемогущее, как же это много!

* * *

Этот штурм обошёлся куда дороже предыдущих. В первый раз скераты лишь пробовали Скадарию на зуб, проверяя, не струсят ли защитники от одного воя и визга. Не струсили, а несколько десятков удальцов, среди бела дня вздумавших забраться в крепость с помощью арканов, удалось положить полностью и без серьёзных потерь.

Лохмачи подумали и решили проверить, не спят ли стурнийцы по ночам беспробудно, как сурки; дождались темноты и полезли на стену по обрыву, со стороны реки. Выдрессированные часовые не подвели – короткая схватка, и ублюдки отправились прямиком к своим рогатым божкам. Вот тогда-то скераты и взялись за дело как следует. Два дня готовились, на третий вооружились лестницами и верёвками с крючьями и попёрли. Приступ отбили, а за конюшнями у западной стены появились первые могилы. Первые, но не последние. Большинство погибало от стрел, которыми привычные к луку степняки осыпали любого хоть на миг высунувшегося из-под прикрытия стен. Зато в рукопашных схватках наверху преимущество оставалось за стурнийцами. Второй штурм, третий, четвёртый… Сегодня нападавшие были особенно настырны. Трижды вожаки гнали толпу на стены, и трижды она убиралась ни с чем, хотя какое там «ни с чем»! Гарнизон таял, как весенний лёд.

– Восточная стена, – отрывисто доложил измотанный Спентад. – Семнадцать убито, сорок два ранено, из них серьёзно – десятка три. Остальные будут завтра драться.

Приск только сплюнул с досады: из двух державших восточную стену сотен в строю осталось едва ли две трети, а судя по физиономии явившегося с северной стены Сервия, там вряд ли веселее.

– Младший трибун Руфин поймал стрелу в горло, – подтвердил тот худшие опасения. – И ещё полтора десятка полегло…

Хвала Времени и тому, кто выбирал место для крепости, две стены из четырёх идут краем обрыва, и кочевники лезут только с востока и севера, но пара таких дней, и будет не закрыть и этого…

– Возьмёшь Фертара, – велел помощнику Приск. – Не Руфин, но…

– Приказ коменданта. – Пятнистая от копоти физиономия сморщилась, словно от кислятины. – Но Скадария отвечает за жизнь Аппия Фертара перед императором и Сенатом.

– Ну уж нет! – громыхнул Приск. – Скадария отвечает за брод! За брод, а не за столичн… Не за всяких придурков! Мне прислали офицера, а офицеру место на стенах. Пристрелят, и небец с ним. Туда и дорога.

Больше Сервий не возражал.

* * *

Поселяне очистили стену от трупов, а солдаты подтащили к камнемётам новый запас булыжников. Отстоявший над душой у подчинённых положенное Тит счёл, что честно заслужил ужин и сон, но намерения смертных лишь веселят дочерей Времени. Не успел младший трибун ополоснуть руки и лицо, как от лагеря скератов донёсся надсадный вой. Сигнальный рог выводил нечто особенно заунывное, словно ему тоже намяли бока. Тит с тоской глянул в сторону кашеваров и потянулся к снятому было нагруднику, но лучше знавшие степь ветераны закачали головами: ха, поговорить решили.

Может, и так, но отдых всё равно откладывался. Спентад накинул плащ и под повторный вой поплёлся к коменданту. Тот подтвердил: да, таким образом скераты сообщают о мирных намерениях. Тит тоскливо выругался. Словно в ответ, вновь загнусавил чужой рог, пришлось возвращаться на стену. Они поднялись как раз вовремя, чтобы увидеть, как от скопища шатров отъезжает десятка полтора всадников.

– Вчера и сегодня лохмачи потеряли много людей. – Приск смотрел не на приближающуюся кавалькаду, а на разрезающих небо стрижей. Словно считал. – Гибель воинов – ослабление племени. Вождь мог додуматься до того, что класть своих и дальше ему невыгодно.

Стрижи летали, комендант молчал. Похоже, ждал ответа, и Тит ответил:

– По всей вероятности, они предложат нам…

– Либо сдаться им на, тьфу… милость, – а вот Сервий глядел на всадников, и только на всадников, – либо, если мы упрёмся, – отдать им Скадарию. В обмен на жизнь и свободу.

– Которые они тут же постараются забрать, – буркнул Приск. – Весны своей не побоялись, дедов на празднике перерезали, а уж «пахарей»…

– Это да… Нас одурачить им как конопли накуриться.

Скераты остановились на расстоянии двойного перестрела и опять протрубили. Комендант велел ответить обычным «Мир и покой», степняки поняли. Некто на мышастой лошади выехал вперёд и затряс копьём со светлым конским хвостом и красными лентами. Затем последовал вопль на стурнийском, корявом, но вполне понятном: отважный вождь, имени коего Тит не разобрал, желал говорить с главарём «пахарей». Проорав что положено, посол шустро развернул своего мышастика и галопом помчался назад. Приск с минуту подумал.

– Я к нему не выйду – решил он. – Глупо. Скадария на мне, а совести у этой образины – что пя́ток у Меданта. Но ответить надо… Сервий, пойдёшь ты, как второй по рангу. Выслушай. Получится тянуть время, тяни, нам каждый день на вес золота; ну а если ответ нужен немедленно – сам понимаешь… Мы не сдадимся и не уйдём, пусть не надеются.

– Приказ коменданта, – подтвердил Сервий и принялся расправлять смятую тунику.

Тит поморщился и в сотый раз повёл плечами. Избитое тело продолжало болеть, а желудок требовал хоть чего-то, но дух возобладал над плотью, или не дух, а спевшаяся с гордыней совесть. Спентад вскинул руку.

– Слово для коменданта. Трибун Сервий опытен. Он может заменить выбывшего коменданта, я – нет. Зато на переговорах я могу заменить трибуна. Сказать «нет» легко.

– Так! – Приск свёл брови, Сервий потёр плечо точно так же, как сам Тит минутой раньше, и младшему трибуну стало почти смешно. – Так… Для Скадарии лучше всего отправить Фертара, но лохмачи стихов не оценят. С варварами и убийцами надо говорить по-варварски и с мечом в руке. Хорошо… прокуратор, пойдёшь ты.

* * *

От облитой лучами низкого солнца группы отделилось двое всадников. Проскакали с полсотни шагов, красиво вздыбили лошадей, спешились и, сверкая нашитыми на куртки бляхами, направились к крепости. Выезженные кони шли за хозяевами, словно их вели в поводу. Колчаны, луки и щиты смирно висели у седел – похоже, вождь и его спутник оставили при себе лишь сабли да ножи.

– Видать, приспичило, – решил Сервий. – На стены лезть – не коров воровать.

– Да, – согласился Приск, – умирать никто не хочет, ни мы, ни они. Мезий, пойдёшь с младшим трибуном. По двое так по двое.

Скераты не спешили и на лошадей не оглядывались. Надевший под не очищенный от крови панцирь свежую тунику Тит гадал, где степняки остановятся, а те всё шли. Осталась позади похожая на змею трещина, затем – доцветающий кустик. Два белых камня, ещё один куст… Всё. Встали.

– Разумно. – Нужно было что-то сказать, вот Тит и сказал. – Там их со стен не достать.

– Будут хвататься за сабли – врут и испытывают, – тихо напомнил Приск, – схватятся за поводья, бей не дожидаясь… Спешенный степняк – треть степняка.

– Я знаю.

А теперь вниз по верёвке. Вслед за изукрашенным шрамами Мезием. Уставшие руки с неохотой перебирают узлы, но не открывать же ворота. Слезли. Сапоги утонули в ещё свежей траве, даже цветок попался. Жёлтый и маленький, а ведь цветёт…

– Я иду первым, – заявляет кавалерист. Тит не спорит, степь Мезий пока знает лучше, хотя угадать, как пойдёт разговор, столичный умник, пожалуй, возьмётся. Скераты не «грифы», они ещё не вкусили сладости политики – сладости игры змей со змеями, у них все просто и грубо, хотя это же у нас Приск груб… Зато Аппий Фертар – сама утончённость! Нужна она здесь, в захолустье, как Меданту рыбий хвост.

Ржёт лошадь, обычная, с обычным хвостом. Её хозяин свёл брови и задрал подбородок. Не стóит принимать гордую позу перед теми, кто выше ростом, ох не стóит! Кожа, бляшки, ленты, косицы, борода. Сколько лишнего… Лишнее на варварах, лишнее – на сенаторах, и только солдаты таскают на себе то, что нужно, и ни пёрышком больше.

– Ты не вождь «пахарей», – объявляет на стурнийском загорелый варвар. Если он и старше Тита, то на пару лет, не больше.

– Наш вождь там, где ему следует быть, но он услышит твоё слово.

– Ваш вождь труслив, как трусливы старики. Вы глупы, ходя за ним. Зачем? Вас мало, и каждый день бывает меньше. Пока все не умирали – уходите.

– Чтобы нас перестреляли в поле? – пожал плечами Тит. – Мы не дети, чтоб верить сказкам.

– Я не хочу обманывать. – Вождь смотрит прямо. Красная лента в бороде напоминает о крови. – Зачем мне обманывать? Я даю залог. Даю своего брата и коней везти раненых. Вас не будут загонять. Если захотим, договоримся. Отвечай – да. Сейчас отвечай.

Такие переговоры не затянуть. Лохмач молод, но не глуп, он не станет вертеть круг без точила, и он торопится: Скадария не должна помешать вывезти добычу, а добыча будет у брода уже скоро.

– Не можешь решить сам, иди назад. Быстро. Пусть решит старый вождь, но решит, пока солнце здесь.

– Нет. – Вот так, спокойно и коротко, но скерат не договорил. Он готовился, он думал… Начал с обещаний, теперь в ход пойдут угрозы.

– Завтра снова будем вас убивать. – Светлые наглые глаза, светлые лохмы, прямой нос… Не зверь, не урод даже в своих лентах. Обрей и отмой – будет человек как человек…

– Ты не отвечаешь, пахарь.

– Я слушаю.

– Слушай. Завтра я снова буду давать вам жизнь, но свободы уже не дам. Снова будете глупыми – все на своём холме сдохнете.

– Время решит, кому сдохнуть раньше.

– Я – Артайт, сын Банýрта. Я возьму вашу крепость и перережу глотку вашему трусливому вождю, как барану. Я выгоню из-за стен глупых «пахарей» и запрягу в телеги. Я…

Значит, Артайт… Тит зевнул. Это было оскорблением, хоть и случайным – младший трибун в самом деле устал до невозможности.

– Запряжёшь? – Дипломатии здесь места нет, но и площадной перебранки не будет. – Лучше выпей Перонт. Это проще.

Стоявший за плечом Мезий одобрительно крякнул, а Спентад повернулся и мерным шагом легионера пошёл к болтавшейся на стене верёвке. Стрелы в спину он не опасался, зато предстоящий подъём казался кошмаром.

II

Конец ночи ознаменовался переполохом. Судя по громкому многоголосому ржанию, конскому топоту, гаму и суматохе в скератском лагере, один из табунов взбесился и помчался прямо на шатры. Велики ли были потери, из крепости понять не удалось, но на штурм в тот день кочевники не пошли.

Зато пошли на следующий, и день этот стал самым жестоким из всех. Шесть раз степняки, буквально засыпая стрелами стены, лезли вверх, шесть раз их сбрасывали. Последний приступ мог кончиться плохо. Очень. Спасла резервная полусотня, которую Приск повёл в бой лично. Скадария устояла благодаря коменданту и наступившей темноте – скераты не решились на штурм без поддержки лучников, а штурм этот мог оказаться успешным. Не оказался.

Титу снова повезло. Стрела ударила в кладку возле самой щеки, стрела сломалась о нагрудник, стрела отскочила от подбородника шлема, стрела впилась в глаз стоящему рядом мечнику, а Спентад мог жаловаться разве что на ломоту в уставших костях и на нехватку людей на «своей» стене. Последнее было бессмысленно: Приск и так знал о потерях, знали это и уцелевшие офицеры. Все шестеро, считая натёршего ноги Фертара и двоих раненых, вернувшихся на стены в разгар свалки.

– Сенат бы сюда! – проворчал Мезий, после «переговоров» ставший помощником Тита, в свою очередь ставшего помощником коменданта. Первым – Сервий погиб, и его утащили за конюшни вместе с доброй сотней солдат. К ночи на ногах осталось меньше половины гарнизона, три из пяти камнемётов были разрушены, а оба уцелевших без толку торчали на приречной стене. Смола кончалась, запас стрел можно было растянуть на пару дней, но одними стрелами жив не будешь…

– Сенат, говоришь? – Тит представил значительные морды и роскошные тоги на песчаниковых стенах и не плюнул лишь потому, что устал. – Меняю Сенат на солдат… Ещё один такой день – и всё. Драться будет некому.

– Если б мы могли обрушить Скадарию на головы скератам, как титаны обрушили Стурнон! – завёл свою песню Фертар. – Наша смерть стала бы победой, и даже враги склонились бы перед нами…

Поэт был и оставался придурком, но меч держать, как оказалось, умел, а под стрелами и вовсе расхаживал, как под дождём. Нарывался Фертар, а стрела досталась Сервию. Так бывает… Смерть брезгует дураками, а Жизнь, утешая, отдаёт младшей сестре лучшее. То есть лучших.

– Мы не последние в Стурне, – заткнул расходившегося болвана Тит. – И мы здесь не для красоты подыхаем и даже не скератов режем… Мы держим брод, вот и всё. И удержим!

Последнее можно было и не говорить. Последнее не следовало говорить. Это Фертар с его набитой сказками башкой считает, что крепости и царства спасают красивые слова и красивые смерти. Чушь! Их спасают люди, и люди эти должны быть живы, на ногах и знать своё дело… И они должны хотеть спасать свою крепость, свой город, свою империю, так хотеть, чтобы всё остальное сделалось неважным.

– Удержим… не удержим… – Приск заговорил, словно черту подвёл. – Время рассудит… Но завтра к ночи скераты будут за стенами, а мы – на стенах.

* * *

Утро началось, как обычно: проснулись, размялись, позавтракали, ещё в полутьме разошлись доделать неотложное. У скератов в лагере гасли костры, ветер доносил обычный деловитый гул – степняки тоже занимались обыденным. Не поешь как следует – не повоюешь…

Время было: в крепости уже разобрались, как скераты готовятся к штурму. Оставшиеся минуты Тит потратил на письмо отцу, вернее, на завещание. Он писал для очистки совести, понимая, что запечатанный фамильным перстнем свиток вряд ли доберётся до брегов Стурна, и все же долг есть долг, а злость есть злость.

«Если ты прочтёшь это письмо, знай, что я умер за Стурн, но не за дураков, обескровивших восточный рубеж. Я хочу, чтоб за наши смерти спросили не с „лохмачей“, а с Сената и императора. Я хочу, чтобы спросил ты. Свой долг младший трибун Спентад исполнил, исполни и ты, сенатор и отец младшего трибуна. Прощай. Сын».

Свиток лёг на стол, на видное место, рядом легло запечатавшее его кольцо. Тит выпил воды и покинул казарму, почти не сомневаясь, что навсегда. Рога скератов уже собирали воинов, горны Скадарии молчали, все всё знали и так. И своё место, и свой долг.

Они столкнулись на лестнице – сын сенатора и сын заговорщика. Пальцы Аппия тоже были в чернилах, но Аппий мог писать и стихи. Не здороваясь и не разговаривая, двое поднялись на стену. Роса ещё не высохла, но небо стало совсем светлым, выкатилось солнце. Скоро полезут.

Тит дал себе слово не суетиться и не выдержал – прошёл вдоль обеих стен. Приск согнал наверх всех, кого мог. Здоровые вперемешку с ранеными, теми, что могли делать хоть что-то, обслуга, конюхи, поселяне, даже оба писца и старенький жрец… Как же безнадёжно мало их было, а от лагеря скератов уже катилась тёмная визжащая волна.

Первыми под прикрытием больших плетёных щитов пёрли лучники. Сперва на Скадарию прольётся свистящий ливень, потом Артайт бросит на стены воинов, и сегодня у него может получиться… Может… На последней отгроханной Агриппой арке начертано «Должен – значит могу!», только «может» отнюдь не значит «будет». Степняки не пройдут и сегодня. Воздух вспороли первые стрелы. Началось.

Стук наконечника, впивающегося в поднятый щит, знакомый злобный свист у виска, короткий хрип за спиной, вой скератских рогов, гудение гонгов… Всё, двинулись к стенам, но обнажать меч рано, сейчас время стрелков и пращников. Скадарийских, да поможет им Смерть!

Гонг от шатра вождя теперь бил непрерывно, причём в два раза чаще, чем обычно. Артайт выполнял свою угрозу, Артайт торопился. Тит облизнул прокушенную вчера в горячке боя губу и шагнул к «своему» зубцу, готовясь рубить верёвки. «Обычное дело»… В самом деле обычное.

– Трибун, что это с ними?

– С ними? – Спентад уставился на лупоглазого пращника. – Ты о чё… Точно!

Подававшие голос с дальнего края лагеря рожки и рога воют непривычно и тревожно. Человеческая волна, уже готовая захлестнуть стены, замедляется, будто в нерешительности, и… откатывается. Не просто отступает, несётся назад. Толстый парень из поселян судорожно сглатывает, опускает тяжеловатое для такого увальня копьё, недоумённо вертит головой, а раненый десятник с жутким, наполовину багровым лицом расплывается в беззубой ухмылке:

– Тгибун, я бы так гванув, повучив ховофый пинок под зад!

Не может быть! Этого не может быть, но скераты бегут, удирают, улепётывают, несутся сломя голову назад, и в душе расправляет крылья дура-надежда.

– Иногда Время бывает к нам благосклонно, а, приятель?

– А то! – усмехается во весь изувеченный рот десятник, а надежда приобретает отчётливый, прямо-таки железный облик тяжёлой имперской конницы, и конница эта атакует! Всадники на рысях выходят из-за западных холмов и разворачиваются «крыльями», охватывая скератский лагерь. Сигнальщики гордо вздымают свои «ульи»! Один… Второй… Пять! Почти два бинара![7] Хватит, чтобы втоптать в речной песок всех степняков до единого!

* * *

– Ха, а вохмачам-то без своих вофадок пгидётся дгаться!

– Какое драться?! Сдурел с радости? Они же к броду сейчас рванут… К броду!

– Вевно… О, нафы пофли!

Конная масса, постепенно ускоряясь, движется вперёд. Как же это красиво, Время всемогущее, как же это красиво! Как прекрасен этот день, эта река, это поле, эта жизнь!

– Приказ коменданта! Стрелков – на приречную! Всех!!! Два десятка – к камнемётам!

– Приказ коменданта! Живо!!! Устроим вонючкам прощание!

– Приказ коменданта!

– Приказ…

– За мной!

Короткий взгляд на победно сверкающую в солнечных лучах лавину, и бегом по стене – Скадария ещё не всё сказала! Скераты бегут, и, естественно, бегут к броду. Не успевшим добраться ни до своих лошадей, ни до лагеря, не способным драться в поле в пешем строю, что им ещё оставалось? Разве что кучка конных в центре пыталась сражаться, но судьба храбрецов была предрешена, да и не занимала она Тита. Пусть умирают как хотят, а вот беглецы… Дорога к спасению шла вдоль обрывистого склона холма, на котором высилась крепость, и Приск сгонял на приречную стену всех, кто был в силах натянуть лук или поднять камень.

Гарнизон Скадарии брал с врагов последнюю плату. Кровью. Оба уцелевших камнемёта посылали один камень за другим в тех, кто добрался до реки и по шею в мутной быстрой воде пробивался к дальнему берегу. Метательные снаряды без жалости били по барахтающейся толпе, промахнуться было невозможно.

Плавали степняки скверно, сбитых с ног и уносимых течением можно было смело зачислять в покойники. Жаль, утопленники не доберутся до «грифов», но какие миноги будут этим летом в низовьях. Какие миноги…

– К коменданту! У ворот императорская конни…

– Камни несите, камни! – Командовавший камнемётом десятник чуть не выл.

– Небец ушастый, да хоть дрова тащите! Стрелки́, гуще бить, гуще! – Приск – чудо чудное! – сорвал с головы шлем и не глядя отшвырнул. – Младший трибун Спентад, открыть ворота. Стрелки, гуще!..

* * *

Отпирая наглухо заваленные ворота, пришлось повозиться. По ту сторону ждали, весело покрикивая, затем створки со скрежетом распахнулись, давая дорогу незнакомому трибуну на рыжей кобыле. За спиной начальства пересмеивались кавалеристы, Тит на всякий случай поискал глазами Меданта, но кентавр, если и пристал к имперской коннице, вряд ли отказал себе в удовольствии как следует подраться. Тит вскинул руку:

– Скадария с радостью приветствует желанных гостей!

– Хвала Времени и великому Стурну! – Желанный гость широко улыбнулся. – Как вы провожаете нежеланных, мы видели. Трибун Авл. Третий Отрамский бинар легата Валюция.

– Младший трибун Спентад. Мы не ждали вас так рано.

– Приказ прокуратора. – Похоже, трибун Авл не улыбаться не мог. – Ускоренным маршем идти к Скадарии. Пошли. По дороге встретили конягу. Он уговорил легата поспешить, мол, больше декады вы не продержитесь.

Медант всегда знал, кто и когда сойдёт с круга. Угадал и сейчас: до вечера они могли и не дотянуть, а дотянули бы, сколько б лежало у конюшен…

– Вы появились вовремя. Куда…

– Почему первыми – к нам? – Подоспевший Приск стоял у лестницы, и счастья на его лице не было. – Почему Скадария, а не Южная и не Нижняя? Или туда тоже пошли?

– Нет. Кроме нас, свободной конницы не осталось. Все отрамские бинары заняты внутри провинции. Двадцать тысяч скератов – это…

– Я знаю, что это такое. Какой приказ вы получили?

– Отбросить степняков от брода, оставить в Скадарии припасов и две сотни конных лучников, после чего двигаться к Южной. – Авл больше не улыбался. – Если дождутся, значит, Время к ним милостиво.

– Вряд ли успеете, – каркнул комендант и ушёл. Просто ушёл, устало загребая ногами, и Тит вспомнил, что Приск командовал Южной. Стены там были ниже, а гарнизон меньше, но конница первой выручила Скадарию, и благородный Спентад понимал почему.

– Приск служил в Южной. – А ведь Нумма упоминал, точно упоминал, сколько комендантских лет забрала крепость, на перестройку которой так и не нашлось средств! – Долго служил… Я хотел спросить о Меданте. О кентавре.

– Ваш коняга передал, что хотел, и умчался. Сказал, что ночью погуляет у скератов.

– Он не вернулся?

– Нет.

Вот тебе и ответ, что за шум был ночью у лохмачей. Это «гулял» Медант, так гулял, что Артайту стало не до штурма. Целый день передышки… Не будь его, Приск вряд ли успел бы пожалеть о Южной.

– Может, он ещё найдётся. Коняги, они живучие.

– Да, конечно… Мезий, позаботься о наших спасителях. Мне нужно доложить коменданту.

Ничего ему не нужно, только постоять на странно пустой стене и отдышаться. Медант не вернётся, а гарнизон Южной умрёт, потому что в крепости не нашлось столичной цацы, за которую прокуратор «отвечает» перед друзьями-сенаторами. Гарнизон Южной умрёт, чтобы в империи было спокойно, а империя так и не узнает. То есть узнают родичи, у кого они есть, узнает начальство, а остальные будут жить, как жили. Разве что в харчевнях станут больше болтать про глупых степных варваров. Или, наоборот, про страшных, но всё равно побеждённых великим Октавианом и ещё более великим Агриппой, ведь правящий император всегда велик…

Тит наклонился, поднял обломанное перо. От стрелы. Перья, несущие смерть, перья, которыми сподобившиеся грамоте пишут… Гусю всё равно, зачем его ощипали. Захотелось немедленно пройти в опустевшую комнатушку, разорвать ставшее глупым и напыщенным письмо и вместо него написать императору… Не доклад, не оду и не сатиру, а два слова. Два грубых слова из арсенала неотёсанного коменданта захолустной крепости.

– Небец ушастый, чего сюда забрался?

– Думаю…

– Вот и я думаю. Конец Южной, а мы б день продержались, а может, и все два. Дурак прокуратор.

– Не дурак. Политик.

– Значит, сволочь. Ладно, пойдём, люди ждут. И вот что. Не надо при них о Южной, они не виноваты, что живы. И ты не виноват.

– Приказ коменданта. – Ни слова о Южной. Здесь и сейчас ни слова, но не завтра и не в Сенате.

Тит не думал, что сумеет улыбнуться, но сумел. Сумеет и больше. «Должен – значит можешь», а он должен. Приску, Сервию, Меданту, парням из Южной, трибуну Авлу, даже Нумме с его померанцами, даже болвану Аппию. И только императору и Сенату Тит Спентад-младший отныне не должен ничего. Ни-че-го.

Рыжий вечер

Все богатство моё – песня да гитара,

Ласковые струны да вечер синий.

А ещё есть заветная молитва:

Чтоб грехи забылись да сбылись надежды.

А надежд у меня всего четыре:

Летом я живу в надежде на осень,

А когда от зимы я устану,

То вновь на весну надеюсь…

Юрий Борисов

Кабы мне такие перья

Да такие крылья,

Улетела б прямо в дверь я,

Бросилась в ковыль я…

Николай Заболоцкий

Часть первая

Стурнийская империя

1256 год Счастливой Эры

I

Небо было иссиня-лиловым, а на западе рыжим-рыжим, как цветки календулы, и по нему, низко наклонив рогатые головы, мчались свинцовые быки с мощными загривками. Их кусали за ноги юркие гончие, над ними кружили совы, и все – и псы, и быки, и птицы – были облаками, летящими сквозь закат, а он догорал. Догорает всё – день, лето, молодость, человек, империя, звезда… Даже само Время когда-нибудь да сгорит.

– Время тоже когда-нибудь сдохнет, – сказал фавн и с хрустом раскусил рыжее – тоже рыжее – яблоко. – Да и шут с ним! Не жалко.

– Не жалко, – согласился Марк Карменáл и подкинул в огонь пару шишек.

Костёр горел, и небо горело. Оно казалось таким огромным, не то что огонёк на краю чернеющего поля, только костерок будет жить и в ночи.

– Уплываешь? – Козлоногий зевнул и погладил свирель. – Нет бы налить, а то я весь язык отболтал с твоими титанами. Ну, жили, ну, не живут больше, тебе-то что?

– Любопытно, – соврал Марк и потянулся за плащом. Его ждала девушка. Странная девушка, которой не место в придорожной харчевне, но Агáпе отыскалась именно там. Юная золотоволосая богиня, дочь радушного толстяка и жадной стервы. Богиня и фавн – не многовато ли для полного кур, сплетен и пыли местечка?

– Ты только при козулечке своей не сплохуй, – хмыкнул козлоног. – Девчонки, они такие, злятся, когда на луну таращатся, а не на них. Или давай я за тебя схожу, небось не напутаю…

– Нужен ты ей!

– А ты? – Фавн поскрёб за ухом. – Ходят тут… Зарятся на цветочки.

Человек отмахнулся и растворился в темноте. Козлоногий знал много и ещё больше выдумывал, но других готовых говорить о павших царствах Марк не нашёл, сколько ни искал. Люди не помнили, кентавры злились, и немудрено – то, о чём стыдно и страшно вспоминать, забывают. Изо всех сил. Вырубая рощи и виноградники, придумывая новые имена, срывая до основания храмы и башни… Странно, что люди с конягами не попытались засы́пать Стурн, разве что поняли, что убивать озёра и горы дано лишь Времени. Убивать, размывать, уносить, что угодно…

Время не создаёт, не порождает, а рушит. Люди, что б ни плели жрецы, такие же дети Неба, как сгинувшие титаны и вымирающие полускоты. Бесплодное, полное зависти божество лишь натравило смертных на вечных, только это не повод возносить ему хвалы! Марк и не возносил, как не кланялся натыканным по всему Стурну императорским истуканам и не давал взяток императорским чиновникам; впрочем, давать было нечего – певец был бедней ящерицы. Обычно это его не заботило, но сейчас Марк не отказался бы от пары монет: купить Агапе опаловый – именно опаловый – убор. Колдовской камень как нельзя лучше подходил светлоглазой волшебнице, вчера потеснившей в душе Марка прежний мир и нынешние дороги. И ведь видел лишь дважды, а говорил и того меньше!

* * *

Отец засел за кувшин с очередным «лучшим другом», мать и бабушка были заняты в харчевне, сёстры и брат спали. Оставались вечно торчащий у окон судья Харитон и сплетницы у источника – этих точно улицей не обойдёшь. Агапе воровато оглянулась, раздвинула похожие на бурьян отцветшие мальвы и, рискуя порвать платье, перелезла через забор. Ни домашние, ни соседи не заметили, а на дороге никого не было: Кробýстовы овраги путники предпочитают миновать засветло. Девушка снова огляделась, метнулась за стерегущие деревню тополя и замерла, прижавшись спиной к морщинистому стволу. Она ни разу не выходила ночью со двора и ни разу не встречалась с парнями. Старшие называли дочку харчевника послушной, подруги – трусливой, а ей просто не хотелось.

Сыновья соседей Агапе не нравились, может быть, потому что мать с бабушкой, выбирая жениха, пересчитывали чужое добро со сноровкой мытарей. «Невеста» молчала и думала о чём-то ей самой непонятном, а вчера это непонятное вошло в дом и улыбнулось.

Было слегка за полдень, и девушка срезала с обвивавших веранду лоз поздние гроздья… Нет, тогда она ничего не поняла, мало ли кто заворачивал в харчевню. Агапе просто стало любопытно, что за песни принёс загорелый бродяга с китарой. Она услышала их вечером, услышала и рассмотрела певца. Тот, почувствовав чужой взгляд, обернулся. Их глаза встретились, и всё вышло, как в песне… Гости стучали кубками и стаканами, смеялись, грустили, приосанивались, но струнный звон и нежные слова принадлежали Агапе.

По улицам прогнали коров, звякнул вечерний колокол, и бабушка отправила внуков спать. Лечь казалось немыслимым, и девушка устроилась на окне, не зная, что делать, куда бежать, кого и о чём просить. Песни стихли, гости утихомирились, поднялись к себе, как всегда переругиваясь, родители, а она смотрела на вдруг приблизившиеся звёзды и повторяла слова чужой любви, вдруг ставшие её собственными. Потом Агапе все же легла и даже уснула. Сон был светлым и тревожным, как ранняя весна, а утром девушка столкнулась с певцом. Разговор вышел коротким… Единственный их разговор, прерванный бабушкой с её половиками. Марк просил, и она обещала вечером выйти. Она вышла. Она ждала…

– Вот ты где!

– Я… Я тут.

– Вижу. Разве можно не увидеть звезду?

– Не говори так…

– А как мне говорить? Я никогда ещё не держал звезду за руку. Странное чувство.

– Я не звезда!

– Врёшь… Ты звезда-врунишка, вот и врёшь…

Он не верил, а Агапе верила. Каждому слову, взгляду, улыбке. Она, всю жизнь слушавшая про похищения, изнасилования, обманы, не боялась и не сомневалась. Вспыхивали у горизонта синеватые искры, шелестели сухие травы, важно плыл по небу лунный щит.

– Раньше на нём проступали лики богов, потом люди подняли руку на бессмертных, и боги отвернулись. Нам остались лишь пятна.

– Это сказка?

– Нет, потому что я знаю только одну сказку. Это – ты.

Сказкой была не Агапе, сказкой была эта ночь и двое, бредущие рука об руку по ставшему небом полю. Он спрашивал, она отвечала, она спрашивала, он рассказывал. О великом озере и великом городе. О канувшем в воду храме. О прекрасных титанах, что когда-то ходили по земле. Они были светловолосы и светлоглазы, как Агапе, они не знали старости и болезней, а потом проснулась зависть, и красота иссякла…

– Это трудно понять, – сказал Марк. – Как бы я хотел их вернуть и показать тебе…

– Трудно понять? Почему? Они… эти золотые были другими… Не такие, как, как… – Понять легко, трудно высказать, объяснить, как не хочется слушать про женихов, налоги, шерсть и мукý, как тошно глотать уличную пыль и улыбаться судье Харитону…

– Они были такими, как ты, Агапе. А может, ты из них? Я состарюсь и умру, а ты будешь срезáть виноград, улыбаться и ждать своего золотоволосого и вечно юного…

– Я буду ждать только тебя. Всю жизнь!..

* * *

– Где ты шлялась? Где, я тебя спрашиваю?! Дрянь! Дура неблагодарная…

– Постой, Хриса! Может, ещё ничего…

– А то не видно!..

– Хоть бы и видно, нечего орать! Услышат ещё… Живо в дом!

Мать послушалась, схватила Агапе за руку, так что девушка едва не закричала, и потащила к кухонной двери. Бабушка переваливалась следом, отца видно не было. Дом и улица спали, небо было полно звёзд, но они вдруг стали тусклыми, как стекляшки, к которым пристало мыло. Бабушка закрыла дверь, мать, больше ничего не стесняясь, ударила дочь по щеке. Это было не больно, не так больно, как впившиеся в запястье ногти, но Агапе заплакала. От обиды, от того, что полёт кончился в пропахшей вчерашним соусом кухне.

– Плачешь? – прошипела мать. – Раньше надо было! Кто?! Судья или кобель этот захожий?..

Отвечать было нельзя. Слова бы добили то, что ещё трепетало на краешке души, что нельзя было отдавать. Мать с бабушкой зло спорили, но они не спорили и не ссорились, только ругаясь с отцом. Ей повезло, что бабушка не спала. Наверное, повезло…

– Ты дала?! – Они с Марком стояли так же близко, только там были любовь и небо, а здесь – злоба и доски над головой.

– Мне пора.

– Уже?

– Ох, я и так…

– Звёзды утром меркнут, я знаю…

– Ну?! Молчишь?! – Как кривится материнский рот, как уродливо кривится! – Ты только глянь на неё…

– Я гуляла, – вдруг сказала Агапе, – я ходила к оврагам…

Мать опять зашипела, а бабушка вдруг толкнула Агапе на скамью. Её осматривали, как какую-то овцу. Девушка не кричала и не отбивалась, только стиснула кулаки и поняла, что до сих пор сжимает сорванную Марком веточку бересклета. Все, что осталось от счастья.

– И чего орать было? – Бабушка отобрала зелёный прутик, зевнула и вытерла руки прямо о платье. – По себе судишь, коза гулючая? Не видишь, что ли, гадать она бегала. Наслушалась, не без того, так все уши развесили, даже мордоворот твой, а уж девчонка-то! Да ещё и луна полная…

Ей всё-таки повезло и с бересклетом, и с луной. В полнолуние у оврага срезают ветки и кладут под подушку – увидеть жениха. Только она никогда не искала женихов, а гадать… Она всё знает и так!

– Выпей горячего и ступай спать. Может, и впрямь кого увидишь. Только не сукновала…

– А чем он плох?! – вскинулась мать. – Сейчас за одно одеяло больше дадут, чем за…

Сукновал, мукомол, племянник мытаря… Хорошо, судья Харитон женат, уж его-то родители не упустили бы.

Девушка сбежала под спор о ценах на перо. Знай Агапе, где сейчас Марк, она бы бросилась за ним в чём была, но певец ушёл, то есть это она ушла, потому что спешила домой. Время Всемогущее и дочери его вечные, ну почему, почему она вернулась?!

* * *

Если не уснул ночью, на рассвете не уснёшь и подавно. Позже – запросто, но когда тьма становится дымчатым хрусталём, просыпается богиня дорог и зовёт. Её зов слышен не всем, но властен над всеми слышащими. Марк слышал, и ещё он всё равно уходил. У певца две жены – дорога и китара, третья ему ни к чему.

– Так я и знал! – подал голос фавн, которого пришлось растолкать, ибо козлоног дрых на дорожном мешке. – Врал ты всё. Гулял он… Лёжа тоже гуляют, когда гулящие.

– Подвинься! – не стал вдаваться в подробности певец. – Или вставай, если жрать будешь.

– И кушать, и пить. – Козлоног уже сидел на корточках, раздирая пальцами кучерявые лохмы, из которых лихо торчали рожки. – Ты меня разбудил, ты меня и корми!

– Доставай. – Марк кивнул на мешок, который был слишком тяжёл, чтоб его волочь до следующей харчевни, где будут песни, а значит, и хлеб, и мясо, и вино. – Что найдёшь съедобного – твоё.

Фавн и не думал церемониться: поесть он любил почти так же, как поболтать.

– Не приспичило б тебе девулю валять, – объявил он, – я бы к вечеру ещё чего припомнил… Нет, ну какова! Один вид, что недотрога, хотя от козы – козлёнок. Хриса-то…

– Заткнись и жуй. – Марк красноречиво тронул дорожный посох. – Я, к твоему сведению, её ни разу не поцеловал!

– Тогда какого… – ошеломлённый фавн аж выронил головку сыра, – какого… ушастого уматываешь?

– Про одно дело вспомнил. – Не окажись Агапе столь пуглива, он бы уже заработал счастье на ночь и ярмо на всю жизнь. Что бы он стал делать в этой деревне? Что бы делала Агапе на дороге? Она не канатная плясунья, ей нужен дом, ему – нет.

– Ты не вернёшься, – изрёк фавн, вздохнул и вернулся к сыру. – У нас есть дар предвидения… Время его не отобрало, просто мы почти передохли…

– Что ж тогда ерунду несёшь, провидец?

– А прошлое мы не видим, – выкрутился козлоногий. – Откуда мне знать, спал ты с девой или нет. Вот что не выйдет у вас ничего, знаю. Вино тоже моё?

– Твоё. А что ты ещё видишь?

– А ничего не вижу! – сощурился фавн. – Ни дома тебе не вижу, ни жены, ни денег, пыль сплошную… Ну, и вино. Догонит оно тебя, и правильно. Что ищешь – не найдёшь, так хоть пьян будешь, а пьяному умирать и то весело, хотя тут с тобой что-то не то… Не людской твоя смерть выходит, то есть совсем она не выходит!

– Без смерти я как-нибудь обойдусь. Ладно, прощай, раз не свидимся.

– А может, и свидимся, – сменил гнев на милость фавн. – Вот брошу свои овражки и подамся… куда-нибудь. Полтораста лет здесь сижу, надоело… Может, своих найду. Ну не переели же их, в самом деле?!

– Тогда ищи меня в пыли! – Марк привычно подхватил полегчавший мешок и приладил поверх него китару. Ему уже хотелось шагать под светлеющим небом, глядя, как меркнут звёзды и чёрные силуэты распадаются на деревья и дома. Он уже шёл, напевая что-то пока непонятное, радуясь утру и вспоминая вечер. Рыжее небо, облачная охота, ожидание… Хорошо, что ничего не случилось: выпитая любовь становится головной болью, недопитая – песней. Песни так и приходят, проступают сквозь скрип дорожной пыли, обрастают словами, бередят душу, пока не стекут с языка и пальцев, став чем-то сразу твоим и чужим.

Тот закат не твой, ты же вечен,

Та звезда – не твоя предтеча,

Та мечта не тебе под силу,

Та Она не тебя любила.

Не любила и не полюбит…

Чёрный бык, чёрный пёс, лунный бубен…

За спиной кричат петухи, восток наливается розовым, шелестят ещё не облетевшие ветви. Холодно, радостно, и как же много дарит дорога, если ей служить и молиться, если вверить себя ей, и только ей. Уходить от несбывшегося в рассвет – это как срываться с тетивы и лететь к солнцу, просто к солнцу, никого не убивая…

Утро пей, уходя от ночи,

Чтобы вечности стать короче…

II

Снежинки отрывались от серых туч, чтобы найти свой конец на раскисшей земле. В полёте они казались серыми, но на заборах и крышах высились белые подушки. В такую пору по дорогам разъезжают разве что гонцы и самые жадные из купцов, ну или если у кого-то неотложные дела. Ждать певца мокрой ветреной зимой глупо, только Агапе всё равно ждала. Жила и ждала, иногда чему-то улыбаясь, иногда плача.

Девушка закусила губу, прогоняя навязчивые слёзы, и вернулась в дом. В углу судья Харитон все ещё договаривался с матерью и бабушкой о жертвенных курах. Больше в зале не было никого – харчевня поутру пустовала, это позже в неё набивались переделавшие дневные дела мужчины, но ими занимались старшие.

Мать быстро обернулась на скрип, увидела Агапе, ничего не сказала. Судья неторопливо поднялся, оправил отороченный мехом плащ и прошествовал к выходу, одарив Агапе милостивой улыбкой. Девушка заученно поклонилась. Бабушка пошла провожать важного гостя, мать принялась убирать со стола.

– Агапе, – вдруг спросила она, – помнишь старшего писца Карпофóра?

Агапе помнила. Мать вытерла руки и велела сесть.

– Судья будет доволен, если ты выйдешь за него замуж. Судья очень ценит усердие Карпофора и хочет поселить в своём доме, но живущий в доме писец не может быть холостым.

Почему Харитон ходит в харчевню сам, а не присылает домоправителя, Агапе понимала. На это её невеликого опыта хватало, да и подружки постарались – объяснили. Судья был немолод, богат и имел родичей в столице. Он привык получать, что хотел, и восемь лет назад взял в жены первую местную красавицу. Елена всё ещё была хороша, но Харитону жены было мало, в деревне об этом судачили на каждом углу…

– Опять молчит! – Мать с силой шваркнула на стол медный поднос. – Ох и удружило мне Времечко со старшенькой! Истукан ходячий… Может, ты ещё и оглохла? Судья Харитон хочет…

– Хочет-перехочет! – отцовский рёв раздался неожиданно, так неожиданно, что мать вздрогнула. – Скот безрогий!.. Моя дочь ему не подстилка… Расторговался тут! Да кто он такой, чтобы пасть вонючую разевать?! За Перонт бы его, поглядел бы я… А ты, ты чем думаешь?! Дочкой торговать собралась! Дочкой!!!

– Заткнись! – Подоспевшая бабушка загородила мать. – А ты сам? Не купил мою Хрису, скажешь?! Свалился тут нам на голову… Орясина приграничная. Небось тогда деньгами в нос тыкать не стеснялся!

– Судья почище тебя будет! – Мать упёрла руки в бедра. – Харитон не воняет хотя бы… Винищем не воняет…

– А ну заткнись! Обе заткнитесь!!! – Отец ухватил скамью, мать с бабушкой шарахнулись к стене. Раздался грохот, скамья врезалась в стену. Другую. С полки рухнул и разлетелся вдребезги цветастый кувшин, мерзко заголосила в своей клетке учёная птица, и, словно в ответ, зашлась слезами мать.

Отец топал ногами и орал, что отдаст дочку тому, кому не медяк цена… И кто не дерьма кусок, хоть бы и в золотой миске… Он напишет друзьям… Они приедут. Это такие молодцы, не то что… Ага, молодцы. Толстые, вечно пьяные, крикливые. Зачем, ну зачем это всё?.. Зачем мать вышла за отца? Зачем у них родилась она, Агапе? Зачем она сама…

Хлопнула дверь – мать, закрыв лицо, выбежала на двор. Отец с бабушкой продолжали кричать, загородив проход. Выйти, не зацепив их, было невозможно, и Агапе сидела, где её посадили. Сложив руки на коленях и глядя в оставшуюся открытой дверь. Снег все шёл, было очень холодно.

* * *

– Хуже женщины на шее только колодка! – засмеялся Марк и прижал ладонью струны. В таверне загоготали, и Марк запел снова. О фавне и вдове. Песенка была новой – в последнюю осень богиня дорог послала ему много песен – смешных, странных, тревожных, нежных… Сегодня он пел глупые и весёлые, пел и пил. На улице дождь мешался с нечастым в столице снегом, но от этого лишь становилось веселее.

Зима начиналась замечательно, деньги и те появились, Марк подумал и пошёл в Стурн. Отец городов певца тянул давно, но на сей раз Марк думал не о состязаниях поэтов, где ему с его виршами делать нечего, и не об умных столичных красотках, для которых удачная ночка не повод для утренних слёз. Певец решил наконец увидеть то, что осталось от всё сильней занимавших его мысли бессмертных. Он даже был готов заплатить караулившей Чёрный мыс императорской саранче, но вмешались увязавшиеся следом тучи.

Стурн утонул в серой пелене, воды озера стали тяжёлыми, словно их покрыл слой сала, а день сжался в короткую полутьму. Красть и блудить в такую погоду – одно удовольствие; красть и блудить, но не искать осколки вечности. Марк ждал высокого неба, пел и копил деньги. Завсегдатаи харчевен были щедры, ещё щедрей, чем в провинции.

– Ха! – Подвыпивший дядька в зелёном хлопнул Марка по плечу. – Давай про лысую башку и лысую задницу!

– Я знаю только свои песни! – отмахнулся Марк. – Задницу я ещё не воспел, но могу про голову. С рогами.

Зелёный на рога согласился, Марк ударил по струнам и скорчил рожу, вокруг с готовностью заржали. Над обманутыми мужьями всегда ржут, но сколькие из ржущих сами рогаты?

И в самом деле я в хлеву,

И кто бы мог сказать?!

И кто кричит – не разберу,

Жена или коза?

Обречённая на успех песенка летела к закономерному концу. Глупый пьяный муж раньше времени проснулся и вполз в спальню. Умная жена и молодой любовник ткнули ему в нос козий мех и заблеяли.

Опять орёт, опять бурчит!

Проклятье, как я зол!

И рог откуда-то торчит.

Так, значит, я козёл?!

Да, я – козёл, да, я козёл,

Слипаются глаза…

Подвинься, дура, муж пришёл.

Ну, живо, ты, коза!

Марк подмигнул слушателям, и те радостно взревели, подхватывая припев. Сопрёт кто-нибудь! Точно сопрёт, и ладно… Козу не жалко, а то, что жалко, он где попало петь не станет.

– Тебе это нужно? Именно это?

Чисто выбритый, высокий, лобастый. Одет не то чтобы богато – с придурью. Не для простецкой харчевни.

– Что мне «не нужно»?

– Я пришёл в этот вертеп, чтобы тебя услышать. – Лобастый говорил очень тихо и очень чётко. – Мне рассказывали о тебе, я решил проверить, так ли хорош этот неуловимый Марк Карменал в самом деле. Все мои ожидания были превзойдены. Твоё место не здесь, певец. Тебе слишком много даровано, чтобы за гроши орать про коз.

– Вот как? – О том, что ему дадено, Марк и сам знал, но это было его дело. Его, а не лобастого шептуна! – А кто ты такой, чтобы меня поучать?

– Я не назвался? Извини. Моё имя Спýрий Физýлл.

Это наверняка что-то значило, тем более в столице, но узнавать подробности певец не спешил.

– Ты можешь быть кем хочешь, а я пою то, что хочу и кому хочу! – Марк осушил далеко не первую кружку и стукнул ею по столу, привлекая внимание. – Друзья, хотите песню о двенадцати конягах и одной кобыле или о двенадцати кобылах и одном коняге?

* * *

Под ногами дразняще поскрипывал снег, в небе не было ни облачка. Зима, шестнадцатая зима Агапе, металась, словно тоже была влюблена и покинута. Хмурые оттепели сменял ясный холод, дразнил негреющим солнцем и сбегал, укутавшись в полные мокрого снега тучи. Бабушка твердила о дурных приметах, отец пил, мать ко всем придиралась, но уходить из дома, каким бы постылым тот ни был, девушка боялась. Одинокая путница на дороге – лёгкая добыча. Выдать себя за мужчину она не сумеет, а женщину со стрижеными волосами наверняка сочтут беглой рабыней. Оставалось навязаться кому-то из постояльцев, но подойти и попросить взять с собой? Что она скажет, чем расплатится? Ничего своего у неё нет, а обобрать родных Агапе не могла.

Конечно, её всегда возьмут в храм, но про младших жриц судачили не меньше, чем про ловцов женщин. Судья Харитон пожертвует Времени пару телок и получит, что ему нужно. А не Харитон, так другой или другие… Агапе тоскливо вздохнула и свернула к оврагам, к вцепившемуся в край обрыва бересклету, у которого ей перепало немного счастья. Она убегала туда всякий раз, как позволяли домашние дела и погода. Постоять у тоненького деревца, на котором до сих пор уцелело несколько похожих на цветы плодов-коробочек. Агапе даже не пыталась их сорвать – у неё уже был подарок Марка.

Веточка с одобрения бабушки стояла у изголовья кровати вместе с восковыми цветами, которые Агапе мечтала выкинуть. Толстые лоснящиеся розаны напоминали о том, что это спальня невесты. Неважно – чьей, но невесты, и к осени её продадут. Родители ссорились, покупатели тоже ссорились, спастись можно было лишь бегством. Если Марк не вернётся, придётся бежать, только как и куда?..

Что её с силой толкнуло в спину, девушка не поняла и ещё меньше поняла, как она не сорвалась вниз. Тело как-то удержало равновесие, закачались зеленоватые прутики, с них посыпался снег. Все ещё ничего не соображая, Агапе попыталась повернуться, ей не дали – навалились на спину, обхватывая шею. Напавший пытался спихнуть жертву в овраг, но Агапе повезло – левая нога встретила вросший в землю валун. Девушку дёрнули в сторону, щиколотка подвернулась, Агапе упала на четвереньки, увлекая с собой неведомого врага. Перед самыми глазами дрогнули высохшие зонтики фенхеля, ладони обожгло снегом. Тот, на плечах, взвизгнул, завозился, раздался снежный скрип, хватка ослабла.

– Эгей, – потребовал звонкий мужской голос. – Эгей… Не дури! Пусти девулю… Пусти, знаешь ведь…

Пустили. Агапе кое-как поднялась, коснулась щеки рукой. Мокрой, холодной, и сразу стало холодно везде. Девушку бил озноб, но она заставила себя обернуться. Кто-то кудлатый, блестя зубами, удерживал женщину в богатом плаще. Елену!

– Эгей! – Лохматый рывком развернул добычу лицом к себе. – Опомнилась?

Жена судьи злобно рванулась. Не вышло – кудлатый знал, что делает.

– Нет ещё? Ну, подури, подури, а я подержу. Не жалко.

– Пусти!..

– А лягаться не станешь?

– Пусти, скот!!!

– Только снизу, моя радость. И разве это тебе не нравится?!

Кудлатый со смешком разжал руки, Елена отпрянула и застыла, хватая ртом воздух. Покачнулась, отшагнула от оврага и вдруг побежала. Наверное, быстро, но Агапе казалось, жена судьи топчется на месте, только жёлтый плащ мечется, как простыня, которую повесили сушить.

– Эй, – раздалось под ухом, – хочешь песенку?

– П-песенку? – переспросила Агапе. – К-к-какую?

– Такую. На, хлебни…

Агапе хлебнула и узнала отцовское вино – не по вкусу, она вина не пила, по острому полынному запаху. Девушка вздрогнула и торопливо глотнула, а облетевший бересклет вдруг запел о весне, которая вовсе не была страшной.

* * *

Это Физулл сочинил песенку про лысых, которую распевали на каждом углу! Распевали громко, весело, нагло, не оглядываясь на «ос» и «трутней»[8]. Кто сказал, что это у императора не отличишь голову от задницы? Мало ли в Стурне безволосых? А что это вы так смотрите? Уж не думаете ли, что наш великий, наш обожаемый Постум выжил из ума?

Постум Марка не волновал, мало ли кто сидит на троне, и вообще какое певцу дело до императоров? Хочется Спурию Физуллу задираться – его право, только песни о козах ничем не хуже.

– Как сказать. – Физулл был упрям, но за этот ужин платил он. И он же обещал рассказать о фертаровских фавнах. – Как сказать, певец. Ты смеёшься над тем, над чем смеются все, кроме обманутых мужей. Подобный смех не делает людей умней и смелее. Я смеюсь над властью, а осмеянная тирания перестаёт быть страшной. Стурн гниёт с головы, я объясняю это телу, пока оно смертельно не поражено. Нам нужна другая голова…

– Мне и эта сгодится! – Есть Марк больше не мог, только пить. – Оторвать голову можно, но как её прирастить хотя бы курице? И вообще новое начальство всегда хуже предыдущего, поэтому пусть живёт и пасётся нынешнее. Да здравствует император!

Физулл поморщился. Он чего-то хотел, иначе б не прицепился.

– Я сужу о тебе по песням. По лучшим твоим песням. Как можешь ты, певец великого, ясного прошлого, мириться с настоящим?! В Стурне невозможно дышать. Чиновники позабыли слово «честность», мытари готовы обобрать каждого, жрецы сами не верят своим словам, а глупцы, которых стригут, только блеют… Волки и овцы – это и есть Стурн. Империя, где вольготно лишь мерзавцам, а спокойно только дуракам и спящим, но заснувших средь ядовитых испарений нужно будить! Даже если это им не нравится, и делать это некому, кроме нас! Это наш долг, твой долг…

– У меня не бывает денег, – не согласился Марк. – А нет денег, нет и долгов.

– У тебя есть долг перед одарившим тебя Небом, а деньги… Они тебя отыщут. Не сразу, а когда будут нужны. Старость приходит ко всем людям, Марк Карменал, а ты – человек, хоть и поёшь о титанах. Я слышал, у тебя есть песня о защитниках Стурнона, спой её мне.

– Я оставил китару в своей харчевне. Спасибо за обед, он пришёлся кстати, но я его не выпрашивал, так что это не долг.

– Это не долг, ну а китара… Она есть не только у тебя. Лучшие инструменты делают в Велóне. Попробуй.

Марк попробовал. Чужестранка ответила звуком дивной глубины. Певец любил свою неизменную спутницу, но жене не сравниться с богиней!

– У неё хороший звук. – Марк пытался быть спокойным, но владелец богини теперь казался неуместней худшего из мужей. – Только вряд ли такая красотка будет рада моим дорогам.

– Она боится дождей меньше стурнийских уходёрок. Тебе надо обзавестись велонской китарой, но мы к этому ещё вернёмся. После песни.

– Эта песня не закончена. – Петь не тянуло, но отказать уже было нельзя. – Может, Стурнон отдаст мне её до конца. Даже из-под воды…

– Может. – Физулл и не подумал улыбнуться. – И, может, он пробудит твою совесть, совесть гражданина, а пока пой как есть. Я, знаешь ли, шесть раз судил состязания поэтов в надежде открыть в ком-то священный огонь. Бессмысленно. На императорскую сцену идут продавать себя, это тот же лупанар! Гимны императорам, оды императорам, статуи императорам… Ты хочешь видеть священный мыс титанов? Ты его увидишь вместе с мраморным уродством в честь побед императорского предка. Побед!.. Тогда и войны-то никакой не было, но разве подхалимам нужна правда? Они целуют задницу и гребут из этой задницы золото. Говорят, деньги не пахнут, и это правда. Смердят стихи, написанные за деньги! Тот, кто опустился до такого, потерян и для богов, и для искусства. Достаточно вспомнить Аппия Фертара. Как он начинал и как кончил… Глупец, предавший совесть, память, семью за возвращение в столицу, за возможность читать свои вирши одержимым войной мерзавцам… Мерзость и предупреждение всем нам!

Я стал искать тех, кто чурается властей предержащих, и узнал, что некий Марк Карменал расспрашивает про фавнов и что песни этого Марка звучат по харчевням. К сожалению, не те песни, что нужны Стурну. И это не те песни, что нужны Небу.

– Я пою, что поётся. – Сколько можно трепаться, но китара хороша! Она хочет петь, она требует настоящего. Главного… – И я не молюсь никому. И не собираюсь. Ты хотел про бессмертных? Это не та песня, что я хочу; пока не та…

Не останется нас – ни в крови, ни в молитвах, ни в песне.

Не останется храмов, мозаик, мечей и могил.

Мы уходим дорогою вечно тревожных созвездий,

Торжествуйте! Делите добытый предательством мир!

В нашем мире кружили над скалами птицы,

В нашем мире звук сплёлся со словом и с летом лоза.

Мы уходим, и кто-то последней зарницей

Уходящей грозы…

Вломившимся стражникам был нужен не он – это Марк сообразил до того, как балбес с ликторским Ульем на шее сунул под нос Физуллу свой перстень. Можно было отступить к стене и выждать, чем кончится. Или рвануть к чёрному ходу. Вместе с китарой, враз ставшей не нужной хозяину, но Марк отбросил жалко звякнувшее велонское чудо, ухватил остолбеневшего Физулла и поволок за собой, потому что… Потому что лобастый дурак доболтался! Тревожить императорскую задницу в Стурне и в самом деле не следовало. Если ты, разумеется, не хочешь на галеры.

* * *

Елена обещала деньги. Много. Пятьдесят стурниев, если Харитон не узнает про то, что было у оврага. И ещё столько же, если Агапе выйдет не за Карпофора… Жена судьи говорила тихо и быстро, от неё пахло благовониями, она была ещё красивей, чем всегда, она просила. Агапе стало её жаль, но девушка только и сумела, что покачать головой. Она сама не понимала, почему не может взять эти деньги, ведь это не было кражей: Елена предлагала сама, но, увидев бабушку, торопливо распрощалась и прошла в харчевню, а на обратном пути глянула так, что девушка едва не кинулась бежать.

– Чего ей понадобилось? – Мать тоже все видела. Наверное, из окна.

– Так…

– Что «так»? Я должна знать.

Слова липли к горлу, но мать как-то догадалась. Не про все, но хватало и половины.

– Деньги совала? Чтоб Карпофора отвадила? Сколько?

Агапе сказала, сама не поняв как. Она всегда признавалась, когда её спрашивали, почти всегда… Только про Марка молчала и про овраг…

– Полсотни! – хмыкнула вернувшаяся бабушка. – Совсем совесть потеряла! Да на ней самой в пять раз больше навешано! Что ты ей сказала?

– Ничего. Мне её денег не надо!

– Полсотни не надо, а полтысячи… Заплатит, куда денется! Пожалуй, и тысячу найдёт…

– Харитон не уймётся, – перебила мать, – ни за тысячу, ни за десять. И эта стервь тоже… Со двора больше ни ногой, с Елены станется прибить.

Агапе кивнула. Она бы рассказала про овраг, но там жил фавн, а у фавна было вино. То вино, что приносила мать… Бабушка поджала губы и быстро пошла в дом – что-то вспомнила, мать задержалась.

– Выйдешь за Фотия, – объявила она. – Лучше свой осел, чем чужой конь, а с Еленой тебе не сладить… И в кого ты такая снулая?! Я бы знала и что с судьёй делать, и как гадюке зубы повыдёргивать.

– Не хочу. Не хочу ничего делать ни с кем…

Агапе знала: сейчас случится что-то страшное, но говорила. Торопливо, путано, понимая, что ничего уже будет не исправить.

– Не хочу, как вы с отцом… Ненавидеть, кричать, и всё равно… в одной постели. И в овраг к козлоногому не пойду! Понимаешь, не хочу как ты! Пусть убивает… Но я не стану как ты, как вы все! Бабушка, отец, Елена эта… Вас даже мертвецы не заберут, вы уже – тени несытые, а я… я не могу так! К судье… к сукновалу… в овраг с отцовским вином…

Не могу!

– Я тоже думала, что не смогу, – сказала мать и заплакала.

* * *

Стурна Марк не знал, но у него было чутьё, не раз выручавшее хозяина, когда приходилось удирать, а удирал певец частенько. Он мало кому желал зла, но мужья бывали слишком подозрительны, трактирщики – корыстны, а стражники и мытари – исполнены излишнего рвения. Драться Марк умел, но не любил – берёг пальцы, вот и полагался на ноги и богиню дорог. Она не подвела своего баловня и сейчас, хотя Физулл в длинных, сразу намокших одёжках был ещё тем спутником… Марк тащил вольнодумца за руку, подпихивал под зад, помогая перелезать заборы, толкал в канавы, но уйти им удалось.

На всякий случай Марк загнал Физулла в закуток между двух сараев и прислушался. Топота и криков, сопровождающих охотящихся стражников во всех городах, слышно не было. Певец перевёл дух и наскоро проверил кошелёк и нож – они были на месте. Оставалось покончить с оказавшимся отнюдь не удачным знакомством, выручить старушку китару и отложить припадание к истокам до лучших времён. На галеры Марк не хотел, а в рудники и того меньше.

Рядом вздрогнул мокрый Физулл, и певец не выдержал – ругнулся. Куда девать лобастого умника, Марк не представлял, но бросать его, такого, под забором, было сразу и подло, и глупо: мокрые тряпки в разгар зимы сведут в могилу надёжней вольных мыслей, проще было не мешать ликтору.

– У тебя есть подружка? – деловито осведомился певец.

Физулл возмущённо затряс породистой головой. Подружки у императорского врага не имелось, что в некоторой степени оправдывало высоту помыслов, но лучше бы помыслы были пониже. Не так больно падать.

– Нам надо покинуть этот город и эту страну, – объявил спасённый и чихнул.

– Сперва найдём харчевню поплоше. Ты посидишь, а я сбегаю за своим добром…

– Нет! – замахал пальцем Физулл. – Нет, нет и нет! Тебя уже поджидают и схватят, как только ты появишься. Я знал, знал, что придёт день, когда придётся бежать, спасая… нет, не жизнь, те ростки свободы и совести, которые ещё остались в Стурне. Есть человек… Купец из Нинней… Он нас спрячет и переправит в Велон. Идём к нему.

– Ну уж нет! – С таким спутником не только в Велон, до перекрёстка не доберёшься! – Ты слишком мокрый, чтобы таскаться по холоду, и слишком грязный, чтоб гулять по приличным кварталам. Я схожу к твоему купцу сам, но купцы любят деньги и не любят ссориться с властями.

– Этот купец – друг. – Физулл на глазах обретал былую уверенность. – Он не возьмёт денег, от нас не возьмёт… И не жалей о старой китаре. К нашим услугам будут лучшие мастера Велона. Там умеют ценить и слово, и сердце…

– И там ты напишешь про задницу велонского императора или кто там у них?

– В Велоне – сенат. Настоящий сенат, не то что наша конюшня… Извини, я в самом деле начинаю замерзать. Ты уверен, что найдёшь поблизости безопасное место?

– Уверен, если будешь только пить вино и чихать. «Трутни» по такой погоде плохо летают. Если я что-то понимаю в харчевнях, мы совсем рядом. Винные бочки где попало не валяются.

Марк угадал, или это богиня дорог не желала для певцов дурного конца. Харчевня была жарко натоплена и полупуста. Разомлевшие возчики, а гостями были именно они, на двух промокших до нитки чудаков даже не обернулись. Певец устроил спутника в дальнем углу, бросил хозяину пару медяков, велев подогреть вина, и для отвода глаз спросил, где отыскать девчонку пожарче. Хозяин объяснил, певец расстался ещё с одной монеткой и, насвистывая, вышел в дождь.

Часть вторая

I

Агапе подрезáла оплетавший веранду виноград и пела, потому что не петь не могла. Серенькое утро непонятно почему было прекрасным, а песенка ни о чём сама текла с губ. Вечером девушка долго не спала – думала, что делать с Карпофором и судьёй, а сегодня распелась, будто какой-нибудь воробей. Воробей оказался тут как тут – слетел с крыши и зачирикал, Агапе счастливо рассмеялась и заметила у ворот гостя. Марка! Опомнилась девушка уже внизу, настолько опомнилась, что сумела оглянуться. У сараев совещался с конюхом отец, сквозь распахнутую дверь харчевни слышался голос бабушки.

– Я пела, – сказала Агапе, – а ты пришёл… Я тебя услышала и запела.

– А ведь я молчал, – улыбнулось вернувшееся счастье. – Весна тебе к лицу больше осени. Ты всегда калечишь виноград?

– Нет. – Агапе опять рассмеялась. – Только… когда ты должен прийти.

– Привет, приятель! – прогремело от сараев. – Молодец, что завернул! Может, задержишься? Не пожалеешь – ко мне друзья собрались… Лучший винодел Стурна с семейством. Агапе, а ну живо кормить гостя! С недожора только на марше петь. Стой! Матери скажи, чтоб не жалась… А бабку сюда гони, у грымзы руки золотые, как до живности доходит. У Ночки началось…

Это был их день! Тот самый день, когда удачи нижутся ягодка к ягодке, словно бусы. Отцовские приказы, умница Ночка, то, что мать с бабушкой были в доме, а она – на веранде… Сестра-Жизнь протянула их с Марком любви руку и улыбнулась.

– Иди в дом, – велела Агапе, – быстро! И садись…

Певец кивнул и вошёл, Агапе просчитала до дюжины и вбежала в боковую дверь.

– Отец зовёт, – выпалила она. – Он с Ночкой! Там уже…

Конечно, они пошли вдвоём – бабушка и мать. Марк уже сидел в углу за столом, китара и мешок лежали рядом. У окна доедали своё мясо отрамские купцы, они заплатили за стол и ночлег ещё вечером. Агапе схватила кувшин и миску. Если что, она льёт гостю молоко.

– Ненавижу молоко, – признался Марк, – но из твоих рук хороша даже цикута. Выйдешь вечером? Осенью звёзды – яблоки и падают, а сейчас они цветут.

– Выйду!.. Марк, ты… Я подам мясо, холодное, и… Мне надо уйти, только ты подожди. Я…

– Ничего не понимаю, но я в самом деле голоден, как собака. И хорошо, что ты уйдёшь. При тебе я могу только любоваться, так что умру. С голоду.

«При тебе»… Они больше не расстанутся, второй зимы, второй пустоты не будет, значит, она возьмёт деньги Елены. Прямо сейчас пойдёт и возьмёт! Подло? Нет, ведь всем будет хорошо, кроме Харитона, ну и пошёл он к «грифам»! Елена сама предложила… Сама…

– Эгей, ты чего?

– Потом расскажу. Всё-всё…

* * *

Это ж надо было! Влюбиться, удрать, забыть, вернуться и вновь захмелеть. Никогда не надо возвращаться весной, или только весной и надо? Ведь ждала же, так ждала, что за десяток здешних стадиев почуяла, а сам он?

– Даже не знаю, – признался Марк. – Соврал, а потом вдруг подумалось, что оно и не враньё. Не совсем враньё.

– А что ты наврал? – сварливо уточнил фавн и почесал ногу, вырвав клок зимнего пуха. – И что ты мог наврать?

– Не хотел в Велон тащиться! Помог тут одному… умнику. Он сдуру с императором заелся, вот его за жабры и ухватили. Хотя, знаешь, от мужей удирать труднее.

– Истинную страсть не подделаешь, – сообщил козлоног, – мужья бесятся всерьёз, а стражники – за деньги. Меня тоже не поймали, лень стало… Тех, кто на Фертаровой вилле остался, забрали, не без того. Ну так нечего сидеть было… Чего в Велон-то не пошёл? Там в горах, говорят, горгоны ещё водятся, про титанов бы своих спросил.

– Нет там никаких горгон, а «грифы» – не цветочки, пчёлкам без надобности. Вот китары у них хороши…

– Ну так за китарой бы сходил. Не даром же всяких спасать!

– А потом куда? На галеры?

– Там бы остался. У моря, с должником, с китарой… Песенки бы пел… В Велоне хорошо, даже зимы нет.

– А петь кому прикажешь? Макрели? Физулл этот скучней мидии. Всё ему не так и будет не так, пока подружку не заведёт… Вот я и ляпнул, что не могу идти – невеста у меня. Даже имя назвал. Агапе. Сам не знаю, как в голову пришло, ведь не было с ней ничего! После – было, и как лихо, а тут только звёзды и пособирали…

– Ну и шёл бы к тем, с кем было, сюда-то зачем?

– Спроси что полегче. Болтаться в Стурне я не мог: с Физуллом мы не первый день пили, не прятались, а страже мышей ловить надо. Убрался от греха подальше, а как сюда занесло, сам не понял. Красивая она всё-таки…

– Красивая, – подтвердил фавн, – потому и жалко… Угробишь ты её.

– Не люблю предсказаний, особенно таких, – прикрикнул Марк. – Совсем не люблю, да и врёшь ты… Все фавны врут.

– Много ты фавнов видел.

– Ты – третий, и все врут.

– Ну так вали к конягам! Они врать не умеют.

– Зато дерутся. Когда про титанов слышат… И про вас.

– Ясное дело! Хотели во дворцы, а угодили из царской конюшни в мужичью, вот и бесятся. А не предавай!

– Вы лучше, что ли?

– Мы не лезли в чужие дрязги, – с достоинством объявил фавн. – Мы были, как ты сейчас, потому я с тобой и вожусь. Так точно женишься?

– Точно. Девушки любят свадьбы, так что будет Агапе свадьба.

– А счастье будет? Ей ведь счастье нужно, а из тебя счастье, как из меня коняга! Шёл бы ты лучше отсюда.

– Шёл бы? Вот заладил – «шёл бы к тем», «шёл бы к этим»… И что это ты меня все время выпроваживаешь, а? Никак слёзки утирать собрался?

– Дурак ты! – Фавн опять принялся рьяно чесать ногу. – Тебе назло она со мной не станет, а не назло не станет ещё больше… Говорю же, жаль мне её. Очнётся на соломе, рядом – ты. Без песен, без штанов, и лето кончится.

Выпьем?

– Выпьем. А лето как кончится, так и начнётся. Не бойся, я её не обижу.

* * *

Карпофор предлагал за невесту семь сотен стурниев, Марк положит перед отцом семьсот пятьдесят. Двести пятьдесят останется на свадьбу и дорогу, или просто на дорогу, если певцу откажут. Тогда они уйдут, передав выкуп через храм и уплатив пошлину, как делают все, кто женится без согласия родителей, назвав себя «детьми императора». Это дешевле свадьбы: за «пчёлок»[9] писцы берут не больше пятидесяти, но Агапе не хотела ссоры, она так и сказала Марку, провожая его на ярмарку за подарками. Дома пока ничего не знали, но девушке казалось, что её отпустят. Наверное, из-за Ночки, родившей лучшего в мире жеребёнка, и потом, когда Марк пел, мать с бабушкой плакали, а отец… Отец тёр глаза и клял чадящий очаг, а тот совсем не чадил…

Что-то шлёпнулось на кровать. Абрикос. Зелёный и жёсткий… Агапе вскочила и высунулась в окошко. Марк! С ума сошёл!

В доме спали, так спокойно спят лишь перед рассветом, Агапе тоже бы спала – мешало счастье. Тормошило, нашёптывало что-то странное, тянуло в поля и дальше к заветному бересклету. Марк здесь, они могут встретить рассвет, но если впереди сотни рассветов, один можно и отдать. Сейчас нужна осторожность… Девушка приоткрыла дверь в летнюю кухню. В углу сверкнули жёлтые глаза – кошка караулила крысу.

– Быстро же ты проснулась! – Марк чмокнул Агапе в щеку. – Опять подслушивала? За сколько стадиев?

– Нет, – невольно рассмеялась Агапе, – не подслушивала, просто не спала… А потом упал абрикос.

– Абрикос, виноград… Завтра обстриги, что хочешь, и соберись. Вечером я тебя уведу.

– Почему? – не поняла Агапе. – Мы же…

– Не выходит у нас как у людей. Делай со мной что хочешь, но твой кошель я потерял.

– Потерял? – переспросила девушка и почему-то села. – Как?

– Спёр кто-то, а может, я сам посеял. То ли деньги дурные, не впрок, то ли богиня дорог вранья не хочет… Ничего, хлеб и мясо я всегда добуду! И голой ты у меня тоже не останешься.

– Значит, потерял…

– Сказать, что счастье не в деньгах, или сама догадаешься?

– Не в деньгах… Конечно… Ты хочешь, чтобы я ушла с тобой?

– А ты думала! Пойдём в Ионнеи, давно хотел там побывать… Быстро пойдём, нас не найдут, что-то у меня есть, на мулов и еду хватит, а петь поблизости я не буду.

– Марк, – сердце провалилось куда-то вниз, но она должна это сказать, – так нельзя… Я уйду, они останутся… Отец с матерью тогда совсем… А сёстры… Скажут, что они такие, как я, а бабушка… Она хочет, чтобы все было хорошо, она не понимает, что мне не надо как у них! И как у Елены – не надо… Пусть дома думают, что мы, как положено… Это ведь не ложь, когда от неё всем лучше… Мы должны пожениться и уехать в повозке хотя бы до поворота, чтобы… Чтобы на сёстрах не повисло, что… Что я сбежала с бродягой!

– Ну и что? Ты любишь бродягу, бродяга любит тебя. Мы ничего не крадём и никого не обманываем. Пусть сидят в своём курятнике, пусть им будет хорошо…

– Да не будет им хорошо! Понимаешь, не будет! Я уйду, а они… Это хуже заразы… Больной не виноват, беда и беда, а тут всё из-за меня… Сёстрам замуж не выйти, разве что отец друзей вызовет, таких, как он… Старых… Пьяниц…

– У тебя никакая сестра не сбегала, тебе весело жилось? Станет плохо, улетят… Как ты, как я… Думаешь, у меня родни нет? Как бы не так! Полдеревни родственничков, один другого почтенней… Ничего, ушёл!

Марк не понимал! Не понимал, и всё, а она не могла объяснить. И подлой быть не могла… Осенью, когда её трясли и раздевали, она бы все бросила, но потом была Елена у оврага, козлоногий с его песенкой и отцовским вином, правда о матери… Мать стала такой не по злобе, она была несчастна, потому и плакала у ограды, и отец… Как он кричал, что не даст продать дочку, а дочка возьмёт и сбежит… На радость Елене и сплетницам у источника, а ведь сестрёнки уже вовсю крутятся перед зеркалом. Бабушка ворчит, что дурёхи лицом в отца, и это так и есть…

– Я… Меня берут замуж и так, а вот сёстры…

– Ещё б тебя не брали! Занеси к вам императора, он бы шмякнулся к твоим ногам. Даром что лысый.

– Ты не хочешь понять…

– Да понимаю я всё! Свадьба, наряд, цветы в косах… Я тебе цветы каждую ночь рвать стану. Знаешь, какие в Ионнеях розы?

– Не знаю. Марк, я не пойду с тобой. – Обычно слёзы текли из глаз сами, а сейчас как отрезало. Вот грудь чем-то сдавило, и виски тоже.

– Ну, было бы предложено. Умолять не стану, только вором не считай. Не брал я твоих денег.

Теперь ещё и в горле горит, или не в горле, а ниже? Агапе вздохнула, но словно бы не до конца.

– Уходи. – Она будто тонула изнутри, но глаза оставались сухими. – Увидят.

– Пусть. Вот ведь… Говорил же козлоногий, что не сладится, и не соврал. Предсказатель…

Агапе не дослушала.

II

Внизу орали песню. Громко и фальшиво – отец принимал друзей, они в самом деле приехали. Двое таких же харчевников и винодел, все с сыновьями. Агапе им показали, и теперь старики о чем-то сговорились, иначе бы не орали, и мать с бабушкой не остались бы за столом. Мать всё-таки зашла, сказала, что какой-то Публий поставляет красное ниннейское самому императору, и велела ещё раз сменить платье. Агапе кивнула, ей было всё равно, лишь бы уехать. Куда угодно. Она согласна жить без любви, без надежды, она так уже живёт, но чувствовать себя вруньей и воровкой?! А оставшись дома и не вернув Елене её тысячу, кем она будет? То, что жена судьи вынуждена молчать, ничего не меняет, так даже хуже. Взять у того, кто не может не дать, и обмануть…

Харитон не отступался, лето кончалось, Елена несколько раз заходила в харчевню, но Агапе удавалось прятаться за бабушку и гостей, а со двора девушка не высовывалась. Поля и овраг стали самым страшным местом на земле, и не потому, что её там пытались убить.

Вернулась мать, заставила пройтись, расправила пару складок и велела сменить серьги на те, которые принесла. На тонких золотых цепочках качались камни, вобравшие в себя сразу росу, звёзды и туман. Это было красиво, несмотря ни на что, это было так красиво…

– Вдевай, и идём.

Агапе послушалась; серьги не были тяжёлыми, но они так непривычно качались. Закрылась дверь. Скрипнула лестница. Девушка знала, что её просватали, не знала, за кого, но значения это не имело. Мать живёт с отцом, Елена – с Харитоном, выживет и она… с мужем. Наверное, у них родятся дети, дочери… Она не будет бить их по щекам, но и плакать при них тоже не станет. Она выбрала такую судьбу сама. Не из-за свадьбы и не из-за семьи… Из-за того, что Марк оказался не тем.

– Дочка! – Отец, пошатнувшись, поднялся из-за стола. – Дочка… Эт… Гай… С-сын моего друга П-публия… Лучшего друга. Д-д-венадцать лет рядом под Ид-дакловым роем… и под ст-трелами… Эт… тебе не судейская шкура… Каким с-сотником он был! К-к-каким сотником…

– Я знаю твоего отца тридцать лет. – Утром Агапе не запомнила всех лиц, но этот загорелый с проседью мог быть только Публием. – Хорошо, что в наш дом войдёшь ты, а не… девица из «благородных». Гай не слишком хотел ехать, но тогда он не видел тебя…

– Теперь видит! – засмеялся губастый харчевник. Он был пьян, хоть и не так, как отец. – Хорошо, мы не взяли с собой баб… От баб такую п-прелесть нужно прятать… Разорвут. Я б твою Агапе взять в дом не рискнул… нет, не рискнул бы…

– У тебя не будет свекрови, девочка, – перебил Публий, – но Басса, останься она жива, была бы тебе рада. Гай, подойди к невесте. Пусть дети посмотрят в глаза друг другу. При нас посмотрят!

Гай – сын виноторговца Публия, а Публий богаче Харитона… Для матери и бабушки главное это. Гай – сын сотника, это главное для отца. Ну а ей нужно исчезнуть. Навсегда, и будь что будет!

– Да не смотри ты в пол! – потребовал отец, и Агапе заставила себя поднять глаза. Сын виноторговца был старше Марка, но не слишком, высокий, смуглый, курчавый, он мог нравиться девушкам, он наверняка им нравился…

– Да не смущайте вы её! – раздалось из-за стола. – Диконькая она, сразу видно… Тем и хороша.

Диконькая? Агапе быстро повернулась, позволяя застегнуть на шее ожерелье из туманно-звёздных камней. Когда крохотный замочек защёлкнулся, девушка вздрогнула. Сидящие за столом захохотали и подняли кубки.

* * *

Недостроенный храм напоминал гигантский рыбий садок, а может, Марка бесила императорская наглость. Стаскивать непонятно чьи кости на Чёрный мыс было кощунством, но нет худа без добра: когда в заклятое место пригнали каменотёсов и дровосеков, стража убралась восвояси. Теперь среди пощажённых топором гоферов мог бродить кто угодно, но желающих было немного – о последней битве титанов не то чтоб забыли, просто живым это стало неважно. Тысяча двести пятьдесят семь лет – слишком не только для людей, но и для большинства деревьев, не потому ли на месте срываемых храмов Идакл велел сажать именно гоферы? Если б только они говорили, но разменявшие вторую тысячу великаны не снисходили до ползавшей у корней мелочи, даже когда их рубили. Титаны умирали так же, вот на этом самом берегу.

Марк пытался представить, каким был мир тогда, но воображение отказывало, разве что певец не сомневался: города побеждённых превосходили города победителей, как истинный жемчуг превосходит поддельный, потому-то первые людские цари и запрещали подражать бессмертным. У наследников Идакла хватало то ли гордости, то ли ума отказаться от захваченных домов и сокровищ, мечи титанов и те отправились на дно Стурна… Потом их искали – не нашли. Запреты истончались, выцветали вместе с памятью; тянулись к небу гоферы, вымирали кентавры и фавны, дрались и мирились люди… Марк пытался написать об этом, иногда ему даже казалось, что получается…

Мы останемся страхом пред тем, что навеки исчезло,

Непонятной тоскою при виде забытых руин,

Вечной горечью твари бескрылой, замершей у бездны,

Ложью ваших преданий, правдивостью ваших морщин…

Ещё утром строчки, пришедшие в голову на постоялом дворе, певцу нравились, здесь, средь гигантских тёмнохвойных колонн, за них стало стыдно. Марк, словно кому-то отвечая, с досадой махнул рукой и пошёл вдоль обрыва. Мыс кончался обрубком – борода дикого винограда укрывала будто срезанные мечом скалы, внизу плескалась озёрная вода, слишком мутная, чтобы разглядеть неблизкое дно. Марк добрался туда, куда хотел, и нашёл камни, воду, багрово-зелёные предосенние лозы – и всё. Странно было рассчитывать на иное, всё это было глупостью, детской мечтой о прекрасном исчезнувшем мире, мечтой, превращавшей в сон настоящее, а ведь в настоящем тоже случается счастье. Любовь, дом, мастерство, признание, деньги, наконец, – глупо жертвовать этим в обмен на пустоту. Золотоволосые полубоги, сказочные дворцы, смолкнувшие песни – полно, да были ли они?

Человек лёг на живот и, вцепившись в нагретый солнцем камень, свесился вниз. Тот же дикий виноград, тот же белый блестящий скол, та же словно бы дышащая вода. Вдох. Волна заливает плоскую, зелёную от озёрной травы плиту… Выдох. Стурн возвращает добычу солнцу. Снова вдох, снова выдох… В странно знакомом ритме, в ритме шагов, в ритме сердца, в ритме дороги, той самой, на которую вступаешь в юности и с которой в любой миг можешь сойти, да не сходишь. Так дорога становится жизнью, так жизнь вытекает песнями…

С этих пальцев стечёт былое

Чтобы стать звездой и судьбою,

И в груди непонятной болью

Дрогнет сердце уже чужое…

Это было не то, что он хотел сочинить, но пришло именно оно и оказалось правильным. Марк не выдумывал, не пытался представить разрушенное, не подбирал рифмы к заученным странным словам – это было не нужно. Озеро тяжело дышало, и человек дышал вместе с ним.

Обожжёт тебя холод неба,

Станешь тем, кем ты сроду не был,

Пропоёшь не свою дорогу

От богов к себе и вновь к богу,

От веков к себе и вновь к веку,

Ты войдёшь не сам в ту же реку…

* * *

Агапе уезжала. Было немного жаль – нет, не немного, до почти осязаемой боли, только жалость эта не держала, не возвращала, а гнала вперёд. Агапе помнила то хорошее, что было – а ведь было же! – но жила уже другим. Парусниками, скользящими по глади великого Стурна, ниннейскими виноградниками, ионнейскими жёлтыми розами… Она и раньше чуть ли не вживую видела, как уходит навстречу разгорающемуся дню; этот день пришёл, и стало больно и счастливо. Так бывает на самом пороге любви, но любовь от Агапе отшатнулась, а счастье почему-то нет.

Во дворе суетились – таскали вещи, спорили, в который раз обсуждали дорогу и лошадей. Место молодой женщины было там, а она стояла на золотисто-красной от виноградных листьев веранде и смотрела на улицу, которую видела в последний раз. Все кончалось, и кончалось бы хорошо, если б не Еленина тысяча… Голоса на дворе стали тише – отец с бабушкой и Гаем вернулись в дом, Публий остался следить за слугами, если просить, то сейчас…

Свёкор не удивился, он вообще ничему не удивлялся, а тысяча для него деньгами не была. Агапе торопливо накинула плащ – имеет же она право попрощаться с… подругой. Мать рассеянно кивнула, бабушка усмехнулась, словно что-то поняла, и молодая женщина в первый и последний раз вошла в дом судьи. Харитон не появился. Елена удивилась, но улыбнулась. Агапе торопливо положила на стол кошелёк.

– Здесь всё.

– Сглазить счастье боишься? Не бойся, я тебе зла не желаю.

– Я не боюсь, просто… они не понадобились. Я собиралась… уехать, но… испугалась. Гая нашёл отец, это совсем другое. Не то, за что ты платила…

– Я платила за любовь, за свою любовь… И ещё заплачý. – Лицо женщины стало злым. – Харитон на кого-нибудь глаз всё равно положит, не на тебя, так на другую, а мне… Мне моложе уже не стать. Когда-нибудь я его убью. Или её… Хорошо, что не тебя, ты хоть и от Хрисы, а не сука. Езжай и будь счастлива хоть с сыном, хоть с отцом… Бери своё и не бойся!

– Что?! Что такое ты говоришь?!

– Правду и не со зла. Не губи себя, красивая. Люби, кого любится… Кто один на двоих, тот и выбирает, а троим счастливыми не бывать. Либо двое счастливы, либо никто.

– Как же ты меня ненавидишь!

– Уже нет… Потому и говорю.

– Госпожа, – худющая, других Елена не держала, рабыня неуклюже поклонилась, – за госпожой Агапе пришли…

Жена судьи холодно улыбнулась:

– Мы уже поговорили. Не правда ли, дорогая?

– Да, – подтвердила Агапе.

Она вернулась на уже чужой двор и перецеловала родных. Отец, шмыгая носом, подсадил дочь в повозку, свёкор помог устроиться поудобнее, Гай тронул лошадей – он никому не доверял править ими. Застоявшиеся рысаки рвались вперёд, дорога была ровной и почти пустой, и у последних домов Гай отпустил вожжи. Замелькали золотистые поля, поднялась, застилая прошлое, пыль. Троим счастливыми не бывать, либо двоим, либо никому… Что это? Проклятие? Благословение? Искушение? Пророчество? Она же никого не любит, не может любить после того, что было… А было ли? Спутать чужие песни со своей жизнью – ещё не любить.

– Что притихла, дочка? Боишься?

– Нет!.. Сейчас будут Кробустовы овраги. Там гадают, я тоже гадала…

– Сбылось?

– Нет…

– Сбудется.

Поворот был крутым, и Гай чуть придержал гнедых, Агапе успела рассмотреть жёлтый обрыв и пену зарослей. Где-то там зеленел незаметный среди чужой листвы бересклет, под которым она видела смерть и слышала свирель. Женщине показалось, что свирель поёт и сейчас, но, конечно, только показалось.

III

Сумерки почти стали ночью, деревья превратились в силуэты, за которыми озеро пыталось слиться с небом и не могло из-за облаков. Розовые с сиреневóй, узкие и длинные, они легли на холодную синь тремя мечами, и к ним от невидимого дальнего берега стремились такие же узкие сиренево-розовые облака-лучи, образуя кривую решётку. То, что творилось на небесах, вполне тянуло на знамение, но Марк знамениям не верил. Старым сказкам о бессмертных верил, гонялся за ними по всей империи, а пророчествам и приметам – нет, хотя с Агапе фавн и впрямь напророчил… Как и новую встречу.

Певец поморщился – воспоминания были не из приятных, даже не воспоминания – предопределённость. Загадываешь, ищешь, надеешься – а всё уже предрешено, пусть к лучшему, но не тобой. Марк поднялся и занялся костром – свалившийся на голову фавн до такого не снисходил, сидел, витийствовал и чесался. Закат совсем обезумел, облачная решётка стала тьмой, тьмой стало и поле с гребнем леса, а меж ними текло червонное золото.

– Эгей!

Что-то шлёпнулось рядом, что-то тяжёлое.

– Что это? – не понял Марк.

Фавн не ответил – усиленно, даже слишком усиленно жевал, но певец уже узнал кошелёк Агапе. Нашёлся, дрянь эдакая!

– Надо же, – Марк поднял предательский мешочек, – ремень перетёрся.

– Нет, – покачал головой козлоног, – не перетёрся. Это я его взял. Из-за неё. Другие ко мне за козлиным приходят. Они мне покушать, я им – сам понимаешь, и все довольны. А Агапе не такая, она меня понимала…

– Тебя?!

– Меня. Её ведь убить хотели, дура одна… Я не дал, а потом я ей играл… Небеса всемогущие, как же она слушала и как я играл! Я заставил её увидеть весну, виноградники, розы, даже твоих титанов… Я сам стал титаном!

– Опять врёшь, – попытался усмехнуться Марк.

– Нет. – Фавн отпихнул сыр и заплакал. – Я… Она больше не приходила… Ни разу… Эта дура сказала: уехала… Далеко. Насовсем… И не простилась! Так слушала и не простилась… Обидно!

Обидно ему!.. Скотина ревнивая, но судьбы нет, не считать же судьбой влюбившегося фавна! Сперва врал, потом крал, теперь припёрся невесть куда и ревёт… Весёлая из такой любви песенка вышла бы, веселей не бывает.

– Другие – те все время лезли… – Поганец хлюпнул носом: себя жалеть он умел. – Надоели… Не хочу быть скотом! Пошёл искать тебя, я ведь тебя слышал, а раз услышавши… Эхо, оно такое, не глохнет.

– Ну и что ты от меня хочешь?

– Найди её, а!

– Вот так вот и найди! После всего…

– А что? – не понял козлоног. – Её этот увёз… Который вино продаёт… Хорошее вино вроде, многие пьют. Ты найдёшь! Я имён не помню, мы ведь отказались от них, от имён-то, когда из чужой войны ушли. Нет имени – нет слова, нет слова – значит, свободен… Только одно имя и застряло – Агапе… Найдёшь?

– Нет.

Искать Агапе? Для чего? Увидеть счастливой? Несчастной? Любой? Вернуть деньги и стать в её глазах вором? Нет уж, что кануло, то кануло. И хорошо, кстати говоря.

– Не хочешь? – наседало козлоногое существо. – Почему? Обиделся? Так не вышло бы у вас ничего… Я ж говорил тебе, не твоя она…

– Так ведь и не твоя.

– А кто говорит, что моя? Я бы просто… Она бы плакала, а я б ей играл. Всем бы было хорошо…

– Ей особенно! – Певец поднялся. – Когда хорошо, всегда плачут.

– Так найдёшь?

– Нет.

– Тогда отдавай… Деньги отдавай, сам буду искать.

– Нет.

Тысяча монет. Выкуп за невесту… Цена велонской китары. Чем тебе не жена? Дорога да китара, а большего ты никогда не хотел и сейчас не хочешь, просто обидно за обман. Да и за отказ, хотя такие, как Агапе, по дорогам не бродят. Они на дорогах чахнут, пусть уж лучше живёт со своим виноторговцем, и ты живи.

Небо больше не будет лёгким.

Хрипом в сгубленных песней лёгких,

Кровью песней резанных пальцев

Метит Небо своих скитальцев…

Несколько догорающих веток или последний клочок небесного буйства? Не поймёшь, как не поймёшь, что же досталось смертным – жалкие, ненужные богам крохи или же нечто, недоступное тем, кто не познал неизбежности конца.

Это Небо тебя назвало,

Это Время тебя украло,

Это ты, что прощаешь Время.

Это ты. Ты один. Со всеми.

– Эгей! Ты чего?

– Ничего… Помолчи, дай записать…

Это ты, что прощаешь Время…

И вновь на весну надеюсь…

Что ж, подымайтесь, такие-сякие,

Такие-сякие,

Что ж, подымайтесь, такие-сякие,

Ведь кровь – не вода!..

Александр Галич

Но не правда ли, зло называется злом

Даже там, в добром будущем вашем?

Владимир Высоцкий

Часть первая

Стурнийское царство

1389–1390 годы Счастливой Эры

I

Шагая людными улицами, Гротерих глядел только вперёд и никогда – по сторонам. Эту привычку рётский наёмник приобрёл месяцев через пять после своего появления в Стурне и с тех пор от неё не отступал. Кому нравится ловить на себе косые взгляды и кто виноват, что стурнийцы не желают служить своему царю, а царь не настолько доверяет стурнийцам, чтоб оставлять принявших от него меч в столице? Город охраняют рёты, им за это платят хорошие деньги, а горожане эти деньги считают и злятся. Последнего Гротерих не понимал: если тебе что-то не нравится, исправь или уходи, как ушёл он сам. Не захотел сидеть дома, стал воином тана, тан оказался тупым ублюдком – что ж, в мире много дорог, и половина из них ведёт в Стурн. Туда Гротерих и направился.

Фенгл-громовержец любит беспокойных; молодому воину повезло занять место возвращавшегося в родные горы земляка и попасться на глаза Публию Фульгру. Знаменитый зодчий и скульптор искал, с кого лепить варвара, раздирающего пасть льву. Сперва Гротерих оскорбился, потом приказ десятника, пара лишних монет и лучшее в Стурне вино примирили его с необходимостью таскаться через весь город и часами в голом виде торчать на каменном обрубке, а затем всё изменилось, потому что рёт полюбил Стурн. Неожиданно, ну так Фенгл неожиданностями и славен.

Пережив первую на чужбине зиму, слякотную и хмурую, северянин в один прекрасный день вышел к озеру и замер, покорённый сияющей синевой. И ведь не первый раз видел облицованный мрамором берег, Скадарийский мыс с его тёмными гоферами и белым храмом, упавшую в озеро облачную гряду; видел, да не замечал, а тут будто под дых садануло. Тогда Гротерих и понял, что жить можно только в Стурне. Или, если не жить, то раз за разом возвращаться туда, где узкий мыс рассекает надвое то ли озеро, то ли небо.

С тех пор северянин не отказывал себе в удовольствии полюбоваться неоглядной лазурью, прежде чем отправиться в ставший ему почти родным дом. Сын Фульгра хотел управляться с мечом не хуже, чем с резцом и кистью. Гротерих согласился обучить стурнийца воинским премудростям, и уроки обернулись дружбой. За два с лишним года Гай стал неплохим бойцом, а заговоривший по-стурнийски северянин выучился читать и писать.

Время шло, а стурнии копились, Гротерих все чаще подумывал о женитьбе, а сегодня понял, какой будет его жена. Тоненькой, большеглазой и обязательно с чёрными завитками надо лбом… Такой, как девушка, с которой разогнавшийся северянин едва не столкнулся у старого рынка. Незнакомка, опустив глаза, шла рядом с матерью и вдруг улыбнулась встречному чужаку. Неудивительно, что в дом Фульгра рёт влетел в самом радужном настроении, которое никоим образом не разрушил громоподобный хозяйский рык. Не будь Фульгр величайшим скульптором, он со своим голосом стал бы отменным десятником.

– Урод! – бушевал хозяин, судя по всему, обосновавшийся во внутреннем дворике. – Вздевшая бармы узконосая обезьяна! Ходячее доказательство слепоты богов, сколько бы их ни мешало нам жить… Будь хоть Время, хоть Небо в своём уме, Мирон бы родился шакалозубым ослом, ибо это и есть его суть!

– Тише, – зажурчал голосок хозяйки, – тише, дорогой… Мы все тебя слышим…

– Слышат они… Нашлись небожители! – Знакомо грохнуло: скульптор расколотил что-то глиняное – горшок или кувшин. – Нет, предложить мне! Мне! Поднять руку на величайшее из творений величайшего зодчего! И ради кого…

– Слышишь? – Гай в отличие от отца голоса никогда не повышал. – Уже второй час так… И ещё Стýльтия принесло.

Стультия Гротерих видеть не хотел, разве что тёмным вечером на пустой дороге. Рёт был далёк от того, чтобы промышлять грабежом, но двинуть раз-другой пузатое трепло не отказался бы. Гай, к слову сказать, тоже.

– Может, к «Трём конягам» сходим? – предложил северянин. – Перекусим и вообще…

– Нельзя отца бросать, он вот-вот кусаться начнёт! Я за дедом послал, но пока придёт…

– Эгей! – прогремело со двора. – Кто там?!

– Гротерих…

– Давай его сюда! Ты твердишь, что каждый варвар… Ну вот тебе варвар! Спрашивай, но я и так знаю, что он ответит… У рётского молодчика – любого – в одном сапоге больше вкуса, чем у Мирона в башке…

* * *

– Больше я не потерплю проволочек! – Царь приложил печать к свитку. – Никаких!

Плисфий Нумма перевёл взгляд с драгоценного свитка на собратьев-консулов. Довольны были все: затея Мирона оборачивалась ощутимой прибылью, а бóльшего по нынешним временам не приходилось и желать. Тех, кто этого не понимал, было слегка жаль, но лучше жалеть, чем завидовать.

– Стурнон будет возрождён на прежнем месте, – заверил Пли́сфий, глядя в обрамлённое тёмно-рыжей бородкой лицо внука вольноотпущенника, а ныне – божественного титанида, – но я бы предложил использовать стены и фундамент Скадариона. Пресловутый Клифагор был велик лишь одним: хитрец вовремя украл чужое и выдал за своё.

– То, что восходит к бессмертным, оставляйте. – Мирон был предсказуем, потому, когда перегрызшемуся Сенату потребовался царь, и оказался царём. Правда, более опасным, чем думалось вначале. – Всё, что напоминает Идакловых пчёл и лысых уродов, выбросить вон! Я сказал.

– Воля божественного.

– Что говорят звёзды?

– Астрономы назвали наконец день и час! – Консул Меноди́м торжественно развернул пергамент. – Ближайший «триумф Небес» придётся на одиннадцатый день месяца априоса будущего года. Луна и все пять блуждающих звёзд сблизятся друг с другом и выстроятся в ряд по одну сторону от Солнца. При этом каждая из них соединится с неподвижной звездой. Подобное случается не чаще одного раза в тысячу лет. Божественные титаны особо чтили подобные дни и отмечали их пышными торжествами!..

От титанов и титанидов Нумму тошнило, хотя консулу, дабы не отстать от других, и пришлось отказаться от привычного имени Луций и возвести свой род к бессмертным, заодно убрав с глаз долой все, что напоминало о временах не столь древних. Гнева Неба Всевидящего свеженаречённый Плисфий, само собой, не страшился, да и мозаики с пращуром Невкром красой не блистали, но возня вокруг титанов раздражала при всей своей необходимости. Без богов и предков не бывает императоров, тьфу ты, царей, а без царей начинается свистопляска, в которой все преимущества – за молодыми и наглыми. В своё время Нумма таким и был. Тридцатилетний секретарь старика сенатора не просто уцелел под обломками империи, но и отхватил от бесхозного пирога немалый кусок; другое дело, что теперь, на седьмом десятке, он не желал ничего, кроме здоровья и денег. Некоторым ещё требовалась власть, но власть слишком опасна для здоровья и ненадёжна. Плисфий повидал многих старавшихся пролезть на самый верх, и где они сейчас? Яд, кинжал и удавка равно хороши и в империи, и в республике, и в царстве. Не стóит вытягивать шею дальше всех. И врагов без особой необходимости плодить тоже не стóит. Хочешь жить – умей делиться, и консул Нумма не стал возражать ни собрату Менодиму, когда тот вылез со своими каменоломнями, ни зануде Бротусу, взявшемуся за поиск уцелевших древностей…

– Этого мало! – Бархатистый, хорошо поставленный голос, голос не царя, но лицедея, отвлёк Плисфия от подсчётов уступаемого. – Мало просто отстроить Стурнон… Я сделаю больше! Я зачеркну эпоху козопасов и полускотов. В день освящения Стурнона мы вернёмся к летосчислению бессмертных.

– Но… – Бротус нерешительно огляделся и все же сказал: – Воля божественного, но Стурнон разрушили ближе к осени, а звёзды должным образом встанут весной…

– Чушь! – Белокожее, как у большинства рыжих, лицо начало багроветь, – Пора наконец избавиться от Идакла с его ублюдками. Их не было! Не было, и будь проклято Время с его вонючими рабами! Титаны не затопили Стурнон. Обнаглевшая чернь не срыла Лабиринт! Вышвырнутому с Небес за уши ублюдку не строили храмов! Мне не нужен Идаклов календарь! Я возвращаю в Стурн календарь своих предков!

– Повиновение царю! Но мы не знаем, как называли месяцы титаны…

– Тогда их назову я! Заново. Стурнон возродится в первый день месяца Мирона!

* * *

– Не вижу причин для возмущения. – Стультий победоносно возвысил голос, и Гротерих с трудом вспомнил, что он в гостях и не может поднять руку на хозяйского родича, как бы тот ни квакал. И Гай не может – он сын хозяина, а хозяин слушает квакуна. Молча слушает, спокойно, только желваки на скулах играют. Рёт тоскливо отпил вина и вспомнил, как, впервые увидев Стультия, был потрясён не только его учёностью, но и огромным брюхом при худом лице и руках. Как можно быть толстым в одном месте и тощим во всех остальных, Гротерих не понимал, разве что шурин Фульгра слишком много знал, и знания эти требовали места.

Северянин с благоговением внимал мудрецу, пока тот не заговорил о рётах. Стультий утверждал, что северяне к ночи выносят новорождённых на мороз и утром подбирают выживших. Почтительное возражение было с презрением оборвано. Ещё не слишком хорошо разбиравший стурнийский Гротерих решил, что неправильно понял умного человека, но Гай, оттащив рёта в угол, объяснил, что Стультий – дурак, хоть и учёный. У дураков же голова переводит науку, как брюхо еду: чем больше лопает, тем больше навоза. Гротерих с облегчением расхохотался, но от мысли, что в брюхе Стультия бродят, превращаясь в навоз, знания, так и не отделался. И ещё он не представлял, почему Фульгр, соглашавшийся с шурином не чаще, чем скворец с лягушкой, пускает болтуна за стол, но стурнийцы часто поступали странно и неосторожно. Иногда Гротерих их понимал, чаще – нет. Как можно сидеть за одним столом с тем, кого презираешь? Как можно прогонять богов и разорять могилы?

– …да кто они такие, чтобы держать их здесь? – возопил Стультий и осушил очередную чашу. – Весь их подвиг в том, что они прятались в той же крепости, что и дед Приска Спентада. Узурпатора и тирана, превратившего Стурн в могилу совести… Скажу больше – все эти приски с сервиями, имена которых нас заставляли зубрить, уцелели за счёт других. Брошенных на произвол судьбы, потому что подошедшие легионы отправили спасать Спентада! Десять легионов спасало одного мерзавца, пока оставшихся без защиты женщин, детей и стариков резали и сжигали заживо… Трибунов же, осмелившихся оспорить приказ, разрывали лошадьми. Вот величайший из подвигов подлейшей из империй! Вот о ком накатал насквозь лживую оду Аппий Фертар! Вот во имя чего, обобрав всех нас, лжецы и подлецы возвели мраморного урода, из-за которого ты разоряешься… Да меня оскорбляет сам вид этого склепа!

– Сильно сказано! – донеслось из-за увитой диким виноградом решётки. Квинт, отец Фульгра, всё-таки пришёл. – Выходит, все справедливо? Покойников – на помойку вместе со Временем, и хвала великому Небу и ещё более великому Мирону? Так? Я тебя правильно расслышал?

– Само собой! – Стультий напоминал пса, который ощерился и тем не менее поджал хвост. – Лжегероям и прославлявшей их сволочи место на помойке! Мирон восстанавливает справедливость, как бы это некоторым и не нравилось… некоторым, евшим из рук Спентадов! Пришло время вспомнить истинных героев, вернув долг…

– Возвращай, – спокойно предложил Квинт. – Две тысячи восемьсот шестьдесят стурниев, если я не ошибаюсь.

– Отец! – Рядом с невысоким седым Квинтом огромный скульптор казался… не таким уж и огромным. – Стультий сейчас не…

– Стультий решил для простоты довести долг до трёх тысяч? Разумно. С его стороны – не с твоей. Я запрещаю тебе кормить этого человека. Подлая империя скоро уже тридцать лет как не лезет в чужие дела, так что каждый за себя… Когда ты отдашь долг, Стультий?

– Я не должен… Фульгр помогал мне как муж Ларисы…

– Ты при мне клялся отдать.

– Я не давал расписок…

– Верно! – усмехнулся дед Гая. – Зато, помнится, в день свадьбы Ларисы ты всучил мне оду, чтобы я довёл её до Андрона Спентада. Или хотя бы до Сената… Хорошая ода, и так напоминает Фертара… Достаточно заменить Андрона на Мирона, и она вновь станет верноподданной, но мне старый список милей. Надо будет его поискать.

– Я… Я отдам долг… Не сегодня, мне нужно…

– Раз не сегодня, пошёл вон! Лариса, сядь. Сядь! Если вздумаешь дать ему денег, мы поссоримся. Гай, проводи дядю.

Вот это было правильно! Квинт, хоть и не держал никогда в руках оружия, напоминал Гротериху старого Френга, лучшего из воинов Рётланда, останавливавшего глупцов не мечом и не кулаком, а взглядом, хотя для Стультия и это было слишком. Старый виноторговец повернулся к уходящим спиной и опустился в плетёное кресло. Не то, в котором сидел Стультий.

– Не понимаю, зачем ты раз за разом наполняешь эту дырявую бочку… Ну да «грифы» с ней! Это правда, что хотят снести Скадарион?

– Не снести, изуродовать! Мирон спешит и готов сохранить остов здания, но остальное… – Фульгр воздел руки, словно в мольбе, и вдруг сжал кулаки. – Время Всемогущее, что эти невежды задумали! Два ряда разноцветных – разноцветных! – витых колонн в центре зала, жёлтый пол, ступенчатая пирамида для Мирона, два новых алтаря, а на месте старого – бассейн с секретом… «Возрождённый Стурнон»! Безмозглая смесь собственной безвкусицы с совсем уж дикими представлениями о том, как оно было «при титанах»…

– Какой царь, такой и Стурнон… Чем хуже делá, тем больше пыжатся дураки и воруют мерзавцы. Чего хотели от тебя?

– Чтобы я сделал этот горячечный бред явью! Я, выросший на трудах Клифагора! Разумеется, я сказал всё, что об этом думаю.

– Ну и дурак! – припечатал Квинт и вдруг подмигнул Гротериху: – Парень, у тебя в начальниках всё ещё Ульвинг ходит?

– Он.

– Приведи его завтра вечером к «Трём конягам». Одного.

II

Три получеловека-полуконя на вывеске вздымали гигантские пенящиеся чаши и смеялись. Гай говорил, что кентавры в Стурне водились на самом деле, и даже не так уж давно, но Гротерих не верил. Если ты ниже пояса лошадь, то и жрать должен то же и столько же, что и лошадь, а такое людской глотке не под силу. То ли дело оборотень: в волчьей шкуре честь по чести ест сырое, в человеческой – вареное и жареное… Северянин думал о полускотах и жевал зажаренную на решётке козлятину. В разговоры старших не вмешиваются, а уж в разговоры начальства… Зачем Квинту понадобился Ульвинг, северянин так и не понял. Пока беседа прыгала с достоинств вина на рётские обычаи и с рётских дел на дела стурнийские. Обычный такой разговор, только сотрапезников обычными не назовёшь.

– Я доволен своей платой и своими парнями. – Ульвинг сунул пробегавшему мимо слуге опустевшую кружку. – Мы делаем своё дело, и делаем хорошо, но вы нас не любите. Не меня, не его – нас… Раньше было не так, я помню.

– Когда ты пришёл в Стурн, сотник?

– Тридцать шесть лет назад, у вас ещё был Андрон… Ещё четыре года, и я вернусь в свою долину. Раньше думал остаться греть свои кости здесь, теперь передумал. Я честно жил и не хочу, чтоб ваши мальчишки швыряли в меня камнями, когда я не смогу поднять свой топор. Мне нужна могила, которую не тронут.

– Она нужна всем. – Квинт пригубил вина и чуть заметно скривился. – Мёртвые львы беззащитны перед стервятниками, мёртвые герои – перед живыми трусами.

– У вас, – сощурился Ульвинг, – не у нас. Мы бережём покой предков.

– Тогда ты меня поймёшь. Я хочу выкупить мёртвых. Тех, кого собрались выбросить из Скадариона.

– Ты умеешь удивлять. – Сотник отодвинул недопитую кружку. – Там твой родич?

– Нет, хотя мои предки и защищали восточный рубеж… Перонт изобилует бродами, там много крепостей. Было много, пока мы не оставили Отраму… Двое моих прапрадедов служили на Кривой косе, но это тебе мало что скажет.

– Главное я понял. Мы ставим в память тех, кто погиб на чужбине, каменные столбы, у вас был храм… Что думаешь делать?

– Вскрыть урны, вынуть хранящийся в них пепел и заменить другим. Мирон решил опорожнить урны в ямы у боен. Что ж, пепел гоферов не оскорбится… Если ты согласен помочь, назови цену.

– Тебе потребуется помощь воинов?

– Разве что Гротериха. Главное, чтобы нас впустили, выпустили и не увидели.

– Хорошо. Я не отказываюсь от того, что заработал, но если я возьму твои деньги, Фенгл разозлится. Он не любит могильных воров. Если мне придётся раньше времени покинуть Стурн, ты вернёшь мне то, что я недополучу. Если я уйду как собирался, ты мне не будешь должен ничего. Когда придёте?

– Сегодня. Хозяин, ниннейского!

* * *

На желтоватом песчанике были тщательно выбиты имена. Множество имён. Мерзавец Клифагор приволок из Скадарии здоровенные каменные блоки и намертво вмуровал в несущую стену. Выковырять их быстро и без больших затрат было невозможно. Как и оставить.

Плисфий не пойми в который раз прошёлся верхней из опоясывавших храм галерей и в раздумье забарабанил пальцами по зловредному песчанику. Терять там, где намеревался сорвать хороший куш, всегда обидно, но кто же знал, что Мирон потребует не просто набить «возрождённый Стурнон» истуканами и курильницами, но и примется уничтожать «Идаклову вонь». Само по себе это было правильно – слишком уж много развелось в отпавших провинциях потомков Идакла и родичей Спентадов, но царь объявил свою волю, когда деньги на Стурнон были не только получены, но и разделены. Оставалось либо вбухать в треклятый храм собственные средства, либо как-то извернуться. А ведь вначале мысль продать Мирону Скадарион казалась беспроигрышной!

Как строили титаны и где стоял Стурнон, благополучно забыли, так почему бы не объявить, что озеро отступило и Клифагор возвёл своё детище на фундаменте Стурнона и по его образцу? Плисфий проверял: какой-то фундамент в роще и в самом деле был, а перерывший окрестности Скадариона Бротус нашёл странные постаменты, почти целую мраморную вазу и пару десятков янтарно-жёлтых плит, вряд ли сделанных людьми. Ну а то, что храм недостаточно «древен» и внушителен изнутри, не беда! Консул несколько раз прикидывал, сколько уйдёт на отделку и сколько урвут Менодим с Бротусом, умножил конечную сумму на пять и доложил результат царю. Мирон подмахнул смету, даже толком не прочитав. Нумма согласился взвалить на усталые плечи ещё одну обузу, собратья-титаниды выразили готовность её разделить, Плисфий от благодарности едва не прослезился. Все шло отлично, и тут царь вздумал начать новую эру. По старой цене. Это было не смертельно, но обидно, тем паче Менодим с Бротусом оставались в прежних барышах – работы внутри храма оплачивали не они.

Плисфий кончил отбивать дробь по камню, напоминавшему о каком-то Меданте, и задрал голову к опоясанному пальметтами куполу. Тут его и осенило. Не нужно разбирать стену – поганый песчаник можно спрятать под ложный мрамор, а поверх, скрывая обман, пустить что-то «древнее». Точно так же нужно обработать испакощенные Идакловыми пчёлами колонны и старый алтарь… Конечно, придётся делиться с Менодимом, но тот не настолько глуп, чтобы отказаться продать пустоту по цене мрамора… Плисфий уже без злости шлёпнул по скадарийской плите и вытащил дощечку для записей. Не стóит предлагать Менодиму полную цену, лучше начать с трети и сойтись на половине… И эту половину возместить за счёт Бротуса! Даже перекопай старый плут все Ниннеи, он не нарыл бы столько «древностей», значит… Значит, пусть платит за доверие Плисфия, ни на мгновенье не поверившего доносу на благородного… то есть на титанида Бротуса, якобы продающего царю подделки. А донести может… тот же Фульгр, чей родитель владеет ниннейскими виноградниками и кого никак не заподозришь в сговоре с титанидом Плисфием.

* * *

Горный лес днём – это просто горный лес, он же звёздной ночью – святилище, где хочется преклонить колени. Чужой храм, если ты входишь в него как наёмник, – не больше чем набитое вельможами и статуями здание. Тот же храм в ожидании своего конца становится великим и непонятным, будто замерший в ожидании зимы ночной лес. Гротерих попытался объяснить это Гаю и не сумел. Дело было не в языке – стурнийский рёт знал отлично, просто если нет слуха, не запоёшь, как бы ни мучила слышная лишь тебе песня.

– Смотришь? – Рука Фульгра обрушилась на плечо рёта. – Что ж, смотри и запоминай… Потом расскажешь, как провожал Скадарион в последний путь…

– Потом будет потом, – негромко напомнил Квинт. – Никто из нас не забудет. Идём, они на галерее.

Отчего-то старик свернул не к главной лестнице, а к одной из узких, боковых. Поднимаясь, Гротерих глянул вверх и столкнулся взглядом с мраморным воином. В потеснённом фонарём мраке лицо статуи казалось живым, но смертельно измотанным.

– Крастус! Это же Крастус… «Усталый победитель»… – По щекам Фульгра катились слёзы, и скульптор не собирался их утирать. – Позволить… Позволить его уничтожить – это хуже надругательства над могилами! От нас остаются прах и память; если память жива, плевать, что с прахом, а искусство… Оно бессмертно, но как же оно уязвимо!

– Ты сюда рыдать явился? Нет? Тогда прекрати. Инструменты у тебя?

– Да, отец.

– Начинай. Я подержу фонарь, а парни покараулят.

Скульптор шумно всхлипнул и шагнул к стоящей в угловой нише урне. Гротерих посветил вслед: в свете факела выбитые на камне надписи казались чёрными. Можно было подойти и прочесть, но рёт постеснялся. Караулить было некого. Если кто-то захочет войти, его задержат Ульвинг и четверо северян, знать не знающих, зачем они здесь. Гротерих перевесился через балюстраду; на миг показалось, что он глядит в пропасть, только в пропасти клубился бы туман.

– Они все тут? – спросил рёт, не в силах слушать здешнюю тьму. – Про которых написано на стене?

– Нет, конечно… – Гай откликнулся немедленно, видно, ему молчать тоже было невтерпёж. – На камнях из Скадарии выбиты имена погибших во славу империи, от Приска Спентада до Андрона, но мёртвых сюда не свозили. Кроме убитых во время той осады… Их прах, если все сделали честно, поместили в двадцать больших урн… Две малые урны в центре – тогдашний комендант крепости, он через год после осады погиб, и Тит Спентад. Сенатор, дед первого Приска… Он, то есть Тит, завещал развеять свой пепел со стен Скадарии, только его не послушали, похоронили в фамильной усыпальнице… Потом Постуму взбрело голову исполнить волю предка, только по-своему. Правду сказать, это многих разозлило…

– Зря. – Мысли опять не желали становиться словами, но Гротерих их как-то запряг. – Этот Тит хотел вернуться в молодость… К тем, кто для него важнее всего. Он был одним из них, они честно дрались… Воины заслужили почести, а Тит – возвращение… Не знаю, как сказать, только ваш Постум сделал правильно, а Мирон – нет! Это не его слава и не его дом!

– Слава не его, а сила пока за ним… Что противно, так это то, что ему были рады. После того, что начудил Сенат. А уж как радовались Сенату, когда Андрон умер без наследников… Захотели жить как в Велоне, как в Велоне и огребли; как в настоящем Велоне, не в том, что стультиям снится.

– Ульвинг говорил, – припомнил рёт, – когда Сенат решил не брать императора, на улицах всю ночь плясали.

– Отец тоже плясал. Дед – нет, хотя Спентадов и не жаловал, а отец плясал… Он Сенату на радостях статую подарил, только ты лучше ему об этом не напоминай.

III

Празднества обещали быть хлопотными и утомительными, но Плисфий заставил себя подняться даже раньше обычного. Следовало переговорить с Менодимом до начала церемоний – кое о чём напомнить, кое на что намекнуть, кое о чём условиться. Консул при помощи пары слуг облачился в тяжёлое парчовое одеяние, представил, как к вечеру заболят плечи, и разозлился. Бротус с его древностями и Мирон с его дурным вкусом порой делали жизнь невыносимой. Возможно, вымершие бессмертные и таскали на себе по таланту золота, а в храмах проводили больше времени, чем в театрах и банях, но консул Нумма уподобляться титанам не желал. Разве что в обмен на десяток лишних лет.

Явился гонец. Комендант Стурна доносил консулам, что вход на мыс Титанов надёжно перекрыт и что в столице почти спокойно. Плисфий позволил себе усмехнуться. «Почти» означало намалёванные на стенах гадости, разбитые о свежеводружённые календари и царские статуи горшки с нечистотами и вопли расплодившихся в последний год пророков и прорицателей. Упустить смену летосчисления они, само собой, не могли. Мирона это лишь заводило, а для стоящих в караулах варваров оборачивалось лишними хлопотами, за которые приходилось платить. Что до Небес, то, судя по зарядившей с вечера мороси, возвращённое на пьедестал божество не испытывало к новоявленным наследникам ни малейшей признательности. Плисфий зевнул, выпил поднесённый лекарем бодрящий отвар и спустился к носилкам. Разумеется, на первом же перекрёстке пришлось ждать, когда рёты разгонят зевак, собравшихся вокруг очередного предсказателя – молодого парня в тунике с жёлтой риторской полосой.

Вопящему про казусы Времени-Движения и Неба-Вселенной придурку всыпали с десяток палок и швырнули в ближайшую лужу, слушатели разбежались сами, но настроение стало окончательно дождливым. Нумма все сильнее ощущал себя бегущей в колесе престарелой собакой. О том, чтобы перебраться в загородные поместья, не приходилось и думать: Мирону вечно не хватало денег, и он повадился обирать как тех, кто проявлял излишнюю прыть, так и утративших резвость. Покинуть Стурн тоже не выходило – в варварских землях к чужакам относились по-варварски, а велонцы, поняв, что «пчёлы» нынче без жала, перестали привечать беглых стурнийцев. Уйти на покой не получалось, оставалось, пока хватит сил, бежать в колесе или… отправить Мирона проверить, так ли уж божественны его предки. При мысли о том, что сказали бы титаны при виде «потомка», консул рассмеялся. Он все ещё улыбался, приветствуя Менодима. Важный разговор начинают с ерунды, и Плисфий рассказал про свихнувшегося умника. Менодиму тоже нашлось чем повеселить друга и соратника.

– Помнишь «Завет титанов», втридорога выкупленный Бротусом у наследников Спурия Физулла? Тот, что так понравился Мирону?

– Его трудно забыть… По крайней мере до конца празднеств.

– Оказалось, Физулл обокрал умершего чуть ли не под забором бродягу. Смысл, размер, даже многие рифмы – всё взято у него! Не следовало Бротусу мешать делам виноторговца Квинта, а он попробовал… Вот и всплыл список настоящего «Завета» и иных песен, приобретённый у означенного бродяги предком Квинта. Так некстати… Бротус вне себя! Он привык доить, а не доиться.

– Зато как будет счастлив Гней Нерониск!

– Не думаю… Это и есть самое смешное. Из списка Квинта следует, что якобы найденную и восстановленную Нерониском «Песнь тьмы и тьмы» сочинили не титаны, а все тот же бродяга. Гней её подпортил, не без того, но сомнений нет никаких. Наследникам великого изгнанника и нашему не менее великому стихотворцу насыпали гору серебра за то, что валялось на дороге…

– Бротусу придётся оплатить ещё и молчание Квинта… В этом доме всегда знали, какая пыль станет золотом. Хотелось бы знать… – Плисфий сделал небольшую, но многозначительную паузу. – Хотелось бы знать, сколько на самом деле стóят все добытые нашим другом древности. Хотя бы извлечённая из озера плита и ниннейские урны. Спрошу при случае сына нашего мудрого Квинта, раз уж он не желает превращать движение в пространство.

– Движение в пространство? – самым честным образом не понял Менодим, и Плисфий с готовностью пояснил:

– Так давешний умник называл низвержение Времени, вознесение Неба и столкновение оных. Дескать, это опасно…

– Пророки совсем обнаглели… – заметил Менодим и посмотрел со значением. – Как и звездочёты. Вчера какой-то мерзавец пугал «триумфом светил» и кричал, что оскорблённое Время отомстит оскорбителям. Он был глуп, и его схватили.

* * *

Гротерих в новом доспехе стоял между Арзульфом и рыжим Фрамом, глядя на растекающуюся по храму толпу. Рёт был сразу и зол, и спокоен, спокойней, чем декаду назад, когда вместе с отобранными консулом Бротусом воинами впервые увидел «возрождённый Стурнон». Сотню северян вырядили в золочёные доспехи и назвали Вечнозвёздными. Все это было глупо, но Гротерих явился в Стурн за деньгами, а деньги наёмникам платили исправно. Получив свои стурнии, рёты отправились к «Трём конягам» и выпили по половине чаши, выплеснув вторую половину за плечо – откупились от увязавшегося следом зла.

Ульвингу не нравилось всё от начала до конца, Гротериху тоже, но их дело было сверкать позолотой, пока товарищи в простых доспехах патрулируют город и сторожат ставший запретным мыс. Городской страже тоже стали больше платить, но работы прибавилось не слишком. Стурнийцы шипели по углам, порой, напившись, орали хулительные песни, но дальше дело не шло. Эти люди разучились защищать хоть богов, хоть границы, хоть себя, но Гротерих всё равно собирался остаться, ведь Фенгл послал ему новую встречу со смуглянкой. Девушка была с матерью и ещё двумя женщинами, но северянин на сей раз не сплоховал – прошёл следом до самого дома, а дальше за дело взялся Гай.

Смуглянку звали Лара, она вместе со вдóвой матерью жила в доме замужней сестры и часто подолгу сидела в саду. Оставалось войти и заговорить. Гай брал это на себя, но друзья решили, что нужно переждать празднества. Не утерпев, рёт отвернулся от переминающихся с ноги на ногу сенаторов и младших жрецов и глянул на боковую галерею, где прятался Гай. Сын Фульгра хотел видеть все собственными глазами, а вот Гротерих предпочёл бы оказаться от испакощенного храма подальше. Это были не его боги и не его царь, но веселей от этого не становилось.

Взгляд наёмника скользил по ставшим разноцветными колоннам, толпящимся на галереях золочёным статуям и изрезанным непонятными завитками вазам, в которые они с Гаем за пару ночей перенесли прах скадарийцев. Раньше мысль Квинта оставить воинов в их усыпальнице, как бы её ни изуродовали, казалась верной, теперь, когда в Скадарион ввалилась толпа, Гротериху стало тошно. Как будто это он, мёртвый, видит, как в рётских горах рушат столбы памяти и разрывают могилы…

Удар гонгов. Короткий базарный шум и тишина. Сенаторы и придворные замерли, ожидая владыку. Вечнозвёздные вскинули мечи, приветствуя Мирона и следовавших за ним старших жрецов и консулов. Последним на ярко-жёлтые плиты ступил толстый Бротус, и Вечнозвёздные перестроились, отсекая титанидов от безродной мелочи.

Первосвященник в ярко-синем облачении остановился меж двух алтарей – Солнечного и Лунного – и воздел руки, Мирон прошествовал дальше, поднялся по пологим ступеням на огороженную кованой решёткой площадку и поднял жезл. Жрецы что-то бросили в курильницы; сперва еле слышно, а потом все громче запел хор. Началось.

* * *

В начале церемонии Плисфий ещё радовался утреннему договору с Менодимом, потом ноги, сердце и голова вынудили позабыть и богов, и политику, а хор всё пел, к куполу возносился сизый горько-сладкий дым, от которого першило в горле, и до благодатных носилок было дальше, чем до ныне скератской Отрамы, – Мирон в своём пристрастии к театру сочинил целое представление.

Консул с ненавистью посмотрел на царское возвышение. Божественный вдохновенно размахивал увенчанным лунным диском жезлом. Дирижировал. Как всегда, когда слушать не хотелось, тщательно выпеваемые стихи лезли в уши с настойчивостью докучливых родичей.

– В этом мире бросались на стены живые, – тянуло множество уже не мужских глоток.

Красным пеплом взметая горящую плоть,

В этом мире впервые сражались и пели впервые,

В этом мире стояли у…

Вступившие флейты окутывали словеса, словно одежды – вылезшего из бассейна толстяка. Плисфий не утерпел, вздохнул поглубже и тут же был наказан кашлем. Увенчанная венком из белых мальв башка досадливо дёрнулась. Царь не глядя подмахивал счета и приговоры, но малейшее пренебрежение к своим талантам помнил долго. Плисфий не раз растравлял в своих целях самолюбие Мирона, а теперь наглотался подлого дыма и сам оплошал…

– Верному слуге вечных Небес! Прими кувшин сей.

Поданный младшим жрецом кувшин был много тяжелей, чем хотелось. Мастер не рискнул украсть царское золото, но лучше б он оказался вором, да и прислужники могли расплескать хотя бы треть набранной в озере благодати. Не расплескали.

– Мы не вы. – Теперь прорывающиеся сквозь аккомпанемент слова казались издёвкой.

Никогда вы не станете нами;

Вы смогли победить, но и только. И вам никогда

Не схватить под уздцы золотое предвечное пламя…

Первосвященник ударил посохом о выуженную из озера плиту, и самый юный из прислужников двинулся к священному бассейну. Наполнение началось. Сперва прислужники, затем – младшие жрецы, потом старшие и, наконец, консулы. Все они опрокинут свои кувшины, но вода уйдёт в мрамор, как в песок. Тогда наступит черед божественного Мирона. Высочайшая чаша будет принята Отцом-Стурном, священные воды наполнят бассейн, и служба закончится…

Хор по-прежнему предрекал покусившимся на титанов смертным век за веком уныло брести по своим же следам, курения тлели и нещадно дымили, вереница жрецов синим хвостом тянулась меж алтарей Солнца и Луны. «Сочинение» Физулла иссякло, «находка» Нерониска звучала не столь уныло. Пожалуй, она была даже красива, хоть и мрачновата, но наслаждаться песнопениями, когда ноги спорят с головой о том, кому хуже?! Увольте.

Чёрное небо, чёрное поле.

Алою раной прорезь —

Лента заката.

Меж гребнем леса, что нынче чёрен, и чёрным небом…

Берег Сегодня – чёрен;

Тень Завтра ещё черней —

Да будет проклято Время…

Стоять становилось все труднее. В храмах ныне проклинаемого Времени подолгу не задерживались; это бессмертные никуда не спешили, но у них вряд ли отекали ноги… Как он продержится оставшиеся минуты с тяжеленным кувшином на больном плече, Плисфий представлял смутно. Консула подташнивало – верный признак полнокровия, а до лекаря с пиявками ещё требовалось дожить. Требовалось, не расплескав, дотащить проклятый сосуд и опуститься на колени, когда случится «чудо». На жёлтый камень, который скотина Мирон не позволил застелить хотя бы ковром. Ещё бы! Божественный преклонять колени не станет…

Прощай…

Чёрный от чёрного

Не отличай…

Синие жрецы прошли, двинулись серебряные, «лунные», за которыми уже перебирали ногами «солнечные»… Теперь главное – не споткнуться.

Я забываю, ты забываешь.

Мы не уходим, мы рядом с вами,

Алой рекой меж тьмою и тьмою…

Звякнуло. Один из жрецов не удержал кувшин и отшатнулся. Плисфий вгляделся: меж алтарей с пола поднимался, словно просыпаясь, мальчишка в рубище, его движения были неуверенными и нелепыми. Мирон не был бы Мироном, если б представление обошлось без неожиданностей; спасибо, что выпустил «очарованного пением пастуха», а не пару голодных львов. С краснобородого сталось бы…

Парнишка поднялся на якобы дрожащих ногах. При всей своей смазливости он был дурным актёром, подобранным, без сомнения, на очередной помойке, потому и растерялся при виде золота, синевы и серебра. Нищета, ввергнутая в кричащую роскошь, – в этом был весь Мирон. Паренёк, заученно качнувшись, шагнул вперёд, растерянность на старательно заляпанной бурой краской мордашке сменилась яростью – юнец подхватил с пола что-то, похожее на копьё, и с воплем кинулся вперёд.

Часть вторая

Стурнон Возрождённый

1 день месяца Мирона 7711 года Истинной Эры

I

Муть в голове, муть вокруг и крик Клионта. Отчаянный, обиженный… Время Всемогущее, где они?! Где фаланга, где площадь с её раскалёнными жёлтыми плитами, где белобрысый убийца? Убийца?! Но Клионт жив, и он, кажется, тоже… Тимезий принялся ощупывать вроде бы разрубленный мечеглазом бок и не закончил – схватился за голову. Мерный, невыносимо громкий стук отдавался сразу в висках и в груди, словно бьющееся где-то поблизости гигантское вечное сердце требовало ответа от молчащего человеческого. Требовало и получило. Копейщик отнял руки от висков и снова открыл глаза. Вода. Вокруг и сверху, а внизу то ли небо со звёздами, то ли дальний лагерь с кострами, и они гаснут, бледнеют, сливаются, становясь камнями… Выходит, он в озере и не тонет?

Холод под руками, пальцы скребут нежданно гладкую поверхность, из небытия возникают отражения пёстрых колонн, кривляются, дрожат… Закрыть бы глаза, заткнуть уши и свернуться калачиком, но Клионт! Паршивец опять куда-то ввязался…

Встать, опереться на камень и встать! Рука соскальзывает с выступа, пальцы сами на чём-то сжимаются. Тепло дерева. Холод металла. Копьё, его собственное копьё, все ещё во вражеской крови. Воды Стурна её не смыли? Или он не в озере? В озере… Придёт же такое в голову, хотя в ней-то всё и дело! Мечеглаз врезал плашмя и удрал. Даже добивать не стал, сволочь…

– Клионт! Где тебя…

Не слышно! Себя не слышно, а мальчишка опять кричит, куда ж его на этот раз занесло?! Ноги тряпичные, оказавшаяся дымом вода кривляется вместе с колоннами. Что наверху – не разглядеть, но внизу в самом деле каменные плиты. Пронзительно-жёлтые, скользкие и… знакомые… Плиты блестят, будто зеркала, в них корячится тёмная фигура с копьём; пахнет чем-то сладковато-пряным, чудовищное сердце стучит тише, зато где-то рядом поют. Странные колонны, как деревья… Разноцветные ребристые стволы прячутся в клубах дыма, словно в листве, и меж них кто-то бредёт… Темноволосые, седые, плешивые, с бородами… Люди? В золоте?! А вот сзади точно – они! Белобрысые! В своей треклятой броне, с копьями, с длинными мечами! Мечеглазы, целая толпа мечеглазов, а Клионт там, один! Время Всемогущее, где Невкр с ребятами, где… все?!

– Вперёд, Лекавиóн! – вопит Клионт, и Тимезий его видит. Чётко. Словно кто-то содрал с глаз тряпку тумана. Шатаясь, мальчишка наступает на раззолоченного толстяка. На глазах закованных в броню титанов! Что для них человеческий мальчишка? Пылинка!

– Назад! Назад, дурень!!!

Ноги заплетаются, будто у паршивого телёнка, дымы норовят скрыть невиданные колонны, бородачей, мечеглазов, Клионта с его копьецом, но под ногами – твёрдый камень, а в руке – привычное древко.

– Клионт!!! – Проклятье, он опять не успевает…

* * *

Было тихо, только сбоку что-то мерно и мерзко капало. Консулы, жрецы, сенаторы торчали столбами. Стража тоже торчала – царь любит шутить, это знает последний здешний воробей! Мирон шутит, одной дурью больше, одной меньше… Пьяненький оборвыш в Скадарионе – такая же пакость, как и скератские куренья и непристойные тряпки на царе и консулах… Одно к одному, но когда-нибудь Мирон нарвётся!

– Аы… и… йя… ф…! – Что прокричал мальчишка, Гротерих не разобрал, но смешной наконечник метнулся к брюху Менодима. Не просто метнулся – пропорол шитую золотом ткань, только под ней было железо. Консул отшатнулся и завизжал резаной свиньёй. Подавился своим вытьём хор, царь обернулся, но не расхохотался, а недовольно топнул ногой. Выходит, не он?!

Оборванец опять завопил и, занося копьё для удара, рванулся наискось, обходя заслонившего консула Вирна.

– Взять! – громыхнул Ульвинг. – Без крови!

Правильно, храм всё-таки… Кто их знает, стурнийских богов, хоть старых, хоть новых… Гротерих с удовольствием пихнул вопящего консула плечом и вышиб из рук парнишки его тыкалку. Второй удар древком отбросил щенка в сторону. На здоровенную, изукрашенную узорами плиту сбоку от Лунного алтаря. Проливать в Скадарионе кровь и впрямь не дело!

– На меня покушались… На меня!.. Слово царю… это загово…

А мальчишка не так уж и пьян. Вскочил, выхватил какое-то несчастье. То ли нож-переросток, то ли меч-недомерок, и глаза как у волчонка! Откуда он тут такой?

– Взять!

– Это покуше…

– …Кхл… ы… нт!

Ещё один, постарше! Опирается на копьё у алтаря… Тоже пьян? Не многовато ли?

– Обоих, – невозмутимо велит сотник. И опять верно. Кто бы ни были эти ребята, их сюда не звали! Проскочить вдоль алтаря за курильницу, чтобы сзади…

– Мои Вечнозвёздные! – До отвращения бархатный голос принадлежит Мирону. – Убить. Обоих.

Царь доволен, царь развлекается, но приказ есть приказ. Что ж, займёмся старшим, не так… тошно.

– Я сказал, обоих.

– Повиновение царю. – Бротус… Вот же ублюдок, но так всегда. Одни мечом, другие – языком…

Вирн оборачивается, кивает – да, мелкого он берёт на себя. Смотреть не хотелось, и Гротерих шагнул к тому, у кого хотя бы копьё было пристойным. Северянин как раз огибал ближайший алтарь, когда сбоку раздался яростный незнакомый клич, и под ноги намеченной жертве кубарем подкатился юнец. Вирн не успевал: с ног мальчишку сбил кто-то другой!

* * *

Асон взмахом левой руки смёл с дороги человеческого щенка и шагнул к святотатцам. В голове ещё клубился туман, тело болело и плохо слушалось, но отлёживаться было некогда – краснобородый недомерок посмел нацепить венок из белых храмовых мальв… В таком венке умирала Интис! И не только она…

Звезда в рукояти вспыхнула родным малиновым светом, придавая хозяину если не сил, то решимости. Ярость оказалась сильней слабости, и Асон рванулся к забравшемуся на пирамиду ублюдку. Более поганого зрелища «звёздный» себе представить не мог. Кучка разряженных, с обезьяньими бородами, иклутов в гигантском безобразном храме, где извращено всё – от священных символов до запахов и пропорций. Неужели его звали сюда, а ведь звали!

От веков к себе и вновь к веку,

Ты войдёшь с мечом в ту же реку…

Пара иклутов, один толстый, другой тощий, будто горгон, шарахнулась в стороны, титан успел отвесить тощему хорошего пинка и, не оглядываясь, пошёл вперёд. Навстречу заступающим краснобородого святотатца… своим?! Нет, людям, не желавшим быть людьми! Или переставшим ими быть…

* * *

Такого Гротерих ещё не видел… И не хотел видеть. Огромный, на голову выше самого высокого из рётов, этот сумасшедший играл тяжёлым мечом, как ромашкой. Чужака успели взять в полукольцо, но четверых оказалось мало, как и восьмерых… То есть уже семерых… Все, что могли северяне, – это не пускать бесноватого к царю, едва успевая за непонятным противником.

Сизый клинок перерубил копьё Арзульфа под самым наконечником, вскользь достал по ноге Фрама. Рыжий ощерился, но из боя не вышел. Кровь, своя кровь на мраморных плитах, настроила на серьёзный лад. Навалившись разом, рёты оттеснили чужака от раненого и заодно от консулов. Это было дело, настоящее дело, не то что пастух и мальчишка…

Меч Ульвинга споткнулся о меч бесноватого и отпрянул. Гигант тряхнул башкой и что-то сказал. Что? Ульвинг вряд ли понял, но отшагнул, опуская свой ланг. Передышка. Изготовившись к драке, что зверь, что человек пытается оценить врага, но сейчас слишком быстро всё началось… Взгляд ловит взгляд, враз пересохшие губы глотают откуда-то взявшийся ветер, и капает, капает то ли кровь, то ли вода…

– Фенгл… – начал Арзульф и замолчал. Кто-то сейчас не выдержит – на волос подвинет ногу или шевельнёт рукой, закружив смертную карусель, из которой волку не выскочить, но скольких он заберёт?! Подобного зверя северянам брать ещё не приходилось. Таких вообще не бывает, не может быть, им место в сказках, рядом с каменными чудищами и выдыхающими пламень драконами…

– Спокойно, парни!.. Стоять!

Звенела железом спешащая от дверей подмога, издевательски мерно и равнодушно падали капли, словно боги отсчитывали оставшиеся до смерти мгновенья. Проклятый звук пропитывал топот, шорохи и скрипы, словно кровь – парчу и шёлка… Это становилось невыносимым, и Гротерих понял, что сейчас сорвётся.

– Стоять, кому сказано!.. Стоять!!!

* * *

Два десятка таких иклутов – это будет тяжело… Копья у них на удивление. И доспехи серьёзные где-то нашли, и даже мечи… Откуда они здесь, такие? В первой сшибке Асон с большим трудом сохранил шкуру целой, биться в полную силу он ещё не мог, хорошо хоть эти не поняли… А сейчас понимать становилось поздно: мышцы наливались привычной силой, от слабости остался лишь тягостный след, тело вновь служило как должно.

Титан не думал, как пробьётся к краснобородому, хоть и не сомневался, что сделает это. Он не забудет про святотатца, нет, но странные иклуты с мечами – они всё же научились делать мечи! – были куда большей загадкой. Краснобородый крал, эти – походили. Всем, даже светлыми длинными волосами и священными спиралями на щитах. Светловолосые были много лучше всех, с кем Асон имел дело раньше. Решительные и опытные, с оружием отличной стали, они действовали умело и согласованно, и всё же «звёздный», даже дерущийся вполсилы, был им не по зубам…

Второй слева иклут даже не моргнул, но Асон понял: передышке конец. Ничего, он почти готов! Движение в строю врагов, недовольный окрик старшего. И язык у этих иклутов тоже другой!.. Выходит, не зря «звёздным» обещан вечный бой и в жизни, и в смерти. А смерть была, теперь Асон её вспомнил, как и свою кровь, хлынувшую на полные солнца плиты. Он умер в полдень на пороге недостроенного храма… Умер, и прикрывать Сонэрга стало некому.

Закованные в золочёные доспехи враги плечом к плечу шагнули вперёд, целя в грудь копьями. Да, это будет непросто… Но он доберётся до труса на пирамиде… Белые мальвы на иклутской башке – это даже не оскорбление… Такое стирают с лица земли любой ценой.

– Время тебя за уши, опять один полез?!

Перед глазами – ряд широких, длинных лезвий, всё, кроме боя, – вон из головы, но этот голос за спиной…

– Сонэрг?!

– Проклятье копытам!.. Разъезжаются…

Прыгнуть назад, чтоб обернуться, чтоб хотя бы одним глазом…

Старый друг неуклюже ворочался на том самом месте, где чуть раньше приходил в себя Асон. Бедняге было не лучше, чем самому «звёздному», но кентавры упрямы… Что ж прикроем, пока не поднимется!

– Я сейчас, «звёздный»!.. Сейчас…

II

Всё было будто в пакостном сне, где ничего не понимаешь и ничего не можешь! Ухваченный за плечо Клионт шумно дышал, но вырываться не пробовал. Из носа паршивца медленно вытекала кровавая капля, и так же медленно сучил ногами на жёлтых плитах гнедой коняга – пытался встать. Внутренности храма то скрывались в похожих на бегущие через луну облака клубах дыма, то становились нестерпимо чёткими, как бывает перед грозой.

Кто-то седой и костлявый пронзительно вопил на незнакомом Тимезию языке, иногда в потоке слов проскальзывала тень смысла, но тень и есть тень, не поймаешь. Вопли накатывались друг на друга волнами, словно орал не один придурок, а несколько, и с этими криками мешался стук клинков – мечеглаз дрался с теми, кого Тимезий сдуру принимал за белобрысых. Принимал, пока не объявился настоящий титан. Копейщик отчётливо видел то, чего обычно не разглядеть, – движение клинков и рук, колыхание волос…

– Ти-ти-ме-ме-зи-зи-й-й, по-по-по-че-че-че-му-му-му-му мы-мы з-з-з-дес-с-с-с…

В самом деле, почему? Оторваться от прикрывавшего спину постамента, поднять копьё и шагнуть вперёд – неужто это так сложно? Ведь сумел же он, когда бросился к кричащему дурачку… А почему, собственно, вперёд? Пусть белобрысый дерётся с недотитанами, а им с Клионтом надо выбираться из этого треклятого храма и искать своих.

– Клио…

Себя вновь не слышно, мальчишка же, вот ведь пропасть, умудрился вывернуться. Опять! А в дальнем конце зала уже открывались большие двери, и десятка три мечников плыли на помощь своим.

– Ку-ку-да-да-да-а-а?!

Догнать паршивца, догнать и вернуть…

– Куда, осёл?!

Крик вновь становится криком, а бой – боем. Мечеглаз уворачивается, парирует удары, выкраивая доли мгновения, чтобы наносить свои. Крайний из нападающих чуть медлит, этого хватает. Звякает выпавший клинок, громыхает о каменные плиты закованное в броню человеческое тело, а титан уже отшагнул, занося меч…

– И-и-и-э-э-эх!!!

Коняга! Прямо с алтаря прыгает вперёд, вращая над головой копьё. Проносится мимо, встаёт плечом к плечу с титаном…

Несколько глухих ударов, чей-то отчётливый вопль, приближающиеся стражники… И они с Клионтом между двух огней.

* * *

– Слушай, а они ничего!

– Ничего! – согласился Асон. Теперь ему было полегче – кентавр прикрыл «звёздного» слева. После первых неудачников желающих лезть под копыта не находилось.

– А доспехи их всё равно тьфу! – не унимался Сонэрг. – Вырядились… Наши поганцы попроще были, да посмелей! До упора пёрли. Помнишь?

Асон помнил. Кентавр с ходу подметил главное: храмовые иклуты дрались лучше Идакловых и были сильней, но они берегли себя, а значит, боялись. «Звёздный» положил ладонь на холку Сонэрга. Новая передышка ему не нравилась, совсем не нравилась… Нужно было что-то решать, пока иклуты не пришли в себя окончательно. Прорываться верхом? Прорваться-то они прорвутся, только что там, за пёстрыми, как змеиная шкура, дверьми? И краснобородый… Другой раз до него будет не добраться.

– Сонэрг!

– Ась?.. Берегись!

Кентавр успел отпихнуть «звёздного» и отпрянуть. Они позабыли про охрану краснобородого, верней, не подумали, что здешним людям на своих плевать. Небольшая, но тяжёлая ваза рухнула с галереи и с грохотом врезалась в пол у ног двинувшихся было вперёд копейщиков. Серым снегом закружил взявшийся ниоткуда пепел, стало трудно дышать…

– Назад!

Кентавр едва не пришиб оказавшихся за спиной иклутов – давешнего мальчишку и второго, с краденым копьём. Вторая ваза рухнула на одну из алтарных плит и разлетелась вдребезги. Асон успел вскинуть щит, закрывая не столько себя, сколько не столь расторопных соседей… Тут оно и накатило малиновой звёздной вспышкой. Понимание, что, почему и зачем. И это же понимание отразилось в глазах бородатого Тимезия – его, оказывается, звали Тимезий!

* * *

Это они, которые должны быть счастливы! Это они, за счастье которых ничего не было жаль. Это они!.. Потомки… Те, за кого он убивал. Те, за кого он умер. И не те! Подросли за прошедшие века, как же они подросли… и как же… измельчали.

Капает вода, кружится пепел… Меж рыдающим в голос Клионтом и… людьми стоит титан. Тот самый, не ошибёшься! Тимезий вспомнил и этот взгляд, и этот клинок! Полыхнул недобрый каменный глаз. Зло осклабился кентавр, ударил кованым копытом, высек искры. Кентавра Тимезий тоже видел…

– Это!.. – кричит Клионт. – Тимезий, это…

Время Всемогущее, парнишка тоже вспомнил всё! Вспомнил и понял, что они… что все было зря… зря для людей так же, как для титанов. Что не осталось… ничего!

– Мы больше не враги, копейщик. Нет, больше не враги.

Тимезий не знал языка белобрысых, не желал знать, чем и гордился. Не разбирал он и языка новых людей, но как-то понимал и их, и мечеглаза с кентавром. Только, когда перехватывает горло, не ответишь.

– Хватит! – рычит гнедой. – Пусть я ещё разок сдохну, но этих здесь не будет!

– Да, – повторяет раздельно титан. – Этих. Здесь.

Не будет.

Клионт больше не плачет. Задирает подбородок возле белобрысого. И когда только успел?! Трое готовы, а ты? Неужели трусишь? Но это ещё не конец, копейщик! Поудобней перехватить древко, встать рядом. Сколько лет ушло в песок, а они сошлись вновь, чтобы напоследок стать единым целым! Вот так. Спина к спине против оскорбивших и Время, и Небо! Против ублюдка с красной бородой, против золотых истуканов, чужих имён и чужих потомков… Не за них все было и не для них. Не для вас, предатели! Вчетвером они тут… Они тут…

– Меня зовут Асон, – говорит белобрысый. – Он – Сонэрг. Становись справа.

Тимезий кивает. Асону видней: он лучший боец. Это будет ещё один последний бой, только и всего.

III

Так, и что же это?! Здоровенный, стóящий с десяток Скадарий храм, а на полу – покойники, кровь, осколки… Рослые вояки, судя по раззолоченным нагрудникам – охрана разряженных недоносков, сомкнув щиты и выставив копья, отжимают к широкому постаменту конягу, светловолосого верзилу и двоих в чём-то вроде кожаных скератских доспехов. Валяется оружие, вопят и мечутся сами недоноски. Сквозняки кружат пепел, но палёным не пахнет…

Как его занесло на боковую галерею непонятного храма, Приск не думал – коменданта полностью захватила разворачивающаяся внизу схватка. Не оценить чужой выучки и умения биться в строю ветеран не мог, но и коняга с гигантом выглядели отменно: меч и тяжёлое копьё двигались так согласованно – иззавидуешься!

Коняга с удивительным искусством заплёл и отбросил в сторону сразу три нацеленных на него копья, а в образовавшуюся брешь грохнул передними копытами. Успевшего подставить щит счастливчика снесло под ноги напиравших сзади, а вот получивший удар в грудь…

– Не жилец, – пробормотал так и не разобравший что к чему Приск, глядя, как «золочёные» смыкают строй над упавшим, прикрывая товарища щитами. Слаженную ответную атаку сразу с двух сторон кентавр отбил, но бок ему, похоже, зацепили. Гигант закрутил своим мечом что-то невообразимое, снёс копейный наконечник, разрубил роскошный – кому она нужна, эта роскошь – наплечник.

Да, бойцы внизу собрались отличные, но сама драка коменданту нравилась все меньше. Расфуфыренные столичные цацы одурели и только квохтали, а безобразие следовало прекратить. Приск так и скомандовал:

– Пр-р-рекратить!

Окрик вышел так себе, не сравнить с обычным. Внизу не услышали.

– Вы у меня остановитесь, – пробурчал ветеран, выискивая что-нибудь похожее на гонг. – Умники…

– Приказ коменданта! – со смешком откликнулся знакомый голос. Как же, найдёшь тут своих! У балюстрады торчал лысый сенатор лет на десять постарше самого Приска. В церемониальных одеждах и при всех регалиях, хоть сейчас к императору. Изломанные брови, родинка на виске… Знакомое лицо, даже слишком. Папаша Тита, надо полагать!

– Какое зрелище! – Спентад-старший нависал над перилами. – Судя по декорациям, не обошлось без Фертаров, только при чём здесь эти оборванцы?

– Я было решил, «лохмачи», – признался Приск, – но морды не скератские.

– Больше похожи на стурнийцев…

– Они-то похожи… А задницы в раззолоченных мешках откуда?..

– Понятья не имею. – Сенатор до невозможности знакомо пожал плечами. – Скорее всего они нам снятся, вернее, мне… Но я рад такому сну. Что до задниц, это, видимо, предупреждение, ниспосланное свыше. Если Агриппа не соизволит наконец…

Спентад прервал сам себя. Одна из «задниц», бесновавшаяся на ступенчатом возвышении, ткнула дурацким жезлом вверх, и копейщики попятились, давая четвёрке у постамента больше простора. Заскрежетало. Орудовавшие на нижней галерее «золочёные» переваливали через балюстраду большие каменные вазы. Приск видел, как те наклоняются и валятся вниз, как следом тянется светящийся звёздный хвост. Грохнуло, но как-то странно, будто дальний гром зарычал. Веером взлетели осколки. То ли «золочёные» не рассчитали, то ли постамент, у которого шла драка, тянул к себе камни, как чинуши – казённые деньги, но странную четвёрку даже не зацепило, только чудной, налетевший сразу со всех сторон ветер подхватил обернувшийся жёлтой отрамской пылью пепел. Мальчишка внизу вздрогнул и запрокинул голову. Приск поймал полный ярости и надежды взгляд…

– Небец ушастый!

– Время Всемогущее!..

Тит!.. Дослужился-таки… Дослужился и умер своей смертью… А теперь встал как миленький! Потому что нужно…

– Комендант… – Тит провёл рукой по лицу. – Это же наши…

Галерею наполняли такие знакомые звуки: приглушённый шорох, стук дерева и лязг железа – когорта строится в боевой порядок. Не вся когорта, не больше половины. Знакомые лица, боевые доспехи, только раны исчезли вместе со смертью. Вот мы и встретились, ребята… Вот и встретились там, где нет Времени… Или есть?

– Эгей! – сжимает кулаки Медант. – Чего ждём?..

А нечего ждать! Гарнизон Скадарии готов выполнить приказ, и комендант знает, что приказывать. Внизу шум и крики, внизу – бой, надо спешить.

– Мы идём, ребята! Мы уже идём! – Приск больше не оборачивался, он и так знал: и Сервий, и Руфин, и этот неуёмный коняга – они здесь, в строю, и им тоже всё ясно…

* * *

Гротерих отчаянно старался оживить онемевшую руку. Рёту случалось принимать на щит всякие удары – и секир, и палиц, и боевых молотов, но это копыто было пострашнее всего. Затылок, которым «Вечнозвёздный» приложился о каменный пол, тоже болел, но меньше – крепостью черепа северянин гордился заслуженно.

Сбитого с ног и оглушённого, его отволокли в сторону. Откуда-то взялся Гай, но чем он мог помочь? Когда сверху снова полетели вазы, Гротерих сидел, привалившись к стене, разминал руку и пытался понять, что же такое в проклятом храме творится. Невозможно быстрый и ловкий великан – прямо тебе отродье Фенгла, а уж коняга… И ведь видел же рисунки, да не верил, думал – выдумки. Только раньше не врали, не то что сейчас…

– Управляется с копьём лучше старого Френга, – нехотя признал северянин, хотя Гаю что Френг, что не Френг…

– Ты видел, откуда они взялись?

– Вылезли прямо из ничего… Ну то есть совсем из ничего. – По крайней мере в этом, как его, «кентауре» рёт не сомневался. Он прикидывал, как обойти великана, вот и смотрел в нужную сторону. – Там, понимаешь ли, зарябило, ну, как… Одним словом, вроде…

– Сволочи! – Вскочивший Гай не слушал. – Разбили… И эти тоже… Не вышло у нас ничего…

– Да ладно, не в могиле слава!.. Фенгл всё знает, и это тоже…

Рёт поднялся на ноги; голова уже совсем не кружилась, а стоя было видно не в пример лучше. Парни снова смыкали строй, к ним присоединилась бóльшая часть тех, кто стоял у входа в храм. Значит, сумасшедшие у алтарей держатся.

– Останови их! – вдруг заорал Гай. – Останови своих! Вы… мы не должны их трогать!.. Никого!

– Наше дело наёмное, – не слишком уверенно откликнулся Гротерих. – Приказано.

– Кем?! Сволочью этой краснобородой? Сенатом? Да кто они такие, чтобы… Время Всемогущее!..

Из-за окольчуженных спин вновь прогремел тот самый чужой клич. С верхней галереи полузнакомым сигналом откликнулась боевая труба, и тут же над балюстрадой поднялась и закачалась огромная вызолоченная статуя, из тех, что обожал Мирон. Под дружный вопль жрецов и сенаторов истукан рухнул вниз, заставив рётов попятиться.

– Гротерих! – Гай в восторге сжал плечо ошалевшего северянина. Хорошо хоть здоровое. – Даже если здесь все разнесут, я это… нарисую!

– Нарисуешь, нарисуешь… Этих уродов и вчетвером не поднять, разве кто-то вроде… Слушай, кто же там, наверху?! И сколько их?!

Ульвингу тоже это хотелось знать, и он с пятёркой мечников уже мчался к лестнице. Не успел. Сверху пятились поднявшиеся раньше. Пятились, выставив копья навстречу какой-то угрозе.

* * *

Прояви раззолоченные задницы твёрдость и вели страже сразу же атаковать, та бы подчинилась, так ведь нет… Насвятотатствовали, голубчики, дождались божьей кары и обделались, а охрана затевать новую драку не рвётся – смотрит себе на начальство и ждёт. Задницы видят, что стража – в сомнениях, и трясутся ещё сильнее. Так все и стоят – легионеры у лестницы, а напротив эти… храмовые.

– Что делаем, сенатор?

– Знакомимся, комендант!

– С этими? «Золочёными»?

– Нет, с четвёркой у алтаря.

Приск поискал глазами Сервия. Тот был там, где дóлжно. Как и прежде.

– Знаешь, что делать? – Помощник кивнул, комендант привычно расправил плащ и лишь сейчас понял, что плащ – парадный. Значит, тогда его переодели? Это ж надо умудриться – умереть и не заметить…

– Идём, комендант?

– Идём, сенатор!

Вперёд, меж двух застывших шеренг – высокой, раззолоченной, и стальной, пониже. Чеканя шаг, словно во время триумфа. Странно они, должно быть, выглядят… Шальной неотвязный коняга, ветеран в начищенном доспехе и сенатор с имперским Роем на груди. Сенатор… Едва не зарыдавший на стене отбившейся Скадарии мальчишка. Твой, без тебя постаревший, не тобою зачатый сын, и плевать, кем он послан – Временем, судьбой, этим их Небом…

– Убить! Убить их! – не выдерживает ублюдок на верхотуре. – Его… этого лысого, с «пчёлами»… Тысяча… три тысячи золотом и виноградники!

– Отправляйся в свой балаган, – бросает на ходу бывший младший трибун. – Фигляр…

Легионеры готовы к бою, но стража не нападает. Старший, седоусый здоровяк, смотрит то на ублюдка в венке, то на чужаков, думает… А ты бы на его месте не думал?! К ветерану, придерживая руку, подбегает воин помоложе, что-то быстро говорит. Тит не смотрит, идёт дальше. К тем, с кого всё началось. Молча идёт. Пустая болтовня – это для в который раз опаскудившегося Сената. Вечность, богов, империю или носят с собой, или нет.

Это Время тебя назвало… Это Время… Время… Время…

Стучат, точат камень капли. Стучит в висках кровь… Стучат копыта. Кружит пыль пахнущий степью ветер. Это Время…

Кто метнул нож, Приск не заметил, а Медант не успел… Только подхватил на руки падающее тело. Белая тога, красная кровь, золотой имперский Рой…

– Как же… не к месту.

Это Время… Время… Время…

Медант, держащий Тита на вытянутых руках. Опустившие копья шеренги. Чужой темноволосый парень с явно не своим мечом. Издевательский блеск алмазов на рукояти ножа. Подлого, придворного – вояки с такими не ходят.

– Приграничным гарнизонам… стоять до последнего… а помощь будет… Прокуратор обещал… твёрдо.

Он слышит это? Слышит оттуда? Или это бредит Тит? Но при таких ранах не бредят!

– Повиновенье… – выговаривают губы Приска. – Повиновенье сенатору!

– Нет, – успевает поправить Тит Спентад. – Гарнизон… Приказ коменданта…

Тогда тоже был нож или всё же стрела? Не запомнить своей смерти и увидеть её снова. Не в степи, здесь… Не свою, больше чем свою.

– Я – Гай, сын Публия Фульгра. – Давешний чужак. Чего-то хочет… – Я с вами… Я владею мечом!

– Давай в строй.

Неполная когорта против гарнизона, армии, целой империи, или что там осталось от Стурна, – это меньше чем ничто. Но не когда она там, где дóлжно. Неполная когорта… Только одна. И ещё этот Гай, и четвёрка, продержавшаяся до прихода негаданной подмоги. Негаданной, но так бывает. У каждого – своя Скадария, не отдавать же её… всяким задницам!

– Да поможет нам… – А кто? Время Всемогущее, допустившее такое, или этот самый Небец… то есть Небо… – Эгей, трубач, «Во славу Стурна»!

Боги смотрят. Боги плачут. И ещё иногда они гордятся.

На исходе лета

Умирают звёзды

На груди рассвета

(Кровь на чёрных крыльях…

Кто напомнит песню, что ветра забыли?)

Утирает небо

Слёзы звездопада,

Смотрят камни слепо…

(Кровь на мёртвых ивах…

О, как низко кружит коршун торопливый!)

На исходе лета

Все слышней в таверне

Смерти кастаньеты.

(Кровь на чёрных крыльях…

Кто напомнит песню, что ветра забыли?)

В кронах рыжих сосен

Задохнулся вечер.

Так приходит осень.

(Кровь на мёртвых ивах

О, как низко кружит коршун торопливый!)

На исходе лета

Заблудилось сердце

Между тьмой и светом.

(Кровь на чёрных крыльях…

Кто напомнит песню, что ветра забыли?)

К вящей славе человеческой

Роман

Льву Вершинину

Автор благодарит за оказанную помощь Александра Бурдакова, Егора Виноградова, Ирину Гейнц, Дмитрия Касперовича, Даниила Мелинца, Ирину Погребецкую и Михаила Черниховского.

Часть первая

Муэнская охота

Муэна

1570 год

Глава 1

1

Дрожащее марево окутывало полусонную от зноя Муэну, а солнце было белым и злым. Средь выгоревших холмов торчали недвижные руки мельниц. Ветра не чувствовалось, даже самого жалкого. Поднятая множеством копыт дорожная пыль превращала грандов, солдат и слуг в серых мельников. Что поделать, на дорогах в августе все кони сивы, а все всадники – седы. Недаром в эту пору путешествуют ночами, но солдату не ослушаться приказа короля, а любящему мужу – супруги, особенно если та готовится дать жизнь наследнику.

Тридцатипятилетний Карлос-Фелипе-Еухенио, герцог де Ригáско, маркиз Вальпамарéна, полковник гвардии и кавалер ордена Клавель де ла Сангре, выразительно вздохнул и поправил прикрывавший нижнюю часть лица шёлковый шарф. Никто не виноват, если Инес вбила в свою головку, что лишь молитва Пречистой Деве Муэнской спасёт её от смерти родами. И уж тем более никто не виноват, что прошлую ночь они провели не в молитвах. Увы, уступив вечерней звезде и брошенным к её ногам розам, Иньита поутру почувствовала себя дурно.

Объявив себя великой грешницей, дурочка отказалась от завтрака, ограничившись водой из колодца, и потребовала запрягать. Сопровождающий герцогиню врач-ромульянец укоризненно качал лысой головой и предрекал всевозможные осложнения. Инес плакала, Карлос покаянно молчал и вспоминал малышку Ампаро, которой интересное положение не мешало плясать с кастаньетами ночи напролёт. Правда, Ампаро была не герцогиней, а хитаной. Когда плясать стало невозможно, она исчезла, не простившись и не взяв ни золота, ни подарков. Карлос так и не узнал, кому дал жизнь, сыну или дочери. Что ж, не он один. В адуарах[10] голубой крови не меньше, если не больше, чем в жилах самых важных из грандов, а кичливым донам не дано знать, кто же они на самом деле. Сам Карлос, по крайней мере, за добродетель всех своих прародительниц не поручился бы. Может, он и был прямым потомком Адалида, а может, его предок плясал на площадях фламенко, и сеньора в шелках не устояла…

Белая дорога вильнула, огибая очередной холм с очередной мельницей, как две капли воды похожей на предыдущую. Не паломничество, а дурной сон, в котором гонишь коня вперёд и стоишь на месте. Стоять на месте… Этого де Ригаско не терпел с детства, хотя возвращений не любил ещё больше. Карлос со злостью вгляделся в раскалённые небеса, усилием воли спустился на землю и обнаружил, что и там есть место хорошему.

Стройная девушка замерла на обочине, разглядывая всадников. Ей было не больше шестнадцати, и как же она была хороша даже в этой пыли! Герцог оглянулся на карету – белые занавески были плотно задёрнуты. Что ж, богомольцу просто необходимо творить добрые дела. Де Ригаско придержал гнедого и сощурился. Девушка засмеялась. Глаза у неё были чёрными и жаркими, в коротких, словно припудренных кудрях полыхал алый цветок, вместо креста на смуглой шейке серебрилось крохотное пёрышко. Хитана, и как он сразу не сообразил?

– Куда идёшь, мучача[11]?

– На праздник, мой сеньор, – белые зубы, коралловые губки, – в Сýргос.

– И много там ваших?

– Много, мой сеньор. – Быстрый взгляд и улыбка, лукавая и мимолётная, вроде и видел, а вроде и нет.

– Не знаешь ли ты женщины по имени Ампаро? Она из ваших, ей должно быть… – Сколько же плясунье теперь? Не меньше тридцати, а скорее больше. Сын у неё или дочь? Неважно… Хитаны, любившие чужаков, отдают сыновей братьям, а дочерей – матерям.

– Ей около тридцати, – твёрдо произнёс герцог, – она повыше тебя. На левой щеке у неё родинка и ещё одна над верхней губой.

– В нашем адуаре две Ампаро, мой сеньор, но одна старше, а другая младше. И родинок у них нет.

– А в других адуарах? – потянул нить разговора Карлос.

Девушка покачала головой. Она больше не улыбалась.

– Мы здесь чужие, мой сеньор. Мы пришли из-за гор, те, кто уцелел… В Виорне больше не пляшут, а поёт лишь та, что вечно косит. Нас принял адуар Муэны, мы не знаем других.

– Здесь вам ничего не грозит. – Рука Карлоса сама рванулась к эфесу. Война не вино, она остаётся в крови надолго. Навсегда.

– Мигелито так и сказал. – Девушка шагнула назад, она хотела уйти.

Герцог оглянулся – карета с белыми занавесками спокойно катилась вперёд. Две женщины – навеки твоя и чужая…

– Как тебя зовут?

– Лола, мой сеньор.

– Мы ещё увидимся, Лола! – Кольцо с рубином угольком взмыло в горячий воздух и упало в раскрытую ладошку. Зачем он обещает встречу? Почему вспомнил ушедшее? Двенадцать лет – это почти треть жизни, за двенадцать лет можно забыть. И он забыл, а потом встретил белокурую Инес. Они счастливы, они ждут сына, так почему?!

– Да благословит вас Пречистая! – Алый цветок возникает из пыльного омута, рука сама его подхватывает. – Вас и вашу сеньору, если она у вас есть…

2

Белые недотроги клонятся под тёплым ветром, целое море белых недотрог. Топтать цветы нестерпимо жаль, но надо идти… Она не должна, не может опоздать к мессе. Инес сделала шаг и замерла на краю долины, глядя на вырастающий из душистых волн храм. Колокол настойчиво звал вперёд, но недотроги хотели жить, им и так отпущен лишь день, и день этот перевалил за полдень.

– Иньита. – Цветы её знают, знают и зовут… Какой знакомый голос, весёлый, насмешливый. – Иньита, проснись. Приехали!

– Хайме, ты?

– Я, – ответили недотроги ломким юношеским тенорком и исчезли. Стало жарко и тревожно. Почему небо обили алым шёлком? Это не к добру.

– Инья, – не отставал братец, – просыпайся!

Инес провела рукой по лицу. Сон был красивым, странным и не желал уходить, если не из глаз, то из памяти.

– Сеньорита! – Верная Гьомар держала наготове губку с ароматическим уксусом. – Позвольте…

– Да, – рассеянно кивнула герцогиня, – Хайме, мне снились недотроги. Их было так много… Мне было нужно в храм, а я не хотела их топтать.

– Ну и не топтала бы, – фыркнул брат, тряхнув тёмными, не то что у неё, волосами. В последнее время Хайме рвался в полк и во всём подражал Карлосу. Ещё бы, шестнадцать лет!

– Видеть храм к великой радости, – разгадала сон камеристка, – но ради неё придётся терпеть и трудиться…

– Инья, – голос мужа прогнал и воспоминания, и предсказания, – ты хотела успеть к вечерней службе? Слышишь, звонят! Мы успели! Вылезай!

Инес благодарно улыбнулась и, подобрав платье, выбралась на подножку. Муэна била в колокола. Торжественный мерный гул сплетался с весёлой болтовнёй украшавших сбрую бубенчиков. Так ручей встречается с морем.

– Ты хотела, – повторил Карлос. Он был весь в пыли, но на груди у него что-то алело. Цветок. Большой и очень яркий. Откуда он взялся? Красные цветы в обители неуместны, красные цветы не растут в пыли…

– Откуда это? – зачем-то спросила Инес.

– Купил, – усмехнулся Карлос, – на удачу! Нам же с тобой понадобится удача?

– Пречистая Дева защитит нас! – Герцогиня, сама не зная почему, крепко сжала руку мужа. – Убери его… Пожалуйста.

– Как пожелает моя сеньора. – Карлос сунул цветок в карман, бережно подхватил жену, прижал к себе и галантно поставил наземь. – По-моему, нас встречают.

Их и в самом деле встречали. Величественная аббатиса неспешно шествовала от распахнувшихся внутренних ворот. Ворот, в которые не мог войти ни один мужчина, если только не посвятил себя Господу. Почему она не подумала об этом? Неделя без Карлоса – это вечность.

3

Монахини в белых покрывалах и чёрных венках окружили Инью и увели. Смотреть вслед не имело смысла – балахоны святых сестёр загораживали всё ещё стройную фигурку не хуже готовых сомкнуться ворот.

– Сын мой, – пропела задержавшаяся аббатиса, – обитель рада оказать тебе гостеприимство. Дорога мужчинам в святые стены заказана, но здесь, во дворе святого Флориана, есть приют для мужей, отцов и братьев паломниц. Тебя ждут ужин и ночлег, я же, смиренная, после вечерней службы готова уделить тебе время для беседы.

– Благодарю, святая мать, – сколь возможно вежливо откликнулся де Ригаско, – но я должен… Должен переговорить с командором Хенильей и, видимо, объехать приграничные крепости. По дороге я встретил… беженцев из Виорна. Их рассказ настораживает. От Луи Бутóра и его хаммериан[12] можно ждать любого вероломства.

Имя нового лоасского короля, как и рассчитывал Карлос, возымело действие. Аббатиса, призвав на голову нечестивца громы и молнии, благословила гостя на воинские подвиги и отпустила с миром. Правда, сорвавшаяся с языка отговорка обязывала, но Хени́лья подождёт до конца охоты. Встречаться с долговязым занудой не тянуло, но лгать не дело, особенно в святых стенах, а лишний раз объехать крепости не помешает. Герцог подождал, пока аббатиса скрылась за массивными, без тарана не сломать, воротами и обернулся к шурину:

– Нам следует поторопиться. Командор Хенилья ждёт.

– О да, сеньор! – Паршивец не дрогнул и бровью. – Молитесь за наши души, святые сестры, а наши клинки вас защитят.

– Нас защищает Святая Дева, – назидательно произнесла маленькая монахиня, в чью обязанность входило провожать знатных гостей, – но выжечь хаммерианскую скверну – долг мундиалитских[13] рыцарей.

– Мы так и поступим, добрая сестра!

Монахиня опустила глаза, слишком красивые для отшельницы, и, заметая полами просочившуюся в обитель пыль, заторопилась к внешним воротам. Де Ригаско послал гнедого следом, отчего-то стало грустно. Вечер удлинил тени, но воздух продолжал дрожать от зноя, а залитые светом крыши и шпили казались золотыми.

– Молитвы наши да пребудут с вами и со всеми рыцарями Онсии, – глаза привратницы были тревожными, – будьте благословенны!

– Амен! – подвёл итог Карлос, прикидывая, как половчей пробраться сквозь прижавшуюся к воротам толпу. Внутри обители ночевали избранные, паломниц, пришедших к Пречистой Деве Муэнской, было много больше.

– Расступись! – рявкнул рослый стражник, – Дорогу!

– Дорогу! – подхватил и Лопе. Ординарец со знанием дела направил коня в толпу, и люди нехотя отхлынули от вожделенных створок, раздавшись в стороны, словно воды морские. Лошади недовольно фыркали и прижимали уши, скрипела на зубах пыль, женщина в чёрном покрывале лежала ничком прямо на дороге. Невысокий мужчина в потёртой одежде попытался её поднять, она вырвалась и снова уткнулась лицом в сухую землю. Карлос пожал плечами и велел Лопе объехать. Ординарец умело развернул лошадь, паломница и её супруг остались сбоку, женщина так и не встала.

Запахло костром и нехитрой стряпнёй, тявкнула собачонка. Любопытно, сыщется ли в мире хоть один лагерь, где нет ни единого пса? Первый за день порыв ветра взметнул пыль, колокольный звон становился глуше, мешался с шумом толпы. Де Ригаско оглянулся – осаждаемая людским морем обитель на фоне золотящегося неба казалась фреской. Герцог взялся за спасительный шарф и подмигнул шурину:

– Завяжи нос и рот, выберемся на дорогу, пойдём галопом.

– Час с хвостиком, и мы в Сургосе, – проявил осведомлённость Хайме, – а потом? Неужели ты потащишься в пасть к Хенилье?!

– Кого-кого, а тебя бы и впрямь следовало отдать дону Гонсало. На недельку-другую, – протянул Карлос, разглядывая удравшего из отчего дома родственничка. – Такое наказанье даже твоего батюшку удовлетворит.

– Я домой не вернусь, – обрадовал Хайме, – я намерен вступить в твой полк и вступлю, а отец поймёт.

– Роскошно, – выразил восторг будущий начальник будущего же героя, – надо полагать, объясняться с доном Антонио и доньей Мартой предстоит мне?

– Не угадал. – Хайме откровенно потешался. – Инья им написала, что боится отпускать тебя одного и что я готов за тобой присмотреть.

– Ты?! – задохнулся от подобной наглости герцог. – За мной?!

– Я, – подтвердил Хайме. – Если ты каждой встречной хитане будешь бросать по рубину, сестра с детьми по миру пойдут.

– Каналья, – с чувством произнёс де Ригаско, – так ты видел?

– Видел, – хихикнул шурин. – Мучача – прелесть. Скажешь, где найти?

– В адуаре, – пожал плечами Карлос, – а может, в таверне или на ярмарке. Захочешь – найдёшь!

– А ты? – соизволил удивиться Хайме. – Я-то думал…

– А вот думать всяким щенкам не по рангу, для этого полковники есть! – отрезал Карлос, вглядываясь в поредевшую толпу. Впереди была неделя свободы, и будь он проклят, если проведёт её всю в обществе Гонсало. Зануда никогда не поймёт, что жить можно не только на войне, и хорошо жить.

– Ты меня берёшь, – удовлетворённо улыбнулся Хайме, – впрочем, я и не сомневался.

– Помолчи, – прикрикнул герцог, догоняя ординарца. – Лопе, как устроили слуг сеньоры и лошадей?

– Их поставили там, где обычно ставят выезд вашей матушки.

– Хорошо. Помнишь, где «Песня паломника»?

– Да, сеньор. Направо от разрушенной башни, за овечьим колодцем. – Лопе вечно говорил, словно выдавливая слова. Тех, кто видел одноухого гиганта впервые, это пугало, но Карлос не променял бы Лопе на роту султанских телохранителей. И даже на армию.

– Хайме, направо, да поосторожней, не задави какую-нибудь паломницу.

– Сам не задави! – огрызнулся шурин. – Постой, ты сказал направо? Но Сургос налево!

– Спасибо, объяснил, а то я не знал, хотя… Отправлю-ка я тебя к командору засвидетельствовать почтение, а сам – к хитанам.

– Хитаны тоже в Сургосе, – вывернулся шурин, – а ты… Ты что, в горы собрался?!

– Дальше, в Виорн, – свёл брови де Ригаско, – Меня давно привлекают хаммериане и особенно хаммерианки. Я решил послушать парочку проповедей.

– Шутишь? – предположил Хайме, но в смешливых глазах мелькнула растерянность. – С ними же с тоски сбесишься!

– А кто сказал, что мир создан для радости? – пожал плечами Карлос и не выдержал, засмеялся, – Ладно, твоя взяла, проповедей не будет. Для начала завернём в «Песню». Альфорка с Доблехо, надо полагать, уже там, я их пригласил, если ты не знал. Надеюсь, бездельники ещё не все проглотили, а дальше… Лично я намерен нанести визит горным кабанам. Приватный, разумеется.

Глава 2

1

Караван был небольшим, чтобы не сказать убогим – крытая повозка да дюжина всадников. Для приличной охоты мало до невозможности, но Карлос собирался набрать загонщиков в каком-то Тýторе де ла Серрóха. Заехать в городок присоветовал прицепившийся к столичным гостям пожилой дворянин, только откуда в таком захолустье хорошие загонщики? Наверняка какие-нибудь увальни на мулах…

– Надо было взять собак в Ригаско, – проворчал Хайме, разглядывая жёсткие от выгоревшей травы предгорья, – бьюсь об заклад, в этой Туторе нам подсунут каких-нибудь дворняг! И аркебузы у нас не охотничьи, и…

– Помолчи! – огрызнулся Карлос, ещё вчера укушенный дурной мухой. – А ещё лучше, подумай. На кого бы мы походили, заявившись в обитель с гончими и кабаньими мечами? Да ещё накануне праздника!

– Собак можно было сразу в «Песню», – заупрямился Хайме, – и загонщиков туда же.

– А то у Инес с Гьомар глаз и ушей нет? – Муж Инес приподнялся в стременах, обозревая расплавленный горизонт. – Сейчас мы взяли да поехали. То ли в Сургос, к Хенилье, то ли к границе. Ну, погоняли мимоходом кабанов, местные дворяне подбили… А заикнись я об охоте, сидеть бы мне в монастырском приюте до конца празднований, да и тебе тоже.

– Почему? – не понял Хайме, полагавший сидение в четырёх стенах дурной тратой времени. – Нас же всё равно внутрь не пустили бы.

– Женишься – узнаешь, – отрезал герцог и замолчал. Когда Карлос подобным образом обрывал разговор, самым разумным было убраться подальше, что Хайме и сделал, придержав Пикаро. Ссора в планы молодого человека не входила никоим образом, тем более Карлос согласился взять родича в полк. Хайме готовился к разговору всю дорогу от Ригаско до Муэны, а он занял пару минут. Родич сперва ругнулся от неожиданности, потом рассмеялся и, наконец, согласился. Надо полагать, вспомнил, как сам в юности удрал на войну под чужим именем. Конечно, наследника де Ригаско скоро опознали, но Карлос успел прослыть храбрецом и счастливчиком. Товарищи простили ему даже титул, а у Хайме де Реваля особых титулов нет. Дворянин и дворянин, не первый и не последний. То есть пока не первый…

Молодой человек верил в свою звезду и не сомневался, что быть ему новым Адалидом[14], но для начала следовало попасть в армию и на войну. С первым решилось на удивление просто, но войны не предвиделось. Жаль, но ничего не поделаешь! Хайме пару раз щипнул то место, на котором предстояло появиться усам, и присоединился к повозке, вернее, к ехавшим рядом с ней офицерам и местному сеньору. Имя муэнца, как назло, вылетело из головы, но именно он приветливо улыбнулся и заставил солового шагнуть в сторону, освобождая место ещё для одного всадника.

– Вы ведь впервые в наших краях, не так ли? – на правах старшего осведомился муэнец.

– Да, сударь, – подбоченился Хайме, – но, надеюсь, не в последний. Когда дойдут руки до Бутора, Муэны не миновать.

– Вижу, вы жаждете крови? – подмигнул Себастьян Доблéхо. – Со временем это пройдёт. Годам, эдак, к шестидесяти.

– К пятидесяти, – Мануэль Альфóрка не мог не спорить, – в любом случае у Хайме до успокоения прорва времени.

– О да! – Доблехо развернулся к муэнцу. – Дон Луис, да будет вам известно, что сей юнец вступает в наш полк.

– От всей души поздравляю! – Дон Луис был сама сердечность, и юноша едва не кинулся к нему на шею. – Насколько я понял, вы родственник герцога?

– Я – брат Инес! – выпалил Хайме, прежде чем сообразил, что провинциал вряд ли знает сестру.

– Хайме – шурин нашего полковника, – уточнил Альфорка. – Надеюсь, ты знаешь, что с тебя обед персон на двадцать?

– Разумеется, – будущий полководец небрежно пожал плечами, – «Повелитель обжор» подойдёт?

– И давно ты там был последний раз? – вкрадчиво осведомился Себастьян.

Хайме предпочёл не расслышать. Тщательно поправив шейный платок, он повернулся к муэнцу:

– Сеньор, а вам доводилось воевать?

– А что было делать, дон Хайме? – Худое лицо стало грустным. – Нельзя же сидеть дома, когда по соседству умирают, но война – это не праздник. Далеко не праздник. Из Муэнского ополчения вернулась едва ли треть. Хаммериане не боятся умирать, они боятся мало убить.

– Сеньор Лихана, – подкрутил усы Альфорка, – не пугайте нашего героя. Тем паче, лоассцам теперь не до нас.

– Но молодой Бутор стал королём, – дон Луис казался удивлённым, – его единоверцы просто не позволят Лоассу соблюдать договор, подписанный покойным Филиппом.

– Через полгода белолобым[15] конец, – отмахнулся Доблехо, – если не раньше. Сколько в Лоассе хаммериан и сколько добрых мундиалитов?

– Еретики упорны и злы, – поморщился муэнец, – и они не боятся умирать. Мы стояли против полка из Виорна, а в этой провинции хаммериане особенно сильны. Я до сих пор не понимаю, как мы выдержали, и не верю, что остался жив. Они бьют, даже умирая… Нет, сеньоры, Бутор не отдаст корону, а его безумная мать и маршал Танти не успокоятся, пока не навяжут свою ересь всем, до кого смогут дотянуться. Вспомните Кровавую свадьбу! Гостей-хаммериан было две тысячи, хозяев-мундиалитов – десять, и где они теперь? В раю. Вместе с королём и королевой-матерью…

– Я слишком долго воевал с Филиппом Дорифо, чтобы его оплакивать, – Альфорка хлопнул себя по щеке и с отвращеньем поднёс к глазам испачканную перчатку, – но в мир с Луи не верю, хоть режьте! Дьявол бы побрал этих мух заодно с пылью. Далеко ещё?

– Нет, – Лихана как-то умудрялся отличать один холм от другого, – сейчас будет Липкая горка. Тутор де ла Серроха за ней.

2

Это был не город, даже не городок, а городишко, раскалённый, как преисподняя, с узкими улочками, глухими стенами и вездесущей пылью. Впрочем, будь Тутор райским садом, Карлоса и тогда бы передёрнуло от отвращения, уж такой день выдался. Герцог угрюмо вытер вспотевший лоб, сам не понимая, зачем ему понадобились кабаны, которых ещё надо найти. Прошлое не догнать, а вот настоящее убить можно. Не следовало оставлять Иньиту в праздник одну. И не важно, что мужчинам вход в обитель заказан, они бы увиделись во время Крестного хода, а потом Инес изменчива, как апрельское солнышко. С неё станется все бросить и помчаться к мужу, а его нет… А если малышка узнает, что он развлекается?

Проклятье!

– Мой сеньор, – плотный чернобровый мужчина с цепью алькальда на достойных молотобойца плечах заступил дорогу, улыбаясь улыбкой блаженного. За спиной здоровяка топтался похожий на овцу чиновник с чернильницей на поясе и два умудрённых жизнью альгвазила с надраенными алебардами, – Мой герцог, Тутор де ла Серроха счастлив приветствовать вас в своих стенах! Получив письмо синьора Лиханы, я незамедлительно… я тотчас же… я тут же начал искать…

– Благодарю, – перебил Карлос, с трудом сдерживая непонятную злобу. Языческие владыки в подобных случаях удалялись в священные рощи, но у Карлоса де Ригаско под рукой не было ни только рощи, но и приличного дерева. И не будет, пока они не доберутся до Алькóньи с её ущельями и ручьями.

– Я счастлив служить столь высокому гостю, – единым духом выпалил алькальд. И как только он их поймал? Наверняка с утра караулил.

– Сеньор Овехуна, – подал голос подъехавший Лихана, – герцогу де Ригаско, как я и писал, нужны загонщики и проводники. Не позже чем к вечеру. Не волнуйтесь, сударь. Это опытные люди, они в сезон охоты всегда помогают заезжим сеньорам, а сейчас не у дел.

– Им заплатят, – внёс свою лепту Карлос, разглядывая сжатую глухими стенами улочку и вываливших языки собак, не способных не то что лаять – двигаться.

– Загонщики будут счастливы, – воздел руки горе алькальд, – но… Господи! Нас посетил сам герцог де Ригаско! Боюсь, наше жалкое гостеприимство…

– Не бойтесь! – цыкнул упомянутый герцог, нащупывая в кармане влажный комочек. Всё, что осталось от вчерашнего цветка. – Надеюсь, здесь есть таверна?

– «Королевские алмазы», – подсказал Лихана, – через месяц в ней будет не продохнуть, но сейчас для охоты слишком жарко.

– Вижу, – буркнул Карлос. Говорить не хотелось, есть и охотиться тоже, но возвращаться ни с чем глупо, а к вечеру все наладится. Нужно только набрать загонщиков и выехать в горы, где прохлада и тень. В горах можно послать всех к дьяволу, отбиться от кавалькады, разыскать какой-нибудь ручей, сесть на камень и смотреть, как струится вода, ни о чём не думая, не вспоминая, не сожалея.

– Мясо хозяин жарит неплохо, – заверил Лихана. – Я же, с вашего разрешения, наведаюсь домой, посмотрю, чем смогу помочь. В нашей глуши только и забав что охота, так что я собрал сносный арсенал. Конечно, вы привыкли к лучшему…

– Мы привыкли ко всякому, – усмехнулся де Ригаско, – но я предпочёл бы выбрать себе рогатину по руке. После обеда, который вы с нами разделите, как и нашу небольшую экспедицию. Сеньор, я настаиваю.

– Настаиваете? – переспросил Лихана. Он был приятно удивлён. Провинциалу всегда в радость пристать к столичной, но не слишком заносчивой компании. И новости послушаешь, и от местной скуки избавишься.

– Я весьма назойливый гость, – слегка развёл руками Карлос, – и намерен не только выпросить у вас подходящую снасть, но и завладеть вашим временем. Мы, как вы понимаете, не собирались охотиться и плохо знаем местность.

– Мой сеньор, – алькальд разве что не обнимал герцогского коня, и Карлос на всякий случай намотал на руку поводья, – мой сеньор, по счастливому стечению обстоятельств в городе находятся трое из де Гуáльдо. Старейшая фамилия… Лучше их Альконью не знает никто.

– Так пригласите их от моего имени, – распорядился Карлос и, спохватившись, полез за кошельком, – загонщики должны быть к вечеру.

3

Овехуна суетился и заискивал. Он вечно суетился, заискивал и просил, эдакая бычья туша с заячьим сердцем, хотя зайцы умеют сражаться. Когда нет выхода.

– Хорошо! – поморщился отец. – Мы пойдём и поговорим с этим герцогом.

– Пойдём, – повторил дядя Орасио, берясь за любимую шляпу, – и поговорим.

– Я буду счастлив представить вас герцогу де Ригаско, – завёл свою песню Овехуна, – подумать только, родич его величества и в наших краях!.. Такая неслыханная честь, мы должны сделать всё возможное…

Теперь столичные птицы возомнят, что де Гуальдо по первому их слову на четвереньки встанут, но не пускать же в Альконью без присмотра кого попало. И чего их принесло раньше времени, сидели бы лучше в столице. Леон поморщился и сделал знак «рогов», словно отвращая дурной глаз. Отец поднял бровь, но промолчал – завтрашняя охота ему не нравилась.

Пахло дымом и мясом, за забором надсадно завопил осёл. Зной в городе казался нестерпимым, даже странно, что в десятке миль можно свободно дышать. Странные люди: полгода добровольно жарятся, полгода леденеют под пыльными ветрами. Это страшней любых призраков, но Овехуна и иже с ним шарахаются от непонятного и терпят невыносимое. И будут терпеть, глотать пыль, целовать чужие сапоги…

– Де Ригаско очень влиятельны, – продолжал распинаться дурак с цепью, – очень… Нужно, чтоб они остались довольны!

– Сколько их? – перешёл к делу дядя. – Какое у них оружие, свора, на что они похожи?

– Сам герцог – знаменитый воин и родич его величества, – с видимым наслаждением объяснил Овехуна. – С ним – родственник, блестящий молодой человек, двое офицеров и пятеро слуг. Камердинер сеньора – бывалый человек. Он не ниже вас, дон Хулио, и весь в шрамах.

– И всё? – удивился отец, – Они что, кабанам свидание назначили?

– Собаки будут, – на ходу замахав руками, алькальд обрёл сходство с рехнувшейся от жары мельницей, – и загонщики, и оружие. Сеньор Лихана откроет свой арсенал.

– Уже легче, – хмыкнул дядя. – Значит, старина Луис с ними?

– Сеньор Лихана любит охоту, – с подобием достоинства изрёк Овехуна, – ради неё он готов перевернуть мир.

О пристрастии дона Луиса в Альконье знали все. Как и о том, что старик кого попало к себе не тащит. Надо полагать, этот Ригаско, хоть и королевский родич, не скотина. Леон глянул на поношенную отцовскую куртку, поднёс к глазам собственный обшлаг, тоже довольно потёртый. Конечно, не в перьях и кружевах счастье, но казаться бедней, чем ты есть, неприятно, только кто же знал, что придётся иметь дело со столичным грандом.

– Добро пожаловать! – лицо трактирщика лучилось счастьем. – Вас ждут! Вас очень ждут…

– Мой сеньор! – возгласил алькальд, пожирая взглядом кого-то сидящего за уставленным снедью столом. – Разрешите представить вам господ де Гуальдо!

– Я рад. – Высокий дворянин с рассечённой шрамом бровью вышел из-за стола, плечом отодвинув услужливого Овехуну. – Я – полковник Карлос де Ригаско. Этот паршивец – мой шурин Хайме, рядом с ним мои друзья – Мануэль Альфорка и Себастьян Доблехо. Сеньора Лихану вы, надо полагать, знаете. Надеюсь, вы не откажетесь от трапезы?

– Не откажемся, – с ходу принял решение отец. – Моё имя Хулио-Рамон. Мой брат Мартин-Орасио, мой младший сын Леон-Диего. Говорят, вы собрались на охоту?

– Да, – улыбнулся герцог, – надо же себя чем-то занять, пока супруга молится, а охота всяко достойней вина и карт.

– Кабаны и олени с этим вряд ли согласятся, – ввернул горбоносый офицер, кажется, его звали Себастьяном, – но мы спрашивать у них не станем.

– Не станем. – Дядя взялся за кружку, значит, чужаки ему понравились. Война делает людьми всех, даже королевских родичей, жаль, де Гуальдо никогда не покидают Альконью.

– Сеньор Лихана любезно обещал поделиться с нами оружием, – де Ригаско благодарно кивнул дону Луису, – не каждый может похвастаться рогатинами из Миттельрайха!

– Они к вашим услугам. – Лихана отбросил свою обычную церемонность, словно плащ. – Жаль, наши мастера предпочитают ковать клинки иного рода.

– Лично я предпочитаю кабаньи мечи, – сообщил круглолицый офицер, – или аркебузы. У вас есть аркебуза, сеньор Лихана?

– Пять. – Дон Луис был горд и счастлив, как всегда, когда говорил о своих сокровищах. – Кабаньи мечи тоже найдутся. Доньидская сталь.

– Нам повезло, что мы встретили вас, – де Ригаско приподнял кружку с вином, – и нам повезло ещё раз, что к нам присоединились господа де Гуальдо. Чужакам редко улыбается удача.

– Альконья своевольна, – подтвердил дядя, от души хлебнув прошлогоднего красного. – За удачу! Лесорубы говорят, Вальпа-Сердо истоптана вдоль и поперёк. Матки и поросята… Но мы подымем и секача.

– Жаль, – герцог ловко отхватил кусок мяса. Кинжал у него был роскошный, впору королю, – Вáльпа-Сéрдо слишком близко от обители, а моей супруге знать о нашем предприятии необязательно. Рио-де-О́нсас ближе.

– Нет. – Отец стукнул кружкой об стол, словно кулаком. Выплеснувшееся вино попало на кинжал. Будь оно кровью, де Ригаско следовало бы три дня не выезжать за ворота, но это не кровь.

– Рио-де-Онсас не годится для охоты, – пояснил дядя, разглядывая красную лужицу.

– Почему? – не понял родич герцога. Пока старшие говорили, он пил, и он был здесь чужаком.

– Загонщики не пойдут, – нахмурился Лихана, – сколько б вы им ни предлагали. Проливать кровь у реки могут лишь дикие твари.

– Почему? – повторил за шурином де Ригаско.

– Об этом следовало спросить наших предков. Они считали, что тревожить Альконью не к добру. Так ли это, никто не проверял, по крайней мере на моей памяти, а я здесь родился и здесь умру.

– Лет через тридцать, – ввернул дядюшка, – но на ближнем берегу свет клином не сошёлся. За рекой нам не помешают ни духи, ни монахи. Правда, дичи там маловато, не разгуляешься, и повозки придётся оставить. Приличная дорога кончается сразу за Тутором, дальше до самой реки поросшие лесом холмы.

– За Рио-де-Онсас есть пара мест, где могут быть кабаны, – дон Луис не отказался бы от охоты даже в Судный день, – это не так уж и далеко.

Глава 3

1

В тростниках орали лягушки. Разноголосый переливчатый хор не то чего-то просил, не то кого-то оплакивал, а над тёмной иззубренной грядой, за которой бурлила Рио-де-Онсас, вставала ржавая луна, огромная и тревожная. Ещё одна луна легла на озёрную гладь увядающим цветком.

– Я бы советовал вам поспать, – старший де Гуальдо вышел из-за похожих на пьющих быков скал и встал между Карлосом и озером, – не стоит смотреть на воду в полнолуние, да и вставать затемно.

– Вы боитесь луны, – сонно удивился герцог, – почему?

– Я – нет, – покачал головой горец, – но я ни о чём не сожалею.

– Я тоже. Мне не о чем сожалеть.

– В таком случае, почему вы не спите? – муэнец пожал богатырскими плечами и скрылся за палатками, а лýны остались, но теперь они больше походили на костры. Лягушки стонали всё громче, прилетевший с гор ветер коснулся лица, но водное зеркало осталось спокойным. Герцог оглянулся на затихший лагерь, после ужина де Гуальдо залили огонь и все разбрелись по палаткам, но вот уснули ли? Совет лечь был разумным, но следовать ему отчего-то не хотелось. Не хотелось оказаться беспомощным и нелепым… Перед кем? Не перед луной же?! Горцы мирно спят, лошади и собаки – тоже. Твари бессловесные чуют не только врагов и волков, значит, здесь нет никакой погани. Это озеро спокойно, совершенно спокойно, ему нет дела до ветра в вершинах деревьев, до ревущей за холмами реки, оно просто спит под лягушачью колыбельную и отражает звёзды.

– Оно не спит, мой сеньор, оно помнит и боится забыть…

Лола! Пёрышко на шее, в чёрных кудрях – цветок, на этот раз белый…

– Ты мне снишься, мучача? Или я брежу?

– Я не могу сниться, мой сеньор. Ты не бросил мой подарок, а я не брошу твой. Хочешь, я буду с тобой? Хочешь, чтобы я ушла? Хочешь сам уйти? Тогда я оседлаю коня, вороного коня с белой звездой на лбу. Он увезёт тебя к твоей сеньоре.

А ведь оседлает… К утру он будет у стен монастыря, а что дальше? Лезть через стену к Инес, которая может, ждёт, а может, спит или молится? Зато монахини в канун праздника не спят наверняка, увидят, поднимут крик… Хорош родич его мундиалитского величества. Собрался осквернить святыню, как какой-нибудь язычник.

– Я не поеду к своей сеньоре, Лола.

– Ты всё ещё ждёшь Ампаро? Она не придёт, её нет.

– Умерла?!

– Почему умерла? Забыла. И ты забудь. Кто забывает, тот убивает. Она тебя убила, убей и ты её. Не гляди в воду в полнолуние, не оглядывайся назад. Хочешь, я тебе спою?

– Ты разбудишь моего родича, мучача. Он спрашивал о тебе.

– Зачем? – пожала плечиками хитана. – Он должен спросить о другом, и не тебя. И не сейчас. Мой сеньор хочет песню или он хочет большего?

Ампаро не спрашивала. Она просто танцевала, дразня улыбкой, а теперь забыла. Забыла ли?

– Я не верю тебе, мучача. Если помню я, помнит и Ампаро. У её сына мои глаза, она мне это обещала.

– У твоего сына будут твои глаза, – серьёзно сказала хитана, – клянусь тебе. Оседлать коня?

– Не нужно…

2

Вопреки благим намерениям Хайме проснулся позже всех. Даже не проснулся, а был разбужен Лопе. Гигант-ординарец растолкал молодого человека и, как всегда неторопливо, отправился к лошадям. Хайме потряс головой и выбрался из палатки. Лагерь кипел, словно луковая похлёбка, и шумел, как базар. Мёртвый, и тот бы проснулся, а Хайме был жив и голоден. Юноша провёл пальцем по верхней губе – брить было по-прежнему нечего – и сбежал к озеру. Запримеченный с вечера треугольный камень змеиной головой вдавался в прозрачную воду, на самом краю примостилась глазастая стрекоза. Ещё одна пронеслась мимо, Хайме невольно попытался её схватить. Куда там!

– Вижу, вы уже охотитесь? – волосы Маноло Альфорки слиплись от воды, рубаха была развязана.

– Пытаюсь, – отшутился молодой человек. – Хорошо, что мы нашли, где во время праздников погонять кабанов.

– Ещё бы, – подмигнул Альфорка. – Конечно, на причуды Карлоса глаза закроют, но совсем уж наглеть не приходится. Жаль, тайное рано или поздно станет явным, но эта неделя наша.

Хайме кивнул, разглядывая озеро. Утро выдалось прохладным, и купаться не то чтоб вовсе не хотелось, но хрустальные глубины немного пугали. Стрекозе надоело греться, и она отправилась по своим делам. Вернее, хотела, но оказалась в кулаке Мануэля.

– Вода тёплая, – Альфорка с интересом разглядывал добычу, – по крайней мере здесь, но слева со дна бьют ключи. Ты поосторожней, озерцо не из добрых.

Хайме пожал плечами, но купаться расхотелось окончательно. Хорошо, на береговой тропинке показались всадники на мулах. Вчерашние загонщики! Нашли добычу и вернулись, до купанья ли тут!

– Похоже, нам повезло. – Альфорка жизнерадостно подмигнул собеседнику и подбросил стрекозу вверх. – С пустыми руками они бы не вернулись.

– Ещё бы! – Хайме повернулся спиной к неприветливой воде. – А говорили, дичи мало…

– Эй! – бегущий к берегу Доблехо призывно махал обеими руками, – Живо сюда! Оба!

– Кабан или олень? – усмехнулся Альфорка. – Что скажешь?

– Кабан! – решил Хайме, полагавший клыкастую добычу более почётной.

– Тогда я за оленя! Десять реалов!

– Идёт, – поддержал пари Хайме. – Кто свидетель? Доблехо?

– Себастьян, – не стал ходить вокруг да около Альфорка, – я ставил на оленя, Хайме – на кабана. Кто выиграл?

– Никто, – буркнул офицер, – загонщики нарвались на белолобых. Сотни две, не меньше… Карлос велел идти к нему.

– Лоассцы? – не понял Маноло. – Этим-то что здесь делать?

– А ты как думаешь? – огрызнулся Доблехо.

Альфорка не ответил, Хайме тоже промолчал. Желания исполнялись стремительно, но замаячившая впереди схватка холодила не хуже подводных ключей.

– Явились? – Карлос быстро обвёл глазами офицеров и шурина. – А у нас тут радость. Негаданная. Повтори, что вы видели.

– Бесноватых. – Загонщик в жёлтой шляпе глядел сразу на Карлоса и на застёгнутого на все пуговицы Лихану. – В колпаках этих… Верхами шли. К Чёртову Зеркалу, больше некуда.

– Брод северней дороги на Сургос, – пояснил дон Луис. – Выше Рио-де-Онсас не перейти, но перед холмами она разливается и теряет норов. Правда, ниже опять скачет…

– Когда белолобые будут там и когда будем мы? – Карлос зачем-то сунул руку в карман, быстро вынул, почти выдернул, и потёр виски. На выспавшегося он походил мало.

– Хаммериане доберутся до Зеркала часа через полтора. – Лихана глянул на старшего де Гуальдо, и тот кивнул. – Нам не обогнать: река изгибается.

– Бесноватые прут напрямую, – горец досадливо поморщился, – чтоб их перехватить, нужно огибать излучину и идти в обход.

– Проклятье! – Альфорка топнул ногой, словно это могло что-то изменить. – Их точно две сотни?

– Не меньше, – Карлос ногами не топал и кулаки не сжимал, – загонщики видели только хвост, голова уже скрылась в зарослях. Их может быть и три сотни, и четыре, и пять. Куда они идут, объяснять?

– В обход гарнизона они идут, – вздохнул Лихана, – иначе не забирали бы так далеко в тылы.

– Праздник решили устроить, – выдохнул Себастьян, – сволочи! Мало им у Сан-Марио было…

– Сегодня Вознесение Пречистой, – напомнил Лихана и поправил шляпу.

– Карлос, где твой полк? – Альфорка все же решил пошутить. – Или хотя бы рота?

– Хватит и гарнизона, – медленно произнёс де Ригаско. – Сеньор де Лихана, сеньор де Гуальдо, вы мне не подчиняетесь, но я вынужден просить вашей помощи. Нужно предупредить командора, а в ваших холмах легко заплутать.

– Леон их знает, – заверил старший де Гуальдо, – и он легче нас всех. К сожалению, мы взяли с собой не самых быстрых лошадей.

– Пи́каро – хороший конь, – услышал собственный голос Хайме, – только слегка тугоуздый.

– Леон отличный наездник, – живо откликнулся дон Хулио. – Сеньор де Ригаско, если вы знаете сеньора Хенилью…

– Знаю, – перебил Карлос, – ему нужен приказ, он будет. Хенилья примет меры, кто бы ни привёз письмо.

– А чем займёмся мы? – деловито уточнил Себастьян. – Кабаны могут спать спокойно, но охота, надеюсь, продолжается?

– Выйдем к броду и пойдём по следу. Солдат на белолобых ещё навести нужно… Хайме!

– Да!

– Черт, ты же теперь на чужой лошади… Бласко, поскачешь в обитель. Предупредишь аббатису и заберёшь Инес.

– Хенилья успеет, – вмешался Мануэль, – должен успеть.

– Не сомневаюсь, но Инес отправится домой. Это война, сеньоры. Неужели непонятно?

– Белолобые ещё не Лоáсс, – напомнил Себастьян. – Или… Неужели у них королевские знамёна?

– Нет, – мотнул головой Карлос. – Белолобые – факел, который летит в соломенную крышу. Если они дорвутся до монастыря, миру конец. Если не дорвутся, то же самое. Сотен убиенных единоверцев Бутор нам не простит. Не сможет простить, иначе свои же сожрут.

– Кто? – не понял Лихана.

– Те, кто втащил его на трон, превратив королевскую свадьбу в резню, – пояснил де Ригаско, – Виорнская Вдова[16] и маршал Танти́. Господа де Гуальдо, сеньор де Лихана, каковы ваши намерения?

– Я остаюсь, – голос муэнца прозвучал буднично и спокойно. – Только пошлю кого-нибудь передать, что свору сюда приводить не нужно.

Дон Хулио переглянулся с братом:

– Мы заедем в замок. Нам нужно кое-что взять…

– И рассказать отцу и братьям. Мы вас найдём.

– Хайме, – Карлос неторопливо опустился на серый обломок, – познакомь Леона с Пикаро, а я напишу письмо. Дон Луис, расплатитесь с загонщиками… С теми, кто пожелает вернуться. Да, и ваша замечательная свора теперь вряд ли скоро понадобится. Пусть возвращаются… Мануэль, будь другом, проверь пистолеты…

– Проверю, – лицо Альфорки стало лукавым, – так ты собрался следить или всё-таки драться?

– Сперва первое, а затем второе. Неужели ты думаешь, что я предоставлю визитёров Хенилье? Это было бы невежливо.

3

Что за сила раздвинула в незапамятные времена горы, выпустив беснующуюся реку на простор, чтобы мильей ниже вновь загнать в каменистую щель? Может, и впрямь чёрт или скорее сам Сатана. Но тогда почему здесь столько света – усыпавшая берег галька, и та слепит глаза белизной… Куда там колпакам развернувшихся в боевое охранение лоассцев. Умело развернувшихся, ничего не скажешь! Лихана не ошибся, хаммериане добрались до переправы раньше и времени зря не теряли.

– Чёрт бы побрал этого черта! – прошипел Альфорка. – Нашёл, где свою образину рассматривать!

– Для своих старался, – шёпотом же откликнулся Себастьян.

Лихана промолчал – шевелил губами, считал переправлявшихся. Хаммериане бойко перебирались через сверкающий плёс, вышколенные кони дюжина за дюжиной разбивали проклятое зеркало, а оно, сверкая, срасталось за их спинами. Обещанные загонщиками две сотни уже переправились, но это было не всё, далеко не всё… У страха на сей раз глаза оказались не велики, а малы: через реку пёр полк, и, судя по тому, как мокрые всадники строились в походный порядок на выровненной все тем же чёртом площадке, полк боевой.

Знамён и кокард не наблюдалось, но сноровка и деловитость говорили сами за себя. Это были солдаты, причём многоопытные, вышколенные и готовые к любым неожиданностям. Правда, всего не предусмотрели и они. Хозяев гости опасались, но заподозрить в груде перевитых ползучими розами камней тайное убежище не сумели. Или, вернее, проводник сплоховал. Должен же у них быть проводник, так просто по здешним тропам не побегаешь. Не обошлось и без предателя в городе или в гарнизоне. Наобум лезут иначе, а этот визит готовили, и готовили тщательно…

– Карлос, – окликнул Альфорка, – видишь? На сером…

Плечистый всадник на высокой серой лошади выбрался на ближний берег и неторопливо поправил колпак. За ним, как пришитые, следовали четверо здоровяков. Плечистый развернул коня и поднёс к глазам руку, разглядывая переправу.

– Полагаю, перед нами начальник, – сообщил так и не утративший церемонности Лихана, – вы не находите?

– Нахожу, – пристрелить бы этого начальника, а ещё лучше на пару с проводником, но далеко. Разве что прорубиться, только Инес рано во вдовы, а Леон уже на полдороге к Сургосу. Коннице, если быстро поднимется, нужно часа два, а белолобые отстают от муэнца часа на четыре, не меньше.

– Хвост! – возвестил Маноло. – Давно пора, дьявол их побери!

– Четыреста восемьдесят два человека, считая начальника. – Лихана, морщась, отполз от щели между камнями, сел и снова поморщился.

– Старые раны? – посочувствовал Себастьян, не имевший обыкновения молчать. Особенно перед дракой.

– Нет, – покачал головой муэнец, – старость и позапрошлая зима… Месяц в развалинах без меховых плащей – это почти казнь.

– Так вы стояли в Сальсá? – оживился Доблехо. – А мы…

– Сейчас мы в Альконье, – напомнил Карлос, – и у нас нет времени для воспоминаний.

– Прошу прощения, господин полковник.

Надулся, нашёл время!

– Ваши слуги смогут прикрыть нам спину? – разрядил обстановку дон Луис. – Ваш ординарец производит впечатление старого солдата, но остальные четверо…

– С какой стороны за наваху хвататься, знают, – да и кто не знает, времена нынче, прямо скажем, весёлые. Адалид и тот бы взвыл. – Здесь, надеюсь, одна дорога?

– Нет. Можно идти берегом до Сургосской дороги, а можно свернуть в холмы и выскочить на тракт ниже Тутора… Если, конечно, им нужен монастырь.

– Боитесь, что они предпочтут господина Овехуну?

– Боюсь, – признался Лихана. – Что поделать, когда речь идёт о твоём гнезде, поневоле начинаешь кудахтать.

– Загонщики предупредили горожан, – не очень уверенно произнёс Альфорка, – люди успеют уйти.

– Никуда они не пойдут, – отмахнулся Себастьян, – непуганая дичь не взлетает, а войны в Муэне не видали лет двести.

– Хватит! – прикрикнул Карлос. В Туторе у него никого не было, но Инья оказалась слишком близко от белого полка. Слишком! – Дон Луис, успокойтесь. К нам пожаловали не грабители, не насильники и не мародёры, а убийцы. Причём опытные. Им нужна обитель…

Сверху конные белоголовые фигурки выглядели мелкими, нелепыми и безобидными. Хаммериане со своими песнопениями, бритыми лицами, колпаками и усами были бы смешными, не будь они страшными. Бедняга Филипп это знал, но решил покататься на драконе. Виорнцы помогли умнику не проиграть войну, а потом маршал Танти предложил скрепить союз хаммериан и мундиалитов браком. Король согласился отдать сестру сыну одержимой Иоанны, а что ему было делать? Только позвать Ротбартов… Волки Миттельрайха перервали б наследникам Хаммера глотку, но что бы осталось от Лоасса?

– Построились, – Лопе тихонько тронул господина за плечо, – сейчас двинутся.

– В холмы наладились, – на скулах Альфорки заходили желваки, – торопятся, черти белолобые! Ничего, Гонсало их приветит.

– Будем надеяться. – Белочешуйчатая змея дрогнула и неспешно поползла прочь от равнодушного Зеркала. Впереди кузнечиками прыгал дозор, вокруг труси́ли всадники охранения. Всё верно – холмы вдоль дороги нужно прощупывать.

– До главного не добраться. – Доля наблюдателя Маноло явно тяготила. Ещё бы, меткость Альфорки давно вошла в поговорку. – Разве что обогнать и обстрелять. Лучше сверху. Дон Луис, место для засады не подскажете?

– Засады не будет. – Карлос смахнул с рукава какую-то пушинку. Интересно, почему хитаны таскают на груди пёрышки? Надо было спросить Ампаро, да в голову не пришло.

– Ты бы ещё ультиматум им предъявил, – поддразнил стрелка Себастьян, – дождёмся Хенилью, стреляй, сколько душе угодно.

– Глупо ждать, – Альфорка только что не кусался, – я среди белолобых одного в берете приглядел. Похоже, проводник. Вот его бы…

– Обойдёшься, – отмахнулся де Ригаско, – незачем их раньше времени полошить.

Куда двинется Гонсало, сразу к монастырю или наперерез? Если поторопиться, гостей можно не выпустить из холмов, но Гонсало никогда не спешит и всё по десять раз проверяет. Значит, это будет монастырская дорога, и дай Боже, чтоб хаммерианам не пришло в голову по пути «проповедовать». На что похожи деревушки и городки после визита «бичей Господних», Карлос не видел, но слышал довольно, чтобы бояться за смешной Тутор, одинокие мельницы, адуар, в котором нет Ампаро и его ребёнка, но есть другие женщины и другие дети.

Лола однажды уже бежала от белолобых. «Здесь вам ничего не грозит…» И кто только за язык тянул?! Выходит, не ждать? Броситься на дракона с вилкой? Четверо вояк, Лихана с больной спиной, дуралей Хайме и слуги с увязавшимися загонщиками… Это даже не смешно, хотя прикончить главаря с проводником можно. Если повезёт. Только потом не будет ничего – ни Инес, ни войны, ни ночного озера с его снами…

– Спокойно, – медленно произнёс де Ригаско, – пока от нас мало что зависит, но господ хаммериан мы проводим. Хенилья должен знать о них всё.

Глава 4

1

Сеньор Хенилья и в обычный-то день казался застывшим, а узнав про белолобых, и вовсе закаменел. Леон командора не торопил – слишком устал. Хорошо, конь герцогского родича и впрямь оказался отменным: другой бы уже десять раз упал, а Пикаро бежал. Конюх обещал поводить беднягу, но вот поводит ли?

– Пить хотите? – Хенилья кончил буравить взглядом увешанную оружием стену и уставился на дурного вестника. – Садитесь.

– Спасибо, – Леон рухнул в кресло прежде, чем сообразил, что отдаст за кружку воды половину оставшейся жизни, – пить я хочу.

– Так пейте! – Хенилья сам плеснул в высокий кубок чего-то красного. Вина, но сейчас уже можно. – И расскажите все подробно. Полковник де Ригаско слишком краток, что, учитывая случившееся, объяснимо. Не бойтесь, не опоздаем.

– Я не боюсь, господин командор. – Как трудно оторваться от вина, но от воды было бы труднее. – Хаммериане сейчас или уже переправились через Рио-де-Онсас, или вот-вот переправятся. Если выступить немедленно…

– Мы выступим, как только капитанов вытащат из таверны и оседлают коней. Вы лично видели хаммериан?

– Их видели загонщики. Ошибиться они не могли.

– А солгать? – подался вперёд Хенилья. – Будь это люди полковника де Ригаско или хотя бы ваши доверенные слуги, я бы не сомневался, но весть принесли горожане. Вы их раньше видели?

– Нет, но сеньор Лихана их, кажется, знает…

– Лихана – странный человек. – Командор задумчиво пожевал губами. Точно так же он жевал прошлым летом, когда привёзший письмо деда Леон в первый и последний раз был в этом кабинете. – Лично я не знаю, почему дон Луис осел в Туторе, если он может жить в более приятном и приличествующем его положению и здоровью месте. Скажу больше. Появление этого человека рядом с герцогом де Ригаско вызывает у меня определённые сомнения.

– Мой отец и мой дядя там тоже появились. – Пустой кубок мешал, и Леон, поколебавшись, поставил его на стол. – Сюда идут хаммериане, сеньор Хенилья. Идут убивать.

– Или не идут, – уточнил командор, – впрочем, значения это не имеет. Нужно ехать. Если никаких хаммериан нет, придётся заняться загонщиками и сеньором Лиханой. Если есть, отправить еретиков к Дьяволу, который их и породил.

– Они есть. – Выдержать чужой пристальный взгляд было непросто, но скачка через раскалённую Муэну прикончила все страхи, кроме одного – опоздать.

– Возможно, – на этот раз Гонсало Хенилья наполнил два кубка, – и всё же я предпочёл бы говорить с непосредственным свидетелем вторжения.

– Свидетели ездят на мулах, а хаммериане на лошадях. Их не менее двух сотен.

– Если они вообще есть, их будет не меньше полка, – буркнул командор, разворачивая свиток, оказавшийся картой. – Какой дорогой вы ехали? Через Тутор?

– Нет, через холмы. Так быстрее.

– Кого-нибудь встретили?

– Нет.

– Ваше счастье. Лоассцы, не оглядевшись, голову в петлю не сунут, особенно эти… Кто-то должен был проследить за гарнизоном и дать знать, что путь свободен. И этот кто-то, надо полагать, воспользовался короткой дорогой. Вашей дорогой. Мы пойдём ей же.

– В холмах коротких дорог много. – Какое мягкое кресло, но придётся вставать и идти. Хуже, чем идти, – лезть в седло. Всё начнётся сначала – стук копыт, жара, разноцветные круги перед глазами, жёсткая от высыхающего прямо на тебе пота рубаха…

– Я готов, – выдавил из себя Леон, – но мне нужна свежая лошадь.

– Она у вас будет. – Командор усмехнулся впервые за время разговора. – Даю вам час, молодой человек. Отдыхайте и наслаждайтесь жизнью, пока можете. За вами придут.

– Благодарю вас, дон Гонсало.

– Благодарить надо вас. Никогда не думали вступить в армию? Я бы вас взял.

– Де Гуальдо не покидают Альконью. – Но как же хочется покинуть и стать капитаном, командором, маршалом, наконец! Родственник де Ригаско наверняка станет, а ты сиди в своих предгорьях, куда после сегодняшнего никто не сунется ещё лет сто!

– Я слышал о вашем семействе и не смею настаивать. Жаль, из вас бы получился хороший офицер. Я редко кому это говорю.

2

Если в здешних предгорьях что и было хорошего, то это тень и несколько попавшихся на глаза родников. Альконья защищала от солнца всех своих гостей, с чем бы те ни явились, и ещё вопрос, кто был ей приятней – замахнувшиеся на местных тварей охотники или чужаки. Хаммериане не собирались проливать кровь на заповедном берегу, они вознамерились пролить её дальше. Альконья могла спать под горячим предосенним солнцем, что она и делала. Не шумела тёмная жёсткая листва, молчали отпевшие и оторавшие по весне птицы, попряталось по своим убежищам зверьё. Послеобеденная одурь обошла лишь ящериц да мелькавших сквозь разрывы в пропылённой усталой зелени коршунов. И ещё она не тронула людей в колпаках, грязно-белым потоком струившихся каменистой дорогой. Это над ними скользили падальщики, дожидаясь поживы. И как только догадались?

Пильо испуганно фыркнул и попятился. С причудливо изогнувшейся коряги стекла внушительная желтоголовица, тускло сверкнула возле обмотанных обрывками плаща копыт и юркнула под камень. И вновь ничего и никого. Лишь отдалённый цокот чужих подков да назойливое гудение и стрекот всякой летучей мелочи. Два отряда, большой и крохотный, тонули в часах и минутах, как в сонной озёрной воде. Где-то за очерченным коршунами кругом просили Пречистую о ребёнке сотни женщин, садились на коней солдаты Хенильи, прятали нехитрый скарб обитатели Тутора. Они были, и их не было…

– Сеньор, впереди прогалина. Этих… видно, как на ладони. Глянете?

– Гляну! – Карлос, словно очнувшись, уставился на хмурого Лопе. Великан был таким, как всегда. – Ну и духота… Не поймёшь, то ли лоассцы и впрямь здесь, то ли снятся.

– Тут они, уроды белолобые, – заверил ординарец, – а вы б лучше шляпу надели. Лес лесом, а голову печёт.

– Нет у меня шляпы, – признался де Ригаско, – потерялась.

Такое с ним бывало, особенно перед боем. Судьба требовала дани и получала её позабытым плащом, пустым желудком, лопнувшим не ко времени ремнём. Карлос де Ригаско был суеверен, как любой солдат, и знал, что пакость своё возьмёт. И лучше ерундой, чем кровью.

– Потерять шляпу – к удаче! – с готовностью объявил Лопе. Ординарец знал своего господина, как облупленного. Ещё б не знать вздорного мальчишку, в один прекрасный день влезшего на самого строгого жеребца в конюшне… Шрам остался до сих пор памятью о наглости и удаче. И о том, как отец велел стереть кровь и идти на барьер. На своей лошадке. До строптивого жеребца дело дошло через два года…

– Дьявол и все его мухи! – подъехавший Альфорка от злости разве что искры не пускал. – Ну почему эти твари так далеко?

– Объяснить? – предложил не отстававший от приятеля Доблехо. – Или сам догадаешься?

– Не догадаешься, Хайме спроси, – посоветовал Карлос, – или Хенилью, когда явится. Он тебе объяснит. В подробностях.

– Спасибо, не надо, – поблагодарил Маноло и погладил пистолет, – у него курок чешется.

– Так почеши! – не выдержал де Ригаско, притворяясь, что считает давно пересчитанных хаммериан. Белолобые шли уверенно и деловито. Проводник проводником, но без глаз в Сургосе не обошлось. Кто-то заверил гостей, что их не ждут, и этот кто-то вряд ли был чужаком.

– Карлос, – раздалось под ухом, – Карлос!

Герцог рывком обернулся, но это был всего лишь Хайме.

– А ты что тут делаешь? Твоё место с Лиханой и загонщиками.

– Господин полковник! – отчеканил обиженный родственничек. – Сеньор Лихана велел доложить, что к нам присоединились господа де Гуальдо во главе с бароном. Числом семеро. С ними отряд из числа слуг, числом шестнадцать, и вьючные лошади, числом семь.

– Числом, говоришь? – усмехнулся Карлос. – Очень мило с их стороны. Что-нибудь ещё?

– Нет, господин полковник, – начав дуться, Хайме становился краток и деловит. Вот и славно.

– Передайте господам де Гуальдо мою благодарность, но они зря беспокоились. Хенилья подойдёт через два или три часа. Впрочем, при желании они могут принять участие в охоте. В какой-нибудь из охот…

3

Ветер дул с гор, дул неистово, будто задавшись целью отбросить от усталой крепости вонь чужого лагеря. И так же неистово билось в звёздном небе ставшее чёрным знамя, словно хотело что-то сказать, объяснить, предупредить… Утро вернёт миру краски, и с лазоревого полотнища вновь глянет золотая яростная птица. Что она увидит? Доживёт ли до нового вечера или захлебнётся кровью вместе с безумцами, сказавшими «нет» тем, кто не знает такого слова…

– Мой сеньор, что с вами?

Звёзды заволакивает дымом, губы солоны от крови, но ветер всё ещё рвёт тёмное полотнище. Его не спустят, пока жив хоть один…

– Мой сеньор!

Что-то кисловатое и холодное смывает соль с губ, мгла рассеивается. Ночь давно прошла, над головой белёсое, обжигающее небо, но кровью и пылью пахнет всё равно. А знамя?! Где знамя и почему он лежит?

– Я ранен? Был штурм?

– Вы упали, мой сеньор. Ваш конь оступился и сломал ногу.

Он куда-то ехал? Невозможно! Крепость обложена так, что ласке не выскочить, но если он всё же выбрался, почему за ним не гнались и где письмо?! Он вёз письмо…

– Где письмо?

– Не знаю, мой сеньор. Я помогу вам сесть. Я смотрела, кости целы. У вас, не у коня.

– Но я должен ехать! Мне надо… – А куда он едет и почему так жарко? И так светло? – Где мы?!

– Возле Сургоса, мой сеньор. Вы ехали на праздник?

Сургос? Он слышал это слово или оно ему снилось? Конь покалечился, придётся идти пешком хотя бы до Сургоса. Он не может здесь валяться, нужно идти… Нужно доставить письмо!

– Помоги мне!

– Сейчас, мой сеньор.

Девушка. Из простых… Босая… Проклятые круги перед глазами, никак не разглядеть лица. Все кружится…

– Они ушли? Где они?

– Кто? – Овальное пятно цвета слоновой кости обрамлено дымом, в дыму что-то краснеет. Кровь? Нет, это цветок в волосах, в чёрных волосах, но это неправильно… Неправильно всё!

– Выпейте, вам будет легче!

Снова дешёвое кислое вино пополам с водой. Бледное пятно превращается в лицо – юное и встревоженное. Дешёвые серьги, спутанные кудри, пёрышко на шее.

– Ты хитана?

– Да, мой сеньор. Я шла на праздник, сегодня большой праздник… Сеньор искал письмо? Вот оно… Оно помялось!

Грязный надорванный лист, смазанная печать… Половина леопарда с крестом и надпись «…гаско». Что она значит? Что-то заливает глаза, но он не ранен, иначе б хитана измазалась в крови. К горлу подступает комок, звон в ушах становится нестерпимым.

– Ты умеешь читать?

– Нет, мой сеньор.

– Ты видишь, я открываю это письмо. Я прочту его вслух. Ты запомнишь?

– Я запомню.

Глава 5

1

Высоченный лохматый хитано протянул руки ладонями вперёд, а потом неторопливо скрестил их на груди. Непонятный гость был выше и Лопе, и старших де Гуальдо, не говоря о самом Карлосе, смотревшем на появившегося из зарослей бородача снизу вверх.

– Мы пришли к вам, – спокойно сказал хитано.

– Вы? – не понял де Ригаско, – Зачем?

– Праздник, – холодно произнёс гость, – слишком много женщин. Бесноватые хотят крови. Мы – мужчины, у нас есть навахи.

– Постойте! – Сеньор Лихана отстранил потащившего из ножен шпагу Себастьяна. – Это Мигелито, вожак здешнего адуара. Хитано пришли ещё при моем отце и остались… Мигелито, как ты узнал? Где Хенилья и его солдаты? Ты их видел?

– Солдаты в казармах, – Мигелито был немногословен, – офицеры в таверне, за ними пошли. Антоньито пошёл, а Хенильи в городе нет.

– Дьявольщина! – Себастьян топнул ногой, словно желая пробить покрытый трещинами камень. – И куда этого ящера унесло?!

– Командор уехал, – повторил хитано, – он и десять солдат. Их видели, а ваш человек разбился. Лошадь упала, её не поднять. Выбоина и неудачный день. Не нужно садиться в седло, не нужно брать нож…

– Он жив хотя бы? – Карлос с тревогой оглянулся на старшего из де Гуальдо.

– Конь упал по вине моего внука? – соизволил изречь патриарх. – Если это так, его стоимость будет возмещена.

Карлос провёл рукой по лбу, переводя взгляд с лица на лицо. Маноло с Себастьяном, старик в допотопных одеждах, его до одури похожие сыновья и внуки, лохматый хитано, растерянный Хайме… Люди замерли средь рыжих, пронизанных солнцем стволов, словно сами стали деревьями.

– Леон де Гуальдо жив? – Время потеряно безвозвратно и глупо, а как просто было отправить двоих. Того же Хайме на Пильо, да что теперь за ветер хвататься, тем паче ветра-то как раз и нет.

– Гонец жив, – разжал губы хитано, – я оставил его с женщинами. Письмо повезли в город, но мы не стали ждать. Гонец сказал, вы идёте от брода вдоль дороги. Нас три десятка. Все, кто шёл в Сургос. Мы вели коней и шли танцевать, мы повернули.

– Спасибо, Мигелито. – Три десятка хитано с навахами и кнутами, дюжины полторы горцев, столько же загонщиков со своими мулами… Вот тебе и полк, счастливчик де Ригаско, а крепости или хотя бы бастиона тебе не построили. Ты сам теперь крепость. Ты и эти люди, большинство которых видишь первый и, очень может быть, последний раз. По крайней мере на этом свете.

– Сеньор Лихана, – уточнил де Ригаско, – я правильно понимаю, что хаммериане будут у монастыря раньше солдат, даже если офицеры гарнизона рискнут выступить, не дожидаясь командора?

– Капитан Бертильо рискнёт, – голос муэнца был не менее ровен, чем голос герцога, – я его хорошо знаю. Бертильо ранили под Сан-Марио на моих глазах. После выздоровления его перевели в Сургос. Он не станет мешкать и пойдёт галопом… Солдаты могут успеть, особенно если хаммериане… отвлекутся.

– То есть? – Себастьян опять теребит перчатки, дурацкая привычка. – По дороге же ничего нет, Тутор ведь не тронут? Уже не тронули.

– Дальше – адуар, сеньор Доблехо, – объяснил Лихана, – а ещё гостиницы для паломников и лагерь тех, кому гостиницы не по карману. Грабить нечего, но хаммериане не грабят. Они, как бы это сказать… ересь искореняют.

– Мы знаем, – прорычал Альфорка, – видели!

– Прошу прощения.

Муэнец замолчал, и разговор оборвался. Вот так и бывает – трещина в камне, немного глупости, и всё летит в тартарары. Гонец валялся без памяти, а хаммериане шли вперёд, минуя место за местом, где можно было их придержать, отступив затем к следующей узости. Четыре задержки, и Хенилья бы успел. То есть не Хенилья, а какой-то капитан, воевавший вместе с Лиханой и получивший на старости лет тёплое местечко. Только тёплое вдруг стало горячим! Муэну защищает Пречистая Дева… В Муэне нечего бояться ни паломникам, ни хитано…

– «В Виорне больше не пляшут, а поёт лишь та, что вечно косит…»

– Ты о чём? – Маноло не понял, а ты сам понимаешь?

– Ни о чём! – Лола избежала хаммерианских лап в Виорне, повезёт ли девочке снова? Хитана сказала, что идёт в город, её не будет в адуаре. В праздник палатки стерегут старики да детишки… Ампаро там тоже нет, нет и твоей дочери или сына, а Иньиту Бласко давно увёз. Два коня в один день ноги не сломают…

– Сеньоры, прошу подойти ближе. Нам следует обсудить наши действия.

Подошли. Встали. Дон Луис держится за эфес, Себастьян зачем-то задрал голову и сразу же опустил, Маноло морщит нос, сейчас чихнёт, у Хайме горят глаза, хитано наклонил голову, старик де Гуальдо смотрит на детей и внуков, словно пересчитывает. Он привёл всех или кто-то остался в замке? В странном замке, как сказал Лихана.

– У нас есть выбор, – на самом деле его нет, по крайней мере нет у тебя и Мигелито, – мы можем уйти, а можем задержать хаммериан своими силами. Сколько сможем, столько и задержим, а дальше… Господу виднее.

2

Проводника звали Хиронимо, но Матье Лабри́ звал его Жеромом. Онсиец терпел – пять сотен золотых: две у перевала, три у монастыря – своё дело сделали. Жером казался надёжным, и все же Лабри предпочёл бы подкупленному еретику собрата по вере. Увы, к югу от Сьерра-де-Онсас все тонуло в папистском мраке[17], что не мешало пособникам дьявола воевать, и воевать неплохо. Лабри досадливо дёрнул головой, та не замедлила откликнуться тупой болью, напоминая о старой ране и о том, что самая спокойная дорога может вести в ловушку. Если они до сих пор не встретили солдат, это не значит, что встречи не случится вообще, а проводник и его пока неведомый свояк не окажутся предателями.

– Жером, когда мы выберемся из этой ловушки?

Проводник оглядел похожие друг на друга и на столпившихся серо-зелёных ежей горы и неторопливо объявил:

– Через час, сеньор. Да вы сами увидите. Холмы на север сдадут, а нам – на восток.

– Ты уверен в своём родственнике?

– А куда он денется? – удивился онсиец и замолчал. Болтуном он не был, что не могло не радовать. Простучали копыта – подъехал граф Крапý и сообщил, что петляние по запутанным тропам ему порядком надоело.

– А вы, я вижу, рассчитывали на парад? – поморщился Лабри, глядя на украшенные тонкой вышивкой графские перчатки. Хорошо, не золото, но дойдёт и до этого. Роскошь и похоть – оружие дьявольское, а девка Дорифó не просто хороша, как десяток суккубов. Шлюха умна, недаром она дочь проклятой ромульянки![18] Королева надела белый чепец, но рубашки у неё шёлковые, а Луи падок на женщин. Слишком падок для достойного государя…

– Я рассчитывал и рассчитываю на успех, полковник, – Крапу и не подумал отвести взгляд. Любимчик короля слишком быстро позабыл, кто превратил молодого Бутора из жениха Дианы Дорифо в повелителя Лоасса. Хочется верить, у самого Луи память длиннее.

– Господь нас не оставит, – желание отхлестать наглеца по щекам было острым до мучительности, но Лабри в очередной раз сдержался. – Но раз вы проявили беспокойство, ведите колонну. Дорогу покажет Жером.

– Слушаюсь, полковник! – почтительные слова и насмешка в глазах. Луи такой же. Маршал считает, это пройдёт. Во время войны. Значит – да здравствует война, и смерть папистам!

Лабри придержал жеребца, пропуская колонну мимо себя. Солдаты шли рысью, в хорошем порядке, никто не отставал, ни у кого не захромала лошадь, все были должным образом вооружены и одеты. Братья по вере, не раз проливавшие за Господа свою и чужую кровь, они были готовы к тому, что предстояло. Ветеран пяти войн, воин до мозга костей, Лабри мог по праву гордиться своим отрядом, и он им гордился. Собой полковник тоже был доволен – подобрать людей для столь важного дела непросто, но он не ошибся ни в ком. Недельный марш через горы это подтвердил.

Нахлынувшее раздражение понемногу стихало, уступая место уверенности, что приказ маршала Танти будет выполнен с блеском. Нельзя позволять королю заключать мир с еретиками, нельзя оставлять молодёжь без дела. Праздность для души человеческой страшнее вражеских армий и злее чумы. Не зря Господень Молот[19] называл безделье ржавчиной, разъедающей железо, и гнилью, подтачивающей стропила…

Сухие знакомые хлопки донеслись из-за очередного холма, за которым скрылся авангард. Привычные ко всему ветераны не попёрли вперёд и не заметались, как бараны, а замерли, ожидая приказа. Солдаты своё дело знали, как и офицеры. Капитан Пивонé обернулся и поднял руку, Лабри кивнул. Вооружённые лучшими виттскими аркебузами стрелки стремительно спешились и рассыпались по сторонам, беря на прицел ближайшие склоны. Остальные ждали, стискивая рукояти шпаг и беспокойно оглядываясь.

Новый залп не заставил себя ждать, его слитность и мощь подсказывали – бьют свои, авангард. В ответ раздалось несколько разрозненных выстрелов. Лабри неторопливо поправил пороховницу, погладил коня и шагом направился в голову колонны. Пусть видят, что ничего особенного не произошло. Полдюжины стрелков в холмах – не повод махать руками и скакать галопом, но кто же всё-таки стрелял? Гарнизонный дозор, кознями дьявола оказавшийся на дороге? Или, того хуже, засада? Задержали в этой узости и сейчас окружают колонну, чтобы обрушиться сверху? Если Крапу с его перчатками не озаботился проверить, ему будет очень невесело. Очень.

Крапу озаботился. Не успел полковник обогнуть предательский холм, как прискакал молодой Шетэ и доложил о том, что авангард обстрелян.

– Сколько их, Роже? – для порядка уточнил Лабри, не столько желая знать, сколько проверяя графа.

– Пять или шесть аркебуз и несколько арбалетов. Солдаты стали стрелять в ответ, а два десятка сейчас обходят засаду.

– Потери есть?

Сын покойного друга нахмурился:

– Убит один, и ранено двое. Господин полковник, мне очень жаль, но ранен проводник.

– Тяжело?

– Боюсь, да.

То, что вырвалось из уст полковника, вряд ли бы понравилось пастору, но тот отвечал всего лишь перед Господом, а Матье Лабри ещё и перед маршалом. Малыш Шетэ потупился, словно был виноват. Матье потрепал его по плечу и, плюнув на осторожность, поскакал к авангарду.

Жером лежал на земле, рядом скрючился солдат, над которым хлопотал Дени-мясник, лет десять подменявший убитых или сбежавших лекарей. Крапу и двое офицеров замерли возле мёртвой лошади, вглядываясь в молчащие заросли. Громко, словно перед грозой, трещали цикады.

– Откуда стреляли? – осведомился Лабри. Крапу носил поганые перчатки, лез не в своё дело и слушал не маршала и мадам Иоанну, а Луи, но в том, что случилось, был неповинен.

– Оттуда. – Граф махнул рукой и поморщился, на колете расплылось тёмное пятно, которое могло означать лишь одно.

– Вы ранены?

– Царапина… Стрелки удрали, не дожидаясь, пока их окружат. С другой стороны холма их ждали лошади. Сержант Клеро нашёл следы.

– Куда смотрел боковой дозор? Они вообще живы или нет?

– Неизвестно. Донесений от них не поступало. Я отправил на поиски Матý. Дал ему два десятка солдат и отправил…

Всё верно и держится молодцом, но от царапины таких пятен не бывает.

– Покажите рану!

– Она перевязана, – запротестовал Крапу, – мне бы не хотелось вновь снимать и надевать колет. Клянусь честью, ничего страшного! Бок задело.

– Вам виднее, – напросившийся в поход граф не так плох, как казалось, а от вышивок и оборок война отучит. – Что с проводником?

– Две пули. В плечо и в грудь. На ладонь ниже сердца… Я мало в этом разбираюсь, но…

Лабри разбирался лучше, но толку от этого было немного. Опыт подсказывал, что больше Жерому никого через горы водить не придётся. Вздох Мясника лишь подтвердил неутешительный вывод.

– Час протянет, – объявил самозваный лекарь, бросая наземь что-то измазанное в крови и вырывая у стоящего рядом солдата кусок полотна, – ну да все там будем, а этому ещё повезло! За святое дело прибили, так что спасётся… Да не дёргайся ты! Будешь подыхать, скажу…

Мясник колдовал над солдатским предплечьем, а проводник глядел вверх, на зависших над отрядом коршунов, и было их до странности много. Ничего, лошади да пары двуногих для начала хватит, а потом могут лететь к монастырю. Лабри перешагнул через ещё живого Жерома и нагнулся над лежавшим чуть дальше мертвецом. Ему не почудилось – в шее покойника торчал арбалетный болт. Такой же швырнул в пыль Мясник.

– И здесь тоже. – Догадливый Роже тронул сапогом труп лошади. Бедная животина получила две пули и болт. – По проводнику били.

Нужно было надеть на онсийца плащ и колпак, ну да все мы задним умом крепки. Уповайте на Господа и готовьтесь к худшему, но болты… Два из трёх – грубая деревенская работа. Ополченцы?

Вверху зашумело, раздались голоса и шаги, шорох осыпающихся камешков.

– Господин полковник, вернулся Мату. Они встретили дозор, все целы.

– Вижу.

Ни убитых, ни раненых, но морды кислые. Боятся если не Господа, то полковника. И правильно боятся.

– Говорите. Быстро и самое главное.

– Парням не повезло, – закрыл грудью провинившихся Мату, – пришлось обходить склон… Я там был, по откосу в самом деле не пройти. Выстрелы раздались, когда дозор был по ту сторону гряды. Пока повернули, пока карабкались вверх, еретики успели уйти, но их удалось разглядеть. Это не военные.

– Там были местные, – вмешался командир разъезда, – и ещё двое, в колетах и шляпах…

– А кони?

– Кони тоже разные. Спасением клянусь, не солдаты это.

Если не солдаты, то кто? Проводник говорил, в Альконье не охотятся. Контрабандисты? Но зачем им стрелять?

– Дени, проводник может говорить?

– А что ему сделается… Хуже не будет.

– Жером, кто в тебя стрелял?

– Коршуны. – Глаза раненого, не моргая, шарили по небу. – Сеньор… не бросайте меня здесь… За холмами бросьте! Где хотите… Только не здесь…

– Тобой займётся твой свояк, – пообещал Лабри, – где его искать?

– Недалеко… Прямо… Этой тропой прямо до мелового холма. Начнётся сухое русло… Сейчас сухое… Густаво там… Он выйдет сам… Деньги в поясе… Заберите, пока кровь течёт! Отдайте…

– Лежи! – велел Лабри. – И молись, как можешь! Тебе повезло умереть за правое дело. Открой душу Господу и будешь спасён. Мату, ты всё понял?

– Да.

– Бери два десятка и за проводником. Блуждать нам некогда.

– Пояс, – руки раненого шарили по окровавленной рубахе, – коршуны…

– Дени, возьми деньги, раз уж ему приспичило. Отдашь этому… Густаво. Крапу, до возвращения разъезда занимайте оборону на холмах по обе стороны от тропы. Не нравятся мне эти колеты.

3

Если б не многочисленные промоины, раздавшаяся вширь тропа могла бы претендовать на гордое звание дороги. Когда в горах шли дожди или таяли снега, здесь бесновался похожий на реку поток, но сейчас было сухо. К несчастью…

– Это самое узкое место, – в голосе дона Луиса послышались виноватые нотки, – хотя оно всё равно слишком широко.

– Искать другое некогда, – утешил муэнца Карлос, из-под руки разглядывая испятнанный валунами левый склон. Тот был крутым, верхом не подняться, и совершенно голым, если не считать вцепившегося в трещины плюща. Правый, более пологий, зарос кустарником, ближе к плоской вершине переходящим в жиденький лес. Камни были и здесь, на одном свивала кольца желтоголовица, в другой вцепился корнями доцветающий шиповник.

– Неплохие обломки, – вполголоса одобрил герцог, – если успеем скинуть, выйдет заграждение, хоть и дохлое.

– Лошади не пройдут, – согласился старик де Гуальдо, его потомки привычно промолчали, а хитано ограничился кивком. Хайме тоже промолчал, ему с лихвой хватило обещания Карлоса отправить великого стратега и ещё более великого стрелка в Тутор с нарочным. Молодой человек не обиделся, было не до того, да и стрелял он хуже родича, а тот остался, поручив дело Маноло. Альфорка с Доблехо и пятью загонщиками ускакали, Хайме проводил их взглядом и замолчал до лучших времён. Война начиналась не так весело, как хотелось. От неожиданности и несопоставимости сил было зябко, да и Пикаро было жаль до слёз. Конечно, в трещину может угодить любой, но на чужой лошади это проще. Не забыть бы сказать де Гуальдо, что он конями не торгует и денег за Пикаро не возьмёт.

– Хайме, проснись, – теперь Карлос разглядывал кусты, – кого-нибудь видишь?

– Нет, – молодой человек честно уставился на пыльную зелень, – а что там?

– Люди, – разжал губы хитано, – у шиповника и выше, но бесноватые не заметят.

– Я тоже так думаю, – Лихана неспешно ослабил шейный платок, – жаль, мы не встретили лесорубов, но раз так, займёмся камнями. Катить их по такому крутому склону не так уж и сложно.

– Я приказал нарубить кольев, – сообщил Карлос, расстёгивая камзол, – не думал, что стану каменщиком… Хайме, а ты?

– Я тоже, – с готовностью откликнулся юноша, избавляясь от куртки и, по примеру родича, закатывая рукава. Камни не дадут белолобым с ходу проскочить засаду. Им придётся или обходить заграждение по лесистому склону, или вести коней в поводу, или разгребать завал. В любом случае аркебузы и арбалеты скажут своё слово, ну а лоассцы? Вряд ли их испугает дюжина стрелков, они спешатся, атакуют засаду, и тогда дело найдётся всем, кто может держать оружие. Конечно, врагов больше, но какое-то время продержаться можно. Карлос оставил лошадей в лесу, в крайнем случае они отойдут по склону и поскачут навстречу Бертильо.

– Хайме, не вздумай снимать перчатки, без рук останешься. – Де Ригаско уверенно, словно только этим и занимался, всадил то, что недавно было молоденьким деревцем, под шершавую глыбу. – Сеньор Лихана, с дороги! Эта радость не для вашей спины!

Муэнец кивнул, лицо его стало грустным. Карлос навалился на рычаг, Хайме последовал его примеру. Камень закачался, сперва неохотно, потом всё сильнее и, наконец, вывалился из гнезда и покатился по склону, подняв пыльное облако. Загрохотало, герцог по-крестьянски утёр лоб, из-под ног шарахнулась лишившаяся крова ящерица. Сбоку друг за дружкой пронеслись четыре здоровенные глыбы – там орудовали де Гуальдо, словно родившиеся землекопами. Не отставали и хитано с загонщиками. Валуны один за другим покидали насиженные места, рвались плети плюща, скрипела на зубах пыль, вспухали на тропе серо-бурые волдыри, но Хайме было не до них. Юноша орудовал колом, изредка встряхивая головой, чтобы отбросить лезшие на глаза волосы. Вокруг и внизу скрежетало, хрустел и осыпался щебень, а солнце превратило голый склон в адскую печь.

– Какой обвал мы бы устроили в приличных горах! – Карлос вогнал кол в щель между двух похожих, как близнецы, камней, но расшатывать их не стал. – Ты жив?

– Жив, – поспешно подтвердил Хайме, с удивлением разглядывая дыру на перчатке, сквозь которую виднелся пузырь. Пришлось сунуть руку за спину, но родич смотрел вниз.

– Мало мы платим каменотёсам, – заметил он, – надо больше… Мигелито, что такое?

– Кони, – поворочав камни, хитано стал ещё всклокоченней, чем был, – уже близко. Немного.

– Альфорка… По крайней мере, хотелось бы верить. – Карлос с сомнением глянул на загромождённую тропу. – Нам бы ещё час, ну да сколько будет. На ту сторону, живо!

Свист дозорного застал их на дороге среди обрушенных валунов, и Хайме сам не понял, как уселся на ближайший камень… Волдырь, о котором он забыл, заявил о себе в полный голос, к которому немедленно присоединилась спина. Пить хотелось зверски. Вот бы забиться в тень или, того лучше, прыгнуть в ледяную воду, опуститься на дно и там лежать, раскинув руки. Сейчас Хайме не испугали бы никакие омуты, но зелёное озеро было далеко, дальше Реваля, Доньи́до, Ви́тте…

– Воды! – хрипло потребовал знакомый голос. – Сейчас сдохну, но проводника у белолобых больше нет!

– Ты, – живо откликнулся Карлос, – или Себастьян?

– Похоже, мы оба… Дьявол и все его мухи, дайте флягу!

– Это вино, сеньор. Вино с водой…

– Лишь бы мокрое!

Хайме усилием воли разлепил глаза и увидел Альфорку, льющего в рот что-то красное. Рядом утирал лицо Доблехо и тяжело поводили боками кони.

– Белолобые не ждали, – Маноло передал флягу другу, – вот и сплоховали. Остановились, кинулись палить по кустам. Можно было ещё дюжину прикончить, а не троих, но ты велел…

– Погоня есть? – Карлос, оказывается, тоже сел, а вот де Гуальдо стоят. Прямо дубы какие-то, а не люди!

– Нет. Кажется…

– Они же не знают, кто мы, – вступился за хаммериан Себастьян, – нас могло быть и много.

– Если их начальник осторожный человек, он может отказаться от своей затеи, – встрял сеньор Лихана, – тайный рейд, перестав быть тайным, становится очень опасным.

– Осторожный хаммерианин, – хмыкнул Доблехо, – скорей отважную лягушку найдёшь, но без проводника они пойдут медленней.

– Ты уверен, что снял, кого надо? – Карлос попытался стереть с лица пыль, но лишь размазал, превратившись в бритого хитано.

– Один он там был, бесколпачный. – Альфорка все же гордился успехом. – В голове колонны шёл, сволочь! Если это не проводник, я – Томас Хаммер собственной персоной!

– Если Хаммер болтал столько, сколько ты, я его пастве не завидую. – Де Ригаско тяжело поднялся на ноги. – С проводником ли, без ли, они пойдут дальше. И пока они идут, нужно свалить все подходящие камни… Маноло, к тебе это не относится, твоё дело стрелять.

– Не только, – замотал головой Альфорка, – а по бесноватым я, подыхать буду, не промажу.

4

Отряд вернулся быстрей, чем можно было надеяться, и привёз проводника, невысокого живчика, в отличие от испустившего дух родича болтливого, как маркитантка. Мату, презрительно поджимая губы, доложил, что этот Густаво пришёл на место давно, но, услышав выстрелы, затаился. Вылез онсиец лишь на условный свист, после чего принялся причитать, ахать и шмыгать носом, чем и занимался всю дорогу.

– Не следовало мне слушать Хиронимо, добрые сеньоры, – ныл Густаво, – ох, не следовало. Недаром мне коза в болиголове снилась… Не к добру это, а уж в праздник грешить хуже некуда! А покойника я не повезу, что хотите делайте, не повезу! И пальцем его не трону, где убили, пусть там и лежит… Нет у него никого, зачем везти?

– Замолчи, болван! – Крапу заткнул болтуна мгновением раньше, чем это сделал бы сам Лабри. – Иначе сам здесь останешься. С падальщиками.

– Нет, сеньоры! – Глаза Густаво стали круглыми, как у рыбы, – Я вас доведу, куда скажете доведу, но Хиронимо пусть здесь лежит… Хозяева взяли, так тому и быть! И день нынче худой, вернуться бы вам, пока солнце не зашло.

– Глупости. – Некоторые двуногие и впрямь сквернее скотов! – Жером оставил тебе свою долю. Хочешь её получить – повезёшь свояка до конца гряды. Не хочешь – твоё дело.

Объяснять, что будет с Густаво, если он захочет сбежать, Лабри не счёл нужным. Полковник вообще не имел обыкновения угрожать, обычно его понимали и так, особенно трусы. Онсиец понял.

– Я отведу, – закивал он, – до самой до обители… И Хиронимо возьму. Только потом на меня не пеняйте, я всё как есть сказал… Плохой день, сеньоры, очень плохой!

– Для еретиков, – уточнил Крапу, деловито проверяя пистолеты, – не для святого дела.

– Хватит болтовни, – велел Лабри не столько онсийцу, сколько разговорившемуся графу, – что в гарнизоне?

– Ничего не знают, – Густаво для вящей убедительности замотал головой, – ну совсем ничего! Я как уезжал, старших офицеров заприметил. Всех. Как раз к Толстому Пепе заходили. И хитаны туда же шли. Раньше ночи не закончат, святой Густаво свидетель… А как выйдут, так до казарм едва доберутся. Праздник же!

Праздник, в который напиваются и пляшут с грязными тварями, лишь оскорбляет Его Пречистую Матерь! В праздник следует блюсти чистоту или творить благое дело, но не метать же бисер перед папистской свиньёй, к тому же продажной.

– Начальник гарнизона тоже в таверне?

– Долговязый Гонсало? Этот у себя сидит, прости Господи, как сыч какой… Куда ему в таверну, он, говорят, только воду лакает и ещё молоко. Правду женщины говорят, не мужчина, а уж какой-то, только уши не жёлтые!

– Тогда кто в нас стрелял?

– Охотники, больше некому, – Густаво задрал голову и тут же опустил, отчего-то вздрогнув, – только не наши, не муэнские. Здешние в Альконью не полезут, а вот чужаки… Видать, гранды. Из тех, чьи жены к Пречистой на праздник напросились. Известно, жена к Господу, муж – к нечистому… Заскучали, видать, вот и решили ноги лошадям побить. Сейчас, небось, к Сургосу несутся. Говорю же, день поганый!

– Тебя не спрашивают. – Лабри внимательно посмотрел на Крапу. Граф помахивал своими перчатками, и полковник готов был поклясться, что это нарочно. Дескать, мне всё ясно, оттого и скучно, но я потерплю.

– Господин Крапу! – Лабри смотрел не на руки, а в глаза, но щёголь прекратил свою игру. – Сколько времени нужно, чтобы охотники предупредили власти? Дозорные уверены, что раньше никто к колонне не подбирался.

Крапу наклонил голову и свёл брови. Он не тянул с ответом, не пытался догадаться, а в самом деле подсчитывал. В столице граф погубит и душу, и тело, но на войне из него ещё будет толк.

– До Сургоса часа полтора, а то и два, – медленно произнёс королевский любимчик, не предполагая, что его положение в отряде стремительно меняется, – пока паписты разберутся, что к чему, пока поднимут кавалерию… Допустим, этот уж молочный и догадается, куда мы идём, ну и что? Нас ему не опередить!

– Вы правы, – Лабри впился в глаза собеседника, и тот опять не отвёл взгляд, – соберите офицеров. Всех и побыстрее.

– Да, полковник! – Пожалуй, не так уж и плохо, что на свадьбе Луи не отпустил графа от себя и к де Кьюмóну пошли другие. Всевышний мудр, всё, что ни делается, делается к лучшему. Де Кьюмон, как бы он ни владел шпагой, рано или поздно отправится в ад, зато Крапу ещё послужит Господу в этом мире, а онсийцы, собравшиеся на свой шабаш, не убегут. Просто не успеют. За стенами ли монастыря, вне ли их, кара еретиков настигнет, и смерть их послужит благому делу. Луи оторвётся от своей девки, а маршал Танти… Маршал займётся тайными врагами и шпионами. К концу войны в Лоассе папистов не останется, а значит, будет мир – долгий, надёжный, достойный.

Да, все должно получиться. Гарнизонная пехота до ночи не подойдёт, а конница, если и появится, не страшна. Паписты строят не монастыри, а целые крепости. Отряд укроется за стенами, дождётся темноты, а ночью вырвется и уйдёт в горы, но проводника нужно переодеть и держать в глубине колонны, особенно когда дойдёт до главного. Папист может не выдержать, работка-то предстоит не из весёлых. На войне проще и честнее, но благое дело, не замарав рук, не сделать. Нельзя поднять из грязи сокровище и остаться чистым, но вина лежит на папистах. Это они осквернили веру, они лгали, блудили, извращали слово Божие, торговали во храме, возносили грешных и преследовали праведных.

Если Господь попустит, Матье Лабри ещё увидит жизнь без роскоши, прелюбодеяний, бесовских игрищ. Без лживых монахов, тонущих в золоте щёголей, блудниц с голыми плечами. Король станет слугой Господа и братом подданных, а не сосудом дьявольским, как последний из Дорифо, вздумавший стрелять из аркебузы в добрых хаммериан… Гордыня не дала Филиппу и его подлой матери бежать, хотя их и предупредили. Старуха встретила маршала Танти и его людей на пороге своей часовни в королевском облачении… Жаль, герцог де Мэр оказался не столь нагл и предпочёл бегство, а де Кьюмон умудрился вырваться, прикончив семерых. Одержимый, прежде чем выпрыгнуть из окна, написал на стене «Бутор, я вернусь!». Кровью старшего Шетэ.

– Господин Лабри, – чётко доложил Крапу, – офицеры здесь!

– Спасибо.

Пять человек, которым веришь как себе и больше, связанных с тобой в единое целое чужой и своей кровью, памятью, совестью, верой… С Мату и Шетэ ты отбивался и отбился от дюжины онсийцев, а вернувшись домой, вытащил из петли трясущуюся от ужаса девчонку, будущую мать Роже. Малыш сейчас здесь. Вместо отца! Гийом Пивоне, товарищ по полку, бывший папист… Брат воевал, а сестра попалась на глаза принцу Авайскому и исчезла. Осенью Анну выловили из реки. Кюре отказался отпевать самоубийцу, Гийом отправил святошу к дьяволу и ушёл в Виорн к другу. На королевской свадьбе Пивоне отдал все долги.

«Малыш» Люсьен, гнущий подковы и рвущий колодезные цепи… У Сан-Марио они со стариной Бустоном волокли «Малыша» по кровавому песку, а он ругался и требовал, чтоб его бросили… Пятеро своих до мозга костей и Крапу, напросившийся с ними непонятно зачем, или всё-таки понятно? Можно носить шёлк и заглядываться на девок, но оставаться человеком и воином.

– Господа офицеры, – голос Лабри был ещё суше, чем всегда, – мы знаем, на что и зачем идём. К сожалению, возникли определённые трудности. Нас заметили охотники, остановить их не удалось. Это значит одно – мы должны очистить монастырь и укрыться за стенами до того, как подойдут паписты. В сравнении с Сан-Марио – игрушки!

Глава 6

1

Все подходящие камни громоздились на тропе, но бастиона не вышло, да и не могло выйти. Полсотни человек с наскоро вырубленными кольями за пару часов, может, и перегородили бы горную расселину, но не эту ложбину. Одна радость, что растаскивать вручную валуны трудней, чем спихивать их вниз… Быстрей чем за полчаса прохода не проделать, даже самого узкого, но полчаса это мало. Мало, чёрт побери! Нужны ещё полтора, а лучше – два…

– Всё-таки идут, одержимые. Не могут без крови!

Это заговорил загонщик. Костлявый, хмурый, с разными глазами. Кажется, Иньиго.

– Был сигнал? – Альфорка щурится, словно целясь. – Почему я не слышал?

– Я тоже не слышал, – высунулся из тени Доблехо, – показалось кому-то!

– Хозяева, – загонщик поднял глаза к выгоревшему небу, – много.

– Хозяева? – не понял Карлос. Небеса были пустыми – только слепящее белое солнце и дальние птицы.

– Коршуны, – пояснил дон Луис, – их так зовут в Альконье. Тех, у кого на крыльях багряные отметины.

– Тут и коршунов-то не разглядишь, – удивился Себастьян, – а уж крылья…

– Хозяева это, – отрезал загонщик, – провожают.

– Это так, сеньор, – Мигелито выхватил и подбросил нож, поймал, сунул за голенище, – простые коршуны одиноки. Мы идём вниз.

– Хорошо, – не важно, откуда у птиц кровавые пятна, лучше занять позиции раньше, чем опоздать, – только не выдайте себя раньше времени.

– Да, сеньор, – пообещал хитано. Солнечный луч скользнул по серебрёному пёрышку на бронзовой шее. Странный знак, многим он стоил жизни…

– Мигелито…

– Сеньор?

– В твоём адуаре есть девушка, её зовут Лола. Сейчас она в Сургосе?

– Лола? – Чёрные глаза удивлённо раскрылись. – Сеньор не ошибается?

– Ей лет шестнадцать. Невысокая, тоненькая, чёрные волосы… Для хитаны слишком короткие… Она бежала из Лоасса.

– Моя дочь, – один из людей Мигелито, седой и сильный, шагнул вперёд, – сеньор знал мою дочь?

– Видел вчера… нет, уже позавчера, на дороге в обитель. Я купил у неё цветок. – И ещё она приходила во сне, обещала оседлать коня, но он отказался, а утром пришли хаммериане. – Я сказал ей, что в Онсии нечего бояться. Вышло, что я солгал. Она в Сургосе или в адуаре?

– Лола мертва, – голос седого тоже был мёртвым, – уже год… Бесноватые забили её камнями, а потом остригли. На её косах повесили её мать и лоассца… Он был папистом, как сеньор. Я ковал коней в городе, вернулся и нашёл всех. Я развёл огонь… Большой огонь.

– Хайме!

– Да? – Мальчишка заболтался с Себастьяном, он не слышал разговора.

– Хайме, помнишь хитану на дороге?

– Ещё бы! Ты променял цветок на кольцо.

Красный цветок… Инес просила его бросить, а он сунул в карман. Что от него осталось? Не важно что, если это не бред, цветок найдётся.

– Эта девушка была хитаной и назвалась Лолой. Что ж, не всякий назовёт имя первому встречному.

– Хитана не возьмёт имя мёртвой. Имя это тень жизни. – Отец Лолы покачал головой и лёгким шагом танцора пошёл вниз, по склону. Стало тихо, в который раз за этот безумный день. Была Лола сном или нет, но полтысячи хаммериан существуют и с каждой минутой приближаются. Тут не ошибёшься – солдат чувствует схватку, как жаба дождь.

Дальний птичий крик, блеск ударившегося о пряжку Маноло солнца, и следом сдвоенный клёкот… Сигнал!

– Вот теперь пришли. – Альфорка кривовато улыбнулся. – Постараюсь добыть тебе офицера. Того, на сером…

– Постарайся не лезть на рожон! – прикрикнул Карлос. – Белолобых, убив вожака, не уймёшь, да и вряд ли при них один офицер. Что ж, сеньоры, расходимся по местам и действуем сперва, как решили, а потом по обстоятельствам. Хайме!

– Да, господин полковник!

– Пойдёшь с сеньором Лиханой.

– Карлос, но…

– Ты пока ещё не рубака, – герцог взял родича за локоть и понизил голос, – сеньор Лихана немолод и нездоров, я за него беспокоюсь. Мне бы хотелось, чтоб ты приглядел за стариком.

– Хорошо, Карлос. – Лицо Хайме прояснилось. – Я все сделаю.

– Я на тебя рассчитываю. – С Лиханой у тебя будет больше шансов уцелеть, но такое перед боем мальчишкам не говорят. – Удачи!

– Не забудьте про «Повелителя обжор», молодой человек. – Альфорка с хохотком ударил Хайме по плечу. – Карлос, мы тоже пошли. Открывающий бал не может опоздать.

– Удачи, черти б вас побрали! – Они ведь первый раз расстаются перед боем, но так надо. Маноло и Себастьяну место среди стрелков, а он после раны может бить только в упор.

– Я счастлив нашим знакомством, – Лихана старомодно поклонился, – судьбе было угодно свести нас ради боя. Поверьте, драться рядом с де Ригаско для меня огромная честь.

– Я предпочёл бы кабанью охоту, ну да какая есть. Хайме! – Горящие глаза, на щеке пятно, волосы дыбом… Пусть твой первый бой не станет последним! – Не забудь – с тебя ужин на нас всех!

– Не забуду!

Шаги, шорох веток, скрип гравия под ногами. Ушли… А шиповник цветёт и пчёлы гудят, им всё равно, и правильно. Жизнь не только грызня двуногих, но и бегущие облака, плющ, оплетающий камни, цветы, пчёлы, птицы… Жизнь – это чудо, которое нужно защищать. Жаль, в Туторе он сменил дорожную одежду на охотничью, а как хочется сунуть руку в карман и убедиться, что цветок, а значит, и странная девушка не были сном. И ещё жаль, что он не догадался написать Инес, но кто же знал, что все обернётся боем. Таким боем…

По щеке рябого загонщика скользнула тень – хозяин Альконьи проплыл над самой головой и скрылся за пронизанной светом кроной, а из-за поворота показались всадники. Человек восемь. Бодрая рысь, знаменитые колпаки, беспокойно вертящиеся головы, а позади – искрящаяся лента дороги. Пока пустая. На сколько корпусов отстаёт голова колонны? Десять, двадцать, сорок, полсотни? Сейчас передовые увидят баррикаду, поймут, что камни свалились не сами по себе. Заметили! Крайний слева в первом ряду вскинул руку, предупреждая своих, разъезд начал заворачивать коней. Не успели – залп из нижних кустов грянул раньше. Вскинулась раненая лошадь, шарахнулась вбок другая, повалились под копыта люди. Пять всадников, две лошади… Неплохое начало!

2

Лабри видел, как смешался и повернул назад, выходя из-под обстрела, передовой дозор, вернее то, что от него осталось. Паписты били наверняка, как у Сальса, но, слава Господу, засада невелика, иначе б разъезд полёг полностью, и не только разъезд.

Полковник в сердцах дал шпоры коню, оставив позади что-то кричащего графа, и понёсся вперёд. Хорошо, что колонну вёл Мату. Старина никогда не подводил, не подвёл и на этот раз – аркебузиры первого эскадрона уже спешивались, чтобы развернуться в шеренгу… Лабри поравнялся с другом в тот миг, когда по предательским зарослям ударил мощный залп. Белое пороховое облако заволокло стрелков, посыпались ссеченные пулями ветки. Рявкнул ещё с десяток аркебуз, эхо откликнулось низким ворчанием и нехотя стихло, но пропылённые кусты молчали – ни крика, ни ругани, ни ответных выстрелов. Онсийцы либо отошли вверх по склону, либо затаились, благо было где. Переплетённый отцветшим вьюном и конским плющом торчевник мог укрыть хоть роту, счастье ещё, что противоположный склон был крутым и голым. Камни, разумеется, сбросили оттуда и совсем недавно, только кто? Давешние охотники или все же солдаты?

– Неприятная неожиданность, – догнавший Крапу вежливо улыбнулся. Он ещё никогда не был столь близок к пощёчине.

– Неожиданность?! – оскалился Мату. Старик был готов разорвать королевского любимчика раньше папистов, – в таких местах неожиданностей не бывает. Нас ждали, гори они синим пламенем!

– Проводник? – оживился Крапу. – Что ж, я вижу на склоне премилое дерево, оно ему пойдёт!

– А я вижу дерево здесь, – рявкнул Мату, – говорящее! Мы не можем торчать у этой кучи, гори она…

Но куча гореть не собиралась, и обойти её не представлялось возможным. Будь в запасе хотя бы полдня, следовало поискать другой путь, но удравшие охотники лишили Лабри свободы манёвра. Выбор был предельно прост – отступить, сорвав планы маршала, или исполнить свой долг. Любой ценой. Густаво клялся, что эта гряда последняя. На равнине лошади пойдут кентером, на равнине не будет ни булыжников под ногами, ни засад…

– Господин полковник, – малыш Роже держал под уздцы гнедого, на шее которого повис мёртвый сержант. В боку бедняги торчал знакомый болт, – посмотрите. Это охотники!

– Спасибо, Роже!

Итак, в торчевнике все те же посланные Сатаной еретики, то ли одержимые ненавистью к святому делу, то ли обуянные гордыней и излишней храбростью. В любом случае их не больше полутора дюжин. Даже меньше, ведь кто-то наверняка поскакал за подмогой.

– Дорога перекрыта баррикадой из камней. – Роже не уймётся, пока не доложит до конца, даже если все ясно без доклада. Его отец был таким же. – Не слишком высокой, но перескочить не получится. Лошади ноги переломают, надо разбирать. Камни крупные, но растащить можно. За самой баррикадой никого не видно. Господин полковник, если охотники отступили к лесу, они работам не помешают, слишком далеко.

– А если они в кустах? – одёрнул юнца Лабри, но Крапу решил, что вопрос обращён к нему.

– Что ж, – изрёк он, – значит, мы с ними покончим и двинемся дальше. Десяток папистов нас не остановит.

– Пока нас остановили камни, – уточнил Лабри, разглядывая графа в упор. – Возьмите полсотни человек и уберите их. Если вам станут мешать, отойдите на безопасное расстояние и предоставьте действовать Мату. Конечно, если вы опасаетесь за свои перчатки…

– Вижу, эта часть моего гардероба поразила вас в самое сердце, – Крапу со смешком сорвал злополучные перчатки и швырнул под ноги лошадям, – во имя Господа и короля, я готов.

– Петух! – пробурчал Мату вслед удаляющемуся всаднику. – Навязался на нашу голову.

– Не суди собрата своего! – одёрнул друга Лабри. – Крапу не так плох, как мог бы быть. Зло не в нём, а в папистской девке.

– Не будь Бутор и его друзья одержимы бесом похоти, Диана бы ими не вертела, – Мату зло дёрнул повод, и серый Гру наступил на брошенные перчатки, – им всем надлежит очиститься… Будь оно все проклято! Они тут!

Сумасшедшие охотники все ещё были здесь. Они не собирались подпускать солдат к завалу ближе, чем на выстрел. Упал, взмахнув руками, старина Бубу, схватился за живот Рыжий Пьер… Кому ещё не повезло, было не разобрать. Что-то прокричал, размахивая руками Крапу, его люди шарахнулись назад. Аркебузиры прикрытия и бесноватые паписты ударили почти одновременно, взмыл к небу и оборвался чей-то крик. Больше Лабри на дорогу не смотрел, вперив нехороший взгляд в предательский склон.

Рано или поздно еретиков ждёт негасимый огонь, но сейчас не до них. Ловить в зарослях сумасшедших можно до ночи, а время не терпит. Остаётся загнать папистов наверх, откуда они не помешают разобрать баррикаду. Главное время, время, а не месть!

– Мату! Твоё дело – засада. Не ловить! Отбросить к лесу и не выпускать, пока Крапу возится с камнями. Скажи Бустону, чтоб прикрыл… Роже, Пивоне ко мне!

– Да, полковник!

– Господин полковник, господин Крапу снова ранен!

– Куда на этот раз?

– В плечо!..

– К Дени болвана! Клеро, заменишь, и чтоб проезд был чист!

3

Спешиваются. Идут по склону вверх. Полсотни, не больше! Для дюжины охотников хватит с избытком, но кто вам сказал, что нас дюжина? А впереди тот, с переправы, хозяин серой лошади… Не потерять бы его в дыму. Ничего, Маноло не потеряет и не промахнётся! Погодите, «бичи Господни», дойдёт до драки, и станет вам весело. Ещё веселей, чем сейчас. Полчаса мы уже отбили и пока целы, а вот вы – нет! Десяток покойников, раненые, подбитые лошади и околевшая тайна… Но главное – время! Время, которое нужно Хенилье.

Поднимаются, размазываются по склону… Ещё бы, не переть же колонной по четыре в ряд. Подставили фланг? Молодцы! Вы подставили, те, кто пойдёт по вашим следам, тем паче подставят, и как же они удивятся. Одно плохо, когда завяжется рукопашная, на баррикаду бросится целая орава. Таскать валуны нужно втроём – вчетвером…

Хватит ли Хенилье часа? То есть не Хенилье, а как же его… Он ещё был под Сан-Марио… Те, кто видел белолобых убийц в деле, мешкать не станут, но мы предполагаем, а черти располагают. Можно спутать дорогу, нарваться на забившую мост отару или на праздничную толпу, а по дорогам ходят люди. Люди, которые попадутся бесноватым. Тот же адуар или запоздавшие паломники. Всех не предупредишь и не остановишь. Нет, час – это мало! Нужно добыть ещё час, а белолобые бьют и бьют… Бедный торчевник, так ему ещё не доставалось. Хаммериане стреляют, Альфорка молчит, он и не такое видел! Ну свистят над головой пули, не в первый раз… Когда налётчики подойдут вплотную, аркебузы заткнутся, чтобы не попасть в своих. Вот тогда стрелки и встанут. Последний выстрел придётся в упор.

Крылатая тень на миг заслонила свет, неспешно поплыла дальше. Сколько же здесь коршунов! Неужели у них крылья и впрямь в крови? В небе птицы и солнце, внизу – солдаты и смерть, а здесь – ожидание. Последние его минуты… Пляшут по напряжённым лицам прорвавшиеся сквозь листья лучи, алеет доцветающий шиповник, пахнет пылью и порохом. Знакомый запах, привычное дело, а хаммерианам остаётся тридцать шагов… двадцать… десять… Альфорка ждёт, по своему обыкновению закусив губу, а рядом – Доблехо и горцы.

Карлос не видел друзей, он просто знал, что с ними. Он тоже ждал, вглядываясь в приближающийся строй, высчитывал расстояние, готовился к тому, без чего не обойтись, не загадывая о завтрашнем и не жалея о вчерашнем.

Солдат в нелепом колпаке заступил за невидимую черту, и заросли плюнули огнём. Пыльные ветки расцвели дымами, шедшие впереди белоколпачники налетели на невидимую стену, замахали руками и сбитыми кеглями повалились в разные стороны. Уцелевшие рванулись вперёд, словно поднятые с лёжки кабаны.

Треск, топот, рвутся плети плюща, распрямившиеся ветки хлещут чужаков, сапоги мнут срезанные листья, спотыкаются о камни, наступают на мертвецов. Просвистела стрела… Горцы с арбалетами умудряются стрелять и на бегу. Падает один бесноватый, хватается за плечо второй! Ну и отлично, чужие потери лишними не бывают, а вот и Маноло! Цел… Бежит последним! Ему всегда везло… Ни единой раны за семь лет. На ходу взмахнул рукой, – дескать, приступай, – и исчез в кустах. Закачались колючие ветви, заплясала у самого лица живая малиновая искра. Жаль, если её погасит пуля!

Ждать дальше не было сил. Карлос поднялся, и вместе с ним поднялись слуги и шестеро загонщиков. А вот и цель! Широкоплечий малый ломится сквозь колючки. Вроде бы молодой. Кирасы нет, грубая куртка с распахнутым воротом, белый колпак, под колпаком – лицо… Маска мрачного азарта и уверенности. Маска смерти. Нужно было написать Инес, но кто же знал… Ещё миг, и пуля бьёт налётчика в грудь.

4

Первый ряд выбит залпом в упор, но тут уж ничего не поделаешь. Те, кто шёл впереди, могли надеяться разве что на чудо, но Мату поклялся идти в середине… Только б старина сдержал слово, остаться без Мату – остаться без шпаги. Хуже, без руки!

Матье Лабри поймал взгляд Роже и неторопливо вытер платком трубу.

– Ты вернёшься в Виорн настоящим солдатом.

– Да, господин полковник… Господин полковник, им нужна помощь?

– Не думаю.

Выстрелов больше не слышно. Дым медленно затягивает небо, пыль оседает ещё медленней, тёмными тенями встают кусты, зло трясут ветками. Заросли скрыли живых, только мёртвые остались лежать на иссохшем склоне… Четырнадцать солдат строем вошли в Господний рай, тридцать шесть продолжают бой. Хватит, чтоб загнать папистов в лес, будь они прокляты! Вывести из строя две дюжины человек, спутать все карты и безнаказанно уйти! Воистину, дьявол заботится о своих подручных!

Ветки больше не колыхались, и Лабри опустил трубу. Рядом шумно дышал Роже и переминался с ноги на ногу Бустон. Как просто драться, как трудно ждать. Матье положил руку на плечо старого товарища.

– Мату в порядке. Не в первый раз…

– Не в первый, – повторил Бустон. – Ты их отпускаешь? Этих…

– Господь их накажет! – Лабри вновь был полковником. – Рано или поздно, а мы должны сделать, что поручено! Роже, глянь, что у Клерó. Как только разгребут, двинемся. И двинемся очень быстро.

Роже умчался к завалу, Бустон уставился в кусты. Исполнять приказы и злиться проще, чем командовать боем, но замысел Танти дороже их отряда. Да что там, он дороже и армии, и короля! Поддаться гневу и покарать дюжину еретиков и при этом загубить великое дело, что может быть хуже? Есть вещи, которыми не поделишься даже с лучшими из друзей. Для них рейд на гнездо папистов – всего лишь ответ на вызов Рэмы.

…Из кустов вывалился одинокий солдат, спотыкаясь побежал вниз. Упал, поднялся, шатаясь, сделал пару шагов, остановился.

– Смотри, – выдохнул Бустон, сжимая кулаки, – Дави-Окорок!

Навстречу раненому побежали два аркебузира охранения, подхватили, поволокли вниз. В том, что солдат вышел из боя, нет ничего странного. Каждый бы так поступил. Каждый, но сегодняшним днём распоряжается Нечистый.

– Господин полковник, – прохрипел Дави, – их больше… Столько, сколько нас… Драка по всему склону… Местные и другие… Не солдаты, но дерутся, как дьяволы!

Ещё одна промашка, не смертельная, но досадная. У стрелков оказалось прикрытие. Чего удивляться? Знатные еретики штаны без дюжины слуг не снимут! Конечно, солдат им не одолеть, но зачем сражаться на равных, если можно задавить числом?

– Бустон, бери ещё полсотни и помоги Мату. Только не зарывайся! Мы выполняем приказ!!!

Промолчал, и на том спасибо. Когда-нибудь за бутылкой вина Мату с Бустоном узнают всё, и пусть ворчат, сколько душе угодно, старики всегда ворчат, но сейчас не до споров. Сейчас он, Матье Лабри, – руки маршала, и в них будущее Лоасса и будущее святого дела. Вот так, на пыльной дороге, и понимаешь, что ты избран и призван. Ты, а не твои друзья и не граф с его перчатками, будь он хоть сто раз приятелем Луи Бутора. Его величества Луи, который будет делать, что ему сказано!

Лабри поднял трубу. Вторая полусотня быстро взбиралась на холм. Люди заранее разбились на мелкие группы и растянулись, сейчас они навалятся на оставшихся противников, и всё будет кончено. Двое-трое умелых бойцов на гуляку или слугу – это даже боем не назвать.

5

Белолобый выскочил вслепую из-за кустов. Один. Осталось чуть вытянуть левую руку и виорнец сам насадил себя левым боком на кинжал. Повезло, но раз на раз не приходится… Получив по лапам, лоассцы старались атаковать вдвоём, а то и втроём, но минуты уходили кровью в песок… Их не вернуть, сколько б вас ни лезло наверх! Слышите, твари! Не вернуть!

Под ногами треснула сухая ветка, попятился, уклоняясь от шпаги, ещё один бесноватый, заорал и исчез за спиной хромого горца. Карлос прыгнул в сторону, изогнулся, чужой клинок, не встретив отпора, беспомощно свистнул, понёсся вниз, увлекая хозяйскую руку. Дальше Карлос не смотрел. Он крутился, отбивал и наносил удары, иногда попадал, но считать чужие раны было некогда. Сколько идёт бой? Кто рядом? Что внизу? Что наверху? Лица, спины, листья, клинки, ветки мелькают, словно холм стал очумевшей каруселью. Крутится небо, бьёт по глазам солнце, хлещут колючие плети… Одна оказалась стальной, но порез на рёбрах ещё не беда!

Навстречу летит кто-то огромный, разогнался, занёс руку… Шагнуть навстречу, выставив шпагу, в последний момент вскинуть руки, словно в танце. Здоровяк рубит воздух, открывается… Удар, брызги крови на лице… Хорошо, что не в глаза! Просвет в бою, просвет в кустах, низкое гуденье – Лопе взялся за свой посох… Белолобый пробует подобраться со спины. Внезапный тычок назад как раз под горло, виорнец корчится на траве, двое его товарищей растерянно пятятся, уши режет пронзительный свист. Седой хитано… Отец Лолы! Хаммерианин разворачивается к новому врагу, его приятель остаётся один на один с Лопе. Делать здесь больше нечего.

Выстрел из пистолета. Кто-то сберёг заряд или это хаммериане? Точно! Прут сквозь кусты. Подкрепление! Они послали подкрепление, значит, дорога ещё не очищена.

Три лица сливаются в одно, пляска продолжается, кажется, опять задели, или это ветка? Вновь отец Лолы… Отвлекает одного из троих. Ложный выпад, прыжок, а ты не промах!.. Был! Звон клинков, белые от злости глаза, боль в бедре, открывшаяся грудь. Отправляйся в пекло!

– Сюда! Братья!.. Главный! Здесь главный!

Невысокий и юркий орёт во всю мочь, не забывая защищаться. Заросли трещат – белолобые ломятся со всех сторон. Седой хитано с окровавленной навахой снова рядом. Судьба, или он так решил? Пятеро, шестеро, семеро… С шипением вспарывает воздух дубина Лопе, течёт по ноге кровь, сколько это длится? Двое шагают навстречу одновременно, из кустов вылетает Маноло. Выстрел… Белое полотно становится красным. Альфорка не промахнётся!

– Кто тебя звал?! – спина к спине, такое уже бывало… Четырежды.

– Белолобые… Я им за это… искренне… благодарен… Особенно этому…

Выпад, вопящий хаммерианин заваливается на спину, так и не закрыв рот. Рядом с отцом Лолы ещё двое хитано, и откуда взялись? Четверо лоассцев, ощетинясь шпагами, отходят в заросли. Можно утереть пот со лба, глубоко вздохнуть, оглядеться. И увидеть, как снизу лезут свежие солдаты. А камни на дороге все ещё лежат, много камней…

– Иди, куда шёл! Слышишь? Убирайся!

– Слышу, – Маноло торопливо заряжает пистолет, – ты ранен…

– Без тебя знаю! Завал, Маноло… Твоё дело – завал!

Глава 7

1

Первый удар пришёлся мимо. С десяти шагов грохнул залп; белолобые, преследуя стрелков, проскочили засаду, едва не отдавив ноги Хайме, и встретили Карлоса и хитано. Друзья сражались, а они всё ждали в кустах на краю прогалины – пожилой муэнский сеньор, оставшиеся загонщики и четвёрка людей де Гуальдо, вооружённых охотничьими рогатинами и похожими на короткие древние мечи кинжалами.

Схватка разгоралась, но Лихана с места не двигался. Только поглубже нахлобучил охотничью шляпу, беззвучно пошевелил тонкими губами и застыл, словно старая цапля на болоте. Вытащивший было клинок Хайме вздохнул и тихонько вложил его в ножны. Их время ещё не пришло, это юноша понимал. Он стоял и смотрел сквозь резные ветки, как дерутся другие, а бой то катался по прогалине очумелым дикобразом, то втягивался в дальние заросли. И тогда оставались лишь хруст и вскрики, затем кто-то врывался на поляну и следом за ним вываливались противники.

Хайме по-совиному вертел головой, пытаясь отыскать Карлоса. Солдаты орудовали шпагами и тесаками, между ними метались хитано со своими навахами, не уступавшими длиной иным шпагам. Мелькнул Лопе, сбил посохом двоих и исчез. Родича не было. Ну и что?! Всех не разглядеть, а Карлос жив! Конечно, жив, просто его закрывают кусты, а издали все так похожи… Хорошо, хаммериане носят колпаки, иначе не разберёшь, кого бить.

– Фарабундо! – окликнул Лихана старшего из людей де Гуальдо, светловолосого и светлоглазого, словно житель Миттельрáйха. Местного наречия Хайме не понимал, но Фарабундо быстро глянул на юношу и кивнул. О чем это они? О нём?! Горец что-то буркнул своим, те задрали головы, Хайме последовал их примеру, но увидел лишь коршунов.

– Вы что-то хотели спросить? – Муэнец был спокоен, словно собирался к поздней обедне.

– Я… Я хотел бы пригласить вас на обед… В честь моего вступления в полк. Будут все…

– Почту за честь, сеньор де Реваль.

Из кустов со свистом выскочила чёрная змея, полоснула по белым головам. Пара наседавших на раненого налётчиков мигом позабыла обо всем на свете. Раненый, лишившись противников, повалился в траву. Вожак хитано перескочил через упавшего и обрушился на белолобого. Удар! Клинок вываливается из рассечённой руки! Удар! Окровавленные ладони пытаются прикрыть глаза. И последний удар – уже навахой.

Бесноватый, корчась, оседает у ног хитано. Мигелито на мгновенье замирает и вдруг, не выпуская ни кнута, ни навахи, кидается на землю. Перекатывается, вскакивает и пропадает из виду.

Тяжело топая, на прогалину врываются трое запоздавших лоассцев. Не запоздавших! Это подкрепление! То самое подкрепление, которое они ждут – Карлос рассчитал верно! Хаммериане заполоняют пространство – суконные спины, грязно-белые головы…

– Любуетесь? – Альфорка. В одной рубахе, лицо в пятнах копоти, но вроде цел.

– Карлос жив?

– А что ему сделается? Сеньор Лихана, мы на вас надеемся!

– Маноло!..

Но Альфорка уже исчез. Затопившие прогалину хаммериане штурмуют дальние заросли. Кусты за спиной их не волнуют, Карлос на это и рассчитывал!

– Спустимся немного, – велит Лихана, и они бегут вниз. Заросли становятся ниже, приходится пригибаться, перебегая от куста к кусту. Бой скользит навстречу, вверх и вбок, сквозь отдаляющиеся треск и звон проступают отрывистые команды и какое-то уханье – хаммериане расчищают дорогу. Белоголовые фигурки в клубах пыли суетятся среди валунов, по сторонам они не смотрят, зачем?

2

Клеро расчистил тропу больше чем наполовину, правда, не без потерь. Неподвижное тело темнело на освобождённом участке, а двое раненых ожидали Дени-Мясника. Какой-то арбалетчик сторожил баррикаду до последнего. Аркебузиры несколько раз выстрелили по зарослям, и папист замолчал. То ли поднялся к своим, то ли поймал, наконец, пулю.

Матье Лабри отвернулся от суетящихся носильщиков и попытался рассмотреть, что творится на склоне. Увы, для этого холм был слишком заросшим, к тому же папистов оттеснили к вершине. Ясно было одно: бой и не думал кончаться. Мату с Бустоном будут разочарованы, они не привыкли выпускать добычу, но охотников придётся оставить. Ничего, мельницы Господа рано или поздно размелют и это. Еретиков, пусть они трижды сдохнут в собственной постели, ждёт ад!

– Странные здесь охотники, господин полковник, – Крапу неумело прижимал к груди перевязанную руку, – и птицы странные. Вы не находите?

– Птицы? – переспросил Лабри. – Не нахожу. Как ваши раны?

– Они унизительны. Мне придётся вернуться и отдать долги. Самым трудным будет отыскать наших «друзей».

– Арбалетчика, всадившего в вас болт, вы вряд ли найдёте, – заметил Лабри, прикидывая, не пора ли отзывать хотя бы Бустона. – Но хозяина вы отыщете без труда. Судя по всему, нас преследует вельможа из Доньидо. Он вряд ли станет молчать.

– Вы меня утешили. – Щёголь вновь потеснил солдата, но злиться на графа, как прежде, Лабри уже не мог. Он просто пожал плечами и повернулся к завалу. Словно для того, чтоб увидеть валящихся на землю людей и поднявшиеся над кустами дымки.

– Воскресенье Господне! – Крапу, позабыв о ране, погнал лошадь вперёд. – Не может быть!

– Стоять! – рявкнул Лабри, посылая гнедого наперерез лезущему под пули болвану. – Жить надоело?!

– Господин Лабри!

– Вы не при дворе! – рявкнул полковник. Он отдал бы полжизни за право первым броситься на проклятых стрелков, но у него был отряд. И у него был приказ.

– Отозвать Клеро! – голос Лабри был холоден и бесцветен. – Аркебузиров на дорогу. Три залпа! Вымести эти кусты и сразу же прочесать. Крапу, вы хотели посчитаться со стрелками? Прошу. В вашем распоряжении тридцать человек. Гийом, бери ещё полсотни. Поднимешься до того шиповника и ударишь еретиков с тыла. Видит Господь, они сами выбрали смерть, как до этого выбрали ересь.

3

Они подменили стрелков Альфорки под самым носом лоассцев, а те ничего не поняли! Стрелки отошли, чтоб вернуться, когда бой откатится вверх, Маноло, на бегу подмигнув Хайме, скрылся в кустах, и тут же перед юношей возник белолобый с тесаком. Первый настоящий враг в его жизни!

Солдат в нелепом колпаке шагнул вперёд, занося руку, сверкнула чужая сталь. Хайме поднял шпагу, а дальше, дальше всё получилось, как на тренировке – ложный удар, ненужная защита… Сильной частью своего клинка Хайме отбросил чужой в сторону. Правый бок противника был открыт, а теперь – кинжал! Как легко вошло, будто бы и не в тело. Повезло, что лоассец был лишь с тесаком… Вообще повезло!

– Слева, – крикнул беловолосый горец, – бесноватые!

Высокий человек с белой головой словно нехотя махнул клинком и пропал, его сменил солдат с изуродованным лицом. Почти старик… Первый же выпад ветерана едва не стал для Хайме последним, но юноша как-то увернулся. Они замерли друг против друга среди хрипящей свалки. Злые тёмные глаза завораживали, подхлёстнутое нахлынувшим страхом сердце бешено колотилось. Хаммерианин был страшен и опытен, скольких он уже отправил на тот свет? Скольких ещё отправит? Рука Хайме судорожно сжала эфес. Ветеран усмехнулся, показав неровные зубы. Юноша тряхнул волосами, отгоняя навалившуюся слабость и, очертя голову, ринулся вперёд. Хаммерианин рассмеялся и слегка шевельнул рукой. Раздался отвратительный хруст – горская рогатина вошла белолобому меж рёбер… Хайме пролетел мимо упавшего врага, запнувшись обо что-то податливое и неживое, выскочил из зарослей и замер, сжимая клинки, не зная, что дальше.

Впереди, очень близко, лежала дорога. Пустая. Таскавшие камни белолобые отошли под прикрытие аркебузиров, а те торчали недобелеными столбами. Прицельно бить они не могли – мешали солнце в глаза и густая листва. Хайме завертел головой, соображая, куда бежать. Совсем рядом рухнул хаммерианин, покатился вниз по рыжему склону. Выскочивший следом за юношей Фарабундо поудобней перехватил ставшую красной рогатину, что-то крикнул. Хайме не понял, но бросился к горцу. Сверкнуло, отразясь от клинка, солнце – наперерез мчался здоровенный лоассец. Юноша развернулся навстречу, но солдат пробежал мимо. Хайме обернулся – ниже по склону белолобые прижали кого-то к камням. Кажется, Лихану и одного из загонщиков. За спинами нападавших было не разобрать, но бегущего на подмогу лоассца Хайме остановил. Белолобый передёрнул плечами и замахнулся. Левша! Целит в голову! Юноша отпрыгнул, лоассец, уворачиваясь от кинжала, тоже. И налетел на Фарабундо.

Облизнув губы, Хайме глянул вниз. Лихана остался один, но его спину прикрывал камень. Муэнец сделал выпад, Хайме скрипнул зубами и обернулся на топот. Удар, чужая кровь на лице, полный ненависти взгляд и смерть. Тоже чужая.

Юноша перешагнул длинное тело, он опять был один. Слева трое горцев вовсю орудовали рогатинами, справа упал загонщик, а Фарабундо сцепился сразу с двумя. Помочь? Хайме оглянулся на Лихану, в пыли и мелькании спин и рук ничего не было видно, но будь муэнец мёртв, белолобые бы занялись живыми. Хайме тряхнул головой и бросился на помощь. Сзади кричат? Не важно! А вот и противник. Скрещённые клинки, удар, парирование… Он ответит, он знает, как отвечать! Тяжёлая дубина ломает лоассцу руку и тут же второй конец врезается в суконный лоб.

– Не дури! – рявкает загонщик. – Держимся вместе!.. А теперь – к сеньору!

4

Паписты не стали отступать, приняв бой в тех самых зарослях, откуда стреляли. Сошли с ума? Может, и так. Господь, решив наказать, лишает разума… Что ж, тем лучше, Гийом и Крапу пожмут друг другу руки на могиле еретиков. Может, даже, помирятся, но Гийому лучше бы поторопиться. Паписты огрызаются, как звери, да они звери и есть. Упрямые, злобные, дикие… И это даже хорошо. Резать монахов и паломников – дело не солдат, а палачей, но муэнские охотники развязали слугам Господа руки. Онсийцы пролили кровь, да падёт она на их головы!

Лабри опустил трубу, чтобы протереть уставшие глаза, а когда вновь поднял, понял, почему паписты не отступили. Сверху, от рощи, наперерез солдатам Гийома спешил новый отряд. Склон был довольно крут и усыпан валунами, но странные фигуры прыгали по камням, словно горные бараны. Что-то яростно сверкнуло раз, другой, третий… Лабри, не веря уставшим глазам, сунул трубу Роже.

– Посмотри, что там?

– Сейчас, господин полковник, – Шетэ-младший сжал окуляр, словно шпагу, – мой полковник, они… Они в доспехах!

Значит, не показалось. Это солнце отражается от металла, что нацепили на себя прыгуны. И как же легко и быстро они двигаются!

– Надо же, доспехи, – буркнул Лабри, злясь на папистов и почему-то на себя. Крапу, будь он рядом, сказал бы что-то вроде «и чего только в этой глуши не встретишь?», но граф со своими ранами в бою, а Матье Лабри торчит на обочине.

– Господин полковник, – простонал Роже, – господин полковник, что же это? – Надо было прикрикнуть на забывшегося лейтенанта и отобрать трубу, но Лабри не крикнул и не отобрал. Своими дальнозоркими глазами он видел, как фигуры в доспехах врезаются в бок наступающим, как начинается резня. Солнце дробилось не только на шлемах и кирасах, но и на клинках. На длинных широких клинках, которых не видели на полях сражений уже лет сто.

Сейчас с этими мечами вышло семеро. Против полусотни, но каждый удар забирает по жизни. Адская семёрка стальным клином шла вперёд, выкашивая солдат, как пшеницу, а вокруг клубилась пыль и хмурой стеной вставали заросли. На склоне шёл бой, и только Господь ведал, что там творится и сколько еретиков скрывает кровавый холм.

Глава 8

1

Отец Лолы упал – шпага лоассца пронзила седого хитано насквозь, Пепе и Берто исчезли, но Лопе все ещё прикрывает спину… Бой не кончен, господа хаммериане! Вас никто не звал, и вы не пройдёте. И не уйдёте! Бертильо вас не выпустит. В память Сан-Марио, в память всех нас!

Выстрел пистолета свалил хромого загонщика, давно не видно Мигелито, но и бесноватым невесело. Нового подкрепления у них нет, значит, де Гуальдо дерутся. Достойные люди, жаль, он так и не заехал в замок. Два вечера слишком мало, разве что после… После боя или после смерти? Ушедшие спина к спине узнáют друг друга хоть в раю, хоть в преисподней, не могут не узнать!

Ещё трое? Четверо? Берёте в кольцо? Ну-ну…

– Лопе!.. Обернись! Лопе!!!

Упал. Лицом вниз. Мёртв? Ранен? Не подойти, не узнать, только увести от тела этих, не дать добить… Если есть кого добивать!

– Вы… Дьявольское отродье, сюда! Хотели де Ригаско? Это я!

К дереву! Оно не упадёт и не отступит. Только б не зацепиться за корень! Ринулись следом, а Лопе лежит, не шевелится. Ты почти неистовый Александр… Почти, потому что один с сотней справится только в песне… А как насчёт четверых? Хруст, топот, странный звонкий крик… Птица? Вопль лоассца, белые от бешенства глаза, метнувшаяся наискось тень, сдвоенный выпад.

– Убирайся к дьяволу!.. И ты тоже, каналья!

– Сеньор!.. Держитесь… Мы тут!

Горцы с дубинами… Пробивают проход. Трое на трое, ты больше не Александр и опять жив! Кинжал застрял в груди белолобого, не вытащить… Уцелевший лоассец отскакивает, уворачивается от дубин, мчится к своим.

– Сеньор, у вас кровь.

– Чужая… Надеюсь!

На другом конце поляны, в кустах орудуют двое местных. Белолобые опасаются лезть на рогатины… Слуги Господа, черти б их взяли! Так вниз или вверх? Лошади ждут за гребнем. Лошади, Иньита, жизнь…

Сколько их осталось? С дюжину, не больше. Люди падали один за другим… Более слабые погибли первыми, так было, так будет. Неплохая охота, шли на зверя, а нарвались на хаммериан. Нужно пробиться к загонщикам, а дальше? Лошади готовы, а к де Гуальдо всё равно не прорваться. И к Маноло с Себастьяном… Хайме с Лиханой тоже внизу. Ещё дерутся или уже мертвы? Им не вырваться, но те, кто здесь? Хитано, уцелевшие охотники, стоящий на коленях Пабло… Их ещё можно вывести. Это не бегство! Они вернутся вместе с солдатами и разорвут белолобых на куски. Сегодня же вернутся!

Свист бича, щелчок, похожий на выстрел, низкий яростный вой. Мигелито жив и лупит наотмашь. По глазам, рукам, шеям, рассекая кожу, разрывая мышцы, валя с ног. Лоассец с кинжалом отшатывается, чтобы нарваться на шпагу. Отправляйся в ад!

– Сеньор…

– Что на дороге?! Ты видел?

– Камни…

Баррикада ещё не разобрана! Альфорка оставит белолобых в покое лишь мёртвым. Значит, нужно идти вниз. Вниз, к де Гуальдо, Маноло, Лихане. Покончить с этими и идти…

2

В первый раз за свои сорок шесть лет Матье Лабри мог лишь молиться. Он не мог отозвать Мату, Бустона, Гийома, Крапу, потому что сбесившиеся паписты вцепились в завал, как дьявол в грешную душу. Не перерезав этих сумасшедших, дорогу не расчистишь, а в обход идти поздно. Нельзя было и встать плечом к плечу с товарищами, так как полковник отвечал перед маршалом и Господом за проклятый монастырь, до которого ещё нужно было добраться. Оставалось сжимать кулаки и шептать святые слова, готовые оборваться богохульством, потому что еретики убивали. Без жалости, без смысла, не щадя себя.

Дрались по всему склону. Того, что творилось в верхних зарослях, было не разобрать, просто из жёлто-зелёной стены проступали и вновь исчезали смутные силуэты да ползли поодиночке вниз выбравшиеся из ада раненые. Те, кто мог ползти. Роже пытался их расспрашивать, но солдаты мало что знали. Папистов оказалось больше, чем думалось поначалу. Рядом с охотниками дерутся нечестивцы из адуара. Бустона не видели. Мату четверть часа назад был жив, а Гийома Лабри раз за разом замечал в гуще схватки. Великан не струсил перед бронированными монстрами. Он делал что мог, стягивая вокруг безликих сверкающих фигур живое кольцо. Лабри отдал бы всё на свете, чтобы встать рядом со старым другом, но его место было здесь.

Только теперь полковник понял, что выпало маршалу Танти у Сальса и Сан-Марио. Посылать в бой товарищей. Тех, кого ты знаешь в лицо и по именам, и ждать, зная, что вернутся не все. Это страшнейшее из испытаний, ниспосланных Господом, горшей муки нет и в аду!

А может, всё-таки рискнуть? Господь не допустит его смерти, ведь от него зависит исход всего дела! Обойти заросли слева, отправить Гийома вниз, собрать растерявшихся… Нечестивцев надо разделить. Пока они вместе, они непобедимы, но стоит повалить хоть одного, и железный строй будет сломан. Останется разметать еретиков в разные стороны и добивать поодиночке. Если броситься закованному в железо убийце в ноги и опрокинуть, он не поднимется!

– Роже!

– Мой полковник?

– Я… Дай флягу. – Гийом не глупей тебя, на голову выше и вдвое сильнее. Смирись и делай, что должно. Это гордыня толкает под руку и шепчет, что ты справишься лучше. Не слушай! Верь Гийому, верь своим солдатам, ты их подбирал по одному, ты знаешь их не первый год, они не подведут.

– Упал! Мой полковник, один упал!..

Так и есть, хвала Господу! Сверкающая фигура рухнула в пыль, подняться ей не дали, навалились, сели верхом, мелькнула занесённая для последнего удара рука… В железном строю образовалась брешь, её не успели закрыть! Сатанинский меч треснул и развалился на два осколка, между которыми набивались все новые и новые солдаты. Вновь мелькнул Гийом. Старина и без лат и шлема не уступал папистам ни в росте, ни в силе!

Матье Лабри шумно выдохнул воздух. Это малыш Роже может кричать и размахивать пистолетом, но какие же молодцы! Как быстро перегруппировались и окружили бронированные тройки со всех сторон. Проклятых еретиков не спасут ни доспехи, ни тяжёлые мечи!

3

Они вместе! Между молотом и наковальней, но вместе, а хаммериане всё ещё топчутся у завала. Солдаты не опоздают, просто не смогут опоздать. Главное сделано, теперь собраться в кулак и вырваться, обманув ещё и смерть. Сколько минут они уже отыграли? Сколько жизней?

Карлос де Ригаско попробовал шевельнуть плечом, едва не взвыл от боли и обернулся, выискивая Доблехо или Мигелито. Как раз вовремя, чтобы встретить двоих белолобых лицом к лицу. Некстати, но уж как есть, а поодиночке твари не нападают… Даже на раненых… Тот, что впереди, отвлекает внимание, второй пытается зайти слева. Кружат вокруг, берегут шкуру. Опытные ребята, но не мастера клинка. Утром в пять минут стали б покойниками, час назад и то было бы проще. Дьявол бы побрал великана со шпагой, хотя он его и побрал… А вот рука висит как плеть…

Выстрел за спиной. Предсмертный крик? Неужели Лихана? Как же жаль! Бросок слева… Нашёл время, сволочь! Звон клинков, белолобый отскакивает. Недалеко, чует кровь… Не отстанет, значит, нужно убить.

Длинная тень рассекает прогалину. Охотник вепрем мчится вперёд, два длинных кинжала словно клыки. Наперерез кидаются трое, горец падает наземь, перекатывается, вскакивает, вспарывает налётчику брюхо и исчезает из виду. Из ниоткуда возникает Доблехо с залитым кровью лицом. Жив! А вот двое белолобых – нет! Кто сказал, что нельзя бить в спину? Сейчас можно всё…

– Где Маноло? Хайме?

– Маноло был жив.

Был…

– Что с тобой?

– Плечо. И спина… Собирай всех… Уводи… Через гребень…

– Давай… Ты…

– Убирайся!

Доблехо кивнул, резко повернулся, бросился к камням, за которыми кипела свалка. Просвистел кинжал, оцарапал шею. Этого ещё не хватало! А вот и хозяин кинжала, невысокий, юркий… Уж лучше бы великан! Хаммерианин приближается, заходит от солнца – чёрный, окружённый сиянием силуэт… И второй, тяжелее, шире, с дубиной. Свой. Из людей де Гуальдо. На него кидаются толпой, не давая размахнуться. Помощи не будет, но шпага у тебя в руках, жаль, что за спиной всего лишь шиповник.

– Подлый папист! – не крик – визг, дикие глаза, перекошенная морда. – Умри!

– После тебя! – откачнуться в сторону, пропустить разогнавшееся тело, вогнать шпагу в спину… Как просто… Как медленно он падает! А коршуны все кружат и кружат.

– Сеньор, давайте вверх! – Мигелито, нашёлся… Какой он всё-таки огромный! – Сеньор…

Птицы в пронизанном светом небе. Алые пятна на чёрных крыльях… Лихана рассказывал… Или де Гуальдо? Оба мертвы, а земля стремительно уходит из-под ног. Склон, заросли, лента дороги, всё словно в тумане… Какой высокий холм. Как много пыли, ничего не разобрать.

– Мой сеньор!..

– Выведи Хайме!.. Он где-то здесь!

Земля стремительно отдаляется, но мечущиеся фигуры обретают чёткость. Проклятье, как же больно глазам!

– Я оседлала коня…

Белёсый склон, сухие, мёртвые травы, камни и трупы… Как много… На ногах только двое де Гуальдо, они в плотном кольце, но бой ещё идёт. Длинный меч поднимается и сносит голову в белом колпаке. Голова падает на грудь другого покойника. Сверкающая фигура вновь заносит клинок… Пистолетная вспышка, шарик дыма… Может, доспехи и выдержали, но человека шатнуло назад, он споткнулся о чей-то труп и упал, оставив родича с неприкрытой спиной. Одного.

– У твоего сына будут твои глаза.

Дорога… Почему она так близко? Где де Гуальдо и мертвецы? Маноло?! Откуда?..

Альфорка, шатаясь, поднимает пистолет… Целится в кого-то высокого у обочины. Меж стрелком и целью бросается темноволосый мальчишка. Падает в пыль. Падает и Маноло. Сердце стрелка остановилось до выстрела, но он всё же нажал на спуск.

Свет и лицо Лолы. Алый цветок у виска, мёртвый Маноло, запёкшаяся рана, слипшиеся от крови волосы, малиновый шиповник над головой, солнечный свет, тени и дорога. Она уходит всё дальше вниз, становится лентой, перетянутой жгутом веной, тонкой, серой нитью, сливается с бурым холмистым морем.

– У твоего сына будут твои глаза…

Глава 9

1

Знакомая фигура мелькнула в гуще вспыхнувшей с новой силой схватки. Хайме застыл, веря и не веря глазам. Карлос?! Назло белолобым, набившимся между отрядами де Ригаско и Лиханы? Юноша вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит. Сомнений не осталось. Карлос в окровавленной рубахе, шатаясь, отступал к кустам, потом его загородила высокая фигура… Мигелито! Взметнулся бич, на подмогу хитано бросился горец… Фарабундо. Ему наперерез ринулась чуть ли не целая толпа. Белолобые загородили и Карлоса, и хитано, но юноша успел заметить, как упал один лоассец, как схватился за голову другой, и тут что-то полоснуло по бедру. От неожиданности Хайме пошатнулся и торопливо огляделся: рубанувший его на бегу белолобый был уже в нескольких шагах – спешил присоединиться к большой свалке.

Любоваться первой раной пришлось недолго – хаммериане чуяли кровь не хуже гиен. Хайме опёрся на здоровую ногу, готовясь огрызаться до последнего. Штанина набухала кровью, но больно не было. Подоспевшие налётчики переглянулись и засмеялись. Их было двое, и они всё ещё смеялись, когда свистнувшая рогатина вонзилась в живот тому, кто был ближе. Белолобый с бычьим мычаньем свалился под ноги товарищу, сбив того с ног. Юноша шагнул, достав упавшего клинком. Нога действовала, а за плечом был друг.

Охотник, метнувший рогатину, словно копье, сморщился и рванул древко – массивный наконечник с чавканьем вырвался из живого тела. Хайме схватился за горло.

– Идти сможешь?

– Да… Там у шиповника… Надо посмотреть!

– Нет.

– Там Карлос!

– Нет.

Передышка кончилась: хаммериане не собирались упускать добычу. Вместе с охотниками и хитано Хайме отступал к роще, а белолобые шли следом. Они падали, но меньше их не становилось. Фигуры в белых колпаках казались одинаковыми и отвратительными, словно в кошмаре. Они были всюду: появлялись, лезли на шпаги и рогатины и сами кололи и рубили, сливаясь в живое безликое нечто, от которого не оторваться.

На траву упала призрачная сетка. Тень… Прогалина кончилась, уступив место зарослям. Тут не пофехтуешь и не попрыгаешь. Хайме торопливо сунул шпагу в ножны и выхватил второй кинжал.

Стало прохладнее. Под ногу угодил узловатый корень, резкая боль напомнила о ране, но кровь вроде остановилась. Странно, бедро болело меньше, чем плечи. Сбоку затрещало – белолобые пёрли напролом. Охотник, оттолкнув Хайме, выставил рогатину, её лезвие было красно-бурым. Первый из хаммериан отшатнулся и зацепился за низко торчащую ветку. Горец не мешкал – предназначенное для кабана широкое отточенное перо с лёгкостью вошло неудачнику под челюсть.

– Бежим! Быстрей!

Они вывалились на очередную прогалину, почти налетев на троих дерущихся хитано, и Хайме едва не взвыл, узнав Мигелито. Карлоса рядом не было, его не было нигде!

– Где он, Мигелито?! – Юноша заорал прежде, чем понял, что творит. – Где Карлос?!

Рука хитано слегка дрогнула. Этого хватило – стремительный рубящий удар, и от кнута осталась половина. Мигелито отшвырнул кнутовище, перебросив в правую руку наваху, но против двух шпаг…

Хайме ринулся вперёд. Сверкнула сталь, один из хитано закрыл вожака грудью. Высвободить клинок убийца не успел: Хайме, не удержав разбега, врезался в белолобого, сбил с ног и рухнул рядом. Захотелось прижаться щекой к траве и остаться лежать, но юноша вскочил, а солдат – нет. Наваха оказалась быстрее. Уцелевший лоассец торопливо отшатнулся, давая дорогу, и всё стихло. В который раз за этот бесконечный день.

– Ранен?

– Нет…

Где Карлос? Он же был с Мигелито там, внизу! Неужели почудилось? Шаг влево. Туда, где сквозь просвет в зарослях виднеется склон. Камни, куст шиповника и тела, но чьи? Далеко, не разобрать. Фарабундо яростно машет, нужно идти, но отвести взгляд нет сил. Что-то прошуршало, краем глаза Хайме уловил холодный блеск. Уклоняться было поздно – боль, резкая, настоящая, страшная, обожгла бок. Выплывший из тумана хаммерианин занёс кинжал, но Хайме как-то увернулся. Сверкнула шпага, юноша парировал и её, следующий удар пришёлся в руку, выбив оружие из враз онемевших пальцев, и тут же на голову, ослепляя, обрушилось солнце вместе с сухим горячим небом.

Он ещё пятился, бестолково отмахиваясь кинжалом, ничего толком не видя и не соображая. Потом раздалось отвратительное хаканье и хрип. Земля понеслась навстречу, но упасть Хайме не удалось. Кто-то безжалостно подхватил обмякшее тело под руки и поволок вверх по склону…

2

Схватка, по сути, закончена, путь свободен. Люди Клеро, не таясь, растаскивают валуны, а проклятые заросли молчат. Безумец, застреливший Роже, был последним. Если б не малыш, на обочине лежал бы полковник Лабри, но Господь не допустил его смерти. Теперь малыш расскажет отцу и о том, что осенью начнётся война, и о своём подвиге. Старик будет горд за сына, и никто его не посмеет за это упрекнуть. Даже ангелы.

– Сержант!

– Господин полковник!

– Пошлите на холм. Пусть бросают, кого не добили, и возвращаются.

– Слушаюсь!

Чуть промедлил, совсем немного, и ушёл. Вояку можно понять. Уйти не отомстив, не швырнув последнего паписта стервятникам, не похоронив своих, это испытание. Страшное испытание, но его нужно пройти, слишком высоки ставки и слишком много времени потеряно. Теперь боя в монастыре не миновать. Ночного боя в окружении, и как же будет не хватать Гийома. Почему его забрали именно сейчас? Почему, Господи, ведь он нужен здесь! Он служил тебе всей душой, или это знак прощения? Капитан Пивоне искупил папистскую юность и теперь чист.

– Господин Лабри, я не понимаю!

– Вам это и необязательно.

– Полчаса, нам нужно ещё полчаса!

– У нас нет ни минуты.

– Именем короля! – Глаза Крапу становятся бешеными, как у того ублюдка с пистолетом. – Я приказываю!

– Именем Господа и по приказу маршала, – пальцы Лабри уверенно ложатся на костяную рукоять, – ещё слово, и я вас расстреляю за неподчинение.

– Вы не можете их отпустить!

– Я исполняю приказ.

– Но они уйдут… Не меньше двадцати человек!

– Не важно.

Мату и Бустон живы, а Гийом погиб. Нелепо, несправедливо, не вовремя. Удар шпагой, и нет друга, а убийца, возможно, уходит безнаказанным. У Крапу в полку друзей не было.

– Вам дали тридцать человек. Сколькими людьми вы располагаете теперь?

– В строю – девятнадцать. – Всё-таки посчитал. Неплохо для первого боя, но потери чудовищны, и только Господь знает, сколько осталось от прочих отрядов. Поход уже обошёлся недёшево, а ведь они даже не начали.

– Господин полковник, что будет с ранеными и убитыми?

– Те, кто ранен тяжело, останутся ждать, остальные догонят колонну. Вы можете выбирать.

– Я иду! – Хороший признак. К концу войны Крапу станет полковником. Если научится подчиняться и уцелеет.

– Останетесь со мной. Что-то ещё?

– Я спрашивал об убитых.

– Погибшие за святое дело будут спасены.

– Но, может быть, лейтенант Шетэ…

Лейтенант Лабри тоже спорил с полковником Танти, потом понял. Поймёт и граф, или так и останется другом короля в шитых перчатках.

– Господин полковник, – на щеке Клеро красовалась ссадина, и он не говорил, а хрипел, – проход расчищен, но проезжать нужно по одному.

– Хорошо.

Вот теперь уже точно всё. Ждать нечего, нужно трогаться, оставив малыша Роже на дороге. Хоронить некогда, нести с собой мёртвых… всех мёртвых – невозможно. Бедная Берта, в один год потерять мужа и сына, а граф дожидается ответа. Настырности ему не занимать, Гийом тоже был настырным.

– Господин Крапу, павшие во славу Господа в Его глазах равны. Да будут они равны и в бренном мире. Потрудитесь передать приказ сигнальщику. «К выступлению!»

3

Это был чужой язык, звонкий и непонятный. Не лоасская каша и не тяжёлый говор Миттельрайха. Кто-то раздражённо и хрипло приказывал, кто-то, задыхаясь, отвечал. Разглядеть говоривших Хайме не мог – глаза заливала кровь. Юноша понимал, что его куда-то тащат. Так было нужно, ведь сам он идти не мог. Наверное, он упал с коня… Точно! Пикаро провалился в трещину и сломал ногу, а он разбился, и его подобрали хитано. Это они его несут и говорят на своём языке, которого сам дьявол не разберёт…

Вновь что-то приказал старший. Хайме его знал, но имени было не вспомнить. Вокруг что-то шуршало и трещало, наверное, осыпались камешки, дыханье хитано становилось чаще и громче, потом один споткнулся и едва не упал, по боку наискось словно хлестанули раскалённой цепью, и всё исчезло, даже боль.

Из тёмной ямы Хайме вызволил отдалённый зов трубы. Голова гудела, глаза не открывались, но главное он вспомнил. С Пикаро упал молодой де Гуальдо, а его ранили. Был бой с белолобыми, они прорывались к вершине…

– Где Карлос? – выкрикнул Хайме, – и сеньор Ли-хана?

– Их нет, – кто бы его ни тащил, он говорит по-онсийски, – молчи.

Их нет. Нет в живых или нет здесь? Хайме пытался сосредоточиться, но ничего не получалось. Мешанина из лиц, звона, бликов и боли кружилась каруселью, дразня и ускользая. Вежливо улыбался дон Луис, заряжал пистолет Альфорка, малиновым огоньком горел шиповник, что-то приказывал Карлос, и сужали круги чёрные птицы…

– Всё. Они не гонятся. Положи его и сотри кровь, а то засохнет.

– Воды бы!..

– В седельных сумках будет.

– До них ещё идти и идти.

– Здесь вино с водой.

Что-то касается лба, щеки, глаз. Боли нет, значит, рана не в лицо. Глаза открываются, но вокруг туман. Ничего не разобрать.

– Где мы?

– На холме. – Из тумана вырастает хмурое лицо. Светлые волосы, светлые глаза, на лбу капельки пота. – Бесноватые отстали…

Фарабундо… Этого горца зовут Фарабундо, и он даже не ранен.

– Фарабундо, кто здесь?

– Мы, кто живы…

– А остальные?

– На все Божья воля. Глядишь, и отыщутся.

Пожилой охотник с рассечённой бровью, круглолицый хитано, почти ровесник, в залитой кровью рубахе, Фарабундо, его приятель и огромный Мигелито. Дальше не разглядеть.

– Сеньор Карлос погиб, – отчётливо произносит вожак, – сеньор Лихана тоже. Лучше знать, чем надеяться.

Это правда. Наверное… Карлос умер, Инья стала вдовой, а труба вновь приказывает и зовёт. Чужая труба – в Онсии другие сигналы. Хитано поднимается во весь рост, смотрит вдаль, приложив к глазам руку. Фарабундо встаёт рядом, у его ног что-то темнеет… Мёртвый коршун. Неужели они умирают в небе?

– Двинулись, будь они прокляты, – шепчет горец, – по одному. А мы здесь!

– Что там? – Он не потеряет сознание, прежде чем поймёт, что творится внизу. Не потеряет! – Во имя Пречистой, что на дороге?

– Бесноватые пошли дальше. – Чёрная птица у чёрных сапог, красные пятна на блестящих перьях. Это ещё правда или уже бред? – Бросили своих мёртвых и идут убивать…

Часть вторая

Папский голубь

Доньидо

1587 год

Глава 1

1

Прохлада после раскалённых улиц и тишина, благословенная тишина, озёрными водами смывающая головную боль. Есть вещи, с которыми можно жить, но привыкнуть к ним невозможно. Человек силён, он заставляет тело работать, и человек слаб, так как не может не слышать боль.

– Как ты себя чувствуешь?

Лучше, чем могло быть, и хуже, чем скоро будет, но зачем это знать другим и тем более Инье?

– Всё в порядке, не беспокойся.

– Я не беспокоюсь, – словно бы извинилась Инес, – разве только чуть-чуть. Хайме, ты так редко приходишь…

В этом доме на площади Аурелио он по-прежнему Хайме. Это единственное место в мире, где звучит голос прошлого. Тут живёт сестра и до недавнего времени жил племянник. Карлос-младший мечтал пойти по следам отца, и Инес его отпустила. Решила, что погибший муж хотел бы именно этого. Теперь племянник в Сальсá, а Инес ночами плачет, а днём улыбается.

– У тебя есть время? – Есть улыбки-плачи, только не всякий их разгадает. О чём думает вдова одинокими ночами? Инья могла бы жить с родителями или в Ригаско, но затворилась в столичном особняке. Этого Хайме не понимал. Замуж Инья не собиралась, дворцовых интриг не любила, бывая в Олье лишь по обязанности, и всё равно оставалась, словно кого-то ждала.

– Для тебя время у меня есть всегда! – Хайме, он же брат Хуан, привычно покосился на устроившегося на подоконнике белого голубя. Тот напыжился, словно при виде голубки, и заурчал. – Видишь, Колóмбо подтверждает.

– Вижу, – Инья казалось немного виноватой, – приехала малышка де Хенилья. Она просит её принять. Ты её помнишь?

– Видел на свадьбе и после пару раз.

Кукла в тяжёлом платье. Точёное личико, пустые глаза, бархат, кружево и драгоценности, драгоценности, драгоценности… Маркиз де Хенилья не поскупился, он вообще не жалел для молодой жены ничего. И для солдат тоже.

– Ты вроде бы ездила с ней в Муэну? – Инес знает, что брат недолюбливает гостей, вот и волнуется. Зря, вдову Гонсало он как-нибудь переживёт, особенно если та будет молчать.

– Бедная Мария совсем одна. – Инес грустно покачала головой, в юности она напоминала лесную нимфу, теперь походила на Пречистую, как её рисовал великий Васкес. – Мне было легче. Господь даровал мне Карлоса, и у меня остались мама с отцом и ты.

– Вернее то, что от меня осталось!

Сестра слишком много говорит. Она не знает Коломбо, а импарсиал[20] не имеет ни права, ни возможности рассказать про белокрылого красавца правду. Оставалось прерывать опасные откровения на полуслове. Другая бы обижалась, но Инья прощала близким всё и улыбалась. Улыбнулась она и сейчас.

– От тебя осталось главное. Стать инкверентом[21] трудней, чем полковником, а ведь ты… Ты все ещё младше Карлоса. На два года, но младше.

– А на сколько брат Хуан старше Хайме де Реваля? – в свою очередь, улыбнулся Хайме. – Но ты права, служить Господу и её величеству можно не только шпагой.

Завтра кардинал-инкверент Торрихос услышит, что брат Хуан горд своей службой и ни о чём не сожалеет, вернее, не услышит ничего: Коломбо доносит лишь о прегрешениях, к коим верность тиаре и короне не относятся.

– Мы так за тебя боялись. – Инес не смотрела на окно. Для неё фидусья́р[22] был не более чем знаком святости и служения Господу. Коломбо же полагал «вдову де Ригаско» глупой, как и положено женщине, хоть и отдавал должное её добродетели. Когда сестра отказывала очередному жениху, голубь удовлетворённо махал крыльями, но стоило Инье обзавестись очередным воздыхателем, и Коломбо принимался клеймить женское непостоянство и зов плоти. Большего негодования удостаивались лишь упорствующие в своих заблуждениях суадиты и голýбки, спаривавшиеся с грязными сизарями прямо на крышах.

– О чём ты думаешь? – голос Иньи разбил тишину, словно ледок треснул.

– Так, ни о чём. – Он и в самом деле не думает, просто смотрит и дышит. Иногда это наслаждение.

– Ты думаешь о делах, – уверенно объявила Инья. – Зря я тебе напомнила о Хенилье. Скоро два года прошло, а всё равно не верится.

– Лоасские шпионы охотились за стариком не один год, – напомнил Хайме, – но в мирное время дон Гонсало был осторожен. Не то что на войне.

– И всё-таки его убили, – с каким-то удивлением произнесла герцогиня, – никто ничего не смог сделать.

– На всё воля Господа, – торопливо ввернул Хайме, припоминая чеканный профиль погибшего полководца. Схватка с рвущимися к монастырю хаммерианами словно бы разбудила Хенилью, превратив начальника провинциального гарнизона в нового Адалида. Блистательный взлёт и такая несправедливая смерть! И такая несвоевременная. Инес права, убийца, хоть и озаботился оставить кровавую роспись, оказался короне не по зубам.

«Это сделал дон Диего де Муэна…» Намёк? Или ложный след, и никакого дона Диего в природе не существует, а Хенилью прикончил кто-то из недовольных возвышением «этого плебея» грандов?

– Хайме, кто такой дон Диего? – соображай Коломбо не хуже Иньиты, стало бы весело. – Он в самом деле из Муэны?

– Скорее лоассец. Инес, убийство дона Гонсало расследует Протекта[23]. Святая Импарция может лишь предполагать участие в нем еретиков.

– Ересь есть корень всех зол, – раздавшийся в мозгу высокий чистый голос был привычным, как хлеб и боль, – ересь и похоть. Хенилья был добрым мундиалитом и мечом карающим для мерзостных хаммериан и отринувших спасение суадитов.

– Тебе плохо? – В глазах сестры страх сплетался с сочувствием. – В этом году такая жаркая весна… У тебя все лекарства с собой?

– Господь не допустит приступа, – слова были сказаны сестре, но предназначались разболтавшемуся фидусьяру, – особенно в твоём доме. А сеньор Хенилья мешал многим, но личных врагов у него не было. Только враги веры и Онсии.

– Суадиты, – стоял на своём Коломбо, – и синаиты. Лицемеры, преклонившие колена пред Святым Распятием, но отправляющие тайно свои мерзкие обряды.

– Есть тайны, известные лишь посвящённым! – Инкверент внимательно посмотрел сначала на белую птицу, затем на сестру. Инья не поняла, Коломбо нахохлился. Вспомнил, что вести мысленные беседы в присутствии непричастных профанов[24] запрещено.

– И всё равно тебе лучше прилечь. До ужина. В чём дело, Гьомар?

– Мне очень жаль, сеньора… Прибыл посыльный. Сеньора Хайме вызывает Супериора[25]. Срочно.

2

Брат ушёл. В окно Инес видела, как конные носилки с зелёным крестом пересекают безлюдную площадь и исчезают в ущелье улицы Велльор. Солнечный зайчик спрыгнул с кирасы альгвазила, махнула хвостом лошадь, и раскалённая площадь вновь пуста – нищие, и те перебрались поближе к площади Сан-Пабло. Приходящие на свершение Акта Веры купцы и вельможи не скупятся на милостыню, но герцогиня де Ригаско редко выходит из дома и ещё реже принимает гостей.

За без малого семнадцать лет к её затворничеству привыкли. Королева Хуана ставит вдову Льва Альконьи в пример своим дамам, а великий Фарагуандо время от времени удостаивает беседы. Все ждут, что Инес де Ригаско дождётся женитьбы сына и удалится к Пречистой оплакивать свою потерю. Откуда чужим знать, что горе давно ушло, осталась лишь грусть. Их с Карлосом любовь оказалась даже не сказкой – песней, а песни так коротки… Лицо, улыбка, голос мужа истаяли, став призрачней сна с белыми цветами, на которые она так и не ступила. Тысячи белых цветов и один, красный, на плече Карлоса. Предзнаменованием смерти.

– Бедный дон Хайме, – выплывшая из коридора Гьомар укоризненно покачала головой, – он так и не попробовал вина из Реваля. А камбала! Как раз такая, как он любит…

– Потом попробует, – торопливо сказала Инес, – сама знаешь, люди с голубями себе не принадлежат, а Супериора не ждёт.

– Знаю! – Камеристка недовольно поджала губы. – И кому теперь дон Антонио оставит виноградники? Единственный сын, и монах! Господь что сказал? Плодитесь и размножайтесь! А дон Хайме? Подумаешь, воевать не может, так не каждому быку на арене дохнуть, кому-то и теляток делать надо…

– Гьомар! – Герцогиня лишь слегка повысила голос, но служанка умолкла, хоть и не ушла. Ну и пусть стоит. Инес отвернулась, провела рукой по спинке кресла, в котором недавно сидел брат, затем медленно побрела по комнате, перебирая бирюзовые чётки. Карлос купил их у Сами Абдедина перед поездкой в Муэну. Тогда ювелиры-синаиты не скрывали ни собственных имён, ни собственной веры, а иметь с ними дело не считалось греховным. Муэнская резня унесла не только Карлоса, она покончила с прежней Онсией. Да, какое-то время люди жили, как прежде, но и листья опадают не сразу. Кого-то осень хватает раньше, кого-то позже, но не уцелеть никому.

– Гьомар, вынеси цветы. Они завяли!

– Сейчас, сеньорита!

Если б не Хайме, она бы уехала в Ригаско ждать сына, шить шелками и слушать южный ветер. Брат, тот все ещё воюет с хаммерианами, а ей просто хочется все позабыть и жить, сбежав от сумрачной роскоши королевского замка, высочайшего покровительства, навязчивого внимания придворных. В рощах Ригаско она бы вновь стала женщиной по имени Инес…

– Маркиза де Хенилья, графиня де Альконья де Áламонегро! – равнодушно возгласил слуга.

Инья поправила выбившуюся из причёски прядку и разгладила складки вуали. Вдова Льва Альконьи встречает вдову Орла Онсии. Завтра об этом узнают во дворце и сочтут трогательным. Послезавтра под окнами зазвучат романсы в честь двух сиротливых голубок.

– Донья Инес! – Мария замерла на пороге. Она стала ещё красивей и ещё беспомощней, чем во время их последнего свидания.

– Входи, – чтобы поцеловать маркизу в лоб, пришлось привстать на цыпочки. Герцогиня невольно улыбнулась и, чуть поколебавшись, добавила: – дитя моё!

Гостья была младше хозяйки на двенадцать лет и выше почти на голову. Судьба одарила дочь незначительного идальго высокой грудью, белой кожей и прекраснейшими в мире глазами цвета моря. Великий Хенилья был сражён наповал без единого выстрела; о том, что чувствовала шестнадцатилетняя Мария, не думал никто.

Супруги казались счастливыми, но брак оставался бездетным. На четвёртый год маркиза отправилась к Пречистой Деве Муэнской в надежде вымолить ребёнка, а вернулась вдовой. Дона Гонсало убили прямо в собственном доме. Никто ничего не слышал, собаки и те не залаяли. Мария горевала, очень горевала, в этом Инес не сомневалась, но любая боль проходит. Если её не поить по ночам своей кровью.

– Моя сеньора, – гостья удивлённо оглянулась, – ваш брат… Он не пришёл? Это из-за меня?

– Хайме ушёл, – торопливо произнесла Инес, – его куда-то вызвали.

3

Секретарь ещё не распахнул дверь, а Коломбо уже нежно ворковал. Значит, его желает видеть Торри́хос. Так и оказалось. Кардинал-инкверент возвышался за дубовым столом убелённой сединами горой. Напротив Его Высокопреосвященства тонул в кресле герцог Пленилýнья. Глава Протекты собственной персоной. Неплохо для воскресенья! Хайме поклонился и застыл, опустив глаза, как и положено смиренному служителю Господа. Коломбо незамедлительно перепорхнул на окно поближе к голубю кардинала. Тот слегка шевельнул крылом и нахохлился – выказал равнодушие. Коломбо с фидусьярами низших вёл себя не лучше.

Торрихос что-то шепнул герцогу, и тот кивнул лысой, утонувшей в складках шеи головой. Внешне клирик и вельможа разнились, как лев и черепаха, по сути же оба были драконами, мечтавшими пожрать друг друга. Хайме надеялся, что повезёт Торрихосу.

– Мир тебе, брат Хуан, – объявил Торрихос, и Хайме понял: ему снова придётся огорчить Пленилунью. Что ж, не в первый раз и, если повезёт, не в последний.

– Во имя Господа! – Инкверент почтительно поцеловал благословляющую руку. Теперь главное уразуметь, что нужно делать и чего делать ни в коем случае нельзя.

– День воскресный создан для благочестивых размышлений и отдыха, но долг призывает нас в любое время. – Кардинал обратил взор на вельможу и отечески качнул сединами. – Герцог де Пленилунья, не желая отвлекать нас от молитв, совершил ошибку, хоть и руководствовался лучшими побуждениями. Тем не менее счастливый случай разрешил недоразумение. Как твои раны, брат Хуан? В силе ли ты приступить к работе во славу Господа?

– Я здоров, – коротко произнёс Хайме, понимая, что драконы снова сцепились. Прошлая схватка завершилась победой Протекты и преждевременной кончиной троих благородных дворян и одного монаха. Похоже, Торрихос вознамерился отыграться, а его высокопреосвященство бьёт наверняка.

– Тем не менее тебе не следует уподобляться нашему доброму герцогу, – губы Торрихоса раздвинула теплейшая из улыбок, – сеньор Пленилунья не жалеет себя… Именно так, сеньор, не спорьте со мной! Вы уподобляетесь тому коню, что, понукаемый долгом и гордыней, тянет всё бóльший груз и бежит всё быстрее, рискуя рухнуть под тяжестью невозможного.

– Ваше высокопреосвященство преувеличивает, – будь улыбки клинками, какой бы сейчас поднялся звон! – я всего лишь исполняю свой долг.

– Ваш долг отыскать убийц славного Хенильи, – кротко возразил кардинал-инкверент, – этого ждут её величество и все добрые мундиалиты. Милосердие – удел Господа и Церкви, вы же – меч карающий, так карайте, а спасение заблудших душ предоставьте Святой Импарции. Взяв на себя разбор донесений, в коих говорится о заподозренных в ереси, вы, без сомнения, из лучших побуждений, посягнули на Божие и пренебрегли кесаревым.

Некогда всесильный герцог чуть заметно шевельнулся в огромном кресле. Надо полагать, внутри него все клокотало, но Пленилунья терпел. С тех пор как покойный король с благословения Его Святейшества учредил Супериору, Протекте пришлось потесниться.

– Брат Хуан, – заволновался Торрихос, – мы надеемся на твою скромность. Узнав о нашем… небольшом разногласии, злые языки не замедлят объяснить добрые поступки нашего славного герцога дурными помыслами.

Ответа не требовалась, и Хайме промолчал. Свидетели бесед Пленилуньи и Торрихоса и так ходили по краю бездны.

– Брат Хуан заслуживает полного доверия, – успокоил кардинала глава Протекты. – Нет никаких сомнений, что он с лёгкостью разберётся с делом, столь живо заинтересовавшим ваше высокопреосвященство.

– Брат Хуан ещё ни разу не ошибся в своих выводах, – доверительно сообщил Торрихос. – Господь сохранил жизнь этому достойному юноше и привёл его к моим дверям, дабы его таланты послужили святому делу.

– Я счастлив, что брат Хуан обрёл себя в борьбе с ересью, – поджал губы Пленилунья. Пятнадцать лет назад шурин герцога де Ригаско просил о приёме в Протекту и получил отказ. Пленилунья предпочитал аристократам незнатных провинциалов, а больным – здоровых. В чём-то он был прав, потому-то Хайме его и ненавидел.

Торрихос молчал, переводя ласковый взгляд с соперника на подчинённого и обратно. Он ждал достойного ответа, и Хайме ответил:

– Нет предела моей благодарности герцогу де Пленилунья. Ведь это он направил мои стопы к Церкви, где я обрёл утешение и исцеление, но что за дело предстоит мне расследовать? Видимо, следует поторопиться?

– Оно, как заметил мне сеньор Пленилунья, довольно заурядно, – неспешно произнёс кардинал-инкверент, – к тому же излишняя спешка приносит больше вреда, чем пользы. Не следует подпускать к овцам волка, но пастухам нужны собаки, а у многих псов волчья стать. Вам придётся решить, кто перед вами – упорный еретик или же заблуждающийся, чью душу ещё можно спасти.

– А также определить, является ли упомянутый суадит отравителем, – подал голос глава Протекты, – и почему он проживает отдельно от соплеменников.

– Я спрошу его. – Выходит, камнем преткновения стал какой-то отравитель, то ли лекарь, то ли виноторговец, то ли повар. Что ж, войны начинались и из-за меньшего. Повод найдётся, было бы желание, а оно у Пленилуньи есть.

– Йона бен-Авнер, именуемый чаще Хóньо Бенéро, сорока трёх лет от роду, – Торрихос шевельнул бумагами, раздалось змеиное шуршанье, – суадит из Гомéйсы. Семнадцать лет служил маркизу де Мадругáна. После смерти последнего купил дом недалеко от Бычьего рынка, где и поселился. Некий Винсенте Камóса, доктор медицины и, по мнению Протекты, добрый мундиалит, утверждает, что Бенеро, не будучи христианином, изготовляет лекарства и пользует ими больных.

– Камоса с двумя свидетелями, подозревая бен-Авнера в том, что он режет живое тело, потребовали осмотра дома, – добавил от своих щедрот Пленилунья. – Суадит их не впустил, что является косвенным подтверждением его вины. Как известно, закон запрещает суадитам и синаитам прописывать и готовить лекарства, если они не одобрены врачом-мундиалитом. В отсутствие такового посредника изготовление лекарств карается наравне с торговлей ядами.

– Только если доказано, что суадит или же синаит пользует христиан, – уточнил Хайме, и Торрихос медленно опустил веки, благословляя подчинённого на бой, – если же врач занимается составлением зелий и лекарств, но не продаёт их христианам и не прикасается к телам христиан, его не в чем обвинить. Обещаю сегодня же заняться этим делом. Если Бенеро не был крещён, он не является еретиком, но обязан открыть дверь проповеднику.

Кардинал-инкверент пошевелился:

– Его Святейшество учит, что богоугодны не чрезмерная строгость к виновным, но снисходительность, мягкость и сострадание. Он желает, чтобы раскаявшихся не преследовали и дали им все права, как будто бы они и не грешили. Возьмите письмо Камосы, прочтите его, а затем расспросите лично. Не торопитесь – дом Бенеро взят под охрану. Преступник, если мы имеем дело с преступлением, больше не причинит вреда и не исчезнет, как пресловутый дон Диего.

Глава 2

1

Плотный бровастый человек с вежливым равнодушием смотрел, как на его крыльцо поднимались дознаватели. Он не казался ни возмущённым, ни удивлённым, хотя последнее было бы откровенным притворством. Если в доме торчат альгвазилы, жди гостей повыше и вспоминай свои прегрешения. Или недоброжелателей.

Во дворе, почуяв чужих, лаяли собаки – в отличие от хозяина они своих чувств к незваным гостям не скрывали. Псов было много: Бенеро в точном соответствии с доносом держал чуть ли не псарню, но вот скармливал ли он собакам трупы христианских младенцев? Вряд ли…

– Вы кого-то ждёте, благочестивый брат Хуан? – знакомый уверенный голос положил конец раздумьям. – Не нас ли?

– Никоим образом. – Хайме, не оборачиваясь, шагнул за порог, захлопнув на совесть сработанную дверь перед самым носом капитана Арбусто дель Бехо. Заподозренный в отравительстве врач не повёл и бровью, зато угодивший между молотом Протекты и наковальней Импарции сержант альгвазилов мучительно засопел. Хайме предпочёл не услышать. Неторопливо перекрестившись, он внимательно осмотрел обширную прихожую, напоследок заглянув в перевитое коваными железными лозами оконце. Арбусто торчал на крыльце, прожигая взглядом толстенные доски. Капитану не было дела до суадита, но брата Хуана он бы швырнул в костёр с наслаждением. И кто бы мог подумать, что при первой встрече они друг другу понравились!

Оба сражались с лоассцами и были ранены, оба рвались спасать Онсию от белолобых, оба ждали ответа всесильного герцога и дождались. Стали б Арбусто и де Реваль друзьями, возьми Пленилунья обоих, или честолюбивый провинциал рано или поздно возненавидел бы участника легендарной схватки и родича де Ригаско?

Брат Хуан с трудом оторвал взгляд от напряжённой широкоплечей фигуры. Не пустить Арбусто на порог приятно, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Или тот, кто смеётся редко. Пленилунья не смеялся никогда. Зачем ему понадобился суадит? Драконы не ловят мышей, а из-за Бенеро вот-вот полетят искры и головы. Что ж, если не знаешь, что к чему, будь безупречен.

– Брат Селестин, брат Доминик, займитесь книгами. Как всегда, три списка – допустимые, запрещённые и сомнительные.

Сеньор Ривера, ваше присутствие как врача на предварительном допросе не требуется. Возьмите двоих помощников и в присутствии брата Фомы проверьте, есть ли в доме лекарства в количестве достаточном, чтобы говорить о торговле. Постарайтесь установить, что это за лекарства.

Брат Хоакин, обойдите дом от подвала до чердака. Вы знакомы с делом и знаете, что искать. Не забудьте о псарне и колодце. Нотариус…

– Да, сеньор! – Статный молодой красавец походил на офицера, а занимал место чернильной крысы. Болен, труслив или подослан? Что ж, пусть слушает, больше Коломбо никакой шпион не разнюхает.

– Будете со мной.

Оставаться в прихожей было незачем. Хайме кивнул сержанту, и, не дожидаясь, когда тот пока ещё вежливо возьмёт обвиняемого за плечо, направился в глубь дома. Запах воска, книжных переплётов и трав напоминал о жилище Лиханы, где Хайме де Реваль провалялся несколько месяцев. Вызванные Хенильей родители не сразу узнали сына, да он и сам себя не узнал, впервые после болезни глянув в зеркало. Потом привык и к седине, и к украсившему лоб шраму, и к тому, что об армии и верховой езде лучше забыть.

– Неправедное богатство вопиёт. – В отличие от старшего дознавателя Коломбо с превеликим тщанием разглядывал лестницу и гостевую анфиладу. – Богатство льнёт к рукам суадитов, как грязь льнёт к грязи. Только очистившись от золотой скверны, можно спастись.

Что ж, врач Камоса явно рассчитывал на хороший кусок означенной скверны. Забавная логика. Доносчики с помощью служителей Господних и владык земных спасают заблудшие души, но губят свои…

Инкверент улыбнулся и механически поднял руку, коснувшись белых перьев. Фидусьяр может болтать сколько угодно, ответа он не дождётся. Тайну папских голубей Церковь хранит строже тайны исповеди, а беседующий сам с собой похож на безумного.

2

Кабинет был там, где старший дознаватель и предполагал. Тёмное дерево, книги, синаитские ковры, ветка шиповника в хрустальном кувшине… Дома в Доньидо ещё более похожи, чем их обитатели. Будь на стенах оружие и охотничьи трофеи, а в углу – Распятие, комната пришлась бы впору любому дворянину.

– Нотариус, вам хватит света?

– Да, сеньор.

Ох уж эти королевские нотариусы, сидят между двух стульев и доносят Протекте на Импарцию, Импарции – на Протекту, а королевы словно бы и нет. Жаль…

– Хоньо Бенеро, садитесь. – Хайме привычно повёл плечом, и Коломбо перепорхнул на отделанные бронзой часы, где и устроился, недовольно дёрнув шеей. Настроение у фидусьяра было сварливым, как и всегда после встречи с собратьями высшего ранга. О чём говорят папские голуби друг с другом, Хайме не знал, но Коломбо становился невыносим, особенно во время допросов.

Уютно скрипнуло кресло – обвиняемый послушно сел. Вблизи он казался ещё крупней и ещё спокойней. Почти как покойный Хенилья.

– Вы – Хоньо Бенеро, хозяин этого дома и всего, что в нём находится в настоящий момент?

– Да, это я.

– Назовите своих личных врагов.

– У меня их нет.

Можно на этом и успокоиться, а можно объяснить несведущему, что своими словами он превращает донос Камосы из акта мести в акт усердного служения Господу, хотя благочестивый лекарь если кому и служит, то собственному кошельку. Нотариус старательно скрипнул пером, записав вопрос и ответ, после чего в ожидании новой порции воззрился на инкверента. Что ж, доставим Пленилунье удовольствие.

– Хоньо Бенеро, да будет вам известно, что личная вражда является обоснованной и единственной причиной для отвода свидетелей. Святая Импарция даёт вам право перечислить тех, кто из соображений мести может возвести на вас ложные обвинения. Если среди названных имён окажется доносчик или же свидетель, его показания потеряют силу. Подумайте. Больше мы к этому вопросу не вернёмся.

Красавец нотариус торопливо перевернул песочные часы и уставился в окно. Любопытно, Арбусто ждёт или уже ушёл? Протекта не любит проигрывать, а Арбусто не любит выглядеть дураком. Топтаться перед закрытой дверью не по нему.

– Дьявол пытается совратить всех и каждого с истинного пути. – Ясный и назидательный голос ударил в уши колокольным звоном. – Каждый по слабости духа или злонамеренно может впасть в грех, но может быть спасён, если о его падении узнают. Врач Камоса обратил взор закона в сторону этого суадита, став, таким образом, гласом Провидения. Твой долг не сомневаться в словах доброго мундиалита, но вынудить грешника к покаянию и примирению с Церковью…

Коломбо передаст всё, что будет спрошено и отвечено, тому, кто имеет право спросить и спросит. Добавит кое-что и от себя. Служители Святой Импарции могут поддаться искушению и из слабости или корысти покрыть еретика или преступника. Могли бы, если б в день принесения клятвы к ним на плечо не спускался белый голубь. Знак благодати и знак доверия для профанов и страж недремлющий для посвящённых, а ведь было время, когда молоденький петрианец свято верил, что белокрылый спутник укажет путь в ночи, развеет дьявольские козни, изобличит одержимых и убережёт от искушений. От искушений, впрочем, Коломбо уберегал. На свой лад.

…добиться превращения сего суадита из слуги Дьявола в раба Господа! Фидусьяр гордо взмахнул крыльями и оправился. Закончил. Когда-то Хайме поспорил с Коломбо. Это было их пятое дело. Обвинённый в хаммерианской ереси офицер показывал не зажившие толком раны и клялся в невиновности. Хайме поверил обвиняемому, а не доносчику. Тогда ещё младший дознаватель объявил, что клеветник действовал по наущению Дьявола из желания погубить невиновного, уничтожив его руками братьев по вере и по оружию.

Они с обвиняемым выпили вина и пожали друг другу руки, а ночью отпущенный на поруки сбежал. В Лоасс, где и находится по сей день. Хайме спасла его откровенность. Он рассказал инкверенту Торрихоса всё, не догадываясь, что Коломбо это уже сделал. Так брат Хуан узнал, что фидусьяры не только поучают, а возмущение, клятвы и даже слёзы не стоят ничего.

– Святой отец, отпущенное Бенеро время истекло.

– Хорошо. Хоньо Бенеро, вы вспомнили тех, кто является вашими личными врагами?

– У меня нет личных врагов, – решительно объявил суадит, – те, кто дал на меня показания, сделали это не из мести, а из выгоды. Они показали бы на любого.

– Кого вы имеете в виду? – сухо уточнил Хайме. Похоже, он влип в одно из тех дел, что длятся годами и неизвестно почему стягивают к себе несопоставимые со своей значимостью силы.

– Последователей того, кто мечтал о сребрениках и получил их. Таковых слишком много, чтобы знать их всех, но первого звали Иуда.

– Это новая секта? – встрепенулся Коломбо. – Новая, подлежащая осуждению секта, поклоняющаяся предателю и корыстолюбцу? Пусть говорит, он будет прощён… Скажи ему об этом!

– Вас преследуют поклоняющиеся Иуде? – Мозги у Коломбо оставались птичьими, но спросить проще, чем не спросить, а потом объясняться.

– Я не знаю таких. – На лице врача проступило нечто, похожее на удивление. Раньше Хайме тоже бы удивился.

– Мы вернёмся к этому вопросу позже, – увильнул инкверент, утыкаясь в уже знакомые бумаги. Маркиз де Мадругана дожил до восьмидесяти девяти лет и умер своей смертью. Состояние у старика было немалое, соответственно и завещание вышло длинней осенней ночи. Бенеро упоминался ближе к концу под суадитским именем. Сведений о том, что врач когда-либо крестился, не имелось, следовательно, обвинения в ереси отпадают, равно как и обязательная присяга. Необращённый не может клясться на Распятии «преследовать, раскрывать, разоблачать, способствовать аресту и доставке в Святую Импарцию всех, о которых я знаю или думаю, что они скрылись и проповедуют ересь».

– Хоньо Бенеро, вы скармливали собакам по субботам человеческое мясо? – Спрашивать, так уж спрашивать! – Среди ваших книг есть запрещённые Церковью?

– Я кормлю собак мясными обрезками с рынка во все дни недели, – как ни в чём не бывало, ответил Бенеро, – и я не знаю, какие книги запретила мундиалитская Церковь. Я суадит.

– Где вы отправляете свои обряды?

– Я их не отправляю.

– Но вы суадит?

– Да.

Что ж, спешить некуда…

– Почему вы приобрели дом в христианском квартале?

– Мне он понравился.

– Вы встречаетесь с другими суадитами?

– Если им требуется моя помощь.

А вот это умно! Если Ривера отыщет зелья, Бенеро скажет, что они не предназначались для христиан.

– Как давно и где вы исполняли суадитские обряды?

– Это имеет значение? – слегка удивился суадит, живущий в доме, купленном на завещанные христианином реалы.

– Отвечайте.

– В Гомейсе, перед тем, как поступить на службу к маркизу де Мадругана.

– Вас изгнала община?

– Я суадит.

– Почему вы покинули Гомейсу?

– Я отправился в путешествие.

– Почему вас взял к себе маркиз де Мадругана?

– Он счёл меня хорошим врачом.

– Вы говорили с ним о вашей вере?

– Нет.

– Как вы с ним познакомились?

– На постоялом дворе. Я оказывал помощь конюху. Ему разбила голову лошадь.

Мадругана мог позволить себе и не такое. Уж не в старом ли греховоднике причина интереса к Бенеро? Врач мог знать то, что не знал никто, а мог не только знать. Богатства маркиза наводили на мысль о философском камне, а долголетие – об эликсире если не бессмертия, то здоровья.

– Отчего умер де Мадругана? Почему вы остались в Доньидо? Есть ли у вас родственники? Сколько у вас собак, книг, рукописей, ковров? Кто вас посещает? Кого посещаете вы? Символом чего является эта ветка?

Вопросы, вопросы, вопросы… Десятки вопросов, чтобы сбить с толку, запутать, поймать на противоречиях. Невиновные бывают, те, кого нельзя обвинить, – нет. Простая мысль, но Хайме пришёл к ней не сразу.

– Суадиты высмеивают нашу веру, – чем мог, помог Коломбо, – они убивают христиан, особенно детей, с целью получения невинной крови для своих обрядов.

– Вам случалось резать живое тело? Мёртвое? Вы составляли снадобья для маркиза де Мадругана? Какие? Присутствовал ли при этом врач-мундиалит? Не предлагал ли вам маркиз де Мадругана или кто-то из его домочадцев принять христианство?

Шорох крыльев, тёплая тяжесть на плече. Коломбо. Возмущён, что его советов не слушают, ведь он лучше всех знает, как вести допрос.

– Суадиты притворно принимают христианство, в душе оставаясь его врагами. – Чистая, звонкая, правильная речь, люди так не говорят, а ангелы? Ангелы могут так говорить и так думать? – Притворно обращённые, они стремятся занять высокие государственные и церковные должности и используют богатство и положение, чтобы разрушить мундиалитскую Церковь и поколебать трон. Онсия становится перед выбором: оставаться ли ей христианским государством или передать власть в стране суадитам. Мы стоим на краю пропасти!..

– Встречаетесь ли вы с новыми христианами из числа соплеменников? – Пальцы гладят тонкую шейку, очень тонкую, но папские голуби бессмертны. Коломбо пережил троих импарсиалов, переживёт и четвёртого, и пятого, и десятого. – С кем вы встречаетесь? О чём говорите?

– Нет, я со своими соплеменниками не встречаюсь.

– С синаитами? С хаммерианами? Асмидисками?[26] Иными еретиками?

– Не знаю.

– Как это понимать?

– Я не веду богословских бесед с торговцами.

– А с пациентами? Есть ли среди них христиане? Сколько из них излечилось? Сколько умерло? Всегда ли ваши предписания проверял врач-мундиалит? Какую плату вы взимаете?

– Суадиты взимают проценты за даваемое займы, что христианам запрещается, – прожурчал Коломбо, вспархивая с плеча, чтобы оправиться. Бедняга мечтал гадить на подоконник если не папы, то генерала Импарции или, на худой конец, главы хоть какого-нибудь трибунала, а приходилось довольствоваться инкверентом. Одна радость, предыдущие спутники не достигли и этого…

– Я не беру денег, – монотонным голосом произнёс врач, – я живу на оставленные мне средства. Я уже говорил об этом.

– Вы лечили христиан?

– Я оказывал неотложную помощь тем, кто ко мне приходил. Я не обсуждаю с больными людьми и их родственниками вопросов веры. Я предупреждаю, что я суадит и что мои предписания следует согласовывать с врачом-христианином.

– Камоса утверждает противное, – напомнил Коломбо, – обвиняемый виновен в попытках отравления, проведении богопротивных ритуалов и…

– Во имя Господа, – появившийся в дверях брат Доминик был в бурой книжной пыли, – мы закончили. Найдено девять запрещённых книг и сорок четыре сомнительных, в том числе на дурных языках.

Что ж, на первый раз довольно. Выдвинутых обвинений хватит, чтобы увести Бенеро из-под носа Протекты, вывезти книги и опечатать дом.

– Проследите, чтобы найденное было должным образом упаковано. Передайте Ривере, пусть возьмёт образцы лекарств и прочих зелий. Хоньо Бенеро, вы уличены по крайней мере в одном из преступлений, в которых были заподозрены. Впредь до завершения следствия вы заключаетесь под стражу в монастыре Святого Федерико.

Вам следует знать, что, если вы обратитесь к христианству, вас будет судить церковный трибунал. Святая Церковь милостива к новообращённым, а ремесло лекаря угодно Господу. Благотворительная работа в городской больнице на определённый трибуналом срок будет способствовать спасению вашей души и тела. В противном случае вы будете переданы в руки Протекты по обвинению в попытках отравления, тайной торговле ядами и утаивании доходов. Вы меня поняли?

– Да, я вас понял.

Глава 3

1

Чьи глаза злее – поджигателя или Арбусто? Пожалуй, всё же собрата по вере. Схваченный с поличным лоассец слишком ненавидит всех мундиалитов, чтобы кого-то выделять. Дай белолобому нож, он саданёт первого попавшегося и бросится наутёк, чтобы, отлежавшись, взяться за старое. Капитан Арбусто не ушёл бы, не уверившись, что с братом Хуаном покончено, а сегодняшняя «услуга» бросила в кошелёк вражды ещё один реал. Дай Господи, не последний.

Инкверент учтиво поклонился капитану Протекты и лишь потом в очередной раз вспомнил, что духовной особе дворянские манеры не пристали. В ответ на неуместную изысканность яростно сверкнули чёрные глаза – Арбусто увидел в поклоне очередную издёвку, ну и пусть его.

– Надеюсь, наша скромная помощь пришлась кстати. – Хайме поклонился снова, на сей раз осознанно. Лицо капитана перекосила гримаса, напомнившая о зубной боли. В Миттельрайхе говорят, что ненависть подобна дубу, ибо вырастает из маленького жёлудя и закрывает небо. Правильно говорят.

– Благодарю, благочестивый брат, – старый враг уже овладел собой, – разоблачив лоасского негодяя, вы нам очень помогли. Я надеюсь в самом ближайшем будущем вернуть долг вместе с процентами. Разумеется, суадитскими[27]. Во сколько необращённых отравителей вы оцениваете этого хаммерианина?

– Видимо, следует исходить из количества жертв. – Хайме протянул руку придержать Коломбо, но тот отшатнулся, и дознаватель понял, что на его руках пороховая гарь. – На совести этого ублюдка четверо солдат, девушка-заложница, в которую так неудачно попали ваши люди, и все сгоревшие живьём на постоялых дворах. У вас есть на примете суадит, отправивший к праотцам столько добрых христиан?

– Жертвы отравителей и чернокнижников трудней сосчитать, соответственно и разоблачение преступников требует не только удачливости, но и размышлений. Волка выследить легче, чем змею. – Арбусто оскалился, простите, улыбнулся и поправил шляпу. Он всё ещё сдерживался, но разговор следовало заканчивать. Инкверент и капитан Протекты не дворянские недоросли, приехавшие в столицу, дабы вдоволь напетушиться.

– Без сомнения, сын мой, – проявил голубиную кротость Хайме. – Желаю вам успеха в борьбе с врагами короны вообще и в поисках дона Диего в частности. Поскольку данный преступник не змея, но волк, вряд ли вам потребуется много размышлять. Я же со своей стороны приложу все усилия, чтобы облегчить вам и эту задачу. Сержант Гомес, благодарю вас и ваших людей. Святая Импарция ценит ум и мужество.

А теперь повернуться и уйти, не дожидаясь ответа. Криков не будет – Арбусто слишком умён, чтобы позволить над собой смеяться каким-то альгвазилам. Он затаит ещё немного зла, но ударит лишь наверняка, а ждать в Протекте умеют.

– Этого профана обуревает гордыня. Он также подвержен гневу и зависти. – Что-что, а подливать масло в огонь Коломбо умел. – На данного капитана следует наложить епитимью.

– Арбусто хороший офицер, – не поддался искушению Хайме, – его заслуги искупают его… недостатки.

– Протекта прогнила, начиная с головы. Пленилунья забыл, что в глазах Господа он червь, и возомнил себя равным слугам Господа. Он лелеет дурные замыслы. – Коломбо взмыл вверх, дабы свершить свои голубиные дела, но возвращаться не спешил. Белая птица в лучах солнца, пышные облака, омытая ночной грозой зелень, как же это было красиво! Господь напоминал всем, в том числе и калеке-инкверенту, что мир прекрасен, а жизнь есть величайший дар и величайшая радость.

– Протекту пора поставить на место, – Коломбо плюхнулся на привычное место всё с той же мыслью в клюве, – властители земные да склонятся пред Церковью!

– Амен! – заключил Хайме. О Протекте думать не хотелось. Дело сделано, поджигатель попался, можно отпустить поводья. Ненадолго, на один вечер. Брат Хуан слишком долго не видел сестру и не пил отцовского вина. Площадь Аурелио сразу за рынком, это почти по дороге, а бросаться с докладом о неудачах соперника присуще лишь провинциальным бахвалам.

– Брат Доминик, отправляйтесь в Сан-Федерико. Доложите Его Высокопреосвященству, как все произошло. У меня имеется неотложное дело, оно займёт около полутора часов.

– Я с радостью доложу о вашем успехе. – Собрат по ордену и сыску умело вскочил на коня. В Святой Импарции многие ездят верхом не хуже военных. Многие, но не брат Хуан. Инкверент угрюмо взглянул на конные носилки. Он их возненавидел, когда понял, что в седле ему больше не сидеть. Хайме де Реваль тогда многое возненавидел, в том числе и врачей, толпами осаждавших особняк де Ригаско.

– Важнее доклада старшему лишь молитва! – Смешно, но фидусьяр доносить об успехах любит чуть ли не больше, чем наушничать.

– Дело важнее докладов!

Коломбо спрятал голову под крыло – выразил неодобрение, о каковом не замедлит донести. Ничего, полтора месяца охоты дают право на отдых любой гончей. На отдых, на родное лицо и мягкую постель, в конце концов! Решено, он заночует у Инес. Сейчас он её предупредит, затем, так и быть, осчастливит Коломбо и Торрихоса докладом и вернётся. Хорошо бы уговорить Инью навестить родителей и нагрянуть в Реваль! Как же давно они там не были! Семнадцать лет утекли, как вода меж пальцев. Из дому удрал охочий до подвигов мальчишка, вернётся полуседой монах, а старый флюгер по-прежнему крутится на своей башне. Все так же плывут облака над высокими тополями, зреет виноград, а девушки вечерами поют об Адалиде и синаитской принцессе…

Она развязала пояс, и это заря видала,

Она развязала пояс из шёлка цвета коралла…

– Сеньоры, купите розы! Алые, как любовь! Белые, как невинность! Золотые, как поцелуи! Розовые, как мечта! Розы! Купите розы!..

Как же он сам не догадался! Он купит Инье розы, а Гьомар их переберёт и превратит в волшебную сказку. Она всегда это умела, розы, лилии, гвоздики подчинялись старой ворчунье, как самой Королеве Цветов.

– Продаёшь розы?

– Да, святой отец! – Чёрные кудри, чёрные глаза, алые губы. Юность всегда прекрасна.

– Сколько просишь?

– Немного, святой отец! Совсем немного!

– Женщина есть сосуд греха. – Коломбо был полон праведного гнева. – Глядящий на блудницу грешен глазами, думающий о ней грешен мыслями.

– Лично я смотрю на розы, сотворённые Господом, – шепнул Хайме. – А чем грешен тот, кто напоминает о блуднице тому, кому до неё нет дела?

Фидусьяр гордо взмыл ввысь. В небесах кружила голубиная стайка, но Коломбо и не подумал к ней присоединиться. Хайме как-то предложил спутнику полетать с пернатыми собратьями и едва не утонул в голубиной ярости. Тогда ещё младший дознаватель так и не понял, в чём дело. То ли Коломбо презирал не сподобившихся благодати соплеменников, то ли был ими обижен. Говорить об этом брат Хуан закаялся, но фидусьяр раз за разом возвращался к своей ненависти.

– Святой отец возьмёт дюжину?

– Корзину.

Хайме бросил девушке реал. Столько она не заработает и за неделю, но сегодня он нашёл мансанильского поджигателя и заслужил праздник! Инья удивится, Гьомар примется ахать и ворчать, потом бросится за вазами и стоялой водой…

– Вам белые?

Белые? Алые лучше, но Инес – вдова, а он – монах. Не следует дразнить себя несбывшимся.

– Да, пусть будут белые.

– Как крыло божьего голубя! Помолитесь за меня, святой отец.

– Разумеется, дитя моё.

– Помыслы этой женщины полны корысти и похоти, – возвестил божий голубь, цепляясь коготками за плечо, – иначе бы блудница не выставляла напоказ грудь и убирала волосы.

– Ты меня убедил. – Не согласишься – дорога превратится в поучающий ад! – И с девицей, и с докладом. Отдам сестре розы, белые, как крыло божьего голубя, – и к Его Высокопреосвященству.

– Донья Инес помнит свою потерю и ведёт себя достойно! – оживился Коломбо. – Маркиз де Лэдема просил её руки и получил отказ. Герцогиня де Ригаско получит розы цвета моего крыла заслуженно.

– Я скажу ей об этом! Брат Пабло, в Сан-Федерико через площадь Аурелио.

Бедный Лэдема! Пятый отказ за два года. Если так пойдёт и дальше, он возненавидит дам, как Коломбо голýбок, а Торрихос хорош! Узнавать о неудаче жениха раньше брата предполагаемой невесты – это и есть власть, ну а фидусьяры есть фидусьяры. Голубь кардинала-инкверента не мог не унизить голубя инкверента своей осведомлённостью.

Жаль, у Протекты птички не в ходу, голубю Арбусто сегодня б не поздоровилось, хотя Пленилунье больше пристали ворóны или чайки. Закрытый трибунал откровенен и прёт напролом. Дай ему волю, в Онсии живо бы перерезали всех суадитов и синаитов, к вящей финансовой выгоде, всех импарсиалов – для удовольствия и собственной безопасности, всех учёных – на всякий случай, и половину дворян, чтоб оставшиеся боялись… Только страх – плохой защитник и легко вышибается бóльшим страхом. Или, того хуже, надеждой, что пришлый враг окажется добрей своих. Протекта, как может, укрепляет трон, но победы Хенильи сделали много больше. Победы Хенильи и смерть де Ригаско. Королевский родич, закрыв собой паломниц, напомнил о временах, когда король и гранды защищали свои земли, а не обирали.

– Брат Хуан, – в пологе носилок образовалось отверстие, в котором не замедлила появиться усердная физиономия, – навстречу едет карета с гербом де Ригаско. Вы велели на площадь Аурелио. Я подумал…

– Правильно подумал! – Хайме с претензией на почти позабытую лихость соскочил на мостовую. Серая в яблоках шестёрка уже остановилась – кучер сестры был не глупее помощника брата. Инья во вдовьей вуали отдёрнула занавеску и высунулась в окошко кареты. Издали она все ещё казалась девочкой.

– Передумала огорчать Лэдему? – подмигнул сестре инкверент. – Мчишься с утешениями?

– Ты знаешь? – Тонкие брови недоуменно поползли вверх, к выбившимся из-под покрывала светлым завиткам. – Откуда?

– Святая Импарция знает всё, – важно произнёс Хайме, – кроме одного. Куда ты собралась и надолго ли?

– К Марии. Девочка больна и хочет меня видеть. Она очень просила, а делать мне, как ты понимаешь, нечего. – Инес вздохнула и тут же по своему обыкновению улыбнулась. – Зачем тебе знать, когда я вернусь? Что-то случилось?

– Ничего, если не считать того, что я поймал поджигателя, купил розы и собираюсь переночевать в твоём доме.

– И тебя никуда не погонят? Не верю.

– Клянусь провести эту ночь под твоей кровлей! Если ты, разумеешься, вернёшься.

– Я не вернусь, потому что никуда не поеду. – Сестра на мгновение нахмурилась. – Давай сюда розы и бумагу. Я напишу Марии, что буду у неё завтра. У тебя должны быть чернильница и бумага!

– Увы, – Хайме невольно усмехнулся, – на охоту я беру не перья, а пистолеты, но ты успеешь осчастливить и Марию, и меня. Мне нужно доложить о своей победе Торрихосу, так что раньше шести я у тебя не появлюсь.

– Раз так, ты не появишься вообще, – припечатала Инес, – тебе подсунут нового поджигателя.

– Нового пока нет, – замотал головой Хайме и осёкся, заслышав хлопанье крыльев. Коломбо решил засвидетельствовать почтение благочестивой вдове лично. – Я не могу пренебрегать своим долгом даже ради тебя, но я обязательно вернусь. Обещаю. Отправляйся к маркизе де Хенилья, но помни, дома тебя ждут брат, розы и… Господень голубь.

2

Хайме вернулся даже раньше, чем рассчитывал, а вот Инес запаздывала – вдова Хенильи вцепилась в сестру мёртвой хваткой. Те, кто плачет, то и дело пьют кровь у тех, кто улыбается. Инес улыбалась, отпуская сына, встречая и провожая брата, отказывая женихам. Для сестры слёзы – знак непереносимой боли, она просто не понимает, что можно обливать слезами уколотый палец или обычную скуку.

– Может, отужинаете, сеньор Хайме, а то когда ещё сеньорита вернётся. Совсем её эта немочь бледная заморочила! – Гьомар смотрела с собачьей преданностью, не забывая при этом ворчать. – Хоть бы вы ей сказали, что нечего герцогине к дворняжке эдакой бегать!

– Она не дворняжка, а маркиза, – поправил Хайме, стараясь быть справедливым, – да и мы с Инес не знатнее Марии.

– Скажете ещё! – вскинулась служанка. – Ревали никогда не побирались и невестами не торговали! Дон Антонио хоть и не маркиз скороспелый, а предки его с Адалидом знались. И вино у него лучшее во всей Саррахе! Сеньорита замуж за красавца по любви шла, а не за старую дубину по отцовскому приказу.

– И всё-то ты знаешь! – Хайме покосился на дремавшего Коломбо. Ещё проснётся и примется за блудниц и прочих грешниц.

– Знаю! – поджала губы Гьомар. – Съездили б вы, дон Хайме, к этой курочке щипаной да забрали бы сеньориту.

– Все-то Инья у тебя сеньорита, никак до сеньоры не дорастёт. – Подниматься и снова куда-то ехать не хотелось до боли. Вернее, из-за боли и не хотелось. Нахмурившееся к вечеру небо обещало дождь, а дождь никогда не забывал напомнить о ране и о том, почему Хайме де Реваль стал братом Хуаном.

– А чего она ко всяким, как девчонка скачет, – выпустила когти служанка, – ещё б не сеньорита…

– Хватит, – отмахнулся Хайме. – Ты, кажется, говорила об ужине?

– Давно все готово! – Расчёт оказался верным, женщина сразу позабыла и об обидах, и о Марии, и о покойном Гонсало. – Сейчас подадут!

Гьомар ринулась в комнаты, Коломбо сунул голову под крыло – уснул окончательно. Хайме потёр виски и уселся в кресло, которое считал своим. Мерно щёлкали часы, белели в полумраке розы, отец и мать в парадных одеждах глядели со своих портретов на занявшего противоположную стену зятя, а тот горячил неправдоподобно вздыбившегося коня.

Над Карлосом парил пухлый ангел с лавровым венком и голубиными крыльями. В жизни де Ригаско белых лошадей недолюбливал, а одам предпочитал романсы и саэты. Понравилось бы ему быть «Львом Альконьи», ходячим памятником самому себе? Что бы он сказал, увидев этот портрет, статую в полтора человеческих роста в дворцовом храме, колонну на площади, которую уже прозвали Львиной? Наверняка б ругнулся или рассмеялся, а вот Хенилья, тот от славы не бегал, хотя главным в его жизни были армия и война. Солдаты старика обожали, а вот любила ли жена? Гьомар твердит, что нет, но служанка вечно ревновала Инес – к мужу, к сыну, а теперь и к появившейся, наконец, подруге, хотя Мария и в самом деле не лучший выбор, не важно, овца она или лисица…

– Письмо для брата Хуана! – занявший позицию в прихожей брат Пабло просочился-таки в гостиную. – От герцогини де Ригаско. Срочное.

– Спасибо! – Инья просит её забрать под благовидным предлогом, или, наоборот, собралась слушать до ночи чужие плачи? Как бы не так!

Хайме раздражённо сорвал печать. Письмо было совсем коротким.

«Хайме, не волнуйся, всё обойдётся. Я уверена, что всё обойдётся. Один дворянин, назвавшийся доном Диего, вынудил меня последовать за ним. Я не знаю куда, но он очень вежлив. Ты только не волнуйся, он обещает меня отпустить сегодня же ночью, если ты к нему приведёшь того суадита, про которого мне рассказывал. Я не помню его имени, но ты знаешь, кто это. Он лечил маркиза Мадругану. Вы должны быть в девятом часу на площади Панголы возле таверны „Золотой щит“. К тебе подойдут. Дон Диего ничего мне не сделает, только не пытайся его обмануть. Я обещала ему, что ты никому ничего не скажешь.

Твоя Инья.

Со мной ничего не случится, клянусь тебе!»

3

– Я хотел бы лично поблагодарить брата Хуана, – герцог Пленилунья был сама доброжелательность, – великолепная работа! Ваше Высокопреосвященство, примите мои поздравления, ваш подчинённый действовал выше любых похвал!

– Так было угодно Господу. – Торрихос был спокоен. Он не спрашивал подчинённого о причине столь скоропалительного возвращения. Хайме тоже вёл себя так, словно прибыл по вызову. Старался вести, потому что глава Протекты не должен ничего заподозрить. Ни похищения, если Пленилунья о нём не знает, ни растерянности и боли, если Инья исчезла с благословения герцога.

– Я был бы весьма признателен брату Хуану, если б он поделился своим секретом. Хаммериане опасны и скрытны, как никто, однако брат Хуан находит их, как бы тщательно они ни прятались.

Находит, но защитить единственную сестру не сумел, но почему Пленилунья явился именно сейчас?! Совпадение, или он пришёл, потому что знает?

– У меня нет никаких секретов, сеньор. – Ничего не случилось! У тебя все хорошо, ты просто пришёл по вызову и готов отвечать на любые вопросы. С разрешения кардинала, разумеется.

– У любого успеха есть причины, – прошелестел Пленилунья, – и у дела мансанильского поджигателя тоже. Как вы его отыскали?

– Поставил себя на его место. У меня нет доступа к поступающим в Закрытый трибунал доносам, следовательно, я не могу знать, кто замечен в том, что в пост ест ветчину. Поскольку данный, наиболее надёжный способ изобличения еретиков мне недоступен, я исходил из того, что поджигатель прячется в столице. Я пришёл к этому выводу потому, что сожжённые постоялые дворы располагаются в одном дне пути от Доньидо, но на разных дорогах.

– Разумно, – согласился герцог, – весьма разумно, но Доньидо велик.

– Я обратил внимание, что преступник наносит удар в канун праздников онсийских святых, и предположил, что следующий поджог случится в канун дня святой Химены. Для поджога нужны сено и солома, везти их с собой глупо. Сено проще всего взять на конюшне, но для этого нужно оглядеться. Поджигатель должен был остановиться на постоялом дворе и под благовидным предлогом сам позаботиться о своей лошади.

Я выехал в местечко Санта-Химена и осмотрел все постоялые дворы. Моё внимание привлекли два, и я поставил там своих людей. Им следовало искать одинокого мужчину средних лет, по внешнему виду дворянина, который бы переходил с одного двора на другой.

– Вам, видимо, был голос свыше, – предположил Пленилунья.

– Я всего лишь исходил из того, что дворянина и слугу Господа не могут задержать без предъявления обвинений. – Сколько здесь будет торчать этот сморчок?! Пречистая Дева, сколько?! Ещё немного, и он выскочит из комнаты и заставит Коломбо заговорить с фидусьяром Торрихоса.

– Вы сочли, что еретик не осмелится надеть сутану?

– Хаммерианин, если сочтёт это полезным, наденет и сутану, и женское платье, но обычно монахи не ездят на лошадях. Осёл же или мул не покроет за день нужное расстояние.

– Тем более мои люди знают в лицо святых братьев, ездящих верхом, – улыбнулся глава Протекты. – Незнакомец на коне вызвал бы законный интерес. Итак, кого же увидели ваши люди, брат Хуан?

– Господь услышал наши молитвы, – пришёл на помощь глава Святой Импарции, – человек, отвечающий всем предполагаемым приметам, в один и тот же день побывал на шести постоялых дворах. Его удалось проследить до самого Доньидо. К сожалению, не обошлось без пролития крови. Надеюсь, капитан Арбусто внесёт вклад на помин души погибшей по его неосторожности девушки.

– Не сомневаюсь, – Пленилунья, наконец, соизволил подняться, – Арбусто дель Бехо очень набожный человек. Не смею далее злоупотреблять вашим терпением, святой отец. Позвольте ещё раз выразить восхищение догадливостью брата Хуана.

– Брат Хуан высоко ценит ваше восхищение. Ступайте с миром, сын мой, и да ниспошлёт вам Господь просветление и удачу в борьбе с врагами её величества.

– Пусть знает своё место, профан! – обычно бесстрастный голосок Коломбо дрожал от восторга, – Пусть знает!

Пришёл бы он к Торрихосу, если б мог отделаться от фидусьяра хотя бы на ночь? Не пришёл бы. Есть вещи, которые делаешь сам. Дон Диего бил наверняка, но он не принял в расчёт Коломбо. Фидусьяр несовместен с тайной от Импарции. И фидусьяр в отличие от человека бессмертен.

– Итак? – свёл брови кардинал-инкверент.

– Прочтите, – распечатанное письмо легло на тёмные доски, – это письмо моей сестры, герцогини де Ригаско. Она навещала маркизу де Хенилья по её просьбе. Назад Инес выехала около пяти, маркиза проводила её до кареты. Сейчас карета стоит у церкви Святого Карлоса. Герцогиня вошла внутрь, больше её не видели.

Торрихос прочитал письмо дважды или трижды, он всегда так делал. Хайме тоже раз за разом перечитывал записку в дурацкой надежде рассмотреть нечто важное, но буквы складывались в одни и те же слова.

– Это её почерк? – Торрихос за закрытыми дверями не утешал никого и никогда.

– Да, это писала Инес. Дело не в почерке, я знаю сестру. Ей не диктовали.

– Хоть что-то. – Кардинал тщательно разгладил тонкий лист. – Маркиза де Хенилья, разумеется, ничего не знает. Об убийстве мужа она тоже не знала. Впрочем, тогда она была в Муэне. С твоей сестрой.

– Маркиза слишком глупа, чтобы сделать хоть что-то.

– Глупец – хорошее орудие, – негромко произнёс Торрихос, – вполне возможно, невольное. Чьё? Кому нужен твой суадит? Где он, кстати?

– Здесь, в Сан-Федерико. Я был занят поджигателем и отложил дело Бенеро. Возможно, те, кому по долгу службы надлежало искать поджигателей, занимались суадитом.

– Или тобой…

– Или мной.

– Ты веришь в существование дона Диего?

– Для этого я должен его увидеть.

– Хенилья, вдова Карлоса де Ригаско, её брат, выживший в муэнской резне и отплативший хаммерианам сторицей… Ты чуешь этих еретиков, как никто. Скольких из них ты отправил на суд Божий, помнишь? Не считая родичей и укрывателей.

– Помню. – Если им нужен брат, брат готов на всё, но спасёт ли это Инес? И при чём тогда Бенеро?

– Хорошо, что помнишь. – Длинные пальцы выстукивали по столу синаитскую песню. Фарагуандо счёл бы это ересью, но кто ему донесёт, кроме фидусьяра, а фидусьяры понимают только слова. – Дон Диего хаммерианин?

– Если и так, то это личная ненависть. Иначе над трупом Хенильи был бы только виорнский крест[28].

– Ты так и не ответил, кому нужен этот суадит?

– Живым – не представляю. Мёртвым – разве что тем, кто был связан с Мадруганой.

– Кто-нибудь пытался расспросить тебя о деле Бенеро?

– Нет, но капитан Арбусто о нём сегодня вспоминал. Он обещал вернуть мне долг.

– Это походило на угрозу?

– Это было угрозой, и поэтому я Арбусто не подозреваю. Знай он о похищении, у него хватило бы выдержки смолчать.

– Ты умней, чем это показалось при знакомстве Пленилунье. – Торрихос принялся складывать письмо с той же основательностью, с какой его только что разглаживал. – Арбусто тоже может казаться не тем, что он есть на самом деле. Что бы ты стал делать, не будь клятвы?

Что бы он сделал, не виси у него на шее Коломбо, от которого не сбежать? Фидусьяры не читают мысли, а кардинал-инкверент?

– Я бы пошёл на площадь Панголы.

– Вы и пойдёшь, но не один. Дон Диего хочет видеть Бенеро? Ты его приведёшь.

Глава 4

1

Бенеро ничего не спросил. Спокойно расправив одежду, он столь же спокойно забрался в носилки, ничем не выказав ни страха, ни хотя бы интереса. За без малого два месяца Хайме успел убедиться, что врач неразговорчив. Свои чувства суадит скрывал не хуже святых братьев или гончих Пленилуньи. Возможно, Бенеро и боялся. Скорее всего боялся, хотя его и держали отдельно от тех, кого Святая Импарция не считала нужным расспрашивать по-доброму. Что делать с упрямцем, Хайме не знал, так как принимать христианство тот не желал, а передача врача Протекте означала двойной проигрыш. Потом случился поджог в Мансанилье и стало не до суадита, а теперь он потребовался дону Диего или тому, кто спрятался за убийцу Хенильи. Это было бы любопытно, если б не Инес. А ведь она собиралась вернуться домой! Он толкнул сестру к похитителям точно так же, как сама Инес оказалась невольной причиной роковой охоты. Карлос всего лишь не хотел скучать, пока жена молится. Сколько же невинных поступков оборачиваются бедой! Мы пережидаем дождь, и на нас падает дерево. Мы переходим реку и наступаем на водяную змею…

– Суадиты верят в судьбу? – зачем-то спросил Хайме. – Синаиты считают, что судьба висит у них на шее.

– А что есть судьба? – Суадит есть суадит, на вопрос он отвечает вопросом. – Не обозначив предмет спора, не следует вступать в разговор.

– Суадиты хитры и лживы, как и их вера, – изрёк молчавший целый вечер Коломбо.

Врач спокойно смотрел на собеседника, и Хайме захотелось его придушить на пару с Коломбо, но папскую птицу убить невозможно.

– Что вы знаете про дона Диего де Муэна?

– Так назвался человек, убивший маркиза де Хенилья.

– Кто он?

– Я не знаю.

– Однако вы знаете его имя.

– Это знают все.

Смерть дона Гонсало и впрямь наделала много шума. Протекта сбилась с ног, Фарагуандо рвал и метал, королева плакала и подписывала указы, на которых настаивал Пленилунья. Убийцу ищут второй год, и тут средь бела дня похищают Инес. Что это – месть мёртвому мужу или живому брату? Ловушка? И, во имя Господа, при чём здесь Бенеро?

– Я не сказал, куда мы направляемся. Вам это безразлично?

Молчание. Руки так и чешутся схватить равнодушную тварь за горло, только это не выход.

– Дон Диего хочет видеть именно вас. Почему?

– Это абсурд. Я его не знаю.

– Значит, узнаете. Мы направляемся на встречу с этим господином.

– Не следует доверять тайну суадиту, – отрезал Коломбо и тут же уточнил, – равно как любому другому, кто действует по наущению Дьявола и во вред святому делу, какой бы ложью он ни прикрывался.

– От того, как вы себя поведёте, зависит ваша жизнь. – И жизнь Инес, за которую он скормит Сатане хоть Торрихоса, хоть себя самого. – Разумеется, если вы хотите жить.

– Я не хочу умирать, но я не боюсь смерти.

Смерти многие не боятся, это палачей боятся все, но сейчас не время грозить, да и не подействуют на него угрозы. Вот Камоса, тот бы трясся, как загнанная кляча.

– Скоро мы выйдем. – Хорошо, что за шестнадцать лет он выучился говорить спокойно, как бы ни хотелось заорать. – К нам подойдёт человек, и мы пойдём за ним. Вы будете делать то, что скажу я. Наш успех облегчит вашу участь. Вы меня поняли?

– Что значит успех?

Это значит, что Инес вернётся на площадь Аурелио живой и невредимой, а дон Диего, кем бы он ни оказался, отправится в ад. Но не сразу.

– Это значит, что мы найдём убийцу маркиза де Хенилья, а вы нам поможете.

– Нет. – Бенеро повернулся так, чтобы смотреть в глаза собеседнику, и ещё раз повторил. – Нет.

– Это сговор! – Умей голуби шипеть, фидусьяр бы зашипел.

Чтобы занять начинавшие дрожать руки, Хайме приподнял занавеску: в конце улицы виднелась площадь Панголы. Было восемь часов пополудни.

– Вы предпочитаете умереть как отравитель? Или вам больше нравится костёр чернокнижника?

– Мне больше нравится жизнь, – ровным голосом произнёс врач, – но не любой ценой. Вы спрашивали, верят ли суадиты в судьбу. Судьба слепа, но нам дарована свобода воли. Я не уподоблюсь ни Иуде, ни тому из ваших апостолов, кто трижды услышал петуха. Смерть не самое отвратительное, что может случиться с человеком.

– Ты слышишь?! Суадит чернит Святого Петра! Он равняет убийцу Орла Онсии с Сыном Божиим! – У Коломбо нет сестры, какие у фидусьяров сестры?! – Врач Камоса недаром изобличил этого врага веры и Церкви!

– Смерть смерти рознь. – Если суадит упрётся, он отправится на встречу один, но Диего с Бенеро на свет лучше бы не родиться. – Ваша лёгкой не будет.

– Я знаю.

– Что вас связывает с Диего де Муэна?

– Я не знаю его.

– Лжёте!

– Нет.

– Тогда что значит ваш отказ?

– Я не знаю этого человека, но ради меня он рискует головой. Я не могу предать его и остаться собой. Остаться человеком.

– Рискнул ради вас, говорите? – И кто только придумал, что суадиты хитры, хотя в семье не без урода! – А если он вас прикончит, как свидетеля его преступлений? Потащит в Протекту? Будет выпытывать секреты Мадруганы?

– Все может быть, но нельзя оправдывать предательство, предполагая зло в том, кого предаёшь. Я не знаю за доном Диего зла. Я верю, что им движет добро.

– Убийцей Хенильи? – Будем если не считать так, то говорить.

– Дон Диего нарушил заповедь и убил. Он ответит за это, но не мне его судить. Я слышал о маркизе де Хенилья. Он бывал жесток.

– Суадиты ненавидят тех, кто составляет славу Церкви! Наш враг для них – друг!

– Хорошо, – руки больше не дрожали, зато виски сжало словно невидимой верёвкой, – вы согласны на костёр, лишь бы спасти того, кого не знаете. А кто спасёт женщину, которую захватил дон Диего?

– Женщину? – Бенеро был не из тех, кто отводит взгляд. – Я не знал об этом.

– Он захватил вдову герцога де Ригаско. Того самого, спасшего сотни паломниц, хотя какое дело вам до мундиалиток? Мы для вас не люди, ведь это вы избраны вашим богом!

– Ересь! Отвратительная ересь! Ставящие себя высоко да унизятся!

– Помолчи! – Фидусьяра нельзя убить, но прижать, чтоб замолчал, можно. – Так как быть с женщиной, суадит? Ей тоже лучше умереть, чтобы жил убийца?!

– Я пойду с вами. – Ни спора, ни объяснений, просто согласие. Передумал, испугался или решил во что бы то ни стало добраться до сообщника?

– Хорошо. Но принесите клятву выполнять мои распоряжения. Суадитскую клятву.

– Я могу поклясться в том, что помогу спасти женщину.

– Хорошо. Клянитесь и выходим.

– Он солжёт! – Коломбо как-то выкрутился из сжимавшей его руки и забил крыльями. – Его Высокопреосвященство узнает всё. И о сговоре с суадитом, и о насилии…

– У меня нет тайн от Святой Импарции. – У Хайме де Реваля были свои тайны, свои друзья, своё будущее. У брата Хуана нет ничего и никого, кроме Иньи и родителей, сегодня он, наконец, это понял. – Хоньо Бенеро, я жду вашей клятвы.

– Клянусь именем Его, – суадит только что плечами не пожал, – я помогу вам освободить герцогиню де Ригаско. Закройте глаза и не открывайте их хотя бы несколько минут. Вам станет легче.

– Это не клятва! – возмутился Коломбо. – Она ничего не значит! Сплошное пустословие и хитрость, но мы знаем им цену! Он должен поклясться ещё раз.

– Нет времени. – Это ответ обоим, а клятвы нарушали, нарушают и будут нарушать, так с какой стати верить именно этой? – Я не упаду. Этой боли скоро семнадцать лет.

Суадит не ответил. Хайме выпрыгнул из носилок, и зря – лучше было сойти, опираясь на руку Пабло, но федериканец слишком наблюдателен. Ничего, голова пройдёт.

– Брат Пабло, возвращайтесь в Сан-Федерико. Немедленно.

– Да поможет вам Господь!

– Аминь!

По площади бродили первые вечерние гуляки, торопились по своим делам степенные горожане, стайка студентов дразнила пьяного нищего. Кто-то из этой толпы пойдёт за ними следом, но вертеть головой нельзя, ведь брат Хуан сохранил секрет. Он пришёл сам и привёл врача. Условие выполнено, следующий ход за доном Диего.

– Суадиты лживы и лицемерны, – сообщил ангельский голос, – будь осторожен. Я не желаю возвращаться в Рэму.

Ещё бы! Обидно вновь оказаться на плече младшего дознавателя и страдать об одном из чрезвычайных трибуналов, который чуть не возглавил брат Хуан. Увы, покойный.

– Благословите, святой отец!

Мальчишка-оборванец. Лет десять, не больше. Щербатый, черномазый, глаза, как бусинки.

– Мир тебе!

– Это вам, святой отец.

Записка. Узкая мятая полоска бумаги, знакомый почерк. Слава Господу, жива!..

«Мальчик вас отведёт, куда нужно, но только двоих. Это недалеко. Не волнуйся, мне ничего не грозит, но без Бенеро ты в дом не войдёшь. Будь осторожен, никто не должен знать, куда вы идёте».

2

Кем надо быть, чтобы доверить тайну мальчишке? Или дон Диего проверяет, не потащит ли инкверент чертёнка в Сан-Федерико? Не потащит, но какая жалкая ловушка. На первый взгляд – ведь в любом пироге может оказаться камень или яд. К тройному дну на службе у Святой Импарции привыкаешь быстро.

Мальчишка сосредоточенно почесал шею и, приоткрыв рот, уставился на Коломбо. Что думают в Протекте о фидусьярах? Церковь умеет хранить тайны, но лучше бы Пленилунья знал, что одного смиренного брата от других не оторвать, а играть с Торрихосом герцог сейчас не в состоянии. Хайме благословил вынырнувшую из толпы старуху в чёрном и решился:

– Идём за мальчиком.

Оживлённая площадь, кривая улица Маленькой Рыбы, паутина переулков… Совсем недавно здесь жили синаиты, теперь их из Доньидо изгнали и дома с глухими белыми стенами опустели. Шум толпы становится глуше, за оградами тоскуют тополя, ползёт по камням разросшийся от одиночества плющ. Здесь не спят даже бродяги – запрещено.

Скоро белые кварталы снесут и построят казармы и, возможно, цирк. Фарагуандо осуждает бой быков, а королева любит. Коррида – единственное, в чём кроткая Хуана расходится со своим духовником. Карлос был бы на стороне королевы, а Инес, когда доходило до крови, закрывала глаза. Если он вытащит из передряги Инес и вернётся сам, они до осени уедут в Реваль. Торрихос отпустит, он понимает многое, если не все.

Поворот направо. Третий. Они движутся вокруг Панголы по спирали, сползая к Альбало. В синаитских кварталах впору заблудиться, а поджигателя взяли совсем близко в таком же доме. Пустом, запылённом, с забитыми окнами. Сухо скрипит каменная крошка, не поймёшь, то ли под твоими ногами, то ли кто-то идёт сзади. Шпионы Торрихоса их не потеряют, но успеет ли помощь?

Мальчик не оборачивается. Ничего не боится, или он просто ведёт, а следят другие? Похитители либо знают о невозможности сохранить тайну, либо нет. С Протектой не угадаешь, но другим слишком далеко до рэмских тайн. В Миттельрайх Святая Импарция до сих пор не допущена, да что там Импарция! Волки, хоть и надели кресты, зовут мундиалитов латинянами и косятся на прежних богов. Они не верят Рэме, и та платит им полной взаимностью. Хаммер никак не мог узнать секрета фидусьяров, а его последователи – тем более. Выходит, хаммериане? Пойманный поджигатель стал последней каплей, и белолобые собрались единым махом покончить и с проклятым папистом, и с его сестрой? С них станется, но слишком уж быстро.

– Святой отец, сюда!

Тёмная калитка, облепивший стену плющ, огромный потемневший ключ в маленькой руке.

– Бенеро, идите за мной.

Взвизгнули ржавые петли, шарахнулась из-под ног бурая ящерица. Мальчишка внутрь не пошёл, но их ждали. Юноша лет пятнадцати, такой же глазастый. Брат? Благословения оборванец не просил, просто оглядел с головы до ног и протянул письмо:

«У меня все хорошо. Спасибо, что пришёл один. Никто ничего не узнает. Дон Диего не опасен. Скоро я буду дома. Пусть Бенеро идёт с предъявителем этого письма, а ты возвращайся на площадь Аурелио и успокой Гьомар».

Отпустить суадита, вернуться и ждать? Было бы смешно, не иди речь о жизни Инес. Кем бы ни были похитители – хаммерианами, суадитами, людьми Пленилуньи, – они разбудили дракона. Святая Импарция не сойдёт со следа, а Хайме де Реваль не выпустит из рук суадита, пока не увидит Инес живой и здоровой. Импарсиал тщательно, не хуже Торрихоса, сложил письмо.

– Идёмте.

Конечно, его могут ждать с ножами по ту сторону калитки, но это вряд ли. Убивать удобней здесь, во дворах, а на улице могут и увидеть – альгвазилам велено вечерами обходить пустые кварталы.

– Святой отец, – замялся юноша, – вы… вы должны вернуться.

– Сын мой, не говори о том, чего не понимаешь, – перехватить тощую руку и завести за спину он ещё в состоянии, – мы не расстанемся. Либо мы идём к дону Диего, либо к святому Федерико. Третьего не дано!

Если суадит нападёт, он справится и с ним. Эти двое для него не соперники даже сейчас. Хуже, если врач кинется наутёк, ищи его в этих лабиринтах. Если б фидусьяры хоть что-то соображали, Коломбо взлетел бы и огляделся. Раз в жизни может по-настоящему помочь, так ведь нет! Вцепился в плечо и молчит. Чучело!

– Мы пойдём к дону Диего втроём или не пойдём вообще, – невозмутимо объявил Бенеро. Он не собирался бежать. Юноша хмуро шмыгнул орлиным носом:

– Как скажете, сеньоры, только лучше б вам, святой отец, вернуться!

Все глупее и глупее. Малолетки-проводники, блуждание среди заколоченных домов, а из-за тополей торчит колокольня Святой Моники де Пангола, что в двух шагах от особняка Хенильи. Дорогу только слепой не найдёт. Начать и закончить в одном и том же доме? В этом есть свой смысл. После смерти Гонсало особняк перевернули вверх дном и ничего не нашли. Конечно, Пленилунья может знать больше, чем говорит, но Инья исчезла в другом месте. Слуги клянутся, что сеньора из церкви не выходила. Они все из Ригаско, если кому и верить, то им, и всё же…

– Идём.

– Святой отец…

– Идёмте, Бенеро. Нам направо.

Быстрый взгляд, поникшие плечи. Значит, угадал! Врать и молчать не одно и то же: если не умеешь врать, смысла в молчании нет.

– Святой отец, вам нельзя туда!

– Предпочитаешь Сан-Федерико? Ты там будешь. А мы пойдём в особняк Хенильи. С альгвазилами.

– Я… я покажу дорогу.

Значит, особняк лучшей подруги, откуда Инес вышла и куда её вернули, причём те, кому она сразу поверила. В самом деле, не схватили же герцогиню прямо в церкви и не сунули в мешок. Никто ничего не заметил, потому что сестра вышла сама, но кто её вызвал? Слуга? Знакомый? В любом случае хаммерианам такое не по зубам, а будь по зубам, они схватили бы «проклятого паписта» за горло гораздо раньше и не выпустили. Значит, остаются те, кому нужен суадит. Или те, кому он очень не нужен.

– Бенеро, маркиз де Мадругана бывал в доме маркиза де Хенилья?

– Я об этом не знаю.

– А вы?

– Я – нет.

Ещё одна калитка и ещё один переулок. Радостно звонит Святая Моника, наливается вечерней синевой небо, на нем проступает подкова месяца. Тополя рвутся к небу, как минареты Аль Кауката. Особняк Хенильи возвели на фундаменте синаитской мескиты. Дон Гонсало дорожил уединением и боялся убийц, в его доме наверняка есть тайники. Вот с чего следовало начать – с архитектора и подрядчиков! Дурочка Мария может и не знать секретов дома, а Протекта?

– Здесь все пропитано скверной! Остановись! – Фидусьяр не походил сам на себя. Коломбо случалось злиться, но страха в его воплях ещё не бывало.

– Стой! – велел Хайме понуро трусившему рядом юнцу. Сонный, разрисованный вечерними тенями тупик был пуст, впереди маячила чуть ли не крепостная стена.

– Святой отец дальше не пойдёт? – В глазах проводника мелькнуло облегчение.

– Не ходи туда! – Коломбо шумно сорвался с плеча. – Назад! Скорей! Здесь нечисто! Я чувствую зло! Страшное зло!

Выходит, папские голуби умеют бояться? Век живи, век учись. Фидусьяр, отчаянно вопя, кружил над головой. Расспрашивать его возможности не было. Хайме ещё раз огляделся – ничего хоть сколько-нибудь тревожного. Может, дело в синаитской меските?

– Ключ!

– Я… Святой отец, у меня нет ключа.

– Тогда стучи!

– Да, сеньор.

Эта калитка была смазана на совесть, она распахнулась, даже не подумав скрипнуть. Хайме, отстранив проводника, шагнул внутрь и столкнулся с сержантом Гомесом! Альгвазил неловко отступил и с выражением благоговения на обветренной физиономии стукнул о камень древком алебарды.

– Святой отец, – доложил страж порядка, – в доме, прошу простить, все спокойно. Герцогиня де Ригаско в спальне хозяйки. Она, прошу простить, велела нам выйти вон.

– Докладывайте подробно. С самого начала. – Пусть плетёт, что хочет. Инес, слава Господу, вне опасности. Еретики, суадиты, дон Диего, какая это, в сущности, ерунда. Пусть идут, куда хотят, с него хватит, а с Иньи тем более.

– Святой отец! – выпятил кирасу Гомес. Он тоже был счастлив, и счастье это требовало выхода, – По приказу Святой Импарции я взял этот дом, прошу простить, под охрану… Всех впускал, никого не выпускал. Чужих нет, слуг нет, только герцогиня де Ригаско. Она с хозяйкой, со вдовой… Та, прошу простить, сомлела. Упала то есть.

– Где она сейчас? – Никуда не денешься, вдову придётся навестить. – Кто с ней?

– Прошу простить, герцогиня, а больше никто… Даже дверь не открыли. Боятся, прошу простить, потому и слуг прогнали.

Похититель связан с кем-то в доме, даже до Гомеса дошло.

– Вы обыскали дом?

– Как есть всё, святой отец, – отбарабанил альгвазил, – никаких беззаконий. Этого, прошу простить, дона Диего и близко нет. Мы уж не знали, что и делать… Герцогиня нам, прошу простить, на дверь указала, а у нас – приказ. От самого кардинал-инкверента. Пока не сменят – никуда!

– Все хорошо, Гомес! – А могло быть и плохо, окажись Диего хаммерианином. Белолобый бы не удрал, а если б и удрал, то оставив за собой лишь трупы. – Заприте где-нибудь этого малого и никого к нему не пускайте. Бенеро, останетесь с сержантом. Или нет, идёмте со мной. Маркиза де Хенилья упала в обморок.

3

Дверь розового дерева была изукрашена гирляндами и сердцами – Хенилья не жалел золота для своего гнезда. Бедняга… Уцелеть в трёх войнах и погибнуть в обретённом на старости лет доме.

– Вот она, спальня, – объявил Гомес. – С, прошу простить, будуяром. Тут они и закрылись.

– Спасибо, сержант. Продолжайте охранять дом. Бенеро, вы довольны?

– Доволен? – позволил себе удивиться врач.

– Дона Диего схватят без вашего участия. Ваше согласие ничего не изменило.

– Это облегчает мне совесть, – соизволил признать суадит. Кажется, он хотел что-то добавить, но Хайме уже стучал в розовые доски. Два быстрых удара, перерыв, снова два быстрых удара. Так стучали в Ревале.

– Инья, это я. Открой! В доме чужих нет.

– Кто с тобой? – это на самом деле она! Обошлось…

– Со мной Бенеро. Он нужен маркизе? Если нет, я его отошлю.

– Нет! – почти вскрикнули из спальни. – То есть да… Он нужен.

Хайме едва увернулся от тяжёлой створки – с такой силой Инес распахнула дверь. Сестра стояла на пороге, осунувшаяся и очень решительная.

– Всё в порядке! – Хайме обхватил Инью за плечи и притянул к себе. – Всё хорошо…

– Ещё нет, – голубые, окружённые кругами глаза что-то искали за спиной Хайме. – Прогони альгвазилов. Они не нужны… больше.

– Будь ты еретичка, я б поймал тебя на противоречии. – Надо же, ему даже удалось рассмеяться! – Ещё не всё хорошо, а альгвазилы не нужны? Я их отошлю, а тебя снова похитят.

– Отошли, – теперь она смотрела в глаза, – пожалуйста! Нам ничего не грозит.

– Не могу, Инья. Их прислал не я, и потом, это же просто глупо!

– Но ты можешь их прогнать?

– Не могу и не прогоню. Может, прекрасным дамам и нравится прощать разбойников, но этот Диего заигрался. Я его из-под земли добуду.

– Не надо… Нет!

– Надо. Что с маркизой?

– Она больна. Очень серьёзно.

– Вот и хорошо… То есть весьма печально. Бенеро, именем Святой Импарции прошу вас осмотреть маркизу де Хенилья. Вас никто не обвинит в том, что вы нарушили закон. Идёмте, я предупрежу больную.

– Я сама, – вскинулась Инес. – То есть сначала я ей объясню. Марии плохо… Она… почти ослепла. И этот припадок!

– Яд?

– Не знаю.

– Инес, Бенеро – суадит. Он не может лечить мундиалитов, а мундиалит не может принять его помощь. Я беру ответственность на себя. Врача я предупредил в твоём присутствии, ты свидетель, но я должен предупредить и маркизу де Хенилья.

– Хорошо, – сдалась Инес, – она в алькове. Подождите, я ей скажу, кто пришёл.

– Как хочешь. – Что-то здесь не так, хотя где так? – Бенеро, вся ответственность на мне. Делайте всё, что сочтёте нужным.

– Боюсь, я могу лишь осмотреть больную, – взгляд врача стал сосредоточенным, словно у офицера перед боем, – у меня при себе нет ни инструментов, ни лекарств. При необходимости я смогу с вашей помощью пустить кровь, но это все.

– Я пошлю за необходимым Гомеса.

– Хайме, сеньор Бенеро! – Рука сестры резко дёрнула полог. Тоже розовый с золотом. – Идите сюда!

Пепельные волосы, водопад волос и бледное отёчное лицо. Некрасивое, жалкое, с прокушенной губой, и запах… Тошнотворный запах подгнивших яблок. Не так страшны раны, как яд или чума. Не так страшны и не так грязны.

– Мария, – Инес без всякой брезгливости нагнулась над подругой, – пришёл врач. Он тебе поможет.

– Диего! – Зеленоватые глаза слепо шарили по стенам. – Я больше не могу… Где…

– Перед тобой Бенеро! – Сестра с силой сжала тряпичную руку. – Доктор Диего… Гомес уехал. Бенеро – хороший врач. Его привёл Хайме. Мой брат Хайме. Он служит в Святой Импарции. Это он привёл врача. Ты поняла?

– Да… Мне плохо!

– Сейчас станет лучше. Хайме, ты хотел что-то сказать.

– Маркиза, – в одном сомнений нет, она больна по-настоящему, – предупреждаю вас, что Бенеро – суадит. По закону он не может лечить вас без надзора со стороны врача-христианина, но ввиду серьёзности вашей болезни я именем Святой Импарции разрешаю ему осмотреть вас, а вам – принять его помощь. Вы меня поняли?

– Мария, ты поняла?

– Да… Где Диего? Почему его нет… Уже ночь!

– Твоего врача здесь нет! Хайме, ты уже всё сказал? Отойди!

– Вместе с тобой. Бенеро как-нибудь справится. Идём!

Инес кивнула, и мир стал отвратительно и окончательно пустым. Ошибись он в своих подозрениях, сестра бы огрызнулась и осталась с больной, но Инья подчинилась. Потому что лгала с самого начала! Нет, она не была глупа, но кому знать сестру, если не брату.

– Где дон Диего, Инес?

– Дон Диего? – Когда врут, часто переспрашивают. Святая Импарция к этому привыкла.

– Дон Диего де Муэна. Любовник маркизы де Хенилья и убийца бедняги Гонсало!

– Ты сошёл с ума! – с расстановкой произнесла чужая светловолосая женщина, за которую он минуту назад был готов умереть. – Ты сошёл с ума среди своих еретиков и монахов.

– Ты права: я лишился рассудка, поверив, что тебя похитили прямо в церкви. Сейчас я здоров. – Какая простая разгадка, глупая до невозможности и простая! Лоассцы, хаммериане, завистники… Как бы не так! Хенилью убил любовник жены.

– Я сейчас тебе всё объясню…

– Нет, это я тебе всё объясню. Ты в заговоре с убийцей Гонсало и его любовницей. Вы решили сыграть на моей привязанности к тебе, и у вас почти получилось, поздравляю! Хочешь я скажу тебе, зачем вам Бенеро и почему в доме нет слуг? Вы боитесь, что станет известно нечто постыдное, а чего может стыдиться вдова, если не беременности? Я угадал?

– Угадал. – Инес смотрела удивлённо и насторожённо, словно видела его в первый раз. – У Марии будет ребёнок. Она совсем одна среди цепных псов. Слугам она не верит, они её никогда не любили. Это люди Хенильи. У неё нет никого, как я могла её бросить?

– Эти «цепные псы» верны хозяину, которого убили по милости этой дряни и на радость нашим врагам! Ты помнишь, кто тебя спас, сестра?

– Меня спас Карлос, – Инес вскинула голову, – Карлос и Бласко.

– Да, ТЕБЯ спасли они, – ещё немного, и он ударит эту лживую дрянь. Не как импарсиал и не как брат. Как уцелевший в альконийской резне. – Даже доберись белолобые до обители, герцогини де Ригаско они бы не получили, но там были другие. Их закрыл собой Хенилья!

– Не кричи на меня! Я не оспариваю заслуг дона Гонсало, но Марии было с ним плохо.

– Нищенка хотела золота, она его получила, а за розовые спальни нужно платить! – Он не желает слышать про маркизу де Хенилья и не желает знать свою сестру. – Хватит, Инес. Сейчас Бенеро покончит с осмотром, и ты отправишься в Сан-Федерико. Родственники не имеют права допрашивать родственников. Полагаю, тобой займётся Торрихос.

– Тебе дали в ордене не то имя, – прошипела Инес, – надо было назвать тебя Иродом.

– Вам, сеньора, вряд ли представится возможность называть меня хоть как-нибудь. Что бы с вами ни случилось, я умываю руки.

– Ты всегда слушал только себя. – Инес подошла совсем близко. Она не понимала, чем рискует: в рукаве инкверент всегда носил стилет! – Думай ты о нас, ты не добил бы отца своим монашеством… Ты не хочешь меня видеть? Но ты меня выслушаешь! Напоследок… Это я все придумала. Я, не Мария! Когда я к ней ехала, я ничего не знала, но ей стало плохо прямо здесь. Помнишь, как тебя било после раны? Ей было хуже! Я хотела позвать слуг, их не было. Так я всё и узнала. Ты рассказывал мне про этого суадита. Мадругана не стал бы держать плохого врача…

Мы не могли рисковать. Мундиалит мог нас выдать, а Бенеро вне закона. Он бы помог Марии и куда-нибудь уехал… Я дала б ему денег, его бы не нашли. Я не знаю, кто такой Диего, но они встретились после смерти Гонсало. После! Я была с ней на богомолье, Мариита не изменяла мужу и хотела ребёнка… Ты меня слышишь?

– Разумеется. Продолжай, но я должен тебя предупредить. То, что ты говоришь мне, ты говоришь Святой Импарции.

– Это будет на твоей совести… И смерть Марии тоже. Я написала письма, взяла мантилью дуэньи…

– Взяла?

– Украла, если тебе так больше нравится!

– Сеньор! Я должен с вами переговорить! – Бенеро с каменным лицом оттеснил Инес. – Немедленно.

– Я слушаю.

– Вы уже знаете главное?

– Знаю.

– Тем лучше. Состояние женщины крайне тяжёлое. Если не принять срочных мер, и она, и ребёнок погибнут в течение суток. На это указывают все симптомы и обстоятельства смерти её матери и двух сестёр. С вашего разрешения я опущу подробности.

– Надежды нет? – Господь порой бывает справедлив. Убийцу убивает собственный грех. И поделом.

– Надежда уходит последней. Я исполню свой долг, но решать будет Он. Я вызову преждевременные роды. Для этого нужен порошок Populus balsamifera и ещё кое-что. Вы обещали послать за необходимым.

– Говорите, что нужно и где это можно найти.

– Всё, что нужно, было в моем доме.

– Всё, кроме запрещённых книг, осталось на своих местах.

– И лекарственные снадобья?

– Были взяты образцы. Бóльшая часть зелий до суда остаётся в опечатанном доме, чтобы исключить подделку доказательств.

– Вы можете затребовать нужное?

– Я все заберу сам. Объясните, что и где, или, ещё лучше, напишите. В гостиной есть перо и бумага.

– Больную нельзя оставлять надолго, – буркнул врач, – припадок может повториться.

– С ней останется герцогиня де Ригаско. Позже я пришлю нескольких женщин. Идёмте.

– Я справлюсь и одна! – Инес загородила дверь. – Сюда войдёт только Бенеро! Если в тебе осталось хоть что-то… от мужчины и дворянина, не пускай сюда слуг!

И из-за этой лгуньи он настолько забылся, что заспорил при суадите с фидусьяром и был готов схватиться со всей Протектой?

– Будь по-твоему. Копайся в чужой блевотине сама! – Посторонним и в самом деле лучше остаться в неведении. – Но без присмотра вы не останетесь. Не надейся.

Глава 5

1

Инес подняла голову и обернулась на шум у дверей, хоть и поклялась не слушать и не смотреть. Не выдержала, а отворачиваться под спокойным взглядом суадита было глупо. Герцогиня поправила простыни и поднялась навстречу втащившим переносной сундук альгвазилам. Они с Бенеро ждут лекарства, и не важно, кто их принёс.

– Бенеро, посмотрите, всё ли верно? – Появившийся следом за сундуком Хайме видел только суадита. Брат и раньше выдерживал характер, потому и побеждал в их полудетских ссорах. Она была старше, Хайме – упрямей, но Мария её подруга, а у врача слишком широкая спина. Из-за неё ничего не видно, но она должна взглянуть Хайме в лицо.

– Сеньор, мне понадобится кипяток. Сейчас немного, затем – больше. – Бенеро умел не замечать ничего лишнего. Например, альгвазилов.

– Вы всё ещё надеетесь?

– Я могу лишь повторить сказанное.

– В таком случае, прежде чем вы исполните свой долг, я исполню свой. Приму исповедь этой женщины.

– Нет, – отрезал Бенеро, пока Инес отчаянно пыталась протолкнуть застрявший в горле комок, – ей понадобятся все её силы. И вся решимость.

– Лучше займитесь вашими склянками, – сверкнул глазами Хайме, – они вам пригодятся. Гомес, выйди, но будь поблизости! Не забудь про кипяток.

– Я отвечаю перед Ним за две жизни! – Тень Бенеро достигала потолка. – Вы к больной не подойдёте. Я знаю вашу веру, если будет нужно, вы вправе сотворить «глухую» исповедь.

– Тебе нет дела до души Марииты! – Инес не собиралась ударить, просто махнула рукой, но пальцы врача тисками сжали запястья. – Пустите, сеньор! Тебе нужен убийца Хенильи, но его нет здесь. Нет! Ты понял?

– Тише, сеньора! Мы теряем время. Сеньор, вам лучше выйти и положиться на волю Его.

– Что вы станете делать?

– Дам ей лекарство, которое поддержит сердце, а затем введу вытяжку Populus balsamifera, чтобы вызвать спазм сосудов и схватки. Ребёнок родится недоношенным, но может выжить и он. А теперь идите.

– Я читал, император Барка рассёк чрево роженицы мечом и извлёк ребёнка.

– Летописец лукавил. Это средство применимо к умирающим, чтобы спасти хотя бы ребёнка. Женщину в сознании оно убьёт почти наверняка, а снять боль маковым отваром нельзя – ребёнок не будет дышать. Сеньор, мы теряем время! Здесь вам делать нечего, а вы не в лучшем состоянии. Возьмите синюю склянку. Это настойка мяты с валерианой. Отмерьте тридцать капель, разбавьте водой, выпейте и выйдите на воздух. По-хорошему, вам следовало бы пустить кровь.

– Хватит и мяты. Если вдруг понадобится… монах, позовите. – Хайме толчком распахнул дверь: – Гомес, зайди!

– Я позову, – пообещал Бенеро и, легко подняв сундучок, потащил его в альков. Инес задержалась, пытаясь поймать взгляд Хайме, но брат был занят альгвазилами. Сестру он не замечал.

– Один – у алькова, остальные – к двери. Если врач попросит помочь, помогите. Никого не выпускайте, никого не впускайте, кроме меня. – Хайме шагнул за порог и внезапно оглянулся. – Я послал на площадь Аурелио за Гьомар. От неё будет больше толку.

Дверь захлопнулась, прежде чем Инес сообразила, что сказать. Альгвазилы, благоухая луком и пóтом, скрестили алебарды, загородив проход. Ну и пусть! Её место рядом с подругой, а Хайме пусть пьёт свою мяту, может, кончит беситься… Инес вымученно улыбнулась здоровенному сержанту:

– Надеюсь, вы защитите нас от мышей?

– Сеньора, – замялся тот, – прошу простить…

– Прощаю, – бросила Инес. Верзила не сделал ей ничего плохого, просто пришёл, куда его послали, и стоит, а вот Хайме… Откуда эта ненависть к Марии? Он ведь её ненавидит, и давно. Женщина ещё может не сойти с ума, оставаясь одинокой; одинокий мужчина всегда жесток и очень редко справедлив. Спаси Господи Марииту от Фарагуандо – этот не простит! И её бы не простил, прими она хоть чьё-то предложение. Вдовы великих должны только молиться и плакать, но почему?!

2

Мариита дрожала на смятых простынях. Котёнок, замученный несчастный котёнок!.. Она вряд ли понимает, что происходит. Бенеро разглядывал на свет какое-то зелье, голые, поросшие волосами руки врача сделали бы честь молотобойцу. Инес тронула разметавшиеся волосы. Нужно заплести, иначе придётся обрезать.

– Сеньор Бенеро, куда вы дели гребни?

Бенеро осторожно поставил склянку на стол.

– На кресле, – коротко сообщил он. – Вы были неправы, сеньора. Нельзя предавать чужое доверие, а брат вам верил.

– Это наше дело! – Хороша б она была, предложив инкверенту выкрасть преступника. Хайме бы на неё наорал, и этим бы всё и кончилось.

– Сеньора! – Да кто он такой, этот Бенеро, чтобы лезть к ним со своими советами?! – Сеньора, дайте вашей подруге это питье. Его нужно выпить маленькими глотками. До дна. Господин сержант, вы здесь?

– Да, сеньор, – громовым шёпотом возвестил альгвазил, – кипяток, прошу простить, куда ставить?

– На стол. Вы мне скоро снова понадобитесь.

– В вашем распоряжении, сеньор. – Господи, он же идёт на цыпочках!

– Мариита, очнись. Это надо выпить. Мариита!..

– Я не буду…

– Ты должна.

– Нет. – Она вряд ли соображает, что говорит. – Не буду… Не хочу. Где Диего? Уже темно, где он?!

– Мариита. – Хоть бы альгвазилы не расслышали про Диего! – Ты должна выпить. Иначе нельзя.

– Я ничего не стану пить. – Больная села так внезапно, что Инес едва не расплескала питьё. – Это яд! Я все слышала! Монах… Это он тебе велел! Он приходил меня убить… Чтобы запереть меня с мужем в могиле! Я не пойду к дону Гонсало!

– Прекрати! – Дать пощёчину? Пожалуй! – Прекрати! Если не выпьешь – умрёшь!

– Не буду! Где Диего? Почему его прячут? Пустите его… Приведите ко мне Диего!

– Замолчи!

– Диего!..

Пречистая Дева, как же она кричит! На дворе и то слышно!

– Сеньора, если вы не будете слушаться, к утру вы умрёте в мучениях. Вместе с ребёнком.

– Нет! – Мария куда-то рванулась, Бенеро ухватил бьющуюся дурищу за плечи и прижал к подушкам.

– Сеньор, – за спиной врача возник озабоченный альгвазил, – вам, прошу прощения, помочь?

– Возможно. – Бенеро продолжал удерживать роженицу, но теперь он смотрел на Инес. – Вы сможете влить ей снадобье? Да или нет?

– Смогу, – кивнула Инес.

– Сержант, можете идти. Пока.

Альгвазил с готовностью исчез. Мария замерла, исподлобья глядя сквозь Инес на перечёркнутую тенями стену. На лбу врача выступила испарина. Господи, сделай так, чтоб Гьомар пришла побыстрее!

– Я хочу видеть Диего! – Влажные пальцы отдирали руки Бенеро. Маркиза так и не рассталась с обручальным кольцом. – Почему вы его не пускаете? Кто вы такой?!

– Риб’оно шель аолам, – выдохнул Бенеро. – Сеньора, успокойтесь.

– Господи, Мариита, какая же ты дура!

– Она не в себе, – утешил врач. – Это бывает.

– Наверное… Я не звала Карлоса, когда рожала. Я помнила, что его нет.

Она все помнила, даже кружившую под потолком муху, но она была здорова.

– Сеньор Бенеро, вы её удержите? Я сейчас…

– У вас дрожат руки. Сосредоточьтесь. Закройте глаза и просчитайте до десяти.

Альков, альгвазилы у двери, свечи, склянки – всё исчезает. Перед глазами не тьма – тёмно-рыжий шёлк. Один… Два…

– Диего! Пусти…

Нужно взять себя в руки. Дрожать она будет потом, дрожать, объясняться с Хайме, молиться, плакать. Два… Три… Резкий даже не скрип – визг.

– Раз я так нужен, я здесь.

Мужчина. Темноволосый, стройный. Рядом с врачом кажется юношей. Значит, Мария соврала…

– Где это зелье? Она сейчас выпьет, а дальше – ваше дело.

– Диего! Ты…

– Пей, нинья[29]!

– Эй, сеньор!.. Кто вы? Откуда!

– Тихо! Она пьёт.

Мечется жёлтый свет, по ногам тянет холодом… Сквозняк. Потайная дверь? Как же долго Мария пьёт. У Диего длинные волосы, на подбородке – шрам. Не побоялся – пришёл. Прямо в змеиную пасть! Сержант мнётся с ноги на ногу, врач молча смотрит. Гаснет одна свеча… Нужно зажечь.

– Умница, нинья! Сеньора, возьмите чашку.

– Ваше имя!..

Наваждение прошло. Гончие вновь стали гончими, а волк – волком.

– Диего! Ты куда!

– Не волнуйся, нинья. Я сейчас вернусь. Слушай врача!

Один против шести! Карлос смог бы…

– Ваше имя, сеньор. Вы арестованы!

– Помолчите. Нинья, ты поняла?

– Диего…

– Ты поняла? Ты будешь слушать врача?

– Буду…

– Умница… Сержант, потерпите ещё минуту!

Если закрывать глаза, то теперь, но они словно приклеились к непонятному чужаку. Руки Диего скрещены на груди, на губах – улыбка. Убийца? Неужели всё-таки убийца?

Человек у постели что-то шепнул Бенеро и отступил на шаг. Альгвазил послушно ждал, больная тоже притихла. Ещё один шаг от постели, второй, третий, прыжок в глубь комнаты, и рёв сержанта:

– Парни, вперёд! Живым! Только живьём.

Окно в дальнем конце… Оно открыто!

– Я вернусь, нинья!

– За ним! Во двор!

Альгвазилы быками несутся к двери. Падает сбитая ваза, толстый ковёр глушит звон. Окно ведёт во внутренний дворик. Ему не уйти…

– Сеньора желает любоваться на корриду или собирается заняться делом?

3

Топот на лестнице молотом саданул по едва переставшей болеть голове. Гомес, как всегда, перестарался – бегать на кухню можно и с меньшей страстью. Хайме раздражённо потёр виски и вышел на галерею подышать. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как из распахнувшейся двери, толкаясь, вываливается куча альгвазилов. Что они забыли во дворике, в полумраке было не разобрать. Топанье, шарканье, раздражённые голоса, плеск фонтана слились в нелепую какофонию, к которой не замедлила подключиться надсадно орущая птица.

Хайме сощурился и перегнулся через перила. Ночь не была тёмной, а белый мрамор, на который не поскупился Хенилья, словно бы притягивал лунный свет. Импарсиал без труда разглядел фонтан и застывшую спиной к мерцающему бассейну мужскую фигуру, которую по всем правилам полукругом обкладывал бравый Гомес. Алебарды альгвазилы держали наготове, но атаковать не спешили – в руке незнакомца выразительно поблёскивал клинок.

– Сеньор! – вопль Гомеса перекрыл и плеск воды, и крики козодоя, – Сложите оружие. Именем закона!

Ночной гость пожал плечами, неожиданно напомнив Карлоса – та же выжидающая стойка, те же рост и сложение. Бежать незнакомец, похоже, не собирался, но и нападать не спешил. Стоял и смотрел на суетящихся альгвазилов. Хайме готов был поклясться, что наглец улыбается.

– Сеньор! – громче прежнего возопил сержант, – прош… Сложить оружие!

Уверенности в голосе сержанта могло быть и побольше, но кто этот красавчик, черт бы его побрал?! Неужели дон Диего собственной персоной? Считали ворон, а поймали волка?

– Гомес! Что здесь происходит?

– Выскочил, прошу простить! – На задранной кверху физиономии проступило немыслимое облегчение. – То есть прямо в спальне… Сеньора упрямилась, зелье не пила. Ну никак просто… Мы, прошу простить, держать хотели, а этот выскочил, напоил и в окно! Вернуться обещал!..

Вот и говори после этого, что любви не бывает. То-то Инес рехнулась. Сестра слишком много читала и слишком долго была одна, но жизнь не новелла Ламаса.

– Стойте все, где стоите. Я сейчас спущусь.

Гомес радостно закивал, незнакомец… Диего не шелохнулся. Взять такого непросто, но ошейник отыщется и на него. Мария! Диего выдал себя, чтоб напоить любовницу лекарством, он её не оставит, а роженицу с места не сдвинешь.

Из-за розовой двери не доносилось ни звука, что там, проверять было некогда. Только б Мария выжила… А хоть бы и умерла – за язык никто не тянет. Для дона Диего она будет жива столько, сколько потребуется.

Великий Хенилья – рогоносец… Как же гадко! Двуногих тварей хлебом не корми, дай покопаться в чужом белье. И чем ярче, сильней, знаменитей человек, тем охотней про него болтают.

На лестнице никого не было: Гомес потащил за собой всех, кого мог, а Диего, похоже, явился один. Как и в ночь смерти Хенильи. Узнай враги Онсии о причине убийства, грязь польётся рекой, но этого не будет. Диего придётся стать лоасским шпионом, и он им станет, чтобы спасти любовницу, а Инес подтвердит. И отправится вместе с подругой… в монастырь.

Дверь, в которую выбежали альгвазилы, была распахнута настежь, лунные лучи змеями лезли внутрь дома. Какие чистые плиты! Не стоит пачкать их кровью.

– Что случилось, Гомес? Ещё раз и подробно.

– Сеньора кричала, – с готовностью затарахтел сержант, – а сеньор вылез из дыры. Я велел ему назвать имя, а врач, прошу простить, велел подождать, пока сеньора лекарство не выпьет. Мы подождали. Я снова велел назваться и следовать за нами, он вроде согласился, а сам – в окно и сюда.

– Этот человек оказывал сопротивление? Пытался напасть на вас, на врача, на герцогиню де Ригаско?

– Нет, – для пущей убедительности Гомес замотал головой, – как есть, нет. Он в окно прыгнул.

– Очень хорошо. – Главное, не сфальшивить. Ты ещё не знаешь, кто перед тобой, но хочешь узнать. Законное желание, хотя, если дон Диего слышал их с Инес перепалку… Может, потому она так и кричала? – Сеньор, как ваше имя?

– Прошу простить… Сеньора звала Диего, а он, прошу простить, как выскочит…

– Значит, дон Диего? Уже что-то. Меня называйте брат Хуан. Я – монах ордена Святого Петра и инкверент Постоянного Трибунала Святой Импарции.

Управится ли Диего с шестёркой Гомеса? Покойный Хенилья разбросал бы недотёп с алебардами шутя, а про Карлоса и говорить не приходится.

– Добрым мундиалитам не пристало проливать кровь друг друга! – произнёс Хайме с безмятежностью, сделавшей бы честь самому Торрихосу. – Вы ведь мундиалит, дон Диего?

– Да, – мужчина, не скрывая любопытства, разглядывал монаха, – я мундиалит. Прочесть вам Credo?

– Не сейчас. Итак, вы мундиалит, и вы не совершили никакого преступления, если не считать неподчинения приказам сержанта. Это случается, особенно с дворянами, которые весьма подвержены греху гордыни. Вы ведь ему подвержены, дон Диего?

– Безусловно, – подтвердил убийца, – и не только ему.

– Так смирите жестокость в сердце своём и не стремитесь прервать жизнь ближних своих. Гомес, это и к вам относится. Кстати, вам следовало внимательней осмотреть второй этаж.

– Виноват, – с готовностью закивал альгвазил, у которого увещевание встретило полное понимание. Проливать кровь ближнего со шпагой альгвазил не стремился. К чему стремился дон Диего, оставалось тайной. Любовник Марии был неразговорчив.

– Учтите на будущее. – Брат Хуан вновь смотрел на убийцу Хенильи. Даже если они дрались, Диего был виновен. В адюльтере и гибели человека, раз за разом спасавшего Онсию.

– Сеньор Диего… Пока я буду называть вас этим именем. Предлагаю вам прекратить сопротивление и проследовать с сержантом и его людьми в Алькальдию. Вам ничего не грозит, кроме небольшого штрафа за сопротивление закону. Даже обвинение в адюльтере, ведь маркиза де Хенилья свободна.

Человек со шпагой отвесил вежливый поклон. Дескать, слышал и понял.

Гомес ещё раз кивнул, хотя его никто не спрашивал. Альгвазилы не любят рисковать здоровьем, да и лишние сложности с родовитыми сеньорами им, простолюдинам, ни к чему. Царапнешь такого, а у него родственники, хлопот не оберёшься. Сто раз пожалеешь, что благородного задел, а уж если, не дай боже, увечье нанесёшь, хотя тут увечьями и не пахнет. Как и родственниками.

Вновь надсадно заорал козодой. В отличие от Коломбо синаитское капище его не пугало. Ну же, дон Диего, решайся. Или ты повинуешься, сбегаешь по дороге, и тебя начинают искать, как лоасского шпиона, или принимаешь бой. Соперники несерьёзные, их можно запросто разогнать, но сбежать с роженицей ты не сможешь.

– Вы отдадите шпагу?

– Увы, нет, – слова и улыбка были вежливыми и чуть ли ни дурашливыми, но вот глаза… – Моё инкогнито и честь дамы… Их следует защищать. Сами понимаете.

Хайме понял, альгвазилы тоже, тем паче дон Диего не собирался вступать в пререкания. Он просто атаковал.

4

Приглушённые голоса, плеск фонтана и звон! Внизу, во дворе…

– Сеньора, не отвлекайтесь. Сложите полотно в четыре раза и процедите настой. Он готов. Какая прохладная ночь…

Врач мог бы и сам процедить своё зелье, но предпочёл неторопливо пересечь комнату и захлопнуть окно. Вниз он даже не глянул, словно там не человека убивают, а коты сцепились.

– Да будет вам известно, сеньора, что самое большое количество нужного нам вещества находится в почках дерева, а потом – в коре. Тот порошок, что я заварил, представляет собой растолчённую кору.

– Это надо выпить? – с сомнением произнесла Инес, глядя на золотисто-бурую, горько пахнущую жидкость.

– Выпить тоже можно, – безмятежно подтвердил Бенеро, – но лучше ввести внутрь, во влагалище, тампон, пропитанный этой жидкостью. Именно так мы и поступим.

– Диего! – раздалось сзади. Мария пыталась приподняться, бестолково шаря руками по простыням, – Диего…

– Я велел дону Диего выйти. Он вернётся позже.

Врач возвышался между окном и кроватью каменной глыбой. Чтобы выглянуть во двор, пришлось бы его оттолкнуть.

– Диего вернётся позже, – подхватила Инес, ставя плошку с зельем на стол и бросаясь к постели, – он велел тебе быть умницей и слушаться доктора. Ты ведь будешь умницей?

Мариита кивнула. В прозрачных глазах стояли слёзы. Вернее, в одном глазу. Вторая слеза не удержалась и покатилась по щеке.

– Я умру, – негромко объявила дурочка, – зачем всё это? Я умру. Приведите ко мне Диего, я хочу с ним проститься… А ты возьми себе мои гребни с изумрудами…

– Глупости! – почти взвизгнула Инес. – Мне твои гребни не нужны, а ты будешь жить!

– Нет, – заупрямилась больная. – Меня сейчас заберут… Муж заберёт, он ждёт… Он не простит! Тут был монах… Позовите монаха, я хочу покаяться… Моя вина, моя большая вина…

Позвать Хайме? После всего?! Нет, котёнку нужен другой священник. Тот, который простит и утешит, а не станет тянуть из несчастной дурочки чужую смерть.

– Мариита, монах ушёл.

– Он здесь, – прорыдала роженица, – Он сказал… Позови его… Я не хочу умирать без покаяния! Я не хочу в ад…

– Сеньора, идите сюда! – рявкнул от стола Бенеро, – А вы, маркиза, ложитесь и извольте успокоиться! Дон Диего войдёт сюда не раньше, чем я ему позволю, а монаху здесь делать нечего.

– Я умираю, – всхлипнула Мария, – я хочу исповедаться!

– Вы рожаете, – отрезал врач, – хоть вы и этого ещё толком не начали. Ложитесь, я сказал!

Мария вздрогнула всем телом и опустилась, почти упала на скомканные подушки. Бенеро громко втянул воздух и, как ни в чем не бывало, уткнулся в свои инструменты. Инес воровато глянула на уставившуюся в потолок подругу и шмыгнула к столу.

– Возьмите в сундуке платок и завяжите голову так, чтоб не выбивались волосы, – не глядя, велел врач.

Инес повиновалась. Белая ткань пахла странно и приятно. Как давно она не надевала белого… Тоненько звякнул о стекло металл – врач ловко подхватил щипчиками белый комок и опустил в плошку с отваром. Странный инструмент в огромной руке казался игрушечным.

– Сеньор, посмотрите, что там, внизу, – торопливо шепнула Инес, косясь на закрытое окно, – я её отвлеку.

– Внизу фонтан, украшенный мраморным орлом, – и не подумал прервать своё занятие Бенеро. – У нас больше не будет времени для разговора, сеньора. Схватки начнутся практически сразу и будут сильными и крайне болезненными. Очень быстро – в течение часа-двух, они станут ежеминутными. Вы помните, как рожали?

– Да! – Инес со злостью засунула под косынку очередной завиток.

– Вашей подруге придётся хуже, чем вам.

– Ей уже хуже! – Инес непроизвольно шагнула к постели, словно намереваясь заслонить Марию. – Она выживет?

– Никогда не задавайте таких вопросов, – прикрикнул Бенеро, – просто делайте, что нужно. Готовы? Берите плошку. Будете подавать тампоны.

5

Окно наверху замигало. Погасла свеча? Что там? Только бы обошлось. Он согласен на всё, только бы с ниньей обошлось!

– Педро, уснул?!

– Справа заходи! Справа!..

Сопящие, белые от луны рожи… Не гончие – трактирные коты, топнешь, разбегутся. Как бы было весело, будь он один, как раньше. Но он не хочет больше одиночества! Его и так было через край.

Крайний слева наудачу ткнул алебардой. Быстро ткнул, то есть для альгвазила быстро, и тут же двое сунулись вперёд. По старинке действуют: одни отвлекают, другие пытаются зацепить. За ногу, руку, на худой конец – за шею… Для подвыпивших дебоширов сгодится, но дебоширы не танцуют фламенко, а окошко горит… Мерцает жёлтым. Звёзды и те доступней!

– Сдавайтесь, сеньор!

Как же, сейчас!.. Вежливый поклон, атака, ложный финт… Ловите! Ловят. Двое несутся наперерез, врезаются друг в друга. С грохотом. А вот и сержант. Давно пора! Размахнулся от души и едва не вломил алебардой по шлему соседа.

– Браво, сержант! Браво!

Монах, луна, чёрные тени, шестеро увальней, бывало и больше! Десять минут, и здесь может быть семь трупов, а что дальше? Куда девать тех, что на улице? Куда нести нинью? Нести… Её сейчас и тронуть-то нельзя.

Чья-то алебарда суётся вперёд. На острие – лунный блик. Опять сержант, вот ведь усердие! Остальные прут следом. Это не бой. Это коррида какая-то! Круг дорожки, круг фонтана, круг луны. Круг за кругом по кромке бассейна вместе со звёздами. А альгвазилы совсем растерялись. Дрыгаются, кто во что горазд, раньше хоть друг на друга смотрели… Если б не Мариита! Не надо было её слушать, просто взять и увезти… А дверь, вот она, нараспашку, дальше через дом – и на улицу.

Караул у калитки ничего не поймёт – не успеет, а вокруг – пустые кварталы. В них чёрт затеряется, но бежать нельзя. И сдаться нельзя, и убивать… Ничего нельзя, только дурить тупые головы и искать выход. Не для себя, для ниньи и ребёнка.

Пара быстрых шагов, резкая остановка, смена направления… Трое, поддавшись на очередной обман, летят вправо, один – влево. Экий ты недоверчивый, а зря! Вот и остались мы с тобой наедине, друг. В очень опасной близости. Для тебя опасной.

Недоверчивый тряхнул алебардой. Решил отогнать прыткого сеньора, да куда там!

– Ты б ещё ближе подошёл! – Перехватить не успевшее разогнаться древко, хлестануть шпагой по толстым пальцам. Плашмя. Пальцы рубят только мерзавцам.

Нечленораздельный вой, ругань, чужое оружие в руке. Тяжёлое, непривычное. Вопящий альгвазил исчезает за спинами товарищей. Этому хватило.

– Вы забыли алебарду! – Замах, сержант с хрюканьем приседает, но ненужный трофей летит на галерею. Там тихо – в доме только Мариита с подругой и врач. Только б он смог…

Пятеро альгвазилов переглядываются, топчутся на месте. Не хотят драться и не могут остановиться. Смешно, но он в той же западне, а монах молчит. Стоит, смотрит и молчит. Не удрал, но и не понукает… Почему?

Некогда думать. Пятёрка под вой недоверчивого лезет вперёд. С оглядкой, неохотно, но лезет. Впереди сержант. Служебный долг, чтоб его!

– Осторожней, Гомес. Без пролития крови.

Надо же, заговорил! Монах не хочет крови, а чего хочет? Разговора? При альгвазилах не поговоришь, значит…

– Сержант, вы мне надоели!

Это даже не выпад, взмах, но бедняга Гомес поспешно пятится. Ничего, сейчас побежишь!

Шагнуть вперёд и застыть, задрав голову. Не к окну, от него будет не оторваться, к луне. Ну, лезете вы или нет? Вот же я, перед вами, зазевался. Такой случай! Есть! Две алебарды нерешительно тянутся к добыче… Ну же! Ещё немного… Молодцы! Уход назад и вниз, железные крючья цепляют друг друга. Чтоб расцепиться, оба должны сделать движение вперёд, а дурни тянут оружие к себе. Ну, Бог вам в помощь, тащите!

И ведь тащат! Топчутся на месте, сопят, ничего не видят… Особенно один. Педро? Здоровенный кулак сжимает древко. Просто замечательно сжимает, так и стой… Простенький финт, прыжок, удивлённые рожи. А теперь наотмашь по чужой лапе. Звучный шлепок, ещё более звучный рёв. Вот и второй без пальцев. По крайней мере до вечера! А алебарду – в фонтан.

– Проклятье! – опомнившийся Гомес летит наперерез, пытаясь подсечь ноги. Ерунда… Перескочим. Но сержант тоже не так прост. Неожиданный перехват, и алебарда в колющем ударе устремляется обратно, целя в бедро. Тело само взвивается вверх, успевая ещё и развернуться в воздухе, поджатая нога с силой распрямляется, бьёт по древку сверху. Была алебарда, и нету.

Несчастный сержант таращится на обломки. Можно три раза убить… Нет, нельзя, и дело не в Мариите. Альгвазилов убивает только отребье!

До Гомеса, наконец, дошло, что он в опасной близости от чужой шпаги, да ещё с пустыми руками. Прыгает назад, куда там зайцу!

Двое без пальцев, один без оружия… И всё равно не бегут. Уцелевшие хоть и пятятся, а алебардами размахивают. И смех, и грех!

– Гомес, отправляйтесь за подмогой, – раздавшийся голос ровен и равнодушен, – раненых – к врачу, уцелевших – на улицу, к калитке. Чтоб мышь и та не выскочила.

– А вы? – в грубом голосе сразу и облегчение и тревога, – а вы, прошу простить? С этим, прошу простить…

– Господь хранит слуг своих. Дворянин не тронет монаха.

6

Мария сжалась в комочек, всхлипнула и притихла. Инес утёрла лоб и почти свалилась в кресло, можно подумать, это она рожает, а всё ведь только начинается. Неужели когда-нибудь будет утро или хотя бы тишина?

– Ещё пара часов, сеньора. – Бенеро не садился уже целую вечность. Стоял над постелью и хмурился.

– Что-то не так?

– Все идёт, как идёт. – Врач взял безвольную руку. Роженица слабо охнула, но ничего не сказала. Она боялась Бенеро, а Инес была рада, что рядом именно он, хотя с Хайме вышло хуже не придумать. Теперь Инья сама не понимала, как решилась на такую чудовищную глупость. Нужно было послать Гьомар за врачом и не выпускать его до прихода Диего. Она бы так и сделала, люби Гьомар Марию и скажи та правду. Дурочка клялась, что она совсем одна до осени. Зачем? Лжи в этом мире и так невпроворот, и одна тянет другую…

– Сеньора, кто такая Гьомар?

– Моя камеристка. Она всегда со мной.

– Ей верите вы или ваш брат?

– Она любит Хайме и не любит Марииту.

– До какой степени не любит? – Взгляд врача стал жёстким. Даже жёстче, чем у Хайме.

– Не знаю. – Какой глупый ответ, но она в самом деле не знает. Поджатые губы, ворчанье про выскочек и побирушек, что за этим стоит? – Я не думала об этом. Я вообще слишком мало думала… Сеньор, я должна попросить у вас прощения. Моя выдумка подвергла вас опасности.

– Пустое, сеньора. – Врач неожиданно улыбнулся. – Если что меня ей и подвергло, то это рождение в несчастливой стране в несчастливое время. Когда вы ели?

– Не помню, – опешила Инес, – утром…

– Гьомар придётся вас накормить. – Брови врача сошлись в одну линию. На кровати слабо вскрикнула и завозилась Мариита. Передышка кончилась. Инес поймала затравленный взгляд. Захотелось закрыть глаза, заткнуть уши и выбежать вон.

– Тебе удобно?

– Нет! – дрожащий голос, капли пота на висках, ей же больно. Ей очень больно, почему на смену жалости пришло раздражение?

– Поправить подушки?

– Нет!.. Не трогай!.. Ай!.. Я не могу… Инес, я больше не могу.

– Можешь!

– Сеньора права. Вы можете. Закройте глаза, представьте море… Вы видели море?

– Мне больно!.. Дайте мне… Дайте что-нибудь!

– Закройте глаза! Перед вами волны. Они вас поднимают и опускают. Поднимают и опускают… Когда опустят – спите. Слышите? Не кричать, а спать! До следующей волны.

– Но мне больно!..

– Больно. Закройте глаза! Волна пошла вниз.

Закрыла, но из-под ресниц текут слёзы. И на лбу испарина… А схватки и впрямь похожи на волны, как она сама не поняла.

– Всё равно больно…

– Успокойся.

– Не трогай меня!

– Тебе надо обтереть лицо. Потерпи.

Все монахини ходят за больными, значит ей монахиней не бывать, лучше в реку вниз головой.

– Тебе легче?

– Нет…

– Ей легче. Видите? У вас есть минут пять. Отдыхайте.

Инес бросилась к окну, и Бенеро её не остановил. Врач ничего не сказал даже тогда, когда она распахнула створки, впустив в комнату ветер и плеск фонтана. Во дворе никого не было. Ни живых, ни убитых. Белые плиты в лунных лучах, казалось, светились, на них не было ни единого пятнышка.

– Все живы, – тихо сказала Инья. – Бенеро, они все живы…

Стало очень тихо. Инес прижалась лбом к оконной раме и прикрыла глаза. Где-то в доме хлопали двери и топали сапоги – мужчины занимались своими делами. Они казались им такими важными…

Глава 6

1

Убить прилипшего к двери спальни Диего казалось нетрудным. Он бы вряд ли заметил мелькнувший стилет, но в этой смерти не было смысла. Может, раньше, по горячим следам, Хайме и поставил бы месть впереди пользы, но прошло больше года. Сейчас важней защитить честь Хенильи и в очередной раз обойти Протекту, а для этого нужен не просто преступник, а преступник, говорящий то, что следует. Решать, кто подослал к Орлу Онсии убийц – Торрихосу, а тот скорее всего выберет кого-нибудь из Государственного Совета. Возможно, даже Пленилунью. Новая война с Лоассом обойдётся королевству слишком дорого.

Созерцание дверей грозило затянуться, и Хайме уронил на пол огниво. Это подействовало – дон Диего стремительно обернулся, и импарсиал смог, наконец, как следует разглядеть убийцу, оказавшегося редким красавцем. Гомес строго следовал приказу зажигать во время обыска как можно больше свечей, и приёмная сияла, словно во время бала. Только балов в этом доме так и не случилось…

– Вы хотели со мной переговорить, – сделал пробный выпад Диего, – о чём?

– Вы так думаете? – Марию можно понять. Марию, но не дворянина, поднявшего руку на защитника Онсии.

– А разве это не так? Тогда почему здесь нет альгвазилов?

– Они производили слишком много шума и добились слишком ничтожных результатов. Как давно вы знаете маркизу де Хенилья?

– Я увидел её во время венчания. Её венчания. Вы понимаете, что я могу вас убить?

– Можете, но не убьёте. – Инья или врёт, или сама обманута. Скорее второе, с сестры станется покровительствовать влюблённым, но не убийцам. – Пролитая в этом доме кровь ляжет на хозяйку. Скрыть её… близкое знакомство с вами невозможно. И ещё менее возможно её увезти. Это вы убили Гонсало де Хенилья?

– Я отвечу, – пообещал дон Диего, – но сперва я должен увериться в том, что не ошибся. Я правильно понял, вы – брат герцогини де Ригаско и участник Альконийской резни?

– Да, это я. Вам это неприятно?

– Напротив. Я в самом деле убил командора Муэны, но Мария не имела к этому никакого касательства. Более того, тогда она меня не знала.

Что и требовалось доказать. Красавец думает не о себе, а о любовнице, иначе здесь был бы не он, а трупы шести альгвазилов и одного монаха. Чтобы защитить Марию, он пойдёт на всё. Станет лоасским шпионом, еретиком, заговорщиком…

– Вы полагаете, я вам поверю?

– Вы поверите, – Диего шагнул вперёд, – именно вы, но… Дьявол!

Хайме ещё ничего не понял, а Диего уже распахивал дверь на главную лестницу, по которой поднимались шестеро. Ещё двое спешили по боковому коридору со стороны двора, и это были отнюдь не альгвазилы! На дороге нежданные гости сошли бы за разбойников, в таверне – за солдат, в пустом доме они походили на наёмных убийц, впопыхах позабывших о масках. Сообщники убийцы? Дон Диего хотел что-то сказать, но передумал и, шагнув за порог, замер спиной к гостиной, спальне и монаху со стилетом в рукаве. Пришедшие со двора тоже остановились. Те, что поднимались из прихожей, раздались в стороны, застыв вдоль перил, словно в ожидании сиятельной особы. Это было нелепо, и эта нелепость подсказала ответ. Хайме отнюдь не удивился, когда по предназначенным для великого полководца ступеням с каменной физиономией промаршировал капитан Арбусто дель Бехо.

– Мы тоже кое-что умеем, брат Хуан, – торжественно объявил он, – сейчас вы увидите, как следует ловить убийц.

Дьявола брат Хуан не помянул лишь чудом.

2

– Сейчас вы увидите, как следует ловить убийц…

Двое у выхода во двор и семеро на главной лестнице. Не с алебардами – со шпагами и кинжалами. Вояки, и, похоже, не последнего разбора. Не смертельно, но многовато.

– Не думаю, что вы покажете мне нечто выдающееся, – донеслось из-за спины, – по крайней мере, как искать убийц, от вас мне точно не узнать. Даже жаль.

Монах гостей не ждал. Уже легче. С братом Хуаном говорить можно, с этими – вряд ли. Их так просто не прогонишь… А непросто? Бедная Мариита, в её доме…

– Именем её величества! Назовите своё имя! – потребовал с лестницы статный красавец. Вожак? Сейчас проверим.

– Только после вас. Я не говорю с незнакомцами.

Кто они, черт их побери? Как их сюда занесло? Пришли и повезло, или знали, кого ловят?

– Капитан Протекты Арбусто дель Бехо, – красавец и не думал скромничать, – известный вам брат Хуан подтвердит и моё звание, и мои полномочия.

– Благодарю за совет. – К таким лучше спиной не поворачиваться, но он должен видеть лицо монаха! – Святой отец, это человек тот, за кого себя выдаёт?

– Я подтверждаю его имя. – Брат Хуан, чуть сутулясь, стоял возле двери. Он был слегка раздосадован, но не более. – Это в самом деле капитан Арбусто дель Бехо. В прошлом он немного повоевал с Лоассом, но обрёл себя в Протекте. Что до полномочий, то у меня нет уверенности. Офицеров, когда они исполняют служебный долг, сопровождают альгвазилы или солдаты. Конечно, у капитана может быть приказ, предписывающий ему действовать тайно. Я ответил на ваш вопрос?

Значит, свой брат, вояка, только голодный. И при нем такие же волки. Тут не договориться, разве что вернётся Гомес.

– Благодарю вас, брат Хуан. У вас есть приказ, сеньор Арбусто?

Приказа у капитана не имелось, у него были подручные, недвусмысленно выстроившиеся полукольцом. Будем надеяться, они не бывали ни в Ромулье, ни в этом доме.

– Дон Диего де Муэна, – отчеканил Арбусто, – именем её величества вы арестованы по обвинению в убийстве маркиза де Хенилья при пособничестве маркизы де Хенилья! Сложите оружие и следуйте за нами.

Проклятье, они знают всё. Или почти всё.

– Приказ, капитан! – выхватить шпагу он успеет, но виноват тот, кто обнажил клинок первым. – Приказ и доказательства, что короне нужен именно я.

– Их предъявят её величеству и кардиналу-инкверенту, – пообещал Арбусто. Он смотрел в сторону. То ли на монаха, то ли на дверь Марии, но туда ему не войти! – Брат Хуан, советую вам покинуть дом или же дать утешение маркизе. Ею мы займёмся позже.

– Благодарю вас, – вежливо поблагодарил монах, – но вы только что обещали мне что-то показать. Я весь внимание.

– В таком случае, я снимаю с себя ответственность за вашу безопасность. – Арбусто начинал закипать, но держался. – Друзья, взять этого сеньора. По возможности живым!

«По возможности…» Красиво сказано!

Шестёрка полукольцом двинулась вперёд, оттесняя от хода на галерею. Черта с два они б его оттеснили, если б не Мариита!

– Я тоже снимаю с себя ответственность за вашу безопасность, – последнее слово совпало с первым ударом, нанесённым худым седоголовым воякой.

– Взять его! – повторил капитан, упирая руку в бок, но Диего уже стало не до него. Руки у седого были вставлены тем концом, а у второго? Тоже неплох, хоть и попроще. Удар удержал, но и только… А теперь – пучеглазый. Хотят прижать к стене, но хотеть ещё не всё… Пара быстрых шагов, разворот, угрожающий замах – смотри-ка, отпрянули! А теперь – в верхний вестибюль, подальше от спальни, да и места там побольше. Двое справа бросаются на перехват, что ж, обойдём на повороте и ударим того, кто ближе, плашмя. Пока плашмя.

– Считайте это предупреждением, сеньоры! Последним.

Не отвечают. Не злятся. Делают дело. В Ромулье таких хватает… Не задёшево, но хватает…

Вот и вестибюль, теперь можно и станцевать. Чужая шпага рассекает пустой воздух, вояка клюёт носом, а теперь – вперёд! Отскочили, берегут свои шкурки. Будем пугать друг друга и дальше? Будем! Ну, кто кого перетанцует? Камин, два кресла, статуя Адалида, дверь, из которой позапрошлым летом вышел Хенилья. Теперь она заколочена. Жаль!

Сорвать портьеру? Рано… Портьеры и свечи пойдут в ход, когда дойдёт до дела, а оно будет. Этот… Арбусто малый решительный, да и люди у него неплохи… Такие наобум не полезут, сперва на зуб попробуют. Ага! Второй потеснился, пропускает седого, похоже, он здесь лучший… Что ж, проверим! И погодим с кровопролитием. Вдруг да появится бравый сержант. Никогда не мечтал о встрече с альгвазилом, и на тебе…

3

Так вот с кем Арбусто обделывает свои делишки. Воистину, у каждого свои… голуби. Заступившие лестницу вояки и соизволивший подняться в вестибюль Арбусто не отрывали взгляда от кружащих по залу фигур, и Хайме быстро стукнул в розовую дверь. Если сестра не откроет…

Открыли. Не Инес – Бенеро.

– Запритесь и ждите, – объяснять некогда, но где этот чёртов Гомес и не менее чёртов фидусьяр?! – не открывайте никому, кого Инья не узнает. Никому! Мне тоже не открывайте, если не назову вас по-суадитски.

– Нам понадобится горячая вода.

– Закройтесь, иначе вам ничего не понадобится. И роженице тоже.

Захлопнувшаяся дверь. Глухой стук засова, а семеро, судя по звукам, уже пляшут вовсю. Что ж, Святая Импарция не должна упускать из вида такие события.

– Брат Хуан, вы куда?

– Из приёмной маркизы плохо видно, сын мой.

Те, кто впустил Арбусто в дом, ещё пожалеют, но капитан не дурак, просто так рисковать не станет. И показывать своих «голубков» тоже.

– Я вас предупредил…

– На все воля Господа.

А он отменно быстр на ногу и точен в движениях, этот дон Диего Муэнский. «Голубки» Арбусто все ещё не могут прижать проныру к стене – то ли скорости и ловкости не хватает, то ли предпочитают поберечься. Шпаги, хоть и обнажены, всерьёз в ход пока не пошли. «Дичь» тоже сдерживается. Не хочет крови? На этот раз зря.

– От этой статуи прекрасный вид, капитан. Я постою здесь.

Жаль, нельзя видеть ещё и Арбусто, но стена за спиной как-то надёжней. А противники так и пугают друг друга – выказывают готовность нанести удар, но не сближаются. И не сближались, разве что когда Диего увёл свору от розовой двери.

Очередной обмен ударами. Наконец-то серьёзный, и тут же передышка. Диего застыл спиной к камину. То ли скалится, то ли улыбается. Дышит вроде ровно, «голубки» тоже свежи, разве что крайний слева подзапыхался.

Арбусто знает про маркизу, сломай он дверь, и Диего сдастся. Или бросится убивать… Конечно, там Инес, но капитан уже сжёг мосты. Вломиться с наёмниками в дом «Орла Онсии»!.. Такое простят лишь победителю.

Снова топот, звяканье, шарканье. Шестёрка Арбусто понемногу оживает, особенно седой. С таким лучше не связываться, неплох и второй, левша, остальные так себе. Вояки как вояки.

– Хиль! – короткий приказ разрывает уже привычный шум. Один из шестёрки отступает назад, выходя из боя. Тот, кто задыхался… Зато левша и седой насели с двух сторон. Диего держится, и не только держится! Атака, внезапный разворот, крайний слева, получив удар эфесом, отлетает на седого, едва не сбив того с ног. Диего отрывается от левши, наседает сразу на двоих. Град ударов, и вояка с располосованной рукой вываливается из свалки. Первая кровь пятнает ковёр, но седой уже опомнился. И взялся за дело по-настоящему. Диего пятится, отступая от камина, и драку закрывает чужая спина. Задохнувшийся… Отдышался? Дьявол, у него пистолет! Теперь ясно… Вот теперь ясно все!

Труп убийцы, труп герцогини де Ригаско, труп брата Хуана и доблестный капитан Арбусто… Он пришёл один, и преступник не оставил ему выбора…

Рука стрелка двигалась, ловя цель, но Диего с седым и левшой сцепились намертво. Нужно быть Альфоркой, чтоб стрелять в такую кучу и попасть, но Маноло мёртв. Почти семнадцать лет.

– Дон Диего, с этой минуты вы вне закона! – С какой минуты? А… Ещё один раненый пятится, выходя из схватки. Плохо! Четверо закрывали цель лучше троих. Стрелок снова поднял руку, шагнул вбок, опять загородив дерущихся.

Альгвазилы носят кирасы, «голубки» железом побрезговали. Стилет вошёл точно под лопатку. Налётчик по имени Хиль ничком рухнул на ковёр, выронив пистолет в заботливо подставленную руку. Ты ждёшь выстрела, капитан? Выстрел будет! Прежде чем бить в чужую спину, подумай, кто за твоей!

Диего… седой… левша… Диего… Промедление покойника можно понять – попробуй, не промажь в такой карусели. Седой с силой отводит удар, отскакивает вправо, Диего кидается следом, а вот левша чуть промешкал… В последний в своей жизни раз. Маноло был бы доволен…

Глава 7

1

Только стрелков для полного счастья и не хватало! Со злости Диего отбил чужой клинок с такой силой, что столкнувшиеся шпаги даже не зазвенели – заорали. Налётчик подался назад, Диего ринулся следом, укрываясь за противником от свалившегося на голову стрелка, и едва не наступил на чью-то руку… Левша… Дьявол, это ещё что такое?!

Седой не упустил случая атаковать заглядевшегося на нежданный труп противника, Диего кошкой отпрыгнул к Адалиду.

– Святоша проклятый! – прорычало от дверей. – Я за Хиля… Я тебя за парней своими руками удавлю! Бернардо!.. Живым бери, живым!..

Пучеглазый вояка торопливо попятился, выходя из схватки. Мелькнули кусок постамента, неподвижное тело, поднимавший с пола шпагу монах, но любоваться на него было некогда. Уцелевшие налётчики попёрли вперёд с удвоенным рвеньем. Невзирая на потери. Троица действовала до отвращения слаженно: двое – оцарапанный и раненый, пытались лишить манёвра и подогнать к седому. Гончаки, чтоб их, ну да трое не шестеро! Диего налетел на чудом увернувшегося оцарапанного, проскочил к истукану и, укрывшись за мраморными ляжками, глянул на монаха. Тот ждал Бернардо, нелепо присев и зажав в кулаке эфес, словно палку… Да, такому бойцу либо сбежать, либо на чужой клинок напороться. Проклятье, должен же он помнить хоть что-то! Он же был дворянином.

Из-за Адалида выскочил оцарапанный, сделал резкий выпад, Диего не ответил, отпрянув влево, и вовремя! Седой с раненым уже выкатывались с другой стороны постамента. Шпага отвела клинок седого, его напарника пришлось просто отпихнуть.

Диего не целил локтем в рану, это вышло само собой. Грязная брань, раненый отлетает к покойнику, спотыкается, едва не падает. Оцарапанный прикрывает приятеля, а седой уже очутился с другой стороны и целит в открытый бок. Его придётся прикончить, иначе не выбраться. Канальство, прикончить придётся всех…

2

На рожу Бернардо легла тень сомнений, и Хайме чуть ли не услышал мысли своего убийцы – прикончить святошу было просто, но Арбусто велел брать живым. Противно, но что поделать…

«Голубок» с досадой покосился на дерущуюся четвёрку и занялся делом. Своих намерений он не скрывал, всё равно монах в драке ни черта не смыслит. Вояка резко атаковал, занося клинок, и Хайме ответил. Рука сама рванулась вперёд, повторяя знакомый приём. Так было на тренировках, так было в Альконье.

Чёткая защита перешла в удар, отбросивший шпагу врага в сторону. Перед чужими выпученными глазами блеснуло остриё, отбить его Бернардо не успевал, как нéкогда не успел белолобый. На клинке вспыхнуло солнце, хрустнул под сапогами гравий, запахло пылью и кровью… Кистевым ударом на обратном движении Хайме рассёк кожу на лбу противника, хлынувшая потоком кровь залила глаза. Ослеплённый отшатнулся, но больше ничего сделать не успел: прямой удар пришёлся «голубку» в грудь, и пол вновь стал полом, а ночь – ночью.

Приходилось спешить. Хайме с силой рванул шпагу, кровавый фонтан превратил монашескую рясу в фартук мясника. Диего с тремя противниками скакали вокруг белого идола камлающими язычниками, Арбусто, утратив дар речи, сжимал и разжимал кулаки. Передышкой инкверент воспользовался в полной мере, умудрившись сорвать окровавленную рясу и выручив из тела Хиля стилет. Хайме почти хотел, чтоб Арбусто озверел окончательно и схватился за шпагу. Почти, потому что не уснувший до конца разум услужливо напоминал о ранах и о том, что нечастых тренировок для такой зверюги не хватит. Недооценивать врага опасно, иногда смертельно. Что и доказал Бернардо, да смилостивится над ним Господь.

На полу что-то шевельнулось… Левша! Пытается подняться. Выстрел не был смертельным. Пули всё-таки дуры, клинок надёжней, а упавший может встать и ударить. Незачем рисковать…

– Наранхо, Фелипе! Монах… Ваше дело монах!

Шпага Хиля пригвоздила недостреленного к полу. Что ж. Не всем дано быть Альфоркой. Хайме поднял шпагу Бернардо, и вовремя – Наранхо и Фелипе не мешкали. Арбусто тоже, но капитан выбрал Диего.

– Вы меня обижаете, сын мой!

– Дьявол! – взвыл дель Бехо, врезаясь в свалку. – Убирайся к Дьяволу… Убийца!

3

Да, святой отец убивает, как благословения раздаёт… А вот и капитан собственной персоной. Красный, как рак, и лезет на рожон. Жаль будет, если опомнится. Налётчики против монаха не свидетели, убрал главного, и Протекта подавится…

– Сеньор не убийца? Тогда, может быть, дуэль?

– Много чести!

– Ну, была б она предложена…

Налётчики своей шкурой дорожат, не то что де Ригаско, но как же мешает седой! Пока тут он и эти шавки, остаётся только плясать. От Адалида к камину, заколоченной двери, окну и назад… Лжеатака, поворот, подпустить, увернуться и снова обманка. Раз за разом. Ухмыляются и ждут честного удара. Его не будет! Только б не сообразили и не спутали порядок. Седой, шавки, капитан… Как на параде, а монах держится. Молодец!.. Вперёд, Альконья!

Вот и альков – стол, кресла, тяжёлая портьера…

– Капитан, вы так бледны…

Не отвечает, парирует низкий выпад, прёт вперёд, оттеснив поцарапанного. Пора! Широкое полотнище с треском срывается вниз и валится на седого, грозя захлестнуть и спеленать. Вояка не подкачал – прыгнул назад, что твой козёл, сохранив свободу, но оторвавшись от стаи. Теперь – шавки!

– А, канальи! – Диего быком понёсся вперёд, целясь сразу в обоих, и парочка брызнула в разные стороны, открывая дорогу к вожаку. Тот ещё мог отступить, увернуться, уйти в сторону, выгадывая время. Не захотел.

– Ублюдок!

Вряд ли он соображает, что творит, вряд ли он вообще соображает… Сильный встречный удар отшибает шпагу в сторону, но сам Арбусто летит вперёд. На холодное остриё: Диего успел отдёрнуть шпагу и направить её в широкую грудь. Ты не был трусом, капитан. Но и мастером клинка – тоже.

– Дель Бехо убили! – оцарапанный, какой же он громкий. Замирает на месте седой, хватается за голову раненый, один из противников монаха не выдерживает, оборачивается. И тут же валится на пол с кинжалом в спине.

– Убейте, – хрипит Арбусто, стоя на четвереньках, – убейте их!.. Его…

Рука слепо тычет в сторону монаха и падает. Следом утыкается лицом в пол сам капитан.

– Рауль! – воет оцарапанный, – Рауль!.. Ну их… К… дьяволу.

Раненый молча кивает, его бьёт дрожь. Приятель подхватывает его под здоровую руку, волочёт прочь.

– Рракальи! – выплёвывает седой. Этот не уйдёт! Теперь двое на двое. Теперь честно, теперь, наконец, все честно…

Не захотели ребята стоять до конца, что ж, это их дело. А твоё – вот этот мастер. И ведь нипочём не скажешь, что он кого-то потерял. Движения уверенные, глаза, не отрываясь, следят за кончиком шпаги. И манера двигаться, да уж, видали… В Онсии учителей не так много, похоже, приятель, у нас есть общие знакомые. Жаль, узнать не придётся, по крайней мере, на этом свете. Пошёл по кругу, правая рука высоко, остриё уставилось прямо в глаза. Вот и проверим, кто чего стоит!

Двое закружили по залу, обмениваясь выверенными ударами. Внимание и чёткость – всё решают они. Нельзя расслабляться, хоть бы и на секунду, нельзя отвлечься на шум второй схватки. В этом мире есть только ты и противник, и вы в этом кружении равны. Усталость гасит быстроту, быстрота сдерживает опыт. Диего всё ещё быстрей, седой – опытнее. Кто ошибётся первым? Или оступится? А может, дело решит победитель второй схватки или последний козырь – знания, которые есть лишь у одного.

Переход вправо, укол, хорошая у тебя защита… Моя не хуже! Похоже, просто так с тобой не справиться. Что ж, придётся тебя удивить. Ты один из лучших в Онсии, налётчик, но бывал ли ты в Ромулье? В тамошних фехтовальных залах онсийцы в диковинку. Слишком уж мы гордые, чтобы учиться у чужеземцев, а зря. У Басотто и Монте-Орро есть что перенять… Вот, смотри, я больше не двигаюсь, я устал… Что сделаешь? Не торопишься, молодец! Что ж, продолжаем танец.

Атака в лицо, потом в левый бок, мой ответ, отвод… Отступаю и снова встаю, даже руку опускаю, шпага уже не смотрит тебе в лицо. Ты наступаешь, я отхожу, пячусь всё дальше и дальше. Ты забыл про кружение, ты гонишь меня в угол. Ну же… Наконец! Второй удар чуть длиннее, чем нужно, рука вытянулась, ноги отстали. Та самая «потеря дистанции», за которую Монте-Орро мне всю душу вымотал. Я не парирую, я просто колю навстречу, и ты ничего не успеваешь сделать.

На враз побледневшем лице – удивление и досада. Сколько раз ты любовался на чужие трупы, но всему приходит конец, приятель! Вот ты и столкнулся с неожиданностью, которая тебе не по зубам. Длиннорукий ромульянец был бы в восторге… Как же, торопыга-ученик наконец-то усвоил урок. А как там святой отец? Дерётся…

Господи, ну и дела: государственный преступник убил двоих, а «слуга божий» – четверых. Воистину, Церковь наша есть воплощение кротости и милосердия.

– Дон Диего, вижу, вы освободились? Тогда будьте любезны докончить…

Часть третья

Срок милосердия

Доньидо

1587 год

Глава 1

1

Ночь колыхалась мёртвой зыбью, Мария то затихала, послушно закрыв глаза, то начинала извиваться и стонать, Бенеро смотрел, что-то говорил, брался за руку, считал удары сердца.

Инес не помнила, сколько раз смачивала губку и проводила ей по лицу, шее, рукам корчащегося существа, из-за которого она потеряла брата и может потерять сына. В перерывах между схватками Инья прислушивалась, но двери не пропускали ни звука, а Бенеро молчал. Он даже не удосужился передать слова Хайме, а ведь брат хотел переговорить именно с ней, иначе не стучал бы условным стуком.

– Сеньора, прошу вас. – Врач отошёл к столу, и Инес послушно занялась притихшей Марией, с трудом сдерживая злые слёзы. Ещё вчера она была вольна выйти замуж, уйти в монастырь, уехать в Ригаско, остаться в столице, это был её выбор, теперь за неё решат другие. Брат, Торрихос, королева, то есть Фарагуандо. Для всесильного духовника, при жизни прозванного «святым Мартином», разврат и ложь хуже убийств. Потерять всё из-за изовравшейся дурочки и её любовника, это ли не глупость?!

Кое-как взяв себя в руки, Инья поправила подушки и смочила губы Марии каким-то зельем. Роженица больше не отбивалась. И Диего она тоже не звала, и монаха, словно не было ни любви, ни души, только боль, что вычёрпывает до дна, не оставляя сил ни на что другое. Даже на жалобы. Это Инес хотелось кричать, бросаться упрёками, вспоминать, что в жизни пошло не так.

– Сеньора, можно вас на минуту?

Инес оглянулась. Врач стоял у камина, сосредоточенно разглядывая бронзовую вазу. Инес, не говоря ни слова, отложила губку. Бенеро угодил в эту комнату по её милости, он был единственным, на кого она не имела права злиться. И всё-таки злилась.

– У нас сложности, – объявил врач. Инес промолчала, хотя могла бы сказать много. Всё-таки она не разучилась собой владеть – Бенеро ничего не заметил, хотя, возможно, он просто не любил капризов. Как и Карлос. – Самое бóльшее через час, сеньора, нам понадобится горячая вода.

– Сообщите об этом моему братцу. Он подумает. Часа ему как раз хватит.

– Сеньор инкверент не велел открывать дверь, – предпочёл не понять Бенеро, – мне кажется, у него были основания. Как я успел заметить, дон Диего вёл бой и отнюдь не с альгвазилами. Тем не менее вода нам нужна.

– И что? – глупо пробормотала Инья. – Я не понимаю…

– Я тоже, – потёр лоб суадит, – но отпирать нельзя. Воду придётся греть в камине, к счастью, здесь есть две подходящие вазы. Я разорву простыни, через окно спущусь во двор и наберу воды в фонтане. Вы сможете втянуть её наверх и заменить меня, пока я ломаю кресла?

– Конечно, – Инес с сомнением оглядела внушительную фигуру собеседника, – но за водой пойду я. Вас простыни могут не выдержать и потом… Лучше пусть схватят меня, чем вас. Для всех лучше.

– Вы умеете лазать по окнам? – Бенеро хотел быть уверен, что она сделает то, за что берётся.

– Я смогу! – Инес вздёрнула подбородок. – А вот рвать простыни придётся вам.

– Сеньорита!.. Сеньорита, откройте… Это я! Да откройте же!

– Гьомар! – взвизгнула Инес и прикрыла рот ладошкой. Колотила в дверь камеристка, но кто стоял за её спиной?

– Погодите, сударыня. – Бенеро что-то взял со стола и неторопливо направился к двери. – Кто вы и зачем…

– Меня прислал дон Хайме, – прошипело из-за розовых створок, – помочь велел. От сеньориты толку, что от кошки.

– Когда вы видели дона Хайме? – «Нечто» в руке врача оказалось чем-то вроде стилета.

– Да сейчас и видела, – донеслось из приёмной, – с сеньором одним… Велел к вам с сеньоритой бежать.

– Вы уверены, что ко мне? Сеньор назвал вам имя?

– Да к вам… Ой, что ж это я?! Запамятовала из-за покойников этих… Валяются тут, а дон Хайме мне перво-наперво имя велел назвать. Иначе, говорит, не пустят. Вы Хон… Хо… Хонабена…

– Можете называть меня Бенеро. – Врач отодвинул засов. Разумеется, неспешно.

2

Чёрное небо, звёзды, луна… Вечность и спокойствие. Как странно возвращаться к ним после боя. Сонно зашелестели тополя, пролетела летучая мышь. Ночь пахла нардом и поздним жасмином. Неужели в Доньидо бывает так тихо?

– Никого! – Монах на летучих мышей не заглядывался. – Посмотрим, что на улице.

Брат Хуан искал своих альгвазилов, а Диего шёл следом. Он честно пытался думать о том, что должен сказать, но мысли намертво прилипли к розовой двери, за которой осталась Мариита. Не во власти мужчины помочь женщине в её главном труде. Можно только ждать и молиться, только много ли проку от твоих молитв? Не прошло и часа, как ты отправил к праотцам пару себе подобных, а сколько их было всего? Лоассцев, онсийцев, ромульянцев, хаммериан, мундиалитов, тех, кого ты знал, и тех, кого видел первый и последний раз? Донья Смерть танцует фламенко, и ты танцевал вместе с ней… Как ты посмел втянуть в эту пляску другую женщину? Слабую, одинокую, неспособную себя защитить?

Если обойдётся, он пойдёт на всё, чтобы Марииту не тронули… Её? Их! Он опять забыл о ребёнке, а ведь не будь его, нинье ничего бы не грозило.

– Дон Диего, – окликнул ушедший вперёд брат Хуан, – посмотрите!

Ещё один мертвец. Луна гладит надраенную кирасу, на усатой физиономии – непонимание.

– Бедный Гомес. – Монах опустился на колени и умело закрыл мёртвые глаза. Лицо альгвазила сразу стало спокойным и значительным. – Вот что делает честность…

– Его убили? – Нет, ты решительно отупел. Такие дыры в горле сами собой не появляются.

– Гомес решил вернуться, – импарсиалы глупых вопросов не задают и на них не отвечают, – не сразу. Сначала поверил. Гомес знает… знал Арбусто, наверняка доложил всё, как есть, а наш друг выслушал и спровадил альгвазилов в ближайшую таверну. И денег дал – смотрите…

Кошелёк с мелочью и три новеньких реала… Для сержанта неплохие деньги.

– У него есть семья?

– Откуда мне знать?! – огрызнулся брат Хуан. – Хотя… была у него семья! Видите кольцо?

Громко сказано. Не кольцо – колечко, но его не нужно скрывать. Почему Мариита упрямилась? Что её держало в Доньидо? Ясно, что не богатство и не титул, она их боялась, она вообще всего боялась.

– Его убили совсем недавно, – монах поднялся и вытирал руки платком, – остальные наверняка в какой-нибудь таверне у Панголы, а Гомес что-то вспомнил и решил вернуться. Он не был глупцом и трусом не был…

– Вас не затруднит передать кошелёк вдове? Мне он вряд ли понадобится.

– Вы собираетесь умереть или уйти в аскезу? – холодно уточнил монах. Вот мы и начали разговор, брат Хуан. Или всё-таки Хайме де Реваль?

– Я собираюсь предложить вам сделку. Я скажу всё, что вам нужно.

– В обмен на защиту вашей любовницы?

– И вашей сестры.

– У импарсиала нет родичей, а судьба маркизы де Хенилья волнует меня лишь в той мере, в какой бросает тень на имя дона Гонсало. Чтобы её спасти, одного вас мало.

– Хенилью убил я, Мариита ничего не знала.

– Допустим, но Орла Онсии не может убить любовник его жены. Это оскорбление для всех онсийцев. К несчастью, не считая меня и… герцогини де Ригаско, вас видел врач, четверо здравствующих альгвазилов и, самое малое, трое людей Арбусто. Я не знаю, куда они делись и что и кому успели разболтать, но здесь не место для разговора. Помогите мне отнести Гомеса в дом. Берите за плечи…

– Хорошо. – Тяжёлое тело было тёплым и гибким. Кажется, только сейчас бравый сержант пытался схватить преступника и остался без алебарды. Больше алебарда бедняге не понадобится. Как и деньги, кольцо, жена… Альгвазилов убивает отребье. И доблестные сеньоры из Протекты.

Монах, держа мертвеца за ноги, пятился назад. Замечательно, должно быть, они выглядят, хоть и не так, как в приёмной Хенильи. Альгвазил мог быть ещё жив, когда, переводя дыхание, они стояли друг перед другом.

Врагов больше не было, только тела на полу. Потом зашевелился капитан. Он пытался встать, выталкивая из горла какое-то проклятие, но слова сливались в непонятный, хриплый лай.

– Это ваш мертвец, – ледяным голосом произнёс брат Хуан.

Арбусто дель Бехо вновь захрипел. Он мог умереть через несколько часов или дней, а мог выжить. Врач сказал бы точнее. Диего поймал взгляд монаха, кивнул и потянулся за кинжалом…

Гомес дёрнулся, вырываясь из рук. Не стоит думать, когда несёшь труп, и тем более не стоит вспоминать.

– Прошу простить, – извинился монах, перехватывая поудобней обтянутые вытертым сукном колени, – оступился… Проклятье!

– Я держу, – начал Диего и вдруг вспомнил это самое «прошу простить» и чашку со снадобьем у губ Марииты. Тень тополя скрыла лицо монаха, закрыла тёмным плащом покойника. Они были возле самого дома.

– Кладите на ступеньки. Я открою дверь.

Это не первый мертвец в твоей жизни, дон Диего, и не главная твоя потеря, отчего же так муторно и так стыдно? Не перед монахом, перед альгвазилом.

– Я его внесу, только дверь придержите.

Гулкий вестибюль, ещё не прогоревшие свечи, доспехи и гербы. У Гомеса нет герба, но он умер честно. Как и жил.

– Сеньор де Реваль, – глупо затевать такой разговор с убитым альгвазилом на руках, – я так и не объяснил, за что убил командора Сургоса и почему ждал пятнадцать лет.

3

Он ждал пятнадцать лет и только потом убил… Восхитительное начало, впрочем, и место подходящее. Уж лучше сейчас, чем в Сан-Федерико с Торрихосом и голубками, да и свидетель из мёртвого Гомеса хоть куда…

– Подождите. – Хайме с силой рванул очередную портьеру, разоряя ещё и нижний вестибюль.

Дон Диего спокойно принялся помогать; вдвоём они справились быстро. На алом бархате сержант в своей кирасе казался особой королевской крови.

– Я вас слушаю.

– Сеньор де Реваль, – Диего подошёл почти вплотную, – вы не хотите меня узнать?

– Вас? – Импарсиал честно вгляделся в чужое лицо. – Увы, желания не всегда совпадают с возможностями. Я вас не знаю.

– Вы ошибаетесь. – Убийца Хенильи замолк, словно подбирая слова, но пауза вышла недолгой. – Я – Леон-Диего де Гуальдо. Мы с вами встречались в Туторе де ла Серроха почти семнадцать лет назад. Я был с отцом и дядей, вы – с герцогом де Ригаско. На следующий день вы одолжили мне коня. Это был гнедой трёхлетка по кличке Пикаро.

– Вынужден вам поверить, – признал Хайме, не узнавая собственного голоса.

Диего усмехнулся, шагнул назад, и все сомнения исчезли. Младший де Гуальдо не так уж и изменился, просто его появление было слишком невероятным, чтобы вспомнить.

– Теперь мы в равных условиях, – заметил убийца, словно не поставил только что весь мир с ног на голову, – вы будете спрашивать или я буду говорить?

– Что означают ваши слова? – Привычка не выдавать удивления выручила и на этот раз. – Я имею в виду те пятнадцать лет, которые вы якобы ждали.

– Шла война. – Воскресший пожал плечами и присел на корточки спиной к мертвецу.

– И где же вы дожидались мира? В Альконье или, судя по вашим вывертам, в Ромулье?

– Я неудачно выразился, – извинился де Гуальдо, – и не до конца представился. Капитан Диего Монтес к вашим услугам.

– «Пятеро из Байгеле»? – Узел стягивался всё туже и всё опасней, но грош цена инкверенту, не желающему докопаться до истины.

– Представьте, – взгляд дона Диего стал жёстким, – я мог убить Хенилью, когда он обнимал меня на глазах всей армии.

– Тогда вам не удалось бы сбежать.

– Вы всерьёз так полагаете?

– Нет, чёрт вас побери! Вы – наглец, но не трус. Так почему вы отступились?

– Хенилья бил лоассцев, – ровным голосом объявил тот, кто был когда-то Леоном. – Что бы командор ни сделал со всеми нами, он был нужен Онсии живым. Я решил дождаться конца войны, ведь судьба могла распорядиться нами по-своему. Мог погибнуть я, – уверяю вас, я от смерти не бегал. Мог погибнуть командор. Смерть могла забрать и обоих, не забрала… У меня не осталось выбора, де Реваль.

– Я – брат Хуан, – зло поправил кто-то чужой голосом Хайме.

– Значит, дальнейшее вас не касается, – не стал спорить де Гуальдо. – Пока Мария не может подняться, я в вашем распоряжении, но память Альконьи принадлежит тем, кто дрался и выжил.

Больше он не скажет ничего. Инкверент повидал достаточно, чтобы это понять. Спасая любовницу, Диего возьмёт на себя убийство и повторит любую чушь, но правду от него услышит только Хайме де Реваль и только сейчас. Другое дело, нужна ли она, эта правда, даже через годы обернувшаяся смертью.

Дон Диего молчал, его родичи тоже были неразговорчивы. Забавно, сдавшийся Святой Импарции преступник так и не отдал ни шпагу, ни кинжал. Когда сюда придут, будет не разобрать, кто у кого в плену. Когда сюда придут, спрашивать станет поздно… Что ж, многие знания есть многие печали, этим и успокоимся. Нужно думать о другом. О схватке с Протектой, в которой кто-то да останется без головы. Уцелевшие альгвазилы скажут правду, дон Диего солжёт, а Пленилунья? Бросит на чашу весов всё или откажется от Арбусто и его головорезов?

А может, сделать убийцей покойника? Капитан Арбусто дель Бехо по приказу вышестоящих убил слишком высоко взлетевшего Орла Онсии, а затем опять же по приказу усиленно ловил себя самого. Затем вдова растеряла добродетель, убийца об этом узнал и решил спрятаться за любовников. То, что успели заметить Коломбо и альгвазилы, этого не опровергнет. Леон – герой войны, лично обласканный Хенильей. Он мог нанести визит маркизе, это не преступление. Тогда вся вина Диего в неповиновении властям, сговоре с Инес и дурацкой записке, о которой знают только Торрихос и врач.

На таких позициях Импарция может дать бой Протекте, вернее, могла бы, потому что будут допросы. Диего выдержит, суадит скорее всего тоже. Остаются Инес и Мария, а Фарагуандо ненавидит зов плоти не меньше Коломбо. Насколько он благоволил к праведным вдовам, настолько он обрушится на грешниц. Инес ещё можно представить жертвой, но Марию не спрячешь. Дурочка не из тех, кто способен молчать или врать, а Фарагуандо от личного допроса не откажется. Они все в западне, разве что Мария умрёт родами, но тогда Диего будет свободен, и один дьявол знает, что он выкинет. Сбежит скорее всего…

– Сеньор де Гуальдо.

– Я вас слушаю, святой отец!

Коломбо так и пропал, вряд ли надолго, но это надо использовать.

– Я хочу знать правду. Не как инкверент, как родич Карлоса. В конце концов, они с доном Гонсало лежат в одной церкви…

– Место дона Карлоса в Альконье.

– Так решил покойный король. Дон… – сейчас лучше звать его Леоном, – Леон, я не знаю, сколько у нас времени. Может, несколько часов, а может, и несколько минут. Если я без видимой причины вас перебью, не удивляйтесь.

– Я не буду брать с тебя клятву, – де Гуальдо зачем-то вытащил кинжал, – ты давно присягнул, хотя вряд ли об этом знаешь. Ты хорошо помнишь тот день? То, что было до схватки?

– Да. – Он и в самом деле помнит все: лопнувшую перчатку, испятнанную камнями дорогу, сужающих круги птиц, отцветающий шиповник…

– Вы приняли бой, потому что солдаты не успевали, а не успевали они из-за гонца. То есть из-за меня.

– Каждый может упасть с лошади, – Хайме уже ничего не понимал, – но при чём здесь Хенилья?

– Не знаю, – свёл брови Леон, – я до сих пор ничего не знаю, потому что доехал до Сургоса и передал письмо. Из рук в руки. Мы сидели с командором в его кабинете, он угощал меня вином, потом предложил вступить в армию. Я отказался – де Гуальдо не покидают Альконью, вернее, не покидали до меня. Предложение Хенильи и вкус вина – последнее, что я помню. Я очнулся в холмах, со мной была хитана, рядом бился покалеченный конь…

– Ты бывал раньше у Хенильи? – Нужно убить в себе выжившего в бойне мальчишку и дать волю инкверенту. Тогда можно будет хоть что-то понять.

– Один раз, – без колебаний признал де Гуальдо. – Думаешь, я не пытался сложить черепки иначе? Они не складывались, как я их ни вертел. Я мог потерять память, мог на время сойти с ума, но я не мог выдумать лицо, которое никогда не видел. В бреду, если это был бред, был слуга. Он взялся поводить Пикаро. На вторую ночь после боя он пробрался в гостиницу, где меня положили, и попытался меня убить. Тогда я и подумал, вернее, не я, Мигелито. Помнишь его?

– Конечно. – Если б не высокий хитано, вместо брата Хуана было бы надгробие в ревальской церкви. – Что с ним сталось? Я хотел найти тех, кто дрался, но адуар исчез.

– Из-за меня, – уточнил Леон. – Мигелито сходил туда, где меня нашли. Там было несколько лошадей с королевскими подковами. Они пришли со стороны Сургоса, потоптались на месте и вернулись назад. Один конь до разворота был навьючен, его подковы отпечатались глубже, потом он освободился от груза. Скорее всего от меня.

– Ты думаешь, что тебя опоили и бросили в холмах, не забыв покалечить лошадь, а потом на всякий случай решили убить?

– Так выходит. – Леон легко поднялся и, не выпуская кинжала, прошёл к лестнице. Он не мог думать только о прошлом. Хайме тоже б не смог, будь у него женщина и окажись она в беде. Из страха за Инес он едва не потерял голову, а возлюбленные дороже сестёр. Должны быть дороже!

– Извини! – Де Гуальдо резко отвернулся от всё ещё залитых светом ступеней. Сколько продлятся роды? Инья мучилась больше суток, но с ней ничего не вытворяли…

– Я не узнал, чего добивался командор, – вернулся в прошлое Леон, – и я пришёл к нему, чтобы спросить. Он опять меня не узнал. Сперва не узнал.

– Хенилья не мог быть в сговоре с белолобыми, – пробормотал Хайме, – иначе это бы всплыло. Лоасс измен не прощает.

– Я тоже так думаю, – согласился де Гуальдо, – я видел командора в деле. Он воевал за Онсию, и он себя не жалел.

– И всё-таки ты его убил.

– Это вышло случайно, но хитано назвали эту смерть судьбой.

– Как он умер? – Проклятая привычка вникать в мелочи, но если знать, то знать всё.

– Командор не стал звать слуг, – Леон, словно вспоминая, прикрыл глаза, – он хотел меня убить, а я хотел знать, почему меня бросили в холмах. В том, что это сделал Хенилья, я больше не сомневался.

– Похоже на то, – кивнул импарсиал, – я бы тоже хотел знать, но мёртвые не говорят даже в Сан-Федерико. Гонсало не сказал совсем ничего?

– Он обещал меня убить, а я хотел его ранить, но он споткнулся… На прощанье послал меня к дьяволу.

А чего ты ждал? Романса на двенадцать строф? Это не песня, это жизнь.

– Верно говорят, пошлют к дьяволу, найдёшь женщину, – попробовал пошутить Хайме. – Зачем ты совратил вдову? Хотел отомстить?

Дурацкая история без начала и конца, но выбираться из неё как-то надо. Командор давно мёртв, Карлос тоже, а что делать с этим живым камнем? С Инес? С суадитом, наконец…

– Я готов поверить, – уточнил Хайме, глядя в бешеные глаза, – что затем ты влюбился.

– Я люблю её, – невпопад ответил Диего, Леон или чёрт знает как эту каналью называть, – а так мстить… Мне бы это и в голову не пришло, но, конечно, я не монах.

– В таком случае ты недоговариваешь. Ты видел Марию до убийства? Если ты её любил, то, расправляясь с мужем, не мог не думать о жене. О том, что она станет свободна.

– Хайме, – негромко произнёс Леон, – а ты успел?

– Успел? – переспросил импарсиал, потирая виски – бессонная ночь и безумные откровения брали своё. – Что я должен был успеть?

– Полюбить. – Леон де Гуальдо вновь опустился на корточки у холодного камина. – Если нет, я тебе ничего не объясню… И никто не объяснит.

Глава 2

1

Гьомар, едва не опрокинув подвернувшуюся под ноги герцогиню, приволокла кипяток, водрузила между креслом и постелью и чуть ли не вырвала из рук Инес чистое полотенце.

– Шли бы вы к дону Хайме, сеньорита, – объявила камеристка, – нечего вам на эту, прости господи, глядеть. Мы с сеньором Бенеро управимся.

– Конечно, сеньора, – рассеянно пробормотал врач, протирая что-то похожее на две поварские ложки для переворачивания мяса в подливе. – Объяснитесь с сеньором инкверентом. Он этого заслуживает.

– Не собираюсь! – огрызнулась герцогиня, отступая от исходящего паром чана. Всем завладела Гьомар. Они и впрямь все делала лучше, не забывая при этом ворчать и причитать. Бенеро новую помощницу принял со всегдашним спокойствием, Мария вряд ли что-то соображала, и Инья стала никому не нужна. Оставалось не мешать, и она не мешала, но выйти к Хайме её не заставят. Пусть братец сто раз прав, а Мария с любовником кругом виноваты, Хайме повёл себя мерзко, хотя она тоже хороша! Нашла, ради кого рисковать будущим Карлоса… Это при покойном Альфонсе смотрели на человека, сейчас видят имя и добродетель, будь она неладна. Хенилья был последним, кто поднялся благодаря делам и славе, теперь не поднимаются, теперь падают, а она споткнулась, и сильно…

Взвизгнули дверные петли, и женщина невольно вздрогнула, но это всего лишь заявился юнец. Тот самый, которому Мария отдала письмо. Надо было оттащить его к окну и расспросить о том, что творится в прихожей, но Инес отчего-то этого не сделала, и парень выскочил вон, держа на вытянутых руках ком грязного белья. Роженица вновь закричала, Бенеро раздражённо повёл плечами, Гьомар плеснула горячей воды в откуда-то взявшийся кухонный таз.

Стоя у окна, Инья слышала стоны, бурчание служанки и редкие слова Бенеро. Сколько это продолжалось и сколько ещё продлится, женщина не знала, но ночь все ещё тянулось. Когда-то Карлос показывал ей созвездия и объяснял, когда они восходят, но годы вымели из памяти небесную науку. Ушло слишком многое, зато набившимся в туфли песком остались мелочи, они заносили память, хороня то, что и было жизнью. Мария коротко вскрикнула – не так, как раньше, что-то по-своему буркнул Бенеро. Он говорил, что часа через полтора начнётся. Неужели они истекли? Наконец-то… Инес не звали, но она бросилась к алькову навстречу растущему крику.

Простыни были сброшены на пол. Гьомар придерживала Марии ноги, та корчилась и вопила. Аквамариновые глаза стали красными и круглыми, словно у кролика. Неужели она была такой же? Но она почти не кричала. Не могла из-за Фарагуандо.

– «Господь услышал наши молитвы. Род де Ригаско не будет прерван…» Так сказал духовник тогда ещё инфанты, едва ли не сутки просидевший в углу комнаты. Она рожала, и всё это время Фарагуандо был рядом. Он нёс утешение, так потом говорили все. Инес тоже так говорила, но тёмная фигура под распятием пугала. Как же она хотела, чтоб павлианец вышел, она даже попросила об этом сначала врача, потом мать. Но врач не услышал, а мать испуганно замотала головой. Карлос бы её понял, и Бенеро. Этот выставит хоть святого, хоть короля, впрочем, у суадитов нет ни тех, ни других.

Инья могла сто раз выйти или отвести взгляд, но зачем-то смотрела, вспоминая то, что шестнадцать лет назад творилось с ней самой. Волны боли, врача-ромульянца, расписанный нюнюфарами потолок, который то опускался, то уходил ввысь, и неожиданный кошачий писк. Она так и не поверила, что это закричал её сын. Потом Карлос ни разу так не плакал, хотя спокойным его назвать было трудно…

– Ох ты! – вздохнуло рядом. Инес увидела закусившего губу парня и вдруг вспомнила его имя – Пепе. Пепе, уставясь в пол, забормотал молитву, Инес следовало последовать его примеру, а она не могла оторвать взгляда от разворошённой постели.

– Тужьтесь, сеньора! Тужьтесь!

– Нет! – У неё не только глаза кролика, у неё кроличий взгляд!

– Тужьтесь!

– Тужься, кому говорят! – визжит Гьомар. Роженица мотает головой, она ничего не слышит и не понимает. Ничего! «Dominus tecum: benedicta tu in mulieribus» звенит под ухом, и губы сами собой повторяют «et benedictus fructus ventris tui…» Не важно, что Мария врала, не важно, кто убил Гонсало, не важно, что думает Хайме, только бы обошлось!

Господи, сделай так, чтобы всё обошлось с обоими – и с Мариитой, и с маленьким! Ты же дал мне Карлоса, помоги и этой несчастной дурочке… Она полюбила, а любовь не может быть грехом! Маленький неповинен ни в чём, так подари ему жизнь, Господи, и спаси от Сан-Федерико мать и врача…

– Идёт, сеньор! Идёт!

Бенеро молчит, но Инес видит измазанный слизью шарик… Шарик поднимается наверх и замирает, можно разглядеть слипшиеся волоски.

– Тужьтесь, сеньора. Да тужьтесь же!

– Тужься! Слышишь, что сеньор говорит?! Святая Дева, ну и овца!

– Сеньора, старайтесь!

Не понимает… Даже кричать перестала и глаза закатились. Неужели, конец? После всего?! После того, что для неё сделали?!

– Мария! Да очнись ты! Вспомни Диего! Он ждёт… Он же из-за тебя, и Бенеро…

– Диего, – в кроличьих глазах зажигается какая-то искра, – я хочу… Это из-за него!.. Все из-за него! Ай!

– Мария!

– Оставьте, сеньора, – сводит брови врач, – она больше не может. Утомилась.

– Утомилась?!

Не слышит. Смотрит на роженицу, а они с Гьомар смотрят на него.

– Гьомар! – голос Бенеро был громким и резким, – Давите. Сверху! Вот так, поняли?

– Да, сеньор, – сквозь крик роженицы откликнулась служанка, нажимая обеими руками на верх живота.

Шарик чуть приближается и замирает, как застрявший в печной трубе котёнок. По лбу Гьомар течёт пот, губы роженицы искусаны в кровь, Бенеро что-то делает, но разве разглядишь…

– Не выродит, – пророчит служанка, – куда ей! Грешница слабосильная…

– Держи ноги, – рявкает Бенеро, – щипцы, сеньора!

Инес сдувает к раскрытому сундуку. Никаких щипцов там и близко нет, но зачем-то врач разглядывал эти ложки. Инес хватает обе, бросается назад. Бенеро вырывает одну из рук. Значит, она угадала, но кто додумался назвать этот ужас щипцами?!

– Держи! – это не ей, это Гьомар.

Инес замирает, сжимая вторую «ложку». Пепе под ухом в который раз бубнит «Pater noster». Гьомар держит задыхающуюся Марию, что творит Бенеро, можно лишь догадываться. Шаг вправо, и она увидит всё, но ноги словно приклеились к ковру, а глаза – к напряжённой шее врача. Лучше б Васкес написал разрушающего храм Самсона вот так же, со спины…

– Вторую! – не оборачиваясь, потребовал «Самсон». Инес торопливо сунула в окровавленные пальцы вторую железку. Ковёр под ногами качнулся, перед глазами замерцало и тут же погасло, зато по затёкшей спине побежали мурашки. Схватившись за горло, Инес следила за чужими руками, копающимися в женском теле, из-под которого расплывалось кровавое пятно. Такое не смоешь…

– …ата, Адонай Элокейну, борэ аолам! – отчётливо произнёс врач, на алое выпали тёмные сгустки и Инес всё-таки зажмурилась, пытаясь молиться, но знакомые с детства слова рассыпались порванными чётками, а потом раздался тоненький писк, утонувший в крике Гьомар.

– Сеньор! – Служанка таращилась на врача и на то, что он яростно тряс. – Что вы…

Писк повторился. Гьомар осеклась на полуслове и всплеснула руками.

– Возьми, – коротко велел Бенеро, сунув служанке то, что только что тряс, – обмой. Ей нужно тепло.

– Сейчас, сеньор, – Гьомар ринулась вперёд, она ещё никого так не слушалась, – Пепе, воду давай!

«Надо помочь, – приказала себе Инес, – я должна помочь. Подержать, полить… Карлос кричал громче, но так же…»

– Гьомар, – герцогиня шагнула к суетящейся у таза камеристке, – я…

– Спорынью! – рыкнуло сзади. – Жёлтая склянка.

Инес в который раз за эту ночь отшвырнуло назад. Слава Господу, жёлтая склянка сразу бросилась в глаза. Женщина выхватила её, едва не опрокинув две другие.

– Спасибо, – не забыл поблагодарить Бенеро, в руках которого что-то блеснуло, – теперь тампон. Помните?

Она помнила. Руки были заняты, ковёр больше не качался. За спиной снова мяукнуло, на сей раз громче. Стукнуло железо о железо, налетела на помощника Гьомар, но все это было до безумия далеко. Настоящим были только раскрытый сундук, голос, требующий то одно, то другое, и жадные руки. Инес носилась от стола к постели, сама не понимая, как узнает все эти склянки и инструменты. Тошнота и дрожь прошли, остался лишь страх не понять, напутать, но она раз за разом угадывала. Сунув врачу очередной флакон, женщина замерла, боясь пропустить новый приказ, но Бенеро молчал, и Инес не выдержала.

– Сеньор, – окликнула герцогиня, – что я должна делать?

– Здесь – ничего. – Врач тяжело опустился на чистый край постели. – Вы вольны не говорить с братом, но там дон Диего. Он ждёт. Скажите ему, что у него дочь… И что сеньоре лучше второй раз не рожать.

2

Монах, как уселся вечность назад под портретом Марииты и командора, так и сидел, уставившись в пол. Называть седого человека в кресле Хайме де Ревалем у Диего не получалось даже про себя. Меняются все, не все умирают и родятся заново в том же теле. Хайме не стал бы угрожать сестре Импарцией и не ударил бы в спину даже врага, а брат Хуан расхаживает со стилетом в рукаве и меняет ложь про мужчин на жизнь женщины. Спасибо хоть отстал с расспросами о том, почему Леон де Гуальдо ушёл с хитано, а не побежал под хвост к де Ригаско и Альфоркам и каким образом Хенилья его не узнал… Можно подумать, сеньор инкверент узнал молоденького горца, которому одолжил коня, хотя импарсиал есть импарсиал. Туда идут не все и идут, чтобы спрашивать…

– Дон Диего… Дон Диего, вы здесь?

Женщина в атласном платье и странной белой косынке держалась за дверной косяк, словно боялась упасть. Герцогиня де Ригаско… Обещала помочь и помогла, теперь его черёд спасать сестру от брата, чем бы всё ни кончилось, но почему она молчит? Цепляется за дверь и молчит… Ребёнок родился мёртвым, это ясно, а Мариита?!

– Сеньора, я понимаю, что, – первые три слова прозвучали внятно, но дальше горло перехватило, – кто из них? Скажите… Кто?..

– Девочка. – Женщина широко раскрыла обведённые тёмными кругами глаза.

– Значит… это была девочка? – не все ли равно, кем он был, этот ребёнок, если его… её нет и не будет.

– Господи, какая же я глупая! – всплеснула руками вдова Карлоса. – Простите, я немного не в себе. Ваша дочь жива. Недоношена, но жива и будет жить. И с Марией все хорошо. Бенеро – волшебник или святой…

– Бенеро – суадит, герцогиня, – брат Хуан уже стоял рядом, – он не может быть святым. Роженица в сознании?

– Да, святой отец, – Инес де Ригаско и не думала скрывать отвращения, – но вряд ли вашими молитвами.

– Вы правы, – подтвердил монах, направляясь в спальню, – у меня были другие дела.

– Роженице нужен покой, – крикнула в сутуловатую спину герцогиня, – Бенеро говорит…

Брат Хуан, не снизойдя до ответа, скрылся в спальне, герцогиня рванулась следом. Мелькнуло платье, взвизгнула, захлопываясь, дверь, а Диего не мог сделать и шага. Он помнил, что у него дочь, а Мариита жива, знал, что из этого дома у него одна дорога – в Сан-Федерико, но даже это было не главным. Навалившаяся усталость заволокла прошлое и будущее тошнотворным чадом, мир стал смутным и неверным, словно покойный альгвазил таки врезал нахальному сеньору по голове.

– Дон Диего. – Кто-то тронул за рукав… Пепе! – Дон Диего, что с вами?

– Ничего. Пепе, я тебя прошу, что бы я ни сделал, не удивляйся. Понял?

– Понял, – сверкнул глазами внук Мигелито. – Пожалуйте реал, сеньор. У вас дочь!

– Лови! – Диего заставил себя усмехнуться и войти в спальню. Монах уже стоял у постели. Ничего, подождёт.

– Мариита… Нинья, ты меня слышишь? Нинья!!!

На полу простыни, и сколько же на них крови… Когда Хесуса свалил бык, крови было меньше!

– Что с ней сделали? – Последний из де Гуальдо тупо смотрел на ставшее вдруг незнакомым лицо, пытаясь унять дрожь, которой у него отродясь не случалось.

– Вы не должны тревожить роженицу, – потребовал высокий человек с густыми бровями – врач, тот самый… – Отойдите. И вы, сеньор инкверент, тоже.

– Вы предпочитаете, чтоб её потревожили в Сан-Федерико, – огрызнулся импарсиал, – и не только её.

– Оставь её в покое! – Де Гуальдо выкинул бы монаха в окно, но руку сжало точно клещами. Суадит, черт бы его побрал, был крепким орешком!

– Хайме, – Инес, раскинув руки, уже стояла между братом и врачом, – уходи!

– Бенеро, – монах предпочитал не видеть сестры, – успокойте герцогиню и, если потребуется, дона Диего. Здесь не… сельская ярмарка.

– Хайме…

– Сеньора, покажите дону Диего его дочь. – Врач взял Марииту за руку, подержал и отпустил. – Сеньор инкверент, её нельзя трогать самое малое до вечера.

– Вечера может не быть, – Хайме нагнулся над измученной ниньей, и Диего его не отшвырнул. – Сеньора, два вопроса. Помните – солгав мне, вы солжёте Господу и будете вовеки прокляты. Это ваш любовник убил вашего мужа?

– Диего не хотел, – прошептала Мариита, – он хотел узнать… почему дон Гонсало его отравил… Это было в Муэне. Давно…

– Довольно, сеньора. Вам в самом деле лучше отдохнуть. Дон Диего, герцогиня де Ригаско, нам нужно кое-что обсудить. Сеньор Бенеро, ваше присутствие тоже потребуется. Гьомар, ты справишься?

– Да, дон Хайме, но этот Пепе…

– Дон Диего, Пепе ваш человек?

– Пепе. – Они исполнят все, чего бы ни потребовал монах, но Марииту в Сан-Федерико не запрут! – Слушай Гьомар. Понял?

– Ага…

– Что за этой дверью? – осведомился брат Хуан. – Будуар?

– Да, – вздёрнула подбородок Инес, – монаху здесь не место.

– Импарсиал видит лишь то, что требует его долг, – отрезал инкверент, подтвердив, что Хайме де Реваль мёртв и мёртв безнадёжно. – Прошу вас, сеньоры.

Когда он впервые переступил этот порог, была осень. Нинья сидела у зеркала с гребнем в руке, но не смотрела на своё отражение и не трогала волос. Незваный гость не сразу понял, что женщина плачет. Тихо, безнадёжно, устало…

– Если угодно, я впервые говорил с маркизой де Хенилья в этой комнате. Это было через два месяца после смерти её… супруга.

– Это больше не важно. – Монах, поморщившись, опустился на бархатный пуф. – Сеньора де Ригаско, вы совершили очень большую ошибку, разыграв похищение. Вам следовало или не вмешиваться, или написать мне обо всём.

– Чтобы ты нас выдал или оказался моим сообщником? Неужели ты не понимаешь: я должна была помочь, и я не могла тебя втягивать…

– Последнее вам удалось с блеском, – усмехнулся брат Хуан, – увы, сеньора, вам предстоит побыть жертвой несколько больше, чем вы рассчитывали. Дон Диего – я предпочитаю вас и дальше называть этим именем, – вы помните, о чём мы договорились?

– Да, – губы не хотели шевелиться, но Диего их всё-таки заставил, – я дам те показания, которые вам нужны, но нинью… маркизу де Хенилья никто не тронет.

– И маленькую, – с укором добавила герцогиня. Странно, у брата глаза чёрные, а у неё голубые. – Я позабочусь о девочке, Хайме.

– Как вам будет угодно, – равнодушно согласился брат Хуан. – Спасти маркизу можно лишь одним способом. Она должна исчезнуть. Немедленно и навсегда.

Если б импарсиал вытащил из кармана хаммерианский колпак и водрузил на голову, Диего удивился бы меньше. Впрочем, удивиться больше после побоища у ног Адалида тоже не вышло. А вот герцогиня онемела. В отличие от врача.

– Женщина потеряла много крови, – озабоченно объявил суадит, – её нельзя трогать ещё несколько дней.

– У нас нет времени, – жёстко сказал брат Хуан, – или Мария де Хенилья исчезает вместе с похищенной герцогиней де Ригаско и похитителями, или она остаётся в Доньидо, а я умываю руки. Сейчас, если верить звёздам, не больше трёх утра. Дон Диего, у вас есть четыре часа и, надеюсь, сообщники посерьёзней Пепе и его братца.

– Сеньор, – имя суадита как назло выскочило из головы, – Мария переживёт дорогу?

– Она пережила бóльшее, – недовольно произнёс врач, – я опасаюсь горячки, но Он милостив. Если роженицу нельзя оставить здесь, её следует перенести в безопасное место.

– Хайме, – герцогиня не выходила дальше приёмной и не видела могильника, в который превратился особняк командора, – неужели нельзя оставить девочку в покое?

– Нет, – устало повторил монах. – То, что мы сейчас одни, было бы чудом, не будь оно преступлением. Капитан Арбусто решил перехватить добычу и отослал альгвазилов, но в семь утра придёт смена.

– Их можно отослать или не пустить.

– Как вы себе это представляете? – пожал плечами брат Хуан. – Святая Импарция знает о похищении герцогини де Ригаско. Альгвазилы видели дона Диего и смогут присягнуть, что он – любовник маркизы. Боюсь вас огорчить, но слуги Хенильи не были слепы. Кто-то из них наверняка «исповедовался» покойному Арбусто дель Бехо. Разогнав камеристок, вы, по сути, подали сигнал. Ныне покойный капитан Протекты решил, что пришёл его час. В известном смысле он оказался прав, час его действительно пробил, но своё дело Арбусто сделал. Этот костёр не затоптать, Инес, даже не думай. Смерть альгвазила, смерть капитана Протекты и его сообщников, похищение герцогини де Ригаско, похищение из Сан-Федерико врача-суадита, грех маркизы де Хенилья… Этого слишком много, даже если забыть про убийство Гонсало.

– Зачем же о нём забывать, – напомнил о себе Диего, – это сделал я…

– И это знала ваша любовница, вдова Орла Онсии…

– Об этом никто не узнает.

– Об этом узнает любой, кто станет допрашивать маркизу. Мария не из тех, кто может молчать.

– Она же больна! – Инес почти кричала, сжав кулаки. – Пусть спрашивают меня, я выдержу.

– Ты не выдержишь, – лицо брата Хуана стало безжалостным, – возможно, выдержит дон Диего и почти наверняка – Бенеро. Если сочтёт нужным рисковать ради вас головой, но не ты, не Гьомар и не Пепе. Только ваши показания ничего не изменят. Начнут с маркизы, и она расскажет всё, что знает, и больше.

– Ты не должен этого допустить, – потребовала Инес. Она всё же была потрясающей женщиной, эта герцогиня. Ею нельзя было не восхищаться, но полюбить такую трудно.

– Импарция ещё может сказать «нет» Протекте, но не её величеству, – инкверент наконец-то посмотрел на сестру, – маркизу осмотрит королевский врач, и всё станет ясно. Не хочу тебя пугать, но вдова Хенильи, как и вдова де Ригаско, кстати сказать, должна быть добродетельна…

– Прошу меня простить, сеньора, – всё уже сказано, спорить не о чём, нужно уходить, – брат Хуан прав. Мы уйдём.

– Я не желаю знать, где вы будете, – де Реваль с видимым усилием поднялся. Если б Диего не видел, как монах уложил четверых налётчиков, он бы счёл его безобидным, – но если кому-то придёт блестящая мысль про площадь Аурелио, имейте в виду: Пленилунья не упустит случая порыться в чулках герцогини де Ригаско и порасспросить слуг. Ваше присутствие окажется для него приятным сюрпризом.

– Слуги ничего не знают, – торопливо сказала Инес, – только Гьомар…

– Гьомар домой не вернётся, – отрезал Хайме, – когда всё стихнет, отправишь её в Реваль.

– А что станешь делать ты? – голубой взгляд столкнулся с чёрным.

Брат инкверент глубоко вздохнул и потёр висок.

– Дождусь альгвазилов и отправлюсь с докладом к Торрихосу. Если вас не найдут, убийцей Хенильи станет капитан Арбусто и его сообщники. Маркиза де Хенилья останется добродетельной вдовой, а герцогиня де Ригаско – невинной жертвой.

Сеньор Бенеро, не думаю, что вам хочется возвращаться в Сан-Федерико, особенно сейчас. Я бы посоветовал вам Миттельрайх. Насколько мне известно, Герхарда Ротбарта волнует лишь одно – насколько ему полезен тот или иной гость. К тому же по имперским законам доносчик обязан дать подписку и представить ручательство, что в случае недоказанности обвинения сам будет наказан и возместит обвиняемому убытки, а судья, начав дело, под угрозой штрафа должен его закончить в течение лунного месяца.

– Я понимаю язык Миттельрайха, – объявил суадит, – но я ещё не готов оставить роженицу и ребёнка на произвол судьбы.

– Это ваше дело, – поморщился монах. – Дон Диего, вы обещали одно, но предстоит вам другое. Уберечь славу Онсии.

– Хорошо, – это слишком дёшево и слишком дорого. Сохранить жизнь и Марииту и заплатить даже не совестью – памятью. В Альконье выжило двое, один спросил и не получил ответа, второй приказывает забыть. Де Реваль прав, Хенилья – слава Онсии, а славы с пятнами не бывает.

– Хорошо, – повторил последний де Гуальдо, – я не позволю бросить тень на славу Онсии. Слово чести.

3

Они уходили долго, но наконец-то ушли. Превратившийся в дона Диего Леон де Гуальдо, невозмутимый суадит с роженицей на руках, две женщины в одинаковых мантильях и внук Мигелито, о котором Хайме так и не удосужился расспросить. С сестрой он тоже не попрощался. Инья прижимала к себе свёрток с ребёнком и оглядываться не желала, оно и к лучшему.

Хайме зачем-то проводил уходящих до дверей, велел приотставшей Гьомар приглядывать за сеньоритой и чуть ли не на четвереньках потащился назад. Возмущённое ночными издевательствами над своей особой тело предъявило ультиматум, но брат Хуан не собирался падать на осквернённое супружеское ложе и стонать, тем паче что ложе находилось не в лучшем состоянии. Закусив от боли губу, инкверент опустился на колени рядом с невозмутимым Гомесом и прочёл положенную молитву. Капитан Арбусто и его приятели отправились к Дьяволу без напутствий Святой Импарции, но без поклонов не обошлось и здесь.

При капитане обнаружились ключи. Пришлось проверить, ключи, как и следовало ожидать, были от дома. Выходить на улицу и отпирать ещё и калитку брат Хуан, памятуя о Коломбо, не рискнул. Если фидусьяр заметил их с Диего во время ночной «прогулки», никуда не денешься, но в доме Коломбо делать сейчас нечего. Хайме вернул ключи на место, добавив от себя изъятую у Гомеса печать Алькальдии и предусмотрительно прихваченную в доме Бенеро скляницу, часть содержимого которой перекочевала в стакан. Покинув снаряжённого в последний путь Арбусто, Хайме позаимствовал у его приятеля синаитский кинжал и всадил в тело стрелка, скрывая след от стилета. Осталось избавиться от окровавленной рясы и кучи грязного белья, и брат Хуан поплёлся в тайник, из которого выскочил де Гуальдо.

Узкая крутая лесенка переходила в низкий, облицованный камнями ход: роженицу не пронести, но тюк с грязными тряпками – вполне. В левый висок кто-то раз за разом тыкал тупым стилетом, лёгким не хватало воздуха, но Хайме как-то выбрался в тот самый двор, где они пререкались с Пепе. Паршивец не врал – ключей от особняка у него и в самом деле не было, суадита должны были провести прямиком в спальню, но не раскрывать же тайну страшному импарсиалу!

На всякий случай Хайме до рези в глазах вгляделся в небесную бездну. Луна, звёзды, пара летучих мышей – и всё! Обычные голуби ночами спят, но для фидусьяра нет ни ночи, ни дня. Фидусьяр не боится. Фидусьяр не лжёт. Фидусьяр не покидает импарсиала, пока тот жив… Как же! Очередная сказка для неофитов вроде распознанного зла и разбитых наваждений. Разумеется, дьявольских… Белокрылый распознаватель, надо полагать, уже в Сан-Федерико с очередным доносом о великом зле и сговоре с суадитом. Ну и пусть его, тут уже ничего не поделать, а вот где сбежавшие «голубки»? В Протекте или у городской заставы? Хайме поставил бы на заставу. Без Арбусто вломившимся в дом Хенильи головорезам не выкрутиться, разве что среди них затесался доверенный шпион Пленилуньи, но это вряд ли.

Заброшенный двор сверкнул кошачьими глазами, сухо зашелестела перезревшая трава. Дом заперт, но синаиты не живут без земляных печей для своих лепёшек… Печь отыскалась сразу, тёмное жерло послушно поглотило дурно пахнущий ком, и Хайме побрёл назад. Лестница за время его отсутствия выросла раз в десять и стала ещё круче, но импарсиал как-то выбрался наверх и задвинул панель. Если альгвазилам не придёт в голову простукивать стены, не найдут, хотя Торрихосу придёт наверняка.

Окно было приоткрыто, но в спальне всё ещё пахло лекарствами и хлевом, пришлось спускаться во двор за лилиями. Мясистые стебли с хрустом ломались, и без того разламывающуюся голову кружил сладкий аромат. Запах цветов забьёт смрад болезни… Какой образ, жаль он не Ламас и не Бласко де Парра.

Охапка лилий и свежие простыни до неузнаваемости преобразили опустевшую комнату. Если б не кровавые пятна на перинах, можно подумать, что ты в обители чистоты и невинности, хотя кровь не всегда означает грех. Даже в женской спальне. Белые живые звёзды завораживали, искушая не хуже десятка бесов, но брат Хуан не поддался, как не поддавался никогда. Инес считала его упрямым, мать – жестоким, а он просто делал то, без чего не обойтись, даже если мучительно хочется все бросить и уйти. Розовая дверь негромко хлопнула, в свете почти прогоревших свечей блеснула позолота. Кажется, он ничего не упустил, разве что Гомес… Как он здесь оказался, понятно – убийцы опасались патруля, вот и убрали покойника с глаз долой, но сложенные на груди руки и закрытые глаза? А, ладно!.. В конце концов, налётчики тоже мундиалиты, могли сделать это по привычке, а вот перебитых в драке обихаживать некому.

Мертвецы смирно лежали у ног Адалида, стакан с суадитским зельем тоже стоял, где поставили, – ждал. И дождался.

На вкус настойка была терпкой и чуть вяжущей, наверное, она должна была лечить, но кто сказал, что смерть одного не бывает лекарством для многих? Хайме разжал пальцы. Стакан с остатками зелья покатился по полу, налетел на цоколь статуи и замер. Импарсиал вынул стилет, провёл пальцем по безупречному лезвию и с силой отбросил к камину. Он пытался защищаться, но ему выкрутили руки и заставили выпить отраву, а дальше – дело Торрихоса. Кардинал пригнал сюда альгвазилов, он опередит Пленилунью. Должен опередить, иначе слишком многое пойдёт прахом.

Свечи догорали и гасли одна за другой, темнота исподволь заполняла зал, в окно с оборванной портьерой глядели девять звёзд Большой Волчицы, в Миттельрайхе их называют Оборотнем… Не человеком и не зверем, лунными ночами разрывающим горло тем, кто днём был соседом, другом, родичем… Дон Гонсало тоже оказался оборотнем, но почему?!

Голова больше не болела, только кружилась, уцелевшие огоньки расплывались звёздами на воде, важно мерцал белый мрамор. И как он сразу не заметил, это же не Адалид! Крест в окружении роз[30] ничего не значит! Это Хенилья в чужих доспехах стоит и смотрит. На измену жены, на чужую смерть, на свою… Человек умер, остались статуя и слава. Не краденая, о нет, но замаранная.

– Почему ты позволил нас убить? – вслух произнёс Хайме. – Ты не хаммерианин, не лоассец, так почему?! Именем Господа, отвечай!

Глупо, но умирающий не обязан быть умным. Умирающий вправе требовать ответа у мертвеца, у камня, у самого Сатаны!

– Гонсало де Хенилья, – бросил Хайме в надменное мраморное лицо, – я, брат Хуан, смиренный монах ордена Святого Петра и инкверент Постоянного Трибунала Святой Импарции, опираясь на показания доброго мундиалита и верного подданного её величества, обвиняю тебя в покушении на жизнь Леона де Гуальдо и государственной измене, повлёкшей за собой гибель герцога де Ригаско, маркиза Альфорки, капитана Доблехо, сеньора Лиханы, семейства де Гуальдо, а также до двух десятков добрых онсийцев и хитано. Именем Святой Импарции приказываю тебе явиться в распоряжение трибунала и оправдаться, если у тебя есть оправдания. Назначаю тебе срок милосердия в пятнадцать дней от момента прибытия судей. Нет… Назначаю тебе явиться в день Пречистой Девы Муэнской. Ты вправе назвать своих личных врагов и отвести их показания. Отвечай!..

Мрамор остался мрамором, он молчал, а вокруг звенела жаркая темнота, становясь невыносимой. Ноги отказывались держать, глаза – видеть, во рту пересохло, а пришпоренное отравой сердце споткнулось, пропустив удар, и вновь принялось бешено колотиться…

– В день Пречистой Девы Муэнской, – громко повторил Хайме и потащился прочь, не желая упасть к ногам оборотня.

Глава 3

1

Над звёздной водой наискось метнулась птица. Не Коломбо – много больше… Хайме попытался проследить полёт, но нестерпимый свет вынудил опустить глаза. Сапоги для верховой езды покрывала белая пыль, чудовищный зной разогнал всё живое, но ждать было нечего, а прятаться – негде. Хайме смахнул со лба пот, зачем-то вытащил шпагу и побрёл вверх по выгоревшему склону, обходя раскалённые камни. Его била дрожь, ноги подкашивались, сердце то отбивало бешеный ритм, то замирало, словно танцор фламенко, но инкверент упрямо поднимался туда, где малиновым костром полыхал одинокий шиповник. Отчего-то было очень важно до него дойти; что будет потом, Хайме не загадывал, просто переставлял налитые свинцом ноги. Путались в засохших вьюнках шпоры, сжимавшая эфес рука горела огнём, но бросить шпагу было столь же невозможно, как остановиться или повернуть.

Хайме поднимался, обходя камни, и камни эти за его спиной становились мертвецами в белых колпаках. Он видел и себя, одиноко ползущего от валуна к валуну, и раскалённые холмы, меж которыми желтоголовицами струились пустые тропы, и застывшее в вековом бреду озеро… Тот, кто смотрел, знал, что это и есть смерть, тот, кто шёл, помнил одно – дойти, и он дошёл. Его ждали. Из пропылённых зарослей выступили смутные фигуры. Семеро рыцарей в тяжёлых латах замерли на склоне, устало опустив руки. Ещё трое спустились к доцветающему кусту. Эти были без доспехов: худой пожилой сеньор с острой седой бородкой и двое знатных охотников. Первый слегка хромал и опирался на древко рогатины, второй сжимал в руке пистолет…

– Ну, наконец-то, – фыркнул Доблехо. Он был мёртв почти семнадцать лет, как и Альфорка, и сеньор Лихана, – вспомнил… С тебя причитается.

– Да, заставил ты себя ждать, – согласился Маноло, – а Карлоса куда дел?

– Карлоса? – не понял Хайме. – Он же… Он должен быть с вами.

– Вот именно, – брюзгливо протянул Доблехо, – но его нет. Так мы идём?

– Вы можете убрать шпагу, – вмешался доселе молчавший Лихана, – за рекой всё спокойно, и мы вольны отлучиться. Разумеется, если ваше приглашение остаётся в силе. Я понимаю, что могли возникнуть определённые обстоятельства…

– Да какие там обстоятельства, – начал Альфорка и внезапно свёл брови. – Что это на тебе? С ума сошёл?

– Монах! – дёрнул щекой Доблехо, – Какой уж тут праздник…

– Значит, вы не вступили в полк? – вежливо осведомился дон Луис. – Печально…

– Не смог. – Хайме попробовал вложить шпагу в ножны, но ножен не оказалось.

– Положи её, – посоветовал Маноло, – и скажи, наконец, что на вас с Карлосом нашло? Один пропал, другой в рясе шляется.

Если это рай, что здесь делать самоубийце? А в аду не место спасителям обители. Значит, это предсмертный бред, но шпагу он не положит.

– Я стал монахом, потому что не могу воевать, но это не повод бросать оружие. К сожалению, я умираю и потому не смогу сдержать своё обещание…

– Отговорки, – отмахнулся Доблехо, – причём глупые.

– Смерть ещё бóльшая глупость, чем монашество, – сверкнул глазами Маноло, – шёл бы ты, братец, назад и занялся делом.

– Да, сеньор де Реваль, – согласился Лихана, – умирать следует, лишь когда нет другого выхода, иначе это слабость.

– Если нет другого выхода, это не смерть. – Маноло знакомым жестом погладил пистолет. – У тебя есть другой выход?

– У меня – возможно, у других – нет.

– Решать за других очень опасно, – вздохнул дон Луис, – но, увы, иногда необходимо. Вы уверены, что предусмотрели всё?

– Тебе пора, – вмешался Доблехо, – мы заболтались, а возвращаться всегда труднее. Оставь шпагу, монах.

– Да, дон Хайме, – заторопился и Лихана, – поторопитесь, но не в ущерб осторожности.

– Хорошо, – коротко произнёс Хайме, пытаясь повернуться, но клинок путался в ветвях, то ли норовя вырваться, то ли желая задержать хозяина.

Несколько малиновых лепестков слетело к ногам спорящих, сверкнуло на стали солнце, вдали, там, где холмы переходят в равнину, проехало двое всадников на мулах. Ночью будет гроза. Тот, кто смотрит, это знал, он многое помнил и ещё больше предвидел, но только не исход странной встречи.

– Крест равен мечу, – вздохнул пожилой сеньор, – он не может уйти… И он не может остаться.

– Пока не решит. – Охотник с пистолетом положил руку на плечо полуседого человека в монашеском балахоне. – Кто ты? Хайме де Реваль или уже нет?

– Монах уйдёт, – добавил второй охотник, – воин останется.

– Я – это я, – откликнулся тот, кого спрашивали. Чтобы обойти кусты, ему пришлось поднять шпагу. Рука дрожала, но человек шёл, переступая через мертвецов, становящихся камнями. Цвёл шиповник, болела рука. Он натёр её, когда сбрасывал валуны, чтоб загородить дорогу. Зачем он это делал? Белёсый небосклон прорезала чёрная тень. Коршуны… Они видели, как идут белолобые и видели бой. Карлос принял бой, потому что Хенилья опоздал… Нет, не опоздал, он нарочно промедлил, потому и убил де Гуальдо, хотел убить!

Хайме де Реваль бросился назад. На этот раз ноги сами его несли, а вьюны не цеплялись за шпагу.

– Хенилья тут?!

– Нет, он не приходил.

– Но он мёртв, как… – как же им сказать, что они мертвы, лежат у той самой дороги, по которой не прошли хаммериане?

– Мы не мертвы, – усмехнулся Альфорка. – Зачем тебе Хенилья?

– Он не пришёл, потому что не хотел. Де Гуальдо… Младший де Гуальдо довёз письмо, но командор сделал вид, что ничего не было. Он попытался убить гонца, но не вышло. Спустя много лет Леон его нашёл. Они дрались, Хенилья налетел на шпагу, но так и не ответил.

– Ответит, – чужой голос и вместе с тем знакомый. Высокая закованная в сталь фигура выступает вперёд. Забрало опущено, латная перчатка сжимает меч, на щите белое солнце и чёрная птица с алыми отметинами.

– Ответит, – эхом откликается девичий голос. – Найди и спроси. Мы ждём, мы должны знать!

– Спрошу, – обещает Хайме де Реваль друзьям, невидимой девушке, вьющемуся над головой коршуну, и знойное марево оборачивается рябью на воде, шуршат тростники, на серый камень присаживается глазастая стрекоза.

– Скажи Карлосу, – доносится издалека голос Маноло, – пусть тоже знает…

– Скажу, – обещает Хайме. Он скажет, как бы глупо это ни выглядело. Если успеет. Если позволят… Поднимается ветер, озёрные волны мерно бьют в берега и шумят, шумят, шумят…

2

Плеск воды неустанный и монотонный… Это не волны, это не могут быть волны, больше похоже на родник или на фонтан. Откуда в Альконье фонтан? Откуда в Альконье лилии, ветер и вода? А струи всё журчат, негромко, но навязчиво… Если рядом ручей, почему так хочется пить?

– Потому что сухость во рту – следствие совершённой вами глупости, – недовольно объявил фонтан. – Лежите. Особенности вашей раны не позволяют слишком быстро подниматься.

– Зачем вы вернулись? – Хорошо, что можно не вставать, и плохо, что ничего не вышло. Добрыми намерениями выстлан путь в ад, и не только в свой собственный.

– Выпейте, – вместо ответа Бенеро протянул знакомый стакан с незнакомой жидкостью, – это тоже яд, но в вашем случае он ослабит действие атлинии. Если б Трацибула отравили не ей, а цикутой, вы бы приняли цикуту?

– Я бы принял то, в чём уверен. – Плеск фонтана и запах лилий усыпляли, но времени на сон не было. Времени не было ни на что – ночь безнадёжно кончалась. – Вы здесь один?

– Разумеется, – холодно подтвердил врач. – Насколько я помню, христиане, вне зависимости от того, какой Церкви они принадлежат, почитают самоубийство грехом величайшим и непростимым?

– Как и суадиты, – попробовал усмехнуться инкверент. Бенеро нужно прогнать и сосредоточиться на деле, но если он замолчит, то упадёт и уснёт, – Если вы тут, то дайте что-нибудь, чтоб я не засыпал.

– Вы приняли всё, что нужно, – осчастливил врач, – возбуждающие средства в неумеренных дозах вредны для сердца.

– Я должен прийти в себя, – потребовал Хайме, – а больше, чем мне навредили вы, мне не навредит даже Пленилунья.

– Сонливость скоро пройдёт, – пообещал Бенеро, – можете сесть, только прислонитесь к бассейну.

Хайме сел, голова казалась тяжёлой и горячей, словно в неё налили кипящей смолы, сердце продолжало пляску, но мысли начинали потихоньку проясняться. Бенеро пристроился рядом у розового куста, он вряд ли соображал, что натворил. Будь Бенеро христианином, его можно было бы назвать блаженным.

Хайме запрокинул лицо к бледнеющим звёздам. Если б не суадит, он бы их не увидел. Если б не суадит, волос, на котором висят слава Хенильи и жизнь Инес, был бы толще.

– Оборотень ушёл, зато Колесница в зените, – кому он это говорит, себе или врачу? – Вы сделали своё дело, а теперь уходите. Мне в отличие от маркизы де Хенилья родильная горячка не грозит.

– Несомненно, – не пожелал принять шутку суадит. – Но я хочу увериться, что вам не грозит цикута, мышьяк и иные заболевания подобного рода. Вчера вы взяли с меня клятву, теперь ваша очередь.

– Вчера вы предпочли отправиться на костёр, лишь бы не делать того, о чём вас просили, – огрызнулся Хайме, – почему вы отказываете в этом праве другим?

– Потому что жизнь – величайшая из ценностей и величайший из долгов, – отрезал врач. – Нам не дано знать, для чего мы пришли и когда уйдём. Можно предпочесть смерть тому, что ещё более неприемлемо, но не оборвать нить жизни, ведь на ней подвешены и другие судьбы.

– Вот именно, – поморщился Хайме. Времени для бегства в смерть или на чужбину почти не осталось, но де Реваль не собирался ни умирать, ни бежать. Есть замыслы, которые осуществляют или сразу, или никогда, у него не вышло. Что ж, примем это как данность и пойдём до конца.

– Я думал о настойке мака, – внезапно произнёс Бенеро, – стоял у окна, ждал альгвазилов и думал о синем пузырьке с резной крышкой. Один раз я взял его в руки. Вчера я сожалел, что выплеснул свою смерть в золу, положившись на волю Его. Сегодня я в ужасе от того, что, убив себя, убил бы роженицу и ребёнка. Не сочтите за хвастовство, сеньор, но врач-мундиалит был бы бессилен.

А ведь окажись Бенеро не столь упрям, ничего бы не случилось, кроме смерти родами позабывшей свой долг вдовы. Инес спокойно спала бы в своей постели, а он бы негодовал на опозорившую Орла Онсии мерзавку и бегал наперегонки с Арбусто… Хотел бы Хайме де Реваль вновь стать братом Хуаном и ничего не знать ни о Хенилье, ни о собственной сестре? Нет, не хотел бы.

– Вы забыли вашего покорного слугу, без вас я бы тоже отправился к праотцам.

– Я помог вам быстрей прийти в сознание, и только, – свёл густые брови суадит. – Не знаю, почему вы не умерли: принятого вами яда хватило бы на троих.

– Предпочитаю действовать наверняка, – усмехнулся Хайме, заставляя себя подняться. Как ни странно, это удалось с первой попытки.

– Врачи и солдаты чаще всех сталкиваются с невозможным, – суадит внимательно смотрел на собеседника, – но что есть невозможное, если не высшая воля? Кто из нас вправе её подменять, определяя, кому жить, а кому – нет? Мне известны случаи, которые я почитал безнадёжными, но вопреки моей науке у больных наступало улучшение. Вы страдали припадками падучей после удара по голове?

– Да, – не вдаваясь в подробности, бросил Хайме.

– Вам сказали, что это навсегда, но через два или три года приступы прошли.

– Да. – И после этого он сунулся к Пленилунье, а оказался в Импарции с Коломбо на плече.

– Болезнь не вернётся, вернее, она проявляется иначе. Я могу дать вам несколько советов…

Не понимает или не желает понимать, что советы врача ему вряд ли пригодятся?

– Вы лучший врач, чем я монах. – Пора кончать разговор, первый разговор за семнадцать лет, который хочется вести вечно. – Впрочем, я стал импарсиалом потому, что не мог быть солдатом. Мне сломали крылья, я пустил в ход клюв и лапы, но остался коршуном… Сеньор Бенеро, я прошу вас уйти и даю… даю вам слово чести не покушаться на собственную жизнь.

– Нам лучше уйти вместе. – А ты думал, тебе удастся избавиться от блаженного, собиравшегося на костёр ради неведомого Диего? – Вы говорили о Миттельрайхе, это достаточно далеко от… от Супериоры.

После искушения смертью – искушение жизнью, и сумасшедший суадит в роли искусителя… Святому Антонию такое и в страшном сне не приснилось бы.

– Миттельрайх хорош для тех, у кого нет своей земли, Бенеро. Я не смогу служить чужим королям и не смогу просто жить. Ваше ремесло пригодится хоть в Витте, хоть в Аль-Дхибе, а я только и умею, что защищать Онсию. В меру сил и здоровья, к сожалению, так что идите к де… к дону Диего и не спорьте с ним. Он знает, что делать.

– Надеюсь, вы тоже знаете, – в голосе врача впервые послышалась неуверенность. – Я смогу передать вашей сестре, что вы её простили? Не сейчас, позже, когда она уже не сможет вернуться?

Инес… Как же плохо он её знал, как плохо знал самого себя. Думал, всё погасло, а хватило одной искры, и вроде бы налаженная жизнь полыхнула сухой травой. Хайме усмехнулся и покачал головой.

– Почему люди, зная, что хорошо, делают плохо? Так спрашивал один древний мудрец, но почему мы, думая, что делаем хорошо, приносим зло? И как выходит, что неся зло, мы творим добро? Конечно, скажи́те Инес всё, что хотите. Она вас послушает. Прощайте.

– Как выходит, что, неся зло, мы творим добро? – повторил врач. – Но является ли такое зло злом? Врач не должен говорить о некоторых вещах. Как правило, не должен, но вам я скажу. Ваша воля сильней вашего тела. Не бойтесь того, чего боялся я. Если случится худшее, вы потеряете сознание раньше терпения, а если… ваши собеседники станут упорствовать, вы просто умрёте. Быстро и достаточно безболезненно.

– А знаете, вы меня убедили. – Хайме сел на край бассейна и с наслаждением опустил руку в прохладную воду, – По крайней мере, теперь в моей болезни появился смысл. Вы уйдёте или нет?

– Я уйду. – Врач поднялся и быстро пошёл прочь по белым мраморным плитам, но на пороге всё же обернулся. – Б’ацлаха, дон Хайме… До встречи.

Глава 4

1

Торрихос был суров, чтобы не сказать гневен, Пленилунья сочился сочувствием как хорошее жаркое – подливой, а Фарагуандо, отрешившись от земного, предоставил поле битвы герцогу и кардиналу. Так бы решил всякий, кто не знал ни первого, ни второго, ни третьего. Хайме знал. Даже окажись у инкверента легендарный андроктонов[31] щит, он не увидел бы больше. Драконы изготовились к схватке, более того, схватка эта уже началась. Инья, сама того не подозревая, стронула лавину, и одному Господу ведомо, кого она похоронит.

– Отец мой, вы слишком суровы к своим людям, – с лёгкой укоризной произнёс Пленилунья, – брат Хуан пережил страшную ночь, он нездоров и нуждается во враче и отдыхе. Давайте отбросим формальности, выслушаем его первым и отпустим.

– Дух не должен потакать плоти, – отрезал кардинал, осуждающе глядя на смиренного, как надеялся Хайме, монаха, – брат Хуан, вступая в Святую Импарцию, принял обет и исполнит его.

– Это жестоко, – не согласился герцог. Он бы дорого дал за то, чтобы брат Хуан не услышал чужих показаний прежде, чем даст свои, но инкверент, если он не отстранён от дела, сообщает свои выводы после допроса свидетелей.

– Сын мой, – чёрные глаза Фарагуандо вперились в лицо Хайме, – ты нуждаешься во враче?

– Я способен исполнить свой долг. – Какая-нибудь из отрав Бенеро сейчас бы пришлась как нельзя кстати, но чего нет, того нет. – Отец мой, речь идёт о моей родной сестре… О герцогине де Ригаско.

Духовник Хуаны не признаёт кровного родства и земных привязанностей, но лучше напомнить ему об Инес самому, чем ждать, когда улучит подходящий момент Пленилунья.

– Мы молимся за вдову Льва Альконьи, – сообщил Фарагуандо. «Святой Мартин» не лжёт, как не лжёт фидусьяр. Он и впрямь просил Господа за Инью – не за Марию. Маркиза для всемогущего павлианца уже блудница, Инес пока нет, и это хорошо, но где же Коломбо? На окне восседало два папских голубя: первый, с мохнатыми ногами, сопровождает Торрихоса, но откуда взялся второй и зачем? Изображает Коломбо? Может ли кардинал-инкверент заставить чужого фидусьяра подменить отсутствующего или папские голуби не подвластны никому?

– Брату Хуану нужно сесть, – Пленилунья не собирался прекращать заботу о ближних, – он очень бледен, у него может случиться обморок.

– Садись, сын мой, – процедил сквозь зубы Торрихос, и Хайме с облегчением сел.

Глава Протекты был недалёк от истины, не хватало и вправду свалиться, подтвердив как свою болезнь, так и необходимость заменить больного здоровым. Говоря по правде, Торрихосу следовало отстранить брата герцогини де Ригаско от следствия если не вчера, то сегодня. Кардинал так бы и поступил, не столкнись в особняке Хенильи Святая Импарция и Протекта.

– Скольких свидетелей мы услышим? – хмуро осведомился Фарагуандо. Духовник Хуаны, по воле королевы замещавший её в Супериоре, редко вникал в частные дела, хоть и не терпел вмешательств власти светской в процессы еретиков и чернокнижников. За единственным исключением – «святой Мартин» ненавидел разврат едва ли не больше Коломбо, и надо же было ему вернуться из Рэмы именно сегодня…

– Показания альгвазилов не противоречат друг другу, – обрадовал Пленилунья. – Отец мой, я полагал бы правильным заслушать четверых свидетелей, после чего обратиться за разъяснениями к брату Хуану.

– Приступайте во имя Господа, – разрешил Фарагуандо, глядя в окно. Может ли он отличить одного фидусьяра от другого? Если б не глупость с атлинией, он бы успел переговорить с Торрихосом наедине.

Пленилунья глянул в список, который, без сомнения, помнил наизусть.

– Сержант Алькальдии Мигель Санчес.

Помощник Гомеса, которому де Гуальдо первому отбил пальцы. Этот не знает ничего непоправимого и слишком прост, чтобы угождать начальству.

– Святой отец! – При виде Фарагуандо у альгвазила разве что ноги не подкосились, хотя ему бояться как раз нечего. В отличие от брата Хуана и сонма нечестивцев, прелюбодеев и богохульников.

– Повтори свой рассказ, – прервал священный трепет глава Протекты, – говори коротко, если будет нужно, тебя переспросят.

– Слушаюсь, сеньор, – выпалил Санчес, не сводя глаз с живого святого, но лучше б Хенильей и его женой занялись грешники. И Пленилунья, и Торрихос понимают, что значит для Онсии слава Хенильи, Фарагуандо этого не понять, он видит только грехи и иногда – добродетель.

– Так что, осмелюсь доложить, – собрался с мыслями Санчес, – сержант Гомес привёл нас в особняк, а там – пусто, хоть шаром кати, только и живых, что две сеньоры… В спальне хозяйки закрылись и не отпирали, пока святой отец не пришёл.

– Кого он привёл? – заботливо спросил Пленилунья.

– Двоих. Парнишку, вроде как хитано, и лекаря. Хитано святой отец велел караулить, видно, натворил паршивец что-то. Мы его заперли, а святой отец с лекарем к хозяйке поднялись. Им-то отворили.

– Брат Хуан и врач долго пробыли в спальне?

– Не шибко. Святой отец вышел и велел двоим идти с ним, а остальным караулить, мы с Алваресом и пошли.

– Куда?

– К Бычьему рынку, в дом один… Хороший, большой… Святой отец снял печати и вошёл.

– Дом принадлежал суадиту Йоне бен-Авнеру, – пояснил глава Протекты, хотя его никто не спрашивал. – Бен-Авнер был заподозрен в ереси и отравительстве, взят под стражу и по настоянию Святой Импарции препровождён в монастырь Святого Федерико, хотя есть повод полагать его более отравителем, нежели еретиком.

Если Пленилунья рассчитывал, что Торрихос попадётся в ловушку, то он ошибся. Кардинал и не думал опровергать слова герцога, привлекая тем самым внимание к персоне суадита. Фарагуандо тоже промолчал. Казалось, «святого Мартина» больше занимают папские голуби. Неужели он их слышит?!

– Ну, вернулись мы, – покорно продолжил Санчес, – втащили, значит, сундук…

– Какой сундук? – без сомнения, Торрихос снял вопрос с языка герцога.

– Что святой отец велел. Там снадобья всякие были… Тяжёлый.

– А книги?

– Не было, – честно сказал альгвазил, – да и на кой они ночью, книги-то… Сеньора-то помирала. Святой отец её исповедовать хотел, а лекарь заспорил. Дескать, лечить надо, а нам выйти велели.

– А вы?

– Вышли, чего уж там… Алварес с Лопесом сходили глянуть, как хитано. Он смирно сидел. Да, лекарю кипяток был нужен, так Лопес на кухне печь разжёг.

– Сколько времени вы ждали?

– Всего ничего. С кухни ещё ничего не принесли, а нас позвали. Святой отец велел Гомесу у алькова стать, остальным – у дверей, никого не впускать и не выпускать, а лекарю, если что, помочь. Ну, мы и остались, сержант Гомес в альков пошёл, а мы у двери, только не заладилось у них там… Сеньора никак зелье пить не хотела, а уж орала, – Пленилунья кашлянул, и альгвазил осёкся на полуслове, – то есть отказывалась она… И всё своего сеньора звала… Диего да Диего, прямо заходилась…

– Ты уверен, что она его именно звала, а не, допустим, опасалась или проклинала?

– Ещё бы не уверен, если он возьми да и выскочи. Сержант Гомес велел ему назваться, а он… Он вроде как и не против был, только сперва сеньору свою снадобьем напоил. Мы подождали, иначе б не по-людски было, а он вдруг – в окно. Во двор, значит. Мы за ним, а святой отец, он на галерее был, велел его подождать, ну, мы подождали, только сеньор этот, Диего, всё равно не сдался. Говоря по правде, побил он нас, как щенят. Гомесу алебарду сломал, мне и Алваресу пальцы отшиб. Никак мы его взять не могли, тогда святой отец велел дом караулить и подмогу привести.

– Брат Хуан предлагал означенному Диего сдаться? – На лице кардинала читалась с трудом скрываемая скука.

– А то как же… Разобъяснил, что тому ничего не будет, пусть только в Алькальдию придёт да назовётся, только куда там…

– Почему? – подбросил дров Пленилунья.

– Из-за сеньоры своей, – альгвазил казался удивлённым, – известное дело… Да и благородный он, с чего ему слушаться? Поносно им шпагу отдавать.

– Оставим пока дона Диего, – мягко сказал Торрихос, – скажи, сын мой, что случилось потом?

– Ну, Гомес, сержант наш, велел двоим дом караулить, а нам с Алваресом с ним идти, потому как толку от нас никакого. С пальцами-то, с отбитыми. Мы только дверь открыли, а там – сеньор Арбусто дель Бехо и с ним одиннадцать человек.

– Одиннадцать? – удивился Торрихос. – Не девять?

– Одиннадцать, – в голосе Санчеса послышалась обида, – я считал и Гомес тоже. Двое у дверей сразу стали, а сеньор Арбусто велел докладывать, Гомес и доложил. Тогда сеньор капитан сказал, что снимает нас с дежурства и мы можем идти…

– И ещё он дал вам денег, – подсказал Торрихос, – и послал вас в таверну.

– Да, отец мой, – уныло согласился сержант, – только он не просто дал, велел выпить за здоровье её величества и брата Хуана, а один из его людей обещал хорошую таверну нам показать. Ну и показал.

– Вы там до утра оставались?

– Мы – да, а сержант, тот кружку выпил да назад… Этот дон Диего так нас заморочил, что Гомес забыл приказ у капитана взять. Ну, что снял он нас…

– Гомес возвращался? – чуть ли не через силу спросил Торрихос.

– Нет, – Санчес явно не знал, что бедняга-сержант никогда не вернётся, – он сказал, что потом домой пойдёт… Он не любитель, ну… По тавернам сидеть.

– Ваше высокопреосвященство, вы больше ничего не хотите спросить? – глава Протекты обращался к Торрихосу, но ответил Фарагуандо.

– Сын мой, – взор «святого Мартина», казалось, прожёг беднягу-альгвазила насквозь, – каким недугом страдала маркиза де Хенилья?

– Ваше… Отец мой, – сержант смотрел на духовника Хуаны, как на самого Папу, – она… эта… не болела… Она… ну… рожать собралась.

– Что говорила герцогиня де Ригаско?

– Да ничего, – захлопал глазами Санчес, – молчала сперва, похоже, на сеньору злилась, что та такое учудила, а потом стала лекарю помогать… Святой отец за служанкой послал, только той ещё добраться надо было.

– Ты помнишь, что говорила герцогиня де Ригаско? – прогремел Фарагуандо, словно перед ним был не честный сержант, а сам князь ереси.

– Да мало она говорила, – пробормотал съёжившийся альгвазил, – всё больше по делу с лекарем. Ох и злилась же она на другую сеньору, хоть и держалась… Только всё одно, не выдержала, назвала её, хозяйку то есть… Плохо назвала, правда, застыдилась потом, молиться стала.

– Впасть в гнев – грех, – веско объявил Фарагуандо, – но грех этот будет отпущен, ибо грехи маркизы де Хенилья вопиют. Господь наш простил блудницу и укорил людей с каменьями. Инес де Ригаско вспомнила об этом и устыдилась гнева своего, облегчив душу молитвой…

2

– Дон Хайме, как и собирался, готовится к разговору в Святой Импарции. – Бенеро неторопливо сбросил плащ и уселся на массивный табурет чёрного дерева, как нельзя более ему подходящий. – Он просил о нём не беспокоиться и положиться на здравый смысл дона Диего.

– Спасибо, – поблагодарила Инес, надеясь, что ей удалось сделать это вежливо и равнодушно, но не испытывая в этом никакой уверенности. Легче скрыть в тяжёлых платьях восьмимесячную беременность, чем упрятать в вежливость обиду на весь свет и себя самое. Теперь герцогиня и сама не понимала, с чего вообразила, что с Хайме что-то произошло. С такими, как брат, случается только то, что они считают нужным. Будь они трижды родичи, Хайме бы их не отпустил, не трясись он над честью Гонсало. Сеньор импарсиал мог отправить единственную сестру в Сан-Федерико, но не выставить рогоносцем позарившегося на девчонку старого пня. Ещё бы, ведь пень – Орел Онсии, его нельзя ощипывать, да ещё у всех на глазах!

Инес со злостью поправила мантилью, позабыв, что та еле дышит. Разумеется, ветхая тряпка не выдержала, герцогиня досадливо отбросила внушительных размеров лоскут и поняла, что суадит всё ещё здесь и, мало того, смотрит прямо на неё.

– Куда вы нас привели? – возвращаться к разговору о Хайме, к которому Бенеро относился слишком уж трепетно, Инес не желала.

– Это дом одного врача, – Бенеро слегка улыбнулся, – он добрый мундиалит и верный подданный Её Величества.

– Мне он не нравится, – сказала чистую правду Инес, вспомнив красные пухлые губы и сладкий, как дыня, голос, – не хотела бы я, чтоб он меня лечил.

– Вы здоровы, сеньора, вам не нужны услуги врача, тем более того, который вам неприятен. – Ей кажется, или глаза Бенеро смеются? – Что до предмета вашего неодобрения, то мы к нему обратились по совету вашего брата.

Ну ещё бы! Объявить о нежелании знать, где они, и втихаря отправить к своему доносчику, в этом весь Хайме!

– Где дон Диего? – Бенеро может думать, что угодно, но в разговор о Хайме он её не втянет. – Он когда-нибудь появится?

– О нём спрашивала сеньора Мария? – ответил вопросом на вопрос врач. – Ей лучше дать успокаивающее.

– О нём спрашиваю я! – огрызнулась Инья и тут же поняла, как это глупо. – Мария спит, а Гьомар, похоже, решила зажариться сама и зажарить ребёнка.

– Так нужно, – безмятежно объяснил Бенеро, – девочка родилась раньше срока, ей нужно тепло, а матери – сон. И вам тоже. Не волнуйтесь, если дон Хайме не ошибся, дон Диего скоро появится.

– Но вы хоть знаете, куда он пошёл?

– Он неподалёку. Сеньора, я вынужден взять свои слова назад. Возможно, вы предпочли бы другого врача, но я вам предписываю настой валерианы и отдых.

– Спать в этом доме я не стану, – отрезала Инес и тут же пожалела о сказанном, потому что глаза и в самом деле слипались, а бояться было нечего. Хайме вёл себя омерзительно, но он не хочет, чтоб их нашли, значит, их не найдут.

– Любое вещество может быть как ядом, так и лекарством, – задумчиво произнёс Бенеро, – то же может быть отнесено и к чувствам. Упорство весьма полезно, если его применять вовремя и со смыслом. Вы очень похожи на своего брата, сеньора.

– Глупости! – чуть поколебавшись, Инес содрала остатки мантильи. Бенеро её простоволосой уже видел, а хозяин слишком мерзок, чтобы обращать на него внимание. – Я похожа на бабку по матери, а Хайме – вылитый отец.

– Я не имел в виду схожесть внешних черт, – рассеянно откликнулся врач, – ваши сердца отлиты из одного металла, и металл этот назывался бы золотом, не будь он столь твёрд.

– Вы ещё и поэт? – хмыкнула герцогиня, не зная, как выбраться из дурацкого разговора.

– Я – суадит, сеньора, – напомнил Бенеро, – а это часто одно и то же. Постойте, кажется, сюда идут… Вы спрашивали о доне Диего, он вернулся.

– Вижу! – буркнула Инес. Кутаться в мантилью было поздно. Диего уже был в комнате, причём не один. Любовник Марии крепко держал за локоть гостеприимного хозяина, и тому это явно не нравилось.

– Вы уже вернулись, Бенеро? Очень кстати. – Диего швырнул хозяина на пол, где тот и остался. – Сеньора, вам лучше выйти. Ангелам не следует дышать одним воздухом с Иудой.

Обладатель дынного голоса их предал. Хайме ошибся, она – нет. Осознание собственной правоты грело душу, хотя ошибка могла дорого обойтись.

– Этот добрый мундиалит вас выдал? – Инес была совершенно спокойна. – Я так и думала.

– Только в помыслах и намерениях, сеньора. – Дон Диего сорвал перчатки и бросил в камин. – Ничего не имею против прокажённых, но это… Соберись с мыслями, мразь! Сейчас сеньора выйдет, и поговорим.

– Я не уйду, – объявила Инес и в подтверждение собственных слов уселась поглубже в кресло, – то, что сделал этот человек, касается и меня.

– Дон Карлос вами бы гордился, – заверил Диего и повернулся к так и сидящему на полу хозяину. – У тебя был выбор, Камоса. Ты мог принять трёх женщин и ребёнка, а мог прогнать. Ты принял, больше у тебя выбора нет. Дамы и врач останутся у тебя, пока сеньора не оправится, а потом ты нас вывезешь туда, куда мы скажем.

– Как будет угодно сеньорам, – на круглое лицо медленно возвращался румянец, – как будет угодно… Мой дом в вашем распоряжении, но вы пришли так неожиданно… Я даже не знаю, сколько у меня гостей. По просьбе сеньора Бенеро я принял… Не знаю, с кем имею честь…

– Чести ты как раз не имеешь! – перебил Диего. – Меня можешь называть сеньор де Муэна. Я не собирался ночевать в этом доме, но, заметив, как ты выбираешься чёрным ходом и сворачиваешь в сторону Протекты, изменил своё решение.

– Сеньор ошибается! – голос Камосы по-прежнему был дынным, только дыня изрядно прокисла, – я шёл к ранней мессе… молить Господа о здоровье роженицы… Я не хотел никого беспокоить…

– Кроме капитана Арбусто дель Бехо? – усмехнулся «де Муэна». – Не исключено, что ты с ним встретишься, и очень скоро… Сеньора, мне кажется, этот человек богохульник. Назвать Протекту храмом… Это отвратительно.

3

Инес обвинить не в чем. Слава Господу, слуг Мария отпустила, проводив Инес до кареты, и откуда только силы взялись? Воистину, страх и бесстрашие творят чудеса. Назад Инья вернулась потайным ходом, её никто не заметил. И Диего никто не видел, пока тот не выскочил из своей норы. Дело не в нём, а в глупости Марии, вбившей в голову, что её тайны никто не знает. Камеристки же давным-давно обо всём догадались, и две из них, не сговариваясь, осчастливили великой тайной капитана Арбусто.

Узнав, что маркиза спровадила слуг, покойник, пришпоренный неудачей с поджигателем, закусил удила; но кого он ловил, прелюбодеев или убийцу? Как Диего пришло в голову похитить герцогиню де Ригаско и потребовать никому неведомого суадита? Кто втаскивал покойного Гомеса в дом? Святой дух в сапогах брата Хуана или он сам? Как означенный брат подпустил к вдове Хенильи, пусть и согрешившей, врача-суадита с его зельями? Куда брат Хуан дел свою рясу? Почему послал за камеристкой герцогини де Ригаско, а не за врачом-мундиалитом?

Голова болела, не переставая, но Хайме заставил себя слушать свидетеля за свидетелем. Слушать и думать, представляя себя то волком, то гончей, то охотником, задавая себе вопросы и выискивая ответы.

О чём ты говорил с преступником между уходом альгвазилов и появлением Арбусто? Зачем вообще остался с ним наедине? Как выжил в заваленном трупами доме? Почему не позвал на помощь? Куда исчез суадитский врач, чьи следы у фонтана перекрывают следы дерущихся? Кто привёл в порядок спальню?

Да, сеньор инкверент, нелегко тебе придётся, когда капитан Протекты Рикардо Гальо и сержант Алькальдии Горрион закончат расписывать следы и трупы. Торрихосу можно было рассказать чуть ли не всю правду, Пленилунья и тот мог внять доводам о славе Онсии, но не Фарагуандо.

Для «святого Мартина» мирская слава – тлен и суета, а прелюбодеяние – грех непростимый, хуже коего лишь отступничество. И ещё Коломбо… Видел голубь немного, но про сговор с суадитом донесёт. И не важно, что не было никакого сговора, то есть тогда не было. Если Фарагуандо слышит фидусьяров, ему хватит и намёка…

– Капитан Гальо, вы опознали неизвестных, обнаруженных в особняке маркиза де Хенилья убитыми, за исключением капитана Арбусто дель Бехо и сержанта Алькальдии Гомеса, разумеется? – спокойно осведомился Торрихос.

– Нет, отец мой, – то ли соврал, то ли сказал истинную правду капитан Протекты, – я этих людей никогда не видел.

– Сержант Санчес показал, что капитан Арбусто дель Бехо явился в сопровождении одиннадцати человек, – напомнил кардинал. – Кто это мог быть?

– Не знаю, отец мой, – умный Гальо и не думал объясняться за убиенного товарища. Это сделал Пленилунья.

– Капитан Арбусто дель Бехо покрыл себя славой в войне с хаммерианским Лоассом, – со значением произнёс герцог, – у него, как и у всех воевавших, сохранилось немало друзей, готовых прийти ему на помощь в трудную минуту. Однако мы не может утверждать, что люди, пришедшие с Арбусто дель Бехо, и люди, найденные убитыми в доме, одни и те же лица. Альгвазилы видели спутников Арбусто дель Бехо мельком в темноте и не смогли опознать никого, за исключением капитана. Единственный, кто, возможно, развеет сомнения, это брат Хуан. Он находился в доме, когда туда вошёл Арбусто дель Бехо, и у него были возможность и время внимательно осмотреть трупы.

О том, что брат Хуан имел возможность замести следы и подсунуть убитым улики, глава Протекты не сказал. Он просто попросил перечислить то, что обнаружили у покойного, и Гальо перечислил.

– Кроме того, – добавил он уже по собственному почину, – у подножия статуи Адалида был найден стилет. Все убитые были вооружены шпагами и кинжалами. К тому же они вряд ли имели при себе столь дорогое оружие. Я взял на себя смелость принести его сюда.

Атлиния все же отняла если не жизнь, то память. Умереть, оставив на виду знакомую Торрихосу вещь, было разумно, но живой брат Хуан первым делом бы подобрал оружие или, если бы не нашёл, прихватил чужой кинжал…

– Брат Хуан, – с простодушным удивлением воскликнул Пленилунья, – что я вижу?! На стилете – герб де Ревалей! Эта вещь, видимо, отобрана у вашей сестры?

Как заманчиво уцепиться за предложенную возможность; почти так же, как укрыться от грозы в логове тигра. Кто-кто, а Пленилунья знает, что некоторые импарсиалы носят в рукаве.

– Этот стилет принадлежит мне, – радостно объявил Хайме, – должно быть, я его выронил. Сожалеть о вещах мирских грех, но этот стилет мне очень дорог…

– Сын мой, – прикрикнул Торрихос, – эта радость неуместна! Кроме того, ты забыл о протоколе. Ты можешь говорить лишь по окончании допроса свидетелей.

До каких пределов кардинал готов защищать своего инкверента? На что готов Пленилунья ради чести Протекты и чести Онсии? Сколько лжи сможет проглотить «святой Мартин»? Скоро узнаешь…

– Свидетели допрошены, – возвысил голос герцог. – Остальное знает лишь брат Хуан и убийцы. Или убийца.

– Все ведает лишь Господь, – утомлённый затянувшимся допросом Фарагуандо был готов метать громы и молнии, и, говоря по чести, было с чего, – и да не даст Он нам ошибиться.

– Амен! – эхом отозвались притихшие враги, и Хайме почувствовал, как дёрнулась его щека. Ему стало страшно, как ещё никогда не бывало. Страшно лжи и страшно правды, страшно за де Гуальдо и Бенеро, которые могли не понять, за Инес, за её сына, за себя. Правда, суадит обещал, что брат Хуан не успеет никого предать…

– Сын мой, – прервал молчание Торрихос, – мы ждём твоего рассказа. Начни с разговора, который состоялся у вас с капитаном Арбусто дель Бехо, после того как ты отыскал для него еретика-поджигателя.

Еретик мог бы отвлечь Фарагуандо. Наверняка отвлёк бы, но, когда горели заживо запертые на постоялых дворах мундиалиты, духовник королевы был в Рэме. Он просто не знал.

– Мы слушаем. – Пленилунья с самым доброжелательным видом подался вперёд, Фарагуандо не сказал ничего, и Хайме поднялся. Он твёрдо знал, с чего начнёт и чего не скажет никому и никогда, остальное виделось смутно, но времени на размышления больше не было.

– Да поможет мне Бог, – словно бы про себя прошептал инкверент, глядя на распятие в углу.

В этот миг всё и произошло. Захлопали крылья, и в окно ворвался белый голубь. Даже не глянув на затрепыхавшихся собратьев, он бросился к королевскому духовнику, опустился на обтянутое небелёным полотном плечо, и Хайме узнал Коломбо.

Глаза Фарагуандо вспыхнули и тут же погасли, а на лице проступило то самое отрешённое выражение, которое Хайме сотни раз наблюдал у Торрихоса. «Святой Мартин» всё-таки понимал фидусьяров, и лишь один Господь ведал, что наплетёт отыскавшийся фидусьяр всесильному старцу и как тот распорядится услышанным.

4

В дверь то ли постучали, то ли поскреблись. Диего вышел и тотчас вернулся в сопровождении толстенького старичка и полуседого гиганта, рядом с которым Бенеро казался человеком среднего роста. Будь Инья в состоянии бояться, она бы испугалась, но страх куда-то делся. Объявись сейчас в комнате дракон, Фарагуандо или мышь, герцогиня и бровью б не повела, а вот Камоса испугался. Не великана – старичка!

– Это последний, – седой нехорошо усмехнулся, – и самый разговорчивый.

– Видишь, Камоса, – усмешка Диего походила на усмешку гиганта, как клинок на клинок, – твоему слуге тоже не удалось привести подмогу.

– Четверым слугам, – уточнил великан, – и все крысы. Хозяин доносил ради денег, они собирали объедки. Этот хочет жить.

– Я бы на его месте не хотел, – скривился Диего. – Ты покажешь на хозяина? Разумеется, за положенную по закону долю. Да или нет?

– Да, сеньор, – затрепыхался старикашка, – покажу… Ещё бы не показать, если отравитель он и еретик. Чего только я не нагляделся, одних демониц по пятницам сюда таскалось, не сосчитать. А в снадобья свои во время поста он кровь добавляет, чтоб больной оскоромился.

– Фу, – скривился Диего, – не при даме. Мигелито, забери эту… ценность. Камоса, ты понял, как тебя встретят нет, не в Протекте, зачем Протекте демонский угодник, в Сан-Федерико? Я уж молчу о том, что ты – тайный хаммерианин и сообщник поджигателя, неопровержимые доказательства чего находятся в твоём доме.

– Зачем вы так? – взвыл Камоса. – Я же обещал… Клянусь Господом, всё будет, как хочет сеньор!

– Донося из корысти, ты уже лгал под присягой, – отмахнулся Диего, – клятвой больше, клятвой меньше, Господу всё равно, Сатане – лишняя радость, но нас ты не обманешь. Жизнь жизнью, но тебе ведь и домик свой жалко, и денежки?

– Сеньор!

– Дон Диего, – поправил любовник Марии, – дон Диего де Муэна, и именно туда ты нас и проводишь, но это ещё не всё. Потом ты получишь назад своего верного слугу и вернёшь герцогиню де Ригаско, которая вынуждена путешествовать с нами, в столицу. Как ни печально, тебя за это наградят. Впрочем, меня это уже не касается…

– Вдова де Ригаско?! – Страх на омерзительном круглом лице в мгновение ока сменился удивлением и восторгом. – Сеньора?!

– Я здесь не по своей воле, – быстро сказала Инес, – как и вы, сеньор.

Камоса молчал, он был красен, как гранат. Теперь мерзавец в узел завяжется, лишь бы довести гостей до Муэны и вернуться с добычей, за которую королева и дворянства не пожалеет. Теперь они связаны, Инес де Ригаско и добрый мундиалит Камоса, непредвзятый свидетель того, что вдова Льва Альконьи – заложница и жертва.

– Сеньора, – Диего де Муэна галантно подал «жертве» руку, – теперь вы знаете, что вас ждёт, и можете отдыхать. Я вас провожу.

Инес поднялась, в последний момент догадавшись отдёрнуть руку, и вышла, вздёрнув подбородок. Они миновали длинный коридор, по которому бродил Пепе, и выбрались во дворик, куда более скромный, чем в особняке Хенильи, но вода бежала и здесь.

– Уф, – мотнул головой Диего, – ну и перетрусил же я, когда вы остались. Пойми этот подонок, что вы на нашей стороне, вам было бы не вернуться…

– Я слишком устала, – невпопад ответила Инес. Все обойдётся, она вернётся в Доньидо, а когда улягутся слухи, уедет в Ригаско. Хватит с неё столицы, двора, чужой любви и собственной глупости. – Вы хорошо придумали с этим негодяем. Теперь он вас не предаст.

– Это не я придумал, – улыбнулся Диего, – а ваш брат. Я делать из грязи хлеб, а из крыс – голубков не умею.

5

Глаза Фарагуандо сияли неистовым светом, словно у апостола Павла с фрески в дворцовом храме. Коломбо взмахнул крыльями и горделиво перепорхнул к потеснившимся собратьям. Торрихос неподвижно застыл в кресле, Пленилунья тоже молчал, вперив взгляд в белокрылых птиц – не двух, трёх! Решившись на подлог, кардинал почти подписал себе приговор, главе Протекты осталось пережить падение соперника и не упасть при этом самому. Что оставалось брату Хуану, лучше было не думать. Конечно, Фарагуандо всего лишь королевский духовник, а импарсиалы держат ответ только перед Рэмой, но лгать «святому Мартину» опасней, чем самой Хуане. Для её величества слово духовника равносильно слову Господа, а его святейшество прислушается к владычице сильнейшего из мундиалитских королевств. Из страха перед сожравшей Лоасс ересью и оскалом Ротбартов.

– Молчание брата Хуана понятно, – пророкотал Фарагуандо, – хоть и недопустимо. Нет оправданья тому, кто покрывает омерзительное преступление. Более виновен лишь скрывший чудо или же знамение Божие. Брат Хуан сегодня же начнёт искупать содеянное, но сперва закончим с собравшим нас делом. Все вы, здесь присутствующие, знаете лишь часть правды, и двое из вас скрывают своё знание, но сколь тщетны эти усилия перед лицом Господа.

«Часть правды»… Хайме знал всё, это Коломбо что-то проглядел, и не «что-то», а случившееся в доме. Голубь мог заметить их с де Гуальдо над трупом Гомеса, подслушать разговоры у фонтана, проследить за уходящими, но тайну Хенильи фидусьяр не знал и смерти Арбусто не видел, а покойник не был дураком. Из доклада Гомеса он понял всё или почти всё. О том, что истину можно установить через фидусьяра, капитан, к своему несчастью, не знал. А брат Хуан, опять-таки к своему несчастью, не знал, что фидусьяр может следить за спутником не только с его плеча.

– Моя вина. – Хайме стремительно опустился на колени, но не рассчитал, вернее, не учёл старую рану, бессонную ночь и яд. Окно с голубями подёрнулось рябью, и рябь эта понеслась по кругу, словно Хайме оказался на ярмарочной карусели, все кружилось глухо урчащим мутным колесом, и только взгляд лысеющего апостола продолжал буравить душу.

– Моя вина! – Суадит более, чем прав, с такой головой не выдержать не то что допроса с пристрастием – долгого разговора. – Я хотел скрыть чужой грех… Он пятнал… честь… Онсии…

– Брату Хуану нужен врач! – Пленилунья. Тоже хочет скрыть грех, правда другой, вот и тянет время, а Торрихос молчит… Он ничего не знал. Он и вправду ничего не знал! Господи, неужели эта тварь теперь говорит только со святыми?

– Святой отец, я могу… Я здоров и должен понести наказание.

– Ты его понесёшь! – пообещал Фарагуандо. – Но Господь не для того исцелил тебя, чтобы ты наносил себе вред, изнуряя своё тело. Ты предназначен для иного. Поднимись и сядь.

Подняться было ещё трудней, чем упасть, но Хайме это как-то удалось. Альгвазил принёс воды, врач-мундиалит, словно карауливший за дверью, вцепился в руку.

– Ты угоден Господу, – струной прозвучало в мозгу, – и Он послал ангела, чтобы исцелить тебя и открыть тебе истину, но ты убоялся людского недоверия и скрыл услышанное.

Ангел, открывший истину… Суадит, пообещавший лёгкую смерть? Если б Хайме стоял, он бы свалился ещё раз. Импарсиал покосился на окно – Коломбо, раздуваясь от гордости, восседал между чужим голубем и мохноногим Торрихоса. Если это был бред, то на удивление чёткий, хотя альконийский холм Хайме тоже видел, как наяву.

– Святой отец, – врач, как и Санчес, смотрел только на великого Фарагуандо, – я подозреваю худшее… Необходимы срочные меры…

– Ангел Господень уже исцелил меня, – прервал лекарское блеянье Хайме. Если происходящее не сон, Фарагуандо ответит. Не важно, что, главное, будет ясно, на каком они свете. И Торрихос что-то да поймёт.

– Ты признаешь, что по малодушию скрыл случившееся с тобой и отрёкся, как отрекался Пётр?

– Моя вина, – пробормотал Хайме, с трудом разбирая собственный голос.

– Ему можно говорить? – забеспокоился Пленилунья.

– Весьма нежелательно.

– Капитан Арбусто, – холодно прозвенело в голове, – был «новым христианином», тайно отправлявшим суадитские обряды. Исполненный гордыни и злобы, он проник в Закрытый трибунал, чтобы вредить мундиалитской Церкви. Подстрекаемый суадитами, синаитами и хаммерианами, он убил великого Хенилью и в насмешку над ним развратил его вдову.

– Маркиза не была любовницей Арбусто, – выдохнул Хайме, прежде чем сообразил, что говорит. – Этого не могло быть…

– Подобранную в грязи славнейшим из полководцев блудницу совратил сообщник убийцы, тоже новый христианин, – отчётливо произнёс знакомый чистый голос, – соблазнителю были обещаны тридцать тысяч дукатов, но Арбусто, суадит душой и телом, не захотел платить…

– Ты был отравлен и не видел, как убийца разоблачил себя и как зло пожрало зло, – снизошёл до объяснения Фарагуандо, и Хайме понял, что если и сошёл с ума, то не в одиночестве. На плече что-то привычно шевельнулось. Коломбо… А он и не заметил, как фидусьяр занял своё место, но что же здесь творится?! Папские голуби не лгут, а в доме Коломбо не было! Не было, но этого не доказать, даже если он рехнётся окончательно и вступится уже за честь Протекты…

– Я поклялся защитить… честь Хенильи! – Если фидусьяры способны врать, как об этом до сих пор не узнали?! Или это тайна лишь для несведущих? – Святой отец, хаммериане, узнав о падении Марии, возликуют.

– Ложь да не станет орудием Господа! Ты согрешил, хоть и движимый благими намерениями.

Хайме не ответил, отстранённо глядя на исповедника Хуаны снизу вверх. Возвышающийся над столом и целым миром Фарагуандо напоминал разгневанного апостола не только взором, но и лицом. Расписавший дворцовую церковь художник был не просто добрым мундиалитом, он был мундиалитом умным.

– И всё же, честь Хенильи – это честь Онсии, – развернул знамя Пленилунья, – а честь Онсии – это честь её величества. Её поругание приведёт в восторг врагов нашей веры, ведь Онсия – её оплот и её надежда.

– Да, это так, – согласился с извечным врагом Торрихос. – Мария де Хенилья была обласкана её величеством. Весть о том, что Мария недостойна оказанной ей чести, опечалит и оскорбит государыню.

– Даже сотня блудниц не унизит одного праведника, – отрезал Фарагуандо, – как не унизил Господа поцелуй иудин. Моя духовная дочь узнает всё сегодня же.

– Судьбу вдовы Орла Онсии решит её величество, – отступил, но не сдался Пленилунья, – но сейчас важнее всего поймать сбежавших преступников и освободить герцогиню де Ригаско. Для этого следует сохранить тайну…

Пленилунья говорил долго и убедительно, но Хайме почти не слушал – просто не мог. Суадитские дукаты, ангелы, убийцы, прелюбодеи, фидусьяры смешались в один неимоверный ком, куда кто-то сунул отравленную иглу. Её нужно было найти, но инкверент был слишком измотан и растерян.

– …трудно не согласиться, – это уже не Пленилунья, это Торрихос, – поймать преступников необходимо, но меня безмерно удивила лёгкость, с которой глава Закрытого Трибунала признал вину своего капитана. Я хочу знать, что за этим стоит. Капитан Арбусто дель Бехо возбуждал подозрение или дело в чём-то другом? Только ли один он проник в Протекту или у него есть сообщники?

– Сообщников у Арбусто дель Бехо нет и не могло быть, – устало вздохнул Пленилунья, – иначе ему не потребовались бы люди со стороны.

– Помнится, вы только что называли их доблестными воинами и борцами с хаммерианской ересью.

– Я полагал их таковыми, но человеку свойственно ошибаться. Перед лицом неопровержимых доказательств…

Вот оно! Пленилунья отказался от борьбы, когда влетел Коломбо. Это означает одно – герцог знает о фидусьярах!

– Сеньор Пленилунья, – подался вперёд Торрихос, – вы изменили своё мнение после возвращения голубя брата Хуана? Другого объяснения я не нахожу.

– Слово духовника её величества истинно, как Евангелие, – огрызнулся глава Протекты. – Разумеется, я проведу тщательнейшее расследование, но сперва следует спасти вдову Карлоса де Ригаско. Я настаиваю на соблюдении тайны.

– Это разумно, – нехотя признал Торрихос. – Супериора будет просить её величество сохранить тайну…

– Господь сохранит благочестивую Инес, как сохранил её брата, – отрезал Фарагуандо, – и да не найдут ересь и разврат покоя и приюта во владениях нашей духовной дочери. Завтра преступников будут искать все добрые мундиалиты и все верные подданные Хуаны Онсийской!

– Святой отец, это недопустимо, – надо отдать должное Пленилунье, он стоял до конца, – речь идёт о жизни любимой подруги её величества и вдовы человека, закрывшего собой сотни паломниц.

– Я молюсь за добродетельную Инес. – Посеять сомнение в королевском духовнике ещё никому не удавалось. – Карлос де Ригаско спасён и счастлив, и жена его да будет спасена для жизни вечной. Её земные страдания ей зачтутся, а теперь отвечай, сын мой, что тебе известно о фидусьярах и от кого?

– Очень мало, святой отец. – Герцог спокойно посмотрел на Фарагуандо.

– Что именно?

– Папские голуби сопровождают импарсиалов со дня принятия ими обета более шестисот лет. После смерти спутника они исчезают.

– Ты лжёшь! – прогремел Фарагуандо. – Смена твоего поведения разоблачила тебя. Либо ты состоишь в сговоре с лицемерами, ложно принявшими христианство, либо ты уверился в вине своего подчинённого здесь, в этой комнате, увидев фидусьяра. Третьего не дано, и ты выйдешь отсюда либо обвиняемым в покровительстве еретикам, либо послушником ордена Святого Павла.

– Вы превысили свои полномочия, святой отец. – Пленилунья все ещё был спокоен. – Я, как глава Закрытого Трибунала, воспользуюсь своим правом обратиться непосредственно к её величеству.

– У тебя нет права обращаться к кому бы то ни было! – Мартин де Фарагуандо один за другим развернул два лежащих перед ним свитка. – Мы, брат Мартин Фарагуандо, монах ордена Святого Павла, приор монастыря Святого Причастия в Олье, духовник королевы, нашей государыни, отныне являемся единственным и единоличным главой Священного Трибунала Онсии, полномочного правопреемника учреждённой Альфонсом Девятым Супериоры. Священный Трибунал, также именуемый Саграда, действует с сего дня во всех владениях Её мундиалитского Величества.

Данною нам святым апостольским престолом и её мундиалитским величеством властью мы распускаем Закрытый Трибунал и начинаем расследование его деятельности, дабы изобличить проникших в его ряды тайных еретиков и лицемеров. Осуществлять расследование будет Святая Импарция де Онсия, подчинённая нам его святейшеством, и она же продолжит следствие по делу так называемого дона Диего де Муэна.

О грехе маркизы де Хенилья следует оповестить немедленно, за сведения о блуднице и её сообщниках будет назначена награда, которую следует выплатить из имущества Хенильи, поступившего в совместное управление Священного Трибунала и короны. Из того же источника будет выплачена награда тому, кто поможет в розысках герцогини де Ригаско, о спасении которой мы все усердно молим Господа.

Что до брата Хуана, то он отстраняется от дела, в котором замешана его кровная родственница, и во искупление прегрешений и для поправки здоровья отправится в паломничество к Пречистой Деве Муэнской, после чего примет должность главы Священного Трибунала Муэны. И да поможет ему Господь искоренить в пограничных провинциях хаммерианскую ересь и изобличить лоасских шпионов.

Фарагуандо поднял руку, и к нему на плечо опустился белый голубь. Тот, которого Хайме по недомыслию принял за подсадного. Так вот с чем прибыл «святой Мартин» из Рэмы. Папа, наконец, решился…

Торрихос уже стоял на коленях, жёлтый от ярости Пленилунья отстал от кардинала-инкверента на долю мгновенья, а Хайме так и остался сидеть, сжав ладонями виски. На свежеиспечённого главу трибунала Муэны никто не смотрел, даже бьющий в восторге крыльями Коломбо.

Часть четвёртая

Мрамор и бронза

Альконья

1587 год

Глава 1

1

Прозрачный поток весело нёсся по разноцветным камням к обрыву, над которым изгибалась вечная радуга. В детстве Леон видел, как по утрам сквозь неё пролетают птицы, потом узнал, что пробежать под семицветной дугой невозможно, как невозможно дважды войти в одну и ту же воду. Последнее, впрочем, не казалось таким уж очевидным, по крайней мере в Альконье. Утром сравнялось семнадцать лет с того дня, как младший внук тогдашнего хозяина Гуальдо оставил за спиной поющую воду и вместе с отцом и дядей свернул на Тутор де ла Серроха. Отец собирался провести в пыльном городке пару дней, а встретил свою судьбу. Они все её встретили… На рассвете третьего дня Леон-Диего узнал, что стал главой рода, а ночью его попытались убить.

Дон Диего де Муэна спустился к самой воде и легко вспрыгнул на отшлифованный веками и потоком валун; перескочил на следующий, похожий на спящую корову, а оттуда было рукой подать до сдвоенного островка, заросшего барбарисом, конскими ирисами и похожей на женские волосы травой. В детстве тогда ещё Леон часто приходил сюда за лягушками и рогатыми жуками, а чего он ищет сейчас? Странно было бы ждать, что на островке что-то изменится, если в замке всё осталось по-прежнему. Не считая заколоченных дверей в комнаты тех, кто не вернулся.

Его дверь тоже была заколочена, а внутри на брошенном поверх покрывала плаще чутко спало прошлое. Стоило войти, и оно очнулось. Глупо было думать, что Альконья отпустит де Гуальдо, тем более последнего…

Диего провёл рукой по лицу и присел на прячущийся в по-весеннему зелёной траве пегий валун. Точно так же он сидел здесь мальчишкой, грезя о далёких странах и городах. Теперь он их знал: утонувший в сиреневых садах Витте, вечная и великая Рэма с её храмами, роскошная, знаменитая зеркалами и убийцами Рисанья, белый Аль Каукат, настороженный, но всё равно прекрасный Люстьеж… Неужели они в самом деле существовали и он бродил по их улицам, заходил в таверны, хватался за шпагу, целовал женщин? Казалось, это будет длиться вечно, но блудные сыновья должны возвращаться. На этом держится мир, и он вернулся, потому что перестал принадлежать себе.

Дон Диего при желании мог обернуться хоть ромульянским наёмником, хоть хитано или тореро, и его бы не узнали все доносчики Протекты, но Марии нужны безопасность и покой, а что может быть надёжней Альконьи? В замок чужому не войти, другое дело, что похождениям дона Диего конец – второй раз из фамильной клетки не вырваться.

В кустах завозилась какая-то зверушка, покачнулись усыпанные длинными ягодками ветви. Изящные тёмно-красные грозди походили на синаитские серьги… «Судьба человека висит на его шее», – говорят в Аль Каукате и добавляют, что всё проходит, а хитано зовут жизнь – дорогой, а смерть – всего лишь поворотом в ночи, за которым начнётся новый путь.

Ночь уже в дороге…

Проступает в небе

Месяц белорогий

Разве оценишь покой, не повидав бури, но не каждый уцелевший согласится стать деревом или цепным псом. В Гадаре Леон слышал о рехнувшихся моряках с разбитого корабля. Бедняг выбросило на остров, похожий на земной рай. Там было всё, кроме свободы вернуться. Альконья тоже остров. Не для всех – суадит и герцогиня вольны уйти, и они уйдут. В замке останется хозяин с семьёй, слуги и осень. Счастливый конец или конец счастья?

Сон мой странный, конь усталый,

Запевает песню ветер одичалый

Жаль, нинья боится песен хитано, предпочитая серенады и романсы. Они могут сказать о любви, наверное, могут… О любви понятной и светлой, как утро, как сама Мариита. Теперь она счастлива, только хочет окрестить дочь и пойти с любимым к алтарю, но в Альконье нет ни храма, ни священников…

Запад скрыло пламя.

Тени у обочин

Скрещены клинками

Путь мой дальний, вечер алый,

Не увидит утра путник запоздалый

А ведь ему снилась Альконья все эти семнадцать лет, нечасто, но снилась, и всегда пыльная, выжженная, страшная. Брошенный дом был честен – он не манил, не обещал, не умолял, а пугал. Почему ему снились раскалённые холмы и безжалостное белое солнце? Не потому ли, что наяву он был счастлив, хоть и не думал об этом?

Ночь уже в дороге,

Поднимают руки

Тополя в тревоге

Сон мой странный, конь усталый,

Запевает песню ветер одичалый

Хайме де Реваль должен был воевать, а Леон де Гуальдо – торчать в горах Альконьи, но Хенилья решил убить гонца, и всё изменилось. Неслучившаяся смерть разорвала цепь, так по крайней мере казалось. Леон-Диего умер в захолустной гостинице, просто прикончил его не безымянный конюх, а Мигелито. «Ты не можешь вернуться, – сказал вожак, – и ты не можешь остаться. Это не твоя смерть, отдай её хозяину. Отдай её командору. Когда сможешь…»

Землю злобно роет

Чёрный бык с мычаньем

Возле водопоя

Путь мой дальний, вечер алый

Не увидит утра путник запоздалый

Теперь зашуршало в траве. Диего пригляделся и увидел лягушонка, изумрудного, как молодая листва. Крохотное создание ловко пробиралось между отцветших ирисов к укромной заводи, в глубине которой страусовыми перьями колыхались водоросли. В Рисанье он носил шляпу с такими перьями и назывался сеньором Маэтти, потом это не то чтобы надоело, просто заезжий бездельник, бросая кости, со смешком рассказал, что знаменитый Хенилья собрался на старости лет жениться. Кто же знал, что девочка с аквамариновыми глазами затянет в омут и командора, и его будущего убийцу?

Какую бы пьесу о мести и роке сочинил плешивый хозяин театра в Витте, узнай он их историю, но мести не было, просто Альконья взяла своё, как брала всегда. Что ж, дон Диего, живи и будь счастлив в старом замке у водопада. Счастлива же, в конце концов, эта лягушка, пляшущие над заводью стрекозы и Мариита…

Ты мечтал, чтобы нинья принадлежала лишь тебе, хотел защитить её ото всех бед, подхватить на руки, унести за край света, туда, где будете только вы? Мечта исполнилась, вы вместе. Одни. Навсегда.

Ночь уже в дороге.

Девушка слепая

Плачет на пороге…

Сон мой странный, конь усталый…

2

– Вот он, Гуальдо, сеньор. Замок то есть… Нашёлся! – сообщил обалдевший от собственного успеха туторский проводник. Хайме кивнул, разглядывая оседлавшую двуглавую гору крепость, чем-то напоминавшую замок петрианцев на Сциллосе. Та же мощь и вместе с тем лёгкость, то же единение с окрестными горами, словно эти стены и башни не возведены смертными, а созданы тем, кто творил землю и небо, жизнь и смерть…

– Мост опущен, – пробормотал проводник, опасливо глядя вверх, – в замке они, значит… Хозяева которые.

– Едем! – велел главный импарсиал Муэны, с трудом отрывая взгляд от странной крепости. Караковый Нуэс охотно зашагал вперёд. Он предвидел отдых и ничуть не боялся, да и что дурного могло таиться в затерявшемся в горах замке? Это в столицах жди подлости от собственной тени, а чем дальше от корон и крестов, тем легче дышится.

– Вы только, сеньор, если что, скажи́те, что я говорил, – заныл туторец. Корысть всё же великая вещь, она способна победить страх так же, как и любовь, но, урвав вожделенный кусок, становится осторожней оленя.

– Мне нужно в замок, – отрезал Хайме, вспоминая странные взгляды и намёки на то, что замка де Гуальдо на самом деле, может, и нет. А если и есть, то он пустует лет сто… То есть не сто, конечно, но как последнего сеньора с сыновьями белолобые убили, так и не живут там, а слуги бывшие врут, что из замка они. Не хотят налоги за себя платить, вот и твердят про сеньоров, а откуда им взяться, сеньорам-то, если семеро в холмах полегло, а восьмой как сквозь землю провалился… Ну, не сам, конечно, провалился, помог кто-то, а кто, откуда нам знать, мы люди маленькие, да и давно это было. А про хозяек лучше не спрашивайте, потому как не видел их никто и никогда. Сеньоры, те раньше в город наезжали, было дело, да только без женщин… Кто знает, на ком эти де Гуальдо женились… Да не и женились они вовсе! Жили во грехе с мужичками да хитанами, им-то что, к ним ходу нет, будь ты хоть монах, хоть король. Что хотят, то и воротят, то бишь воротили, потому как, сеньор, нет их больше, сгинули, а замок искать, только время зря тратить и душу губить.

Пытались тут такие, из Сургоса. Раз пять, не меньше – бывший командор присылал. Неделями по горам блуждали, ни с чем возвращались. Да не неделями, месяцами, а потом кто-то или ногу сломает, или голову разобьёт, а может, и вовсе утонет или сгинет, ровно и не бывало… Альконья, она такая, лучше с торной дороги не сворачивать, а всего умней вовсе туда не соваться!

Тропа заканчивалась, переходя в казавшийся надёжным мост, в свою очередь упиравшийся в распахнутые настежь ворота. Похоже, в Гуальдо никого не боялись. Нуэс мотнул головой и попытался перейти на рысь. Хайме оглянулся на туторца, тот угрюмо сдерживал порывавшуюся бежать к замку лошадку.

– Что такое? – нахмурился Хайме. – Ты едешь или нет?

– Нет, сеньор. Не было такого уговору, чтобы внутрь на ночь глядя соваться.

– Твоё дело, – если замок пуст, он как-нибудь переночует, а если Диего укрылся в родовом гнезде, лишний свидетель им ни к чему, – деньги ты получил, мы в расчёте.

– Оно так, – подтвердил проводник. – Только непростое это место, может, и не дурное, только мало ли… Голова у всех одна, а душа тем более. Поглядели да повернули, пока светло. Реку перейдём да заночуем у новых крестов, все безопасней…

– Моей душе ничего не грозит, – усмехнулся Хайме, – а ты поезжай. Я за себя как-нибудь отвечу.

– Как сеньору угодно. Моё дело сторона.

Туторец хлестанул явно недовольную таким оборотом кобылку и исчез за поворотом. Знал бы он, что седой сеньор со шрамом, которого он за два реала подрядился довести до Гуальдо, не кто иной, как глава Муэнского трибунала, удравший из Сургоса как раз в день Пречистой девы Муэнской! Означенный глава усмехнулся и поправил седельную сумку, в которой засел соизволивший скрыть своё присутствие Коломбо.

Хайме так и не понял, что накатило на фидусьяра и где его носило в ночь убийства Арбусто. Папский голубь вёл себя на удивление смирно, а в ответ на все расспросы нёс тоскливую чушь про падший мир и зло, в котором кто-то погряз. Хайме не вытерпел и отступился, а на подъезде к Муэне Коломбо забрался импарсиалу за пазуху. Вечером, с отвращением обозрев изгаженную рясу, святой отец признал, что мир таки погряз, и потребовал холщовую сумку, в которую Коломбо и забился. Голубь выбирался наружу только на церемониях, и то под угрозой вытряхивания. Когда первое удивление миновало, Хайме от всей души возблагодарил неведомое зло и замыслил бегство, благо слова Бенеро подтвердились. Припадки не вернулись, ни когда Хайме рискнул сесть на коня, ни когда, ссылаясь на спешку, преодолел весь путь от Доньидо до Сургоса верхом. Отвыкшее от седла тело побунтовало и подчинилось, и в жизнь импарсиала вернулись цокот подков и ветер в лицо. И ещё к нему вернулась радость, тем более неуместная, что ничего хорошего в Онсии не происходило.

– Хайме! – Де Гуальдо выскочил навстречу гостю раньше слуг. – Здесь?! Браво!

– Прости, не предупредил. – Де Реваль прижал палец к губам, и Леон быстро кивнул. – Куда поставить лошадь?

– Куда хочешь, – засмеялся хозяин, – места хватит. Фарабундо!

– Тут я! – Белоголовый великан уже возвышался в проёме ворот. Он мало изменился, до странности мало.

– Смотри, кто приехал! Узнаёшь?

– Сеньор де Реваль, – с ходу решил слуга, – больше некому.

– Возьми жеребца, – велел Диего. – Как его зовут?

– Нуэс. – Хайме поколебался и протянул Фарабундо мешок. – Отнеси в мою комнату, только не развязывай. Там… птица. Я так тебя и не поблагодарил…

– Не за что, сеньор, – гигант улыбнулся не как слуга, как друг, – кто-то ведь должен был уцелеть, как же иначе? Давайте мешок. Не бойтесь, не улетит.

3

Диего с ужасно озабоченным видом увёл Бенеро к Мариите, которая внезапно почувствовала странную слабость и головокружение. Как бы не так! Если Мария что и чувствовала, так это боязнь показаться на глаза мужчине, который видел её без корсета. Застигнутая появлением брата у подруги Инес знала это твёрдо, но ничего более умного Диего сочинить не успел. Бенеро с безмятежным видом, за который хотелось придушить, выслушал сбивчивое описание коварного недуга и неторопливо вышел вслед за озабоченным любовником. Брат и сестра остались вдвоём.

– Где твой голубь? – холодно спросила Инес. – Ты оставил Святую Импарцию?

– Напротив, – пожал плечами Хайме, – я назначен главой Священного Трибунала Муэны, а Коломбо в моей комнате. Он устал.

– Священный Трибунал? – с вежливым любопытством переспросила Инья. – Никогда не слышала. Что это такое?

– Священный Трибунал Онсии во главе с Верховным Импарсиалом создан его святейшеством по представлению онсийской короны, – охотно объяснил брат, – но, будучи учреждён папой, во всех своих действиях подотчётен лишь её величеству. Иными словами, никому.

– И Фарагуандо на это согласился? – Господи, как же далеки все эти трибуналы от старого замка у реки, далеки, никому не нужны и не страшны.

– Разумеется, согласился, – пожал плечами Хайме, – ведь он и есть Верховный Импарсиал и в таковом качестве назначает провинциальных судей из числа импарсиалов. Мне досталась Муэна со всеми её белолобыми, теперь я засяду в Сургосе, выслеживая истинных хаммериан и не давая гонять мнимых. Кстати, да будет тебе известно, за тебя молится вся Онсия со «святым Мартином» во главе. И она же ловит развратницу Марию с любовником и отравителем.

– Когда я смогу вернуться? – не сочла нужным вдаваться в подробности Инес. Она никогда не любила слушать о неприятном, Хайме, впрочем, тоже.

– Не раньше, чем дона Диего с маркизой или хотя бы Бенеро увидят в Миттельрайхе или Аббенине. Камоса знает, что ты не заложница?

– Нет, – с непонятным удовлетворением произнесла сестра, – видел бы ты, как он трясся, когда Диего его схватил, зато потом… Он мечтает вернуть меня королеве и получить дворянство.

– Разумеется, – усмехнулся Хайме, – ведь деньги у него уже есть. Донос на Бенеро не первый его подвиг во славу веры.

– А что этот Камоса узнал про сеньора Бенеро? – Инес равнодушно поправила позабывшие о мантилье волосы. – Они ведь едва кланялись.

– Ты можешь спросить у него самого, – сощурился братец, – я ознакомил сеньора Бенеро со всеми обвинениями.

– Не хочу быть любопытной, – отрезала Инес.

– Разве? – удивился Хайме. – Не подумал бы. Бенеро был виновен в одном – у него водились деньги. Деньги, книги и знатные пациенты, на которых точили зубы как доносчики, так и Пленилунья. Не сам, разумеется, но Государственный Совет желал наследовать еретикам и чернокнижникам, а Импарция мешала. Впрочем, Бенеро я бы Пленилунье отдал, сей достойный суадит слишком упрям, чтобы прислушаться к моим советам, а ломать из-за него шею я не собирался.

– Ты её собрался ломать из-за Хенильи. – Как непривычно видеть брата без петрианского балахона и голубя, но это ничего не значит. Импарсиал остаётся импарсиалом даже во сне. – Из-за мерзавца, пославшего всех вас на смерть!

– А, так ты уже знаешь? Я был лучшего мнения, скажем так, о доне Диего.

– Он должен был сказать! Мария так мучилась, что всё вышло из-за неё. Мы с Диего едва её убедили, что она не виновата. Хенилью убила его собственная подлость, жаль, не только его! Девочка выходила замуж за Орла Онсии, а не за стервятника…

– Любопытный взгляд. – Взгляд Хайме стал ещё пристальней. – Готов поклясться, что первый тезис принадлежит Бенеро, а второй – тебе.

– Да, – вздёрнула подбородок Инья, – ты можешь сколько угодно носиться с честью Онсии, Гонсало от этого лучше не станет. В конце концов, Карлос погиб из-за этой мрази!

– Теперь ты вспомнила Карлоса… Мило.

– Что?

– Нет, ничего, продолжай. Ты говорила о доне Гонсало, о подвигах нашего Диего и твоих заодно. Надо отдать тебе должное, со времён Хасинты ни одна дама не поднимала такой бури.

Хасинта… Невеста Педро Хитроумного, сбежавшая из-под венца и последовавшая за изгнанным Адалидом. Кто же думал, что осуждённый вернётся королём? Уж во всяком случае, не влюблённая в чужого мужа красотка! Хасинта вообще не думала, как и Мария, и она сама. Родичи Хасинты поплатились за её любовь головой, а за любовь Марии могли заплатить сын и Хайме…

– Мы не о том говорим. – Как бы они ни ссорились, Хайме её единственный брат. Карлос будет воевать, Мария с Диего останутся в своём замке, Бенеро уедет в Миттельрайх. Все кончится, и она останется одна. – Сеньор Бенеро говорит, что я тебя предала. Нужно было сказать тебе правду с самого начала, но я не могла. Ты бы защищал память Хенильи, а если нет, стал бы преступником… Лучше было тебя обмануть. Какой с обманутого спрос, если во всем виновата я.

– Нет, – затряс головой Хайме, – Бенеро всё-таки чернокнижник! Не спорю, вернуть с того света и наставить на путь истинный может и ангел, но заставить тебя извиняться… Инья, послушай, я на тебя и впрямь был зол, я и теперь зол, но буду честен – скажи ты мне правду, Марию уже ничто бы не спасло. Дело не во мне – импарсиалы не имеют тайн от Импарции. Не могут иметь. Прости, я и так сказал тебе слишком много.

– Много?! – Инья аж задохнулась от возмущения. – Да ты мне ничего не сказал!

– Хочешь знать больше? – неожиданно мягко произнёс Хайме. – Поверь мне, не стоит.

Ответить Инес не успела. Через порог шагнул худой дворянин с седой бородкой.

– Сеньора, примите мои извинения. – Незнакомец поклонился со старомодной учтивостью. У него было приятное усталое лицо и очень спокойные глаза. – Дон Хайме, я вынужден напомнить вам о ваших же словах. Вас ждут.

Глава 2

1

Нельзя сказать, что Хайме вовсе не испугался, но не спрашивать же Лихану при Инье, не мёртв ли он. Хватит с сестры… странного.

– К вашим услугам, дон Луис. Простите, не ожидал вас здесь встретить.

– Это вы простите нашу настойчивость, – Лихана, покойный ли, живой ли, не утратил ни вежливости, ни спокойствия, – новости, которые вы сообщили в прошлый раз, нельзя оставить без последствий.

Прошлый раз? Что он имеет в виду – бой у дороги или так и не перешедший в смерть бред?

– Прости, Инес, я должен идти.

– Мы не договорили. Сеньор…

– Дон Луис, – в ответ на вопросительный взгляд подсказал Хайме, и гость вновь церемонно поклонился. Он помнил своё имя, у него была тень, он не шарахался от монахов, и импарсиал почти поверил, что муэнец жив. Увы, за семнадцать лет нельзя не измениться, а дон Луис не только не постарел, но даже не сменил платья. Если он семнадцать лет назад был человеком, то он умер, а если не был?

– Сеньора, мне, право, жаль, – седоватая бородка виновато качнулась, – но я не знаю, когда мы покончим с делами.

– Если ты задержишься, я проведаю Марию и лягу спать, – объявила Инес. Сестре и в голову не приходило, что она говорит с покойным, на надгробии которого уже семнадцать лет как греются желтоголовицы. Знает ли про Лихану Диего, или странности родового гнезда для него остаются тайной? Беглецы здесь вторую неделю, и ничего с ними не случилось. Нуэс на въезде не упрямился, Коломбо тоже молчал, а ведь как вопил у дома Хенильи…

– Нужно спешить, – озабоченно объявил дон Луис. Точно так же он хмурился, считая на переправе белолобых.

– Значит, поспешим. – Хайме поцеловал Инес в щёку, и сестра удивлённо распахнула глаза: не ожидала от него подобной выходки. Да уж, отучил он родственников за эти годы от нежностей. Возможно, зря. Выходя, Хайме чувствовал спиной встревоженный взгляд, но оборачиваться было поздно во всех смыслах.

Пожилой муэнец молча шагал рядом, косые вечерние лучи падали из древних стрельчатых окон, и рядом с импарсиалом и мертвецом равнодушно брели их тени. У лестницы мертвец остановился.

– Сеньор де Реваль, – произнёс он извиняющимся тоном, – боюсь, я должен просить вас снять крест.

– Значит, вы все же мертвы? – с непонятным облегчением уточнил Хайме.

– Нет, – не согласился с очевидным дон Луис, – но сейчас важно не это. Обычный путь верхом слишком долог.

– Неужели вы предложите мне метлу или чёрного козла? – Неисповедим путь мысли человеческой. Появление покойного сеньора Хайме воспринял почти спокойно, но сама мысль о том, что колдовские полёты, о которых твердят охотники за ведьмами, – правда, была импарсиалу отвратительна.

– Что вы! – Лихана досадливо поморщился. – Всё гораздо проще и естественней. Позвольте вас позвать, и вы всё поймёте.

– Действительно, очень просто. – Ночуя в странном замке, не удивляйся ничему и тем паче не выказывай удивления. – Где я должен оставить крест?

– Всё равно, – пожал плечами дон Луис. – Хотите зайти к себе?

– Не имеет смысла, – как бы ни присмирел Коломбо, показаться ему без креста и в обществе то ли призрака, то ли чего-то ещё более противоестественного, это слишком. – Вам повезло, что я приехал в светском платье, но каким образом крест мешает расслышать зов? Он может защитить от порождений зла, по крайней мере об этом немало сказано, но сделать глухим?

– Разве слышен ветер и шум листвы, когда играет гитара? – покачал головой Лихана. – Вы не спрашиваете, но я должен вам сказать. Мы все испытываем к вам самые тёплые чувства, и тем не менее эта ночь может быть для вас опасна.

– Я догадался, – улыбнулся Хайме, – а для вас?

– Весьма вероятно, – со своим всегдашним спокойствием ответил дон Луис, – у войны не одно эхо, сеньор де Реваль, и не одна тень. Мы говорили о чём-то похожем, но вы были тогда слишком молоды…

– Это прошло, – с каким-то удивлением откликнулся Хайме и вдруг замер, как громом поражённый собственным легкомыслием.

– Дон Луис, я вынужден остаться. – Лучше прослыть трусом, чем стать невольным убийцей. – Я уехал, сославшись на обет провести день Пречистой Девы Муэнской в одинокой молитве на месте гибели Карлоса де Ригаско. Если я не вернусь, начнутся поиски виноватых, а в Муэне слишком многие имеют родичей по ту сторону гор и толстые кошельки.

– Вы и впрямь повзрослели, дон Хайме. – Глаза Лиханы стали ещё грустнее. – Отвечать за других всегда трудней, чем за себя, но не бойтесь. В вашем исчезновении увидят знак вашей святости. В Альконье поставят храм, только и всего.

– Откуда вы можете это знать?

– Это – могу. Ваш… вечный спутник однажды уже сказал то, чего не было. Он сделает это снова. Эта ночь опасна лишь для вас.

– Вы меня успокоили. – Мёртвый сеньор что-то знает о фидусьярах. Что-то, неведомое живым, даже знает, что Коломбо наврал. Похоже, они как-то связаны. В Рэме от подобных новостей лишатся чувств… Спросить? Пожалуй, но позже. Если удастся вернуться, он постарается разузнать и об этом, а мёртвый и так сподобится местных тайн…

Хайме улыбнулся, дон Луис остался серьёзен. Галерея сменилась лестницей, затем другой галереей, солнце ушло, а с ним исчезли и тени. Значит, они оказались в восточной части башни. Лихана неспешно открыл потайную дверь, за ней лежала полутёмная лестница.

– Я счёл неудобным спрашивать вас в присутствии герцогини де Ригаско. – Панели за их спинами сошлись накрепко, но муэнец всё равно понизил голос. – Вы обещали рассказать дону Карлосу о поступке командора Хенильи. Вам это удалось?

Если б он знал… Перед отъездом он был допущен в дворцовый храм, где лежали оба – Лев Альконьи и Орел Онсии. Убитый и убийца, увенчанные одной славой и удостоенные одной чести. Никого не удивило, что брат герцогини де Ригаско пришёл помолиться на могиле родича и отдать дань уважения великому Хенилье. Если б кто-нибудь слышал эти молитвы, свежеиспечённый глава муэнского трибунала оказался бы в подвале Сан-Федерико, но мысли скрыты даже от фидусьяров.

– Я не знаю, что слышат мёртвые, – задумчиво произнёс Хайме. – Я был у гробницы Карлоса в церкви Святого Альфонса, я хотел, чтобы он знал правду, вот и всё, что я могу сказать.

– Вы ничего не сказали?

– Со мной был не только, как вы выразились, вечный спутник, но и несколько монахов-павлианцев.

– Этого следовало ожидать, – кивнул головой муэнец. – Что ж, вы сделали всё, что могли. Подумайте ещё раз. Вы не обязаны идти со мной. Я не утверждаю, что вы не вернётесь, но вы можете не вернуться.

– Значит, не вернусь.

– Вы должны снять крест, – напомнил Лихана.

– Я оставлю его здесь, под зеркалом. – Он не обязан, но он пойдёт. В том числе и потому, что может остаться. – Если что-то случится, вы сможете отдать его Инес?

– Я приведу её сюда, и она его возьмёт, – пообещал Лихана и, слегка подумав, добавил: – Если меня больше не будет, это сделает кто-то другой. У вас будут другие распоряжения?

– Нет. – Хайме шагнул к старинному стеклу и замер, потому что резная тёмная рама обрамляла нечто немыслимое. Себя Хайме не увидел, хотя дон Луис честно глядел из смутных глубин. Позади пожилого сеньора виднелось распахнутое окно. Импарсиал торопливо обернулся – Лихана стоял у глухой стены, на которой в обрамлении древнего оружия висел видавший виды щит с коршуном и солнцем.

– Зеркало видит то, что зовёт, и тех, кто по вашим меркам не жив. – Муэнец подошёл ближе и пригладил бородку. – Вы всё ещё согласны?

– Да, – Хайме положил тёплое серебро на блестящий, ни пылинки, стол рядом с высоким кувшином, – я готов.

Семнадцать лет назад он тоже был готов и тоже ждал. Первого в своей жизни боя, оказавшегося последним. Палило беспощадное солнце, болела натёртая рука, а рядом, нахлобучив охотничью шляпу, стоял дон Луис. Другие уже сражались, а они могли лишь смотреть.

Жара, боль, неистовое желание делать хоть что-то… Казалось, это не кончится никогда, но кончилось. Хайме де Реваль выжил, а муэнский сеньор ушёл в странные зеркала и порождённый атлинией бред. «Кто-то ведь должен был уцелеть», – сказал Фарабундо. Видит ли гигант себя в этих стёклах? А Диего? Что он знает о собственном доме? Странном доме, хозяином которого стал в день смерти родичей, но вернулся лишь теперь, спасая Марию…

2

– Воля ваша, сеньор, – буркнул Фарабундо, снимая запорный брус с ворот в дальнем конце полупустой конюшни. Раньше эта стена была глухой или, по крайней мере, казалась таковой. – Только не ездили бы вы. Мало ли что старый сеньор хочет, семнадцать лет ждал, ещё столько подождёт. У них там времени немерено, уж я-то видел…

– Ну и я увижу. – Сердце колотилось и замирало, словно в детстве, когда он впервые поднялся к водопаду и несуществующие крылья потянули к пропасти, обещая полёт.

– А сеньора с сеньоритой? – зашёл с другого бока бывший слуга. – Они-то как, если вы загуляетесь?

– Без меня им в Альконье торчать нечего. – Зачем он вообще притащил нинью сюда? Хотел уйти от Супериоры? Вот и ушёл… – Отправь их с сеньором Бенеро. Дорогу к аббенинской границе знаешь – доведёшь.

– А дальше что? – упёрся Фарабундо. – Сеньора-то ваша не из бойких. Пропадёт одна, хоть и с золотом, а я с ней ехать не могу. Сами видите.

– Бенеро их не бросит, – не моргнув глазом, взвалил на врача двойную обузу Диего, – а меня раньше пугать следовало. Глядишь, и испугался бы…

– Да откуда ж нам знать-то было? – вздохнул великан. – Жили же по-людски. Всего и забот, что дурных охотников гонять… Так едете?

– Еду, – мотнул головой Диего, сам не зная, жалеет он о том, что вернулся, или уже нет. Фарабундо пожал плечищами и потянул створки на себя, впуская в добрую тишину конюшни рёв взбесившегося потока, неистовый невечерний свет и призывное ржанье.

Знакомый гнедой жеребец переступал с ноги на ногу и мотал гривой, он был готов пуститься в путь хоть сейчас. Он не сердился на человека, которого вёз в свой смертный день, да и помнил ли он, что с ним произошло, или просто побежал по новой дороге, не заметив подмены? Диего положил руку на лошадиную холку, ощущая живую конскую плоть и не веря ни своим глазам, ни своим пальцам.

Пикаро снова заржал, и Диего, ухватившись за гриву, вскочил на ожившего жеребца. Хорошо, что, скитаясь с адуаром, он привык ездить без седла и идти навстречу любым страхам.

– Я отведу сеньору в Аббенину! – прокричал в спину Фарабундо. – И лекаря!..

Де Гуальдо обернулся, но белое полуденное солнце било в лицо, заставляя зажмуриться. Гром водопада стал ещё неистовей, по лицу и рукам хлестнули брызги, словно снизу пошёл дождь. Сквозь шум воды прорвался одинокий птичий крик, дождь превратился в ливень, Диего крепче вцепился в жёсткую гриву и открыл глаза. Внизу клокотала белопенная бездна, солнечное безумие отрезало прошлое, а впереди вздымалась, уходя в прошитую звёздами вечернюю синь, радужная полоса. Так близко де Гуальдо её не видел.

Падучей звездой скатился с неба одинокий коршун, понёсся рядом, кипящий котёл стал белыми, пронизанными светом облаками, по которым скользили, стремясь к неведомой цели, крылатые тени. Их собиралось всё больше, этих похожих на распластавшихся птиц теней, но ни одна не напоминала всадника или хотя бы лошадь, и Леон невольно покосился на свои руки. Они были на месте, как и грива и уши Пикаро. Коршун по-прежнему летел рядом, на чёрных крыльях алели странные пятна, а облака внизу начали таять, расплываясь вечерним туманом. Запахло водой, но не бурной, а спящей, грезящей о забытых богах, царствах и войнах…

Свет вспыхнул и погас, полдень обернулся сумерками, спутник-коршун исчез, под копытами Пикаро захрустел гравий, но конь всё ещё нёсся вперёд, вытянув шею, и вечерняя дорога становилась знакомой. Сейчас в неё вольётся замковая тропа, потом будет ручей и два одинаковых валуна, затем поворот, заросли барбариса и берег. Лаго-де-лас-Онсас. Чёрные заросли, зелёное небо, танец ночных мотыльков над серебряной водой, первые редкие звёзды… Уже не свет, ещё не тьма. До полуночи далеко, он бы успел и обычной дорогой. Успел, но не увидел бы радужной арки над самой головой и не узнал, на что похож водопад с высоты птичьего полёта, на что похож сам полёт…

Пикаро перешёл на рысь, обернулся, тихонько фыркнул. Стояла хрупкая, сумеречная тишина.

– Куда теперь? – шёпотом осведомился Диего, подставляя лицо лёгкому ветру. – Я не знаю, а ты?

Пикаро знал. Скорее всего…

3

Сапоги Лиханы тонули в траве, Хайме глянул на свои ноги – они тоже стояли на обычной земле. Галерея пустых зеркал уступила место озеру. Тому самому, в которое он не решился войти, когда все были живы.

– Ты сказал? – Альфорка по своему обыкновению появился внезапно и спросил о чём-то, понятном лишь ему.

– Здравствуй! – кивнул Доблехо, становясь рядом с приятелем. – Собрался довести дело до конца?

– А как же иначе? – удивился Маноло. – Он же должен был вступить в наш полк, и не его вина, что не вышло.

– Он вступил, – не согласился Себастьян. – Тот, кто вместе с полком принял бой с превосходящими силами противника, зачисляется в него незамедлительно.

– В самом деле, – обрадовался Маноло, – а я и забыл!

– Как и всегда, – не преминул поддеть приятеля Себастьян. Эти двое стояли и пререкались, словно не было ни хаммериан, ни смертей.

– Проклятье! – раздалось сзади, и Хайме оглянулся. У всё ещё светлой воды чернели два силуэта – человек и конь.

– Брат Хуан – мой гость, – сказал человек, – неужели нельзя было оставить его в покое?

– Вы ошибаетесь, сеньор де Гуальдо. – Дон Луис шагнул навстречу пришельцу. – Сеньор де Реваль не только ваш гость, и он пришёл сюда по доброй воле.

– Не уверен, – огрызнулся Диего, – де Ригаско – южане.

– Я тоже с юга, – хмыкнул Альфорка. – Правда, мои родичи сочли фамильный склеп слишком благочестивым для столь паршивой овцы. Не передать, как я им за это благодарен… Они всю жизнь пытались решать за меня и, наконец-то, решили правильно.

– Я предпочитаю решать за себя сам, – хмуро бросил Диего, – и, полагаю, брат Хуан тоже.

– Дон Хайме уходил и возвращался, как и вы, – примирительно произнёс Лихана, – когда-нибудь он придёт навсегда. Если захочет.

– Вот именно, а сейчас, если захочет, вернётся к сестре.

– Нет, – чужим голосом перебил его Маноло, – уже нет… Слышите?

Короткое ржанье, сразу злое и испуганное. Тяжёлые мерные шаги, словно целый полк вдруг слился в единое огромное тело, плеск ударившейся о берег волны, и вновь тишина, разбитая мерной поступью.

– Хотелось бы мне знать, кто умрёт в первый раз, а кто – во второй и последний. – Маноло быстро облизал губы. – Я, пожалуй, согласен, но в одиночку я не умираю! Те, кто живы, вам лучше отойти.

– Это не ваше дело, дон Мануэль, – лицо Лиханы стало упрямым и пугающе жёстким, – вернее, не только ваше. Прежде всего нам нужна правда. Всем. Только она даст покой.

– Мы её знаем! – вскинулся Альфорка. – Хайме же говорил… Этот сукин сын решил не вмешиваться и убил гонца.

– Мы не знаем причин, – покачал головой муэнец, – мы не можем судить непредвзято.

– А белолобых вы тоже резали непредвзято? – хмыкнул Альфорка. – Хенилья та же падаль, только гаже…

– Вот он! – выдохнул Доблехо. – Пришёл…

Огромная, в два человеческих роста, фигура медленно выступила из-за прижавшихся к берегу деревьев. Она мерно, словно на параде, поднимала и опускала ноги, и каждый шаг отдавался тяжёлым монотонным эхом, будто кто-то забивал в мокрую землю сваи. За спиной пришельца чёрным плащом тянулась тень, гордую голову венчал старинный шлем с поднятым забралом. Бьющая в лицо ночному гостю луна высвечивала резкие благородные черты, делая белый мрамор ещё белее.

Командор Хенилья соизволил покинуть свой постамент ради тех, кого он оставил без помощи ровно семнадцать лет назад.

Глава 3

1

Он был в белоснежных, богато украшенных доспехах и держался неестественно прямо, казалось, у него нестерпимо болит голова. Диего не сразу сообразил, кто перед ним. Слишком уж далёк был каменистый сонный берег от залитой кровью приёмной, которую украшала статуя Адалида. Теперь истукан неведомым образом ожил и ещё более немыслимым образом оказался в Альконье! Де Гуальдо сам не понял, как его рука легла на эфес, словно сталь могла остановить камень, а мраморный воитель приближался неспешно и неотвратимо, будто шагал в эскорте завладевающей этим миром ночи.

В густеющем сумраке раздавались лишь звуки шагов. Не бил по ногам широкий меч, не колыхались перья на шлеме, не морщилась кожа сапог, не звенели шпоры. Эта шагающая неподвижность почти что завораживала…

Белая стопа опустилась на лежавший в траве камень, раздался резкий скрежет. Пришелец застыл, все так же прямо держа голову, затем на шаг отступил. Мраморный сапог описал полукруг, сдвигая с дороги досадную помеху, и похожий на тыкву булыжник, покинув насиженное место, покатился к воде. Раздался плеск.

– Вернуться, это бывает, – первым очнулся похожий на королевскую куницу южанин, – сам такой, но вернуться истуканом… Узнаю́ Гонсало.

– Ты не изменился, – огрызнулся другой, кажется, Себастьян, – так с чего меняться Хенилье? Скажи лучше, что делать станем?

Это не Адалид, а командор! Это и не мог быть Адалид. Победителю синаитов нечего делить с защитниками Муэны, а вот Орлу Онсии хорошо бы объясниться, но, будь оно все проклято, почему статуя? Ведь другие вернулись людьми?!

– Это я его призвал, – Хайме де Реваль был ещё спокойней Лиханы, – только сейчас вспомнил. Значит, это моё дело.

– Его позвала Альконья, – покачал головой дон Луис, – как и вас, и Диего. Сегодня семнадцать лет. Сегодня мы должны узнать…

Они перешёптывались, а мраморный гость приближался все тем же парадным шагом. Вот он миновал треугольный камень, вот перешёл сонный ручей, безжалостно проломив тростники. Теперь Адалид был совсем рядом. В особняке он не казался таким уж огромным, но тогда истукан смирно торчал на своём цоколе, а у его подножия умирали.

– У него на кирасе крест, – негромко сказал де Реваль, – и тем не менее он здесь… Дон Луис, выходит, это возможно?

– Как видите, – пожал плечами Лихана, – хотя этот крест вряд ли был освящён… Мы слишком мало знаем.

– Скоро узнаем больше, – пообещал южанин, – дьявольщина, как же мне не хватает пистолетов!

– Тут нужна пушка, – уточнил Себастьян, – но её тоже нет.

Де Реваль слегка шевельнулся, и Диего понял, что тот сейчас сделает. Воин всегда опередит монаха, и де Гуальдо опередил.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, командор, – бросил он в мраморное лицо, – почему ты меня отравил?

Тяжёлая нога, уже занесённая для шага, вернулась назад, утонув по щиколотку во влажном гравии. Статуя неспешно наклонила голову, глядя на заговорившего с ней человека. Глаза у неё, как и прежде, были выпуклыми и белыми, но в них прорезались точки слепящего света. Зрачки.

– Пользуясь данным мне Святой Импарцией правом, – прогремело сверху, – я называю своих личных врагов. Главными из них являются глава Закрытого Трибунала герцог де Пленилунья и восемь членов Государственного Совета, находящиеся на его стороне. Они ненавидят меня за милости, которых мои государи удостоили меня, простого идальго по рождению, за мою завоёванную в бою славу и за любовь, которую питали ко мне мои солдаты и простонародье. В услужении у моих врагов немало людей, ставящих своё благополучие превыше блага Онсии. Их я назвать поимённо не могу, равно как и тех титулованных ничтожеств и бездарных генералов, которым не дают покоя мои победы. Кроме них я должен назвать некоего Диего де Муэна, соблазнившего мою жену и предательски убившего меня в собственном доме. Всё, что скажут обо мне эти люди, они скажут с целью опорочить моё честное имя.

– При жизни ты молчал, но не лгал, – почти с нежностью произнёс Диего, пытаясь поймать глазами два луча, в которые превратился взгляд Хенильи. – Неужели камень трусливей куска мяса?

– Я прошу Святую Импарцию оградить меня от нападок богохульника и прелюбодея, – каменный голос был глух и ровен, – я явился сюда согласно полученному распоряжению, дабы отвести возведённую на меня напраслину, но я не согласен выслушивать оскорбления. Я честно служил Господу и моим государям, но я – дворянин. Если Святая Импарция не положит конец инсинуациям, я смогу отстоять свою честь с мечом в руке.

– У тебя была честь, когда я тебя убил, – если истукан ответит ударом, придётся прыгать и уповать на фламенко, – теперь у тебя чести нет, причём дважды. Как у лжеца и рогоносца.

– Я жду решения Святой Импарции. – Блестящая от лунного света рука медленно потянулась к мечу. Так ли медлителен он будет, когда обнажит клинок, и каков он, меч изваяния?

– Дон Диего, прошу вас отойти, – голос де Реваля тоже был каменным, – Святая Импарция выслушает вас, когда сочтёт нужным.

2

Хорошо, что Хенилья стал каменным, иначе Хайме, чего доброго, забыл бы, что командор мёртв, настолько он был самим собой. Хотя чего удивляться – Альфорку, Доблехо, Лихану смерть тоже не изменила.

– Гонсало де Хенилья, – потребовал импарсиал, словно за его спиной были нотариус с врачом, а не трое покойников и непонятный дон Диего, – против вас выдвинуты серьёзные обвинения. Вы должны под присягой дать обязательство повиноваться Святой Импарции, правдиво ответить на все её вопросы и сообщить всё, что вам известно о еретиках и ереси, а также о любых иных преступлениях, совершенных против мундиалитской Церкви и короны, после чего с кротостью принять любое наложенное на вас наказание. Вы готовы?

Мраморный Гонсало не колебался.

– Клянусь Господом и своей честью, – пророкотал он, глядя сверху вниз на главу Муэнского трибунала. Хайме де Реваль знал Орла Онсии пятнадцать лет, а де Гуальдо видел всего трижды. Один из двоих лгал. В ночь неслучившейся смерти Хайме поверил Диего, сейчас он не был уверен ни в чём.

– Как вам уже известно, вы обвиняетесь в государственной измене и попытке убийства, – слова сами складывались в холодные, длинные фразы, словно допрос монументов был для инкверентов обычным делом. – Будучи оповещены о вторжении в пределы Онсии значительного отряда хаммериан, вы скрыли это от вверенного вам гарнизона, для чего предприняли попытку убийства гонца. Содеянное повлекло за собой гибель герцога де Ригаско и присутствующих здесь маркиза Альфорки, капитана Доблехо и сеньора Лиханы, а также семейства де Гуальдо и значительного числа добрых онсийцев и хитано, лишь чудом не приведя к разрушению обители Пречистой Девы Муэнской и истреблению монахинь и паломниц. Что вы можете сказать в своё оправдание?

– Ничего, – упало с каменных губ, – ведь я невиновен. Мои враги и враги Онсии мстят мне и после смерти.

– Найденные следы указывают на то, что гонца привезли со стороны Сургоса и бросили в холмах.

– Ложь. Гонец до Сургоса не доехал.

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Те, кто был со мной в тот день и не видел никакого гонца.

– Назовите их.

– Это были солдаты. Я не помню имён и не знаю, где они сейчас.

– Орел Онсии забыл тех, с кем принял первый бой? – Маноло стоял рядом с Хайме, чуть задрав голову. Он ждал ответа, ответа не было.

– Отвечайте?

– На что?

– Вы не слышали вопроса?

– Нет.

Ещё одна ложь или Хенилья видит лишь их с Диего?

– Вы забыли солдат, с которыми приняли первый бой? – повторил Хайме.

– Смерть стирает многое, святой отец…

– Я найду этих людей, а также того, кто видел упомянутые следы. Он ещё жив.

– Этот человек либо мой враг, либо враг Онсии.

Кто-то тронул его за плечо, и Хайме с досадой обернулся. Лихана указал взглядом в сторону. Если статуя не слышит мёртвых, отходить глупо, но в этом мире всегда есть место лжи. Лучше не рисковать.

– Вы что-то хотели? – если мрамор не обретает кошачьим слухом, их не расслышать, даже если Гонсало врёт.

– Дон Хайме, у вас нет времени искать свидетелей. Всё решает эта ночь.

– Найти спустя семнадцать лет свидетелей непросто, но за год я их найду. Где семнадцать лет, там и восемнадцать.

– Обвинитель отвечает за свои слова, а судья должен решить дело в срок, иначе он будет наказан. Вы – судья. Мы, четверо, обвинители.

– Мы не в Миттельрайхе, – нашёл в себе силу улыбнуться Хайме, уже зная, что услышит в ответ.

– Это закон Альконьи, – не принял шутки дон Луис, – мы поддержали обвинение Диего, вы призвали Хенилью на суд. До рассвета мы должны доказать свою правоту, иначе нас просто не станет. Что в этом случае ждёт Диего и вас, не знаю, но к живым вам не вернуться. Разве что вы примете сторону победившего. Возможно, это вас спасёт.

– Что ж, – наморщил лоб Хайме, – будем исходить из этого. У дона Гонсало был доверенный слуга и конюх. Он взялся поводить Пикаро, а потом пытался убить Диего. Вы случайно не знаете, как его звали?

– Хулио Перес, – шепнул подошедший Диего, – но это всё, что я знаю. К несчастью, конюх ничего не скажет. Мигелито его убил у меня на глазах.

– Дон Луис, правильно ли я понял, что этой ночью я могу спрашивать мёртвых?

– Если они принадлежат Альконье…

3

Первыми появились белолобые – то ли вышли из тростника, то ли отделились от окутавшей озеро дымки. Хмурый высокий человек в залитом кровью камзоле и паренёк лет семнадцати с цветком шиповника на груди казались существами из плоти и крови, и всё же чем-то неуловимо отличались от хозяев.

– Этот был у них главным. Я не смог его убить, – с сожалением проговорил тот, кого все называли Маноло, – а паренёк – мой.

– Папистский идол! – прошипел старший, глядя на белого командора. – Отправляйся назад в преисподнюю!

– Зачем вы перешли реку? – рядом с Хенильей Хайме выглядел, как стилет рядом с мечом.

– По воле Господа и маршала смести с лица земли папистское гнездо, – не стал запираться хаммерианин. Он ненавидел тех, к кому пришёл, но не желал молчать.

– Какое именно? – невозмутимо уточнил де Реваль. Воистину импарсиал допросит хоть покойника, хоть булыжник…

– Монастырь в старой Муэне, – бросил лоассец. Будь он поболе раза в два и мраморный, вышел бы истукан не хуже Хенильи.

– Что бы вы сделали с монахинями и паломницами, если б дошли?

– То же, что с проклятой ромульянкой…

– С вдовствующей королевой Лоасса Анунциатой? – уточнил Хайме. – Или с её дочерью?

– Со старухой.

Пятьсот опытных солдат, избивающих женщин… Кровав же их бог, но эти уже никого не убьют.

– Вы находились в сговоре с командором Сургоса?

Белолобые уставились на Хайме, как на помешанного. Командор удовлетворённо опустил и поднял голову в старинном шлеме. Кивнул.

– Почему вы не дошли? – вернулся к допросу импарсиал.

– Нас предали.

И их тоже? Похоже, в наше весёлое время все предают всех.

– Кто же?

– Луи Бутор и его шлюха. Король Лоасса – Иуда. Он думал, что замёл следы, но Господь поднял меня из могилы, чтобы я сказал: Луи Бутор послал нас на смерть. Предатель дал знать папистам, и они под видом охотников встретили нас в холмах. Мы потеряли людей и время… долг не дал нам отступить, мы смели вражеский заслон и двинулись вперёд, но у монастыря нас ждала армия.

– Почему вы обвиняете своего короля?

– С нами был его друг, граф Крапу. В последнем бою он ударил меня в спину и бежал. Младшие офицеры погибли раньше. Солдаты остались одни. Уцелело семеро. Я был без сознания, но ещё жив. Меня убили на месте первой схватки. Крапу знал, что уцелевшие будут отходить старой дорогой. Он нас ждал, он и два десятка…

– У каждого свои иуды, – вмешался Маноло, – но остановили вас обычные охотники.

– Ложь.

– Неужели вы меня не узнаёте? Вспоминайте. Вы стояли на обочине и смотрели, как добивают бойцов в латах, я вышел из кустов. Один. Я шёл вас убить…

– Сгинь! – Щека лоассца дёрнулась. – Наваждение Сатаны, это не можешь быть ты!

– Это он, господин полковник, – внезапно сказал младший, – я вспомнил. Жак выстрелил в него и попал, а он всё равно… Я не помню, что было дальше, но это он!

– Кара, – прошептал господин полковник, – это кара за то, что я подвёл маршала… Не знать, где козни Сатаны, а где – истина. Не знать вечно…

– Господин полковник! – закричал парень. – Вы сделали всё, что возможно, вы не виноваты…

– Я не исполнил приказ, – безнадёжно сказал офицер, – я виновен, но, Господи, за что ты караешь малыша Роже? И он, и его отец служили тебе, возьми же его к себе…

Глава 4

1

Белолобых никто не звал. Они явились сами, потому что не знали покоя, а может, ещё почему-то. Это было бы интересно… Это и будет интересно, если у главы Муэнского трибунала наступит утро, и всё равно память импарсиала губкой вбирала чужие имена и обиды. Возможно, они станут лишним грузом в его неупокоенной смерти, а возможно – уздой для Бутора, и крепкой уздой. Хайме внимательно слушал про графа Крапу, не забывая поглядывать на возвышавшегося над живыми и мёртвыми Хенилью. Мраморное лицо под поднятым забралом оставалось бесстрастным, но импарсиал мог поклясться, что командор доволен и уверен в себе. Он не боялся утра, он вообще ничего не боялся.

– Дон Гонсало! О Господи… – Откуда появился человек в тёмной куртке, Хайме заметить не успел, но стоявший рядом Диего прошептал:

– Перес! – И Хайме разом стало не до лоасских интриг. Альконья выпускала жертву за жертвой, чтобы с рассветом вновь пожрать. Возможно, с прибылью.

– Хулио Перес! – резко бросил импарсиал застывшему перед статуей мертвецу. – Именем Священного Трибунала Муэны ты вызван свидетелем по делу Гонсало де Хенилья. Только что ты в присутствии свидетелей подтвердил своё знакомство с упомянутым Хенильей.

– Я был ординарцем дона Гонсало. – Лоасский полковник знает, что мёртв, мальчишка, похоже, нет, а Перес?

– Ты был при командоре Муэны в тот день, когда пришли хаммериане?

Увидит Гонсало бывшего подручного или нет? Не увидел, но это ничего не значит. Орел Онсии никогда не забывал, кому и что говорит, потому его и считали правдивым. Хайме тоже считал. До недавнего времени.

– Я был с командором, сеньор. Как и всегда. – Перес смотрел не на Хайме, а на статую, но в этом ничего удивительного не было, тем паче Хенилья зашевелился.

– Я явился по первому требованию Священного Трибунала, – изрёк он, – но я не привык ждать. Пусть мне предъявят доказательства моей вины, настоящие доказательства, а не лживые вымыслы убийцы и распутника.

Командор знал толк в допросах и лет десять назад превратил бы Хайме из судьи в ответчика, но сейчас коса нашла на камень. Или камень на косу?

– Вашим ординарцем в Сургосе был Хулио Перес? – деловито уточнил импарсиал, пропустив мимо ушей претензию.

– Да, – сменил тон командор. – Я вспоминаю это имя и этого человека. Это был честный солдат.

– Он здесь.

– Этого не может быть. Он убит.

– Кем?

– Неизвестно. По моему приказу Перес пошёл справиться о здоровье сеньора де Реваля и не вернулся. Подозрения пали на хитано, но допросить их не удалось. Адуар внезапно покинул Сургос, а я готовился к Лоасскому маршу и не мог уделить расследованию должного внимания, хоть и сожалел о Пересе. Очень сожалел.

– Что ж, – Хайме перевёл взгляд на бывшего ординарца, – кто тебя убил?

Безумное дело, безумные вопросы, безумная ночь…

– Вожак хитано, – не стал скрытничать Перес, – его зовут Мигелито.

– Почему?

– Я видел, как он выскользнул из одной комнаты в гостинице, только и всего. Я не ожидал удара, ведь хитано дрались вместе с нами.

– Ты не путаешь?

– Нет, сеньор.

– Дон Диего, вы подтверждаете, что этого человека убил Мигелито?

– Он мне так сказал.

– Что видели вы?

– Перес вошёл в комнату, где лежал я, и вынул нож. Мигелито был со мной, но его скрывал полог. Он отобрал нож и вывел убийцу из комнаты. Потом вернулся за мной и сказал, что тот мёртв.

– Перес, почему ты хотел убить этого человека?

– Сеньор, я никогда его не видел!

– Видел, только он был младше на семнадцать лет. Его имя Леон-Диего де Гуальдо. Теперь вспомнил?

– Я слышал, что он вёз письмо командору и расшибся.

– И это всё?

– Да, сеньор.

– Ты не видел, как он приехал, и не брался поводить его коня?

– Нет, сеньор. К дону Гонсало в тот день не приезжал никто.

– Ты был не только ординарцем, но и конюхом?

– Да, сеньор.

– Ты любишь лошадей?

– Да, сеньор, – показалось или голос слегка дрогнул? Как бы то ни было, это единственная возможность загнать лжеца в угол. Если только Перес лжец…

– Что бы ты сказал о конюхе, покалечившем коня? Намеренно покалечившем. Лошадь долго бежала, конюх взялся её обиходить, а вместо этого отвёл в холмы, перебил ногу и бросил. Она пыталась встать и звала, но рядом не было никого, кроме мёртвого хозяина. Его тоже убили, но сразу, а конь должен был умирать долго. Что ты думаешь об этом человеке, Хулио Перес?

– Это… Это безбожно, сеньор!

– Да, – согласился Хайме, – это безбожно. Человек грешен, конь – нет. Значит, ты любил лошадей? Так отвечай за то, что предал и их. Пикаро!

Де Реваль не был уверен, что у него получится, но Пикаро пришёл. Он тоже помнил и тоже хотел знать. Осёдланный конь показался из-за камней и, ковыляя на трёх ногах, побрёл к Пересу, а тот… Тот сперва замер, не веря своим глазам, а потом бросился к скалам, но на его пути стоял гнедой жеребец с белой отметиной. Конюх шарахнулся к озеру, вода откликнулась болезненным ржаньем. Пикаро выбрался на берег и, не отряхиваясь, по колено в тумане потащился навстречу дрожащему человеку. Хайме узнал подаренное отцом синаитское седло, потом его вернули в Реваль, но теперь оно кое-как болталось на мёртвой лошади. Конь не скалился, не прижимал ушей, просто раз за разом выступая из ночного марева, ковылял навстречу тому, кто его погубил. Кони не лгут, кони помнят… Люди тоже помнят.

Перес затравленно оглянулся и бросился к статуе, но на пути у него вновь оказался Пикаро. Жеребец пытался поджать изувеченную ногу, а из тёмных блестящих глаз вытекала слеза за слезой.

– Ты признаёшь свою вину, Хулио Перес? – крикнул Хайме, чувствуя, что задыхается. – Ты покалечил коня? Ты приходил убить всадника?

– Да, – заорал бывший конюх в плачущую гнедую морду. – Да! Это я… Я тебя покалечил. Я не хотел! Мне приказали… Дон Гонсало приказал… Так было надо… Уйди… Во имя Господа!

Диего не лгал и не бредил – гонец добрался до Сургоса, отдал повод конюху Хенильи и поднялся к командору. Чтобы вновь оказаться в раскалённых холмах.

– Что тебе приказал Гонсало де Хенилья? – спросил Хайме убийцу. – Я имею в виду оба приказа, ведь ты был должен убить дважды.

– Оставьте этого несчастного! – пророкотало сзади. Мраморный Хенилья стоял всё в той же позе, если не считать скрещённых на груди рук. – Гонца отравил я, и я же приказал сделать так, чтобы смерть приняли за несчастный случай. Я сделал это ради блага Онсии и торжества нашей веры, и война подтвердила мой выбор. Для достижения святой цели допустимо многое, брат Хуан подтвердит мои слова от имени Святой Импарции. Не правда ли?

2

Командор сознался, но Диего и без его слов знал, что это он. Не знал – почему.

– Ради блага Онсии вы едва не впустили хаммериан в обитель Пречистой Девы Муэнской? – Лихана казался растерянным, но едва ли не сильнее всех был потрясён всё ещё не сгинувший белолобый. Полковник воззрился на Хенилью, как на самого Сатану. Он был прав.

– Дьявольщина, – пробормотал Альфорка, – вот ведь дьявольщина…

Доблехо молчал, сжав кулаки, Перес, опустив голову, стоял перед изувеченным Пикаро, дон Луис теребил бородку. Светила луна, и на озере лежала серебряная полоса, словно мост, по которому не пройти.

– Гонсало де Хенилья, – ровным голосом произнёс де Реваль, – означает ли сказанное вами, что вы лгали, утверждая, что видите лишь меня и Диего де Гуальдо?

– Я не счёл нужным видеть остальных, – громыхнула статуя, – они того не стóят.

– Тем не менее вы в присутствии свидетелей признали, что предъявленные вам обвинения справедливы.

– Нет, – отрезал Хенилья, – я счёл возможным подтвердить то, что под пыткой выдал слуга, но не считаю сделанное преступлением, хотя в то время я и сожалел о гонце, а о лошади сожалею и теперь. Тем не менее это было необходимо. Жертвуя малым во имя великой цели, мы поступаем правильно и разумно.

– Так почему ты не сказал об этом королю, своим солдатам, монахиням, наконец?! – взорвался Альфорка, а Лихана грустно кивнул головой.

– Брат Хуан, – командор всем корпусом развернулся к Хайме, тяжело вздохнул, оседая в гравий, – я готов ответить на ваши вопросы. Я даже рад, что Святая Импарция будет знать всё. Вы заслужили правду, ценой жизни скрывая то, что осчастливило бы врагов Онсии. Я поступил бы недостойно, не явившись на ваш вызов, и я прощаю вам некоторую горячность. Вы были одурманены, к тому же услышанное касалось вас лично.

– Да, – подтвердил де Реваль, – это касалось меня лично, но не вам говорить о прощении.

– Моя совесть чиста. – Два светлых луча полоснули по истоптанному берегу. Откуда в предателе этот свет? Этот свет и эта уверенность?! – Я жил во славу Господа и моего короля, слышите, вы! Ничтожества, призвавшие на помощь полудохлых ублюдочных божков! Как же я счастлив, что могу бросить вам в лицо правду…

– При жизни ты предпочитал её скрывать, – глаза статуи слепили, но коршуны могут смотреть на солнце, а на гербе де Гуальдо было и первое, и второе. – Ты боялся за свою славу, Хенилья. Ведь она была грязной и краденой, а тебе нужны были блистающие доспехи, титулы, земли, молодая жена…

– Дон Диего! – прикрикнул Хайме. – Замолчите. Дон Гонсало, почему вы пошли на преступление?

– Почему? – Мраморные губы медленно раздвинулись в улыбке, чёрные складки на лице стали жёстче и безжалостней. Ещё безжалостней. – Извольте, брат Хуан, я отвечу, хотя не сомневаюсь, что вы и сами догадались. Вы в отличие от тех, кто рядом с вами, умны. Сейчас умны, но семнадцать лет назад вы подражали своему родичу и повторяли глупые шутки его офицеров. Как вы называли меня тогда?

– К чему это? – не понял Лихана, но командор говорил только с импарсиалом:

– Вы называли меня старым занудой, – проревел истукан в ночное небо, – вы не желали меня слушать! Ваши головы забивали пирушки, охоты и женщины, вы не видели, что на пороге война, и вы к ней не готовились! Нет, вы могли глупо и красиво сдохнуть, но не победить, а я знал, как надо! Я предупреждал, говорил, писал, бился головой о стену, а меня сплавили в захолустный гарнизон командором!

Ещё бы, ведь последняя глупость в устах любого пустоголового гранда заслуживает внимания, а провинциал без протекции может лишь чушь молоть! Молодые недоумки злились, когда я делал из них солдат и заставлял служить, а не шляться по девкам. Я сделал гарнизон Сургоса образцовым, но кто это заметил?! Никто… Король верил мирному договору, гранды валяли дурака, а армия погибала без единого выстрела. Я видел, что Онсия идёт ко дну, я знал, как её спасти, но не мог ничего!

Вы слышали, что говорили белолобые? Им была нужна война, и они её получили, но по моим нотам! Да, я мог выбить эту мразь ещё в горах, но что бы это дало? Героем опять стал бы гранд и родич короля в придачу. Конечно, ведь это он нашёл врага и полез бы впереди всех со шпагой, а я опять был бы никем… Вьючным мулом!

Чтобы разбудить короля и Онсию, нужна была встряска. И такой встряской стал бы разгром монастыря, уничтожение налётчиков и бросок на Виорн. И что в сравнении с этим младший сын горного бирюка и толпа баб, которые не стоят доброго слова, что лишний раз доказала Мария! Эту цену было можно и нужно заплатить за величие Онсии, и я её заплатил.

Кто же знал, что хитано найдут гонца раньше времени? Я как чуял, хотел избавиться от проклятого адуара, но наши дворяне не могут без хитанских шлюх и фламенко… Губернатор намекнул мне, что адуар под его защитой, и я это проглотил… Я сорок лет глотал поучения и оскорбления дураков и ничтожеств, меня соизволили услышать, только когда я швырнул к ногам короля ключи от Виорна. Мне дали армию, но посадили на шею напыщенного осла, который знал свою родословную от Газдрубала и ни дьявола не понимал в том, что ему поручено…

– И он весьма своевременно упал с лошади и разбился, – закончил за Хенилью импарсиал. – Это было большой удачей для Онсии. Ещё одной большой удачей…

– К чёрту того, кто прикончил де Фару, – рванулся вперёд Альфорка, – но мы… Мы не для того умирали, чтобы эта каналья взгромоздилась на белую лошадь.

– Как оказалось, именно для того, – поджал губы Себастьян, – и ещё для того, чтобы уцелело тысячи полторы женщин.

– И возблагодарили за спасение Орла Онсии, – хохотнул Мануэль. – Стервятник ему больше подходит!

– Тем более что монастырь спас капитан Бертильо, поднявший гарнизон без приказа, – холодно уточнил Лихана. – Вы сделали то, в чём обвиняете других, Хенилья, – присвоили чужие заслуги.

– Молчать! – Каменная туша подалась вперёд. Нет, Лихана не отступил, просто не всем дано в упор смотреть на солнце.

– Он одержим, – прошипел хаммерианин, – одержим сатанинской гордыней, а мы… Мы стали его орудием.

Истукан беззвучно сжал эфес древнего меча, нависая над Альфоркой. Он и при жизни был выше многих, теперь же стал огромным.

– Я знаю про вас всё, – рокотал командор, – ваша слава случайность, везение, доставшееся балбесам. Уцелей вы, и где б вы были сейчас? По Лихане с его делишками плакала Супериора, Альфорку прикончили бы в какой-нибудь драке, Доблехо женился б на деньгах, а ваш Ригаско до сих пор бы махал шпагой, изменял жене и загораживал своим титулом дорогу тем, кто не имел счастья родиться в короне. Ваш обожаемый гранд лез туда, куда никто не просил, и только мешал, но его слушали. Его, а не меня, хотя я понимал в сто раз больше титулованного болвана! Великий герой! Как же… Не видевший дальше своего носа полковник, сбежавший от беременной жены поохотиться. Что бы от вас всех осталось, кроме надгробий, если б не я? Если вас и вспомнят, то рядом с именем Хенильи!..

– Хватит! – На самом деле, хватит. Говорите, человек не справится с камнем? Справится, если он – человек, а камень – падаль! – Тех, кто не может ответить, оскорбляют только трусы и завистники. Ты – завистливая дрянь, Хенилья, в этом твоя беда. И не только твоя. Я рад, что избавил от тебя Онсию, постараюсь избавить её и от твоей славы. Она воняет падалью.

– Другой славы нет, – глаза командора разгорались всё ярче, – и быть не может. Брат Хуан это подтвердил, скрыв твой донос. Святая Импарция и впредь заткнёт пасть всем, кто поднимет руку на мою славу, а мёртвым, отринувшим святой крест, дорога в золу! Я мог бы раздавить тебя, как червя, но я хочу увидеть тебя на костре. Тебя и шлюху, которую я поднял из грязи…

Бой против того, кто уступает в мастерстве, но превосходит в силе и в придачу неуязвим… А ты уязвим и знаешь, что живёшь ровно столько, сколько способен сражаться… Безнадёжно? Что ж, в этом даже есть своя прелесть. Бой длиною во всю оставшуюся жизнь – для этого стоило раз за разом выживать.

– Ты слишком много говоришь, – сощурился Диего. – Защищайся, тварь булыжная, я жду! – Гнев прошёл, вернее, из огня обернулся льдом, до предела растянув оставшиеся до схватки мгновенья. Человек против изваяния – это занятно может получиться… Командор выше раза в два и кажется неуязвимым, но и бык сильней матадора. Сила и тяжесть – это ещё не победа. Особенно у большой воды.

Диего больше не злился. Он рассчитывал. Для схватки с противником, столь явно превосходящим в силе и весе, есть неплохой способ. Вцепиться в клинок гиганта, превратив его в точку опоры или в ось вращения, а дальше да поможет тебе фламенко, дон Диего муэнский! Так пляшет в луче солнца пылинка. Так спляшем и мы.

Истукан тяжело развернулся и шагнул… назад.

– Наша дуэль кончена, – отрезал он, – в вашем мире мне судей нет. Если я и бросил бы кому-нибудь вызов, то лишь де Ригаско. Родич короля мог избавить меня от гарнизона, я просил его об этом, он не вмешался.

– Хайме, – вдруг крикнул Альфорка, – ты правда покрывал этого ублюдка? Зачем?!

– Ради Онсии, – твёрдо произнёс импарсиал, окончательно затоптавший в себе человека, – всё и так ползёт, как гнилое полотно. Правда про Хенилью обернётся враньём про других. Смотреть в грязь проще, чем на солнце. Обязательно кто-нибудь скажет: если Орел Онсии оказался таким, то и Лев Альконьи не лучше, а потом и до Адалида с Сальвадором доберутся. Дескать, не было ни подвигов, ни славы, ни совести, одна сплошная подлость, а кому подхватить, найдётся, всегда находилось… Нет, Маноло, мы не можем себе позволить унижать свои победы.

– Вот ваш приговор, – в голосе истукана гремело торжество. – Я возвращаюсь со спокойной душой. Слава Онсии в надёжных руках.

– Не уверен, дон Гонсало, – покачал седой головой де Реваль. – Рука де Гуальдо, увы, надёжней моей, но я, как родич герцога де Ригаско, принимаю ваш вызов. Ваша слава, к несчастью, теперь и наша, но сами вы её не стóите. Вы подлец, Хенилья, и вы оскорбили не только Карлоса…

Глава 5

1

– Глупец, – припечатал командор, в ответ Хайме де Реваль слегка пожал плечами. Банальность, что подлецом быть хуже, произнёс не он, а Альфорка. Если Хенилья прав, для стрелка эта ночь – последняя, но не может же истукан быть прав во всём, и потом… Потом – остановить белолобых казалось столь же невозможным, но ведь они не прошли!

– Спятил? – прошипел и подоспевший Доблехо. Капитан с бывшим командором оказались на удивление единодушны, и Хайме не ответил. Зачем? Пустые разговоры уместны в таверне, до которой они так и не добрались. А жаль.

Диего тоже подошёл. Этот, слава Господу, сам был достаточно сумасшедшим, вот и обошёлся без дурацких вопросов. Просто топнул ногой, проверяя грунт.

– Береги дыхание, – посоветовал он, – и держись поближе к озеру. Наш красавец вряд ли умеет плавать, а скоростью он и при жизни не блистал. Зато вынослив, зараза…

– Спасибо, – поблагодарил Хайме, доставая шпагу, которая скорее всего окажется бесполезной. Об озере он уже думал. И о том, что, став камнем, Хенилья не стал ни быстрее, ни легче, ни глупее.

Громко, вызывающе заржал Пикаро, и словно в ответ командор потянулся за мечом. Широкий клинок сверкнул тусклой слепой белизной. Хайме с непонятной отстранённостью подумал, что скульптор при всей своей дотошности не мог вложить в мраморные ножны мраморный же лепесток длиной в рост человека. Его создала та же сила, что напитала глаза Хенильи горним светом, но рассуждать о её природе было некогда.

– К бою! – в рыке командора сплелись восторг и торжество: – Во славу Онсии!

– За славу Онсии, – эхом откликнулся Хайме, толком не расслышав собственных слов. Что поделать: если нельзя не драться, приходится драться. Тоже банальность, но на этой банальности мир держится не первый век. И неплохо держится.

Белая громадина двинулась вперёд размеренным торжественным шагом, стоять на месте становилось неприличным, и Хайме пошёл навстречу, твёрдо зная, что не побежит и не сдастся.

Услужливая луна заливала Альконью холодным слепящим светом, превращая Лаго-де-лас-Онсас в зеркало, а прибрежную полосу – в причудливую раму. От воды тянуло свежестью, с тёмного неба, догоняя друг друга, скатывались звёзды. Умирая, лето тонет в цветах и звездопадах. Это люди захлёбываются кровью и ненавистью. Даже после смерти…

Командор развернулся, обходя гряду валунов, и Хайме поймал себя на том, что предугадывает движения противника. Уже неплохо! Нет, сеньоры, Хайме де Реваль не спятил. Его ноги не вязнут в земле, он не думает, как и куда ступить, и сможет подняться, даже скатившись с обрыва, а вот мрамор не самый прочный из камней, хоть и прочнее плоти человеческой.

До схватки оставалось не больше десятка шагов, обычных, человеческих, когда за плечом Хенильи шевельнулось что-то тёмное и блестящее. Что именно, де Реваль не понял – глаза, как это часто бывает, оказались расторопнее разума.

– Стойте! – долетевший с ветром забытый голос заставил вздрогнуть. – Хайме, сколько раз тебе говорить: не беги впереди коня!

Белый исполин замер, словно напоровшись на невидимую стену. Тоже узнал?

– Господь не унизил меня подделкой победы, – протрубил он, поворачиваясь к Хайме спиной. Пришелец промолчал. Теперь звёзды падали россыпью, будто кто-то пригоршнями швырял крупный жемчуг. В сгустившейся тишине громовыми раскатами раздавались шаги. Две фигуры, светлая и тёмная, сходились молча и неспешно. Хайме видел прямую белую спину одного и знакомый поджарый силуэт другого. Его величество Альфонс повелел изобразить Льва Альконьи таким, каким тот был при жизни. Не архангелом Мигелем, не Адалидом и не Сальвадором, а герцогом де Ригаско, и скульптор-ромульянец постарался на славу, не забыв даже шрам над бровью…

Первым пришёл в себя Доблехо.

– Похоже, ты не будешь драться, – шепнул он. – Карлос всегда отвечал за себя сам.

2

Де Ригаско опять явился, когда его не звали, опять все стянул на себя, но на сей раз Хенилья был доволен. Ещё бы, ведь Ригаско мог так и остаться рядом с ним навеки. В королевском храме, в хрониках, в песнях и молитвах, наконец… Вот с этой своей вечной ухмылочкой, которую дон Гонсало всегда ненавидел. Баловень судьбы, герцог был обласкан и после смерти. По Льву Альконьи двор носил траур, по Орлу Онсии – нет. Две выигранные войны, новая провинция, два десятка выданных папе еретиков во главе с маршалом Танти оказались дешевле бессмысленной драки…

Подвернувшийся под ногу валун напомнил о том, что земля не просто осталась землёй, она стала коварной. Нет, полководец не упал, но пошатнулся, к вящей радости карликов, все ещё пребывавших под впечатлением от явления оживших исполинов.

Эти гранды цепляются друг за друга, как обезьяны. Молодой де Реваль и тот не смог перешагнуть через дурацкую спесь, а ведь не окажись здесь Альфорки с Доблехо, импарсиал остался бы на стороне разума. И останется, когда его кумир получит урок. Первый и последний, но победа не будет лёгкой. Только полный невежда считает, что шпага против меча бессильна, а Ригаско при жизни считался отменным бойцом… Вот кто бы прикончил этого де Гуальдо. А потом соблазнил бы твою жену и украл твои победы!

Дорогу преградил ручей. Мелкий и неширокий, он скакал по блестящим от лунного света камням. Его бы перешёл и ребёнок, но сапоги, и без того утопавшие в каменистом грунте, провалились в мокрый песок выше щиколоток. Мраморное тело в который раз напоминало: то, к чему ты привык при жизни, отныне невозможно, а столпившиеся на берегу глупцы желают победы Ригаско. Все, кроме болтуна Переса! Они будут разочарованы, но бронзовый, чёрт его побери, не прост, а этот гравий хватает за ноги не хуже трясины! Нужно найти для боя приличное место… Вон ту площадку между деревьями!

Ригаско придерживался того же мнения. Застыв выше по течению всё того же ручья, он сосредоточенно огляделся и неловко выбросил вперёд руку, указывая в сторону разлохмаченных дубов. Хенилья неспешно кивнул. Глядя на противника, он смотрел на себя. Те же неловкость, медлительность, тяжеловесность, но это пройдёт. Нужно только помнить, что ты не человек, и трудности обернутся преимуществом. Рано или поздно бронзовый войдёт в раж, зарвётся, упадёт и больше не встанет. Он всегда был азартным и никогда не оглядывался. Хенилья вдосталь нагляделся на таких… Они редко доживают до тридцати и губят больше солдат, чем вражеские стратеги. И они же купаются в море славы, к которой другим пробиваться годами, но к дьяволу этих недоумков, не до них!

Гравий и земля легко держат человека, но проседают под камнем, да и само тело не спешит повиноваться: трудно поддерживать равновесие, трудно рассчитывать силу, трудно остановиться и повернуться. Походка становится неловкой, каждый шаг требует внимания, а ведь скоро дойдёт до оружия! У Ригаско шпага, к которой он привык, а к мечу ещё нужно приспособиться…

Грунт стал твёрже, то и дело приходилось переступать через спящие валуны. Изломанные тени накрыли тропу чёрной сетью, до облюбованной площадки осталось шагов двадцать, а бронзовый запаздывал, ему только предстояло перейти ручей и миновать тёмные заросли. Это было кстати, потому что идти в бой с незнакомым оружием – больше чем глупость.

Полководец выбросил из головы все, кроме главного, а главным было подчинить новое тело, и у него получилось. Мраморные ноги больше не спотыкались, послушно неся огромное тело к роще. Воля и разум способны на многое. Они выиграют войну, откроют Новый Свет, подчинят солдат и зверей, но они не поставят на место титулованных ублюдков и не отучат женщин от предательств!

Белый меч, описав дугу, с грохотом опустился на упавший ствол. Мёртвое дерево развалилось на куски, а на широком клинке не осталось ни зазубрины. Дон Гонсало со всей мощи рубанул припавшую к земле глыбу. Всполошёнными светляками брызнули искры. Голубые, словно утренняя пастушеская звезда, они льнули к породившему их мечу. Это было чудо, но уповать на чудеса Хенилья не привык. Мраморный сапог трижды ударил по горбатому валуну, прежде чем полководец окончательно уверился: драгоценный ромульянский мрамор не уступает крепостью граниту! Небеса оказались справедливей пап и королей, даровав Орлу Онсии не только вторую жизнь, но и неуязвимость!

Последний пробный удар обрушился на вцепившееся в камни деревце. Белый клинок срезал ствол толщиной в руку, словно косой, и понёсся дальше. Мраморный исполин пошатнулся и, как мог быстро, отступил в тень. Вступать в образованный деревьями и берегом круг прежде Ригаско он не собирался. Гонсало де Хенилья и так слишком часто ожидал титулованных ничтожеств, теперь очередь бронзового. И не важно, что ожидание будет недолгим…

3

Инес отложила гребни и уставилась в зеркало, подперев кулаками щёки. Сотворённое Бенеро зелье смылось, как он и обещал, почти без остатка, разве что волосы теперь отливали не золотом, а пеплом, но ничего плохого в этом не было. Плохо было то, что Хайме ушёл непонятно с кем и не вернулся. Инес спросила служанку, кто этот пожилой сеньор с бородкой и где он живёт, та замялась, а потом сказала, что не знает. То же самое сказали и высокий белобрысый слуга, и конюх, без возражений показавший ей коня Хайме и поклявшийся, что все лошади на конюшне и из замка никто на ночь глядя не уезжал. Пришлось вернуться к себе и смотреть, как на темнеющем небе проступает лунный диск.

Семнадцать лет назад она тоже смотрела в окно и думала, что скажет Карлосу, когда тот соизволит вернуться. Это в книгах и песнях гибель близких чуют на расстоянии, а в жизни смерть приходит вместе с гонцом. Она уже несколько часов была вдовой, но ничего не знала и не чувствовала, только злилась на мужа за непонятный и поспешный отъезд. Бласко ничего толком не объяснил, сказал только, что герцог де Ригаско велел ехать. Она стала спорить, и аббатиса напомнила, что долг жены повиноваться воле супруга. Она-то про лоассцев знала, но молчала, уповая на Хенилью и Пречистую Деву, а спас всех Карлос…

В приоткрывшуюся дверь просунула нос служанка, спросила, не пора ли стелить. Инья замотала головой: после отъезда сына она засыпала с трудом, а лежать, смотреть в темноту и вспоминать было больно. Женщина послушно вышла. От Гьомар так просто было бы не избавиться, но камеристка, по доброй воле превратившаяся в няньку, не отходила от малышки. Инес это устраивало – навязчивая опека Гьомар её и раньше бесила, а в последний год стала просто невыносимой.

Герцогиня провела пальцами по бровям и вышла, сама не зная куда. Церкви в Гуальдо не было, а горный вечерний холод отбивал охоту к прогулкам по стенам. Герцогиня немного постояла в коридоре, борясь с желанием потолковать с Бенеро, и отправилась навестить хозяйку. Та ещё не спала и была одна.

Родильная горячка обошла бывшую маркизу стороной, а покой и присутствие Диего сотворили чудо. Мариита больше ничего не боялась и ничего не хотела. Замок, в который никто не приедет, и любовник, который никуда не уйдёт, стали её счастьем. При виде гостьи бывшая маркиза улыбнулась и отложила цепочку из собственных волос, которую плела для Диего.

– Сеньор Бенеро уже ушёл, – сообщила она. – Почему он хочет уехать? Скажи ему, чтоб остался, здесь так хорошо.

– Это его дело, – пожала плечами герцогиня, – если он считает тебя здоровой…

– Врач мне больше не нужен, – улыбнулась Мария, – и маленькой тоже. Правда, что приехал твой брат?

– Да, приехал и сразу куда-то исчез. Нашёл время!

– Как же это чудесно… Он обвенчает нас с Диего и окрестит маленькую, мы ведь не можем появляться в городе.

– Конечно, он все сделает. Мариита, ты не знаешь высокого пожилого сеньора с седой бородкой? Он тоже гостит в замке.

– Нет, – аквамариновые глаза широко распахнулись, – в замке нет гостей, ты же знаешь.

– А где Диего?

– Ушёл. Его позвал Фарабундо.

– Давно?

– Ещё светло было. Ему нужно было по делам…

– Ты не знаешь, где он?

– Нет. Инес, что с тобой?

– Мне не нравится, что его нет. – А ещё меньше ей нравятся непонятный гость, белобрысый Фарабундо и куда-то умчавшийся братец.

– Не волнуйся, – безмятежно протянула бывшая маркиза. – Диего никогда меня не оставит. Если он ушёл, значит, так нужно.

– Без сомнения, – согласилась Инес, целуя безмозглую голубицу в щёку, – спокойной ночи, Мариита.

– Ты уже уходишь?

– Поговорю с… Бенеро. Ты права, ему лучше остаться здесь.

– Конечно, у нас его никто не тронет.

И он сойдёт с ума от скуки. Смогла бы она день за днём глядеть на Карлоса и плести для него цепочки и браслеты? Смог бы Карлос взирать целыми днями на изводящую свои волосы супругу? Будь она мужчиной, она бы точно сбежала, но куда всё же делся Хайме?

Ноги сами принесли Инью к комнате брата. Двери в Гуальдо не запирались, и герцогиня шагнула за порог, едва не налетев на внушительный сундук. Внутри, как и следовало ожидать, было пусто и тихо. Мирно горела ночная масляная лампа, на огромном, впору утонуть, кресле валялся тощий холщовый мешок, второй, побольше, лежал на полу. Инес зачем-то обошла комнату и собралась ещё раз расспросить белобрысого Фарабундо, но мешок на кресле зашевелился и подпрыгнул.

– Этот замок исполнен скверны и мерзости, – раздалось в голове, – только одержимый или безумный мог войти сюда по доброй воле.

Инес ошалело затрясла головой, но чистый серебряный голос и не думал умолкать, вещая о скверне, ереси и карах господних. Герцогиня заткнула уши – не помогло. Неведомый проповедник и не думал замолкать.

– Ты глупа, как и все дочери Евы, – сообщил он, – но ты хотя бы добродетельна. За тебя молятся во всех храмах Онсии по приказу самого Фарагуандо. Нам нужна твоя помощь, иначе случится непоправимое.

– Кто ты? – взвизгнула Инес, а руки уже развязывали трепещущий мешок, из которого вывалился изрядно помятый голубь. Дохнуло курятником.

– Мы удерживаем твоего брата на пути истинном, – прозвенело в мозгу, – на нас печать благодати, мы принадлежим Святому престолу, и твой долг повиноваться!

Глава Священного Трибунала Муэны обезумел и пошёл навстречу Злу. Его душа погибает вместе с его телом, но не это самое страшное. Выход из вертепа, из гнусной обители демонов, из бесовского прибежища, в которое нас ввергли, стерегут порождения Сатаны. Если ты не отыщешь обезумевшего и не вернёшь его, мы не сможем вернуться в Святую обитель, а ты да будешь за это проклята наравне с еретиками и богохульниками…

Глава 6

1

Диего почти бежал, и всё равно мраморный истукан маячил далеко впереди. Бросившийся за командором первым Хайме безнадёжно отстал, что делали прочие, де Гуальдо не задумывался. Его словно что-то волокло к месту будущей схватки, туда, где у самой кромки воды темнели деревья и камни. Там сходились пути оживших исполинов, там решалось что-то немыслимо важное, но что именно, Диего не знал. Зато эта ночь раз и навсегда решила – Хенилья заслуживал смерти, но не от шпаги. Жаль, на берегу Лаго-де-лас-Онсас не было палачей…

Последний из де Гуальдо, не отрывая ненавидящего взгляда от белой спины, перескочил ручей. Он не таился, но сводящим счёты памятникам было не до чужих глаз. Бронзовый уже ждал, держа руку на эфесе, мраморный задержался, пробуя оружие, но вот появился и он. Чудовищная пара замерла, скрестив взгляды, словно клинки. Глаза бронзового горели расплавленным золотом, мраморный стоял спиной, но Диего не забыл бьющие из-под широких бровей полуденные лучи.

Враги молчали. Или говорили на языке, недоступном смертным. Наконец, белый взмахнул мечом и, пригнувшись, набирающей разгон лавиной проскочил мимо отшатнувшегося тёмного. Он ещё не остановился, когда бронзовый, тяжело развернувшись, атаковал сам, но тоже не рассчитал, с трудом удержавшись на непослушных ногах. Второй замах вышел не лучше, оружие вновь потянуло хозяев за собой. Белый клинок и тёмная шпага крушили ветки, чиркали по земле, задевали гранитные глыбы, но ни разу не столкнулись друг с другом. Битва не складывалась. Воскресшие воители, шатаясь, словно пьяные, топтались по площадке, то и дело спотыкаясь о валуны. Не было ни привычных атак, ни защиты. Только шараханья, неуклюжие взмахи клинками и столь же неуклюжие шаги и пробежки. Остервенело хрустел гравий, глухим стуком отзывались задетые глыбы, а грохот огромных сапог сделал бы честь забойщикам свай.

Камень зло врезался в камень, застонал сбитый бронзовым плечом ствол, отпрянувший командор едва не боднул прибрежную скалу и отлетел к несчастным деревьям, где и замер в позе пьяного монаха.

Рядом кто-то тяжело задышал, и Диего оторвался от беснующихся монстров. Хайме всё-таки доковылял до площадки и теперь ловил ртом воздух.

– А ты, знаешь ли, не очень и рисковал, – выдавил из себя смешок де Гуальдо, – Гонсало пока воюет с собственным мечом.

– Они… приноравливаются, – пролаял Хайме, растягивая ворот, – с их-то опытом…

Диего кивнул, он и сам видел, что первый пыл пошёл на убыль. Опытные воины, не преуспев в атаках, сбавили прыть, на глазах приспосабливаясь к новой плоти. Приседая поглубже и широко ставя ноги, они наново пробовали свои тела, обретая не то чтобы сноровку, но хотя бы чёткость движений.

– Мрамор легче бронзы, – прошептал монах, – но по ним не скажешь…

– Покойник при жизни двигался не очень, – припомнил Диего, – силой брал, а второй?

– Ты бы с ним сразу не справился, – откликнулся Хайме. – Стой!.. Сходятся!

Даже приличные булыжники под сапогами командора уходили глубоко в грунт, а там, где их не случалось, гигантские ноги вязли в земле, как в болоте. Бронзовый двигался чуть легче, а может, Диего этого очень хотелось.

– Дьявол!

Тяжеленный меч обрушился вниз в страшном рубящем ударе. Человека развалило бы на две половины вместе с конём, но человек мог увернуться, а бронзовый не успел. Нет, старые навыки не подвели, подкачало новое тело, не успевшее исполнить приказ. Белый клинок догнал тёмное плечо, раздался звон, словно с башни на плиты двора рухнул колокол. Де Ригаско согнулся под тяжестью удара и сразу же выпрямился, ответив точным колющим ударом. Клинок устремился в живот нависшего над герцогом монстра, глухо вскрикнул камень, в месте удара полыхнуло, и больше не случилось ничего…

Сквозь гаснущие на лету искры Диего видел, как бойцы разворачиваются, изготавливаясь к новой схватке. Хенилья опять атаковал первым, с широкого замаха. Бронзовый парировал косой удар шпагой, вернее, попытался парировать… Мощь атаки была такова, что защиту снесло напрочь, а де Ригаско отшвырнуло назад. Он бы упал, если б не подвернувшийся дуб, но вреда бронзовому герцогу чудовищная атака не нанесла. Напротив, разошедшийся исполин прыгнул на врага, целясь в лицо под шлемом. Увернуться командор не успел, но мрамор отделался отвратительным скрежетом. Мимоходом своротив очередной куст, Хенилья со всей силы обрушился на врага, Ригаско ушёл в сторону, умудрившись достать белое горло. Командор, даже не покачнувшись, ответил ударом в бедро.

Атака следовала за атакой, противники в туче искр с упоением наносили друг другу удары, но мрамор не крошился, а бронза не кололась. Будь противники из плоти и крови, все давно бы закончилось, но камень и металл стоили друг друга.

2

Вряд ли Бенеро был рад неурочному визиту, но открыл он сразу. Врач ещё не ложился, на столе горели свечи, рядом лежали какие-то бумаги и перо…

– Вы, наверное, удивлены, – начала Инес и осеклась, не зная, как в двух словах объяснить про Хайме, непонятного гостя, голубя…

– Врачи не удивляются, – успокоил Бенеро, – тем более если они ещё и суадиты. Я вам нужен, сеньора?

– Да, – без колебания подтвердила Инес, – Хайме пропал, Диего – тоже, а Мариита… плетёт цепочки.

– А слуги?

– Или не знают, или не говорят. А этот, – как же объяснить, что за тварь у неё на плече? – Голубь Хайме говорит, что происходит что-то скверное…

– Тайна Святой Импарции священна, – затрепыхался Коломбо, – не смей доверять её суадиту… Это проклятое племя! Даже князья церкви, даже мундиалитские владыки пребывают в неведении, а ты хочешь довериться…

– Тебя не спрашивают, – прошипела Инес, – сеньор, простите, это я не вам.

– Это очень приятно. – Бенеро слегка поклонился. – Сеньора, все ваши сведения почерпнуты у… данной птицы или вы что-то видели лично?

– Я видела того, кто увёл Хайме, он мне понравился. Эдакий провинциальный дворянин, уже немолодой, Хайме называл его доном Луисом… Он так извинялся за навязчивость, а потом они ушли вдвоём, сказали, на всю ночь. Но все лошади на месте.

– Дон Хайме был рад? Удивлён? Встревожен?

– Не знаю… С ним никогда ничего не поймёшь.

– Хватит пустых разговоров, – встопорщился голубь, и Инес от непривычки вздрогнула, – суадит отвлекает тебя, глупая женщина, а глава Священного Трибунала Муэны погрязает во Зле! Поторопись, или будешь вовеки проклята…

– Ну так скажи, где он? – огрызнулась Инья. – Он хочет, чтобы мы поторопились. Говорит, Хайме погрязает во Зле…

– Не думаю, – врач сосредоточенно свёл брови, словно отмерял какую-нибудь настойку, – что вам известно, сеньора? Кроме того, что связанная с вашим братом птица встревожена.

– Суадит в нашем лице оскорбляет Святой престол! – несмотря на мелодичность, раздавшийся в мозгу Инес вопль был исполнен высочайшей склочности. – Богохульник и нечестивец, да падёт на него…

– Помолчи, – нахмурилась Инес, – не в Сан-Федерико! И что плохого в том, что сеньор назвал тебя птицей?

– Я вам потом объясню, – пообещал Бенеро, – я читал о подобных созданиях. Соломоновы змеи, кошки фараонов, возможно, зигские волки – все они имеют сходную природу. Видимо, туда же следует отнести и папских голубей.

– Кощунник! Мы – воплощение благодати и отражение одной из ипостасей Его!

– Ты – воплощение глупости, – не выдержала Инья, – как мы можем что-то делать, если ты все время мешаешь?

– Господь тебя накажет, злоязыкая женщина, – пригрозил голубь, но с плеча не слетел.

– Постарайтесь его не слушать, – посоветовал Бенеро. – Нам и впрямь нужно отыскать дона Хайме. Вчера был день Пречистой Девы Муэнской, в который семнадцать лет назад погиб ваш супруг. Я не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. – Как же шумел тогда в ветвях тополя поднявшийся к утру ветер, срывая листья и умирающие звёзды. Сегодня ветра нет, а звёзды всё равно падают. Что поделать, исход лета…

– Дон Диего и дон Хайме тогда уцелели, – врач говорил негромко, словно с самим собою, – рискну предположить, что годовщина гибели остальных вынудила уцелевших на какие-то действия.

– Но тогда бы они ушли вместе! – почти закричала Инес. – Сеньор Бенеро, я вспомнила! Одного из погибших звали дон Луис… дон Луис Лихана. Но не мог же он засветло прийти и увести Хайме!

– Мог, если дух его был не слишком крепок и не исполнен отвращения к падшим и нераскаявшимся…

– Я знаю лишь то, что ничего не знаю, – пробормотал Бенеро, – но если лошади здесь, нам остаётся одно: обыскать замок. По крайней мере, вы знаете, через какую дверь они ушли.

3

Карлос уверился, что жив, в то мгновенье, когда, по привычке схватившись за шпагу, обнаружил, что она отделяема, хоть и была отлита вместе с одеждой и телом. Радость смешалась с отчаянным нежеланием новой смерти, и тут же стало не до них.

Осиянная вечным светом громадина нависала чуть ли не над головой, и как же она была уверена в своём праве и в том, что кругом права. Такую подлость за один раз не убить, а убить надо… Ты за этим и пришёл, дон Карлос, так бей! Белая туша занесла сверкающий меч, Карлос шевельнул кистью, словно готовясь парировать, каменная рука пошла вниз, а дальше всё просто. Шпага скользнула по мечу, как струйка воды, и вот уже она, изукрашенная крестом и розами грудь. На доспехи плевать, это то же тело, но и тело те же доспехи. Бронзовый клинок отлетает от сияющей кирасы, огромная, с хороший ствол, мраморная рука начала подниматься для нового удара. Карлос замер, ожидая начала её падения, и слегка отклонился. Белая полоса, встретив пустоту, понеслась к земле, увлекая за собой руку и всё тело. Хенилья клюнул носом, но удержался на ногах, замерев над скальным обломком. Этого хватило, чтоб ударить в бок, но окутавшийся искрами клинок отскочил от заговорённой твари, в который раз подведя хозяина. Что толку пробиться сквозь защиту, если у тебя в руках деревяшка, сосулька, соломинка?

Карлос выставил шпагу. На сей раз клинки столкнулись и скрылись в огненной россыпи. Будь в руке Карлоса обычная сталь, сейчас он бы сжимал обломок, а белая полоса вновь рассекает воздух, половина немалого куста валится к ногам осатаневшего Хенильи. Меч столь же бесполезен, что и шпага. Бывший командор в ярости топает ногой, увязая в щебне, вырывается, осенним кабаном ломится на врага. Искажённая гневом маска, полные света глаза, меч и крест…

– Умри! Навсегда…

– С тобой вместе!

Не бьётся сердце, не стучит в висках кровь, но невозможность поразить врага тем, что для этого предназначено, приводит в бешенство. Тёмное золото и белизна вновь несутся друг к другу, яростный звон тонет в вое очнувшегося ветра, шуме деревьев, дальнем, тревожном рокоте.

– К дьяволу! – Хенилья отшвыривает ненужное оружие; не долетев до воды пары шагов, меч валится на гальку дохлой рыбиной. Теперь Гонсало наступает, широко расставив руки… Что ж, прощай, шпага. Золотой клинок с обиженным стоном падает на камни. Прости, ты своё отслужил.

Если клинки бессильны, остаётся стать оружием самому, хоть и непонятно, чем руки лучше брошенных меча и шпаги. А белая туша уже рядом. Исчезает за мраморным плечом побледневшая луна, гром в дальних горах рокочет всё навязчивей и всё сильней разгорается в душе ярость, толкая схватить, сокрушить, сломать…

– Я тебя ненавижу! – ревёт белый гигант и тянется вперёд. – Ненавижу! Будь ты проклят, счастливчик…

Нужно уклоняться, уходить и нападать самому. Нужно как-то свалить эту огромную тушу, и не важно, что будет потом. Главное, сражаться и выстоять столько, сколько нужно. Как у Сан-Марио, как у безымянного холма… Ты тогда думал, что сделал всё, что мог, и теперь свободен, но остался вот этот, белоглазый… Ты не можешь ему уступить, не можешь устать, опустить руки, сдаться, потому что за твоей спиной те, кого, кроме тебя, прикрыть некому. Потому что перед тобой то, что должно быть уничтожено. Белая тварь не должна победить, и она не победит, а дальше – не важно, дальше пойдут другие… Те, кто жив.

Глава 7

1

Теперь враги сошлись вплотную. Неуклюже и неотвратимо мраморный надвигался на бронзового, но тот раз за разом уворачивался от разведённых каменных рук. Или уже не каменных? Камень не гнётся, он трескается, но на сияющем белом теле нет ни царапины! Неуязвимый монстр в древних доспехах… Это слишком даже для импарсиала!

Слова молитвы так и рвались наружу, но Хайме сжал зубы: на груди Хенильи отчётливо проступал крест, а тело обволакивал тот самый нездешний свет, из которого вылетел Коломбо. Если небесам угодно сотворённое командором, к ним лучше не взывать…

Карлос вновь отступил, знакомо махнув рукой, словно на что-то решившись. Хенилья остановился, по-бычьи наклонив голову в шлеме, и топнул ногой. То ли от ярости, то ли проверял надёжность грунта. Де Ригаско ждал, чуть выставив вперёд правую ногу.

– Ты выдохся, выскочка? – голос Карлоса почти не изменился, разве что стал звонче, но живое лицо никогда не дышало такой ненавистью.

– Ты… Сейчас ты, наконец… сдохнешь! – Хенилья с рёвом понёсся вперёд, и Хайме почувствовал, как дрожит под ногами земля. На этот раз Карлос не уклонялся, напротив. Раздался грохот, гигантские тела окутало двуцветное пламя, но на ногах враги удержались, вернее удержали друг друга. Схватившись чуть ли не в обнимку, полковник и полководец застыли чудовищным изваянием. Исходящая от них ненависть захлёстывала невидимыми волнами; казалось, в беззвучном рёве заходится сама Альконья, и при этом было немыслимо, нестерпимо тихо: хриплое дыхание, стук сердец, вспотевшие лбы – это для людей.

Монстры давили друг друга молча и безжалостно. Белый исполин нависал над своим тёмным соперником, всё сильнее склоняясь вперёд в неистовом желании сбить с ног, расплющить, втоптать в землю. Стройный Карлос не мог сдвинуть мощного командора, но не отступал ни на шаг, медленно увязая в прибрежной гальке. Двое гигантов все сильней сжимали друг друга. Бронзовый больше не пытался подняться, напротив, он, не разжимая рук, оседал все ниже, тянул командора на себя, пока тяжесть мраморного тела вкупе с его усилиями не сделали своё дело. Не выпуская врага, Хенилья рухнул на землю, но так и не разжал рук. Двуглавый монстр, в котором не оставалось ничего человеческого, грохоча по булыжникам, покатился к озеру, подминая кустарник и выворачивая целые пласты земли.

– Господи! – выдохнул бледный, как мел, Диего. Хайме не мог и этого. Мысли мешались и гасли, словно окружившие сцепившихся гигантов искры. Происходящее было чудовищным, неправильным, извращённым, и вместе с тем в нем чувствовался смысл. Смысл, который во что бы то ни стало следовало разгадать.

– Ааааа… – прорычала бесформенная корчащаяся груда, но в выворачивающем душу рёве слышались удивленье и боль.

– Ненавижу!..

– Дьявол!

Двуцветный ком шарахнулся от воды, распадаясь надвое, и светлое заслонило тёмное. Оно корчилось, пытаясь подняться, но чудовищный вес прижимал к мокрым камням. Белые пальцы скребли берег, мелкие камешки картечью летели во все стороны. Раз за разом командор пытался подняться, как пытается выбраться из лужи пьяный, и раз за разом тыкался лицом в гальку. Ниже, у самой воды барахтался Карлос. Ему удалось встать на четвереньки первому, и герцог пополз вверх по берегу, обходя рычащего полководца по широкой дуге. На потемневшей бронзе расплавленным золотом горели царапины, но и мрамор больше не был гладким. Камни Лаго-де-лас-Онсас сделали больше меча и шпаги.

2

Коломбо начал вопить, едва Бенеро приоткрыл дверь на какую-то лестницу, и вопил не переставая, пока они шли путаными переходами. Инес боялась, что голубь улетит, но тот сперва цеплялся коготками за бархат, а потом бесцеремонно полез за корсаж верхнего платья. Инья стерпела, потому что вопли и жалобы на шедшее этим путём зло были единственным маяком в лабиринте лестниц и необитаемых галерей. Замок оказался неожиданно огромным и роскошным, просто в самой большой его части никто не жил. На стенах сонно мерцали зеркала в тёмных рамах, свеча в руках Бенеро выхватывала то развешанное на стенах оружие, то гобелены с охотниками и воинами, то причудливую резьбу. Пару раз Инес спотыкалась и, наконец, повисла на руке у врача. Тот словно бы и не заметил.

Возле какого-то тупика Коломбо вовсе обезумел, и Бенеро остановился. Велев Инес отойти, врач принялся водить пальцами по резной охотничьей сценке. Герцогиня следила за руками спутника, но так и не поняла, что тот нажал. Скрипнуло, и в открывшуюся щель потянуло влажным ветром, словно впереди была большая вода.

– Там Зло! – уже привычно забился в вырезе платья голубь. – Зло и мерзость… Не туда… Не смей туда!.. Хуан отрёкся от Господа, чтоб предаться бесовским игрищам и разврату. Мы покидаем его!

– Ты, кажется, хотел, чтобы я нашла Хайме? – холодно осведомилась герцогиня, придерживая разошедшегося голубя и пригибая голову, чтобы пройти.

– Да смилостивится над ним Господь, – горячий бьющийся комок на груди страшно мешал. – Остановись, женщина!.. Оставь его… Он канул во Зло… Но ты… На тебе благодать, за тебя молится сам Фарагуандо… Уезжаем… Немедленно… В Рэму… Мы приказываем именем святого Павла! Спасая нас, ты спасаешься для жизни вечной… Лучше младший импарсиал… Любой… Чем… это… эти… хищники… В Рэму, пока темно… Пока их нет…

– Сеньора, – низкий голос врача ворвался в серебристый визг, как лис в птичник, – вам не знаком этот крест? У зеркала…

– Крест Хайме. – Инес торопливо схватила серебряную вещицу, не зная, что и думать. За корсажем бушевал Коломбо, требуя отвергнуть отступника и скакать к Святейшему престолу, а герцогиня бездумно придерживала одной рукой разошедшееся кружево и глотала слёзы. Хайме оставил бы крест только мёртвым… Только!

– Сеньора, – тяжёлая рука легла на плечо, – придите в себя. Сеньора!

– Что?

– Посмотритесь в зеркало.

– Не все ли равно… Вы меня уже видели без мантильи.

– Риб’оно шель аолам… Сеньора, да смотрите же!

Она подчинилась, но увидела лишь голубиную голову с разинутым клювом и парящую в пустоте свечу. Державший её врач исчез, исчезла и она сама. Едва сдержав крик, Инес обернулась. Бенеро был рядом. Снова взглянула в зеркало – там по-прежнему бился голубь, дрожал язычок пламени, рвался в распахнутое окно лунный свет…

– Окно в зеркале, – подсказал Бенеро, – смотрите в окно.

Инес посмотрела и увидела серебряную от луны воду и две застывшие друг против друга фигуры – светлую и тёмную. Они просто стояли, но Инье вдруг захотелось вцепиться в руку Бенеро и закричать от подступившего к горлу ужаса, потому что светлый был мраморным Адалидом из дома Хенильи, а тёмный – бронзовым Карлосом, где-то потерявшим шпагу… По лицу и рукам мужа пробегали золотистые волны, но они не могли скрыть царапин и вмятин. Карлос слегка шевельнулся, и Адалид обрушил на него удар кулака. Полыхнуло. Карлос в ореоле золотых искр отлетел к надломленному дереву, но не упал. Широко расставив ноги, он огляделся, что-то выискивая, шагнул в сторону, нагнулся и, ухватив немалый валун, швырнул его в мраморного полководца. Тот отшатнулся. Удар оказался чувствительным, по белому побежали голубоватые сполохи…

– Господи, что они не поделили?!

– Тёмный одержим, – метнулось в ушах, – на победителе синаитов благодать…

– Это не так, – выдохнула Инья, глядя, как Лев Альконьи доламывает какое-то дерево, – Карлос преклонялся перед Адалидом.

– Князь Тьмы силён, – начал голубь и вдруг вспомнил: – в Рэму! Пока не поздно, женщина, в Рэму…

– Мы не знали Адалида, – негромко произнёс врач, – но вы знали своего мужа. Почему он дерётся, сеньора?

– Не знаю!

Перехватив деревце, как дубину, Карлос ринулся на врага. Удар по ноге, тычок в живот, в бок… Победитель синаитов пятится, спотыкается, снова отступает… Гирлянды роз на избитой кирасе, старинный шлем с обломанными перьями, оскаленный от ненависти рот…

– Все ясно! – с удовлетворением произносит врач, словно речь идёт о каком-нибудь воспалении, – это не Адалид, сеньора. Это Хенилья.

– Замолчи, суадит!..

Хенилья? В самом деле… Хенилья, чудом не убивший Диего и едва не опоздавший к монастырю, просто она раньше не смотрела на лицо… Теперь всё понятно… Всё, кроме одного – сошла она с ума или спит и видит, как дон Гонсало принимает удар на руку, а потом прихватывает ствол второй рукой? Двое рвут бедное деревце друг у друга, оно не выдерживает и разламывается, а противники отлетают в разные стороны…

– Закрывший собой женщин не может быть злом, – твёрдо сказал Бенеро, – готовый ими пожертвовать не может быть ничем иным. Наши веры разнятся во многом, сеньора, но Он не мог отринуть вашего мужа и дать силы Хенилье…

– Адалид богоугоден, – отражение голубя в зеркале нелепо дёрнулось, – в Рэму, женщина… Время на исходе…

– Простите, сеньора.

Рука врача метнулась к белой птице, полыхнуло полуденным светом, и Бенеро отшатнулся, прикрыв глаза рукой.

– Так будет с каждым, кто…

– Сеньор Бенеро, – выкрикнула Инес сквозь голубиные вопли, – что с вами?! Бенеро…

– Все хорошо, сеньора, – твёрдо сказал врач, – дело обстоит так, как я и предполагал, а теперь вам придётся кое-что сделать, но быстро. Очень быстро. Это единственное, чем мы можем помочь вашему мужу и вашему брату. Вы готовы?

– Да.

– Возьмите эту тварь. Вот так, хорошо… А теперь швыряйте его в зеркало. Со всей силы.

Инес швырнула.

3

Звон разбитого стекла прозвучал неожиданно и нелепо, и сразу же вскрикнула женщина. Инес!

Хайме стремительно обернулся. Сквозь дождь тающих на глазах зеркальных осколков нёсся ослепительный комочек света. Такое де Реваль уже видел. Когда, став братом Хуаном, стоял под куполом собора Святого Павла, ожидая, примет его Святая Импарция или нет. Приняла…

– Разбилось, – издалека печально сказала Инес, и кто-то ей ответил:

– Не надо жалеть.

– Не надо жалеть, – эхом откликнулся Диего. Сверкающий сгусток вырос, теряя сиянье и обретая всё бóльшее сходство с голубем, он мчался к застывшим перед новой схваткой врагам. Неужели Хенилья и впрямь избран, но почему, Господи?! Почему, ведь ты же отринул предавшего за серебро, чем же лучше предавший за мирскую славу?!

Белоснежный, как две капли воды похожий на Коломбо голубь изо всех сил нёсся к белому колоссу, но тот был слишком занят горбатым валуном, чтобы заметить горнего вестника. Обретя на мгновенье сходство с дамантовым «Гигантом, мечущим камень», полководец резко распрямился, метнув глыбу в отпрянувшего Карлоса. Не ожидавший этого голубь не успел отвернуть и вместо того, чтобы усесться на мраморное плечо, с маху врезался в украшенную крестом и гирляндами роз кирасу. Ослепительно полыхнуло и тут же погасло. Ошалевший от неожиданности голубь метнулся в сторону, унося на крыльях полуденные отблески. Обычная птица, получив такой удар, валялась бы под ногами озверевших исполинов, папский голубь всего лишь испугался. В отличие от Карлоса, не преминувшего броситься на чуть промешкавшего противника.

Удар бронзовой ноги по мраморной, тычок обломком дерева в каменную грудь, чудовищный, доселе неслыханный вой и треск, словно обрушился пласт штукатурки…

– Ррраздавлю! – вправду ли это провыл Орел Онсии или Хайме только послышалось? Огромная белая фигура прыгнула вперёд, заставив вздрогнуть и застонать истоптанный берег. Каменные руки облапили пустоту в ладони от откинувшегося назад бронзового. Отступив на два шага и выпрямившись, де Ригаско поудобнее перехватил свою дубину. Командор тоже выворотил оказавшееся на дороге дерево.

– Крест! – Лицо де Гуальдо кажется маской. Маской ужаса и удивления. – Где крест?!

Гонсало де Хенилья в бешенстве рвётся вперёд, чтобы раздавить ненавистного гранда. Луна светит ярко, ярче, чем минуту назад. Словно бы порыжевший свет бьёт в оскаленное каменное лицо, липнет к шее и рукам осатаневшего командора, волной скатывается по груди… Так вот что заметил Диего! На кирасе больше нет креста, лишь выщербленные розовые гирлянды…

– Скорее!!! – визжит в мозгу. Хлопают крылья, в плечо вцепляются птичьи лапки, – покинь это место… Отринь Зло и спасёшься…

Коломбо?! Он-то откуда здесь взялся?

– Почему ты не в мешке?!

– Самозванец! – верещит голубь и лезет за пазуху, – прикрылся именем Господа, а сам… Богохульник! Еретик… Обманщик!

– Головой ударился? – Не узнать Коломбо – это надо суметь! Фидусьяр везде найдёт своего импарсиала, но чего его понесло к Хенилье…

– Самозванец, – рявкает голубь и ныряет с головой за пазуху. Ладно, не до него. Дубина Карлоса попадает мраморному по руке, и Хенилья теряется. Воя от боли, командор на полусогнутых ногах словно бы пляшет нелепый крестьянский танец, тяжело размахивая дубиной, а де Ригаско… Де Ригаско прорывается в ближний бой! Бронзовый сапог вновь бьёт по мраморной голени. Треск, полный смертной злобы вопль… Истукан с грохотом и воем рушится на землю, но успевает махнуть стволом. Удар не просто сбивает Карлоса с ног, но отбрасывает к самой кромке воды – с таким звоном падает с лафета и катится под гору пушка. Коломбо высовывает клюв наружу.

– В Рэму, – требует он, – бежим в Рэму, и я не скажу, что ты гостил в замке демонов и отступников, а твоя сестра грешит с суадитом…

– Мерзавец! – рычит Карлос, приподнимаясь на локте, и Коломбо прячется. Звон, грохот… Двое пытаются встать. У Хенильи обломок ноги уходит глубоко в землю. Карлос опирается на колено, потом на дубину и рывком вскакивает.

– Тебе не встать, – твёрдо говорит он врагу, – ты проиграл.

– Тебе так этого хочется, герцог, – белое лицо изъедено злобой, словно проказой, но это просто крошится мрамор, – но я ещё отправлю тебя к Сатане!

Белое чудовище буквально ползёт на коленях к ближайшей глыбе, герцог поудобнее перехватывает своё оружие, а командор уже стоит, опершись на камень и держа дубину одной рукой. Стволы сталкиваются, как мечи, глухой деревянный стук кажется ошибкой. Карлос перекидывает дубину в левую руку. Как светятся у него глаза – так горит на солнце осенняя листва, так сияют по вечерам витражи в церкви Святой Изабеллы…

Обман, сильнейший удар по запястью, уже знакомый треск… Хенилья, ревя от ярости и незнакомой доселе беспомощности, пытается подобрать дубину уцелевшей рукой, теряет равновесие и снова валится на припорошенную белым крошевом гальку.

– Я же говорил, что ты проиграл, – де Ригаско внимательно смотрит на полускрытого валунами истукана, – по-другому быть не могло, иначе зачем бы мы все жили?

– Пусть он покается, – подсказывает успокоившийся Коломбо. – Я засвидетельствую, что ты вернул на путь истинный богохульника…

– Я не дам Хенилье отпущения, – кому он это говорит? Фидусьяру? Диего? Ожившим статуям?

– Рад?! – орёт Хенилья. Он сидит на валунах, как курица на яйцах, а перед ним разбитой скорлупой валяются осколки его тела. – Рад?! Всё равно ты никто, слышишь, родич короля?! Ты – бездарь и бабник… Что ты знаешь о славе, чтоб меня судить? Что ты сделал для Онсии?! Позволил загнать её в задницу, из которой её вытащил я, слышишь ты, гранд поганый?!

– Да, я мало сделал для Онсии, – кивает Карлос, – но дети, которые смогли родиться, потому что мы умерли, сделают больше… Или дети их детей. Можешь мне не верить, но слава и титул в сравнении с этим такая чушь! А теперь, Гонсало де Хенилья, защищайся. Если ещё можешь…

4

Каменная ступня с треском отлетела в сторону… Как просто всё вышло на этот раз, до несправедливости просто.

Хенилья как-то боком, помогая себе уцелевшей рукой, отползает – хочет прижаться спиной к холмику. Будь они живы, хватило бы одного удара. Дополз. То ли сидит, то ли стоит на коленях, закрываясь обломком второй руки.

Надо кончать, но ты так и не приучился добивать. Всегда находился кто-то, кто это сделает – солдат, загонщик, мародёр, наконец… Дерево в руках совсем измочалилось, вряд ли выдержит. Выломать новое? Выломать, подойти, и… Про всех грандов не скажешь, но ты и впрямь слабак, бывший герцог де Ригаско. Колошматить до смерти полуживого калеку не для тебя. А что для тебя? Уйти и оставить полный ненависти обрубок нельзя, с какой стороны ни взгляни, хотя тебя Хенилья подыхать бы оставил. Его счастье, что ты не так велик и не так умён…

Обломок скалы сам прыгает под ноги, словно напрашивается. Что ж, подобное подобным… Кто это сказал и по какому поводу? Не важно. Теперь не важно. Услужливый булыжник летит в грудь командора, тот закрывается, но не мрамору спорить с гранитом. С хрустом разлетается предплечье, от и так изуродованной руки остаётся бесполезный обрубок. Хенилья сидит на коленях у не спасшего его холмика. Ему всё ясно, но пощады он не попросит. Ты бы тоже не попросил.

Что ж, теперь совсем немного… Мрамор, бронза, вторая жизнь – это всего лишь продолжение того, что было. Того главного, что вспыхнуло в твой последний день. Всё началось в Альконье, здесь и закончится, а с теми, кто бросает своих на смерть, разговор один.

Это где-то рядом, у самого берега… Рядом ещё шла череда валунов, словно сумасшедшая великанша рассыпала бусы. Так и есть, мраморный клинок лежит в двух шагах от бронзовой шпаги. В двух человеческих шагах, но как же трудно помнить, что ты теперь ходишь иначе, и тебе не нужно дышать, есть, пить, спать… Так много изменилось, а чувствуешь себя прежним, хоть и понимаешь, что не вернёшься.

Бронзовое тело послушно нагибается за брошенным Хенильей оружием. Белое лезвие кажется лунным лучом. Как же жаль, но нужно идти до конца.

– Бывший командор Сургоса Гонсало де Хенилья оставил без помощи тех, кого клялся защищать. – Сколько их, слышавших подобные слова, было в Онсии со времён Адалида? Сколько будет ещё? – Да будет меч предателя сломан у него на глазах!

Мрамор ломается не сразу, меч словно пытается защищаться, но ему придётся ответить за своего хозяина. Так повелось если не с первого дня творенья, то с первого предательства. Последнее усилие, и белое лезвие со стоном лопается сразу в трёх местах.

Хенилья видит. Не может не видеть, разве только закроет глаза или отведёт взгляд, но это вряд ли. Он тоже идёт до конца. Семнадцать лет идёт…

Собирать погасшие обломки Карлос не стал, зачем? Подобрал шпагу, привычная тяжесть успокаивала, придавая решимость. Нет, он не боится смотреть в глаза побеждённых, просто это уже не нужно. Все сказано и выслушано, а последние проповеди и красивые напутствия оставим тем, кто живёт ради хроник…

Обратная сторона холмика оказалась пологой. Десяток шагов, и Карлос очутился прямо над головой Хенильи. Даже сидящий, тот всё ещё казался огромным. Голова командора была повёрнута туда, где исчез его враг. Окликнуть? Нет!

В последний удар Карлос вложил все свои силы. Каменный шлем с треском раскололся на куски. Под ногами зарокотало, заржала откуда-то взявшаяся лошадь, плеснуло о берег очнувшееся озеро. Уцелевшая рука командора судорожно сгребла кучу гравия и замерла. Теперь уже навсегда.

– Кончено, – сказал победитель груде белого щебня у подножия и опустил шпагу. Глаза слипались, тело сделалось тяжёлым, а какой-то дурак написал, что бронза не устаёт. Устаёт и ещё как! Де Ригаско оглянулся. В тёмной маслянистой глубине по-прежнему цвели звёзды, и к ним, словно дорвавшиеся до пастбища быки, тянулись скалы. Где-то здесь были старые друзья и старые враги, белая тварь, стёршая с груди Хенильи краденый герб, повзрослевший и седой Хайме, кто-то ещё…

– Мой сеньор, – окликнул пляшущий по камням ручей, – у твоего сына твои глаза… Хочешь к нему? Хочешь к своей сеньоре? Я оседлаю коня…

– Не нужно, – то ли сказал, то ли подумал тот, кого прозвали Львом Альконьи. Сон затягивал в лунное озеро, но Карлос все же заставил бронзовое тело нагнуться и поднять лежащий на мраморном крошеве цветок. Алый даже в лунном свете, он казался только что сорванным, и де Ригаско, уже засыпая, поднёс алые лепестки к лицу и улыбнулся. Он наконец-то пришёл туда, куда нужно. Пришёл домой.

Глава 8

1

О том, что Хайме вернулся вместе с Диего, Инес узнала от служанки, имевшей глупость осведомиться, хорошо ли сеньора спала. Проглотившая под бдительным оком Бенеро какое-то зелье, разом покончившее с нерушимым решением дождаться брата или хотя бы известий о нем, Инес зевнула и пожаловалась на странный сон.

Обитательница Гуальдо не колебалась.

– Это всё звёзды, – уверенно объявила она, – когда они сыплются, в головах все мешается… В полнолунье, конечно, тоже бесятся, не без того, но куда там до исхода лета! Вот и сеньор с гостем со своим до утра проколобродили.

– С каким гостем? – чужим голосом спросила Инес.

– С тем, что ввечеру заявился, – охотно объяснила служанка, сгребая со стула испакощенное Коломбо платье, – седой на полголовы, но вроде не старый. Сеньор, тот сразу к сеньоре шмыгнул, а второй с голубем на башне дурачился, с белым… Красавчик, хоть сейчас в паштет! И где только сеньор такого сыскал? В Гуальдо отродясь птиц не держали, не куриное это место!

Зайти и сказать сестре, что жив и здоров, Хайме, разумеется, в голову не пришло, ну и пусть воркует со своей птичкой. Белый поганец наверняка злится за вчерашнее.

Прямо спросить у брата о Карлосе было не только страшно, но и отчего-то стыдно, к тому же пожилой сеньор, голубиные вопли и разбившееся зеркало могли оказаться сном, что нашептали звёздные дожди. Так, по крайней мере, утверждал разум, и герцогиня отправилась к Бенеро. Если она всю ночь проспала, врач ни о чём не спросит и ничего не скажет, а если нет?

Все повторилось. Короткий стук, распахнутая дверь, человек на пороге, разбросанные по столу бумаги…

– Доброе утро, сеньора. – Удивления на лице Бенеро не было, да и умеет ли он вообще удивляться?

– Дон Диего и Хайме вернулись, – вместо приветствия сообщила Инес, – Хайме был со своим голубем.

– Видимо, сеньор голубь разочаровался в сеньоре Хенилье и вернулся к дону Хайме, – предположил Бенеро, и Инес поняла, что всё случилось на самом деле.

– А Карлос? – зачем-то спросила она, хотя Бенеро видел не больше её. – То есть вторая статуя… Бронзовая.

В окно било утреннее солнце, а перед глазами стоял тёмный берег и две чудовищные фигуры… Живой Карлос никогда не был страшным, а может, дело в том, что она не видела его на войне. И войны она тоже не видела. И не хочет видеть!

– Правда имеет обыкновение прорастать сквозь ложь, сеньора. Рано или поздно. – Врач слегка выдвинул одно из кресел, и Инес послушно села, не зная, что и думать, не то что говорить. Бенеро спокойно уселся у стола и закрыл крышку чернильницы. – Здравый смысл подсказывает, что ваш супруг победил и теперь спокоен. Спросите у брата, он может сказать вам больше.

– Если он там был…

– Я видел дона Хайме рядом с доном Диего. Вы были слишком захвачены поединком, иначе бы заметили обоих.

– А сколько перьев в хвосте Коломбо, вы случайно не заметили? – от растерянности в детстве Инес грубила, потом это прошло, а сегодня почему-то вернулось.

– Папские голуби внешне не отличаются от обычных, – невозмутимо объяснил Бенеро, – о птицах можно прочесть у Марциала-младшего. Его труды одобрены Святейшим престолом и должны быть у сеньора Камосы.

– А вы трудов о голубиных хвостах не держите? – нужно встать, найти Хайме, и пусть братец, наконец, расскажет всё!

– Мой Марциал остался в Доньидо, но я обязательно обзаведусь другим. В Витте всё ещё можно найти любые книги.

– Мария хочет, чтобы вы остались. Здесь вам ничего не грозит, а Хайме сумеет вернуть ваши вещи, – ничтоже сумняшеся пообещала Инес. – Это самое малое, что он должен для вас сделать.

– Вы недооцениваете своего брата, сеньора. Он не даёт в долг и не берёт сам, а дарит и иногда принимает подарки. Постарайтесь это понять, а вашей подруге передайте мою признательность.

– Вы не останетесь?

– Нет, сеньора. Жить, знать и бездействовать – уподобляться одному не самому умному юноше, положившему жизнь на любовь к собственному отражению. В Витте я смогу лечить и учить, значит, я еду в Витте.

– Один? – глухо спросила Инес, чувствуя, что мир стремительно тускнеет.

– Насколько мне известно, я еду один, – вежливо ответил врач.

Сейчас она спросит «когда», и Бенеро ответит «завтра». Или через неделю, а может, даже через месяц, какое это имеет значение. Всё равно его не будет.

– Сеньор Бенеро…

– Да, сеньора?

– Я еду с вами, – внезапно произнесли губы, а ведь им было велено просто пожелать счастливого пути! – И я в отличие от Марииты обойдусь без церковного благословения.

– А вы умеете плести цепочки из собственных волос? – строго спросил Бенеро.

– Я умею подавать щипцы, – отрезала герцогиня, – это вас устроит?

– Вы ещё умеете ставить всё дыбом, – поправил Бенеро и некстати добавил: – Закон приговаривает к смерти суадита или синаита за связь с христианкой и, кажется, всех, кто способствовал этой связи…

– В самом деле? – удивилась Инес. – А разве вас ещё не приговорили?

– Нет, сеньора, – спокойствие врача оставалось непоколебимым, – когда вы сочли уместным меня похитить, я был всего лишь обвиняемым.

– Значит, суда не будет, – сделала вывод герцогиня, – или в Миттельрайхе действуют те же законы?

– Насколько мне известно, для этого в Миттельрайхе нет достаточного количества суадитов.

– Вот и хорошо, – Инес перестала улыбаться, – сеньор Бенеро, если вам мешает отказаться вежливость, забудьте о ней. В конце концов, я могу вернуться… куда-нибудь.

– Нет, сеньора, – улыбнулся одними глазами врач, – не можете. Причём по двум причинам. Во-первых, возвращаются «куда-нибудь» только те, кому некуда идти, а во-вторых… Сеньора, спросите голубя вашего брата, и он разоблачит мои замыслы. Суадиты намеренно подослали меня к добродетельной герцогине, удостоенной особого внимания святого Фарагуандо. Я должен вас соблазнить, тем самым поправ и осквернив чувства сеньора Коломбо, так что я вас не отпущу.

2

– Господи, – прошептала Инес, чувствуя, как у неё отрастают крылья, – во что сеньор… паштет превратил вчера моё единственное герцогское платье!

– Что поделать, – посочувствовал с порога отыскавшийся в самый неподходящий момент братец, – по мнению Коломбо, этот мир погряз, а он привык доказывать свои убеждения словом и делом. Сеньор Бенеро, насколько я понял упомянутую птицу, его появление у озера – дело ваших рук?

– Бросила его я, – не стала скрывать Инес, – дон Диего, я разбила ваше зеркало.

– Оно не моё, – отрёкся от своего имущества вошедший за Хайме де Гуальдо. – Сеньор Бенеро, мы ничего не понимаем…

– Я могу лишь предполагать, – развёл руками врач. – Я исходил из того, что папские голуби не уникальны. Соломон понимал язык самых разных тварей, а синаитские фараоны говорили с кошками и ибисами, веря, что в них вселяются души предков, однако животные не обладают органами членораздельной речи. Нам остаётся либо считать свидетельства древних ложью, либо признать существование созданий, сочетающих элементы животного, человеческого и сверхъестественного. Дон Диего, вы сейчас уснёте.

– Бессонная ночь, – покаянно вздохнул де Гуальдо, – к вечеру я стану умнее, но, во имя Господа, как вы догадались швырнуть в Хенилью голубем?!

– Вспомнил одну синаитскую легенду, хотя теперь я считаю её правдивость доказанной. Во время храмовой церемонии один из фараонов был похищен жрецами. Его место занял облачённый в ритуальные одежды двойник. Единого мнения о происхождении самозванца нет, но подмены никто не заметил. Увешанный амулетами лжефараон свято верил в свою избранность и право на престол. Ему удалось обмануть всех, кроме супруги похищенного. По всей вероятности, царица любила мужа, а не земного бога. Прислужники, воины и подруги не стали её слушать, и тогда женщина в ярости схватила священную кошку и швырнула в лжесупруга. Едва когти животного коснулись самозванца, амулеты жрецов рассыпались в прах и двойник фараона лишился сверхъестественной поддержки.

Не спрашивайте меня, почему. Я могу лишь гадать, но стрелку необязательно знать, как и почему горит порох. Я предположил, что соприкосновение папского голубя с Лжеадалидом разрушит его защиту, как это произошло с фальшивым фараоном. Ваш фидусьяр, дон Хайме, находился на стороне Хенильи, это давало надежду на то, что он постарается на него сесть.

– Он и постарался, – засмеялся Диего, – но не рассчитал и сбил с командора крест. Ради этого стоило пожертвовать старым зеркалом, тем паче, я ничего о нём не знал.

– Разбить то, о чём знаешь всё, предпочтительней, – не согласился Бенеро, – я бы хотел познать природу того, что за неимением более подходящего слова приходится называть зеркалом. Оно отражало папского голубя, хоть и было ему враждебно…

– Я видел в зеркале дона Луиса, – задумчиво добавил Хайме, – меня в нём не было. Знаете, Бенеро, я припоминаю одну аббенинскую балладу о красотке, к которой накануне свадьбы явился пропавший жених. Девица согласилась с ним сбежать, но по дороге беглецам попалось зеркало, в котором был виден лишь жених.

– Я найду эту балладу, – пообещал врач. Разумеется, говорить о главном он не собирался.

– Хайме, – как можно спокойней объявила Инес, – я еду в Витте.

– Изучать медицину? – осведомился братец с достойной Бенеро невозмутимостью.

– Я выхожу замуж. Ты не представляешь…

– Представляю, – перебил Хайме, – Леон, не одолжишь пистолет?

– Хайме!

– Инья, будь добра, успокойся. Вам с Бенеро я не опасен, просто я сейчас осуществлю свою мечту. Может же у импарсиала быть мечта?

– Разумеется, – усмехнулся Диего, – у меня она тоже была.

– А у меня есть уже месяца четыре. Чуть ли ни с того дня, как я имел честь познакомиться со своим будущим родственником. Инес, ты уверена, что не передумаешь? Ты выходишь замуж за сеньора Бенеро и уезжаешь с ним к волкам?

– Да! – Инья с вызовом вскинула подбородок, и Хайме внезапно расхохотался, как не смеялся с шестнадцати лет.

– Сеньоры, согласитесь, какая всё-таки ослица у меня сестра… Простите, оговорился. Разумеется, я хотел сказать, орлица.

– Хайме, – она и впрямь сглупила со своими страхами, но отступать надо с достоинством, – зачем тебе пистолет?

– Затем, дорогая, что мне не хочется пачкать руки, а дальнейшее пребывание добродетельного сеньора Камосы на этом свете отныне ничем не оправдано. Более того, оно недопустимо!

Глава 9

1

Нуэс перешёл мост первым, и со стены на прощание махнули голубым шарфом. Мариита в бирюзовом платье и рядом – неподвижный Диего, так и не ставший для Хайме Леоном де Гуальдо. Безумная ночь в особняке Хенильи и ещё более безумная на озере напрочь заслонили мимолётную давнюю встречу. Диего, тот сумел разглядеть в монахе прежнего дворянина, но ему проще – открыто поднимать шпагу на Протекту импарсиалам и впрямь несвойственно. Как и разъезжать по холмам в обществе беглого суадита и ещё более беглой сестры.

Хайме остановил коня и обернулся, то ли прощаясь с замком у радуги, то ли поджидая задерживающийся караван. Стали бы они с младшим де Гуальдо друзьями, не разменяй их Хенилья на будущие титулы, или один так бы и остался глупым герцогским шурином, а второй – застрял в своей Альконье?

Тощий холщовый мешок у седла трепыхнулся, но дальше этого не пошло. Коломбо упорно отмалчивался и ещё более упорно лез поближе к спутнику. Любопытно, может ли фидусьяр рехнуться со страха и на что он вообще способен? Белоперый доносчик преподнёс сюрприз в самый неожиданный момент и явно не по свой воле. Хотел спрятаться за Хенилью и лишил того креста и с ним защиты… Если Бенеро не ошибается и папские голуби сродни фараоновым кошкам, то что за силы стоят за Рэмой? За древними синаитскими владыками? За Альконьей с её зовом и живыми мертвецами? Вопросов становилось всё больше, разгадок – всё меньше, и эти разгадки совсем недавно казались невозможными.

– Мы поругались с Гьомар, – сообщила подъехавшая, наконец, Инья. Сестра вновь стала чернобровой и черноволосой, но это её не портило. – Она причитает по малышке, словно бросает её не с родителями, а с волками. Я сказала ей, чтоб оставалась, так она обиделась и полезла на мула. Чуть не свалилась, хорошо, Фарабундо подсадил.

– Если бы Гьомар осталась, она б до скончания лет оплакивала бы тебя, – прощальные нежности к добру не приводят, пусть не жалеет о том, что отбросила, хотя сына ей не забыть, даже если будут другие дети, – а виноваты были бы Диего с Марией, ну и со временем твоя крестница.

– А так во всём виновата я, – вздохнула сестра. – Ну что Гьомар делать в Миттельрайхе?

– То же, что и в Гуальдо, – голосом импарсиала произнёс Хайме, – не правда ли, Бенеро?

– Глупости, – вспыхнула Инья, и глава Муэнского трибунала с чувством выполненного долга послал Нуэса вперёд, предоставив то ли жениху с невестой, то ли уже супругам ворковать подальше от голубиных ушей. Спать, спасибо Бенеро, не хотелось и не захочется до Сургоса, где самые ретивые наверняка уже начали поиски. Ничего, уймутся, но часовню у озера ставить придётся.

Ещё бы! Спаситель обители Пречистой Девы Муэнской в праздничную ночь покидает столичный храм и объявляется в Альконье. Такое чудо придётся объяснять не в Сургосе, а в Доньидо, если не в Рэме, но сперва хорошо бы разузнать, что творится в особняке Хенильи и на его могиле. Если пропал лишь Адалид, всё ещё может обойтись, хуже, если с гробницы исчез крест…

– Зло!.. – отчаянно прокричало в мозгу, – страшное зло!.. Оно близится… Оно ближе льва рыкающего…

Хайме притиснул к бедру разволновавшийся мешок. Было и жалко, и противно. И ещё страшно, потому что в Доньидо Коломбо бросится доносить, и ни святой, ни дьявол не предскажут, что и когда придёт в голубиные мозги. Птичье враньё может как помочь, так и убить. Правда, впрочем, тоже.

– Скорее! – требовал обалдевший от ужаса фидусьяр, – Отсюда… В Рэму!..

Крупная чёрная птица камнем упала в сухую траву возле самой дороги и неторопливо взмыла вверх, сжимая в когтях какое-то существо. Хайме невольно придержал коня, провожая взглядом удаляющегося коршуна. Папским голубям не страшны ни звери, ни люди, ни огонь с водой, но Коломбо сам не свой от страха с той самой ночи…

– Хозяин, – сбежавший от Гьомар Фарабундо тоже глядел в небо, – наказал…

– Кого? – не понял Хайме.

Великан пожал плечами.

– Кто ж знает… Дрянь какую-то вроде вашего, вчерашнего. Альконья, она не всякого отпустит, потому сюда и боятся соваться, а уж умирать или убивать и вовсе… Разве что нельзя иначе.

– Вот как? – протянул Хайме, вспоминая перекошенное от ужаса лицо Камосы. – И что ты ещё знаешь?

– Ничего, – отрезал Фарабундо, с отвращением рассматривая мешок. – Вы как, сеньор, к озеру едете или раньше свернёте? На Сургос в смысле?

– Раньше. – К Лаго-де-лас-Онсас он ещё вернётся. Заглянет в сонное зеркало, отыщет бронзового Карлоса и мраморные обломки, но сейчас нужно спешить. Кто первый доложит о чуде, тот и будет прав.

– Мы покидаем демонские угодья, да будут они прокляты! – в голосе Коломбо слышалось торжество. Что ж, некоторые умудряются торжествовать и сидя в мешке. – Нас ждёт серьёзный разговор, импарсиал, но, разумеется, не здесь. Я готов не упоминать…

– Дон Хайме, – глаза Фарабундо стали узкими и злыми, – я повезу вашу поклажу до поворота на Сургос.

2

Инес не понимала, медленно идут лошади или слишком быстро, и ещё меньше понимала, чего же она хочет. Радость от того, что она вырвалась из казавшейся каменной скорлупы, то распускала крылья, то норовила забиться за пазуху, как голубь Хайме.

Попытайся брат её удержать, Инес бы дралась за свою свободу, но Хайме принял выбор сестры с полным равнодушием, и пока ещё не бывшей герцогине стало страшно. Издалека дом в Доньидо, дворцовые залы, монастырский полумрак казались не только склепом, но и убежищем. Там ей ничто не грозило, пока она не сотворила то ли величайшую в своей жизни глупость, то ли наоборот. Инес не сразу сообразила, что она натворила своей запиской. Нужно было бежать, ублаготворять Гьомар, успокаивать Марию, приглядывать за Камосой, красить брови и добывать молоко, наконец. Она очнулась только в Гуальдо. В замке было спокойно и безопасно, ещё спокойней, чем в столице, куда она могла вернуться. Всё пошло бы по-прежнему, только Камоса получил бы своё дворянство, а Бенеро навсегда исчез в холодном Миттельрайхе.

Когда она осознала, почему ноги раз за разом несли её к двери врача? Когда они стояли у разбитого зеркала? Наверное. А Бенеро было не до сеньоры – он рассуждал о сходстве папских голубей с какими-то тварями, гадал, что на самом деле разбило стекло, и сравнивал Альконью с каким-то Рас-Теваном. О спутнице он вспомнил, лишь захотев узнать, часто ли говорил Хайме словно бы сам с собой и где в это время был его голубь. Инес сказала и ушла. Она даже выпила зелье, которое ей с невозмутимым видом занёс врач, и пока оно не подействовало, думала, нет, не о папской твари и не о бронзовом Карлосе, а о равнодушном суадите, который должен уехать.

Благородные гранды, добивавшиеся благосклонности вдовы Льва Альконьи, присылали цветы, стихи и музыкантов, становились на колени, говоря о прекрасных очах и горящих сердцах, и как же они были не нужны! А вот нужна ли она Бенеро или врач просто не в силах оттолкнуть тех, кто на нём повисает? И что с ней будет в Миттельрайхе, если она уже в октябре начинает мёрзнуть?

Нет, нужно, пока не поздно, очнуться и вернуться. Не в Доньидо – в Гуальдо. Диего и Мария обрадуются, Гьомар тоже будет счастлива – обе Инес, большая и маленькая, останутся при ней. Хайме станет к ним приезжать, потом привезёт к ней сына, а она будет ждать, молиться у статуи мужа, гулять над водопадом. Это лучше покровительства Фарагуандо и ухаживания вельмож, но всё равно плохо…

– Сеньора чем-то недовольна? – с всегдашним спокойствием осведомился Бенеро, о котором Инес как-то забыла. Вот ведь глупость – думать о человеке и не помнить, что он рядом.

– Из-за какой-то твари я не могу поговорить с братом, – наспех соврала Инья, но понимания не встретила.

– Дон Хайме, видимо, считает иначе, – заметил Бенеро, – хотя тварь во внимание принимать всё равно придётся.

Брат и впрямь ждал их, сдерживая коня. В дорожной одежде, со шпагой и кинжалом он походил на офицера, а не на монаха. Хайме так хотел стать военным. Как Карлос.

– Ты похож на отставного капитана, – не выдержала Инес. Если она не отступит, то Хайме ей больше не видать, как и сына.

– Отставные вояки в глаза не бросаются, – то ли пошутил, то ли извинился Хайме. – Дела мы обсудили, но это не повод молчать последние полчаса, тем паче, Фарабундо взялся подвезти Коломбо, и тот не возражал.

– Любопытно, – оживился Бенеро, – мне дотронуться до вашей птицы не удалось.

– Вы, Бенеро, хоть и зло, но меньшее, – пожал худыми плечами братец, – суадитов Коломбо не боится, а вот Фарабундо для него почему-то страшен. Хотел бы я знать почему.

– Если Фарабундо – простой слуга-мундиалит, моя изначальная концепция ошибочна, – признал врач, – но, весьма вероятно, мы упускаем нечто важное.

– Фарабундо заправлял в Гуальдо, пока не вернулся Диего, – как могла, поддержала разговор Инес, – Мариита говорила, он привёз и похоронил родичей Диего.

– У Диего спрашивать бесполезно. Он во всей здешней чертовщине понимает меньше меня, – возмутился Хайме. – Похоже, Гуальдо просто сидели в своём замке и гоняли охотников, а зачем, сами не знали. Придётся расспрашивать муэнцев, хотя вряд ли они будут со мной откровенны.

– Я бы на их месте молчал, – задумчиво произнёс Бенеро.

– Что самое печальное, я бы тоже, – фыркнул Хайме. – Попробую выпросить у Диего Фарабундо, когда он вернётся.

– Хочешь приставить его к Коломбо? – чужим голосом спросила Инья, чувствуя, что ещё немного, и она повернёт в Гуальдо, чтобы всю жизнь проклинать свою трусость. А жених и братец самозабвенно рылись в местных сказках, словно через полчаса им не предстояло разойтись навсегда.

– Я готов записать то, что может представлять для вас интерес, – хмурился Бенеро, – но пересказы синаитских и суадитских текстов по нынешним временам опасны даже импарсиалам.

– Если выискивать в них семена зла, они могут спокойно лежать на столе. – В юности Хайме расцветал при виде коней и оружия, сейчас его тянули бумаги.

– Я поговорю с Фарабундо, – бросила герцогиня. Бенеро кивнул, Хайме не расслышал.

Инес хлестнула лошадь, она сама не знала, чего ждала, но слушать о том, что при всей своей важности не касалось главного, не было сил. Крапчатая кобыла безропотно перешла в галоп, догоняя белокурого великана. Горячий ветер хлестанул по щекам, стук копыт напоминал о неизбежности разлуки, только с кем?

– Донья Инес? – слава Господу, Фарабундо хотя бы умеет удивляться. – Что-то с Гьомар?

– Нет, – Инья провела рукой по лицу, – я хочу спросить… Я не поняла, что вы сказали Хайме.

– Я взял его поклажу, – кулак гиганта выразительно ткнул серый мешок, – и ещё я говорил про здешних коршунов. Крестьяне болтают, что канальям лучше здесь не умирать, иначе им не видать даже пекла. Альконья их поднимет и отдаст хозяевам, чтоб их не было нигде. И поделом. А бывает, что играть начнёт, как кошка с мышью. То убьёт, то вернёт, а конец – один. Съел – и нету… Глядите-ка! Это ещё кто?

3

Эскортируемого Фарабундо человека Хайме определённо раньше видел, но обычно безотказная память на сей раз скрыла имя и обстоятельства знакомства. Обстоятельства же нынешний встречи, равно как внешний вид главы Священного Трибунала Муэны, и особенно его спутники тем более должны быть скрыты. Любой ценой.

– Вы несколько изменились со времени… гм, нашего свидания, – неторопливо произнёс Хайме, равнодушно разглядывая загорелое наглое лицо.

– А вы нет, святой отец, – знакомый незнакомец ухмыльнулся и тут же вновь стал серьёзен, – я обещал отыскать вас и вручить вам письмо, после чего намерен исчезнуть. Больше я такими картами не играю.

– Хорошо, я прочту!

Непонятный курьер вытащил из-за пазухи пакет и потянулся к Хайме, на мгновенье застыв вполоборота с согнутой в локте рукой. Этого хватило – импарсиал узнал своего последнего противника, так и не скрестившего шпагу с де Гуальдо.

– Не думал, что ещё раз вас увижу, – теперь де Реваль был предельно искренен, – вы так быстро ушли.

– Что поделать, святой отец, – в глазах приятеля Арбусто мелькнуло нечто странное, – в последней воле что-то есть, нас так и тянет её исполнить. Если я поклянусь никогда не возвращаться в Онсию и стать немее всех рыб этого мира, вы оставите мне жизнь ещё разок?

Вместо ответа Хайме разорвал пакет и едва не свалился с Нуэса, увидев второй конверт, запечатанный личными печатями Пленилуньи. Когда-то молоденький инкверент едва не свихнулся, разбираясь с хитростями Протекты, одной из которых были герцогские печати. На первый взгляд одинаковые оттиски отличались неприметными мелочами, и каждая имела смысл. Обычно Пленилунья обходился одной печатью, в особо важных случаях в ход шли две. Документа, запечатанного трижды, Хайме не видел. До сегодняшнего дня.

«Брат Хуан, я понимаю Ваше удивление, но сейчас оно сменится несколько иными чувствами, – почерк герцога не изменился, мелкие чёткие буквы по-прежнему жались друг к другу, словно Пленилунье было жаль бумаги. – Надеюсь, Вы узнали гонца, с которым однажды обошлись весьма любезно. Он надёжен настолько, насколько может быть надёжен человек. Курьер полагает, что я обречён. Возможно, он и прав, теперь это не важно. Не буду распространяться, как мне, смиренному послушнику-павлианцу, удалось покинуть обитель. Будучи далёк от мирской суеты, Фарагуандо, хоть и склонен выслушивать доносы, не знаком даже с началами того искусства, которым владеем мы с Вами. К тому же Верховный Импарсиал благоволит ко мне, как к первому адепту, обращённому им лично. Будучи ниспровергнут и лишён мирской власти, я, по его мнению, могу быть спасён.

Вы, однако, пользуетесь благорасположением „святого Мартина“ в значительно большей степени, ибо сподобились видеть чудо, скромно и разумно об этом умолчав, а также являетесь братом добродетельной герцогини де Ригаско, к которой Фарагуандо питает особо отеческие чувства. Я отдаю себе полный отчёт в том, что Вы способны перевести меня из кельи послушника в подвалы Сан-Федерико, в то время как я бессилен причинить Вам вред. Возможно, позднее Вы уверитесь в том, что я и не желаю этого, а теперь, если Вы стоите, сядьте, но перед этим заприте двери».

Что ж, совет Пленилуньи достоин того, чтобы его исполнить.

– Фарабундо, проводи нашего гостя…

– Лиопес, – спокойно подсказал тот, – капитан Алехо Лиопес.

– Проводи капитана Лиопеса к мулам и проверь заодно мою поклажу.

Великан ловко ухватил уздечку чужого коня. Лиопес не возражал. Двое рысцой двинулись к сгрудившимся на дороге мулам. Можно было возвращаться к письму, но Хайме зачем-то глянул в небо, где выписывал круги одинокий коршун. Возможно, тот самый, что охотился у дороги. Какое-то время де Реваль, оттягивал прочтение, наблюдая за чёрным хищником, потом собрался с силами:

«Начну с того, что война, которую я вёл со Святой Импарцией, утратила смысл, – писал сморщенный герцог. – Обе стороны проиграли, но больше всех проиграла Онсия, а если задуматься, то и Рэма, но сперва о Торрихосе. В своё время я приложил немало усилий, чтобы его уничтожить, но безуспешно. Мартину де Фарагуандо это удалось. Считается, что кардинала-инкверента настигла скоропостижная смерть во время молитвы, в Сан-Федерико шепчутся, что он был отравлен, я же уверен, что Торрихос в минуту слабости добровольно принял яд…»

У Торрихоса, и минута слабости? У Торрихоса?! Хайме смотрел на равнодушный листок и ничего не видел, вернее – видел. Себя, девятнадцатилетнего, стоящего перед тогда ещё инкверентом.

– Вы обдумали своё решение, де Реваль?

– Да, сеньор… отец мой!

– Вы так молоды и решили уйти от мира? Почему?

– Я хочу делать хоть что-то, но армия для меня закрыта, а Протекте я не нужен. Идёт война, святой отец, а у меня свои счёты с белолобыми… То есть с еретиками. Я не могу оставаться в стороне.

– Значит, не останетесь. Вы говорили с герцогом де Пленилунья?

– Да. Он сказал, что сожалеет о моей болезни.

– Вы были с ним столь же откровенны, что и со мной?

– Я был с ним более откровенен.

– Более?

– Да. Я заговорил с ним о бел… о хаммерианах. Я решил поступить на службу в Протекту, когда болел. Мне было нечего делать, и я прочёл Хаммера…

– Вы сумели выздороветь, читая Хаммера? У вас железное здоровье, а Пленилунья меня разочаровал. Учтите, это первая тайна, которую я вам доверяю. Вы выдержите дорогу до Рэмы? Вступить в орден вы можете и здесь, но ведь вам нужен не мир, но меч, не так ли?

Что бы с ним сталось, не встреть он Торрихоса? Сейчас уже не важно, главное, кардинала-инкверента больше нет. «Минута слабости»? Есть вещи невозможные, и это одна из них.

«…я же уверен, что Торрихос в минуту слабости добровольно принял яд, – настаивал Пленилунья, – не желая участвовать в захлёстывающем Онсию безумии и не видя возможности его остановить. На эту же чашу весов падает вина Святой Импарции в целом, последние годы подтачивавшей светскую власть. Да будет Вам известно, отец мой, что монархии в Онсии больше нет. Её Величество лишь подписывает то, что приказывает её духовник. Онсией правит фанатик, для которого благо государства и даже собственная жизнь не имеют никакой ценности…»

Намного ли Пленилунья переживёт своего вечного соперника? И скоро ли возле «святого Мартина» появится тот, кто сумеет запрячь бурю? Торрихос ошибался, способствуя возвышению Фарагуандо, но он тем более не сбежал бы в небытие, а стал исправлять свою ошибку и, вероятно, исправил бы. Его высокопреосвященство или убили, или он, что бы ни считал его бывший враг, умер сам. У кардинала было сердце, и оно не выдержало. Это бывает даже с теми, кого не представишь мёртвым, но как жаль, что им не удалось, нет, не попрощаться, переговорить наедине.

Торрихос видел голубя Фарагуандо… Он знал, что тот приобщён к таинствам, но новые полномочия «святого Мартина» прогремели громом среди ясного неба. Его высокопреосвященство застали врасплох в том числе и потому, что Инья швырнула факел в пороховой склад. Хайме поискал взглядом сестру. Инес и Бенеро бок о бок смотрели на него и ждали. Он не станет им врать, а сейчас дочитает письмо, хотя легче перечесть Хаммера со всеми комментариями.

«Первым распоряжением Священного Трибунала, собравшегося после Вашего отъезда, стал приказ, повелевающий светским властям в течение пятнадцати дней уничтожить все цирки и истребить всех боевых быков…»

Пленилунья, наконец, справился с несвойственными ему чувствами и теперь писал, как говорил, сухо и чётко. Письмо было чудовищно подробным, но Хайме прочёл его трижды, опустив лишь начало. Он его и так запомнил. Дословно.

4

Бенеро, едва заметно шевельнув поводьями, придвинулся к Инес, и та внезапно поняла, как непроходимо глупа была со своими опасениями. Этот мир может рушиться, а может, уже рухнул, но они с Бенеро будут вместе.

– Спокойно, сеньора, – шепнул врач, – вам предстоит подавать щипцы, про остальное забудьте.

– Я подам, – заверила Инес, глядя, как брат медленно сворачивает письмо. Сзади раздался звон – застоявшийся мул тряс своими колокольчиками. Палило солнце, недовольно поджимала губы Гьомар, о чём-то перешёптывались трое горцев из Гуальдо. Неужели придётся возвращаться?

– Вы уезжаете вовремя, – очень спокойно сказал Хайме и погладил лошадь, – не стоит видеть то, что нельзя изменить.

– Это выводы, – хриплым голосом откликнулся врач, – я хочу знать, на основании чего они сделаны?

– Я тоже хочу, – вздёрнула подбородок Инес, – я должна знать, где тебя оставляю.

– В Онсии, которой правит Фарагуандо, – мерным голосом сообщил Хайме. – Он, как вы знаете, почти святой, а вокруг слишком много греха. Торрихос не вынес греховного бремени и скончался, Пленилунья готовится вступить в орден Святого Павла, а капитан Лиопес покидает излишне, по его мнению, благочестивую страну. Когда он выезжал, в Доньидо зачитывали указ, предписывавший всем необращённым суадитам и синаитам в трёхмесячный срок принять мундиалитскую веру или же покинуть Онсию. В последнем случае их имущество подлежит конфискации в пользу онсийской короны, но вам, сеньор, это не грозит, ваша собственность уже под арестом.

– Мне хорошо заплатили в Гуальдо, – пожал плечами Бенеро, – а моё ремесло прокормит не только мою сеньору. Дон Хайме, поверьте врачу: у вас больше нет выбора. Лучше потерять руку, чем жизнь, и лучше потерять жизнь, чем совесть. Вы либо станете сообщником творящегося беззакония, либо погибнете, пытаясь остановить лавину. Первое вас уничтожит так же, как и второе. В мире нет ничего случайного. Вы неспроста получили это письмо здесь и сейчас. Едемте с нами.

– Едем! – Инес сделала то, чего не позволяла себе уже лет десять – схватила брата за руку. – Ты жил даже меньше меня… Мы начнём все сначала! Увидишь, как нам будет хорошо.

– Ты так думаешь? – Хайме неторопливо отнял руку, стянул зубами перчатку и неожиданно провёл пальцами по щеке сестры. – Не забудь смыть краску, когда перейдёте Салмесс. Север любит золото.

– Ты остаёшься? – Горло перехватило, но слезы так и не пришли. – Не надо, Хайме! Ты им ничего не должен.

– Должен. Онсии и Господу, даже если им это безразлично. – Горячие пальцы ещё раз скользнули по щеке, но говорил Хайме не с ней, а Бенеро. – Я надеюсь, она будет счастлива. Сеньор Бенеро, я должен вам сказать, что теперь за неё отвечаете вы.

– А я должен ответить, что сделаю для Инес всё, что в моих силах. Мы уже однажды прощались, дон Хайме. Мне нечего добавить. Жаль, нам не удалось договорить о том, почему люди, зная, что хорошо, делают плохо. Желаю вам не принести из добрых побуждений зла. Это случается слишком часто.

– Я знаю, что путь в ад вымощен благими намерениями, но туда ведут и другие дороги. Вымощенные чистыми перчатками и белыми одеждами. И потом, что мне делать в волчьем логове? Выть на луну? Вы будете лечить и учить, а я не умею ни того, ни другого. И ещё я не умею служить другой стране. И не хочу.

– У тебя есть родина, – кивнул Бенеро. – Сейчас это страшней, чем если бы её не было. Я запишу то, что обещал. Куда мне отослать рукопись?

– За ней придут.

Врач и импарсиал говорили о чём-то, понятном лишь им двоим. Инес это не обижало, просто ей было очень больно, но сомнения исчезли. Она выбрала, как выбрал Хайме. Брат остаётся, она уезжает.

– Улыбнись, – внезапно потребовал Хайме. – Я хочу запомнить… И дай мне свой шарф, что ли… Спасибо…

Он ещё был здесь, и его уже не было.

– Б’ацлаха, брат мой, – тихо сказал Бенеро. Хайме не ответил. Просто взмахнул рукой, подзывая Фарабундо и гонца.

5

Хватит. Нужно ехать, иначе Инес его уговорит, особенно вместе с Бенеро, ведь он хочет того же. Все бросить и уехать хоть в Миттельрайх, хоть в Лоуэлл, хоть в Новый Свет. Он почти здоров, может ездить верхом, пить вино и убивать. Можно начать жизнь сначала и даже влюбиться не хуже Диего…

– Я еду. Фарабундо, мешок.

– Вот он, сеньор.

– Капитан Лиопес, вы передали письмо. Что вы намерены делать теперь?

Гонец нахлобучил поглубже видавшую виды шляпу и пожал плечами.

– Мир велик, святой отец, хоть и не так, как хотелось бы.

– В таком случае, вы едете со мной.

– В Сургос? – Удивлённым капитан не казался, скорее довольным.

– В Рэму. Мне нужен надёжный попутчик. – Генерал Импарции, к счастью, не святой, и он ценил Торрихоса. Если кто и остановит Фарагуандо, то это он, а Коломбо… Чёрт с ним! Пусть думает, что его взяла…

– В Рэму! – словно в ответ прозвенело в голове, – В Рэму… Немедленно!

– Надёжный попутчик? – переспросил посланец Пленилуньи. – Странное у вас мнение о надёжности, святой отец.

– Возможно, но вы привезли письмо. И вы чего-то ждали, полагаю, моего предложения.

– Да, – признался Алехо Лиопес, – ждал. Хоть и не надеялся дождаться.

– Мы едем в Рэму, – неистовствовал мешок. – К Папе… Он узнает о ниспровержении еретика и самозванца и о том, что Доньидо погряз во грехе. Я видел!..

– Мы все видели, – не выдержал Хайме. – Сеньор Бенеро, предъявленные вам обвинения были ложными. Основной свидетель признал, что оклеветал вас из зависти. Вы свободны, однако, согласно указу её величества, вы должны либо принять христианство, либо покинуть пределы Онсии. В последнем случае вы лишаетесь всего вашего имущества.

– Я подчиняюсь силе и покидаю Онсию, – отчётливо произнёс Бенеро, слава Господу, он понял всё! – Этот указ и ему подобные ещё принесут немало зла.

– Суадит не может осуждать её величество – разволновался Коломбо, – это решение единственно возможное! Спасение души важней жизни человеческого тела и, тем более, сохранения имущества! Отрицание церковного авторитета является мятежом также и против монаршей власти и угрожает…

– Герцогиня де Ригаско, – под голубиную воркотню отрезал импарсиал, – вы вольны поступать, как вам вздумается, но я отрекаюсь от вас, да и что значит кровное родство в сравнении со… спасением души. Прощайте.

В глазах Инес плеснулись боль и непонимание, но она не успела ничего сказать.

– Вы сказали всё, сеньор, – оттеснил возлюбленную Бенеро, – следуйте вашим путём, как мы следуем своим. Ше даркеха тийе кала…

– Едемте, Лиопес! – бросил через плечо Хайме. Пусть они будут счастливы в Миттельрайхе. Пусть хоть кто-нибудь в это проклятое время будет счастлив, не замостит дорогу в ад благими намерениями, не швырнёт в канаву совесть, не сойдёт с ума…

Де Реваль не знал, кто первый тронулся с места – они с капитаном или Инес. Наверное, всё-таки они, а сестра смотрит им вслед, и поэтому по спине ползут мурашки. Бенеро объяснит, почему его последние слова были злыми, а может, она сама поняла. Сестра говорила с Коломбо, и она умна, но он раньше этого не замечал.

– Я согласен закрыть глаза на некоторые подробности твоего путешествия и не упоминать о прегрешениях твоей сестры, – навязчивый звонкий голос больше не был испуганным, – но в дальнейшем ты будешь руководствоваться моими указаниями. К пятидесяти годам ты должен стать главой Священного Трибунала Онсии, а ещё лучше – генералом Святой Импарции. Когда же престол святого Павла опустеет, а его святейшество старше тебя на тридцать четыре года, твой долг занять его и искоренить…

Что-то чиркнуло у самого лица, заслоняя солнце. В левое плечо вцепились когти.

– Я отправляюсь с вами, – хрипловатый спокойный голос разбил речь Коломбо, словно блюдце.

– Ты? – не понял Хайме. – Кто ты?

– Я вам нужен, дон Хайме, – голос был незнаком, голос, но не манера говорить, – без меня вы не удержите в повиновении вашу птицу, а она способна причинить много зла. И не только вам.

– Дон Луис?!

– Голубь в когтях коршуна, дон Хайме, всего лишь голубь в когтях коршуна, а ваш фидусьяр труслив. Он сделал то, что ему приказали, и сделает снова. Если рядом будут когти.

Фидусьяр не покидает импарсиала, фидусьяр не боится, фидусьяр не может лгать… Так думали больше тысячи лет, с того мгновенья, когда первый папский голубь опустился на плечо наместника святого Павла. Но птицы не святее людей, просто у них была власть и не было врагов. А Коломбо не повезло. Совсем как Пленилунье с Камосой. Такая простая разгадка, даже грустно…

– Дон Луис, если это вы… Семнадцать лет назад вы уже были… таким?

– Нет, дон Хайме, не был. Таким я очнулся в небе, но в Гуальдо я человек. И ночью на берегу Лаго-де-лас-Онсас, и у холма нашей смерти…

– Зло! – взвизгнуло в голове. – Страшное, извращённое зло… Простите меня, дон Хайме!

Точно, Камоса, только крылатый. Коршун велел соврать «святому Мартину», и Коломбо соврал, хотя дон Луис вряд ли приплёл к делу суадитов. Скорее всего просто приказал обелить брата Хуана. Остальное – плод голубиных мозгов, к сожаленью, упавший на благодатную почву.

– Дон Луис, за помощь с Супериорой мне благодарить вас?

– В столице был Карлос. Альконья его звала, но тело его лежит под крестом.

Что бы сказали о здешних коршунах Фарагуандо и рэмские богословы? Если голуби – слуги Святого престола, то коршуны – приспешники Сатаны? Коломбо в ужасе, но как видеть слуг Сатаны в тех, с кем ты спина к спине защищал людей и святыню?

– Альконья враждебна кресту? – Ответит или нет? Впрочем, молчание тоже ответ.

– Скорее чужда. Альконья старше нашей с вами веры, дон Хайме, много старше. Иногда мы с высоты видим в озере башни и знамя с золотой птицей. Его забыли задолго до Газдрубалов…

– Вы?

– Те, кто погиб на дороге. Дон Мануэль, дон Себастьян, я, де Гуальдо, хитано, стрелки…

– На берегу их не было, – напомнил Хайме, глядя на чёрные точки в наполненной светом чаше. Откуда они взялись, ведь только что небо было пустым.

– Другие спокойны, – откликнулся Лихана, – они уже почти птицы, как и те, кто ушёл раньше… Их много, но они забыли, кем они были, или хотят забыть. В небе мы вместе, но ночь им уже не нужна. Им хватает дня, солнца и крыльев.

– А вам нет?

– Как и вам, дон Хайме. Вы не смогли просто жить, когда ваши раны позволили вам встать. И мы не можем. Это трудно объяснить, но когда-нибудь вы поймёте, ведь вы – один из нас. Когда вы пришли к нам, вы умирали, как и Диего, когда его бросили в холмах.

Конечно же! Бенеро говорил, что выпитой атлинии хватило бы на троих…

– У вас будет выбор между Альконьей и крестом, – прервал молчание Лихана, – у дона Карлоса он был.

– Я видел мёртвого коршуна у ног Мигелито, – заговорил о другом Хайме, – вы всё-таки смертны?

– Мы живём, пока живёт Альконья и пока она этого хочет. Тот мёртвый был стариком… Он устал, и его отпустили в обмен на кого-то из нас. Над ним три дня кружила стая, но мы не понимаем их язык.

– Дон Луис, что такое Альконья?

– Я знаю о ней не больше, чем птицы о небе.

– А что знают птицы о небе? – спросил Хайме, невольно запрокидывая голову.

– Что оно есть и предназначено для полёта и солнца. Или звёзд и луны, если ты сова или соловей. Дон Хайме, мы уже на границе. Я не оставлю вас и не забуду, зачем я с вами, но за пределами Альконьи вы меня не услышите.

– Вы не сможете говорить?

– Я смогу слышать, я смогу думать. Тот, кто провожал молодого Гуальдо, устал и вернулся, но мы вас не оставим.

– Дон Луис, вы не обязаны меня сопровождать.

– Я не скажу ничего, что навредит дону Хайме, – завопил Коломбо, – Ничего… Даже про суадита!.. Не надо за мной следить! Я же все сделал правильно с Арбусто!

Чёрная птица, не ответив, взмыла в небо. Белая замолчала. За сухим руслом лежала Муэна. Она была такой же, как позавчера, как семнадцать лет назад – выгоревшие, окутанные мутным маревом холмы, слепое белое солнце и пыль, пыль, пыль… На мгновение Хайме почудился тоненький девичий силуэт на обочине, но это было всего лишь памятью, которая сплелась с жарой и разлукой. И всё-таки Хайме окликнул спутника:

– Дон Алехо, посмотрите вон туда. Вы ничего не видите?

– Мулы, – со знанием дела кивнул капитан, – и много. Лучше завязать лицо от пыли. У вас есть платок?

– Есть.

Шарф Инес. Повод лишний раз тронуть серебристый шёлк. И ещё раз взглянуть вверх, на словно бы повисшую над иссякшим потоком стаю. Маноло, Себастьян, горцы, хитано… Когда-нибудь он к ним вернётся. Или не вернётся, а отправится по вымощенной ошибками и благими намерениями дороге в преисподнюю. Но так ли это важно, если другим не придётся выбирать между жизнью и совестью? Если эти другие даже не узнают о выборе какого-то монаха, а просто будут жить.

Тропа влилась в словно присыпанную дешёвой мукой дорогу. Ветра не чувствовалось, даже самого жалкого. Поднятая копытами пыль превращала путников, кем бы они ни были, в серых мельников. Что поделать, на дорогах в августе все кони сивы, а все всадники – седы… Но не все седы дважды.

Эпилог

1591 год

1

Лаго-де-лас-Онсас

Темноволосый офицер обернулся к сопровождавшему его горцу, что-то сказал и ловко спрыгнул на землю. Горец спешился следом, он был выше и заметно старше спутника. Гости двинулись вперёд, но через пару шагов младший замер и перекрестился, старший тоже остановился. Он держался сзади, словно не желая мешать.

Ждать долго не пришлось. Офицер упрямо тряхнул головой и быстро пошёл вперёд. Он был сном, как и горец, и перебиравшие ногами лошади, это Спящий знал точно, потому что видел озеро. Он всегда видел во сне озеро: то серебряное от луны, то багровое от заката и почти никогда – освещённое солнцем.

Иногда ему снились люди, но чаще берега оставались пустынными, только менялся цвет неба и воды. Спящий любил свои сны, но любил и пробуждения, когда озеро стремительно уходило вниз, тело становилось крылатым, а земля – далёкой и плоской. Он знал, что жизнь – это солнце и полёт, сон – берег озера, а смерть – каменная клетка и долетающее сквозь неё бормотанье. И ещё он помнил, что кроме снов и полёта было что-то ещё…

– До сих пор не могу поверить! – Молодой человек глядел Спящему прямо в лицо. – Всё знаю, а не могу. Здравствуй, отец!

Отец? Чей? Взволнованное молодое лицо и в самом деле казалось знакомым. Человек подошёл ещё ближе, протянул руку, коснувшись Спящего, но это был сон, и тот ничего не почувствовал.

– Я его помню. – Офицер говорил, не оборачиваясь, он не мог видеть подошедшего спутника, зато его видел Спящий, и не в первый раз. Беловолосый силач ему снился чаще других. Горец, женщина с пепельными волосами и маленькая девочка. Порой с ними бывал мужчина с повадками воина и упрямым взглядом. Когда воин появлялся один, сон становился тревожным, словно перед грозой.

– Я был совсем маленьким, но я помню, – повторил странный гость. – Мне говорили: «Мы пойдём к отцу», – и я знал, что мама будет стоять на коленях. Для меня идти к отцу означало церковь. Потом Гьомар сказала, что стоять на коленях можно в любой церкви, а отец лежит в королевской. Я не понимал, почему он лежит, если он стоит. Мне объяснил дядя Хайме. Он ведь был с отцом, с вами, и выжил…

– Дон Хайме дрался не хуже прочих, – произнёс горец, и Спящий понял, что слышал это имя прежде.

– Дядя мечтал стать офицером, – негромко откликнулся юноша, – помешала рана. Я ношу шпагу за него и за отца, но лоассцы… Война, Фарабундо, ещё не самое страшное! Если б отец не погиб, он бы дошёл до королевы, он бы объяснил…

Горец опустил голову. Не понял? Спящий тоже не понимал, но королеву он вспомнил. Она была такой молодой и всё время оглядывалась, словно кого-то искала. Однажды он подвёл её к креслу и встал рядом. Королева смотрела куда-то вниз и улыбалась, но что было внизу? Что там вообще было?

– Я должен идти, – в голосе офицера слышалась горечь, – должен вернуться в полк, но я не хочу воевать за Саграду!

– Ты не хочешь уходить? – проснулось озеро. – Ты можешь остаться…

– Гуальдо вас принял, – подтвердил Фарабундо. Его руки были пусты, но Спящий словно бы видел в них дубину. – Хозяева рады будут. Скоро ночь… Одним словом, ТА ночь…

– Я помню. Я родился через полгода после их смерти. Невесёлое будет у меня совершеннолетие, отец, но ты бы не прятался. И я не стану. Всегда можно что-то сделать, даже если нельзя. Нет, Фарабундо, я не останусь. Не могу. Я – де Ригаско, значит, я должен.

– Кому? – спросили Фарабундо и озеро.

– Не знаю, – де Ригаско сосредоточенно свёл брови, – наверное, всем… Отцу, тем, кто был с ним, друзьям, солдатам, дяде…

Он тоже был должен… Хитане, что стояла у дороги с цветком в волосах. Он спросил, а девушка ответила. Она пришла из-за перевала, где правит та, что вечно косит. Он подарил ей кольцо за цветок… Нет, это она бросила ему цветок. Хитана хотела оседлать коня, ведь его ждали… ждала… У той, второй, были голубые глаза и светлые волосы, она испугалась цветка, а он оставил её и ушёл. Чтобы прогнать ту, что косит. Цвёл шиповник, катились вниз камни. Рядом кто-то стоял… Хайме! Он тоже был там. Вместе с Фарабундо и другими. Они смотрели вниз на дорогу, хотя могли уйти… Они были должны.

С высоты, с истинной высоты он бы заметил чужаков раньше, но тогда Спящий не знал полёта, как и те, кто был с ним. Они стояли в зарослях торчевника и ждали, а в выгоревшем небе кружили хозяева. Они тоже ждали, а потом полилась кровь. Сперва чужая…

– Я помню! – отчётливо сказал Спящий и поднялся, – Я все помню…

Тёплая волна лениво лизнула разноцветную гальку, заплясало на бронзовом клинке предвечернее солнце, сухо прошелестела испуганная желтоголовица и исчезла под осколком мрамора. Гости ушли, а он и не заметил.

– Я его видел, – негромко произнёс Спящий, – готов поклясться, что я его видел… Зачем он приходил?..

– Разве ты не узнал? – спросило озеро. – У него твои глаза… У меня твоё кольцо…

2

Рэма

На лицевой стороне жетона сжимал в клюве оливковую ветвь голубь. Мастер сделал всё возможное и невозможное, с великим тщанием изобразив малейшие подробности вплоть до коготков на лапках и прожилок на крохотных листочках. Двенадцать серебряных кружков, ожидая хозяев, празднично поблёскивали на столе. Вечером семь перекочуют к членам Совета Общества Пречистой Девы Марии. Нового монашеского ордена, наконец признанного папской буллой Regimini militantis ecclesiae.

– Ты не должен останавливаться, – потребовал Коломбо, внимательно разглядывая голубя на жетоне. – Генерал ордена это неплохо, но орден слишком мал! Шесть десятков адептов – это несерьёзно! У тебя даже нет собственного монастыря… И что это за тёмные перья в хвосте? У меня нет ни единого чёрного пера. Ни единого! Эту медаль следует заменить… За счёт испортившего её ювелира.

– Зачернённые перья создают объём, – рассеянно объяснил Хайме, пытаясь отбиться от наплывающих воспоминаний, – иначе ты будешь казаться плоским. То есть не ты, а символ ордена.

– Я – фидусьяр генерала ордена, – напыжился голубь, – значит, это могу быть только я. И рисовал ювелир меня. Целых два дня.

– Хорошо, ты, – пожал плечами Хайме и перевернул жетон. На тыльной стороне кружил внушительный коршун. Надпись под голубем гласила «Кротостью», а над коршуном – «…и убеждением!» Читать фидусьяр не умел, но ему хватило рисунка. Коломбо отвернулся и спрятал голову под крыло. Возмутился и обиделся.

Раньше бы на кощунника обрушился ливень угроз и поучений, но с тех пор, как Хайме обрёл второго спутника, Коломбо предпочитал злиться молча. Дон Луис напоминал о себе, лишь когда того требовало дело, но фидусьяр чуял коршуна даже сквозь стены и крыши. Первое время голубь то и дело впадал в панику, пытаясь забиться за пазуху или требуя свой мешок. Потом привык и даже научился извлекать удовольствие из своего положения. Возвращаться на голубятню святого Павла, чтобы затем перейти к какому-нибудь младшему дознавателю, Коломбо не хотелось отчаянно, а после первой же аудиенции его святейшества фидусьяр пришёл к выводу, что всё не так уж и плохо. О коршуне не знал никто, зато спутника обласканного Папой онсийца видела вся Рэма. Коломбо пыжился, взмахивал крыльями, урчал и в эти мгновенья прямо-таки лучился довольством. Впору позавидовать. Увы, Хайме внимания к его персоне и знаков расположения сильных мира сего для счастья было мало.

Ничто не скрипнуло и не шелохнулось, но бывший импарсиал быстро поднялся и шагнул к двери. Знакомый стук раздался почти сразу: капитан Лиопес, давно ставший для Хайме Алехо, явился раньше, чем собирался. Впрочем, порученное ему дело на сей раз было пустяковым.

– Всё готово, – с довольным видом объявил бывший браво. – Дон Хайме, вы опять смотрели сквозь стены? Здравствуй, птица.

Лиопеса Коломбо расслышал. Нанесённые оскорбления требовали отмщения и находили его в виде нежности к посторонним. Голубь радостно заворковал, распустил хвост, в котором не было ни единого тёмного пера, и взлетел на плечо капитана. Увы, Лиопес не только не понимал фидусьяра, но даже не знал, что тот мыслит или что-то вроде этого. Куда больше его волновала чистота костюма.

– Ты не на птичьем дворе, – напомнил голубю Хайме, усугубляя обиду. Коломбо промолчал. Генерал ордена усмехнулся и кивком указал гостю на жетоны:

– Взгляни. Один твой.

– Бонавентура? – узнал руку мастера Алехо. – Хороши… Особенно когтистый. Жаль, на оборотной стороне. Такого бы на кинжал!

– Бонавентура принимает разные заказы. – Хайме неторопливо развязал кошелёк. С Лиопесом можно говорить обо всём. Кроме того, что понимает лишь Бенеро. – Сколько я тебе должен?

– Ужин обошёлся в двенадцать золотых. С учётом куанти урожая семидесятого года, недорого.

– Скорее дёшево, – уточнил де Реваль, отсчитывая монеты, и неожиданно добавил: – Я дал этот обет ровно двадцать один год назад.

– Вы ждали столько лет? – удивился Алехо. – Странно, обычно ваши обещания исполняются быстрее. Дали слово, что Бутор сцепится с лоуэллским ведьмоловом, и они второй год не расцепятся.

– Действительно, – согласился де Реваль.

Знали бы не нашедший покоя лоасский полковник и его адъютант, что смиренный петрианец с помощью вылезшей из могилы тайны подарит передышку всему мундиалитскому миру и добьётся признания Папы. И всё бы хорошо, только Онсии от чужих войн ни тяжелее, ни легче. Когда страну грызут снаружи, костры внутри чаще всего гаснут, но Фарагуандо отвечает охотой на еретиков как на лоасские притязания, так и на вырванные у Бутора уступки.

– Вы снова думаете, – Алехо, не пересчитывая, ссыпал монеты в кошелёк, – а ведь думать – грех! Так учит нас «святой Мартин».

– Я не думаю, – почти не соврал Хайме, – я вспоминаю. Как готовился вступить в полк Карлоса де Ригаско и на радостях пригласил на ужин всех, кто был рядом. Ужин не состоялся, потому что все погибли. Кроме меня и младшего де Гуальдо. А теперь я даю ужин своим офицерам. Ужин перед войной…

Коломбо недовольно завозился, и Лиопес рассеянно погладил белые перья. Обычно фидусьяр не признавал фамильярностей, но сейчас он был слишком обижен. Голубь кокетливо заурчал. При всех своих способностях и тайнах он был безнадёжно глуп.

– Вы не полковник, дон Хайме, – Алехо понимал больше, чем говорил, – вы – генерал. Я вам до вечера нужен?

– Нет.

– Тогда наведаюсь на старую квартиру.

Лиопес аккуратно пересадил все ещё воркующего Коломбо на окно и исчез. Хайме взглянул на часы. До «полкового ужина» было ещё далеко. Можно заняться делами, но должен же этот день хоть чем-то отличаться от других! Генерал ордена Пречистой Девы аккуратно выложил в ряд оставшиеся одиннадцать жетонов, чередуя голубей и коршунов, достал бумагу, очинил перо и зажёг свечи. Не потому, что стемнело, просто живой огонь будит память…

3

Миттельрайх. Витте

Рябоватый офицер в чёрном с оранжевой оторочкой мундире подал знак, и двое живо напомнивших Фарабундо белобрысых гигантов раздвинули алебарды.

– Император ждёт, – объявил офицер, – проходите.

Инес быстро глянула на Бенеро, тот невозмутимо взял супругу под локоть и провёл меж солдат. Освещённая всего двумя светильниками приёмная была пуста и потому казалась огромной. За тяжёлыми портьерами виднелась открытая дверь, над которой красные длинноногие волки вздымали щит со своим коронованным собратом и луной. Под щитом возлежала огромная собака. Почуяв чужаков, она подняла тяжёлую, почти драконью голову и глухо зарычала.

– Впусти, – пророкотало из комнаты, – лежать, Шварциг. Лежать!

Пёс послушно уронил голову на лапы, но рычать не прекратил. Инес захотелось ухватиться за мужа, но не уподобляться же Мариите, и потом собака – это только начало. Если повелитель Миттельрайха снисходит до городского лекаря, готовься к неожиданностям.

– Входите, – велел все тот же голос, и они вошли. Герхард Ротбарт стоял у окна, глядя в неяркое небо. Заслышав шаги, он неторопливо повернулся. Знаменитая, не тронутая годами рыжина в сочетании с почти чёрными бровями и бородой придавала императору варварский вид, да Ротбарты и были варварами. Удачливыми, умными и жестокими. И ещё они умели помнить, потому что на массивном письменном столе красовался бюст рэмского патриция, а с полотна над камином грозил мечом рыжий великан в плаще из волчьих шкур.

– Именно так, – перехватил взгляд Инес Герхард, – Константин Одинокий и Вольфганг Ротбарт. По мнению латинян – враги, а по-моему – истинные создатели Миттельрайха. Волку легче иметь дело с волком, а не со стаей собак, кошек и мышей. Вы так не думаете, герр Йонас?

– Я не волк, – со своим всегдашним спокойствием сообщил Бенеро.

– Но и не ягнёнок. – Император ухмыльнулся и положил достойную предка ручищу на переплетённый в кожу том. – Если я спрошу вас, кто вы, вы ответите «человек». Я прав?

– Да, ваше величество. – Глаза мужа упёрлись в раскрытую книгу, и Инес узнала «Диалоги» Перниона.

– Отлично. Про себя я тоже знаю всё. Меня интересует мнение вашей супруги об Иоанне Онцийской и её «святом Мартине». Что он за зверь?

Дубовый пол под ногами Инес покачнулся, но женщина сумела взять себя в руки. Даже не взглянув на Бенеро, она вышла вперёд. Чужой лающий язык всё ещё давался с трудом, но тут уж ничего не поделаешь.

– Ваше величество, я ничего не знаю о королеве Иоанне.

– Я неправильно задал вопрос. – Герхард беззлобно отпихнул собаку: – Оставь, Шварциг… Не до тебя! Мне следовало спросить не жену аббенинского лекаря, а герцогиню де Ригаско. Должен признать, в жизни вы намного милее, чем на иконах.

– Как вы узнали? – отказываться глупо, остаётся стоять и смотреть в глаза.

– Не я, – император откровенно забавлялся, – молодой фон Лемке. Он заметит хорошенькую женщину даже в доме врача. Вам не повезло, герцогиня, или, наоборот, повезло. Волокита только что вернулся из путешествия по землям мундиалитов. Онцийские художники в угоду Верховному Импарциалу четвёртый год пишут с вас Пречистую Зеньору. Лемке пошутил, что настоящая Зеньора живёт в Витте. Я услышал и решил узнать больше. Я никогда не верил сказке о каменном госте, утянувшем в ад вдову с любовником, и о другой вдове, за добродетель введённой бронзовым супругом в рай.

– Тем не менее я в раю, – отрезала Инес, – потому что я счастлива.

– Отлично, зеньора. Витте называли по-разному, но вы первая уподобили мой город царствию небесному. Так что вы думаете о своей королеве? О своей бывшей королеве.

– Она несчастна. – Инья ответила прежде, чем подумала, и тут же поняла, что права. Хуана с её горячими огромными глазами и ночными кошмарами была именно несчастна.

– Несчастная королева и несчастная страна. Страдания заразны, особенно если страдает монарх, – посочувствовал Ротбарт и сел, чем не замедлил воспользоваться Шварциг, водрузивший башку на хозяйские колени, – садитесь оба. О вас, герр Йонас, я тоже наслышан. Вы умелый врач и достойный учёный. Известный вам фон Хильфбург в восторге от вашего трактата, запамятовал, какого, и мечтает заполучить вас в свою Академию… Вы вовремя покинули несчастную страну, зеньор бен Авнер. Вашим единоверцам повезло меньше.

– Не только им, – не согласился Бенеро. Он мог сказать больше. Некий «друг дона Алехо» раз в три месяца писал герру Йонасу. Про жуткие законы, калечащие жизнь всем от крестьян до грандов. Про восстания в Мегреске и Агернаре. Про указы о «чистоте крови» и порождённые ими доносы. Про предательство, а иначе это никак не назовёшь, ударившее не только по суадитам, синаитам, хитано, но и по жителям земель, добровольно признавшим власть онсийской короны. Это были страшные письма…

– Зеньора задумалась? – раздалось совсем рядом. Инес вздрогнула и подняла голову. Император смотрел ей в лицо золотыми волчьими глазами и скалился, то есть улыбался.

– Ваше величество хотели, чтобы я вспомнила. Я вспоминала.

– Да? – Ей кажется или Герхард прячет смех?

– Да! – вскинула голову Инья. – Хуана смотрит на мир глазами Фарагуандо, а он видит только грехи. Он всегда был таким, но старая Протекта до поры до времени его сдерживала. Когда её сломали…

– …Фарагуандо начал охоту, – закончил Ротбарт. – Ваш святой сумел найти не только дичь, но и гончих. Я был удивлён. Онция столетиями отбивалась на юге от синаитов, а на севере – от единоверцев. Она просто не могла позволить себе охотиться на своих.

– Всё началось со смуты в Лоассе, – вмешался Бенеро, – и с того, что решительного Альфонса сменила несчастная Хуана. Я не видел королеву, но готов поклясться, что она больна.

– Нет необходимости, – отмахнулся Ротбарт. – Ваш сын – подданный Миттельрайха. Вы не сожалеете о том, что он не дворянин?

– Нет.

– А вы, зеньора?

– Я уже ответила, ваше величество. Я счастлива. – Только она почти ничего не знает о старшем сыне и очень мало о брате. Зато она слишком много знает об Онсии. Слишком!

– Гром и молния! – громыхнул Герхард. – Нет, зеньора, вы не можете оставаться простой горожанкой. Отсюда вы выйдете баронессой фон Шарфмессер. Это имя словно создано для врача, к тому же Шарфмессер на прошлой неделе остался без хозяина. Прежнего барона казнили за измену, и это была добротная, честная измена, а не бредни одержимого монаха…

– Ваше величество, – спокойно напомнил Бенеро, – дворяне Миттельрайха – мундиалиты. Я – нет.

Ротбарт небрежно погладил собачью голову.

– Мне всё равно, кого и на каком языке вы благодарите, когда садитесь есть свой суп, – объявил он. – Вы его едите благодаря своему ремеслу и моей доброй воле. Барон Йонас фон Шарфмессер мне нужней ещё одного чужеземного врача, и вы будете бароном. В таковом качестве вы сможете читать лекции студиозусам фон Хильфбурга и подписывать трактаты. Чем вы занимаетесь дома, меня не волнует. Если мóлитесь своему богу, молитесь и дальше. Он не испепелил вас за союз с латинянкой, не сожжёт и за баронство, или зеньора приняла тайно вашу веру, а в церковь ходит для отвода глаз?

– Мы не ставим друг другу никаких условий. – Бенеро даже не попытался уйти от ответа. Более того, Инес поняла, что мужу нравится говорить с императором. – Но что скажут в Рэме?

– Если папа умён, ничего, – с видимым удовольствием отрезал Герхард, – если глуп, это его беда, а не моя и не ваша. Я не навязываю подданным того, чего не делаю сам. Мой предок Зигмунд счёл уместным украсить шпили Витте крестами. Тогда это было дешевле войны, только откуда Рэме знать, что у нас под рубашкой?

– То есть, – педантично уточнил Бенеро, – вы не относите себя к мундиалитам?

– Отношу, – Ротбарт тоже получал удовольствие от разговора, – когда принимаю послов. Дразни мы Рэму старой верой, вернее, верами, папе пришлось бы раз за разом совать пальцы в нашу похлёбку. Удовольствия это не доставило бы никому, а так условности соблюдены. Латиняне могут бодаться с реформаторами, а я – решать, с кем воевать и воевать ли. Это удобно, не правда ли, барон?

– Вы – тонкий политик, ваше величество, но я не барон.

– Да, я политик. И потому не сказал вам ничего, чего бы не знали мои друзья и мои враги, а сейчас – к делу. Бежавшие из Онции суадиты просят разрешения поселиться в Миттельрайхе. В обмен на ещё не проглоченное Священным Трибуналом золото. Старейшины, или кто там у вас, ожидают моего ответа в Залмецбурге. Я готов принять беженцев и ограничиться третью предложенной платы, но с условием – суадиты станут моими полноценными подданными. Не меньше, но и не больше.

Они будут жить по моим законам, выучат наш язык, примут наши имена, наденут наше платье и поселятся в разных городах сообразно своим ремёслам, то есть сделают то, что сделали вы. Ваш бог меня не волнует, пока он сидит в ваших домах и ваших головах. Мне нужны золото, ремёсла и умение торговать, но не споры и войны из-за тех, кого мы при жизни не увидим. Вы, фон Шарфмессер, отправитесь в Залмецбург и убедите суадитов принять мои условия, а затем проследите за их исполнением. Обеими сторонами. Если вы потерпите неудачу, то вернётесь к своим трактатам, а суадиты – к своим кострам. Что скажете, барон?

– Я отправляюсь сейчас же, ваше величество.

– Завтра. Сейчас мы будем обедать. Позвольте вашу руку, зеньора!

4

Рэма

«Почтенный дон Хоньо, – левая рука прекрасно знала, что делает правая, но обладала совершенно другим почерком, – известный Вам дон Алехо свидетельствует вам свою признательность».

Они не виделись четыре года, но отец Хуан знал, что его младший племянник назван в честь дяди. Бенеро аккуратно писал одному из рэмских аптекарей, человеку одновременно корыстному и богобоязненному. В Миттельрайхе всё шло хорошо, только Инес беспокоилась о тех, кого оставила. Что ж, это лучше, чем наоборот. Тот, кто играет с драконами и змеями, должен быть неуязвим, а матери и сёстры слишком часто становятся заложницами.

«Дон Алехо только что вернулся из деловой поездки в Доньидо, где был приятно удивлён случайной встречей с молодым герцогом де Ригаско. Этот вельможа подаёт большие надежды…»

И это на самом деле так. Карлос-младший должен выжить и понять, что за время и место ему достались. Совершеннолетие – прекрасный повод для разговора по душам. Фарагуандо отпускает в Рэму даже тех, кого разумней держать при себе, так что встреча пройдёт в орденской резиденции. От Онсии отцу Хуану лучше держаться подальше. Чтобы вновь не превратиться в Хайме де Реваля, бросившегося со шпагой на каменного монстра, и не дать этого сделать племяннику. Проклятье, он следит за Карлосом глазами Алехо не только ради сестры, но и потому, что сын Льва Альконьи сможет схватить руками огонь. Если ему объяснить, как.

«Возможно, Вам и Вашей супруге будет любопытно, что в Рэме стало одним монашеским орденом больше…»

Если б можно было променять год жизни на вечер с Инес и Бенеро, он бы променял… Или нет? Порой для завершения задуманного не хватает дня или часа, так можно ли рисковать целым годом? Чтобы создать орден, способный бросить вызов Фарагуандо и иже с ним, понадобились чудо, война и море смешанной с правдой лжи, а чем придётся мостить дорогу дальше?

«Его адепты не проповедуют, но лишь доверительно разговаривают с людьми о божественных вещах. О том, что человек, как творение Божье, по определению обладает достоинством и правами, которые не должна и не может отнимать ни одна земная власть…»

Доверительные разговоры с интриганами, сплетниками, доносчиками, убийцами, от которых что-то зависит или может зависеть. Скольким из них прежний Хайме де Реваль не подал бы руки? Дать мерзавцу пощёчину, вызвать на дуэль, указать на дверь – это просто. Куда труднее негодяя остановить, но умнее всего – его использовать. Благородству претит игра чужими судьбами, подлость это делает охотно. И добивается своего. Как Хенилья, слепивший из страха перед белолобыми, праведного гнева и чужого подвига войну, а из войны – «Орла Онсии». Но в одном дон Гонсало всё же был прав. Останься всё по-прежнему, он не получил бы ничего, кроме спокойной старости и чистой совести. Впрочем, покойный командор считал свою совесть чистой, а дело – правым. Хайме де Реваль на свой счёт не обольщался.

«Я хочу, чтобы Рэма была не позором, а гордостью нашего мира, но покоя для Онсии я хочу больше…»

Как заманчиво оправдать то, что творишь, великой целью, но если ты не Адалид, его доспехи не спасут. Пожертвовав сотнями, отправив Фарагуандо хоть в рай, хоть в преисподнюю, ты спасёшь тысячи, но останешься убийцей и клятвопреступником и пребудешь им во веки веков, даже если тебя объявят святым. Цель не оправдывает преступлений, и всё равно ты ради неё должен пожертвовать всем. И пожертвуешь…

«…покоя для Онсии я хочу больше…» А ты дал себе волю, генерал! Ты даже забыл, что пишешь не от своего имени. Придётся начать с чистого листа и ограничиться делом. Бенеро всё ещё ищет ответы на загадки Гуальдо. Вряд ли он обошёл Перниона, но мало ли…

«Я хотел бы передать Вам просьбу одного почтенного богослова, работающего над трактатом о влиянии святой воды, крестного знамения и священных символов на существа и сущности различной природы. Он уже описал известный Вам случай, имевший место четыре года назад неподалёку от обители Пречистой Девы Муэнской, и теперь ищет упоминания, даже самые смутные, о явлениях подобного рода. В частности, ему удалось отыскать весьма примечательную запись.

Около семисот лет назад лоуэллский епископ обратился в Рэму с вопросом, допустимо ли крещение населяющих некие холмы созданий, а также их детей, и получил ответ, что не только допустимо, но и крайне желательно, поскольку такова обязанность Церкви, а с наличием души Господь разберётся. В архивах также встречаются сведения о том, что синаитские демоны иногда принимали человеческую веру и сосуществовали с людьми. Упомянутый богослов был бы крайне признателен за сведения о подобных случаях как в Миттельрайхе, так и в любых других землях, когда бы те имели место.

Зная же Ваш интерес к разнообразным зеркалам, ваш покорный слуга, в свою очередь, берёт на себя смелость пересказать малоизвестный отрывок из пернионовых „Диалогов“. Мундиалитская церковь, более чем высоко ценя труды корпорского мудреца, сочла тем не менее нужным скрыть часть его наследия от непосвящённых. В первую очередь это касается избранных диалогов, в которых описаны языческие верования и суеверия. Один из них повествует об аттлах, мифических предках латинян, чьи исконные земли погрузились в море. Именно к ним восходят известные Вам легенды о зеркалах смерти и зеркальной дороге.

Аттлы поклонялись огню и отражениям, возводя свои храмы на берегу спокойных озёр, в чьих глубинах жрецы читали высшую волю. Как утверждает Пернион, они полагали наш мир не более чем отражением Изначального Огня, вспыхнувшего среди Хаоса.

„Никто не знает, как долго горел огонь, поскольку времени не существовало, пока из пламени не вышли боги. Сперва разделив Хаос на Тьму, Свет и Время, а затем смешав их, они создали первый из миров и два глядящих друг на друга зеркала, отразивших Изначальный Огонь, Творцов и Сотворённое. Так возникло множество миров-отражений, повторяющих и отвергающих друг друга. Чем меньше кажется отражение, тем дальше мир от Изначального Огня и тем сильней отличается он от божественного замысла. Главное совпадает, но знают ли смертные, что есть главное? Любое отражение несовершенно. Мы поднимаем правую руку, но в зеркале она кажется левой“.

Пернион обоснованно полагал эти верования абсурдными, но было бы забавно, если б где-то существовал мир, в котором Хаммера звали бы Мартином, а Фарагуандо – Томасом, где вскормленные львицей близнецы стали врагами, а Луи Бутор променял хаммерианство на корону…»

Это и в самом деле было бы забавным, но подобные мысли «друг дона Алехо» бумаге не доверит, и Хайме безжалостно сжёг исписанный лист. Начинать новое письмо было поздно – небо за окном стало густо-синим, внизу, надо полагать, уже собирались соратники.

– Мы не опоздаем? – заволновался Коломбо, позабывший ради торжественного выезда на генеральском плече об оскорбительных жетонах и неправильном хвосте.

– А как же чёрные перья? – усмехнулся Хайме. – Или Бонавентура прощён?

– Если генерал Ордена говорит, что чёрное – это белое, – вывернулся фидусьяр, – значит, это так и есть.

Хайме усмехнулся и подошёл к зеркалу. Не то чтобы он любил своё отражение, но посеребрённое стекло, равно отражавшее живых и мёртвых, успокаивало. Неужели всё случилось именно с ним? Честолюбивые мальчишеские помыслы, негаданный бой, рана, монашество, жизнь без любви, смерть без смерти, мёртвые друзья, неподъёмное дело… Погасить костры не только в мундиалитской Онсии, но и в отвергнувших Рэму землях, защитить тех, кто учит и лечит, разобраться в свалившихся на голову чудесах, обуздать фанатиков, взять за горло сильных мира сего и заставить служить людям и Господу. Не слишком ли много для человека, который даже не вынесет допроса с пристрастием?

– Ты останешься здесь, – твёрдо объявил Хайме фидусьяру, – мои гости имеют право на чистую одежду и тем более на чистые тарелки.

– Я не буду летать над столом, – заныл голубь. – С еретиком это вышло случайно… Он враг нашей веры и он был посрамлён!

Настолько посрамлён, что был готов выпить вино с упавшими с неба… специями. Да, Крапу в отсутствии брезгливости не откажешь. И в смелости. Тайно явиться в Аббенину для встречи с папистом, признать всё, чего нельзя отрицать, но не предать ни короля, ни Лоасс – это не у каждого выйдет.

Выбирая из трёх предложенных Лоассу войн, граф согласился на войну с Лоуэллом, тем паче полоумному Джеймсу наскучили ловля ведьм и бесконечные женитьбы, и он вспомнил, что прежняя династия оспаривала корону Лоасса. Бутору это не нравилось. Крапу признался, что Луи готов ударить первым, но опасается Рэмы. Хайме пообещал, что на юге будет тихо и мир не узнает об исповеди брата Яго, в прошлом полковника Лабри, чудом выжившего и раскаявшегося в прежних грехах.

– Я не верю, – отрезал поскучневший Крапу.

– Во что? – уточнил тогда ещё петрианец. – В раскаяние или в достоверность исповеди, выдержки из которой привели вас ко мне?

– В раскаяние.

– Но в месть вы верите?

– Увы… Почему вы ждали девятнадцать лет?

– Потому что одной тайны брату Хуану было мало, а покойным Торрихосу и Пленилунье – много. К тому же девятнадцать лет назад Бутор мог меньше, чем сейчас. Мысль разом избавиться от опеки матери, Танти и братьев по вере была здравой. Вы ведь тогда не собирались воевать, вовсе нет. Ваш Луи покарал бы нарушивших мирный договор фанатиков и тех, кто за ними стоял, то есть тех, на кого показали бы вы, ведь брат Яго должен был замолчать навсегда. Вас бы приговорили к заточению и ссылке, а потом вернули ко двору, тем бы всё и кончилось, но вы не взяли в расчёт Хенилью. Командор начал войну, не спросясь у Доньидо, и Бутору пришлось спрятаться за спину Танти. Хотите вина?

Крапу согласился. И вот тогда-то Коломбо и взлетел… Почему он не дал графу выпить? Потому же, почему прикончил Камосу! Отвращение к союзникам порой сильней ненависти к врагам.

– Ты останешься, – отрезал Хайме, аккуратно собирая жетоны. Голубиных доносов он давно уже не боялся, просто хотелось избавиться от глупости и грязи. Хотя бы на один вечер.

– Я должен присутствовать! – забил крыльями голубь. – Я – символ ордена! Моё присутствие освятит…

– Символ, – подтвердил генерал упомянутого ордена, – но не единственный.

Если бы только он слышал Лихану, а не Коломбо, но коршуны Альконьи за её пределами немы. Конечно, можно говорить через фидусьяра, но Хайме этого не любил, как и дон Луис. При необходимости они обсуждали дела, но сегодня просто хотелось вспомнить…

– Дон Хайме, – принарядившийся в вишнёвый бархат Алехо приоткрыл дверь, – мы вас ждём.

– Иду.

– Тут ещё такое дело… Вас разыскивал один человек. Он хочет вступить в наше сообщество, но не испытывает склонности к… монашескому образу жизни. Я заверил его, что вы освободили братьев от покаяния, монастырских обычаев и длительных совместных молитв. Не считая сегодняшней.

– Ты уверен, что он нам нужен?

– Уверен, – объявил кто-то в дорожном плаще и шагнул за порог. – Не ждал? А я успел…

– Диего! – Хайме только и смог что опуститься в кресло. – Ты?!

– Дьявольщина! Тебя это удивляет?

– В некотором роде. Как они тебя отпустили?

– Мария или Альконья?

– Обе.

– Фарабундо приглядывает за обеими, а я буду уходить и возвращаться. Я принадлежу им. И ещё я принадлежу себе и Онсии. Как и ты. Скажи лучше, этот браво не врёт? Ты не станешь заставлять меня распевать по ночам псалмы?

– Не бойся, – рассмеялся Хайме, чувствуя, как небо на плечах становится вдвое легче. – Хищные птицы, знаешь ли, не поют.

5

Альконья

Солнце билось о бронзу, о чём-то напоминая, и коршун с алыми отметинами на крыльях сузил круги. Он оказался не одинок – над берегом уже кружили собратья, а с земли доносилось пение и поднимался дым. Там были люди, много людей… Они шли с крестами, знамёнами и цветами, а с высокой башни звонил колокол, только это был другой звон и другая башня. Лёгкая и стройная, а не мощная и приземистая. Коршун спустился пониже, вспоминая зубчатые стены и мерный шаг воинов в увенчанных гребнями шлемах. На нём тоже был такой шлем, а руки, тогда у него были руки, ощущали тяжесть копья…

Пение стало громче и торжественней, а дым, что ж, он всегда пахнет горечью и тревогой. Даже когда на алтаре жгут благовония. Чужие молитвы будоражили то, что уснуло, сгорело, кануло в небытие. Жаль, он не понимал, кому молятся те, кто внизу, и чего они просят. У теперешних людей другие боги, другой язык, другие одеяния – всё другое, почему же он кружит над стерегущим чужой храм бронзовым воином? Почему сквозь солнечный день пробивается древняя ночь? Огни заполонивших долину имперских костров, скрежет точильных камней, ставшее тёмным знамя над головой…

Ещё можно одуматься – великий Арпал ждёт до полудня, он не хочет боя, он спешит. Осевшие в здешних горах чужаки вольны покинуть крепость, захватив с собой то, что им нужно. Более того, они могут перейти под руку величайшей из империй. Это не их война. Что с того, что какой-то царь разрешил беженцам селиться на окраине своих земель и десять лет не платить дани? Империя даст больше…

Люди внизу не знали, сколько и чьих армий прошло здешними тропами, кто с кем воевал, когда и за что. Они пришли к бронзовому воину, но он смотрел не на них, а в небо, словно кого-то ждал, и коршуну стало жаль, что не его. Если б он мог, он бы рассказал о том, как над серыми зубцами взвилось знамя с взлетающей птицей. И о том, как остающиеся смотрели в спину тем, кто уходит с детьми, повозками, козами, мешками… Одни выбрали жизнь, другие не смогли. Кто же мог предвидеть, как рассудят боги!

Пришедшие с востока орды не знали жалости к тем, кто не сразу упал на колени. Эти враги не походили на прежних, они могли обойти разбитую дружину, но оставшиеся без мужчин деревни сжигались дотла. Воины возвращались на пепелища. Некоторым везло – они находили в кучах растерзанных трупов родных, но таких было немного. Шакалы, вороньё и жара делали своё дело.

Уцелевшим выпали разные судьбы. Кто-то сходил с ума, кто-то бросался по следу убийц, кто-то пытался их опередить у ещё не разорённых долин. Сил остановить нашествие не было, оставалось выводить женщин и детей; выигрывая время, заваливая проходы, разрушая мосты. Они бежали, а за спиной горели дома и виноградники… Дорога в никуда оказалась долгой. Дети рождались и росли под скрип повозок, память о доме заносила пыль, но всему приходит конец. Изгнанники нашли другие горы…

Поющие женщины обогнули башню и спустились к спящей воде. Белые покрывала, чёрные венки, строгие напевы… Как не похожи эти моленья на прежние! Сколько лет прошло, горы и те стали ниже, а реки – спокойней… Куда делись армии Арпала, что сталось с Империей? С её врагами? Время и то, что называют смертью, стёрло слишком многое, так отчего прошлое так внезапно ожило и рвётся наружу, словно птенец? Неужели молитвы новым богам разбудили старых или дело в людях? В тех, кто мог уйти и не ушёл?

– Что вам надо? – спросил всадник с золотой птицей на изорванном плаще. – Вас не тронут! Они вам даже заплатят за мясо и вино. Арпал милостив к тем, кто не стоит на его пути.

– Мы стоим.

– Даже так? – сквозь усталость и злость чистым родником пробилось удивление. И благодарность. – Одумайтесь! Мы всего лишь отдали вам горы, которые сами обходили стороной. Жизнь – несопоставимая плата за то, что не стоило ничего. Если не хотите кланяться Льву, уйдите в горы и переждите.

– Наши женщины ушли. Ушли и мужчины. Те, кто не считает себя должниками. Мы остаёмся с вами. Мы можем сражаться здесь, но крепость защищать проще, чем просто тропу. Мы построили хорошую крепость выше, у трёх родников. Она ваша!

Колокол стих, смолкло пение, рассеялся дым. Бронзовый воин остался один среди доцветающего шиповника. Нет, не один. Два коршуна опустились ему на плечи и застыли, словно сами стали металлом. Они помнили друг друга, они были вместе, и нынешний день принадлежал им и их памяти.

Есть мгновенья, когда чужое присутствие сродни кощунству, а сочувствие ещё неуместней, чем равнодушие. Воины это чуют лучше других. Древняя птица с алыми пятнами на крыльях в последний раз бросила взгляд на троих, связанных вечностью, и неспешно полетела прочь. Внизу вилась дорога. В облаках пыли тащились повозки, ехали всадники, брели пешие… Люди покидали Альконью, а над ними, провожая, плыли коршуны.

Взгляд привычно уловил в сухой траве торопливое движение. Кто-то, охваченный ужасом, метнулся прочь от безжалостной крылатой тени. Раньше он был смелее. Когда тащил из горящего дома чужие пожитки, показывал дорогу убийцам, жадно пересчитывал полученное за чужие смерти золото? Или он вынуждал к покорности женщину, грозя ей смертью отца, мужа, ребёнка? А может, просто доносил, а потом возвращался домой и спокойно засыпал?

Чёрный охотник камнем бросился вниз на мерзавца и труса. Нет, всего лишь на полевую крысу. Когти с наслаждением впились в жирное тельце, раздался писк, сразу и жалобный, и негодующий. Мерно взмахивая навек окровавленными крыльями, коршун понёс бьющуюся добычу в сторону озера. Он больше не помнил и не сожалел. Он охотился…

Данник Небельринга

Повесть

Бог с тобою, брат мой волк…

Марина Цветаева

У песни ночной

Есть непроглядные дали

И небо с чёрной луной.

Федерико Гарсиа Лорка

Глава 1

1

– Армия должна быть готова до конца октября, – раздельно произнёс Рудольф Рóтбарт, – и она будет готова.

– Ваше высочество, – маршал фон Э́рце выглядел озадаченным, – это… Это невозможно.

– Я знаю лишь две невозможные вещи, – ухмыльнулся Рудольф, – это конец света и моя женитьба. Послезавтра я навещу вас в лагере, и мы обсудим подробности, а теперь можете идти.

Старый вояка поклонился и вышел, принц-регент Миттельрайха бросил на зелёное сукно мелок и вскочил, едва не опрокинув массивный стул.

– Руди, – покачал головой граф фон Цигенгóф, среди друзей более известный, как Цигенбóк, – ты загонишь старика в гроб и не заметишь.

– Ты преувеличиваешь, – не согласился принц-регент, роясь в бюро, – я всегда замечаю, когда загоняю кого-то в гроб. Более того, я делаю это с твёрдо обдуманными намерениями. Смерть фон Эрце мне никоим образом не нужна, так что наш добрый маршал переживёт многих и многих.

– И кого именно? – Цигенбок зевнул и затряс головой, – прости, не выспался.

– Я ещё не уверен, – пожал плечами Рудольф, – но ты всё узнáешь из первых рук. Как дальний родич и ближайший друг Людвига.

– Как близкий друг Людвига я бы с наслаждением свернул тебе шею, – сообщил Цигенбок, – императору нет и шести, его мать годится только на то, чтобы сидеть в башне и шить шелками, Эрце стар, а у меня в башке – ветер. Если с тобой что-нибудь случится, Миттельрайху конец, а ты скачешь, как мартовский кот. Да-да, это я про твою новую пассию. Как, бишь, её?

– А тебе-то зачем? – засмеялся Рудольф, – Главное, я ею доволен.

– Дочь суконщика, – Клаус Цигенгоф выпятил и без того мясистую губу, – пойми меня правильно, я не против горожанок, если они мягонькие… Но за каким дьяволом ты таскаешься к ней через весь город?! Если тебе не можется, возьми девку к себе. Наскучит, выдашь замуж.

– Замуж я её так и так выдам, – уведомил Рудольф, – к весне. Не тащить же бедняжку на войну, на юге наверняка найдётся что-нибудь повкуснее.

– Ты мне зубы не заговаривай, – огрызнулся Цигенбок, – на носу – война, а принц-регент в одиночку навещает любовницу. Об этом даже ворóны знают, что уж говорить о лоасских шпионах. Один выстрел – и всё.

– Не суди обо всех по себе, – Рудольф сунул под мышку пару свитков и захлопнул бюро, – лоассцы отродясь не умели стрелять.

– Если тебя зарежут, тебе будет легче? – вопросил Цигенгоф. – Мне – нет!

Руди шмякнул бумаги на стол и смахнул с рукава прилипшую соринку:

– Жаль, ты не суеверен, иначе б знал, что я доживу до семидесяти семи лет, разобью всех врагов и отпущу на свободу самого дьявола.

– Ты его уже отпустил, – фыркнул Клаус, – вернее, распустил. Рыжий Дьявол, это ведь про тебя. Меня не слушаешь, Лемке спроси. Он тоже места себе не находит. Нет, как друг Людвига я просто обязан тебе сказать…

– Ты просто обязан мне сказать, – перебил Рудольф, – закончили чинить Банный мост или нет.

– Закончили, – буркнул Цигенбок, – я сегодня его проезжал. Слушай, давай я с тобой поеду. Надену маску и поеду, а то как бы чего не вышло. Готье Лоасский, чтоб от тебя избавиться, душу дьяволу продаст. На пару с папой.

– Испугал ли́са петухами, – хмыкнул его высочество, – всем известно, что у Готье нет души, а дьявола я ещё не отпускал.

– Руди…

– Успокойся, Цигенбок, ты сделал всё, что мог. Если меня убьют, твоя совесть будут чиста, а теперь пошёл вон, мне надо работать… Черт бы побрал эти счета, и как только Людвиг с ними разбирался?!

2

Сиреневые ирисы были готовы, оставались незабудки. Белые незабудки, такие, как в Линденвальде, где она впервые увидела Людвига… Вдовствующая императрица воткнула иглу в пяльцы и закусила губу, унимая бесполезные слёзы. Шестой год без Людвига, а сколько их ещё предстоит, этих лет.

Милику с детства пугали слабым здоровьем. Её мать умерла родами, пытаясь дать мужу наследника, мальчик не прожил и недели. Через два года отец был вынужден жениться. Новая графиня привезла лекаря-латинянина, объявившего графу, что его старшая дочь не перенесёт беременности и лучшее, что она может сделать, это посвятить себя Господу. Так бы и случилось, если б в Линденвальде не завернул Людвиг Ротбарт. Медноволосый красавец едва взглянул на поднёсшую ему вино девушку, а для неё все было кончено раз и навсегда.

Отец жаловался мачехе, что император был хмур и недоволен. Графиня хмурила тёмные брови и молчала, а через месяц прискакал гонец: его величество приказывал Хорсту Линденвальде прибыть в Витте вместе с дочерью, захватив подвенечное платье. Они въехали в столицу дождливым летним утром. Вечером юная графиня узнала, КТО просит её руки. Отец был честным человеком, он рассказал сюзерену о здоровье дочери. В ответ император засмеялся – дескать, имея такого брата, как Руди, о наследниках можно не тревожиться.

Они обвенчались и были счастливы, несмотря на ненависть свекрови и её дам. Людвиг щадил жену, но она его обманула. Мики родился назло дурным пророчествам и лекарским причитаниям.

Император подержал сына на руках и уехал, чтобы не вернуться. Лёгкая простуда сначала не казалась опасной, а потом стало поздно… Она должна была умереть, Рудольф тысячу раз мог погибнуть на своих войнах, но Господь забрал Людвига, оставив ей Мики и боль.

Милика Ротбарт подозвала сына, и тот подбежал, такой же рыжий, как и отец. Все Ротбарты рождались красноволосыми, кто темней, кто светлее. Волосы императриц Миттельрайха – чёрные, русые, золотистые – без следа сгорали в этом неистовом пламени. Сыновья Михаэля тоже будут рыжими…

Вдова прижала Мики к себе, и тот недовольно завозился, ему хотелось играть. Сейчас подойдёт Гизела и ледяным голосом скажет, что Его Величество должен пить молоко. Или придумает что-нибудь ещё, только бы оторвать принца от матери. Рудольф советует прогнать ведьму, но разве она может оскорбить память свекрови? Вот если б Руди сделал это сам. Он принц-регент, ему никто не смеет перечить.

– С тебя следует писать Матерь Божию, – Клаус фон Цигенгоф бросил к ногам Милики охапку золотистых роз, – с тебя и с Мики.

– О нет. – Женщина подвинулась, освобождая место другу Людвига. – Пытки… Страшная смерть… Какая мать пожелает сыну такую судьбу?

– Быть императором тоже невесело. Ой, прости, – Цигенгоф смутился, – я имел в виду… То есть не имел в виду ничего такого. Вы так прелестно выглядите в этом саду.

– Ты слишком снисходителен. – Императрица поцеловала выкручивающегося сына в лоб и отпустила. – Какие чудесные розы!

– Это новый сорт. Садовник назвал их «Императрица Милика».

– Моё имя не приносит счастья, – покачала головой вдова, – не стоит его повторять.

– В этом мире нет имени прекрасней, – возразил Цигенгоф, – я готов отвечать за свои слова жизнью и душой, но я принёс не только розы. Милика, мне нужно с тобой поговорить.

– Что-то случилось? – Женщина отодвинула пяльцы, те упали в цветочный ворох. Цигенгоф их поднял и положил на скамью.

– Нет, но может. Я бы не посмел говорить с тобой о подобных вещах, но речь идёт о Рудольфе.

– Руди? – переспросила императрица. – Что с ним? Я его видела позавчера, он привёз Мики ручную белку и был такой весёлый.

– Он и сейчас весел, – буркнул Клаус, – я бы даже сказал слишком. Руди завёл себе новую любовницу. Дочь суконщика.

– Ну и что? – В голубых глазах её величества не было ни возмущения, ни любопытства. – Если он её любит.

– Руди ничего не любит, кроме войны, – махнул рукой Цигенгоф. – Я не стал бы говорить тебе о его делишках, не езди этот осёл к своей красотке в одиночку. Достаточно одной засады, и… Поговори с ним, он должен одуматься. Ради Мики.

– Ты прав, – вдовствующая императрица встала, нечаянно наступив на золотой цветок, – я еду в Витте. Немедленно… Клаус, может быть, мне сделать эту женщину своей фрейлиной?

– Фрейлиной? – пробормотал Цигенгоф, – Горожанку?

– Она может быть кем угодно, – личико Милики стало решительным, – лишь бы с Руди все было в порядке. Ну почему ты сказал мне только сегодня?

– Ну… Мне Лемке сказал только вчера. Я пытался его образумить, но он и слушать меня не захотел.

– Клаус, – в голубых глазах плеснулось отчаянье, – я сегодня видела во сне волка. Огромного красного волка. Он уходил по ущелью вверх, в туман, и за ним тянулся кровавый след. Что-то случится… Мы должны остановить Руди! Мы успеем?

– Надеюсь, – кивнул Цигенбок, – если ты поторопишься.

3

Когда Рудольф оттолкнул осточертевшие бумаги, почти стемнело. Принц-регент потянулся, разминая затёкшее тело, и дважды позвонил. С дневными делами было покончено, оставались дела ночные и неотложные.

Слуги внесли свечи и поднос с лёгким ужином. Следом, стуча когтями по мраморному полу, вошла старая охотничья собака. Днём дорога в кабинет была ей заказана, но вечер снимает дневные запреты.

– Пусть седлают Нагеля, – распорядился регент Миттельрайха, наливая вина, – Брауне, сидеть!

Собака села и была немедленно вознаграждена за послушание. В человеческую жизнь вмещается четыре или пять собачьих, но Брауне пережила Людвига. Брату было тридцать три, столько же, сколько ему сейчас. Проклятье…

– Ваше высочество едет один? – в бесстрастном голосе слуги чувствовалась осточертевшая тревога.

– Разумеется. – Лакей поклонился и вышел. Рудольф Ротбарт прополоскал рот вином, выплеснул остальное в камин и упал в кресло у огня, время от времени пощипывая розовый виноград. Мясо и хлеб достались Брауне, несказанно довольной подобным поворотом дел. Если ты собираешься спать, можешь наесться до отвала, если идёшь к даме или к врагу, оставайся голодным. Глупее храпящего в постели только мертвец.

Покончив с виноградом, регент поднялся и, насвистывая, исчез за скрытой расписной ширмой дверцей. Будущие войны и недостроенные дороги ждали. Так же, как и разговор с Георгом фон Лемке, с которого станется запеть ту же песню, что и Цигенбок. И с тем же успехом.

Латиняне говорят, ничего не предпринимай, не обдумав, а предприняв – не раскаивайся. Обдумывать Руди терпеть не мог. Разумеется, если речь не шла о его возлюбленной армии.

Рыжий Дьявол был создан для войны, а мир тащил на себе Людвиг. Старший брат возился с налогами и договорами, младший жил в своё удовольствие, знать не зная о государственной мерзости. После смерти Людвига Руди безропотно впрягся в имперскую колымагу, утешаясь тем, что могло бы быть и хуже, и он хотя бы не коронован.

Тридцатитрёхлетний принц-регент весьма успешно уворачивался от того, что было ему без надобности. В частности, от трона и супруги. В этом он удался в своего прародителя: Вольфганг Ротбарт так и не женился, передав собранную по кусочкам империю в руки самого толкового из своих бесчисленных бастардов.

Льстецы предрекали Рудольфу Ротбарту, что он затмит славу Вольфганга. То же самое они обещали и Людвигу и, разумеется, врали. Рыжий Дьявол был о своей персоне довольно-таки высокого мнения, но не настолько, чтоб полагаться на предсказания.

Его высочество натянул тёмное платье военного образца, зарядил пистолеты и вернулся в кабинет. Слуга убирал остатки ужина, Брауне спала и даже слегка похрапывала.

– Хорошее вино, – Руди кивнул на пустой кувшин, – завтра подадите такое же. Нагель готов?

– Да, ваше высочество. Прибыл граф фон Лемке.

Лемке… Друг детства, боевой товарищ, непревзойдённый командир авангарда, а случись что, и арьергарда. На Георга можно положиться во всём. Или почти во всём, но сегодня он будет мешать.

– Я уехал, – Руди хмуро взглянул на лакея, – УЖЕ уехал. Проводите графа сюда и проследите, чтоб он ни в чем не нуждался. Захочет уйти – задержите.

– Хорошо, ваше высочество.

Половина обитателей дворца предпочла бы звать Рудольфа Ротбарта «Ваше Величество». Другая половина спала и видела, как Рыжий Дьявол окажется в преисподней. Что до принца-регента, то он не собирался идти на поводу ни у первых, ни у вторых. Малолетний император и его словно сошедшая со старинного гобелена мать, к вящему удовольствию Руди, были живы и здоровы. Умирать сам Рыжий Дьявол тем более не собирался, а в полнолуние меньше, чем когда бы то ни было. Он, в конце концов, волчье отродье или кто?

Его высочество потрепал по башке разнежившуюся Брауне, засмеялся и вышел из кабинета, напоследок лихо хлопнув дверью.

Глава 2

1

Луна была огромной, грязно-рыжей и не круглой, а вытянутой, словно яйцо, сваренное в луковой шелухе. Луна была страшной, и Милика торопливо задёрнула занавески кареты, поймав презрительный взгляд графини Шерце. Надо послушать Руди и убрать всех, кого к ней приставила свекровь, а эту ведьму – первой.

Императрица не сомневалась, что старуха её ненавидит. Её и, что особенно пугало, Мики. Насколько добры были к ней с сыном Руди и Клаус, настолько тяжело приходилось с матерью Людвига и её приближёнными. Когда прошлой зимой свекровь отдала душу Господу, Милика расплакалась. Не от горя – от облегчения.

Вдовствующая императрица прикрыла глаза и откинулась на набитые конским волосом дорожные подушки. Раньше она не боялась полнолуния, это пришло с беременностью. Пришло и осталось, хотя должно было исчезнуть вместе с тошнотой и непонятным отвращением к золоту, хлебу и вину. Наверное, это потому, что Людвиг умер, когда на небе висела такая же луна. Милика почувствовала его смерть, хотя узнала только через неделю. От Руди.

Сколько раз она проживала тот осенний вечер, сколько раз открывалась дверь и на пороге появлялся деверь. Сжатые губы, непривычно короткие завитки над бледным лбом, глаза, из которых исчезла всегдашняя смешинка…

Руди ещё ничего не сказал, а она уже вцепилась в чёрный бархат, глядя в бездонные зрачки брата Людвига. Он мог надеть траур по любому из родичей и друзей, но Милика знала: умер Людвиг. Не сейчас, а в ту проклятую ночь, когда её душила нависшая над Витте луна.

– Когда? – можно подумать, она не знает.

– Двадцать восьмого… Ночью.

Она выпустила его руки и, шатаясь, отступила к окну. Придворные дамы что-то забормотали, и Руди велел всем выйти вон. Потом деверь дотащил её до кресла, она послушно села, послушно выпила вина…

– Он не проснулся, – сказал Руди, – уснул и не проснулся. Врачи говорили, что он почти здоров, а болезнь вернулась. Так бывает…

Милика кивала, чувствуя, как в груди зарождается хриплый, звериный вой. Ещё немного, и он бы вырвался наружу, но дверь вновь распахнулась. Вбежала свекровь и с ней та женщина, на которой Людвиг не женился.

– Тварь, – так они кричали, – подлая тварь! Это ты виновата!

Мать Людвига кинулась к ней – высокая, сильная, с жёлтым лицом и длинными белыми пальцами. Унизанные кольцами руки тянулись к шее, но Милика не могла даже шевельнуться, беспомощно глядя в лицо приближающейся ненависти. А потом между ними оказался деверь. Странно, она помнила всё, кроме слов: безумные глаза свекрови, медный затылок Руди, длинное лицо ТОЙ женщины, метнувшуюся в окне птицу. Рудольф схватил мать за руки и выволок из спальни. Куда делась её спутница, Милика не заметила.

Брат Людвига вернулся, сел на ковре у ног вдовы брата. Они молчали, пока не стемнело, потом Руди произнёс, разглядывая собственные руки:

– Я – принц-регент Миттельрайха. Людвиг завещал мне свою любовь и ваши с Михаэлем жизни. Вы будете жить, даже если мне придётся их убить…

Он говорил о собственной матери и ещё о ком-то. Милика это поняла, но ничего не ответила. Руди походил на Людвига, и от этого было ещё больнее. Она почти ненавидела деверя за то, что он жив, а Людвиг мёртв.

Молчание прервала носатая статс-дама, принёсшая соболезнования от императрицы-матери.

– Императрица-мать перед вами, – рявкнул Рудольф, – запомните это, если желаете остаться в Витте. И напомните её величеству Марии-Августе, что во время церемоний впереди идут вдовствующая императрица и принц-регент, а прочие члены фамилии – потом.

Носатая дама, имя которой Милика запамятовала, покраснела, сделала книксен и торопливо вышла.

– Тебе тоже следует помнить, кто ты, – велел Руди, – даже, когда ты одна. Моя мать – всего лишь бабушка императора. Она ничего не решает. Ты поняла?

Она поняла, но это ничего не меняло. Иволге не спорить с ястребом, да и зачем? Следующий раз она увидела свекровь на похоронах, когда Руди вёл её к гробу. Когда они шли мимо, свекровь что-то прошипела, но Милике было всё равно. Она не видела ничего, кроме окованного бронзой ящика, в котором лежал Людвиг.

Принц-регент поддерживал вдову, а Клаус Цигенгоф нёс нового императора. Стонал орган, пахло ладаном, но она не думала даже о Мики. На выходе из церкви она споткнулась, и Рудольф её удержал. Деверь ни на секунду не выпустил её локтя, если б не он, вдовствующая императрица упала, отстала, заблудилась, умерла, и это было бы к лучшему.

Карету тряхнуло, Милику швырнуло вперёд, и она едва не ткнулась лицом в колени сидевшей напротив статс-дамы. Неуверенно захныкал проснувшийся Мики. Вдовствующая императрица отшатнулась от пахнущего утюгом атласа и схватила прильнувшего к ней сына. Карета стояла, осев на правый бок, слышались приглушённые мужские голоса, затем дверца распахнулась и показался раздосадованный Цигенгоф:

– Ваше величество, – при придворных волчицах Клаус не позволял себе никаких фамильярностей, – к моему глубокому сожалению, мы не можем продолжать путешествие. Карета сломана, починить её без помощи мастера невозможно. К счастью, мы только что проехали Альтенкирхе. Нет сомнения, мы найдём там приют.

– В этом нет нужды, – разлепила губы статс-дама, – Вольфзее гораздо ближе. Кормилица его величества Людвига будет счастлива принять под своей кровлей его величество Михаэля.

Кормилица Людвига… Милика слышала, что старуха живёт неподалёку от Витте, хотя никогда её не видела. Что она думает о браке своего молочного сына? Кормилицу наверняка выбирала свекровь.

– Я боюсь, это не слишком удобно, – вдова старалась говорить спокойно, хотя страх обволакивал её, словно ползущий от болот туман, – лучше вернуться в Альтенкирхе.

– Но зачем? – Руди бы её понял, а Цигенгоф – нет. – Смотрите, какой туман. И у нас нет дамского седла.

– Берта пользовалась полным доверием её величества, – ледяным тоном произнесла графиня Оттилия Шерце, – это поместье – награда за её заслуги.

Когда статс-дамы говорили о покойной императрице, то произносили слова «Её Величество» особенным голосом. Совсем не таким, когда речь заходила о ней самой. Милика с мольбой посмотрела на Цигенгофа, но тот завёл старую песню о дамском седле и тумане. Этикет, этикет, этикет! Все они заложники кем-то придуманных правил, ненужных, непонятных, нелепых.

Милика подобрала юбки и, стараясь не глядеть на луну, повернулась к статс-даме:

– Хорошо, графиня. Мы ночуем в Вольфзее.

2

Двадцать два года назад разбогатевший суконщик Готлиб Гельбхоузе выстроил дом на углу площади Святой Урсулы и Льняного переулка, соединявшего площадь с оживлённой Суконной улицей. Спустя три года у почтенного негоцианта родилась дочь Гудрун, а ещё через одиннадцать лет молния сожгла дом жившего в Льняном переулке кондитера.

Хозяева погибли под рухнувшей крышей. Развалины кое-как растащили, но желающих строиться на пожарище не нашлось. Огороженный глухими стенами соседних домов пустырь зарос бурьяном, став местом сборища окрестных котов. Люди гоняли хвостатых миннезингеров, но те всякий раз возвращались. Впрочем, пустырь посещали не только коты: в воскресные дни здесь частенько отсыпались хватившие лишку подмастерья, а однажды в крапиве нашли задушенную девушку.

Об убийстве судачили целый год, а следующей весной на площадь Святой Урсулы зачастил принц-регент. Летом о новой игрушке Рыжего Дьявола говорила вся столица. Горожане завидовали Гудрун и гадали, удержит красотка в своей постели Ротбарта до осени или нет. Удержала. Принц-регент с завидным постоянством наведывался к прелестной суконщице, радуя своим видом то обитателей улицы Святой Урсулы, то Игольной, то Льняного переулка. Именно там его и ждали.

Пятеро вооружённых до зубов мужчин притаились в кустах возомнившего себя сиренью репейника, напряжённо ловя каждый звук. Они стояли так тихо, что почуять неладное могла разве что собака, но собаки, отлаяв своё, успокоились и затихли.

Было полнолуние, и блеклый свет заливал чистенькую мостовую и аккуратные дома с ухоженными садиками. Почтенные обыватели давно отошли ко сну: ставни закрыты, калитки заперты. В жарких спальнях пахло лавандой и ромашкой, негоцианты и ремесленники добропорядочно обнимали животы своих супруг, в детских сопели малыши, видели десятый сон слуги. Бодрствовали разве что девицы на выданье и те, кто предпочитал спать днём, а ночью – работать. Такие, как Макс Цангер и его приятели.

На краю пустыря что-то хрустнуло. Цангер махнул рукой, и толстый Фери двинулся на шум. В ответ раздался лихой кошачий вопль, Цангер пожал плечами. Он другого и не ожидал, но тот, кого они караулили, задерживался. Макс слегка раздвинул пожухлый репейник, уставившись в жерло переулка. На колокольне Святой Урсулы отзвонили половину двенадцатого, по Суконной прохромал, гремя колотушкой, ночной сторож, и всё стихло.

В такую ночь да по булыжной мостовой всадника заслышишь издали, да какое там всадника, любого прохожего, хоть в кованых сапогах, хоть в деревянных башмаках. Рудольф ездит к своей красотке открыто, ничего не опасаясь. Глупец, как и большинство вояк! Воображают, что дома им ничего не грозит, вот и кончают свои дни в придорожных канавах.

Цангер пожевал губами и сплюнул в колючий куст. Он не имел ничего против принца-регента, но он был на службе, а хозяину Рыжий Дьявол мешал. Он многим мешал… Макс любовно погладил кинжал с петухом на клинке. Когда его найдут, решат, что принца-регента убили лоассцы. С ними так и так воевать, так почему бы не спрятать свои концы в чужой воде? Она, черт возьми, достаточно глубока.

3

Побледневшая луна по-прежнему висела над крышей, но Милика её больше не видела, и страх уснул. Вернее, уснул непонятный животный ужас, вытеснивший из головы императрицы все мысли и желания, кроме единственного – укрыться от круглого, безжалостного глаза. Зато теперь мысли вернулись. О Руди. Они попадут в Витте только завтра, а вдруг беда случится сегодня?

Будь они одни, Милика бы выплеснула свои опасения на Цигенгофа, но в присутствии графини Шерце и Берты говорить о любовнице Рудольфа было невозможно. Матерь Божья, ну почему хорошие мысли всегда опаздывают? Что ей стоило отправить кого-то из охраны в Витте. Она могла написать, что им с Мики нужна помощь, Руди не поехал бы на свидание, а примчался сюда, к ним. При нём Берта не посмела бы так смотреть на Мики.

Милика украдкой глянула на огромные часы чёрного дерева, но хозяйка перехватила её взгляд и сообщила, что это подарок её величества. У Берты была одна императрица – покойная Мария-Августа. Над камином висел её портрет, и Милика села к нему спиной. Заметила ли это хозяйка? По суровому бледному лицу было не понять. Даже странно, что эта женщина когда-то прижимала к груди ребёнка.

Михаэля выкормила весёлая молодая крестьянка, которую привёз Руди. Иногда Милика спрашивала себя: уж не была ли Герда одной из бессчётных подружек деверя? Если и так, то она ничем этого не обнаруживала. Год назад Герда отпросилась в гости к матери и не вернулась. Кормилица Мики была уже не нужна, но приехавшая свекровь привезла внуку няню Гизелу. Милика скрепя сердце её приняла, хотя Михаэль долго плакал и жаловался. Потом сын замолчал, но она чувствовала – обиделся. Надо отослать Гизелу домой и попросить Руди найти воспитателя-мужчину. Мики весной исполнится шесть, так что пора.

Михаэль, словно подслушав её мысли, завозился во сне и больно сжал руку, но она только улыбнулась. Берта хотела взять императора на руки, но Мики раскапризничался, и Милика под недобрым взглядом двух старух заявила, что сын останется с ней. Михаэль сразу успокоился и уснул, а им с Цигенгофом пришлось ждать, когда двое слуг под руководством молочной сестры Людвига приготовят комнаты.

Вдовствующая императрица сидела у огня и слушала о добрых старых временах. Конечно, можно было не слушать, но вдова не хотела обижать кормилицу Людвига. И обидела, спросив о Рудольфе. Старуха поджала губы, буркнув, что принца-регента выкормила другая женщина, имя которой она, Берта, запамятовала. Милика ей не поверила, но промолчала. Обычно, когда речь шла о Людвиге, она глотала каждое слово, но рассказ кормилицы вызывал единственное желание – заткнуть уши и сбежать. Наверное, потому, что Берта всё время вспоминала свекровь.

Милика смотрела в огонь, иногда поднося к губам бокал белого вина. Если б она оставила Мики в замке и поехала верхом, они бы уже были в Витте, но императрице-матери не пристало разъезжать в компании одних только мужчин, пусть и в сопровождении родственника. Нужна карета и хотя бы одна придворная дама. Господи, ну почему Руди не женится? Его жена, будь она хоть трижды суконщицей, стала бы её подругой, а Руди избавил бы их обоих от старых мегер.

– Ваше величество, – дочь Берты, имя которой Милика не расслышала, присела в реверансе, – ваши комнаты готовы.

– Благодарю, – Милика наклонилась над пригревшимся сыном, не решаясь его разбудить.

– Мой муж отнесёт его величество. – Какая милая женщина и как не похожа на мать.

– Муж дочери – лесничий Небельринга, – хмуро произнесла Берта, – он очень силён.

Милика покорно кивнула и отодвинулась, позволяя кормилице Людвига поцеловать его сына. Увы, его величество не собирался допускать до своей персоны чужаков. Мики испустил дикий вопль и вцепился в материнскую юбку. Милика выронила бокал, золотистое вино выплеснулось на толстый тёмно-красный ковёр, спасший тонкий хрусталь. Цигенгоф, бормоча что-то об умных мальчиках, попробовал разжать пальцы сына, не тут-то было!

Мики то рыдал, то принимался кричать, что ненавидит этот дом и не хочет здесь оставаться. Таким Милика сына ещё не видела. Цигенгоф тоже выглядел оторопевшим, а Михаэль продолжал бушевать. Теперь он требовал сжечь Вольфзее и ехать к Рудольфу. Вдова не знала, что делать, но тут появился высокий, темноволосый человек с роскошным роговым свистком, живо заинтересовавшим его величество. Незнакомец, надо полагать, зять Берты, без колебаний протянул сокровище императору, и тот сменил гнев на милость. Милика перевела дух и улыбнулась хозяевам:

– Мы благодарны за гостеприимство, но сейчас мы бы хотели подняться в свои комнаты.

Глава 3

1

Застоявшемуся Нагелю не терпелось перейти с шага хотя бы на рысь, но Рудольф сдерживал жеребца, хоть и вполне разделял его чувства. Упрятанные в горские торбы копыта превращали коня в крадущуюся кошку – толстый войлок исправно глушил звуки. Не слышать привычного цоканья подков было странно и неприятно, но скрытность требовала жертв.

Волк верхом на кошке… Нужно обязательно рассказать об этом Мики, сорванец будет хохотать и спрашивать, что дальше. А дальше добыча будет ловить охотника, такое тоже бывает. Где же его ждут? И кто? Если убийца тот, о ком не хочется даже думать, его караулят сегодня. Пустырь в Льняном переулке прямо-таки создан для засады, если не считать калитки, ведущей на задворки соседнего дома. Три ночи на троих врагов, а место – одно, и его не миновать, разве что ждать в кровати Гудрун.

Если б Руди Ротбарта спросили, как убить принца-регента, он бы посоветовал надеть маску, забраться в окно к суконщику, хорошенько его припугнуть и дожидаться гостя. Забавно, если убийца так и поступит. Что ж, в таком случае убивать мерзавца не стоит, вдруг понадобится. У хорошего правителя должен быть хороший убийца, иначе приходится все делать самому. Он вовремя не озаботился, вот теперь и отдувается.

Из-за острых крыш медленно и важно поднималась луна, и Руди помахал ей рукой. Луна была его старой приятельницей и сообщницей, недаром она украшала герб Ротбартов. Луна и коронованный красный волк. В полнолуние Ротбартам везёт, потому-то он и начал игру сегодня. Руди мечтал, чтобы за его шкурой охотились лоассцы или паписты, полагавшие (и не без основания) Ротбартов безбожниками. Третье имя Рыжий Дьявол с радостью бы позабыл, не будь подобная забывчивость непозволительной роскошью. У регента на шее Милика с Мики, и он, в конце концов, отвечает за этот чёртов Миттельрайх, тут ворон не половишь!

Нагель поравнялся с Челночным переулком и собрался и дальше следовать знакомой дорогой, но Руди завернул жеребца. Два дня назад обитавший в Челночном причётник за десяток талеров вручил смуглому чернобородому дворянину ключи от ворот, пояснив, что калитка на пустырь запирается на засов, который будет смазан. Вот было бы смеху, если б в щедром провинциале узнали принца-регента…

Дом причётника был шестым от угла. Руди дёрнул повод, и Нагель остановился у чистеньких ворот. Хозяин обещал навестить замужнюю дочь, и Рудольф не имел основания ему не верить. Отпереть ворота и завести коня во двор было делом пары минут. Нагель будет стоять тихо, на него можно положиться, вот на других…

Принц-регент сбросил плащ и шляпу, следом отправился парик и фальшивая борода – убивать нужно со своим лицом. Если его ждут не сегодня, а завтра или послезавтра, он пожертвует на храм сотню талеров и не станет есть мяса по пятницам. Не есть мяса… Дьявольщина, да он пить год не будет, только бы враги остались врагами, а друзья – друзьями!

Луна уже поднялась над домами, она была удивительно, бесстыдно яркой. Рудольф подмигнул разбушевавшемуся светилу и, легко ступая, направился к калитке. Причётник не просто смазал петли, он выкосил разросшуюся траву, молодец! Руди осторожно приоткрыл и не подумавшую скрипнуть дверцу: в засыхающих зарослях виднелось несколько силуэтов.

Четверо? Нет, пятеро! Вот и ответ, Руди Ротбарт. Засады в спальне Гудрун не будет, как и жертвы на церковь. Будут смерти на пустыре, ну да ладно! Рудольф присел на корточки, наблюдая за ждущими его убийцами. Пятёрка настороженно вглядывалась в ночную тьму. Стояли хорошо, сразу видно, что люди опытные, не какой-нибудь сброд. И всё равно люди не кошки, долго не выдержат – самый никчёмный обязательно полезет к вожаку с расспросами, иначе просто не может быть. Вожак в ответ рявкнет, и станет ясно, кого оставить напоследок.

Колокол мерно отбил полночь. Голубчики наверняка волнуются – добыча всегда проходит Льняным в одиннадцать. Что ж, подождём, спешить некуда, все уже ясно, осталось утолить рвущую сердце ярость.

Ну почему, почему, почему предают те, кого любишь? Что ты им сделал или, наоборот, не сделал? Когда ошибся, не заметил, просчитался, ушёл в сторону? Предательства, как цыплята, вылупляются не из каждого яйца и не сразу. Их ещё надо высидеть и выкормить, вот он и высидел. Сам виноват. И всё же, почему?! Этого псы не скажут, даже выверни их наизнанку, это знает только хозяин…

Дьявольщина, хорошо хоть ждать пришлось недолго. Забавно, самое короткое терпение оказалось у самого длинного. Переминается с ноги на ногу, теребит оружие. Он ещё и левша. Левша в драке не подарок, особенно левша нетерпеливый. Извини, приятель, но тебе объясняться с райским привратником первым. Тысяча чертей, но кто же у них за главного?

2

Мария-Августа не поскупилась. Спальня была роскошной, не хуже, чем в императорском дворце, но от дубовых панелей и красного бархата Милике стало не по себе. Ещё хуже были гобелены с красными волками. Похожие на огромных длинноногих лисиц звери загоняли и терзали оленей и ланей, а в небе висела ржавая луна. Такая же, как сегодня.

– Ваше величество желает чего-нибудь?

Желает. Схватить сына и бежать от этого дома и его обитателей, но это невозможно.

– Благодарю вас, нам ничего не нужно, хотя, нет… Принесите ещё свечей, я… Я хочу написать письмо.

– Простите, ваше величество, но в этом доме нет письменных принадлежностей. Хозяева не знают грамоты.

– Тогда принесите мне Библию.

– Она здесь, у изголовья.

– Хорошо, вы свободны.

– Если буду нужна я или Зельма, позвоните.

– Обязательно. Идите.

Статс-дама, наконец, вышла. Милика торопливо задвинула засов и потрясла запертую дверь. Нет, сюда никто не войдёт. Такую дверь можно вышибить только тараном. Матерь Божья, да что с ней такое? Можно подумать, она – заблудившаяся сиротка, угодившая в лапы к ведьме. Или лань с гобелена.

В доме шестеро солдат, не считая Цигенгофа. Те, кто остался с лошадьми и каретой, знают, что они пошли в Вольфзее, да и что им может грозить в доме кормилицы Людвига? Свекровь её ненавидела, это так, но свекровь умерла, а с Шерце она расстанется завтра же! Баронесса фон Шарфмессер не боялась матери Людвига и любит Мики, ей можно верить.

– Мама! – Мики, не спит. Лежит на спине, смотрит золотыми отцовскими глазищами, – мама…

– Что случилось, мой хороший?

– Мама, зачем мы здесь?

– Ну, ты же знаешь. Сломалась карета, нам нужно было где-то заночевать. Утром придёт кузнец, все починит, и мы поедем в Витте.

– К Руди? – заулыбался Мики.

– Да, только надо говорить Рудольф или принц-регент.

– Ему это не нравился, – не согласился сын, – он хочет, чтоб я его звал Руди, и я буду его так звать.

– Хорошо, зови, но только когда вы одни.

Святая Дева, переживут ли они эту ночь? Какие глупости, им с Мики ничего не грозит, а вот Рудольфу… Что, если он поехал к своей подруге, а встретил убийц? Господи всемогущий, сделай так, чтоб с деверем ничего не случилось. Руди ей больше чем брат, и потом, без его защиты они с Мики пропадут.

– Мама, почему ты не ложишься?

– Я сейчас лягу, только немного подумаю. – Она не ляжет, потому что без помощи ей не раздеться, но сюда она никого не впустит. Никого! – Закрой глазки и дай ручку. Я тебе спою, и будет все, как дома.

– Мы не дома. – Сын сел, откинув меховое одеяло, какой же он тощенький! – Ты не спишь, потому что здесь убили Герду, да?

– Господи, с чего ты это взял? Герда просто уехала. У неё были дела.

– Мы тоже просто уехали, – вздохнул сын, – мама, я боюсь. Волки загрызли Герду. И нас загрызут?

– Волки в лесу, – проклятый гобелен, ей и то страшно, – а мы в доме. У нас очень крепкая дверь, и нас охраняют солдаты и Клау… Граф Цигенгоф.

– Волки тут, – прошептал сын, косясь на гобелены, – вот они.

– Глупости, – прикрикнула Милика, – это просто картинки. Плохие, злые картинки, и всё. Они не живые, вот, смотри.

Императрица подняла свечу, подошла к стене. Коснуться красно-рыжей ткани было страшно, но она это сделала. Ничего не произошло, только откуда-то вылетела маленькая серая бабочка. Милика зажмурилась, выдернула шерстинку, сунула в огонь. Запахло палёным…

– Видишь, – женщина оторвала ещё одну нитку, – это просто ковёр. Не смотри на него. Закрой глазки и постарайся уснуть.

– Хорошо… Мама…

– Да, родной?

– Мама, только ты не спи.

– Конечно, родной. Знаешь что, давай прочитаем все молитвы, которые ты знаешь.

– А если мы помолимся, прилетит ангел и прогонит волков? – Мики с надеждой взглянул на мать, – правда?

– Обязательно прогонит, – Господи, она только сейчас заметила, что в комнате нет распятия.

– Pater noster qui es in caelis, – зачастил сын, – Только ты мне подсказывай, а то я забыл…

– Конечно, сердечко.

Pater noster qui es in caelis,

Sanctificetur nomen Tuum.

Adveniat regnum Tuum.

Fiat voluntas Tua, sicut in caelo et in terra…

3

Время ползло, как пьяная сороконожка. Цангер дважды выглядывал на улицу в тщетной надежде разглядеть одинокого всадника. Без толку. Теперь Макс хотел одного, чтобы принц-регент не вылезал из дворца. В конце концов, он мог передумать, баба бабой, а регентство регентством. Рыжий ещё тот котяра, но дело для него прежде всего.

– Капитан, – ну, разумеется, это Долгий Питер, – он точно приедет?

– Заткнись, – рявкнул Макс, – шайзе![32]

– А вдруг он другой дорогой поехал, – влез Фери, – а мы тут торчим.

– Пло… – договорить Долгий не успел. Макс оторопело уставился на свалившегося подручного. Питер лежал неподвижно, в его спине торчал кинжал. Очень дорогой.

– Если я не ошибаюсь, вы кого-то ждёте? – донеслось из зарослей. – Могу я чем-нибудь помочь?

Цангер резко обернулся. Рудольф Ротбарт собственной персоной стоял у дальней стены, за его спиной виднелся тусклый свет. Калитка, будь она неладна, калитка! Сейчас мерзавец удерёт – и всё! Хозяин церемониться не станет, если выкрутится, разумеется.

– Так вы ждёте кого-то другого? – в красивом голосе послышалось разочарование. – Что ж, не смею вам мешать.

Рыжий Дьявол отвесил издевательский поклон и сделал шаг к калитке. Его нельзя отпускать, ни в коем случае нельзя.

– Вперёд! – проревел Цангер, отбрасывая плащ.

Этого хватило. Фери, Конрад и старина Хунд – ребята бывалые, не растерялись. Троица брызнула в стороны, чтоб наброситься на Рыжего с разных сторон. Это было правильно. Было бы, соизволь принц-регент обождать. Но ждать Дьявол не стал – рыжая молния метнулась к Конраду, и тот от неожиданности сплоховал. Удар в горло, и регент, не оглядываясь на свежего покойника, обернулся к уцелевшим. Справятся? Цангер замер, сжимая шпагу и кинжал. Он не должен рисковать, не имеет права… Бочка Фери – отличный фехтовальщик, да и Хунд – парень не промах. За Конрада они с кого хочешь шкуру спустят.

Злобно лязгали клинки, трещал бурьян, метались чёрные тени. Не хватало, чтоб сюда принесло стражу! Фери прыгнул вперёд, норовя достать принца в бок, и тут дьявол подсказал тёзке сделать длинный выпад. Шпаги ударили одновременно. Хунд ткнулся лицом в крапивный куст, да так и остался лежать, но Фери своё дело сделал. Рыжий глухо вскрикнул и пошатнулся. Ранен или поскользнулся? Ротбарт хрипло ругнулся и обернулся к Бочке. Неистовая атака, и Фери сложился вдвое, судорожно вырывая застрявшую меж рёбер шпагу.

Рыжий дёрнулся вернуть оружие, но его повело назад, потом вбок. Неужели всё-таки ранен? Похоже на то! Фери вырвал шпагу принца из раны и свалился, придавив своей тушей эфес, но Дьяволу было не до оружия. Цангер с трудом верил собственным глазам, но это не было ни бредом, ни ошибкой. Рудольф Ротбарт в самом деле медленно осел в примятый бурьян и застыл в жуткой полусидячей позе, упираясь руками в землю. Слава Богу, получилось! Парней, конечно, жаль, но главное – дело! Его нужно закончить, и побыстрее.

Макс, не выпуская из рук оружия, двинулся к раненому. Принц медленно поднял голову. В исступлённом лунном свете лицо Ротбарта казалось жуткой маской. Прокушенная губа, сведённые брови, волчий блеск в глазах. Да, ранен, да, тяжело, но вряд ли смертельно, и он в полном сознании, а значит – опасен!

Собственная шпага для принца потеряна, но рядом валялась рапира Хунда! Рука в чёрной перчатке дрогнула и потянулась к эфесу, но тот был слишком далеко. Другой бы сдался, другой, но не Руди-Дьявол! Регент бешено сверкнул глазами и попытался подняться, упираясь коленом в землю.

Хватит, пора кончать! Макс шагнул к раненому, избегая смотреть в бледное злое лицо. Цангер был стреляным воробьём, но ему ещё никогда не приходилось убивать принцев крови. Что ж, Макс, утро ты встретишь богатым человеком, а старость – бароном. Будущий барон занёс шпагу, и тут правая рука Дьявола взлетела вверх. Что-то мерзко свистнуло, что-то хлестнуло по правому запястью и обвилось вокруг него. Убийца не успел ничего понять, а страшной силы рывок едва не выдернул руку из плеча. Цангера швырнуло вперёд, навстречу стремительно распрямляющемуся Ротбарту, на лице которого не было и следа боли. Зато боль взорвалась в паху незадачливого убийцы. Последнее, что он успел заметить, это знаменитую на весь Витте волчью ухмылку.

…Сознание вернулось к Максу в небольшом, пахнущем скошенной травой дворике. Глаза слепил фонарь, рядом маячили сапоги для верховой езды. Цангер застонал, попробовал пошевелиться и обнаружил, что связан по рукам и ногам. Несостоявшийся барон хрипло выругался и схватил себя за язык, но было поздно. Сверху раздался короткий смешок, Макс поднял голову и столкнулся взглядом с принцем. Дьявол ухмылялся, крутя в руках изящный шнурок с шариком на конце.

– Я вижу, вы пришли в себя? – непринуждённый жест, и шарик пронёсся перед самым носом пленника. Раздался знакомый свист, и Макс невольно вздрогнул.

– Как, – тёмные брови поползли вверх, – вы не знакомы с этой милой вещицей? Для человека ваших занятий это позор. Если вы будете вести себя разумно, я подарю вам эту безделицу на память, но сначала хотел бы знать, достаточно ли вам удобно? Нам предстоит долгий разговор.

Голос был мягким, губы принца изгибались в любезной улыбке, но убийце показалось, что над ним стоит оскалившийся волк. Красный волк Небельринга.

– Ваше высочество, – пробормотал Макс Цангер, – я всё расскажу… Всё, что знаю.

Глава 4

1

Мики так и не уснул, но лежал тихо, словно мышонок, не отрывая взгляда от догорающей свечи. Остальные пришлось погасить – уж больно быстро они сгорали. Милика опасалась, что до рассвета свечей не хватит. До сегодняшней ночи она думала, что не боится темноты, но в Вольфзее страшным было все, даже тишина. Вдовствующая императрица взяла Библию, о которой говорила графиня, но переплетённый в кожу том казался тяжёлым и холодным, словно камень из крепостной стены. Милика решила вернуть книгу на место, та выскользнула из рук и упала на лежащую поверх ковра чудовищную медвежью шкуру.

Поднять Святую книгу женщина не решилась. Она смотрела на стремительно тающую свечу и пыталась думать о Рудольфе. Милика с детства приучилась вытеснять беспричинные страхи обоснованными опасениями, но на этот раз ничего не вышло. Деверь мог разгуливать где угодно, мысли Милики Ротбарт занимал не он, а волчья охота и окровавленная луна. Женщина смотрела на огонь, а перед глазами стояли сцены с проклятых гобеленов.

– Мама, – завёл своё Мики, – ты не спишь?

– Нет, родной. Но ты спи.

– Дай руку!

В Хеллетале сын спал один и без света. Мики был ужасно самостоятельным и не любил нежностей, но в Вольфзее его словно подменили. Говорят, дети чувствуют зло. Дети и животные. Почему здесь нет ни собак, ни кошек? Или есть, но она их не видела? А какие странные лица у Берты и её служанки – холодные, неподвижные, недобрые. Кто только женился на такой женщине? Неужели из-за поместья, но легче умереть, чем жить в этом логовище.

– Мама, ты не спи, – снова пробормотал Мики, закрывая глаза. Уснёшь тут! Милика вздохнула и снова уставилась на крохотный, не способный разогнать тьму огонёк. Очень хотелось вновь пощупать гобелены, ощутить под пальцами тёплую пыльную ткань и убедиться, что ничего страшного нет, но вдовствующая императрица не решалась выпустить руку сына. Господи, почему так страшно? Дверь надёжно заперта, они с Мики не одни, с ними семеро здоровых, хорошо вооружённых мужчин, а хозяев – пятеро, из них три женщины. Нет, четыре, если считать графиню Шерце! Старая ведьма не с ней, а с обитателями Вольфзее. Она нарочно их сюда заманила. Почему сломалась карета? Такого никогда не случалось.

В дальнем углу что-то скрипнуло и зашуршало, и Милика едва сдержала крик. Это мыши, обычные мыши. Ничего удивительного, ведь в доме нет кошки. Шорох повторился, и, отвечая ему, раздался тоненький плач. Мики!

Вдовствующая императрица, подхватила сына на руки, и он, не прекращая тихо всхлипывать, вцепился в мать, нечаянно прихватив выпавшую из причёски прядь. На глаза навернулись слёзы, но Милика ободряюще улыбнулась. За гобеленом вновь зашуршало, на окно бросился ветер, заметался огонёк свечи, а ведь вечером было тихо.

Надо было сказать Клаусу, чтобы он поставил под дверью гвардейцев, а может, сходить к нему? И оставить Мики? Да и не знает она, где разместили графа Цигенгофа, дом такой большой, почти замок. Странно, что его отдали слугам, пусть верным и заслуженным, но слугам, которые и читать-то не умеют. И как они справляются вчетвером, ведь зять Берты всё время в лесу?

Свеча сгорела на три четверти, только б успеть зажечь от огарка новую, иначе сидеть им в темноте. Мышь за гобеленом совсем обнаглела, а может, это не мышь, а крыса. Господи, сделай так, чтоб это была просто крыса – большая, серая, злая и нестрашная.

– Милика!

Цигенгоф! Без плаща и шпаги. В руках масляная лампа. Как он вошёл, ведь дверь заперта!

– Милика, какое счастье, что ты одета.

Какое счастье, что он пришёл. Она не вскочила только потому, что держала на руках сына.

– Привет, Цигенбок, – Мики перестал дрожать и слез с материнских колен, – а я тоже не сплю.

– Милика, – на лице Клауса не было привычной улыбки, – вставай. Я возьму Мики и бежим.

– Куда? – Теперь, когда они уже не были одни, она растерялась: – Зачем?

– Потом, – оборвал Цигенгоф, его голос был хриплым, – всё потом.

– Как ты вошёл… Я могла спать.

– Ты не спишь, и правильно делаешь, а вошёл я через дверь. Потайную. В твоей спальне – три двери, и только одна запирается изнутри, – граф взгромоздил Мики на плечи, – не плакать! Всё хорошо, мы играем. Сюда придут и никого не найдут.

– Волки придут? – Мики обхватил руками шею Цигенгофа: – А где ангел?

– Ангел спит, – объяснил Клаус, – ночь, вот он и спит. Милика, давай руку и идём. Нас встретят, но ты не пугайся. Зять Берты – друг, он раньше служил у Руди.

Женщина кивнула, не решаясь разлепить губы. Пальцы Клауса были жёсткими и горячими, он впервые коснулся её не через полу плаща. Огонёк свечи судорожно метнулся, сжался в рыжую искру и погас. Теперь у них осталась лишь лампа Цигенгофа.

– Куда мы идём? – выдавила из себя Милика.

– Для начала подальше отсюда, – бросил Цигенгоф, – и, во имя Господа, скорей!

2

Убийца рассказал всё, что знал. Он бы рассказал и то, чего не знал, но его спасло чувство меры. Рудольф Ротбарт теперь знал не только «кто», но и «за сколько». Остался последний вопрос – «почему?», но ответ на него ничего не изменит. Принц-регент Миттельрайха не Господь Бог, он не вправе прощать врагов своих, даже если это друзья. Бывшие.

Руди глянул на связанного убийцу и невесело усмехнулся:

– Когда ты последний раз был на мессе?

Тот оторопело захлопал глазами, но ответил:

– На прошлой неделе.

– Похвально. – И зачем он с ним говорит? – И что ты думаешь на предмет того, что зуб за зуб, а око за око?

– Ваше высочество, – вздрогнул наёмник, – я… Что угодно вашему высочеству?

– Моему высочеству угодно, чтобы ты прикончил своего хозяина. Я лишил тебя подручных, но помощники тебе понадобятся. Утром я пришлю двоих. Твой «друг» дерётся хуже меня, с него хватит. Ты всё понял?

Капитан Цангер что-то квакнул и кивнул. Он был весьма недурён собой, но сейчас напоминал вытащенного из пруда карпа. Воистину, удивление не красит, как и поражение. Руди Ротбарт неторопливо освободил копыта Нагеля от войлочных торб. Обрадованный конь немедленно принялся рыть землю. Счастливые они, эти лошади, их если и продают, то хозяева, а не родичи и друзья.

– Ваше высочество, – пленник с тревогой смотрел за манипуляциями победителя, но пытался улыбаться, – каковы будут приказания?

– Не можешь без дела?

– Лень до добра не доводит. От неё ржавеет шпага и кончаются деньги. Буду счастлив служить вашему высочеству.

Каков мерзавец! Похоже, волк нашёл подходящего пса. Лет через пять Цангер станет убивать не из страха и не за деньги, а по привычке. Ну а потом, чего доброго, отдаст жизнь за дом Ротбартов.

– После мессы была проповедь? – поинтересовался принц, беря Нагеля под уздцы.

– Да…

– Вот и обдумай её на досуге. Пока не придут твои помощники. Они тебя развяжут.

Руди неторопливо вывел коня в проулок, ещё более неторопливо запер ворота и вскочил в седло. Город спал, только падали с лип утомлённые листья, да звенел цепью и поскуливал пёс в доме напротив. Порыв ветра принёс запах свежего хлеба и отдалённый звон. Три четверти первого – охота и допрос заняли меньше часа, а кажется – полжизни прошло.

Нагель тряхнул гривой и передёрнул ушами, ему в отличие от хозяина не терпелось пуститься в путь. Для коня жизнь есть бег, а для человека? Что важней всего в этом мире – война, любовь, долг? Всего понемножку и ещё что-то, непонятное и неуловимое.

Принц тронул поводья и выехал на Суконную. Во дворце ждал Георг, в доме на углу – Гудрун, а Руди хотелось, чтобы оба куда-нибудь провалились. Желательно, вместе с Витте. Говорят, нет ничего хуже неизвестности и мучительней надежды. Сегодня Рыжий Дьявол прикончил и ту, и другую, но легче не стало.

Лунный свет отразился от осколка, откуда-то взявшегося на мостовой. Рудольф поднял голову к луне и вдруг понял, что не может никого видеть. Не «не хочет», а не может. Одно слово, взгляд, жест, и он сорвётся, вернее, сорвёт зло на тех, кто подвернётся под руку, будь они хоть ангелами с крылышками.

– Лучшее, что может сегодня сделать для своих подданных принц-регент, это от них сбежать, – сообщил Рудольф то ли луне, то ли облетающим липам. Луна промолчала, ветер взъерошил гриву Нагеля и осыпал всадника увядающим золотом. В небе дрогнула красноватая звезда и покатилась вниз от созвездия к созвездию, оставляя за собой стремительно гаснущий след. Руди проводил небесную смертницу взглядом, нахлобучил шляпу и от души пришпорил Нагеля. Разобидевшийся жеребец возмущённо взвизгнул и помчался по булыжной мостовой, высекая яркие злые искры.

3

Милика с трудом поспевала за Клаусом, но ей и в голову не приходило просить сбавить шаг. Цигенгоф знает, что делает, а её дело переставлять ноги и молчать.

– Осторожно, сейчас будет лестница, – бросил Клаус, – и крутая.

– Куда мы идём? – пискнул Мики.

– К солдатам, – Цигенгофу явно было не до разъяснений, – тихо!

Сын притих, нога Милики провалилась в пустоту. Лестница и впрямь оказалась крутой и очень неудобной. Узкие деревянные ступеньки вились вокруг дымохода, от которого тянуло жаром. Неужели где-то есть небо и холод? Без плащей они замёрзнут.

– Осторожно, пригнись.

Узкая дверца, почти щель, за ней – сводчатый коридор, слишком низкий для человека с ребёнком на плечах. Клаус сунул ей лампу и взял Мики на руки. Теперь Милика шла первой, вытянув руку со светильником. Жалкая лужица света плескалась на грубо отёсанных камнях, очень старых. Вольфзее выстроили на месте древнего замка. Почему его отдали Берте? Кто тут жил раньше? Куда они идут? Клаус сказал, к солдатам, значит, гвардейцев в доме нет. Разместили на конюшне? Во флигеле? Или… Или убили? Но как? Руди уверял, каждый гвардеец стóит четверых, а вот о Берте он не говорил никогда. И Людвиг не говорил, он вообще мало рассказывал о доме, семье, только о брате. Милика думала, что это из-за свекрови, а если – нет? Рудольф зачем-то увёз их с Мики из Витте в Хеллеталь. Только ли из уважения к её горю?

Впереди показалась стена. Тупик? Нет, поворот, а сразу за поворотом – дверь, тёмная, обитая медью. Устрашающего вида засов отодвинут.

– Толкай, – велел граф Цигенгоф, и вдовствующая императрица толкнула. Дверь честно распахнулась, и они вышли в ночь, после тьмы переходов казавшуюся сумерками.

– Ваше величество.

– Кто… Кто здесь?

– Капитан Отто Риттер к услугам вашего величества.

Риттер? Ах да. Муж хозяйской дочери. Высокий, темноволосый и темноглазый. Небольшой шрам на щеке, насторожённый взгляд… Он нёс Мики в спальню, старая Берта шла впереди со свечой, графиня Шерце замыкала шествие. Тогда Милике показалось, что мужчина хочет что-то сказать, но она не нашла повода его задержать.

– Я тебя знаю, – подал голос Мики, – ты опять меня понесёшь?

– Буду счастлив.

– А уж как я буду счастлив, – проворчал Цигенгоф, вручая капитану свою ношу. Милика невольно улыбнулась, глядя, как сын устраивается на очередных плечах.

– Ты теперь мой жеребец, – объявил Мики, – боевой жеребец.

– Тише, – Цигенгоф закрыл ладонью мальчику рот, – он – твой жеребец, но нам нужно обмануть врага. Так что молчи.

Мики важно кивнул. Капитан Риттер указал глазами вниз. На пожухлой траве что-то темнело.

– Возьмите плащи. К утру подморозит.

Вдовствующая императрица без лишних слов подняла верхний плащ. Он был подбит мехом, кажется, лисой. Второй, поменьше, с капюшоном, без сомнения, предназначался Мики.

– Надо спешить. – Капитан-лесничий держался спокойно, но Милику это не обмануло.

– Мы пойдём или поедем? – В такой плащ можно завернуть двоих Мики или даже троих. – Хочу ехать!

– Ваше величество, в Вольфзее нет лошадей.

Нет лошадей, нет собак, нет кошек, нет распятий…

– Почему? – не унимался сын. – Вы не умеете ездить?

– Лошадей держат за озером, – объяснил Цигенгоф, – сегодня твоей лошадью будет капитан Риттер. Ты согласен?

– Да! – выкрикнул Мики, позабыв об осторожности.

– Тише! – выдохнул Клаус. – Ты же не хочешь, чтоб нас услышали волки?

– Волки? – Пречистая Дева, зачем он о волках?! Мики и так страшно.

– Волки, – подтвердил лесничий, его голос звучал хрипло и тревожно, – Ваше величество, умоляю, молчите.

Кажется, Мики понял. Милика торопливо перекрестила сына, и капитан Риттер быстро пошёл вперёд. Цигенгоф взял её под локоть и повёл, вернее, поволок следом.

Вдоль тропинки темнели кусты, за ними высились деревья, сквозь пляшущие на ветру ветви виднелась побледневшая луна. Милика пыталась понять, где они, но безуспешно. Ясно было одно – лесничий вёл их не той дорогой, которой они пришли. Они пробирались сквозь заросли, меняли тропку на тропку, а впереди светили три звезды – две поменьше и одна нестерпимо яркая, отливающая алым.

Мики молчал. Уснул или трясётся от страха? Под ногой треснула ветка, поднявшийся к ночи ветер усилился, по небу побежали редкие облака. Капитан Риттер исчез в очередной дыре, Клаус потянул Милику следом. Ветка стащила с головы императрицы капюшон, поправлять было некогда. Впереди что-то блеснуло. Озеро. В тёмной глубине утонула ещё одна луна. От воды тянет холодом и смертью, сухо шелестит чёрный тростник, ветер, шорох мёртвой травы и что-то ещё – далёкое, пугающее, непонятное.

Шагавший впереди Риттер на мгновенье замер, а потом побежал, держась самого берега. Цигенгоф припустился за лесничим. Милика едва поспевала за длинноногим графом, юбки путались, дыханье сбивалось, а сбоку плыла ненавистная луна и нёсся странный плач, тихий и безнадёжный. Всё было как в кошмарном сне, а может, это и было сном. Милика Ротбарт уснула среди багрового бархата и страшных гобеленов, и ей снится, что она стала ланью, за которой несётся волчья стая.

Сердце стучало все быстрей, а вот ноги не успевали. Если б не Клаус, она бы тысячу раз упала. Нет, не упала – легла на увядшую траву и будь, что будет. Зачем бежать? Она только мешает спасать Мики. Людвиг мёртв, сына вырастит Руди, а она лишь обуза, камень на шее.

– Клаус…

– Да? – Цигенгоф обернулся, он тяжело дышал, обычно пушистые волосы превратились в прямые сосульки.

– Спаси Мики… А я останусь.

– Дура!

– Клаус!

– Помолчи! – Милика не успела ничего понять, а Цигенгоф подхватил её, забросил на плечо, словно какой-нибудь мешок, и припустил дальше. Озеро осталось позади, теперь они бежали через луг. Дальний стон стих, а может, она перестала его слышать за хриплым дыханьем Цигенгофа и свистом ветра.

– Милика, смотри… Впереди!

Она честно выглянула из-за плеча Клауса. Костры. И как близко! Лагерь, а в нём солдаты, кони, ружья… Два десятка гвардейцев справятся с сотней разбойников, хотя про разбойников в окрестностях Витте не слышали уже лет сорок.

– Пусти, дальше я сама.

Клаус без возражений поставил её на землю и улыбнулся. Как дрожат колени, и рука онемела, а она и не заметила. Риттер тоже остановился – услышал разговор?

– Ваше величество, – лесничий тяжело дышал, и радости на его лице не было, – вам нужно немедленно ехать. За Зильберштраль. Даст Бог, успеете.

– Я не понимаю. Почему мы бежим? Куда? – Страх, с вечера державший её на цепи, сгорел в огне костров, и Милика вспомнила о брошенной статс-даме и о том, что императрица не может въехать в столицу в чужом плаще и на одном коне с мужчиной.

– Помолчи, – вмешался Цигенгоф, вновь хватая её локоть, – я тебе всё объясню потом. Всё… Я сначала не поверил, но это – правда. Мы в опасности, но Зильберштраль им не перейти. Нужно успеть, пока они в Вольфзее. Дьявол!..

Она тоже почувствовала, что наступила на что-то мягкое и неприятное и глянула под ноги. Луна услужливо высветила человеческую руку, сжимавшую гвардейский палаш. Лунные блики плясали по вязкой тёмной лужице, а маслянистая полоса вела дальше, туда, где, раскинув ноги в сапогах, лежал однорукий солдат.

Милика почувствовала, что сейчас упадёт, но решительно отстранила Цигенгофа.

– Клаус, он истекает кровью. Нужно…

– Не нужно, – перебил Риттер, – они живых не оставляют.

– Кто? – спросила она и тут же поняла кто.

– Волки, – ответил лесничий, – волки Небельринга, и да поможет нам Бог.

Глава 5

1

Заспанные стражники безропотно открыли ворота и раздвинули перегораживавшие мост рогатки. Руди бросил им пару талеров, приказав сообщить во дворец, что принц-регент задерживается. Хватит с него на сегодня драк, вранья, предательств и прочей дребедени. Конечно, Рыжего Дьявола очередной раз запишут в сумасброды, да ему какое дело! Главное, вырваться из Витте с его печным дымом, ночными звонами и колотушками сторожей. Утром всё начнётся сначала, а сейчас ему нужны лишь луна, конь и одиночество.

Спасибо предкам за запрет селиться на правом берегу Зильберштраля, иначе здесь было бы не продохнуть от деревень и постоялых дворов, а так до самой Альтенкирхе лишь холмы, поля да ветер. Хорошо, что никто так и не отменил «Слово Вольфганга», хотя зачем? Земли в империи хватает, и на правобережье никто особо не покушается. Так же как и на право Ротбартов «после захода солнца одним либо с домочадцами, воинами и слугами проезжать Небельринг». Прочим за подобное святотатство грозили плети и клеймо.

Вволю пробежавшийся Нагель ещё перед мостом перешёл с галопа сначала на рысь, а потом и вовсе на шаг. Ну и ладно, от Витте до Альтенкирхе рысью часа три, но что ему там делать? Немного свободы – вот и всё, что хочет принц-регент. Любопытно, что за блажь пришла в голову Вольфгангу? Может, Небельринг в те поры считался священным, может, проклятым, а вернее всего, первому из Ротбартов тоже не хватало одиночества, вот бедняга и обзавёлся местом для прогулок под луной. И правильно сделал! Жаль, любая ночь кончается рассветом, а любой путь – возвращением.

Рудольф привстал в стременах, вглядываясь в серебрящуюся дорогу, разумеется, пустынную. Он вернётся во дворец к утру, чего-нибудь перекусит, пошлёт убийце помощников, а Гудрун – серёжки, и будет радостно врать, что ничего не случилось. Впрочем, так оно и есть: он жив, четверо убийц мертвы, пятый взят на сворку, а предатель скоро умрёт. Обычное дело. «Случится» – это когда его кто-нибудь, наконец, прикончит. Тогда можно бить в колокола и кричать, что и на Дьявола нашлась управа, только не доставит он такого удовольствия ни Его Святейшеству, ни Готье Бутору. Вообще никому.

Принц-регент терпеть не мог прорицателей, но обещанные семьдесят семь лет отдавать не собирался. Вольфганг, тот прожил девяносто два, до последних дней ездил верхом, одним ударом перерубал сук толщиной в руку, а последний сын старого волка был на десять лет младше первого правнука. Старик был бы вне себя, узнай он, что Людвиг хранил верность жене и прижил одного-единственного наследника. Впрочем, Вольфганг не видел Милики Линденвальде, а Руди видел. Дочь Хорста Линденвальде походила на серну, если б у серн были голубые глаза. Или на ландыш, или на горлицу. Слово, на что-то такое, от чего мужчины теряют голову. Людвиг и потерял, и не он один. Лемке с Цигенбоком недалеко ушли от братца, а вот Руди как-то устоял. Почему, Рыжий Дьявол и сам не знал, но родственные чувства были здесь ни при чём. Любовь, если она есть, никуда не денешь. Её можно загнать пинками в самую глубину сердца, можно скрыть от всего света, но не от себя. Нет, Руди Ротбарт Милику не любил, но он поклялся Людвигу о ней позаботиться, и он заботится.

Дьявольщина, а с чего это брату приспичило заводить этот разговор? Ему б за беременную жену бояться и лекарей трясти, а он пристал со своей просьбой, словно на войну собирался.

Рыжий Дьявол хмыкнул, как всегда, когда чего-то не понимал. О невестке и племяннике он не забывал, хотя походы, войны, государственные дела съедали все силы и время. Если повезёт, лет через двадцать Мики его расседлает, но если племянник удастся в мать, любящему дядюшке придётся волочь на себе Миттельрайх, пока ему не стукнет семьдесят семь и он не отправится ко всем чертям! Императору тогда будет пятьдесят – прелестный возраст. Седина в бороду, а бес в ребро.

Руди глянул на небо. Не просто так, а прикидывая, который час. Созвездия ответили, что не больше двух. Если поторопить Нагеля, к рассвету он будет в Хеллеталь. Правда, без гостинца, Мики будет разочарован… Хотя почему без гостинца? Михаэлю пора садиться в седло, но коня воин выбирает сам. Нужно отвезти Милику с Мики в Витте за лошадкой, а заодно выгнать оставшихся после матери старых ведьм. И как только Милика их терпит?! Решено, он едет к невестке, тем более в ближайшие два месяца будет не до неё.

2

Они стояли среди каких-то колючих кустов и ждали Риттера. Цигенгоф держал на руках императора, а императрица-мать пыталась оттереть загустевшую кровь. Она всё-таки заставила Клауса перевернуть безрукого и сама закрыла ему глаза. Зачем?

– Клаус, – Милика сунула окровавленный платок за отворот рукава, – Клаус, милый, почему мне не страшно? Я должна умирать от ужаса, а я не боюсь. Я сошла с ума?

– Ты боишься, – утешил Цигенгоф, – только не чувствуешь. Страх, это как рана. Я видел как солдаты дрались с пулей в брюхе, словно здоровые, а потом падали – и всё… Мы сейчас тоже дерёмся, нам не до страха. Ты понимаешь, о чём я?

– Понимаю. Ты обещал мне всё рассказать…

– Позже, – Клаус натужно улыбнулся, – утром. А пока я могу сказать только одно… Я тебя люблю. Давно люблю.

– Клаус!

– Я знаю, что ты скажешь, так что можешь не говорить. Я молчал семь лет, молчал бы и дальше, только оторванные руки располагают к… к откровенности, но это пройдёт, утром… – В кустах что-то хрустнуло. Клаус резко обернулся, схватился за шпагу и тут же отпустил. – Это Риттер. Ну, что там?

– Трупы, – начал лесничий и прервал самого себя, – тише!

Они замерли, слушая ветер. Ничего… Нет, снова этот плач. Далеко, на самом пределе слуха, сразу и не разберёшь. Риттер резко обернулся, губы плотно сжаты, брови сведены.

– Что? – Клаус прижал к себе Мики. – Что скажешь?

– Они вышли из Вольфзее, – голос Риттера был твёрдым, – и ищут. Будут ходить кругами, пока не возьмут след. Они идут от крыльца, а вы вышли через лесной ход. У вас есть время, но в обрез.

«У вас?» Значит, Риттер их бросит. А почему бы и нет, он и так ради них рискнул головой.

– Вас? – Клаус не хотел смириться с очевидным. – Что значит, «вас»?

– Дальше пойдёте одни, – отрезал лесничий и поднял руку, – видите, пять звёзд, три вместе и две левее?

– Звёздный Сокол? – переспросил Клаус.

– Да, Сокол. Идите на тройную звезду, через час увидите холм с церковью, она всегда открыта. Зажгите свечи и ничего не бойтесь. В церковь им не войти, а с рассветом они уйдут.

– Но…

– И запомните, – перебил Риттер, – кого бы вы ни увидели, не зовите его по имени. Если хотите спастись – молчите. Ваше слово – это смерть.

– Хорошо, – пробормотал Цигенгоф, – я не стану говорить.

– Тогда идите, и да поможет вам Святой Михаил.

– А вы? – Милика задала вопрос, уже зная ответ.

– Ваше величество, – Риттер церемонно наклонил голову, – я – офицер Миттельрайха. Под Гольдфельтом я принял из рук принца Рудольфа Огненный Крест. Мои жена и тёща об этом забыли, а я – нет.

Риттер повернулся к Цигенгофу:

– Мне нужны ваш плащ и сапоги.

Клаус кивнул и запрыгал на одной ноге, стаскивая сапог. Он тоже все понял. Чтоб дойти до церкви, нужно время, и капитан Риттер его им даст, остальное зависит от них.

Что можно сказать человеку, который идёт умирать, чтобы ты жил? Милика пыталась найти слова, но их не было, а лесничий уже натянул чужие сапоги.

– Ваше величество, прошу простить мою дерзость, но вы должны меня обнять. Это…

– Я понимаю, – вдовствующая императрица, давясь слезами, прижалась к куртке лесничего, – запах… Я не забуду. И Руди… И Мики, когда вырастет. Храни тебя Бог.

– Храни вас Бог, – улыбнулся кавалер Огненного Креста, отстраняя Милику. Та послушно сделала шаг назад и опустила голову.

– До свидания, Риттер, – пробормотал Цигенгоф, но уйти им не дали. Мики не дал.

– С тобой ничего не будет? – в голосе сына слышались слёзы. – Скажи, ведь не будет?

– Не будет, ваше величество, – заверил лесничий.

– Я… – Мики нахмурился и вдруг выпалил: – Капитан Риттер, я провожу… то есть привожу тебя к генералам!

– Благодарю, ваше величество, – новоиспечённый генерал поклонился, – могу я попросить вас об одной милости? Простите мою жену. У неё не было выбора… Как и у меня.

– Мама все сделает, – пробормотал Мики, – и Руди тоже. Правда?

– Клянусь Пресвятой Девой, – пробормотала Милика, вновь обвивая руками шею Риттера. Она сама не поняла, как это вышло, – просто увидела над собой тёмные глаза. В последний раз увидела.

– Живите, – тихо сказал офицер, – долго живите, очень долго…

Милика не успела ответить, а он уже шагнул назад и исчез в настороженных зарослях. Ни треска, ни шороха, словно Отто Риттер превратился в одну из пляшущих на ветру теней.

3

Нагель побывал в слишком многих передрягах, чтобы выдать себя ржанием. Он просто остановился и повернул голову к хозяину. Руди похлопал коня по блестящей шее и прислушался. К шуму ветра примешивался дальний плач. Волки? Осенью? Странно, но не страшно. Волки, если это волки, воют за озером, ветер дует от них, всадника им не учуять. Да и не станут сытые звери нападать на человека, а пищи им сейчас хватает.

Нагель тихо фыркнул, и Рудольф Ротбарт глянул в большой блестящий глаз:

– Волков учуял? Не нравится? Ты прав, нечего им тут делать. И нам нечего, поехали.

Жеребец прижал уши, выказывая недовольство. Руди покачал головой, легко коснувшись шпорами конских боков. Конь вздохнул и послушно зашагал по выбеленной луной дороге. Не прошло и получаса, как ветер донёс запах дыма, следом показался костёр. Костёр ночью посреди Небельринга? Это становилось любопытным. Странные волки, и ещё более странный огонь. Руди перевёл Нагеля на рысь и вынул пистолет.

Дорога плавно обогнула невысокий холм, за поворотом замаячило нечто тёмное. Карета! Сломанная карета у обочины, и, кажется, знакомая! Конечно, знакомая, но откуда, черт побери?! Руди медленно поехал вперёд, чувствуя, как внутри у него всё холодеет. Что именно произошло, он ещё не знал, но чувство беды, которое, по уверениям Людвига, родилось раньше его братца, орало во весь голос.

Нагель с готовностью остановился и замер, вбирая ноздрями недобрый, наполненный воем ветер. Руди соскочил наземь и, не выпуская поводьев, распахнул свободной рукой дверцу. Внутри было пусто – ни людей, ни хотя бы вещей. Принц-регент оглянулся в поисках ямы или камня, но не нашёл ничего подозрительного.

В Хеллетале разгильдяев не держали, карета и упряжь всегда были в полном порядке. Допустить, что ось сломалась по недосмотру, Руди ещё мог, но то, что за каретой никто не приглядывает, было по меньшей мере странным. Рудольф, уговаривая себя раньше времени не бить в колокола, вскочил в седло и направился к костру, оказавшемуся ближе, чем думалось сначала. Огонь почти погас, и возле него никто не сидел. Спят? Ушли? И куда, черт побери, дели лошадей?!

Нагель вновь остановился, давая понять: впереди что-то не так. Порыв ветра бросил в лицо запах дыма и всё тот же ровный, тоскливый вой. Руди вполголоса выругался и тронул поводья, но на сей раз Нагель упёрся. Это не было пустым упрямством – морда жеребца покрылась пеной, и он дрожал мелкой дрожью.

Будь на дороге другая карета, Рудольф пожалел бы коня и пошёл пешком, но речь шла о Милике и Мики. Нагель, поняв, что спорить бесполезно, уныло потрусил вперёд, и они оказались на бойне.

Лошади и люди лежали вперемешку. Развороченные животы, оторванные головы, вырванные глотки и кровь, кровь, кровь… Потеки, ручьи, лужи липкой застывающей крови! Рудольф Ротбарт воевал с пятнадцати лет и повидал горы трупов, но такого безумия ему не попадалось. Даже когда зажигательное ядро угодило в бочонок с порохом и взрыв разнёс на куски десяток солдат и капрала, было лучше.

В горле застрял отвратительный пульсирующий шар, но Руди заставил себя осмотреть мертвецов. Он знал почти всех, как людей, так и коней. Гвардейцы императрицы, его дорогие «Черти», те, кого он приставил к Милике и за кого ручался, как за самого себя. Каждый из погибших мог в одиночку справиться с четвёркой обычных солдат. «Черти» не боялись ни Бога, ни сатаны, а верили лишь Рыжему Дьяволу, за которым шли в огонь и в воду. И пришли. На этот луг. Рудольф сжал руками виски, пытаясь понять хоть что-то, но в голове стучало одно: «Старый Вольфганг был прав. Старый Вольфганг знал, что делал. Старый Вольфганг был прав». Проклятый Небельринг!

Руди наклонился над высоким крючконосым человеком, чьё горло было вырвано, а в остекленевших глазах плясала луна. Капитан Дорманн. Ветеран шестнадцати сражений, после третьей раны отправлен в Хеллеталь. Дорманн поклялся ни на шаг не отходить от Милики. Если он здесь, значит… Рудольф вновь обошёл убитых: ни Милики, ни Мики, никого из придворных гадюк. Выходит, Дорманн нарушил слово и с двумя десятками солдат увязался за пустой каретой?

Другой бы на месте Руди убедил себя в том, что невестка не покидала Хеллеталь, но Рыжий Дьявол всегда предполагал худшее и превращал его в лучшее. Обычно ему это удавалось, но с Небельрингом он ещё не дрался. Принц-регент был готов взвыть, как давешние волки, но вместо этого вернулся в развороченный лагерь. На этот раз он не искал, а считал.

Двадцать четыре трупа: кучер, два лакея, двадцать солдат, один капитан. Двадцать четыре человека и тридцать две лошади – все со спутанными ногами. Четыре упряжные, двадцать восемь верховых, причём две достойны принцев крови.

Буланого жеребца-пятилетку Рудольф лично подарил растерявшемуся от такой чести Дорманну, второй был принцу незнаком. В любом случае шестеро гвардейцев и знатный всадник избежали общей участи. Если в карете были пассажиры, они должны быть с ними.

Рудольф вернулся к одинокому Нагелю, отвязал коня и замер с поводьями в руках. Куда делись исчезнувшие? Между Витте и Альтенкирхе нет ни деревни, ни хотя бы постоялого двора, только храм Пресвятой Девы на Мариинском холме и поместье Вольфзее. Он никого не встретил, значит, путники отправились в Альтенкирхе или к старой Берте, черт бы её побрал! Если в карете была какая-нибудь из матушкиных ведьм, она потащила императрицу в Вольфзее, а Милика, как всегда, не смогла сказать «нет».

Вольфзее… Рудольф был там лишь однажды семилетним мальчуганом. В памяти всплыли увенчанные волками столбы, увитый плющом дом с двумя башнями, тёмные дубовые панели, старинные доспехи, шкуры волков и медведей… Неприятное место, чтобы не сказать жуткое, но стены там крепкие. Какая бы тварь ни разгуливала по здешним полям, в Вольфзее ей не вломиться, если только она не свила там гнёздышко.

Рудольф Ротбарт с юности ходил в отчаянных храбрецах, что не мешало принцу-регенту, когда нужно, отступать. Здравый смысл подсказывал отправиться в Альтенкирхе, дождаться рассвета и вернуться с большим отрядом, но пока он будет ездить туда-сюда, может случиться всякое. Руди помянул своего рогатого тёзку и повернул к озеру, лихорадочно вспоминая дорогу к старому дому.

Глава 6

1

Три звезды висели над сáмой церковью, три дрожащие голубые звёзды. В ночь свадьбы они стояли на дворцовом балконе, внизу серебрился Зильберштраль, пахло поздним жасмином, а Людвиг показывал ей созвездия. Меч, Жница, Бык, Миннезингер, Оборотень, Сокол… Боже, как же они были счастливы!

– Пришли, – с каким-то удивлением произнёс Клаус.

– Пришли, – повторила Милика, стерев навернувшиеся слёзы, – без Риттера.

– Погоди его хоронить, – прикрикнул Цигенгоф и осёкся. – Прости, но ты и впрямь… Не плачь раньше времени – примета дурная. Парень не только лесничий, но и офицер, головы не потеряет. Поводит их до рассвета и уйдёт.

– Куда уйдёт? – вздохнула Милика. – И как?

– Да хотя бы по воде, – не сдавался Клаус, – сразу видно, ты ничего в охоте не смыслишь. Волки те же собаки, их, главное, со следа сбить, а дальше – просто.

– Не лги, – перебила Милика, – не надо. Слышишь, они идут.

– Слышу, – пожал плечами Клаус, – ну и что? Риттер их обманул, вот они и воют. Пусть хоть увоются, мы-то у цели!

Императрица не ответила. Цигенгоф может говорить, что угодно, но гибель Риттера на её совести.

Волки плакали далеко, очень далеко. Было не понять, кого они гонят, всё ещё Риттера или уже их.

– Мама, – подал голос Мики, – а Отто скоро придёт?

– Скоро, – соврал Клаус, – мы его внутри подождём. Входим, хватит мёрзнуть и трястись – не зайцы.

Милика покорно потянула на себя очередную дверь. Неужели это она несколько часов назад вышивала ирисы, не знала, что делать с Гизелой, боялась за Руди? Ночь отрéзала прошлое чёрным ножом и продолжала кромсать ломоть за ломтём. Из Хеллеталя выехало больше тридцати человек, теперь их лишь трое…

– Милика, проснись!

– Я не сплю.

– Мама, а здесь красиво…

Да, красиво и спокойно. Лунный свет, пробиваясь сквозь витражи, терял свой холод, пахло осенними листьями и отчего-то ягодами. У алтаря теплилось несколько лампад, из золотистой темноты выступали бык, орёл, крылатый лев, ангел. Она обещала Мики, что ангел отгонит волков, выходит, она сказала правду?

– Мам, ты чего?

Какой простой вопрос, только ответить нечего.

– Все хорошо, милый. Надо зажечь свечи.

– Я тоже буду зажигать!

– Конечно, будешь.

Нестрашная тьма стала прозрачной, взлетела вверх, к расписанному звёздами куполу. Волхвы преклоняют колена пред Младенцем, святой Георг поражает Змея, Анна говорит с Елизаветой. Приглушённый блеск подсвечников, ветви можжевельника и бересклета, медно-рыжие иммортели для Архангела Михаила, нежно-розовые – для Пречистой Девы. Тишина и чистота, лампадки полны масла, на мозаичном полу – ни соринки. Кто выстроил в лесной глуши церковь? Кто за ней следит?

– Мама, – Мики с горящей свечкой в руках застыл перед иконой, – смотри, Руди!

– Ты про кого? – подмигнул Клаус. – Про Георга или про Змея?

Император насупился, граф Цигенгоф покаянно вздохнул и зажёг святому Георгу сразу три свечи. Рыжие отблески упали на кудри воина, усугубив и без того немалое сходство.

– Теперь видишь? – настаивал Мики. – Это Руди!

Не Руди, но кто-то из Ротбартов. Только им могло прийти в голову возвести в запретном месте церковь, и только у императора хватило бы денег на убранство, потому что это была не бронза, а золото. Червонное золото, отданное земными владыками небесной заступнице. Людвиг никогда не говорил о Мариинской церкви, о своей кормилице, о Вольфзее. Почему?

Милика взяла Клауса за локоть:

– А теперь ты расскажешь мне всё. Ты меня слышишь, всё!

2

Ворота были всё те же – массивные каменные столбы, украшенные опиравшимися на щиты волками. Окованные позеленевшей медью створки гостеприимно распахнуты, за ними – липовая аллея. Заходите, вас ждут, только кто?

Нагель безропотно подошёл к столбам, но Руди показалось, что конь вот-вот заплачет. Принц-регент придержал жеребца, раздумывая, что делать дальше. Усилившийся ветер гнал редкие облака, раскачивал ветви, срывал и кружил уставшие ждать листья, пахло можжевельником и поздними грибами. На первый взгляд, ничего опасного, на второй – тоже, но Рыжий Дьявол с детства не доверял незапертым дверям, а немалый опыт драк и погонь твердил, что лучше целый конь за углом, чем прирезанный – у крыльца. Конечно, были ещё волки и тварь, прикончившая солдат, но вой почти стих, а ночной убийца мог преспокойно войти в распахнутые ворота, если уже не вошёл. Как гость или как хозяин.

Открытая дверь – это ещё не гостеприимство. Принц-регент отнюдь не был уверен, что старая Берта жаждет раскрыть свои объятия брату Людвига, он ни в чём не был уверен, вот и привязал Нагеля в лесу.

Перебраться на ту сторону неряшливой каменной кладки было делом нескольких минут. Рудольф на мгновенье замер на вершине стены и соскочил в мало чем отличавшийся от леса парк. Если кто его и заметил, то не подал виду, Руди выждал пару минут и медленно двинулся к дому. Собак не было слышно, не было их и двадцать шесть лет назад. Жить в лесу, не держать собак, не запирать на ночь ворота… Пусть про разбойников в Небельринге никогда не слыхали, но те же волки! Хозяева чувствуют себя уверенно, ничего не скажешь.

Громада дома выступила из тьмы неожиданно. Луна висела над острой башенкой, увенчанной флюгером-волком. Рыжий Дьявол помнил и бронзового зверя, и два вековых дуба у крыльца. На одном из них свила гнездо горлица. Дьявольщина, какую ерунду хранит наша память!

Набежавшее облако закрыло луну, и Руди в несколько прыжков миновал поляну перед домом. Он успел вовремя: облако выпустило добычу и понеслось дальше. Принц-регент проводил его взглядом и быстро пошёл вдоль увитой плющом стены, вглядываясь в узкие стрельчатые окна. Он бы с лёгкостью добрался до любого из них, но для того, чтоб проникнуть внутрь, пришлось бы стать котом.

От мысли обойти Вольфзее в поисках окна без решётки Руди отказался сразу. Дом был слишком велик, а сколько у него времени, принц не знал, но подозревал, что немного. Нет, окна отпадали, оставалась дверь, и дверь эта оказалась незапертой.

Чудовищные засовы были отодвинуты, массивные цепи и крючья бессильно висели, напоминая о палачах и застенках. Его Высочество хмыкнул, вспомнив, как мальчишкой на этом же самом месте скрестил пальцы и тайком сплюнул через правое плечо, хотя следовало через левое. Руди вынул из-за пояса пистолет и, на всякий случай осенив себя крестом, шагнул за порог.

По-дворцовому огромный вестибюль был освещён лишь догорающим камином, но память не подвела – лестницу Рудольф отыскал сразу же. Подниматься пришлось ощупью и очень осторожно: вдоль лестницы стояли доспехи, а стены были увешаны оружием, заденешь ненароком – грохнет, как в кузнице.

Девятая ступенька предательски скрипнула, и Рыжий Дьявол замер. Чёртов дом! Хотя какой это дом, это дворец, в котором по воле матери живёт хмурая старуха. А кто жил здесь раньше? Нет, он всё-таки не регент, а болван, если до сих пор не удосужился разузнать про Вольфзее. Он просто выбросил из головы испугавшее его поместье, но больше такому не бывать! Семилетнему мальчишке простительно забывать о неприятностях, а принц-регент должен помнить их все до единой.

Где-то пробили часы. Он снова ошибся. Думал, часов пять, а на самом деле три с четвертью. Глаза понемногу привыкли к темноте, и Руди вновь пошёл вперёд, проверяя каждую следующую ступеньку. Поворот, и по дубовым панелям заплясали светлые блики – где-то наверху горели свечи. Уже хорошо, хоть его и зовут Дьяволом, но видеть в темноте он не обучен. В глубине дома что-то звякнуло и зашуршало. Снова звякнуло, словно на каменный пол уронили ложку или нож. Раздались быстрые шаги, скорее всего женские, и вновь все стихло.

Смелая дама эта Берта! Поселиться среди волков и не запирать ни дверей, ни ворот. С такой лучше разговаривать с пистолетом в руках. И со святой водой, но ею принц-регент запастись не озаботился. Как и серебром.

Лестница кончалась у щита с коронованным волком, памятным ещё по прежнему визиту. Императорские гербы в доме кормилицы, какая прелесть! На стене напротив щита горело два факела, между ними тускло блестело зеркало, отражавшее несуществующее окно, за которым тянулись освещённые луной поля. Себя, равно как и щита с волком, Руди в мутном стекле не обнаружил.

– Врёшь, – бросил зеркалу Рыжий Дьявол, – ну и чёрт с тобой.

Висело ли оно здесь раньше? Может, и висело. Мальчишка в семь лет занят мечами и доспехами, а не отражениями.

Вновь послышались шаги, Рудольф бросился на звук и едва не налетел на полную молодую женщину в аккуратном чепце. Не Берту и не Милику! Незнакомка испуганно смотрела на незваного гостя, выставив перед собой вышитую подушку. Руди успокаивающе улыбнулся и на всякий случай ухватил женщину за плечо. Та вздрогнула.

– Я не сделаю тебе ничего дурного, – заверил принц, – но ты мне должна кое-что сказать.

– Хорошо, господин. – Носик у неё был прямо-таки очаровательный, да и тёмно-карие глаза были неплохи.

– Ты живёшь в этом доме? Кто ты, как тебя зовут?

– Зельма Риттер, господин. Мой муж – лесничий Небельринга.

– Помнится, здесь жила Берта, – дьявольщина, запамятовал дальше, – кормилица Людвига Ротбарта.

– Это моя мать, господин.

– И где она? И где твой муж?

– Они гуляют, господин.

– Подходящее время для прогулок, – Руди слегка сжал плечо женщины, и та вздрогнула, – скажи, вы всегда держите двери открытыми?

– Я… я выпустила кошку, господин.

– Погулять? – усмехнулся принц-регент. – Выходит, все гуляют, и ты в доме одна?

– Нет, господин. Здесь её величество.

– Её величество? Где?!

– В Красной спальне, господин.

3

Волки Небельринга окружили церковь. Звериные лапы царапали дубовые доски, в окна лился непрекращающийся тоскливый вой. Милика не видела их, и от этого было ещё страшнее.

На дверях не было ни засова, ни цепи, но они отворялись наружу. Их могли открыть люди, но не звери. Женщина изо всех сил старалась не думать, что творится за каменными стенами, но выматывающие душу плачи не оставляли места даже для молитвы. Когда императрице удавалось отвести взгляд от двери, она видела осунувшееся личико Мики и сжимавшую кинжал руку Клауса. Что им оставалось? Молиться и ждать утра. С рассветом волки уйдут. Так говорил Риттер, упокой Бог его душу.

Вдовствующая императрица не сомневалась, что капитан мёртв, иначе бы звери сюда не добрались. Если они уцелеют, нужно поставить часовню. В память о добром человеке, сохранившем себя среди зла.

Южный ветер ударил в стёкла, золотые огоньки пригнулись, выпрямились, забились, как птица в силках. Милика встала и подошла к алтарю. Пречистая Дева прижимала к себе младенца, моля небо о милосердии. Её сын прожил столько же, сколько и Людвиг. Милика поправила свечи, коснулась тяжёлой вазы с хрупкими осенними ветками: золото мёртвое и золото живое… Первое вечно, второе скоро станет прахом.

Pater noster qui es in caelis,

Sanctificetur nomen Tuum.

Adveniat regnum Tuum…

Дочитать молитву женщина не успела. Вой стал громче, затем раздался глухой удар – волк бросился на дверь, но она выдержала. Отчаянно закричал Мики, стукнуло железо – Клаус вынул пистолет и положил рядом с собой.

– Ты их убьёшь? – шепнул Мики Клаусу. Сын не плакал, только губы стали совсем белыми.

– Конечно, – заверил Цигенбок, – я, знаешь ли, убил немало волков.

– А вдруг это их родичи? – пролепетал сын, исподлобья глядя на дверь.

– Вряд ли, – протянул граф, но Милика бы предпочла, чтоб в его голосе было больше уверенности, – я охотился в других местах.

– Значит, их кто-то послал, – вздохнул Мики, – кто-то, кто нас не любит.

– Тебя любят все, – пробормотала Милика, обнимая сына, – правда, Клаус?

– Правда! – согласился Цигенгоф, проверяя пальцем кинжал. Что он может в одиночку против стаи, разорвавшей два десятка вооружённых солдат? Разве что те спали, но Дорманн не мог не выставить часовых.

– Клаус, может быть, нам залезть на крышу?

– Как? У нас нет даже верёвки. Закрой глаза и ни о чём не думай. Мики, и ты тоже. Я вас в обиду не дам.

– Мама первая.

– Конечно, милый.

Она закрыла глаза, и свет исчез. Остались звуки. Звери продолжали выть, грызть камень, кидаться на дубовые доски. Господи, что им нужно от неё, от Мики, от Клауса? Почему их преследуют даже в храме Божьем? За что? Неужели за то, что она не ушла в монастырь, а вышла замуж? Если так, пусть её разорвут, но Мики должен жить! Вместо Людвига. Мики не виноват в её любви, он вообще ни в чём не виноват…

Господи, разве можно карать невинных, если живы виновные? Или её жизнь и есть кара, самая страшная из всех возможных? Людвиг прощён и отпущен с миром, а она затерялась среди ночи и волчьего воя.

Людвиг… Они были женаты два года, но провели вместе лишь несколько месяцев. Император принадлежит Миттельрайху, а не жене. Людвиг приезжал и уезжал, она встречала, провожала и ждала, сотни раз перебирая в памяти каждое слово, жест, взгляд. Она была счастлива своим ожиданием и своей любовью, но всё забрала смерть, безжалостная, как луна над полями.

Ночной ветер вновь ударился в стёкла, и ей послышалось имя. Её собственное имя, принесённое ветром, которому доверился волк. Милика видела его: рыжий гривастый зверь тянулся к окровавленной луне, из его глаз текли слёзы. «Милика, – надрывался волк, – Милика, Милика…»

Он зовёт, нужно идти. Они должны быть вместе, второй раз их не разлучит даже луна. Второй? Она уже была с ним? Когда? Голова болит, и всё кружится, словно она вновь носит Мики. Она носит Мики и ждёт Людвига, но он опять куда-то уехал… Это так просто, стать счастливой. Нужно встать и идти к нему. Брести тёмными полями и звать, а Людвиг её услышит. Он ищет её, всюду ищет, но не может найти, потому что она спряталась и молчит. Как он её отыщет, если она молчит?!

– Я готов звать тебя до бесконечности, – говорил он, целуя её в губы, – у тебя такое имя, его хочется петь. Будь я и впрямь волком, я бы бегал по полям и кричал луне: «Милика, Милика, Милика!..»

– Людвиг, – прошептала Милика, не открывая глаз, – Людвиг!.. Я здесь!

Глава 7

1

Милика не спала, так, по крайней мере, сказала Зельма. Он бы в Вольфзее тоже не уснул – местечко не из весёлых. В таких домах лучше не ложиться и не гасить огонь…

Как же всё-таки вышло, что он был здесь всего лишь раз? Был-был, да забыл, словно глупый король из баллады, который на радость нечисти в своём доме всего не знает.

– Это здесь, господин.

– Хорошо, ступай.

Дверь закрыта, но сквозь щели пробивался свет – и впрямь не спят. Что ж, до утра он готов рассказывать Мики сказки, а с рассветом увезёт невестку с племянником в Витте. Наврёт, что отослал Дорманна в Хеллеталь, и увезёт.

Рыжий Дьявол изобразил на лице самую бесшабашную из имевшихся в его арсенале ухмылок и постучал.

– Можете войти, – чистый и холодный голос бросил в дрожь, но бежать было глупо, некуда и незачем. Руди распахнул дверь и увидел мать. Вдовствующая императрица сидела за небольшим столиком и раскладывала карты. Она всегда так делала, принимая сыновей. Больше в комнате не было никого. Мать подняла голову и улыбнулась одними уголками губ. На ней было пурпурное, отороченное седой лисой платье, в седых волосах блестела золотая вдовья диадема. Как в день похорон.

Рудольф Ротбарт сдержанно поклонился. Если перед тобой человек, которого ты своими руками клал в гроб, это ещё не значит, что наступил конец света. Возможно, ты просто пьян или сошёл с ума.

– Рудольф, – покойная императрица протянула руку для поцелуя, – я не ждала вас сегодня. Что вас привело в Вольфзее?

– Разрешите задать вам тот же вопрос. – Руди коснулся губами тёплой кожи. Если мать после смерти не сочла нужным поменять привычки, зачем это делать живому? – Прошу простить мою несдержанность, но я готов был поклясться, что вы мертвы.

– Потомки Вольфганга бессмертны, – Мария-Августа переложила красную даму на чёрного короля и отложила колоду, – мы уходим, это так. Но мы остаёмся. И вы останетесь, когда пробьёт ваш час.

– Изумительная новость, – поднял бровь Руди, – я рискую показаться непочтительным сыном, но, прежде чем продолжить разговор, хотел бы увидеть вас в зеркале. Что у вас есть тень, я заметил.

– Я извиняю вас, – надменно произнесла императрица, – вы поражены тем, что видите. Я предпочла бы, чтоб наша встреча произошла позже, но вы – мой сын, и ложь была бы неуместна. Дайте руку.

Если он не сошёл с ума, не спит и не пьян, то это происходит на самом деле. А если ничего нет, то и его здесь нет. Рудольф обошёл столик и слегка наклонил голову:

– Прошу вас.

Мария-Августа спокойно оперлась о руку сына. До свадьбы на всех церемониях мать поддерживал Людвиг, после его женитьбы эта обязанность перешла к Руди.

– Смотрите.

Огромное, в пол, зеркало отражало гобелен с охотящимися волками. На его фоне стояла одинокая женщина в пурпуре, себя Руди не видел.

– Зеркала Вольфзее не отражают живых, – сообщила вдовствующая императрица, – я мертва, и вы меня видите. Вы живы, и для Небельринга вас не существует. Отведите меня назад.

– Как вам будет угодно.

В балладах мертвецы закутаны в саван, их руки холодны, как лёд, а прикосновение приносит смерть. Рыжий Дьявол никогда не боялся мёртвых, не испугался бы и сейчас, окажись мать воющим призраком или скелетом с горящими глазами, но она раскладывала карты и носила платья со шлейфом. Это было чудовищно, но Руди держался, потому что огонь гасит огонь, а страх вытесняет страх. Он слишком боялся за Милику и Мики, чтобы падать от ужаса при виде покойников.

Рудольф дождался, пока Мария-Августа села, знакомым жестом расправив юбки, и опустился в кресло напротив. Он был совершенно спокоен. Даже спокойнее вдовствующей императрицы.

– Как вы здесь оказались? – Глаза матери требовательно блеснули.

– О, совершенно случайно, – мертва она или нет, но она всегда ненавидела Милику и вряд ли что-то изменилось, – я раскрыл заговор, и мне захотелось развеяться.

– Заговор? – Серые глаза обжигали, но Рудольф был достойным сыном Марии-Августы. Он выдержал взгляд мёртвой, как выдерживал взгляд живой.

– Ничего страшного, матушка. Один не очень умный человек решил от меня избавиться. Я подсказал ему место и время, теперь он в моих руках, завтра вечером его убьют. Но, ваше величество, все это не идёт ни в какое сравнение с вашим появлением. Итак, в Вольфзее живёте вы, а не кормилица Людвига?

– Я здесь бываю, – мать вновь взяла карты, – иногда. Берта хранит Вольфзее для Ротбартов. Когда она умрёт, ваша супруга найдёт ей замену. Зельма слишком слаба.

– Моя супруга? – Самое время прочесть «Pater Noster», только как? Прямо или задом наперёд? – У меня нет супруги.

– Хранительницу Вольфзее, – Мария-Августа разложила ещё один ряд карт, – выбирает императрица. После рождения наследника.

– Императрица, но не принцесса. – Была ли здесь Милика? Видела ли её мать? – Впрочем, Берта не так уж и стара, почему бы ей не дожить до свадьбы Михаэля?

– Михаэль не будет править, – слова падали, как камни в колодец, – у него дурная кровь.

Михаил и Люцифер! Неужели у ненависти нет предела?

– Матушка, Михаэль – законный сын Людвига, его ничто не лишит короны.

– Кроме смерти, – возразила мать и сняла пикового туза.

– Дьявол!

– Рудольф! – Мария-Августа медленно поднялась во весь рост. Что у неё с глазами? Только что были серыми, а теперь жёлтые, как у него самого.

Руди тоже встал, хоть и не слишком быстро. Страх не то чувство, которое нужно выказывать.

– Да, матушка, я – Рудольф Ротбарт. И я никогда не подниму руку на сына Людвига.

– Вы – хороший брат, – мать вновь выглядела спокойной, но глаза остались звериными, – но вы прежде всего Ротбарт.

– Я помню. – Если она осталась прежней, то он уж точно не изменился. И не изменится.

– Помнить не значит понимать. Миттельрайх жив Ротбартами, а Ротбарты – Миттельрайхом. Задумайтесь об этом.

– Мне некогда об этом думать, – дьявол, к чему она клонит?! – я так живу. Шестой год.

– Хвала Луне, я родила настоящего волка. Жаль, всего одного, – мать вновь опустилась в кресло, – садитесь и слушайте.

– Вы полагаете, ваши слова собьют меня с ног?

– Сейчас не время шутить!

Дьявол, он не может сидеть здесь с матерью, жива она или нет, не узнав, где Милика и Мики. Но если кто и знает об этом, то мать. Её нужно разговорить, но как?

– Я слушаю, матушка, но мне нужно вернуться в Витте до рассвета.

– Вы вернётесь, – она казалась довольной, – я не намерена задерживать вас дольше, чем требуется.

А уж как он не намерен задерживаться! Руди заложил ногу за ногу и откинулся назад, выказывая почтительное внимание, но не более того.

– Да будет вам известно, – императрица махнула рукой в сторону волчьего гобелена, – что Миттельрайх вручён Ротбартам богами. Истинными богами, а не размалёванными латинянскими куклами. Эта земля принадлежала и принадлежит им, слышите, им, и никому другому!

И эта женщина после смерти отца не выходила из церкви и перевела Михайлову монастырю целое состояние?! Непостижимо…

– Матушка, я всегда полагал вас доброй мундиалиткой.

– Я не знала истины, – признала Мария-Августа, – так же, как и вы. Истину помнит Небельринг. И открывает, когда сочтёт нужным. Ваше появление здесь и сейчас – это его воля.

Или цепь случайностей и совпадений, но где, во имя Всевышнего, Милика?

– Матушка, прошу меня простить, я больше не буду перебивать вас.

– Отчего же? То, что я расскажу, породит много вопросов. Итак, Вольфганг отдал себя и своё потомство силам Небельринга и за это получил Миттельрайх. Пока этой землёй правят красные волки, её защищают боги. Взамен Ротбарты вручают им тело и душу. Не сразу. Лишь после того, как кончается отмеренный им срок. Души обычных людей отлетают в иные края, Ротбарты остаются в Небельринге. Когда ты умрёшь, как человек, ты возродишься здесь, в Вольфзее. И будешь водить волков Небельринга, пока не придёт новый вожак – твой сын и наследник, а твоя супруга сменит в этом доме меня.

Безумие или правда? Холодный дом, зеркала, не отражающие живых, открытые настежь двери, пожелтевшие глаза матери, растерзанные солдаты… Уж лучше в адскую смолу, как он всегда собирался.

– Матушка, я могу повидать Людвига? Или отца?

– Всему своё время. Сейчас ты должен одно. Понять, что мы, ушедшие, заложники вас, живых. Если род Ротбартов прервётся, если вы потеряете корону, мы исчезнем, как исчезают осенние листья. И вместе с нами исчезнет Миттельрайх.

– Это льстит моему самолюбию, – Рудольф попробовал улыбнуться, – но царства имеют обыкновение рушиться, а династии – кончаться. Уйдут Ротбарты, найдутся новые владыки, только и всего.

– Только не в Миттельрайхе, – отчеканила Мария-Августа. – Боги отвели от империи слишком много бед, и это родило ненависть. Нашу землю ненавидят те, кому она всё ещё неподвластна. Если исчезнут Ротбарты, сюда ворвутся мор и голод, горы извергнут огонь, а Зильберштраль потечёт кровью. Всему придёт конец, как пришёл конец землям аттлов.

– А были ли они, эти земли? – пожал плечами Рудольф, – Или аттлов придумал древний мудрец, как пример разумной державы?

– Земли аттлов существовали, – отрезала императрица, – и погибли по вине забывших свой долг правителей. Миттельрайх не должен повторить их судьбу.

Вот только утонувшего острова и «Диалогов» сумасшедшего философа ему сейчас и не хватало. И где, во имя Люцифера, брат?! Если мать не лжёт, он сейчас ведёт волчью стаю. Неужели старину Дорманна убили Ротбарты – дед, отец, Людвиг? Нет, только не это! А если волки найдут Милику? Узнает ли муж жену?

– Матушка, простите, я должен ехать. Клянусь служить Миттельрайху и защищать императора, пока он не…

– Нет, – опять этот жёлтый огонь в глазах! – Миттельрайх – твоя ноша. Спутавшись с этой девкой, Людвиг предал договор.

– Матушка, – смерть не помеха для ненависти, а что ждёт за гробом любовь? – не трогайте Милику!

– Не трогать?! – прорычала вдовствующая императрица, – эта девка не просто свела с ума моего сына, она родила наш конец! Она – брешь в плотине, с которой начнётся потоп.

– Матушка!

– Людвиг собственной жизнью выкупил жизнь своей шлюхи и её отродья, но в их крови спит смерть. – Из жёлтых глаз рвалось безумие. Или отчаянье. – Сыновья Михаэля умрут во младенчестве, а дочери понесут эту заразу дальше, уничтожая род за родом. Вот что наделал ваш брат!

– И только? – слушать такое с улыбкой мог разве что дьявол, но Руди и был дьяволом. – Ни одна династия не может быть вечной. Живёт же Лоасс без Дорифо, а Онция без Адалидесов!

– Латинянские уловки и оговорки не для нас! – Императрица с шумом втянула воздух. Она дышала! – Только смерть может лишить императора короны. Ротбарт не может ошибиться, сдаться, пренебречь своим долгом. Ротбарт не может отречься! Рудольф, запомните! Михаэль не должен иметь детей, Михаэль не должен носить корону. Михаэль не должен жить! Вы – император Миттельрайха. Вы, и только вы!

– Матушка! Я не смогу… Нет!

– Всё будет сделано за вас, – мать холодно улыбнулась, – возвращайтесь в Витте и готовьтесь к коронации. Хвала Луне, дурная кровь к утру остынет.

– Что? Что вы сказали?!

– То, что мёртвые не оставят живых. Волки Небельринга исправят содеянное моим сыном. Моим бывшим сыном. И тогда он будет прощён.

«Исправят»… Значит, ещё не исправили!

– Матушка. – Руди услышал, как зазвенел его голос, – Правильно ли я понял, что мои великие предки загрызли моих солдат? Заодно с лошадьми.

– Они нарушили волю Небельринга, – пожала плечами мать. – Прощайте, сын мой. Вас ждёт Витте.

– Где Милика и Мики? Они были здесь, я знаю, что были!

– Да, – Мария-Августа внимательно посмотрела в глаза сына, – были. И ушли. Муж Зельмы оказался недостоин Вольфзее. Он увёл приговорённых, но воля Ротбартов священна. Милика и Михаэль умрут.

– Где они?

– Вам незачем знать, – отрезала императрица.

– Где они?!

Улыбающийся рот и холодные, как смерть глаза… В Небельринге можно искать до Судного дня, а она не скажет. Нет, скажет! Если она не лжёт, он не оставит ей другого выхода. Руди улыбнулся и выхватил кинжал. Существо, некогда бывшее его матерью, поджало губы.

– Я была о вас лучшего мнения. Сталь не причинит мне вреда.

– Вам – нет, мне – да!

– Рудольф! – А вот теперь она напугана! По-настоящему, до дрожи, так, как ещё никогда ничего не боялась. Что ж, Руди, вперёд!

– Матушка, или вы мне скажете, где Милика и Мики, или род Ротбартов прервётся на ваших глазах и по вашей вине. Выбирайте!

2

Дверей больше не было, они просто исчезли, растворились в серебристо-зелёном сиянье, неистовом и бездушном. Лунные лапы тянулись к побледневшим свечам, выцарапывали глаза, хватали за горло.

– Что ты наделала… Риттер говорил… нельзя отвечать…

Цигенгоф. Кому он это? И о чём?

– Мама! Мамочка!..

– К алтарю! Живо!

Что она сделала, что они так кричат? Куда он её тянет? Им всё равно не уйти: луна держит крепко. Луна – гончая смерти, Милика поняла это только сейчас. Это Луна выследила добычу, луна, а не волки.

Это началось давно, в ту почти забытую ночь, когда она стояла у окна своей спальни, не в силах уснуть. Людвиг снова уехал, а она смотрела на звёзды и думала о том, удался или нет её нехитрый обман. И вспоминала об их первой встрече.

Парадный зал старого замка, серебряный кубок с белым вином в её руках, учтивая улыбка, ничего не значащие слова… Людвиг Ротбарт сразу же уехал. Он не знал, что короткая встреча расколола жизнь графской дочери, а она не могла и помыслить, что император не спит ночами, молясь настигшей его любви. Любовь… Они стали её избранниками – император Миттельрайха и дочь графа Линденвальде!

Летний ветер шевелил вышитые занавеси, ночь дышала ночной фиалкой и поздним жасмином. Юная императрица, задыхаясь от неслыханного, невозможного счастья, спустилась в сад, прошла тенистой аллеей, вышла на залитую серебряным светом поляну, и счастье сменилось ужасом. Она бросилась назад, к дому, но не добежала и упала в белую от незабудок траву, где её и нашли.

Если бы она тогда не вышла, если бы не позволила себя увидеть…

– Мама! Мамочка! – Мики теребил её за руку, вырывая из холодных светящихся волн, в которых она тонула. Сын! Как она о нём забыла?!

– Сюда! Быстрей во имя Господа!

Цигенгоф тянет её к алтарю, туда, где тёплым золотом сияют церковные свечи. Их свет сдерживает лунную жуть, но как же быстро они сгорают.

– Ничего, – бормочет Клаус, – скоро утро… Смотри, уже светает.

Неужели он не понимает – это не рассвет, это луна, которая пришла за ней, так зачем бороться? Пусть волки получат, что ищут, только бы не тронули Мики. Клаус его выведет. Ради неё. А Руди воспитает. Ради Людвига.

– Милика, – все тот же зов, которому нельзя сказать «нет», – Милика… Милика…

Мики плачет, Цигенгоф поднимает сына на руки, что-то ему говорит. Пусть Святая Дева защитит их обоих.

– Клаус, позаботься о Мики.

– Конечно… Погоди, ты о чём! Милика! Остановись.

Цигенгоф бросился за ней, но помешал Мики, которого он держал. Растерявшийся граф замер на границе золота и серебра, прижимая к себе чужого сына, а Милика Ротбарт, протянув впереди себя руки, пошла к сияющему провалу. И навстречу ей медленно выступил зверь, тот самый, что звал её в бреду.

Огромный, с рудничную лошадку, медно-рыжий, он походил на длинноного гривастого лиса, а не на волка, каких немало водилось в окрестностях Линденвальде. Белая грудь, угольно-чёрные лапы, вытянутая морда в тёмной «маске», жёлтые, такие знакомые глаза, и в них не смерть, а любовь.

3

Милика сошла с ума, а Цигенгоф не мог ничего сделать, потому что удерживал бьющегося Мики и потому что ему было страшно. Есть ужас, который держит на месте не хуже цепей, ужас, с которым не поспоришь. Клаус пытался вырваться, но предел есть у всего, кроме смерти и страха. Даже у любви, которая порой кажется всемогущей.

Граф фон Цигенгоф мог лишь кричать, но Милика не слышала ни его, ни сына, а за спиной ворвавшейся в церковь бестии дожидались своего часа другие. Адское сиянье слепило, и граф, как ни старался, не мог счесть собравшихся у входа тварей. Их могло быть как десять, так и сто, исход был один. Волки это знали и не спешили нападать. Зачем? Ночь и смерть без добычи не уйдут, всё свершится по их воле и в своё время.

Лунные бестии замерли, не отрывая горящих глаз от своего вожака, к которому, пошатываясь словно пьяная, брела обезумевшая Милика, а Клаус мог лишь смотреть. Он её любил. Больше жизни, долга, совести, но луна и смерть оказались сильней любви.

– Мама! – отчаянный вопль Мики разорвал лунные путы, и Цигенгоф схватился за пистолет. Волк стоял неподвижно, но между зверем и стрелком была Милика. Малышка хотела вернуться в Альтенкирхе, а он думал о каких-то приличиях и затащил её в Вольфзее… Это всё по его вине, так будь он проклят во веки веков!

Одна из бестий двинулась вперёд, остальные повторили это движение, не переступая, однако, ими самими определённой черты. Самый нетерпеливый сел, утробно зарычав, и вожак, словно отвечая, сделал шаг к Милике. В его горле клокотало, медная шерсть стояла дыбом, Клаус видел вздёрнутую чёрную губу и ослепительные клыки. Теперь он знал, как умерли солдаты и как сейчас умрут они.

Зверь был готов к прыжку, а женщина ничего не понимала. Она потеряла рассудок и ничего не поймёт, не успеет понять, остаётся Мики… Милика просила за сына, но им не спастись. Что ж, он избавит малыша от страданий. Смерть от пули будет быстрой, Мики не увидит над собой чёрной пасти, которой он так боится.

Рычанье стало неистовым, звери были вне себя, они роптали, требовали, приказывали, но вожак оставался неподвижным. А Милика, Милика замерла, прижимая руки к груди, превратившись в ещё одну статую Пречистой Девы. Волк поднял голову, сверкнули жёлтые глаза, и женщина с криком «прости» бросилась на колени перед рычащим зверем.

Глава 8

1

Впереди, в холодном злом сиянье проступали звериные силуэты, но императрица знала – это лишь тени. Тени страха, разлуки, тоски. Что-то кричал Клаус, плакал сын, но Милика Ротбарт видела только родные глаза.

– Людвиг, – шептала она, веря и не веря, – Людвиг…

Они были вместе, и кроме них ничего не было. Ничего и никого! Людвиг её нашёл, и луна отступила.

– Я останусь здесь, – лихорадочно шептала женщина, – здесь, у церкви… Ты будешь приходить ко мне, мы не можем потерять друг друга снова… Руди вырастит Мики, а я буду с тобой, только не уходи больше. Никогда не уходи… Пожалуйста…

Вдовствующая императрица уткнулась лицом в рыжий мех и закрыла глаза, слушая, как стучит сердце Людвига. Больше она его не отпустит никуда и никогда. Ещё одной разлуки ей не пережить. Она бы стояла так вечно, ощущая его тепло, ни о чём не думая, ничего не желая, но волк заскулил и высвободился из объятий.

Людвиг…

Он оттёр её плечом, и она послушно отступила. Людвиг оглянулся, коротко, отчаянно взвыл и замер, глядя на дверь.

– Людвиг, – повторила Милика, он не услышал. Клаус, о котором она совсем забыла, схватил её за руку и поволок к алтарю, в юбку вцепился плачущий сын.

– Ты зачем уходила? – кричал Мики. – Он мог тебя съесть!

– Мики, – начала императрица, но Цигенгоф сунул ей зажжённую свечу и прошипел:

– Ставь свечи. Пока горят свечи, они не пройдут… Забирай отовсюду и ставь у алтаря все, что найдёшь! Господь простит…

Милика торопливо зажгла свечу пред иконой Благовещенья. Нежным золотом сверкнули волосы Марии.

– Мама, – шепнул сын, – почему тихо? Это плохо?

Мики был прав. Звери у порога смолкли, ветер тоже стих, тишину нарушало лишь потрескивание свечей, а затем послышались шаги. Кто-то торопился в церковь, и под его ногами шуршали сухие листья. Риттер?! Или тот, кто следит за храмом?

Наверное, иначе почему его не трогают волки? Силы тьмы бессильны пред ликом Господа.

Свеча перед иконой покачнулась и замигала, Милика торопливо поправила её, обернулась и успела увидеть распластавшегося в прыжке волка. Захлебнувшийся вопль слился с рычаньем и чудовищным хрустом. Людвиг, её Людвиг отшвырнул изломанное тело и бросился на второго пришельца – старика в коричневой куртке.

– Людвиг, – Милика рванулась вперёд, – Людвиг, стой! Это божьи люди!

– Молчи! – Клаус ухватил женщину за плечо, – он знает, что делает. Они из Вольфзее…

Из Вольфзее? Да, конечно… Слуга Берты, как она его не узнала?

Высокая старуха с непокрытой головой шагнула в церковь вперёд спиной. Берта! Чего ей надо?

– О боже, – прохрипел Клаус.

Кормилица Людвига ткнула пальцем в лунную пасть.

– Отто! – выкрикнула она. – Отто Ротбарт!

Людвиг поднял окровавленную морду, рыча на ворвавшегося в церковь волка, одноглазого, с седеющей гривой. Берта пятилась к алтарю, её нога угодила в кровавую лужу, но она не заметила.

– Отто! – шаг назад, багровый след на светлом мраморе.

Одноглазый зверь рванулся вперёд, Людвиг бросился наперерез. Волки сшиблись грудью, словно глухари на токовище, захохотала Берта. В проёме, снова вперёд спиной, возникла женщина в тяжёлом придворном платье. Графиня Шерце!

– Фридрих! Фридрих Доннер!

Тёмная тень взмыла вверх, золотом сверкнули глаза. Огромный, больше и Людвига, и Отто волк по-кошачьи мягко приземлился возле статуи архангела Михаила.

Фридрих Доннер? Ротбарт-Молния! Прапрадед Людвига и Руди? Он был добрым человеком, очень добрым, хоть и великим воином. Почему он слушает Берту?

– Назад! – Клаус отшвырнул женщину к алтарю, где в неё вцепился Мики.

– Зиглинда! – завопила Берта, – Зиглинда!

Ещё один зверь. Белый… Волчица. Самая прекрасная из императриц Миттельрайха. С Зиглинды великий Альбрехт писал Богоматерь…

Цигенбок поднял пистолет, целясь в снежно-белую грудь, и тут Милика очнулась.

– Берта! – только бы он понял. – Стреляй в Берту! Скорей!

Грохот, пороховая гарь мешается с запахом свечей и крови, кормилица Людвига валится вниз лицом, царапая руками бледный мрамор. Лающий хрип: «Густав!», в храм медленно входит ещё один волк, на мгновенье замирает над телом и бросается к алтарю, но золотой свет отбрасывает тварь назад, в лунное озеро. «Пока горят свечи, они не пройдут»…

– Дьявол! – Клаус отшвырнул разряженный пистолет, – потерял пороховницу.

Графиня Шерце споткнулась о руку мёртвого слуги, Людвиг с Отто сплелись в рычащий, истекающий кровью шар, Зиглинда и Фридрих с воем заметались вдоль золотой границы.

– Хайнрих! – топнула ногой статс-дама, и из лунной пучины возник тёмный силуэт.

Кем он был, этот Хайнрих? Милика не знала, но он жил давно – теперь это имя произносят иначе.

– Милика Линденвальде!

Её зовут? Графиня Шерце?!

Статс-дама улыбалась. Милика видела её улыбку в первый раз.

– Сейчас ты умрёшь! – Ноздри графини раздувались, в уголках губ пузырилась слюна. – Ты, выскочка, запятнавшая дом Ротбартов! Ты отобрала счастье у достойных, ты принесла беду, и ты умрёшь! Но сначала увидишь, как издыхает твоё отродье… И твой муж-отступник. Их не будет даже в аду, графиня Линденвальде. Слышишь, ты, даже в аду! Я хочу, чтоб ты это знала… Знала, что это из-за тебя, ты…

Резкий, короткий свист, кликуша, шатаясь, хватается за горло.

– Она знает, – бормочет Клаус фон Цигенгоф.

Графиня вырывает кинжал, из рассечённой шеи вырывается алая струя, заливая руки святой Анны и ветки бересклета. Оттилия фон Шерце, опрокидывая вазу, валится к ногам святого Иосифа.

– Она больше никого не позовёт, – Клаус держит за кончик и рукоять второй кинжал, – и ничего не увидит, забери её сатана! Я всегда любил метать ножи… А сейчас поговорим по душам с гостями.

Он не промахнулся – кинжал вошёл по самую рукоять в шею того, кого звали Хайнрих. Вспыхнул и замерцал бледный лунный огонь, жалко звякнула о пол отвалившаяся рукоять. Зверь потянулся и зевнул, сверкнув белоснежными клыками.

2

Нагеля пришлось бросить: конь не мог вскарабкаться по каменистой тропинке, да и говорить с волками легче пешему. Если, конечно, с волками можно разговаривать. Руди поднял голову – церковь нависала прямо над ним, стройный тёмный силуэт на фоне предутренних звёзд, над крестом дрожит голубая звезда… Летом всё бы уже закончилось, но ноябрь подыгрывает ночи.

Из-под сапога сорвался камень – ничего страшного. Он не сломал шею в Люстигеберге, не сломает и тут. Волки выли совсем рядом, в их голосах слышались ярость и неудовлетворение – значит, он успел. Родственнички заняты добычей, но сейчас его увидят, и всё решится.

Поймут ли они, кто пришёл? Мать говорит, за пределами Вольфзее в них не остаётся ничего человеческого. Если так, ему конец. Ему, Милике, Мики и Миттельрайху, по крайней мере Миттельрайху Ротбартов, но мать лжёт. Он знал её тридцать два года и многому научился. В том числе не верить шёпоту и крику.

Рудольф Ротбарт перебрался через острое каменное ребро, спрыгнул на тропинку и вынул кинжал. Дальше он пойдёт открыто, всё равно церковь окружена и в ней всего одна дверь.

Что-то шептали сухие листья, хрустели и осыпались мелкие камешки. Ветер дул в лицо, будь Руди зверем, он бы чуял запах сородичей, но Рыжий Дьявол всё ещё был человеком, хоть и пришёл к волкам, и понял, когда его заметили. Больше ждать было нечего.

– Волки Небельринга, – крикнул Рудольф, поднимаясь на вершину холма, – я хочу говорить с вами!

Поняли. Повернулись к новому гостю. Лунный свет делал рыжие шкуры седыми, в глазах плескался холод. «Хвала луне, я родила настоящего волка», – сказала мать. Настоящего ли?

– Я – Рудольф, сын Марии-Августы и императора Михаэля, последний сын. Я пришёл за своей невесткой и её сыном. Если они мертвы, я убью себя, а вместе с собой и вас. Если живы, я их заберу. У вас есть выбор: умереть сейчас или отдать мне тех, кто мне нужен. Решайте.

Он подбросил и поймал кинжал, поймав на клинок лунное пламя, нарочито громко засмеялся, тряхнул волосами и пошёл вперёд, на живую, глядящую сотнями глаз стену.

Завтра, через год, через десять, двадцать, пятьдесят лет он станет одним из них, но сейчас не Небельринг властен над ним, а он над Небельрингом. Он не волк, он – Рыжий Дьявол, и он добьётся своего или умрёт.

Рудольф Ротбарт шёл сквозь воющее море, и оно расступалось пред ним, как расступились иные волны перед вождями зигов.

Заложники и данники древней клятвы, которых никто не спросил, которым никто не оставил выбора. Такие разные в жизни и смерти, в посмертии они стали одинаковыми. Ночь и волчьи шкуры стёрли различия.

Красные шкуры, чёрные пасти, жёлтые глаза… Кто из них при жизни был кем? Кого любил, с кем сражался, о ком мечтал? Кто выстроил Залмецбург и взял Альтерфее? Кто отбросил орды Геримунтаса, швырнул на колени Филиппа Лоасского, возвёл собор Святого Михаэля? Кто вынудил Рэму смириться и признать Миттельрайх неприкосновенным? Кто разбил в Витте сиреневые сады?

Шаг за шагом через прошлое Миттельрайха, на губах – ухмылка, в руках – фамильный клинок. «Никогда не оглядывайся», – говорил Готфрид Ротбарт, Готфрид-Кремень. Здесь ли он? Здесь ли неистовая Кунигунда, перчатка которой стала причиной войны? А её внук Иоганн, эту войну погасивший? Где его тёзка Рудольф, давший приют печатнику Августу Платкхарду, полководец Отто, весельчак Губерт, покончивший с собой из-за несчастной любви принц Герхард?

Вольфганг продал не только себя, но и весь свой род… Понимал ли он сам, на что идёт? Чего хотел? Защитить свою землю, создать великую державу или ему была нужна власть? Просто власть ради власти? И что теперь делать ему, идущему сквозь своё будущее?

Латиняне могут выбирать между раем и адом, а у Ротбартов одна дорога – в Небельринг, а потом – в золу. Всем родом, всей стаей… Стоит ли Миттельрайх этого кошмара? Почему они цепляются за жизнь, за такую жизнь? Что помнят из человеческого прошлого, а что забыли? Что вспомнит он сам, когда очнётся в Вольфзее? Что помнит Людвиг? Что помнит отец? Неужели, как и мать, жаждет крови внука? Вряд ли ты это узнаешь при жизни, Руди Ротбарт, а потом тебе будет всё равно. Хватит! Ты почти пришёл.

Волки не пытались остановить родича, но их было слишком много. Звери напирали друг на друга, и Руди пришлось сбавить шаг. Из церкви слышалось рычанье, возня и удары, словно там дрались собаки, но люди молчали, даже Мики. Неужели мертвы? Если да, придётся решать – умирать ему или жить. Если Мики и Милика живы, выбора у него нет.

3

– Руди! – кричал Мики. – Руди!

Этого не могло быть, но это было. Руди был жив, и он был здесь. Деверь стоял на пороге, щуря глаза, в руке – кинжал, на чёрном сукне блестит цепь регента. Он ничего не делал и не говорил, но волки прекратили бой. Один, с окровавленной мордой, прихрамывая, подошёл и встал рядом с братом.

– Руди, – выдохнула Милика, – это Людвиг.

Рука человека легла на голову зверя. Деверь что-то сказал Людвигу, и тот лёг, положив морду на вытянутые лапы. Взгляд Рудольфа скользнул по освещённому алтарю, остановившись на прижавших уши волках.

– Вас призвали Луной и вашими именами, – голос Рудольфа звучал устало и глухо, – уходите за теми, кто вас призвал.

Руди поднял тело статс-дамы и понёс к выходу. Клаус захлопал глазами и бросился к Берте, но не поднял, а поволок за ноги. Что случилось дальше, Милика не видела: догорающие свечи сплелись в золотой венок, закачавшийся на серебряной волне, и всё исчезло в горьком осеннем дыму.

В императорском парке жгли палую листву, а она носила под сердцем Мики. Плащ и тяжёлое платье скрывали беременность, и Людвиг ничего не заметил. Он только-только вернулся с лоасской границы и отыскал её среди рыжих клёнов и отцветших роз. Милика не ждала его так скоро, от радости у неё подкосились ноги, муж её подхватил и засмеялся.

А потом они брели, держась за руки, среди задумчивых статуй, в воздухе тихо кружились листья, а над горизонтом поднималось облако, похожее на однорогого оленя…

– О чём ты думаешь? – спросил Людвиг, и она ответила:

– О нашем сыне.

– Что ты сказала? – Император остановился и притянул её к себе.

– Я сказала, – прошептала Милика, – что жду ребёнка.

– Как это вышло? – Он был бледен, как полотно. – Во имя Господа, как?

– Как у всех, – Милика встала на цыпочки и поцеловала мужа в губы, – ты слишком доверял лекарям, но иногда снадобья бессильны.

– Абентман ответит за свою глупость!

– Он не виноват, – Милика лукаво улыбнулась, – ни одно снадобье не подействует, если его вылить.

– Так ты, – он задохнулся, – ты меня обманула! Господи, как ты могла…

– Людвиг, – почему он побледнел? – я рожу тебе сына, у тебя будет наследник, и твоя мать нас простит.

– Так ты это сделала из-за неё? Что она тебе сказала?!

– Ничего. – Она прижалась к нему, – Её величество со мной не разговаривает. Людвиг, ты не понимаешь… Ты уехал, тебя не было, но ты остался со мной, во мне…

Он молча смотрел на неё, и ей вдруг стало страшно, как тогда, в лунном саду.

– Ты сердишься? Прости, пожалуйста! Прости меня, но я так хотела сына… Я это сделала из-за тебя, как… Как и все.

– Маленькая, что ты? Конечно же, я счастлив. Просто всё так неожиданно. Ты же больна…

– Я здорова. Ты больше не сердишься?

– Я? На тебя? Какая же ты глупышка! Когда он родится?

– В январе.

– Мы назовём его Михаэлем. В честь отца… а крёстным будет Руди. Ты ведь его любишь?

– О да, – покачнувшийся было мир, вновь вернулся на место, – ведь он так похож на тебя.

– Руди сильнее, – Людвиг говорил словно сам с собой, – да, он сильнее, и он сможет.

– Что сможет?

– То, что не могу я, – он на миг задумался и вдруг улыбнулся, – или не хочу. Например, выиграть войну. Ведь ты же не захочешь, чтобы я весной воевал? Смотри, какое облако, совсем как рыба.

Рыба? Но облако походило на оленя…

– Что с мамой? – голос ещё не рождённого сына ворвался в дворцовый парк, и счастье растаяло вместе с небесной рыбой.

– Все хорошо, она приходит в себя…

Как трудно открыть глаза и поднять голову. Как трудно просыпаться, возвращаться в боль, в холод, в одиночество.

– Милика, во имя Дьявола, почему тебе не сиделось в Хеллетале? – Рудольф, он и в самом деле пришёл. А она почти решила, что это – сон.

– Я хотела поговорить с тобой о твоей… о твоей…

– Это я виноват, – признался Клаус, – мы боялись за тебя. Эти твои поездки…

– Куда моим поездкам до ваших, – ухмыльнулся Руди. Он всегда ухмылялся, всегда спорил и никогда ни о чём не говорил всерьёз. Людвиг был другим, он не смеялся над тем, над чем смеяться нельзя. Людвиг! Где он?!

Милика рывком села, сбросив с себя куртку Руди. Над головой были золотые, пронизанные солнцем ветки, сквозь которые нестерпимо синело небо.

– Руди, – женщина вцепилась в руку деверя, – где Людвиг?

– Ушёл, – лицо Рудольфа было совершенно спокойным, – и нам тоже пора. Вернее, вам. У меня здесь ещё пара дел.

– Я не пойду! – Милика попробовала встать, но ноги подкосились, и она почти упала на мертвые листья. – Я останусь. С Людвигом. Руди, ты позаботишься о Мики?

– Позабочусь, – буркнул деверь, – и немедленно. Сыну в первую очередь нужна мать, так что изволь отправляться с Клаусом. Нагель в порядке, я смотрел. Как доберётесь, пришлите сюда священника. И коня поприличней.

– Я не хочу, – замотала головой Милика, – моё место здесь. С Людвигом.

– Руди, – Клаус в отчаянье переводил взгляд с неё на деверя и назад, – давай наоборот.

– Цигенбок! – голос Рудольфа хлестанул, как кнут. – Ты уже сделал всё, что мог, и даже больше. Забирай их, и вон отсюда!

– Я не уйду, – деверь её не слышит, не желает слышать, но она заставит считаться со своей любовью, будь он хоть трижды регент, – слышишь, не уйду!

– Уйдёшь, – Рудольф схватил её за запястья, вынуждая встать, – если любишь Людвига, а не себя, уйдёшь. Клаус, долго ещё вас ждать?!

Милика рванулась, но Руди мог сдержать дикого жеребца, не то что женщину. Он не позволит ей остаться, но она теперь знает дорогу. Принц-регент не станет вечно сидеть с невесткой, у него слишком много дел.

– Пусти, – попросила Милика, и брат Людвига, не говоря ни слова, разжал руки, – мы едем с Клаусом.

Цигенгоф торопливо подхватил Мики, и они втроём пошли к тропинке. На краю обрыва Милика оглянулась: Рудольф Ротбарт стоял у церковной ограды и смотрел им вслед золотым волчьим взглядом.

Эпилог

1

В лиловеющем небе кружило вороньё, рвались ввысь шпили Святого Михаила, за ними проступала прозрачная луна. Принц-регент поднялся и неспешно задёрнул шторы.

– Спасибо, – от души поблагодарил Цигенгоф, – после вчерашнего я с этой круглой дурой не в ладах.

– Она скоро похудеет, – утешил Руди.

– Слушай, – Цигенбок внимательно посмотрел на приятеля, – никак не пойму, что с тобой сегодня не так.

– Спроси, что полегче, – предложил его высочество, – тут я тебе не помощник.

– Полегче, говоришь? Тогда откуда ты взялся? Я был уверен, что ты у своей красотки.

– Георга благодари, – зевнул Рудольф, – вот уж действительно, во всём плохом есть своё хорошее.

– Георга? – Цигенбок явно ничего не понимал. – Он-то тут при чём?

– При многом… Хочешь выпить?

– Признаться, не очень.

– А я выпью, – Руди налил вина и кивнул на свернувшуюся у камина Брауне, – спит… Всю ночь выла, а теперь спит.

– Ты говорил о Георге.

– Говорил, – Рудольф ополовинил бокал, – я удрал из Витте, потому что не хотел его видеть. Иногда нет ничего хуже старых друзей, которые тебя знают лучше, чем ты сам. Особенно если одному из них взбрело в голову тебя убить.

– Георг хотел тебя убить? – затряс головой Цигенгоф. – Пожалуй, я всё-таки выпью.

– Пей, – разрешил Рудольф, вновь берясь за бокал. – Пока ты пытался натравить на меня Милику, сюда явился Георг. Ему передали, что я прошу его подождать. Он остался, но сначала куда-то послал слугу, что и требовалось доказать.

– А потом?

– А потом я доказал, – хмыкнул Рудольф, – на пустыре в Льняном переулке. Знаешь это место?

– Обижаешь, – возмутился Цигенбок, – его весь Витте знает. И скольких ты убил?

– Четверых. А пятый оказался молочным братом моего лучшего друга Георга.

– Господи…

– Господь тут ни при чём, скорее уж сатана. Но, как ты понимаешь, встречаться с Лемке мне расхотелось, и я решил развеяться.

– И что теперь будет?

– Не знаю! – Глаза Руди бешено сверкнули, – Со мной и впрямь что-то не так, даже ты заметил! Я – регент, Клаус, а не палач… Я знаю, что должен сделать, и я сделаю, но, дьявол, уж лучше б мне руку под Гольдфельтом оторвало!

– Ты с Георгом так и не виделся?

– Нет. Слушай, Цигенбок, иди отсюда, а? И без тебя тошно.

– Ладно, не злись. Просто я не мог поверить, что это Лемке.

– А сейчас веришь?

– А что мне остаётся? Свинья!

– Можно сказать и так, ладно, проваливай.

– Ну, если я тебе не нужен…

– Мне никто не нужен, – рявкнул Руди и вдруг осёкся, – разве что…

– Что? – хриплым голосом переспросил Цигенбок.

– Брат Готье Бутора предпочёл собственный кинжал топору палача…

– Его предупредили, – тихо сказал граф фон Цигенгоф.

– Да, – подтвердил принц-регент, – у него нашёлся друг, который его предупредил.

– Говорили, что Анри де Монлý сделал больше. Он избавил друга от греха самоубийства.

– Георг фон Лемке – твой друг? – Рудольф Ротбарт улыбался, и его улыбка живо напомнила Клаусу о вчерашних волках.

– Да, – Цигенбок торопливо поднялся и вдруг хлопнул себя по лбу. – Я наконец понял, что не так, Где твоя цепь?

– Потерялась, – Руди залпом допил вино, – прошлой ночью много чего потерялось…

2

Почему волки не говорят? Неужели мало потерять душу, имя, лицо, нужно ещё и лишить голоса. Эх, Людвиг, Людвиг… Что ты натворил, и как нам теперь с этим жить?

Вздох, тяжёлая лапа скребёт пол и снова взгляд – молящий, отчаянный. Рыжая морда в чёрной маске тычется в серебряную цепочку.

– Хочешь, чтоб я снял крест? Надел на тебя?

Волки скулят, как собаки, он никогда в жизни не сможет убивать волков. Людей сможет, а волков – нет. Но цепочка коротка, мастер делал её для человека. Ничего, из цепи регента выйдет отличный ошейник.

– Давай голову!

Золотая вспышка, дикая резь в глазах и такой знакомый голос!

– Руди!

– Ты?! Никогда не думал, что стать человеком так просто.

– Просто, – подтверждает брат, – нет ничего проще смерти, когда-нибудь ты это поймёшь.

– Не думаю. Дьявол, как же я рад тебя видеть! Мать сказала, что обратной дороги нет, и я почти поверил.

– Она не лгала, – бросил Людвиг, – волки Небельринга становятся людьми, проходя ворота Вольфзее, но для меня они закрыты.

– Им же хуже, – пожал плечами принц-регент, – пойдём отсюда, под открытым небом легче дышится.

– Нет, – Людвиг Ротбарт обвёл глазами лики святых, – я могу говорить с тобой только в церкви. Руди, ты знаешь, что боги хранят Миттельрайх, пока им правят потомки Вольфганга?

– Мать сказала, – кивнул Руди, – только сдаётся мне, что и Луна внакладе не осталась.

– Теперь это не важно. – Людвиг опустился на резную скамью. – Если Ротбарты потеряют трон, Небельрингу конец, а с ним и щиту Миттельрайха. Это правда, Руди, хотя поверить в неё и трудно, я и сам не верил…

– Не верил или не знал?

– Перед коронацией я вписал в книгу Вольфганга своё имя. Разумеется, я прочёл договор, но мало что понял. Конец династии это всегда смуты, войны, разруха. Чего удивляться, что предок пёкся о продолжении рода? Я вспомнил о клятве, только встретив Милику. Мать была вне себя…

– Ещё бы, ведь она нашла тебе невесту. Дьявол, сватать тебе высокую брюнетку?!

– Руди, избави тебя Господь узнать, что такое любовь.

– Лучше я сам себя избавлю, это надёжней. Прости, я тебя перебил.

– Мать тоже узнала всю правду лишь в Вольфзее, хотя императрице, когда она носит сына, открывается многое. Женщины не знают, но чувствуют.

– Милика выносила Мики, и ей ничего не открылось… Людвиг, я уже ничего не понимаю.

– Это трудно понять…

Алая кровь на рубахе. Открылась рана?

– Помолчи, я тебя перевяжу.

– Бесполезно, – Людвиг улыбнулся одними губами, – волк Небельринга, надевая крест, отрекается от клятвы Вольфганга. Для того здесь и построили церковь, только нам без помощи в неё не войти. Милика меня позвала, ты отдал мне крест, и я вернул своё тело. От рассвета до полудня.

– В полдень ты снова станешь волком?

– В полдень я умру, – просто сказал Людвиг, – окончательно и бесповоротно. Не буду врать, что мне не страшно, всё равно не поверишь.

Исполненные кротости взгляды, молитвенно сложенные руки, золотое сиянье. Святой Иоанн, святой Габриэль, святая Мария… И тут же бурые пятна на белом мраморе, засыхающие ветки, сгоревшие свечи. Врата спасения, врата смерти…

– Руди, ты слышал о лунном проклятье?

– Нет.

– Это – болезнь. Очень редкая. Она возникает из ниоткуда и переходит от матери к дочери, потому что сыновья умирают в младенчестве. Женщина кажется здоровой, но лишь кажется. Жена Хорста Линденвальде была больна. Узнав, что с ней, графиня приняла яд, но для всех она умерла родами. Врач скрыл правду, но объявил, что Милике Ротбарт нельзя рожать. Когда я попросил руки Милики, Линденвальде сказал мне то, что знал сам, но я слишком любил…

Бесплодный брак не принёс бы зла, наш род продолжили бы твои дети, но Милика меня обманула. Потому что любила, и желание подарить мне сына оказалось сильнее страха смерти. Мы лгали друг другу из любви, и мы погубили всё и себя…

– Тебе лучше отдохнуть!

– Помолчи! Когда Милика призналась, что беременна, я вспомнил договор Вольфганга. Император может выкупить чужую жизнь ценой собственной. Я не верил, что это правда, но утопающий хватается за соломинку… Жизнь без Милики казалась мне невозможной, и я отдал себя Небельрингу.

– Ты просил меня позаботиться о жене, выходит, всё-таки верил.

– Да. И нет. Получи я знак того, что выкуп принят, я б сказал тебе всё, но не случилось ничего. Понимаешь, ничего! Милика родила Мики, всё было так хорошо, что я и думать забыл о своей жертве. Луна взяла меня тогда, когда я этого не ждал. Я уснул в своей постели и очнулся у ворот Вольфзее, закрытых ворот.

…А кровь все льётся и льётся; льётся и уходит в мраморный пол, словно в песок. Сколько же её!

– Это всё?

– Нет. Милика не должна была умирать, я спас не её, а Мики. От смерти, но не от лунного проклятья. Михаэль не будет иметь сыновей, а его дочери понесут в себе болезнь, но и это не всё. Если наследница Михаэля выйдет замуж, её супруг вступит на трон и династии Ротбартов придёт конец, а вместе с ней – Миттельрайху.

Я не могу ничего исправить, а ты можешь! Да, я предал Миттельрайх ради женщины, но я не ты. Ты сильнее меня, я говорил об этом Милике, она не поняла. Я оставляю тебе всё: империю, Милику и Мики. Я прошу о невозможном, Руди, но я прошу. Пусть мой сын умрёт перед коронацией и умрёт счастливым… Он не должен узнать, что в нём спит гибель его детей, династии, Миттельрайха. Это всё равно что дать парню нож и сказать «Твои родители виноваты, возьми и убей себя!» Ты бы смог с этим жить и править?

– Не знаю, не пробовал…

– А я знаю. Другого выхода нет! Руди, Милика должна уйти раньше Мики. Пережить единственного сына, это слишком страшно. Слишком! Обещай мне это!

– Ты говоришь, другого выхода нет, – Руди сжал руку брата, она была ледяной, – а я всё-таки проверю. У меня есть пятнадцать лет. Да за это время можно из ада выбраться!

– Ты выберешься, – улыбнулся Людвиг, – ведь ты – дьявол, а теперь иди.

– За кого ты меня принимаешь?

– За своего брата! Отрёкшиеся умирают тяжело, не хочу, чтобы ты это видел. Помни меня таким, каким я был, мне так будет легче.

3

– Ваше высочество. Ваше высочество!

– Да? – вот она, жизнь. Хочешь, не хочешь, тебя будут звать, просить, напоминать.

– Прибыл граф фон Лемке.

– Пусть заходит.

– Рудольф, что ты опять натворил?! – Георг захлопнул дверь перед носом ничуть не удивлённого лакея.

– Ничего особенного, – забавно, а ведь так оно и есть, – убил одного друга и назначил другого вторым маршалом.

– Указ я получил, – кивнул Лемке, – когда воюем и кого ты прикончил?

– Свинью, – лаконично сообщил его высочество, – подробности расскажет твой молочный братец.

– Цангер? Этого-то ты где раскопал?

– В Льняном переулке. Он меня ждал.

– Так вот где ты шлялся, – тёмные глаза Лемке стали серьёзными и грустными, – Цигенбок?

– Да, – Руди подошёл к окну, – как ты догадался?

– Клаус сходил с ума по Милике, а ей необходим защитник. Пока есть ты, другие не нужны. Не будет тебя, вдовствующая императрица схватится за того, кто окажется рядом, а Цигенбок окажется.

– Уже не окажется. Ты будешь смеяться, но наш общий друг попытался свалить всё на лоассцев, а потом на тебя.

– Что ж, я ему тоже мешал, хоть и меньше тебя. Как ты понял, что это Клаус? Папа и Лоасс спят и видят спровадить тебя к праотцам, а я, знаешь ли, тоже влюблён в Милику.

– Знаю, – кивнул принц-регент, – но ты сто раз мог убить меня на войне или хотя бы не спасать. Кстати о войне, для всех граф фон Цигенгоф срочно отбыл в армию, где и погибнет на глазах капитана Цангера. Разумеется, со славой.

– Значит, Макс все же умудрился заработать, – пошутил Георг, – хоть кто-то не внакладе!

– Да, – без всякого выраженья произнёс принц-регент, – кто бы ни побеждал, цангеры в барыше. Завтра я представлю тебя Военному Совету, а потом мы поедем в Лемке, и я попрошу руки твоей сестры.

– Цигенбок не стоит такой жертвы, – бросил фон Лемке, – Руди, что случилось? Что на самом деле случилось?

– Полнолуние, – улыбнулся Руди, – всего-навсего полнолуние…

Vive le basilic![33]

Цикл повестей

«…На аспида и василиска наступишь…»

Пс. 90

Европейцы, хорошо знающие страну, рассказали мне ещё, что это племя считается одним из самых свирепых и лукавых во всей восточной Африке. Они нападают обыкновенно ночью и вырезают всех без исключенья. Проводникам из этого племени довериться нельзя.

Николай Гумилёв

Автор благодарит за оказанную помощь Александра Бурдакова, Ирину Гейнц, Дмитрия Касперовича, Даниила Мелинца, Юрия Нерсесова, Ирину Погребецкую и Елену Цыганову[34].

Затянувшаяся погоня

Часть первая

Глава 1

– Чёрт бы их всех побрал! – с чувством произнёс командующий Экспедиционным легионом Третьей Республики, глядя в окно на чудовищно грязный и при этом слепящий белизной Алможéд. В лучах утреннего солнца оседлавший прибрежные склоны город с его пальмами, минаретами и старой корсарской крепостью напоминал театральную декорацию не из лучших. Генерал проводил взглядом исчезающую за острым мысом лодчонку и заставил себя вернуться к рабочему столу. Над столом красовалась литография с рассевшимся на карте Европы полупетухом-полуящером в басконском берете. Перед монстром в оцепенении застыли забавные коронованные фигурки, но генералу казалось, что ядовитый взгляд символа Легиона прикован к брошенному на потёртое сукно синему прямоугольному листку. Правительственной телеграмме.

– Чёрт знает что! – буркнул два дня спустя командир шеатских кокатрисов[35] полковник ле Мюйéр. – Совершенно некстати… Что думаете, Анри?

Анри Пайé де Мариньи́, значившийся в списках Легиона как капитан Анри Пайе, выразительно пожал плечами. Думать, а следовательно, говорить было поздно и бессмысленно, оставалось исполнить приказ и перебить зарвавшихся разбойников. Торговцы и искатели древностей, время от времени исчезающие на дорогах, колониальную администрацию волновали не слишком сильно, но на сей раз грабители оставили без жалованья шесть пограничных фортов. Подобная наглость требовала мер не просто срочных и жёстких, но и заметных из метрополии.

– Вот и я говорю, – заявил почти ничего не сказавший полковник и опять замолчал. Ловить бандитов надлежало местной жандармерии, обращаясь в случае необходимости за помощью в ближайший гарнизон, но «надлежит» отнюдь не равняется «предстоит». Налётчики убрались за Реку, а там территория, числящаяся «своей» разве что формально. И пространства, в которых с непривычки не только никого не поймаешь, но и сам потеряешься. Кто-то умный – найти бы! – посоветовал губернатору обойтись одними военными, губернатор подумал-подумал и решил, что военная экспедиция и впрямь выглядит солидней, но «в столь непростые времена ослаблять границу с алеманскими территориями недальновидно». И вот вам пожалуйста – приграничные курицы остаются на своих яйцах, а в кастрюлю с супом лезут шеатцы. Чёрт знает что!..

– Рассчитывай на два-три месяца. – Полковник развернул карту и достойным матёрого контрабандиста слогом выразил надежду, что рейд удастся завершить к началу сезона дождей. Анри снова пожал плечами: таскаться по саванне под хлещущими с неба потоками ему не улыбалось, но самóй экспедиции капитан был скорее рад. Ежедневные занятия на плацу, обе местные кофейни и салон супруги податного инспектора, дамы милой, но навязчивой, давно приелись. Пара месяцев за Рекой внесут в жизнь разнообразие и на какое-то время сделают цивилизацию желанной. Если бы не этот чёртов газетчик…

– И не вздумай позабыть щелкопёра, – ухмыльнулся на прощание полковник. – Знаю я вас.

Своих людей ле Мюйер в самом деле знал.

* * *

Физиономия у капитана Пайе была породистой, и Поль Дюфýр весело спросил:

– Не лучше ли называть вас де Пайе?

– Нет! – отрезал легионер и попытался обойти журналиста, но «лучшее перо „Бинокля“» имел немалый опыт охоты на людей с последующим принуждением добычи если не к откровенности, то к разговору, из которого можно выжать нужное количество строк. Дюфур прислонил трость к искривлённой мимозе и слегка ослабил галстук.

– Держу пари, вам не хочется брать на себя ответственность за столичного неженку.

– Вы выиграли! – бросил Пайе и попался. Это уже был бутон беседы, который предстояло аккуратно развернуть в розу.

– Стрельба, – принялся перечислять Дюфур, – фехтование или «сапожок», бег и конкур. От плаванья по понятным причинам придётся отказаться. Затем я готов вернуться к нашему пари.

– Я с вами не спорил.

– Вы сказали, что я выиграл, эрго, признали правомочность пари. Начнём?

Пайе пожал плечами и без лишних слов зашагал вдоль колючей полуживой изгороди, Дюфур бодро пошёл рядом. Кокатрисский капитан оказался более диковат, нежели любезен, но Поля трудности всегда вводили в азарт. Колониальный вояж начинал журналисту нравиться, хотя отъезд вышел сумбурным, неприятным и неожиданным, по крайней мере для самого Дюфура – патрон и его газетное альтер эго Жоли, само собой, всё знали заранее. Под субботним фельетоном, бившим сразу по радикалам, легитимистам и подкармливающему и тех и других «некоему банкирскому дому», стояла подпись «барон Пардон». Именно так подписывал свои опусы Поль. Стиль тоже был выдержан: Жоли не зря девятый год заведовал отделом политики, при необходимости он сумел бы подделать хоть Библию. Поль, даже будучи изрядно разозлён, не мог не восхититься мастерством, с которым у читателя создавалось впечатление полной осведомлённости «Бинокля» о подоплёке очередного демарша оппозиции.

– Завтра тебе придётся уехать, – объявил пусть на мгновенье, но онемевшему подчинённому Жоли́. – Тольтéка или Алможед?

– Вы слишком много читаете наших коллег из «Жизни», – холодно заметил Поль, понимая, что швырять гранки в окно поздно и бессмысленно, – но даже столь «любимый» ими басконский монстр не пожирал своих разоблачителей в день выхода фельетона.

– Император был хотя бы умён, – Жоли привычным жестом срезал кончик сигары, – но патрон оплачивает не твоё спасение, а твоё отсутствие. Временное, само собой.

– А, – догадался Дюфур, – значит, доказательств не существует.

– Их заменят твой отъезд и депутатский запрос. Предполагается, что до соответствующих слушаний ты проживаешь в провинции под чужим именем.

– Неужели будут слушания?

– Это не должно тебя волновать. Когда вернёшься… Кстати, откуда?

– Трансатлантидская авантюра меня не вдохновляет, а в Алможеде должны варить отменный кофе.

– Что ж, «Диана» отплывает в четверг, и не вздумай считать это отпуском. С тебя самое малое цикл репортажей. Экзотика, приключения и необходимость нашего продвижения в Аксýм. Будет неплохо, если ты влезешь в душу к губернатору и доберёшься до алеманского Хабáша. Счастливого пути.

Следующим утром, когда мальчишки, выкрикивая названия утренних газет, разбегались по бульварам, Дюфур садился в курьерский поезд, идущий в Помпеи, где предстояла пересадка на пароход…

Воспоминания о далёком начальстве были прерваны самым беспардонным образом – явно не друживший со словом капитан сунул журналисту свой револьвер.

– Для начала попробуйте это. Стреляли, надеюсь?

– На охоте из ружья и на дуэли из пистолета. Таким оружием пользоваться не доводилось. Тяжеловат… Ого, работа Давима!

Дуэльные пистолеты «от Давима» были популярны, даже, можно сказать, модны, но Пайе разговора опять не поддержал, оставалось сделать вывод, что новый знакомый не терпит светских бесед. Отношение капитана к беседам несветским ещё предстояло прояснить, но для таковых требуется повод, вот его и создадим. Дюфур поднял руку, целясь в один из деревянных щитов, выстроившихся вдоль избитой пулями глинобитной стены.

Пятнадцать шагов, первые два выстрела – мимо, слишком тугой спуск, и револьвер сильно дёргается. Понятно, учтём. Следующие три пули пошли лучше, в силуэт, по крайней мере, он попал.

– Что ж, любезный месье, – сказал Поль револьверу, – вот и познакомились.

Последний выстрел пришёлся почти в центр «груди» мишени.

– Надеюсь, с лошадью управитесь не хуже. – На зрителей – двоих лейтенантов и снявшего мундир пузатого господина – Пайе даже не покосился. – Пойдёмте.

– А вы разве не покажете, на что по-настоящему способно это творение мэтра Давима?

– Позже и не здесь. – Капитан неторопливо убрал оружие. С такой внешностью и манерами он был обречён на успех у женщин, а при хорошей голове успех у женщин – это вообще успех. – Советую вам пойти и лечь. Тут выезжают за два часа до рассвета.

– Я прочёл «Письма из Алможеда», – успокоил Дюфур. – Полковник говорил о каких-то разбойниках…

– Именно о «каких-то». О неизвестной нам шайке, которая разгромила конвой с жалованьем южным фортам.

– Это может заинтересовать читателей.

– Сейчас это интересует нас. Ну и губернатора, естественно. Полтора десятка бывалых ребят, пара чиновников из казначейства, туземные слуги… Вы представляете себе здешние дороги?

– Вроде бы, – припомнил газетчик, залюбовавшись колоритным старцем из местных, – здесь путешествуют по руслам сухих рек.

– Там, где они есть. За Шеатским перевалом тракт довольно прямой, и на нём имеется несколько мостов через трещины в земле. Один такой мост не выдержал, и караван оказался разделён. Те, кто остался на нашей стороне, повернули вдоль обрыва к следующему мосту, переправившиеся продолжили свой путь. Они собирались встретиться в ближайшей деревне, но до цели добрались только отставшие. Начались поиски, нашли трупы, причём, и это самое странное, не все, да и те далеко друг от друга. Место схватки, если схватка вообще была, обнаружить не удалось. Отыскалась только драная тряпка с пятнами крови – похоже, кинжал вытирали… Следы лошадей вели к Реке, налётчики переправились через неё примерно посередине между двумя форпостами и вместе с добычей ушли в саванну.

– И часто тут у вас такое?

– Такое – нет. Каби́лы народ решительный, но обычно они шалят на севере, поближе к своим землям, чтобы быстро удрать, если прижмём. Местные, гаррáхи, больше по части воровства, а если и грабят, то своих. С нами связываться опасаются уже лет десять.

Журналист понимающе кивнул. Генерал, к которому репортёр явился за пропуском, был гостеприимен, словоохотлив и явно желал видеть свой портрет в близкой к премьеру газете. За обедом радушный хозяин поведал о давнем налёте на кофейные плантации, при котором пострадали не только работавшие там туземцы, но и управляющий с охраной. Опьянённые успехом и листьями какого-то местного дерева налётчики не успокоились и разгромили ближайший форпост Легиона. Легион ответил, местные запомнили надолго.

– Оснований думать, что уцелевшие охранники… не вполне откровенны с властями, нет?

Капитан Пайе не возмутился, просто заговорил о другом:

– Следопыты нашли место переправы. Там глина, остались отпечатки подкованных копыт, конских трупов поблизости не было, значит, захваченных лошадей увели с собой. Берег проверили на пару лье вверх и вниз по течению. Вдоль Реки разбойники не ушли; видимо, двинулись прямо в саванну.

– И это всё, что вам известно?

– Как сказать. Среди местных бродят упорные слухи, что виновата шайка аргата Тубáна. Аргáт – это что-то вроде изверга…

– Красивое слово. Надо будет записать.

– Вы не поняли. Изверг он в том смысле, что извергнут из рода. Если ему свернут шею, никто не станет плакать и приносить жертвы духам.

– Слухи часто оказываются верными, – со знанием дела заметил репортёр. – Я бы начал именно с изверга.

– Я бы охотно посмотрел на ваши поиски. – Пайе впервые за время знакомства усмехнулся. – Этот Тубан умер лет сто назад…

Глава 2

Что бы ни болтали про воскресшего бандита эти самые гаррахи, рейд предполагался самый обычный, обычным был и отряд. Открещивающийся от своего бьющего в нос аристократизма капитан командовал восемью десятками кавалеристов, ему помогали двое давешних любопытных лейтенантов – совсем молоденький и постарше, как на глазок прикинул Поль, их с Пайе ровесник. Удача упорно обходила беднягу стороной, и до капитана он пока не дорос, хотя служил хорошо. Так, по крайней мере, утверждал доктор де Моньé, истинный кладезь полковых сплетен, а также сведений по истории Легиона, местным обычаям, отношениям с туземными вождями и вождиками, словом, о том, как последние тридцать лет шла колонизация.

Разговорчивый Монье с молчаливым величественным санитаром и по совместительству слугой обеспечивали медицину. Кроме красавца санитара при отряде находился ещё десяток кабилов с побережья – эти потомки корсаров охотно шли в Легион разведчиками и проводниками-переводчиками. Природная воинственность требовала выхода, задирать кокатрисов было себе дороже, зато союз с ними давал власть над земледельцами и пастухами, а власть кабилы любили, Дюфур понял это быстро и без подсказок.

За кавалеристами тащился обоз – несколько повозок и дюжина тяжело навьюченных мулов; присматривал за этим хозяйством плутоватый ветеран, единственный, не считая доктора, помнивший, как двадцать восемь лет назад Легион впервые перешёл Реку. У Реки, само собой, имелось название, которое Поль зазубрил ещё в детстве, но в колониях её называли именно Рекой, и по ней проходила граница, отделявшая более или менее освоенные земли от диких. На восточном берегу располагались плантации драгоценного кофе и пряностей, западный никому особенно нужен не был до тех пор, пока вознесённый дураками и судьбой на профуканный троюродным дедом трон Филипп Клермóн не вознамерился прославить своё имя в веках.

– Нет, молодой человек, сам поход получился очень увлекательным. – Даже в седле не расстававшийся с зубочисткой доктор со смаком ковырнул в хоть и жёлтых, но крепких зубах. – Вышли отличные манёвры, на которых Легион многому научился. Но в остальном…

Поль кивнул и утёр текущий из-под спасительницы-шляпы пот. Отличавшийся редкой последовательностью Филипп успел немало: ухватил никому особо не нужный кусок саванны, вернул алеманам – надо думать, за проявленное к Клермонам гостеприимство – Иль вместе с никогда не принадлежавшей колбасникам Австразией, сбросил с Басконской колонны статую императора, отстроил за казённый счёт с полсотни снесённых революцией аббатств и дворянских усадеб, получил пинок под зад и убрался туда, откуда вылез. Республика лишилась двух немалых провинций, зато граница колонии оказалась отодвинута в глубь материка. Пользы от перешедших под галльскую юрисдикцию жирафов было немного, и местные власти не спешили выдвигать форпосты за Реку, экономя не слишком щедрый бюджет. Прикрывавшие Шеату с запада форты пограничными только назывались, зато в них, будто в фактории, свозили слоновую кость, всяческие экзотические шкуры и прочие сувениры, на которые Поль весьма рассчитывал.

– А вот, молодой человек, и Река, – торжественно возвестил доктор. – Не то что ваша Йонна!

Всё оставшееся в метрополии в Легионе называлось «вашим» и поминалось со странной смесью пренебрежения и тщательно скрываемой обиды, но Река в самом деле впечатляла. Золотистая, ленивая, величественная, она изгибалась широкой алможедской саблей, появляясь из волнистых, подёрнутых дымкой далей и в них же исчезая. Форт с окружавшими его халупами выглядели на берегу не уместней усевшейся на парадный портрет мухи, о чём Дюфур и сказал. Доктор довольно усмехнулся и предался воспоминаниям о том, как было «тогда». Подъехал молодой лейтенант, привёз вежливый приказ, в переводе на обычный язык означавший «дай лошади отдохнуть и не путайся под ногами». Дюфур с готовностью подчинился: наблюдать за суетящимися кокатрисами было занятно, но присоединиться к ним не тянуло.

Переправлялись на двух больших паромах, которые тут держали как раз для подобных случаев. Разлёгшийся на постеленном слугой покрывале Монье, зевая, объяснил, что каждой посудине придётся сделать по четыре рейса, прежде чем отряд со всем обозом окажется на западном берегу, вытащил клетчатый кабильский платок, накрыл лицо и немедленно захрапел. Дюфур взглянул на часы и взялся за блокнот. Уважающий себя газетчик прозревает будущее не хуже спиритистов, а ближайшие дни интересных читателю сюрпризов не обещали. Писать, как сотня вооружённых граждан Республики день за днём вздымает дорожную пыль, Поль не собирался, но очертить место действия будущей охоты на львов, схватки с разъярённым слоном и штурма древней крепости, в которой засели вооружённые до зубов головорезы, следовало заранее. Журналист отодвинулся от храпящей медицинской туши, хмыкнул и записал: «В Рычащем Брюхе, самом западном из наших форпостов, отряд распрощался с последними следами цивилизации и вступил на казавшиеся бесконечными травянистые равнины…»

* * *

Поджидавший караван местный патруль, от которого особых новостей не ждали, взял и удивил: они только что нашли тела, вернее останки, последних шести легионеров из несчастливого конвоя. Весёленькое начало, нечего сказать. Короткие похороны того, с чем не справились падальщики, и вереница всадников, распугивая копытную и пернатую живность, двинулась от Реки на запад. Вопреки примете, по которой штатский чужак приносит уйму неприятностей, вреда от вечно лохматого Дюфура не было, скорее уж наоборот. По непонятной ему самому причине Анри тошнило от болтливого доктора, тот же так и норовил прицепиться со своими мемуарами и мáксимами. Надолго затыкать Монье не выходило даже у полковника, но теперь словесный поток принимал на себя газетчик, не пренебрегавший, впрочем, и другими источниками. Дюфур втёрся в доверие к обоим лейтенантам и исхитрился по очереди поболтать с обозниками, солдатами и кабилами, после чего попытался присоединиться к разведчикам, но тем было не до разговоров, пришлось возвращаться к доктору.

Опыта походной жизни, да ещё в столь диких местах, у щелкопёра не имелось, но он не унывал, прямо на марше ухитряясь делать какие-то заметки, а уж на привалах строчил, пока хватало света. Названия растений и животных, привычки местных хищников, охотничьи байки – записывалось всё. В очередной раз услышав, как Монье врёт про свои победы надо львами и гепардами, капитан не выдержал.

– Некоторые рассказы, – вмешался он, – надо классифицировать как сказки.

– Да-да, – подтвердил доктор, вовсю орудуя своей чёртовой зубочисткой, – наш предводитель обоза…

– Не только и не столько обоза.

– Мой капитан, – Дюфур обезоруживающе усмехнулся, – насчёт вранья и его применения меня учить не надо. Уверяю вас, читатель скушает и попросит добавки… О! Кто это так гнусно орёт?

– Бабуины… Слыхали?

– Читал. Они собакоголовые.

– Мерзопакостные они. – Анри не удержался и в упор посмотрел на доктора. – Болтливые, бесцеремонные и навязчивые.

– В таком случае в очерке я их назову репортёрами саванны, – быстро и весело сказал Дюфур. – Кстати, капитан, не продолжить ли нам столь успешно начатое в Шеате и не устроить ли небольшие скáчки? Жара уже спала, а место располагает.

Отряд почти пересёк открытое ровное пространство, вплотную приблизившись к группе невысоких, беспорядочно разбросанных холмов, и дозорные с ближайшей вершинки как раз подавали знак, что всё спокойно.

– Скáчки? Почему нет? – Анри ласково похлопал по шее Набукко. Жеребец фыркнул, мотнул головой, всем своим видом давая понять, что неплохо бы размяться. – К лошади вы привыкли, я это вижу, и она немногим хуже моей. Так попробуйте не отстать… слишком сильно.

– Прежде всего, молодые люди, вам бы следовало… – Не дослушав очередного поучения, капитан послал Набукко вперёд, прямо в холмы, репортёр отстал на какие-то секунды, и тут же в спину весело засвистели и заулюлюкали, подбадривая соперников, легионеры. Чёрт, как же давно он не участвовал в соревнованиях!

Рвётся навстречу рождённый галопом ветер, стучит в висках кровь, бьют землю копыта, зелёным атласом стелются ещё не убитые солнцем травы. Ручей, тоже весенний, не иссохший, не огибать же! Скачка становится полётом, привычно и всё равно празднично сжимается сердце, Набукко берёт препятствие с ходу и несётся дальше, туда, где вовсю машут руками разведчики.

Первый раз Анри позволил себе оглянуться уже на склоне. Рыжий Дюфура честно старался, и он действительно был неплох, но вот всадник скорей мешал, чем помогал.

Двадцать шагов разрыва, тридцать… Рыжий оступился, осёкся, вот вам и все пятьдесят! Теперь второй подъём. Тоже мне, брали и круче! Ноги Набукко мощно отталкиваются от гудящей земли, галоп переходит в бешеный карьер. Рука привычно прихватывает прядь гривы, неба становится всё больше, холма – всё меньше, а что наш репортёр? Не сдаётся, хоть и отстаёт уже совсем безнадёжно. Не сойти с дистанции, когда всё ясно, тоже надо уметь.

Вершина. С Набукко хватит, с рыжего – тем более, а Дюфур, похоже, на соревнование плюнул и просто старается правильно одолеть подъём. Да, месье, это вам не манеж и даже не ипподром… Лошадь в саванне не спортивный снаряд – сунул железо в зубы, и вперёд, с манежными замашками тут намаешься.

– Господин капитан, дозвольте…

– Что такое, Томá?

– Здорово же вы его!

– Не скажи, на настоящих скачках он бы так легко не отстал.

Разведчики не спорят – начальство как-никак, но и не верят; они не знают другой жизни и не хотят знать, ну а последний де Мариньи? Последний настоящий де Мариньи?

– А вот и мы! – Если проигрыш газетчика и огорчил, то виду он не подавал, улыбался во весь рот. – Ну и безобразие эти ваши косогоры!

– Тем не менее у вас в конце стало получаться, так что не особо расстраивайтесь. Берейторы вас такому не учили, ну а мы научим, если захотите, конечно. Да, пока ждём остальных, проверьте-ка подковы, не разболталась ли какая, а то ваша лошадь на спуске оступилась.

– Неудачно дёрнул повод, – признался Дюфур. – Привык к длинному стремени, да и аллюр у ваших зверей странноват, и ещё они… коротковаты, что ли… Кончаются чуть ли не сразу после седла.

– Привыкайте. Вашим «длинным» здесь делать нечего даже в шляпах: тепловой удар, и всё. Так что отнеситесь к кабилам без предубеждения, отличные ведь лошадки…

– Наверное. – Вопреки совету Дюфур сперва занялся подпругой. Молодец, сообразил, что нужно подтянуть. – Странно всё-таки. У таких долговязых всадников и такие короткие лошади! Кстати, нашими разбойниками не могут быть кабилы, только двуногие? Сделали по саванне крюк и ушли к себе?

– Не получается. – Анри срезал пучок травы и принялся обтирать Набукко. – Слишком далеко от их родных мест, к тому же остались следы лишь тех лошадей, что налётчики увели с собой, а пешком… Не тот народ, чтобы на своих двоих в дальние походы…

– Тогда кто?

– В своё время узнаем.

– Можно подумать, мы воюем с колбасниками и вы подозреваете меня в шпионаже. Кому я выдам ваши планы, даже будь они достойны басконца? Этим… собакоголовым? – Стайка бабуинов, проорав что-то довольно гнусное, как раз удалялась вверх по склону соседнего холма. Скоро совсем обнаглеют… и нарвутся! – Давайте так. Вы мне говорите, как мы будем охотиться, а я вас до конца похода прикрываю от повелителя клистиров. Годится?

– Не имею обыкновения поддаваться на шантаж.

* * *

Вечерний переход закончился раньше обычного – разведчики набрели на слишком удобное, чтобы его пропустить, место. Мелкая речушка обеспечивала столь необходимой водой, а полукольцо мимоз ограничивало пространство, достаточное и для разбивки лагеря, и для выпаса лошадей и мулов.

Ужинали китой[36] и вяленым мясом, потом капитан впервые после переправы распорядился выдать людям одеви[37]. Для офицеров и гостя нашёлся коньяк – не «Гордость императора», само собой, но вполне приличный. Потом кокатрисы разошлись по делам, а Поль остался у костра смаковать напоминающий о далёких кафе и бульварах напиток, курить и смотреть в бинокль на проступившие сквозь чернеющую синеву полузнакомые звёзды. Южный Крест висел совсем боком, время Собачьей звезды ещё не наступило, зато красный Марс и его золотая матерь Юнона были хороши на диво. Почти соединившись, они стояли в зените, и от них, воровато таясь, убегал за горизонт похотливый Юпитер. Надо думать, спешил к Венере.

– Хотите ещё коньяка? – Пайе что-то бросил в костёр и опустился рядом.

– Не откажусь. – Журналист охотно отложил бинокль. – Шикарные здесь у вас звёзды… Мне перед отъездом попался роман о войне миров. Не читали? Марсиане завезли на Юнону какую-то всепожирающую гниль, из-за которой начался голод. Голодающие юнониане из последних сил сделали огромную пушку и выстрелили по Марсу особым ядром. Попали в пустыню; сперва никто не обратил внимания, а потом такие же путешественники, как мы, набрели на озеро магмы. Оно увеличивалось и увеличивалось, съело полматерика и добралось до моря. В конце концов Марс лопнул, как паровой котёл, и между Юноной и Землёй закружилось кольцо обломков.

– А марсиане?

– С горя попытались захватить Землю, но у них не получилось. Корабль-ядро рухнул в дебрях Сиберии и взорвался.

– Я где-то читал, что до нас добрались венериане, – припомнил легионер. – Это они построили пирамиды, и в Долине Царей, и тольтекские.

– Вы бывали в Долине Царей?

– Зачем? – удивился Пайе. – Я же не газетчик. Кстати, если вам нужны непонятные развалины, то здесь они тоже есть. Пресловутый Тубан, по слухам, гнездился в мёртвом городе; если его наследники устроились там же, вы увидите много любопытного.

– А вы видели?

– Проезжал пару раз. В то, что такое соорудили предки нынешних туземцев, поверить трудно, но это работа не нилотов, не эламитов и тем более не ахейцев. Совершенно особенная архитектура.

Поль бросил окурок в костёр и внимательно посмотрел на собеседника. Капитан становился все загадочней, а журналист загадки любил: из них получались сенсации.

– Значит, остановимся на венерианах. Был бы весьма признателен…

Беседу прервало раскатистое рычание, разом отбившее охоту задавать вопросы. В темноте таился некто древний, неведомый и грозный, в сравнении с которым люди с их карабинами и биноклями стоили не дороже букашек. Ощущение было… унизительным, и Дюфур со злости закурил. Пайе смотрел в огонь, потом спокойно занялся револьвером; это несколько успокаивало. Рёв повторился, вызывая желание то ли натянуть на голову одеяло, заткнуть уши и поджать ноги, то ли удрать, но удирать было некуда – рычание окружало лагерь сплошным кольцом.

– Львы. – Капитан прекратил своё занятие и с едва заметной усмешкой смотрел на журналиста. – Не волнуйтесь, они за несколько лье от нас. Как они делают, что их голоса слышны из такого далека, не представляю.

– Чёрт, этот рёв будит… Даже не знаю, как сказать, но напишу про «странные, доселе не проявлявшие себя чувства… страх перед высшей силой… ощущение себя беспомощным и беззащитным… неспособность сопротивляться…»

– Не вы один, – утешил капитан. – Что-то есть в этом рыке такое… непонятное. Бывает, люди совсем себя теряют.

– А туземцы?

– Тоже, хоть и слушают эти арии с рождения, так что не волнуйтесь, вы не трус. Вернётесь, попробуйте живописать это кому-нибудь из учёных, может, объяснят.

– Ладно, посмотрим… А охотиться им такой концерт не мешает? Будь я на месте антилопы, летел бы прочь, не разбирая пути.

– Этот, по-вашему, «концерт» дают отнюдь не во время охоты, здесь они не глупее нас. Захочет, скажем, такой подкрепиться вами или мной, подкрадётся совершенно бесшумно…

– Не бойтесь, молодой человек. – Возникший из рыкающей тьмы доктор распространял вокруг себя спиртуозный запах. – Пока я здесь, ни один лев… Слышите, ни один… вас не сожрёт. Видели бы вы, как я стрелял этих кошек… Целился между глаз и стрелял… Вот это, приятель, настоящая охота. Найти, выследить, подкрасться и уложить… С одного выстрела! А то ведь… лев и сам не промах… этого господина надо уважать…

– Львов, – капитан подчеркнул это слово, – я уважать согласен. В отличие от. Дюфур, вы спрашивали, куда мы направляемся. К озеру Иоланты. Это «центр» местной цивилизации, вокруг него расположено три крупных селения. Не смотрите, что мы до сих пор встречали лишь бабуинов, всё мало-мальски серьёзное, что происходит в саванне, очень быстро становится известным у озера.

– Аг-га, – перебил доктор и икнул, – про покойников с нож-жами врать… эт’они… всегда…

Глава 3

Первая озёрная деревня производила удручающее впечатление. Может, в ней и было некое очарование простоты, но Дюфур его не заметил. Убожество, дикость, глядящие с опаской на незваных гостей обитатели – невысокие, круглолицые, одетые в доходящие до колен «юбки» из грубой ткани, совершенно неинтересные.

– Экзотика, конечно, – не стал скрывать своего мнения журналист, – но уж больно непрезентабельная. Годится разве что для миссионерских брошюр, а я скорей завербуюсь в Легион, чем черкну туда хотя бы строчку. Эти пасынки цивилизации и есть гаррахи?

– Они.

– Ла-ла… Хорошо хоть название терпимое, и всё равно ничего хуже этой кучи мусора мне ещё не попадалось, дикая природа здесь куда перспективней, даже бабуины… Эта местная столица, или куда мы едем, получше или просто побольше?

– Посмóтрите и решите, – пожал плечами капитан. – Любопытно будет глянуть, насколько ваши писания соответствуют действительности.

Попытка ехидства была встречена улыбкой.

– Посмотрю и решу. – Для пущей убедительности Дюфур пожал плечами, по возможности точно скопировав излюбленный капитанский жест. – Если мне не хватит материала, напишу о некоем кокатрисе с лицом герцога и фамилией стряпчего. Пара намёков на роковую тайну, напоминание о том, что вступающие в Легион отбрасывают прошлое, как ящерица хвост. Особенно если за этот хвост успела схватиться полиция и…

Пайе, не дослушав, дал Набукко шпоры и умчался вперёд, к дозорным, но газетчика уже было не остановить.

– Обаятельный муж, убивший жену, может смело рассчитывать на дамское сочувствие, – доверительно сообщил Дюфур ковырявшему в зубах доктору. – В отличие от мужа верного и любящего. История потомка славного рода, похоронившего свою страсть и своё преступление в знойной саванне, обречена на успех…

– Пайе хоть и порядочный болван, – прервал полёт фантазии Монье, – но имени не менял. Он крутит амуры с податной инспекторшей и посылает деньги в Пти-Мези́ своей вдовой бабке. Она тоже Пайе.

Пайе из Пти-Мези… Анри Пайе! Как изумительно тесен этот мир!

– Вы уверены?

– В нашей экспедиции только один дворянин, – не преминул очередной раз тряхнуть своим «де» лекарь, – и это вовсе не капитан, который к тому же из любителей басконца. Как и полковник, имей это в виду. А что, приятель, думаешь об узурпаторе ты?

В вопросе скрывался либо готовый ответ, либо ссора. Доктор ждал, грозно сопя, Поль зевнул и потянулся – он учился у Жоли и патрона, а те немало позаимствовали у басконца. Добывший корону капрал знал, что можно презирать публику и вертеть ею, но никогда нельзя показывать людям, что ты их не уважаешь. «Лояльность публики – это тот же запас на зиму», а лояльность обладателя информации – это сегодняшний ужин…

– Как я отношусь к императору? – засмеялся Дюфур. – Как к старой газете. Настолько устаревшей, что кое-что из неё не грех и позаимствовать.

* * *

Вторая деревня в сравнении с давешней «мусорной кучей» казалась чуть ли не Помпеями. Кроме напоминавших перевёрнутые половники глинобитных лачуг и островерхих уродцев из слегка обмазанного глиной тростника, глаз радовало нечто похожее на приличные дома – пусть из необожжённого кирпича, зато с окнами. Целых четыре штуки, причём один подавлял собратьев величием не хуже Пале-Рояля. Мало того, вокруг него имелась ограда – правда, не кирпичная, а деревянная, украшенная черепами антилоп, шакалов и даже львов, а дворцовый фасад оживляло нечто малопонятное, оказавшееся слоновьими хвостами.

– Прежде, – брюзгливо объяснил доктор, – здесь висели ещё и бивни, но теперь их выменивают.

– Я правильно понимаю, здесь проживает августейшая особа, и мы наносим ей визит?

– Почему бы не спросить капитана?

Это было вызовом, и Поль его принял. Возглавлявший кавалькаду Пайе как раз поравнялся с воротами, в которых прижимали ладони к груди несколько туземцев, ничем не отличающихся от тех, что попадались по дороге. Зато двое «гвардейцев», стоящих на входе в сам дом, с гордостью сжимали ружья, вернее – кремнёвые мушкеты начала века. Это было первое огнестрельное оружие, замеченное Полем у местных, и неплохой повод для разговора, если, конечно, месье из Пти-Мези захочет разговаривать.

– Интересно, – небрежно поинтересовался журналист, – наши разбойники вооружены таким же антиквариатом?

– Найдём и увидим.

– Увидим и найдём. Вы намерены посетить сию резиденцию?

– Если вы собрались здесь ночевать, то напрасно. Мы станем лагерем на холме за деревней.

– Не сказал бы, что разочарован, этот Пале-Рояль как-то не вдохновляет. Лагерь из санитарных соображений, или нам что-то угрожает?

– Всё вместе. Народ тут, сами видите, разный. Если у бандитов поблизости есть сообщники, подстроить нам пакость могут вполне: отравят лошадей или сведут. Лови потом по саванне, кого львы не сожрали…

Народ на местной «виа принципалис» в самом деле был разным. Большинство составляли невзрачные гаррахи, но попадались и более представительные фигуры. Особенно выделялись высокие красавцы в сероватых балахонах и с огромными шарообразными шевелюрами, цветом лица и надменной посадкой головы напоминавшие адских духов, как их иногда воображают живописцы. На последней академической выставке наделало шуму одно такое полотно, изображавшее одержимых монахинь и их черномазого искусителя.

– Аксуми́ты, – объяснил, кажется, не затаивший зла капитан. – Из тех родов, что остались независимыми. Гордецы, но воины неплохие. Под шаммой – то, что на них надето, называется шамма – любят таскать всякое железо, в том числе и метательное…

– А с нами они как?

– Если б не внутренние распри, стали бы проблемой, а так… Дособачатся, или мы их придавим, или колбасники из Хабáша дотянутся. А вот и оттуда гость.

Важно шествовавший по самой середине свободного пространства туземец напоминал аксумита. Те же тонкие правильные черты, те же пугающе яркие белки огромных глаз, только ростом поменьше, не выше гарраха, да и кожа цветом напоминает не молочный шоколад, а баклажан. И балахон не свободный, а подпоясан широким кожаным поясом, украшенным приличных размеров прямым кинжалом в кожаных же ножнах.

– Хабашит, – подтвердил подоспевший доктор, – да какой наглый…

До идущих походной рысью всадников оставалось всего ничего, но хабашит и не думал уступать дорогу, как не думает её уступать басконский бандит или вставший на мосту козёл. Нахал явно любовался собой, презирая не столько легионеров, сколько жмущийся по стенам местный сброд.

– Ну, – процедил сквозь зубы Анри, – сам выбрал…

Лошади шли ровно, голова в голову, и хабашит, продолжай он шагать как шагал, оказывался между Дюфуром и капитаном – само собой, если бы всадники сдали в разные стороны, чего никто делать не собирался. Красавец в подпоясанном балахоне горделиво следовал прежним курсом. Мающийся от безделья у входа в ближайшую лачугу гаррах открыл рот, созерцая редкостное зрелище. Заливались лаем короткошёрстые псы, равнодушно копошились в пыли куры, останавливались и оборачивались туземцы. Хабашит шёл. Когда опережавшие всадников тени коснулись обутых в яркие сандалии ног, он вроде бы опомнился и решил слегка посторониться, только…

– Поздно, дружок, раньше надо было.

Повинуясь лёгкому касанию колена, Набукко, не сбавляя шага, немного принял влево. Глухой удар, вскрик, шлепок плюхнувшегося на утоптанную землю тела, заполошное квохтанье. Пайе не удостоил отлетевшего в сторону хабашита хотя бы мимолётным взглядом, зато бездельничавший гаррах радостно засмеялся, с противоположного конца улицы визгливым хохотком откликнулись две старухи, страшные, как горгульи.

– Хм, – усомнился Дюфур, – вроде он не очень похож на дикаря, стоило ли?

– Именно что не дикарь, – отрезал, не поворачивая головы, капитан. – Мерзавец прекрасно знает, кто мы. Покрасоваться захотелось, вот, дескать, какой я храбрый, если и уступаю дорогу, то в последний момент и лишь чуть-чуть.

Теперь хохотали ещё и позади; казалось, на «проспекте» собирается стая гиен; впрочем, над упавшими смеются везде и всегда – кто-то тычет пальцем и швыряется тухлыми яйцами, кто-то пишет фельетоны, кто-то даёт интервью…

– Нам не нужно, чтобы при виде нас опрометью разбегались или там на колени падали, – Поль не требовал объяснений, это Пайе – чёрт с ним, пускай пока будет Пайе – вдруг приспичило поговорить, – но это наша территория, мы идём по ней под флагом Легиона, так что дорогу нам уступать обязаны. А кто не уважает Легион, получает своё. Да и местным полезно убедиться, что здесь не хабашиты хозяева.

Дюфур кивнул, пытаясь запомнить удачную фразу, так и просящуюся в будущий очерк. Шум за спиной не прекращался; если б журналист сейчас оглянулся, он бы увидел, как поверженный хабашит, вначале вроде бы собиравшийся вскочить на ноги, поймал многообещающие взгляды следовавших мимо кокатрисов и замер, сидя на корточках, выжидая, когда все пройдут. К несчастью для него, замыкали колонну кабилы. Один угрожающе поднял плеть, второй, повторяя приём капитана, направил жеребца на скорчившегося неудачника. Недавний герой боком и не вставая, будто краб, шарахнулся поближе к стене. Снова раздался смех гаррахов, а кабил с гордым видом сплюнул и присоединился к товарищам.

Показалось ещё двое подпоясанных хабашитов; один, с огромной от стоящих дыбом волос головой, опирался на копье и выглядел просто изумительно, второй, постарше и без оружия, был не столь экзотичен. Попятились и отступили оба.

– Теперь я понимаю, – понизил голос Поль, – почему вы вступили в Легион. В Республике с подобными взглядами пришлось бы въехать на коне не меньше чем в Национальное собрание.

Капитан шутки не принял, и Поль ещё раз демонстративно пожал плечами.

* * *

Перед ужином Пайе преподнёс сюрприз. Поль как раз разминал затёкшую в седле поясницу, и тут появился капитан. Без мундира.

– Не хотите отыграться за скачку?

Журналист удивлённо присвистнул, но обойтись совсем без слов всё же не смог:

– Стрельба уже была, правда, только моя. Подозреваю, тут вы меня обставите так же, как и верхом. Остаются бег, плаванье, или попробуем подраться?

– Не против, если не переходить границ.

– Помилуйте, мы же не босяки, что калечат друг друга за пару су.

– Несомненно, – капитан неторопливо двинулся на середину травянистой площадки, к которой тут же бросились любопытствующие, – наши головы стоят дороже.

– И намного. Решено – головы мы побережём. – Поль сбросил куртку и пару раз топнул ногой. Конечно, не паркет у Бурсо и не булыжник столичных улиц, но достаточно ровно, а земля плотная. – Подойдёт. Сапоги у нас почти одинаковые… Начинаем?

Они встали в паре длинных шагов друг от друга, обменялись церемонными кивками и двинулись по кругу, пока только приглядываясь. То, что Пайе силен, быстр и в хорошей форме, Поль уразумел ещё в Шеате – хватило пары взглядов на крепкую фигуру, широкие плечи, мощные предплечья. И чёткие, уверенные движения: в любой момент, в любой позе, пешим и в седле, кокатрис был собран и готов к немедленным действиям. Опытный вояка, что тут скажешь, прекрасно владеющий своим оружием… Оказалось, не только им! Выставленная вперёд левая рука и подтянутая к груди правая недвусмысленно указывали на то, что Пайе обладает навыками бокса. Надо же, и сюда добралось… Придётся поберечься.

Капитан тоже смотрел и тоже делал выводы. То, что «сапожок» из драки босяков и бандитов, калечивших с его помощью друг друга и добропорядочных граждан, превратился в нечто респектабельно-модное, для Анри секретом не являлось. Ножным боем теперь баловались все подряд – и «золотая молодёжь», и богема, и добропорядочные буржуа, а вот мастеров было не так уж много. От репортёра кокатрис ждал знакомства с модным развлечением, не более того, однако грамотные передвижения и собранная стойка говорили о хорошей подготовке, а твёрдый и внимательный взгляд, в котором не читалось ни волнения, ни излишнего азарта, – о неплохом опыте. Придётся поберечься.

Первым пошёл вперёд Дюфур. Короткий подшаг, ещё один, противник отходит не назад, а в сторону, отходит недалеко. Отлично – тут же следует хлёсткий удар носком сапога в голень; капитан успевает убрать ногу, но Поль и не надеялся попасть с первого раза, он просто обрушил на легионера, вернее на его ноги, град длинных, пусть и не тяжёлых, но быстрых и точных ударов. Хоть один должен попасть, а там, глядишь, и победа.

Лодыжка, голень, колено, опять голень… с обеих ног. Главное – сохранять дистанцию и не подставиться под руку. Но попасть не получалось – капитан демонстрировал удивительную прыткость. Пусть не столь красиво и элегантно, как учат в спортивных залах, но использовать ноги в схватке умел и он. Боксёры так не научат! И ещё… точно… он ждёт высоких ударов, значит, в курсе современных веяний. Вот только мэтр Бурсо, ярый приверженец старых, ныне объявленных устаревшими методов, и ученикам прививает те же взгляды… «Чем короче, тем быстрее и эффективнее, так что нечего ноги выше пояса задирать. Выбил колено – выиграл схватку».

Пауза. Перевести дух, ещё раз прикинуть, где у оппонента слабые места, и вперёд, нечего тянуть! Мимо… Мимо… Ах ты ж… Вместо того чтобы в очередной раз отдёрнуть ногу, Пайе вывернул стопу, встретив хлёсткую подсечку рантом подошвы. Получилось больно, но Поль ответил мгновенно – сменил ногу и уже слева достал-таки капитана в бедро изнутри. Хорошо получилось, чувствительно. Кокатрис попятился, борясь с болью, и тут же получил добавку практически в то же место. Победа?

Чёрт! На повторном ударе Дюфур слишком сильно качнулся вперёд в своём стремлении дотянуться до цели, и правая рука противника тут же «выстрелила» навстречу. Тяжёлый кулак врезался сбоку в ребра, сбивая дыхание, репортёра отбросило назад. И тут последовал новый сюрприз – легионер саданул газетчика ногой, причём высоко, в живот. Правда, пропущенные удары сказались, и вышел скорее толчок, но с ног Поля он свалил. «Не узнать северную манеру, вот же болван!»

Дюфур откатился подальше и вскочил, мысленно ругая себя за тупость. Злость на себя вызвала злость вообще, кровь вскипела, требуя решительных действий. Справившийся с болью в бедре капитан, судя по тому, каким тяжёлым и мрачным стал его взгляд, испытывал схожие чувства.

Двое, на секунду замерев, выпрямились и… сделали по шагу назад, подмигнули друг другу и снова шагнули вперёд, теперь уже для рукопожатия.

* * *

За ужином легионеры поглядывали на Поля с уважением – таланты своего командира были им ведомы, а тут, считай, ничья. Эти взгляды помогали коньяку кружить голову. После ужина недавние соперники остались у костра, над которым висели все те же Юнона с Марсом, а вот Юпитер загородила щербатая, дурно вычищенная луна.

– В Легион приходят разные люди, – Пайе внезапно понравилось объясняться, – с разным опытом и умениями, кое-что оказывается полезным… Если б не наши парни с… сомнительным прошлым, я бы проиграл.

– Вот почему вы так умело защищались, а я-то поначалу решил, что дерусь с кулачным бойцом. – Репортёр внимательно посмотрел на собеседника. – Шуазский вариант «сапожка»… Высокие удары у вас полюбили задолго до того, как это стало хорошим тоном в столичных залах.

– У нас? – неожиданно усмехнулся Пайе. – Наши ребята, конечно, молодцы и уж всяко дадут фору столичным гвардейцам, но в вас я бы им посоветовал стрелять. Без предупреждения.

– Спасибо, – от души поблагодарил журналист, – но, говоря «вы», я имел в виду отнюдь не кокатрисов.

– Да? И кем вы меня полагаете?

– Правнуком шуазского роялиста и внуком генерала империи. – Если б не поединок и не коньяк, Дюфур проверил бы дневную догадку иначе и позже, но сейчас его понесло. – Кого из них вы стыдитесь?

– Колонии не благоволят к титулам, – отрезал капитан, – а титулы не благоволят к Республикам, сколько бы их ни было…

– Туше! – Дюфур приподнял несуществующий цилиндр. – И тем не менее вам любопытно, откуда этот щелкопёр знает ваших предков.

– От скотины Монье. К несчастью, идя в рейд, мы обязаны тащить с собой врача, хоть и здоровы, как кони.

– Ошибаетесь, месье доктор полагает вас обывателем из Пти-Мези. Успокойтесь, охота шла на другую дичь, вы выбежали из кустов случайно. «Бинокль», если вы вдруг не знаете, в дружбе с нынешним премьером и время от времени грызёт его противников. Позапрошлой осенью мы взялись за легитимистов, среди которых обретался некто де Мариньи…

– Чёрт!

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Отлично. Мой коллега Руссéль занимался политическими делишками наших героев, я по старой дружбе справился в полицейской префектуре, а ведущий светскую хронику взялся за родословные. Реставрация породила целую армию «дворян», ведущих свой род от Карла Святого; если им указать на прадеда-старьёвщика или лакея, они впадают в неистовство. Прадед нынешнего де Мариньи оказался шорником, сын шорника завербовался в армию Первой Республики, затем примкнул к басконцу и женился на сестре своего полкового товарища, вашего деда, если вы вдруг не знаете.

– И что с того?

– Ничего, кроме того, что, когда из алеманского сундука вытащили Клермонов, внук шорника вспомнил, что он ещё и внук маркиза – участника Шуазского мятежа, то есть, простите, восстания. Во времена Империи семейство процветало, денег и связей хватало, так что будущий маркиз де Мариньи был принят любителями Клермонов с распростёртыми объятиями. После Реставрации он обратился с ходатайством о титуле и получил желаемое. В немалой степени потому, что единственный наследник погибшего роялиста по мужской линии, генерал Анри Пайе де Мариньи, оставаясь приверженцем покойного императора, не пожелал менять полученный от него титул на фамильный.

Разыскать вдову генерала мы не успели – отпала необходимость. Депутат де Мариньи, брат и наследник нынешнего маркиза, попался на малопочтенных махинациях и освободил округ по настоянию собственной фракции. Тем не менее до того, что настоящие де Мариньи, продав имение, переехали в Пти-Мези, мы докопались. Я не сразу вас опознал, потому что Пайе в любезном отечестве как грибов, но сочетание имени, фамилии, места, манер и имперских взглядов, о которых мне в самом деле разболтал доктор, выдают вас с головой. Что скажете?

– Спокойной ночи. С утра тряхнём здешнего царька и тут же начнём охоту. Постарайтесь выспаться.

Часть вторая

Глава 1

Охота затягивалась. За полтора месяца Дюфур немало преуспел в верховой езде по-кокатрисски, с помощью кабила-переводчика освоил до сотни туземных слов, узнал, что шакалы охотятся пáрами, и извёл полдюжины блокнотов на разную дребедень. Ничего по-настоящему интересного не происходило. Приближался сезон дождей, а отряд всё ещё бестолково метался от следа к следу, благо таковых находилось в избытке.

Журналист сам не понял, когда заподозрил обман. Кажется, углядев в бинокль львиное семейство. Не первое, первое репортёру показал капитан неподалёку от самой южной из приозёрных деревень, прозванной Полем из-за обитающего там миссионера Сен-Бабуин.

Исполненный азарта отряд как раз перевалил невысокую гряду, направляясь по подсказке местных к некоей Одинокой горе, возле которой охотники видели подозрительных всадников. Дюфур, борясь с зевотой, слушал доктора, возмущённого самим фактом существования миссионера. Эскулап брызгал слюной и не то требовал, не то лично собирался извести мракобесие и мракобесов. Затянувшийся монолог прервал Пайе, протянувший репортёру свой бинокль. В светлом круге топорщилось сухое дерево, у подножия которого разлеглись царь саванны и несколько цариц. Соблазн был огромным, но от охоты всё же отказались. Капитан заверил, что, покончив с бандой, они займутся львами, и отряд обошёл «львиное дерево» стороной. Тогда казалось, что приз скоро будет в руках, и в самом деле на подъезде к Одинокой двойной выстрел оповестил о первой находке.

Неприметная расселина на южном склоне услужливо сберегла отпечатки сандалий на более сырой, чем в других местах, почве и порубленный то ли саблей, то ли тяжёлым ножом кустарник. Прочесали окрестности и наткнулись на небрежно забросанное землёй кострище. Большое, одинокий охотник такого не оставит. Проводник из местных и разведчики, посмотрев и даже понюхав золу, вынесли вердикт: горело дня четыре назад, возможно – чуть больше.

Разбойники, да ещё столь увёртливые, не могли не выставить часовых. Выше по склону у здоровенного валуна виднелось подходящее место. Проверили – за каменюкой кто-то в самом деле топтался и жевал свою жвачку. Тома, лучший следопыт отряда, даже щепочку подобрал – похоже, откололась от рассохшегося приклада. Оставалось разослать разъезды и дождаться тех, кому повезёт.

«Если аргаты пересекут небольшое горное плато, – объясняли, само собой, на свой лад проводники, – то на его дальнем конце будет заброшенный город. А если свернут на юг, могут добраться до джунглей. Там тоже есть городище, только о нём ничего не известно. Даже самые древние старики не ходили туда и не помнят тех, кто там бывал. Только слухи передаются, и слухи жуткие. О белых тенях, выпивающих человека так, что остаются лишь кости в мешке из высохшей кожи, о бесплотных голосах, делающих из взрослых мужчин несмышлёных детей, о камне, тронув который мужчина становится бесплоден, а женщина беременеет семью бабуинами», и прочее, и прочее…

Очередные следы – зацепившиеся за колючки клочки полотна, прохудившаяся фляга и ещё одно кострище – указывали на плато, куда легионеры с некоторым облегчением (кто их знает, эти «белые тени») и повернули. Гаррахи-проводники старались изо всех сил. Пока один бежал в голове колонны, рядом с первыми всадниками, второй отдыхал на обозной повозке, потом они менялись.

– Будь это аксумиты, – не преминул просветить репортёра не прекращавший бурчать доктор, – им бы и отдых не требовался.

Поль позволил себе усомниться, но капитан подтвердил: худощавые аксумиты в самом деле удивительно легки на ногу, а их выносливость просто непостижима.

Что до Дюфура, с него хватало гаррахской выносливости и прыти. Отряд шёл от следа к следу, словно свора гончих. На ветвях высокого, лошадям по холку, и вдобавок колючего – рубашку пришлось менять, а руку перевязывать – кустарника нашли ещё пару лоскутьев и светлый конский волос, а когда треклятые колючки расступились, головные всадники едва не налетели на неспешно удаляющихся львов. Капитан напомнил о зароке, а Полю ни с того ни сего подумалось, что им не попалось ни единого отпечатка копыта, а большинство находок вопреки репутации Тома были на счету гаррахов. Может, они бегали и похуже аксумитов, но идти в авангарде и подбрасывать ложные следы могли запросто. Поль хотел поделиться своими подозрениями – не успел. Отряд был на подходе к плато, вынужденные пробираться в нагромождении каменных глыб кокатрисы растянулись длинной цепочкой, и тут впереди недвусмысленно грохнуло.

Один раз, потом другой… Движение остановилось, прогремел ещё с десяток выстрелов – заговорили карабины легионеров. «Прикрывают, – объяснил Монье, – чтоб не высунулись, пока засаду обходят. В скалах гады, вон там, справа…» Минут через пять доктор лихо ткнул пальцем вверх:

– Видите? Вылезли – значит, всё.

Действительно, со склона махали руками светлые фигурки. Поймать никого так и не удалось, несмотря на все старания. Кто-то засевший в скалах выпалил по колонне шагов этак с двухсот, ни в кого не попал и тут же удрал. Или удрали.

– Какого дьявола им понадобилось? – злились легионеры. – Два выстрела всего-то, причём впустую, и бежать. Ну и ерунда…

Оказалось, не совсем. Гаррахи, пряча взгляд, объяснили, что те, кто впереди, теперь уже точно идут к перевалу Духов, за который ходят только аргаты. Если их не нагнать по эту сторону гряды, по ту уже не нагонишь. По крайней мере они, проводники, туда не пойдут ни за деньги, ни даже за настоящий карабин с клеймом. И под угрозой смерти не пойдут, всё равно пропадать, так уж лучше от чистого железа, чем от того, что живёт на той стороне.

Пайе скривился и рванул с двумя десятками наперерез по скалам. Отделаться от Дюфура капитану тем не менее не удалось.

Бросив лошадей, они прыгали по камням, точно обезьяны, с помощью верёвок перебирались через трещины и взбирались на отвесные стены, лишь бы оказаться у перевала раньше бандитов. Один легионер сломал себе руку, другому едва не раскроило череп рухнувшими сверху камнями, сам Поль чуть не сорвался с обрыва. И что? Как дураки, просидели в засаде три дня, пока обычным путём к перевалу не вышел основной отряд. Удивлённые, ещё не верящие в обман, они бросились прочёсывать дорогу в обратном направлении – напрасно. Да, пара человек там проходила, ну, может, трое. Выстрелили и растворились в саванне, предоставив простакам с высунутыми языками мчаться по ложному следу.

– Капитан, – решился на разговор Дюфур, – вам не кажется, что нас провели?

– Проводники выполняли приказ своего царька, черти б его побрали, а я тоже хорош… И ведь почти сообразил, что не лошади впереди нас идут. Ни следов, ни навоза, а тут стрельба и перевал этот дурацкий. Они его в самом деле боятся, тут вранья нет. Ладно, утром поворачиваем… Заглянем в, как вы выражаетесь, Сен-Бабуин, а потом – к царьку. На сей раз старой обезьяне не отвертеться.

* * *

Теперь они не въезжали в деревню как не слишком желанные, но всё-таки гости, а врывались как солдаты – к врагу. Три десятка легионеров и кабилы обошли Сен-Бабуин, чтобы никто не вздумал удирать; остальные, для острастки пристрелив пару затявкавших псов, двинулись прямиком к дому старейшины. Вид всадников, готовых в любую секунду начать стрельбу – и не факт, что по собакам, – привёл гаррахов в смятение. Бежать никто не пытался: все забились по своим хижинам, даже вездесущие дети носа наружу не высовывали.

Старейшина и вся его компания – помощник, жрец, полдюжины сыновей, зятьёв и племянников – были в сборе, причём штаны господина местного «мэра», если б он их носил, имели все шансы стать мокрыми. Капитан это заметил и налетел на струсившего пройдоху, как лев на антилопу. Былой снисходительной вежливости не осталось и в помине, Пайе не спрашивал – он обвинял: гаррахи врали, вводили в заблуждение, подделывали следы, то есть препятствовали действиям колониальных властей. И ещё стреляли. По легионерам.

Тут старейшина дёрнулся и подал голос. Ещё бы, стрелять по кокатрисам – это может кончиться плохо, очень плохо и для деревни, и для собственной коричневой шкуры. «Мэр» затараторил с таким надрывом, что Дюфур не разбирал даже знакомых слов; Кайфáх, кабил-переводчик, и тот едва справлялся с хлынувшим на него ливнем жалоб и оправданий.

Какие выстрелы? Помилуйте! Ничего подобного никто из жителей деревни и в мыслях не держал. Они мирные люди, живут под защитой Легиона, ни с кем не воюют, ну какая тут стрельба? Из чего?! Это все разбойники! Они хитры, коварны, им покровительствуют злые духи…

– Стой, – вцепился в последние слова капитан. – Откуда известно, что хитры и коварны? Что, приходилось дело иметь? Почему в прошлый раз об этом ни слова не сказал? Ну-ка, давай рассказывай всё!

Кайфах не успел перевести, а старейшина уже прижал руки к груди и понёс что-то о шайке, которую никто из живых не видел, но все знают – она есть, её главарь – изверг, он не знает жалости ни к кому, ля-ля, ля-ля, ля-ля…

Поль слушал и закипал: ах ты ж тварь лживая! Люди чуть себе шеи не посворачивали, когда пытались перехватить этих мифических «аргатов», а им то тряпочку, то плевки из жвачки подсовывали… Как ослу морковку на палке. А они ещё, как дураки, радовались, что следы ведут не в эти чёртовы джунгли.

Пайе байки про страшного Тубана тоже надоели. Рыкнув на прощанье: «Всех под замок!», капитан выскочил из резиденции «мэра».

– Что-то не то, вот чую, и всё! – бросил он неотвязному Полю. – Чтобы так всех запугать, надо столько натворить, что до нас бы не отдельные слухи докатились, а целый эпос.

– Он хоть как-то объясняет, почему про такого душегуба не вспоминали до последней весны?

– Раньше, дескать, шайка бесчинствовала у самого Хабаша, а это далеко. И они сами тут мало знают, но очень, очень боятся, ведь если что, Легион не успеет, всех вырежут. Вот и молчали, надеялись, что господин капитан и его люди и так, по следам, найдут шайку и перебьют.

– Я правильно понял, что он ни в чём не признался?

– В том, что нам дурили голову здешние, нет.

– Куда сейчас?

– В миссию. Может, хоть от святого отца толк будет.

* * *

В маленьком очень чистом дворе было полно цветов и вьющихся растений. Тоже маленький и чистенький монах снял садовые перчатки и плетёную шляпу и приветливо улыбнулся. Он очень много знал о цветах и куда меньше о том, что творится за стенами его миссии. Выслушав про связавшихся со злыми духами разбойников, главарь которых то ли воскрес, то ли украл имя и силу мёртвого злодея, миссионер скривился, но безобидность своих здешних подопечных подтвердил и то, что они очень, ну очень сильно напуганы, признал. Кем и чем? Разъярёнными кокатрисами или чем-то другим? Любитель цветов пожевал губами и объяснил, что о возвращении отряда в деревне не говорили, но две недели назад приходила женщина и просила бога сильных людей перевести через мост Мёртвых её мужа-охотника, пропавшего в саванне вместе с двумя другими мужчинами. По словам женщины, вдовой её сделал Тубан.

– Если она вообще вдова, – усомнился Дюфур. – Пропавшие могли идти впереди нас и развешивать на кустиках лоскутья.

– Могли, – согласился капитан. – Но теперь впереди нас никто не побежит.

Деревню обложили, как вражескую крепость, привлекли в помощь миссионера и принялись перетряхивать всё и вся. Вечер, ночь и следующее утро были убиты впустую – ничего подозрительного раскопать не удалось, и никто из гаррахов ни сказал ничего, за что можно было зацепиться. Трясущиеся от ужаса туземцы, как молитву, повторяли одно и то же: пришёл Тубан, пришла беда. Те, кто видел аргата, мертвы. Те, кто видел его людей, мертвы. Разбойники убивают всех. Почему? Потому что аргаты. Ходят через перевал Духов, духи убивают, и они тоже убивают…

Повторяли рыбаки, охотники, старики, дети – все, и все боялись, это бросалось в глаза.

– Странная история, – в конце концов засомневался и Поль. – Не могут же они сами верить в своё враньё, а они верят.

– Зато я не верю, что счастливые обладатели двухсот с лишним тысяч золотом останутся любоваться этим богатством в саванне, – отрезал Пайе. – И ещё я не верю, что гаррахи способны такое провернуть сами, хотя на побегушках быть и могут. Хабашиты с аксумитами за Реку не заходят. Я уже о своих подумывал, только все, кто уцелел, – в Алможеде.

– Тогда остаются черти, – хмыкнул журналист. – Но доктор запишет нас в мракобесы.

– Сначала вывернем наизнанку царька. Он первым навёл нас на «следы», возможно, с самого начала был заодно с грабителями.

– Я как-то не понял, что он вообще собой представляет? На первый взгляд ни рыба ни мясо, но посох у него роскошный – хоть сейчас в Оперу.

– Род их всегда тут верховодил, вот и таскает символ власти; странная штука, даже вы обратили внимание. Надо думать, осталась от каких-то древних царей. Гаррахи ж не всегда таким несчастьем были, города строили не хуже аксумитов, а нынешний заправила себе на уме, на хабашитов поглядывает. Мы местными делишками особо не интересуемся, а Хабаш с колбасниками не так уж и далеко. Если бы конвой пропал здесь, я бы знал, кого трясти.

– Так больше всё равно некого. Конечно, не моё дело, но здешнего «мэра» я бы тоже без присмотра не оставлял, охотники-то пропали.

– Почтенный старейшина отправится с нами. Соберём всех вместе и посмотрим. Святой отец тоже не помешает.

– Как бы цветы без него не завяли, – усмехнулся журналист. – А с остальными что?

– Пока ничего.

Уже в сумерках, для острастки пристрелив и зажарив несколько мелких местных коз, легионеры двинулись в «столицу». Пришлось поторапливаться – новость о рассерженных людях с ружьями не должна была их опередить.

Глава 2

Их всё же опередили, хоть и не так, как опасался Анри. Вернувшиеся разведчики только и смогли, что прохрипеть: «Господин капитан, всех… да… точно всех…»

Потом Тома тряс головой, глотал из чужой фляги, позабыв про свою, так и висевшую на поясе, и пытался докладывать. Его слушали и молчали, слов не находилось даже у Монье, и дело было не в смерти – с ней в Легионе давно свыклись, просто смерть всегда являлась к кокатрисам сама, а сейчас они вторглись в её владения. Когда лицо разведчика начало багроветь, капитан ровным голосом велел вернуть флягу и доложить, как того требует устав. Легионер вздрогнул, вскинул руку к кокарде и очнулся. Он был отличным разведчиком, капрал Тома, и, прежде чем погнать коня к своим, проехал главной улицей до «Пале-Рояля». И вошёл.

Налитые кровью глаза «ели» начальство, а ставший деревянным голос бубнил, что селение вырезано подчистую – люди, домашний скот, собаки, птица до последнего цыплёнка. Что мёртвые так и лежат, где их настигла смерть. Что многое сгорело, но «дворец» – нет. Что убийцы не взяли ничего даже у царька. Что чужаков не обнаружено, только следы неподкованных лошадей и стервятники. Кружат, но пока не спускаются.

– Ясно. – Пайе обернулся к Полю. – Вам лучше остаться с обозом.

– Ну уж нет! Я не для того…

– Как хотите! – Капитан приподнялся в стременах. – Вперёд. И смотреть в оба.

Легионеры входили в «столицу» с оружием на изготовку, они могли, нет, они хотели немедленно вступить в бой, а их встречала тишина, с полным правом называвшаяся мёртвой. Чадили уголья на месте сгоревших хижин, нарезáли в небе круги падальщики, лениво гнал вдоль «виа принципалис» пыль несильный ветер. Дым и пряный аромат близкой саванны пока глушили запах мертвечины, а кровь успела свернуться и почернеть.

– Выставить посты, – хрипло, кажется, сегодня охрипли все, велел Пайе. – И со стороны озера тоже. Первый взвод со мной. Кайфах, ты со своими – тоже. Остальным прочесать деревню. Меньше чем по трое не ходить. Искать выживших, искать следы, искать… всё, что даст понять, какая чертовщина здесь творилась.

Фыркали и прижимали уши, переступая через тела, лошади, кривлялись короткие уродливые тени, порой с небес раздавался резкий птичий крик. Дорога была знакомой и единственной. От похожего на бутылку дерева к «Пале-Роялю». На полпути капитан не выдержал, закурил, и именно поэтому Поль выдернул руку из кармана, в котором держал портсигар.

Ехали молча, кто-то глядя прямо перед собой, кто-то – опустив глаза, но Дюфур заставлял себя смотреть и запоминать. Получалось с трудом, хотя за спиной медика-недоучки остался анатомический театр, а в начале репортёрской карьеры он видел трупы и «постарше», и пострашнее. Но не десятками на залитой равнодушным солнцем земле и не вперемешку с располовиненными козами и псами.

Противно заскрипела на ветру запутавшаяся в опалённых ветвях старого дерева плетёнка, и тут же хрипло, грубо и при этом по-детски растерянно выругался здоровенный легионер – рядом с очередным пепелищем лежал безголовый хабашит в щегольских сандалиях, может быть, тот самый, а может, и другой, но он пытался драться – тёмная рука сжимала какое-то железо… Бедняга! Внезапно журналист понял, что крестится – впервые за чуть ли не двадцать лет, но, похоже, этого никто не заметил. Через дорогу черепахой проползла хищная тень. Почему грифы, или как их там, не спускаются? Дым?

В пыли что-то тускло блеснуло, что-то выпуклое и светлое… Не глина и не стекло… Остатки черепа с ограды. Бывшей ограды – столбы повалены, черепа-талисманы разбиты, осколки белеют на утоптанной земле, рядом нелепыми дохлыми змеями скорчились слоновьи хвосты. У входа обезглавленные тела стражей, их смешные ружья валяются рядом. Кто-то проверяет: «Успели выстрелить, капитан. Может, в кого и попали».

* * *

Внутрь «Пале-Рояля» первыми проскочили кабилы и через полминуты вышли, цокая языками: там тоже – всех. И голову старейшине снесли. Один со знанием дела уточнил: «Очень хорошо отрубили, ровно, одним ударом. Очень, очень умелая рука была».

– Какая бы рука ни была, от этой «хорошо отрубленной» ответов не дождёшься, – натужно пошутил Дюфур. – Но я бы с вашего разрешения всё-таки глянул.

– Умеете вы удивить. – Пайе запустил окурком в хвост-змею. – Признаться, думал, вас вывернет наизнанку.

– Если меня и выставили с медицинского, то уж никак не за слабый желудок. Обратили внимание на раны? Что скажете?

– Кабилы правы, мастера орудовали: ни у одного покойника нет двух ран, каждого с первого удара валили. И сабли слишком хороши – обычной здешней железякой так людей не покромсаешь.

– Но лошади некованые, – подхватил Поль, – значит, не колбасники и не наши друзья кабилы.

– И мне так думается. Аксумиты с хабашитами верхами не горазды, про гаррахов и говорить нечего. Что, репортёр, хороший материал?

– Завязка великолепна, но в конце неплохо бы ублюдков поймать. Так я могу войти?

– Идите, позже я к вам присоединюсь. Тома, проводи месье.

В прошлый раз Поля больше всего поразило, что сидели не на полу или каких-нибудь шкурах, а на обыкновенных, хоть и жутко скрипучих табуретках. Табуретки уцелели, а вот хозяева… Палачи первых Клермонов и механики Первой Республики обзавидовались бы сноровке убийц из саванны.

Поль заставил себя тронуть обезглавленное тело в богато расшитой рубахе с широкими рукавами – таких он здесь больше ни на ком не видел. В остальном гаррахский царёк ничем от своих соплеменников не отличался, разве что был малость поупитанней. А вот глаза журналист запомнил, насторожённые глаза на преисполненном чувства собственной значимости лице. Гаррах прижимал руки к груди, вздыхал и объяснял, что саванна большая, иди куда хочешь, а про Тубана он только слышал. Все слышали. Жесткий этот Тубан был и подлый, но давно. Очень.

«Мы – мирные земледельцы и охотники, – переводил Кайфах, – разбойников среди нас нет. Да, когда-то плохое случалось, но сейчас даже аргаты боятся вашего гнева и уходят на юг…»

За плечом витийствующего царька хмурился широкоплечий молчун средних лет. На боку и мощной груди красовались глубокие шрамы, выдавая охотника, да и мышц таких, ковыряясь в земле или бездельничая, не нарастишь. Ещё один, видимо жрец, маленький, худенький, с массой побрякушек на шее, груди и руках, пристроился в углу. Все были безоружными, только старейшина, начиная разговор, положил перед собой причудливый посох. Репортёру очень хотелось рассмотреть диковину поближе, теперь желание сбылось – окровавленный, но целёхонький посох валялся возле трупа, поражая тонкостью резьбы. Набалдашник в виде слоновьей головы тянул хобот к мёртвому охотнику. Этот, похоже, сопротивлялся, но непонятные враги оказались удачливей и львов, и слонов. Поль прикрыл глаза, пытаясь припомнить всех, кого видел на «приёме», если не в лицо – различать гаррахов он ещё не выучился, – то по приметам. Среди мертвецов явно не хватало «жреца», и потом – перед «банкетом» к гостям выводили каких-то детей, у старшей девочки был детёныш гепарда…

– Тома, – окликнул журналист, – вам не попадался жрец или что-то в этом роде? Сухонький такой и весь в амулетах… И, по-моему, тут не все дети.

– Точно, месье! Может, прячутся? Попы, они ведь дошлые, хоть наши, хоть тутошние…

Жрец, двое мальчишек лет семи-восьми и девочка, так и не расставшаяся со смешным пятнистым «котёнком», нашлись между стеной «дворца» и чем-то вроде сарая. Смерть добралась и сюда. Кажется, дольше всех жил маленький гепард, жил и полз, оставляя кровавый след, и пасть его была оскалена.

– Что тут у вас? – раздражённо окликнул Пайе.

– Те, кого не хватало в залах. Это будет паршивый фельетон, капитан. По правилам принцесса должна уцелеть…

– Значит, сёстры нашего дофина тоже не знали правил. Как и революционный трибунал… Что думаете? Куда они собирались? Угол глухой, если бежать, так к озеру.

– Потеряли голову от страха?

– Может быть. И всё-таки… Тома, Кайфах!

Искали человек двадцать, но обнаружил тайник Тома – простенький, достойный туземцев тайник-колодец с обшитыми досками стенами. Судя по всему, разбойники до него не добрались. Капрал, довольный своей находкой, приволок верёвку. Кабилы страховали сверху, разведчик возился внизу, потом крикнул, что нашёл пропавшее золото. Вместе с кокатрисскими карабинами и всяческим любезным сердцу гаррахов барахлом.

* * *

Выбравшийся из тайника капитан хмуро обронил, что казначейские печати на мешках не тронуты. Находка была важной, необъяснимой и… единственной. Доклады обшаривавших «столицу» легионеров разнообразием не отличались и ничего хорошего не принесли. Как и ничего нового.

– Капитан, ни одного живого…

– Младенцев – и тех кого порубили, кого оземь. И стариков, где кто был…

– Слепого и одноногого помните? Как сидел на своём месте, так и развалили от плеча. И живность тоже…

Анри кивнул. Поль зачем-то поднял гепардика и положил рядом с девочкой. Над головой опять проплыл стервятник. Сволочь.

– Хоронить некогда, – бросил капитан, хотя Поль ничего не предлагал. – С ума с ними сойдёшь. Если разбойники приходили за золотом, почему не взяли? Не нашли? В стойкость покойников я не верю, да и не пытали их, и конвой был перебит по-другому…

– А в стойкость нашего гаррахского друга вы верите? Может, побеседовать с уважаемым представителем местной власти ещё разок?

Побеседовали. Разговор принёс не больше пользы, чем предыдущие. Перепуганный ещё сильней, хотя, казалось, сильнее некуда, старейшина, как заведённый твердил: «Я же говорил, они безжалостные, я же говорил… несчастный мой дядя… несчастные родичи… никого не оставили… А вы не верили… Они есть, есть, есть!.. Видите что творят?! Вы должны их поймать, а вы нас мучаете…»

– Поймать их мы и в самом деле должны, – прервал поток сетований Пайе. – Хотя бы для того, чтобы понять, с кем связались. Не с покойниками же, в самом деле!

– На обычных бандитов, – заметил Дюфур, – мягко говоря, не похоже.

– А кто говорит про обычных? Запугали гаррахов извергами, перерезали свидетелей. Теперь поди докажи, что убийцы белые или кабилы… Что такое, Тома?

– Господин капитан, нездешнего нашли. Вроде охотник вот из его деревни…

– Живой?

– Какое там!

– Сюда его!

Само собой, покойника Поль не узнал. Пайе запоминал местных лучше, но он и болтался по саванне не первый год.

– Родич старейшины. Когда мы у них появились, я его точно видел.

– Выходит, сразу же сюда двинул, – сделал вывод Дюфур, – надо думать, без отдыха шёл. И что-то не верится, что сам так старался, скорее наш почтенный старец его с предупреждением отправил.

– А мы сейчас спросим. Кайфах…

Кабил повысил голос, тон его стал визгливо-угрожающим. Гаррах замотал головой и залопотал что-то возмущённое, но Поль повидал слишком много шулеров, сутенёров и грабителей, чтобы устыдиться.

– Мой хороший знакомый комиссар Боннé, – припомнил репортёр, – кстати, очень душевный человек, считает, что вид места преступления на преступников действует благотворно. Может, спустить этого господина в тайник? Для начала на часок?

Переводчик кивнул и с явным удовольствием перевёл. Старик запричитал с новой силой. Теперь он требовал миссионера, чтобы поклясться ещё и чужому богу.

– Всё равно соврёт, – поморщился Дюфур. Пайе пожал плечами и опять спросил про разбойников. Старейшина закатил глаза к стервятникам и разразился очередной речью. Нет, сказать, где надо ловить извергов, он не может. Вот не знает, и всё. Есть старый город в скалах, может, там… Или ещё дальше, в джунглях… Никто ничего не видел, убивают они всех, вот и всё. Муж сестры младшей жены здесь оказался? Нет, не знаю, ничего не знаю!..

– Не знает он!.. – Пайе уже не пожал, передёрнул плечами и повернулся к Кайфаху. – Расспросите хорошенько. Главным образом про тайник, но ещё один труп мне не нужен, от него точно толку не добьёшься. Монье, проследите.

– Да, капитан, – неожиданно чётко откликнулся доктор.

Кабилы оживлённо заговорили на своём языке; казалось, они обсуждают поход в скобяную лавку. Рядом с недовольным видом рылся в карманах капитан.

– Дюфур, – окликнул он, – не желаете помочь доктору?

– Не так чтобы очень.

– Тогда идёмте. В этой мертвецкой делать больше нечего. Налёт был вчера под вечер. Уйти могли далеко, а у нас лошади не поены. Становимся лагерем и думаем. Закурить не дадите?

Глава 3

Лагерь разбили на старом месте, но когда это было сделано, занятый своими мыслями Дюфур не заметил: журналист бился над загадкой Тубана, и отнюдь не из желания обойти капитана. Извергов нужно было найти и перестрелять, как бешеных собак, второе не представляло труда, первое казалось почти невыполнимым. Следов за пределами «столицы» не осталось, а старейшина, несмотря на кабильские методы, молчал, то есть твердил в перерывах между воплями, что аргаты есть, будто в этом кто-то сомневался, и умолял от них избавить. Через полчаса он потерял сознание, и Монье остановил допрос.

Сперва притихший, а потом разбушевавшийся миссионер налетел на Пайе, требуя предать тела земле. Капитан выслушал и внезапно согласился. Лошади отдыхали, люди угрюмо, но безропотно стаскивали трупы в ямы, из которых гаррахи брали глину. Когда все было кончено, за дело взялся «мракобес», и доктор не сказал по этому поводу ни единого слова.

Бормочущий монах в коричневой рясе, подпевающие ему кокатрисы и кружащие над ними всеми стервятники казались бредовой фантазией; Поль не выдержал и, проявив малодушие, убрался в лагерь, где продолжил ломать голову. Если конвой перебили аргаты, как добыча оказалась в тайнике? Аргаты сговорились с жрецом, а тот присвоил добычу? Но для чего в таком случае истреблять всю деревню, причём в иной манере, чем легионеров? Хорошо, пускай ограбление и резня напрямую не связаны: конвой ограбили гаррахи, приплетя мёртвого аргата для отвода глаз, а «столицу» вырезали заделавшиеся всадниками аксумиты или сорвавшие с лошадей подковы кабилы, только зачем?! Золото? Про него, похоже, никто, кроме хозяина тайника, не знал…

– Сатанинские происки! – Святой отец честно исполнил свой долг, но теперь его трясло. – В диких землях дьявол силён, как в древности, до того как…

– Ахинея! – Доктору тоже было не по себе, но, ярый сторонник просвещения, он не желал обнаруживать своё состояние в присутствии мракобеса. – Что за манера всюду совать если не бога, то сатану? Приберегите ваш бред для туземцев, они…

Вспыхнул спор, пустой, как прения в Национальном собрании. Дюфур отошёл и вытащил блокнот. Он предпочитал записывать впечатления по горячим следам, а впечатлений, мягко говоря, хватало. В сумерках явился капитан, и почти сразу же вернулись обшаривавшие окрестности разъезды – им не удалось найти даже конских яблок.

Ночью со злости хватившему одеви журналисту снились убитые. Они уходили в страну мёртвых по новому мосту инженера Вебера – сотен шесть гаррахов, семеро аксумитов, один – всё-таки один! – хабашит в своих сандалиях, козы, псы, куры…

Во главе процессии опирался на «слоновий» посох безголовый царёк, следом плечом к плечу, будто гренадёры на параде, маршировали охотник, хабашит и охранники «Пале-Рояля» с антикварными ружьями. Девочка несла гепардика, тот вырывался и рычал на поджарых деревенских псов. Мели золу шаммы аксумитов, старухи-горгульи с хохотом тянули плетёнку, на которой важно сидел одноногий…

– Эгей, месье!

– Какого дьявола?

– Капитан велели! Сенсация, говорят, а газетчик наш дрыхнет…

Поль продрал глаза и сел. Светало, было зябко, вдали кто-то надсадно вопил. Птица?

– Лодка приплыла, – торопливо объяснил кокатрис, – а в ней рыбак. Раненый… Может, хоть с ним повезёт?

Выживший свидетель! Свидетели находятся всегда – комиссар Бонне знал, что говорит. Теперь появится хоть какая-то ясность… и материал для очерка.

– Капитан ждать не будут.

– Ясное дело!

Натягивая второй сапог, Дюфур понял, что про девочку с гепардом не напишет ни строчки, хоть это и пришлось бы по вкусу публике, чёрт бы её побрал. Будут шелестеть страницами по кофейням, ахать, не верить, с умным видом объяснять «феномен». Морды самодовольные, хватит с них обезглавленного царька, тем паче посох, если верить капитану, и впрямь допотопный. Из этого посоха и жреца можно сделать конфетку…

* * *

Рыбак – старый, беззубый, в чисто символической набедренной повязке, трясся от страха и потери крови. Молчать он не собирался, напротив, но после первых же слов Кайфах выпучил глаза и обернулся к Анри. Капитан, в свою очередь, подался вперёд:

– Что? Я правильно понимаю?

– Да, господин.

Раненый оказался не здешним, а из «мусорной кучи». Деревушку постигла та же судьба, что и «столицу», только не вчера, а днём раньше. Дрожа и плача, старик вспоминал, как со своими сыновьями и сыновьями младшего брата отправился на рыбалку. Им повезло – наловили много, полные лодки. Поплыли домой. По тихой воде гребли себе и гребли, хорошо всё было, пока не увидели над деревней столб дыма. Рыбаки заторопились, и тут загорелось сразу в нескольких местах. Сыновья и племянники так спешили добраться до своих домов, что на мелководье опрокинули лодку и побежали к деревне по воде, а он, старый, замешкался, да и улова жаль было. Пока возился, от деревни, как злые духи, всадники налетели. Лошади белые, шаммы красные и сабли блестят… Страшно!

Самый младший из сыновей как закричит: «Тубан!» Про аргата все знают: добра от него не жди, а толку от немощного никакого… Он лодку развернул – и от берега; грёб и слышал, как кричат, умирая, сыновья. Убийцы и за ним погнаться пытались, коней в воду направили, но он далеко уже отплыл. Дротик вот метнули… Никогда не думал, что можно так далеко, но ведь не зря говорят – у Тубана каждый силён, как буйвол, и ловок, как обезьяна, вот и попали…

Потом назад смотрел – горело всё. Целый день прождал в лодке посреди озера. Ночью вернулся. Думал, кто-то остался, только никого живого не нашёл. Идти берегом страшно: всех убивали, и его захотят убить, чтобы уже до конца. Забился в тростники, сидел там, потом набрался духу и поплыл к соседям, а там…

Рыбак ещё что-то лопотал, отбиваясь от доктора, а перед глазами Анри стояла карта. «Мусорную кучу» – самую северную, сожгли первой, на следующий день добрались до «столицы», выходит… на очереди Сен-Бабуин?!

– Мы разминулись с бандой прошлым утром, – капитан отвернулся от уже не нужного свидетеля, – но мы шли кратчайшим путём. Дозоры, хоть и были усилены, ничего не заметили, значит, аргаты сделали немалый крюк, а это – время! Мы можем успеть.

– Должны успеть! – заявил Монье, которого никто не спрашивал и даже не собирался. Анри, во всяком случае, точно.

– Повозки оставляем, рыбака тоже, но старосту – в седло. – Капитан давно так никого не ненавидел, как гаррахского хитреца, но не биться же в конвульсиях при подчинённых. – Слышишь, умник? Если вдруг знаешь, как ещё сократить дорогу, есть смысл нам сказать. Теперь на кону уже твоя деревня.

* * *

Шли почти весь день и всю ночь, чередуя кентер и рысь, чтобы лошади хоть немного перевели дух. Больше Дюфур в «коротких» кабилах не сомневался – обычная кавалерийская лошадь подобного марша просто не выдержит, так не всё ли равно, на сколько корпусов чистокровная верховая опередит того же Набукко на скачках? Ипподромы далеко и от озера Иоланты, и от превратившейся в гонку за смертью жизни.

С рассветом к журналисту пришла твёрдая уверенность, что сегодня они наконец настигнут «Тубана» и разберутся, кто, что и зачем. Главное – вцепиться в горло и не отпускать. Бесполезные метания чуть ли не по всему нагорью осточертели и кокатрисам, и столичному щелкопёру, да и невозможно забрать найденные деньги и оставить в покое убийц.

Высыхала роса, испуганно вскидывая изящные головы, разбегались газели. Возле россыпи красноватых камней Поль узнал дорогу. Сам, без подсказок. Скоро будет «львиное» дерево, а за ним – невысокая гряда, с которой можно разглядеть рощу и деревню за ней.

Для очистки совести журналист проверил выданные ему карабин и револьвер, не такой, конечно, штучный, как у капитана, обычный армейский «ле галль». Изрядно потёртый, много повидавший, накладки на рукояти все в щербинах… Будем надеяться, не подведёт, но в следующий раз с чужим оружием он не сунется ни в саванну, ни в джунгли, ни в эту, как её, сельву.

– Вы, месье, не сомневайтесь, – успокоил так и державшийся рядом с репортёром Тома. – Хорошо бьёт, без осечек.

– А кто сказал, что я сомневаюсь?

…Они ещё не перевалили гряду, когда небо испачкали первые клубы дыма. Позади отчаянно завопил ехавший на одной лошади с Кайфахом старейшина, и понеслось.

Легионеры стремительно меняли походный порядок на боевой. Молча, но всё равно было ясно, насколько все ждут схватки. Поль читал на загорелых физиономиях не только облегчение, но и насторожённость: люди бывалые, они отлично представляли, с кем связываются. Само собой, представлял это и капитан:

– Два десятка вправо, к зарослям. Перекроете путь на равнину.

Поль торопливо повернул рыжего вслед за лейтенантским конём, но Пайе, кажется, замечал всё.

– Дюфур, назад! Не сметь самовольничать.

Пришлось подчиниться, спасибо, при старейшине не оставили.

– Вперёд, и да здравствует Легион!

Галопом они взлетели на гребень. Когда, сменив аллюр, пошли вниз, Поль схватился за бинокль, разглядывая охваченную суетой деревню. Издали и с высоты зрелище не казалось ни страшным, ни хотя бы настоящим. То ли игра в солдатики, то ли бульон с клёцками.

– Ага, заметили!

– Оно и к лучшему!

Белые лошади, красные плащи… Разбойники не были трусами и решились на открытый бой. Навстречу легионерам выкатилась целая орава, но открытая схватка с великими рубаками в планы Пайе де Мариньи явно не входила. Зачем, спрашивается, цивилизованным людям даны карабины?

– Отлично. Отсюда и перестреляем, никуда не денутся.

Это понимал даже Дюфур – сейчас разбойники минуют рощу, от которой до легионеров ещё скакать и скакать. Под огнём. И не скроешься – других укрытий здесь нет. Разве что одумаются и повернут. Нет, домчались до деревьев и пропали в блёклой зелени.

Легионеры ждали, и Поль ждал вместе с ними. Стучало, отсчитывая мгновения до первого выстрела, сердце. Журналист сжимал карабин, прикидывая, насколько предстоящее труднее охоты на фазанов. Если труднее.

Сердце стучало, мгновения бежали, а бандиты так и застряли в роще.

– Поторопим их. Огонь!

Залп, затем другой… Из зарослей вылетает нечто мелкое с тонкими рогами и, вытянув шейку, огромными прыжками уносится в саванну. Аргаты не показываются и не стреляют. В деревне тоже стихло, к ней медленно, шагом, приближаются два кокатрисских десятка, сверху их видно просто отлично. Где же разбойники?

Ещё залп по роще, и ещё – патронов много, чего жалеть? Поль тоже стреляет, потом берётся за бинокль. Словно в глаза вспархивает птица с огромным красным носом. Всё… Нет! От деревни в обход рощи скачут двое в мундирах. Никто не вылетает им наперехват, не гремят из зарослей и выстрелы.

Мрачный капрал соскакивает с коня, отдаёт честь, докладывает:

– Да чтоб я здесь сдох, господин капитан, только эти черти пропали… Напрочь.

Глава 4

Разъярённые, растерянные, они вновь и вновь прочёсывали окрестности, пытаясь найти следы. Находили. Вот они, на глине у ручья, есть… Отличные отпечатки. А через сотню шагов снова полоса сырой голой земли, и там – ничего!

В саму деревню капитан на этот раз не полез, зачем? Отправил разведчиков, те подтвердили, что живых нет. Похоже, последних добивали, когда легионеры готовились к стрельбе. Аргаты не собирались лезть под пули, они резали гаррахов и скотину. Сумасшедшие? Сотня сумасшедших в красном, чьи лошади не оставляют навоза и чьи сабли рубят головы с одного удара?

– Я не брежу? – Подъехавший репортёр выглядел сбившейся со следа легавой. – Трупы есть, пожары есть, банды нету.

– Именно, – устало подтвердил Анри. – Про кабилов и алеманов можно забыть, они летать не обучены. Хорошо хоть поблизости не осталось никаких селений. Вы, я видел, заезжали в деревню.

– Да. – Репортёр был краток: – Мог бы и не заезжать: то же, что в «столице». Если вам потребуется свидетель, я к вашим услугам. Что теперь?

– Резать на куски старейшину.

Резать никого не потребовалось. Минутой позже подбежал утративший всегдашнюю невозмутимость Кайфах. Пленник звал капитана, ему стало совсем худо, и он хотел говорить.

– Сердце, – с оскорблённым видом объявил Монье. – Медицина бессильна, и чёрт с ним!

– Раз бессильна, свободны. Дюфур, блокнот при вас? Записывайте. По возможности дословно. Кайфах!

Кабил переводил быстро и чётко, это Анри не верил собственным ушам. Никаких аргатов нет и не было. Они их придумали, местные старейшины то есть. Из-за Тубана, помнят его. Подробно придумали – и про лошадей, и про шаммы красные, и про небывалую хитрость и удачу. Слухи целую зиму распускали, слух, он ведь такой: выпустишь враньё, а вернётся правда. Люди приходили, спрашивали: мол, слышали про Тубана, верить ли? Не знаем, важно отвечали старейшины, но говорят… Новость катилась дальше, обрастая подробностями, к концу зимы про банду говорили уже в трёх деревнях…

– А кто же тогда вот сегодня, здесь, убивал и жёг? И кто ограбил обоз с казной там, за Рекой?

Дело оказалось ещё и грязным до безобразия. Свои же и ограбили. Легионеры. Шестеро, как сказал старейшина, «жадных и не чтящих законов». Через переводчика с плантации, родича жреца, сговорились: гаррахи распускают слухи про аргатов, чтобы было на кого свалить, помогают дезертирам добраться до Хабаша и получают за это много всего полезного. Оружие получают, деньги, снадобье от лихорадки…

Старейшины всё подготовили честно, но речь сперва шла о краже, вот и слухи распустили об угнанных козах, о хитрости, о тайных дорогах на юг. Когда же беглецы с добычей перешли Реку, всё оказалось гораздо хуже. Убили они. Своих убили, а Легион за своих спрашивает жестоко, это саванна помнит. Убийцы пили то, что привезли с собой, и хвастались, нельзя было им верить, никак нельзя. Распустят языки в Хабаше, дойдёт до Легиона. Беглецам-то что, они в безопасности будут, а вот мы, бедные гаррахи?

– И что вы?

– Как что – убили всех шестерых, унесли поближе к реке, там оставили… Решили – ваши найдут, как добрых людей похоронят, они тогда Мост и перейдут. Кто Мост перешёл, тот не вернётся и вредить не будет… Лошадок, хоть и дóроги они, тоже забили – и в озеро, а золото, оружие, вещи ценные спрятали в тайник. Всё там, мы ничего не взяли, сами видели.

– Но убивает кто?!

– Духи. Из заброшенного города… Услышали слово, слово дало им силу, они пришли и стали убивать… Духи всегда убивают, это всем известно… Не знаю, почему они не добрались до меня… Должны были, но и так умираю… Может, поэтому?

– Проклятье, куда они делись?!

– Вернулись к себе… В старые камни. Вам их теперь… не найти…

* * *

Старый город проверили. Прошли по своим следам, одолели перевал Духов и облазили развалины сверху донизу – без толку, только змей и птиц переполошили, а больше никого среди вросших в землю истуканов и обглоданных колонн не обнаружилось. Гаррахи из дальних деревень знали про лихого удачливого вора, но вести об озёрной резне до них пока не добрались. Приближались дожди, а таскаться от деревни к деревне с мешками золота было не только глупо, но и опасно. В конце мая кто-то из аксумских торговцев забрёл в сгоревшую «столицу», и в саванне заговорили о том, что это дело рук Легиона. Мол, слишком много хабашитов ходило к озеру Иоланты вроде как за бивнями и шкурами, а на деле – чтобы сговориться со старейшинами. Сговорились, но северным людям из-за Реки это не понравилось. Они пришли с огнём, они всегда приходят с огнём…

– Чёрт знает что! – Пайе впервые казался почти растерянным. – У меня есть свидетели. Мои люди, вы, капуцин, рыбак, наконец, но кто в здравом уме поверит в эскадрон тающих на глазах убийц?

– А надо? – лениво откликнулся Поль. Отряд пробирался низиной вдоль ручья, вившегося среди невысоких, но крутых скал. Пайе ещё ничего не объявлял, но он сдался и, хоть и не прекращал поиски, вёл их всё ближе и ближе к Реке.

– Мне нужно что-то доложить.

– Ну и докладывайте на здоровье. Если вы, само собой, не хотите прихватить денежки и перебежать к колбасникам. Будете паинькой, и актуальный Клермон вернёт вам прадедов титул… Да не смотрите вы на меня так, я понимаю, что вы не вор и не изменник, просто новая сплетня не так уж плоха. Судите сами: алеманы подмяли Хабаш и подумывают – пока только подумывают – об Аксуме. Тамошним нéгусам без нас не отбиться, но и нам колбасники под боком без надобности. Саванна, по сути, ничья, но на картах её помечают как территорию Республики. Покойный царёк за десяток винтовок перебежал бы хоть к хабашитам, хоть к Тубану, с этим-то вы согласны?

– Да!

– Отлично. Не сегодня завтра наши милые соседи попытаются проглотить Аксум. Я как сотрудник «Бинокля» нежно люблю месье премьера, но он подожмёт хвост, который у него, между нами говоря, и так куцый. Мы профукаем сперва Аксум, затем – саванну, ну а потом дойдёт до Шеаты с её плантациями и до настоящей войны, к которой Кабинет в отличие от Легиона не готов. А теперь представьте, что алеманы узнают про озёрную резню и наш рейд. Они судят о других по себе, и они увидят предупреждение: «Не лезьте на нашу территорию. Мы готовы и, если что, миндальничать не станем».

– То есть вы предлагаете соврать?

– Я ничего не предлагаю, просто всегда представляю версию – любую! – на бумаге. Лично я своих читателей кормить аргатами на бледных конях не возьмусь.

– Но других-то версий нет. И банды нет… Постойте-ка!

Дюфур охотно придержал рыжего. Очередной спуск к воде проходил у подножия скалы, в данный момент служившей местом отдыха стада из трёх-четырёх десятков павианов, гамадрилов, анубисов, чёрт знает как эту погань правильно звать. Песочно-серая шерсть почти сливалась с того же цвета камнями, но обезьяны не собирались прятаться. Сначала они заорали, подняв скандально-рыночный гвалт, потом одна, здоровенная, чем-то швырнула в проезжавшего внизу легионера. Лошадь дёрнулась, солдат выругался, обезьяны пришли в восторг.

Вслед за свежими экскрементами, что было противно, унизительно, но не опасно, вниз полетели камни: сперва мелкие, но потом под ноги лошади младшего из лейтенантов плюхнулся немалый осколок. Лицо Анри стало жёстким.

– Помнится, вы хотели посмотреть, на что способна моя игрушка? Пожалуйста!

Почти тридцать шагов, как на глаз определил Поль, но для хорошего стрелка это не проблема. Серая туша покатилась вниз; ещё два выстрела, и оба столь же точны. Стадо, бросив бомбардировать кокатрисов, кинулось вверх, но капитан достал ещё пару дряней, правда, одна оказалась лишь раненой и с визгом забилась на скальном карнизе. Пришлось потратить шестой выстрел.

– Всё. Для револьвера теперь слишком далеко. – Анри принялся перезаряжать своё оружие. – Что скажете?

– Э-э-э… Остаётся признать, что этот этап я проигрываю с разгромным счётом. И ладно: такая скорость и точность весьма неуместны на дуэлях. Пойдут сплошные покойники, что как-то неприлично… О чём мы говорили?

– О том, что мне докладывать, а вам – писать. Поступайте как хотите, но имейте в виду, что мой полковник узнает всё.

* * *

– Чёрт знает что! – Ле Мюйер поднял глаза на подчинённого. Стояла середина июня, и за окном колыхался серый занавес ливня. – Я вам верю, не могу не верить, но для рапорта такое не годится… В Алможеде не поймут, выше – тем более. Нужно нечто другое, что не задевало бы… честь Легиона и не воняло серой.

– Хорошо, – угрюмо произнёс Анри, – пусть будет сговор гаррахов с колбасниками или ещё что-нибудь. Только, ради всех святых, пишите сами.

Эпилог

– Мы же с вами цивилизованные люди. – Генерал с мягким укором смотрел на посмуглевшего и постройневшего журналиста. – Ле Мюйер защищает подчинённых, но вы? Неужели вы думаете, что я накажу своих кокатрисов за то, что они обошлись без судебных проволочек?

– Не думаю, – Дюфур глотнул местного вина, при всей своей необычности очень пристойного, – но я видел этих аргатов собственными глазами. В алых шаммах и на молочно-белых конях. Впрочем, в отличие от ле Мюйера и Пайе я понимаю, что можно предлагать начальству и публике, а что лучше оставить при себе. Ваши подчинённые заслужили панегирик, и они его получат, а читатели получат экзотику, намёк на алеманские происки и уверенность как в том, что Легион порвёт в клочья всех, кто встанет на его пути, так и в необходимости продвижения в Аксум. Кстати, мне понадобится ваша фотография.

– Разумеется, вы её получите. – Мягкий укор сменился горделивым блеском, подбородок непроизвольно вздёрнулся – отважный и верный сын Республики уже видел себя на страницах «Бинокля». – Я несказанно рад нашему сотрудничеству.

– Я тоже, – заверил Поль.

– Кстати, мой друг, – генерал слегка понизил голос, – я обдумал наш прошлый разговор и согласен, что «Письма из Алможеда» должны быть продолжены. Конечно, я не Дирлéн…

– Вы и не можете им быть, – утешил понявший, к чему идёт, репортёр, – наше время требует иных людей и иного подхода.

– Да-да… Но, решившись в некотором смысле взяться за перо, я нуждаюсь в совете. Как вы думаете, с чего лучше начать?

– Начните с него, – репортёр указал на картинку с рассевшимся на карте кокатрисом, – вернее, с его прадедушки. Если не ошибаюсь, в 1798-м «Нью тайм» опубликовала карикатуру, где нашего любимого петуха изобразили изрядно ощипанным, с вырванным хвостом, но в знаменитом берете первого консула. Консулу это так понравилось, что он заказал копию, только ободранный петух на ней превратился в пусть небольшого, но смертоносного монстра. Вышло столь удачно, что капрал так с кокатрисом и не расстался; их разлучила только смерть. Когда же Вторая Республика восстановила в правах петуха, изгнанный с герба кокатрис задержался в Экспедиционном легионе, склоняя зарящихся на наш кофе британцев и алеманов к скромности.

– Я бы не хотел лишний раз вспоминать басконца, – забеспокоился генерал. – Понимаете…

Дюфур понимал прекрасно, просто ему захотелось проверить.

– В таком случае начните со своего приезда, с того, как вам, ещё молодому полковнику, чудились за глухими стенами сказочные сады и смуглые красавицы в невесомых шелках. Это вне политики, и это понравится, как и завуалированные намёки на знатность. Сейчас голубая кровь в моде, а конвент, уничтожив дворянские книги и королевский архив, дал каждому гражданину право на прадеда-герцога.

– А вы шутник. – Командующий откинулся на спинку стула и расстегнул верхнюю пуговицу. – Впрочем, мой дед и впрямь был графом, а ваш?

– Я внук имперского капрала и правнук бондаря, – сказал истинную правду Дюфур и откланялся. Его ждали визит к губернатору, прогулка по кофейным плантациям, Долина Царей, и, чёрт возьми, он так пока и не добрался до границ Хабаша!

Ящерица с белой отметиной

Его газета, официозная, католическая, либеральная, республиканская, орлеанистская, этот слоёный пирог, эта мелочная лавчонка нужна ему только как вспомогательное средство для биржевых операций и всякого рода иных предприятий.

Ги де Мопассан, «Милый друг»

Глава 1

На внутренней стороне до боли знакомой стеклянной двери красовался свежий газетный лист. Намётанный взгляд Дюфура тут же определил, что его фельетон занимает лучшее место на полосе и фельетон этот уже четвёртый из шести отправленных пантелеграфом из Помпей. Спешка не удивляла: прения в Национальном собрании были в разгаре, и патрон лил на мельницу премьера любую воду, какую только мог выжать из сотрудников и новостей.

Поль с усмешкой повернул надраенную папашей Лерý ручку и оказался на широкой лестнице, одновременно роскошной и неопрятной. Подзабытый запах типографской краски, светильного газа и табака подтверждал – он вернулся туда, где ему надлежит быть, и никакие саванны, кабилы и бабуины не стали и не станут его настоящей жизнью. При всей своей экзотичности они слишком примитивны, а следовательно, неизменны, читай – скучны.

– Кого я вижу! Дюфур! – Коллега Руссель тоже неизменен. По крайней мере в пристрастии к обтягивающим брюкам и туфлям с чрезмерно острыми носами.

– Собственной персоной, дружище.

– А ты похудел.

– А ты нет.

– В парламентах не худеют. Ты в самом деле трогал гепардов?

– Нет, но мне о них рассказал старик-туземец, пока кобра, которую он заклинает, чистила зубы.

– Патентованным средством, надеюсь? Иначе зачем бы «Ив и Готье» второй год нам платили? Прости, спешу к своим сенаторам, у них наклёвывается премилый запрос со скандалом, строк на триста, не меньше! Выпьем как-нибудь по кружечке?

– Почему нет?

Знакомый запах. Знакомый полумрак. Знакомые люди, кресла, газовые рожки́. Леру за своей конторкой разбирает утреннюю почту. Рассыльные ждут поручений, наборщики в рабочих халатах тащат гранки. Как же он по всему этому, оказывается, скучал!

– С возвращением, месье.

– Спасибо, приятель. Месье Жоли пришёл?

– В десять с четвертью, месье.

В десять с четвертью, как всегда. А в приёмной, как всегда, толкутся счастливчики, неудачники и те, кто лишь собирается схватить удачу за воротник. Паркет в коридоре оживляет новое пятно, похожее на лошадиный круп с взметнувшимся на стену хвостом. Табачный дым становится гуще, раздаются знакомые голоса: фальцет ведущего светской хроники прерывается басом театрального обозревателя. У Бланшара горячая пора: город пестрит афишами – вечером в Опере премьера. «Взгляд василиска, или Бремя ненависти». Сходить?

– Дюфур! Жив, курилка! – Жоли, бессменный заведующий отделом политики, раскрывает начальственные объятия. По-кошачьи топорщатся холеные усы, в углу рта – неизменная сигара. – Блестящий материал! И как вовремя. Патрон в восторге…

Скрипящие перьями за общим столом репортёры разом поднимают головы и смотрят на удостоенного похвалы собрата. Четверых Поль знает, пятый, франтоватый блондин, новенький.

– Малыш Тессьé, – проследив взгляд Поля, громко объясняет Жоли, – городская хроника. Два су за строчку и две с четвертью сотни в месяц, не считая разъездных. Пойдём подышим.

Посетителей в приёмной ещё прибавилось, один из двух рассыльных исчез, Леру почти разобрал письма. Хорошенькая дама в жёлтом и коричневом вскинула головку. Жоли нахмурился и ускорил шаг.

– Мы непростительно задержались, – значительно произнёс он, – интервью в половине двенадцатого. Раджа ждать не станет.

Поль торжественно кивает. Незримый раджа стал сообщником сотрудников «Бинокля» задолго до прихода Дюфура в газету. Нетерпение заморского вельможи избавляет от докучливых посетителей не только репортёров, но и птиц полётом повыше, и лишь не проведший в армии ни дня патрон, полагая себя старым солдатом, задерживается, уходит и отказывает, не прибегая к увёрткам.

– Леру, если начнётся конец света, мы у Жерара.

– Слушаю, месье.

* * *

В кофейне «Счастливый случай» до полудня всегда бывало свободно. Седовласый месье Жерар лично провёл давних и уважаемых клиентов к «их» столику в нише, принял заказ и удалился. Жоли привычным движением коснулся сперва галстучной булавки, затем усов.

– Полчаса поболтаем, и можешь быть свободен. Тебя хватает ещё на два подвала, но отдыхать некогда. С утра изволь быть во Дворце правосудия.

Дюфур вопросительно поднял брови. Им стремительно овладевала журналистская лень, та самая, что неминуемо сменяется азартом. Жоли усмехнулся:

– Спрашиваешь, почему ты, а не какой-нибудь месье-два-су-за-строчку? Арьергардный бой, дружище. Сражение позорно проиграно. Мы доверились болванам из полицейской префектуры, а те сочли дельце Гарсии заурядной уголовщиной. Оно и осталось бы таковым, круши безобразник другие бюсты и не пытайся Маршан свалить правительство. Гарсия неплохо ему подмастил. Соплеменник чудовища восстал! Официант сделал то, на что не хватает духу премьеру! Руки прочь от гражданина Гарсии! Маленький защитник великой Республики. Лучшие умы и перья на стороне отважного басконца! Они желают знать! Они требуют ответа! Кокатрис или человек? Живые гиены против мёртвого льва. Станет ли позор Баскони позором Республики?

– Что за ахинея?

– Тебя развратили гепарды. Это не ахинея, это шапки наших конкурентов. Пока мы спали, «Планета», «Жизнь», «Мнение», «Обозреватель» выжали из гипсового крошева всё что можно. Завтра вынесут приговор, и «Бинокль» окажется в окончательной дыре. Наше молчание уже увязывают с позицией премьера по вопросам новых реституций и Трансатлантидского канала. Нужно превратить наш промах в позицию. Само собой, достойную, так что найди мне причину! Любую, кроме курса акций Трансатлантидской компании и нашей некомпетентности!

– Так я должен смыть с тела Республики имперскую скверну? – уточнил Поль. – Или, наоборот, восславить павшее величие?

– Смыть, но без мыльной пены и по возможности не замочив манжет. Они у нас сегодня бумажные.

Подали кофе и коньяк. Официант как-то особенно значительно наклонил голову, и Жоли столь же значительно кивнул. Странно, почему кофе в метрополии варят лучше, чем в колониях? Впрочем, и родина винограда отнюдь не Галлия. Жоли отложил сигару: за любимым напитком он никогда не курил.

– Парадокс, – поделился своим наблюдением Поль. – Кофе миру дал Аксум, но варят его там отвратительно.

– Впишешь это в следующий фельетон, и мы разошлём газету оптовым торговцам колониальными товарами. За рекламу приходится драться всё жёстче. Что скажешь о коньяке?

– У Жерара ничего не меняется, и это не может не радовать. «Гордость», и отличнейшая.

– Ты ошибся. Это «Адель». «Гордости императора» больше нет. Ни марки, ни торгового дома. Владельцы предпочли спустить своё сокровище в море и объявить себя банкротами, но не менять этикетку. И не выплачивать штраф за пятьдесят шесть лет восславлений басконского монстра. Теперь в буфетах шёпотом предлагают «чудом уцелевшую» бутылку, но будь осторожен. В ней может оказаться что угодно.

– Скверно. Хотя не думаю, что «Гордость» ушла в море, скорее уж за него. Любопытно, каков запас этой, гм, «Адели» у старины Жерара? О, Бланшáр!

Театральный обозреватель не походил на человека, между делом забежавшего промочить горло. Оглядев зал, он целеустремлённо направился к столику заведующего отделом политики.

– Катастрофа в Опере в день премьеры. – Волнуясь, Бланшар изъяснялся заголовками, а его голос был достоин трагика или метрдотеля. – Ревнивый муж, нерасторопные служащие и катастрофа. Люсья́ни не сможет петь минимум две недели. Повреждена гортань. Спешу к месту трагедии. Три интервью и репортаж! Потребуется место. Надо снимать Алможед, он терпит.

– Не возражаю. – Жоли невозмутимо поднёс к губам рюмку. – Дюфур? Уступишь осипшему тенору?

– Почему нет? – Поль уставился в рюмку, хватая за хвост мелькнувшую мысль, кажется, гениальную. – Вот она, оборотная сторона искусства! В опере избитый герой поёт проникновенное ариозо, в жизни он шипит, как ящерица, и полощет горло. Кого Люсьяни изображал? На афишах какие-то подозрительные береты…

* * *

Завтрашнему визиту во Дворец правосудия Поль предпочёл незамедлительный визит в полицейскую префектуру. Там несколько раздражённо сообщили, что комиссар Бонне, чьи люди арестовывали месье Гарси́ю, болен, и когда появится на службе, неизвестно. Журналист поблагодарил, вышел на пёстрый послеполуденный бульвар и неторопливо двинулся вниз, к улице Валентинуа.

Где жил Бонне, Дюфур знал. В свою бытность криминальным репортёром ему не раз доводилось гонять с полицейскими чинами шары и сидеть за рюмкой наливки. Комиссар Бонне даже среди коллег отличался здоровьем и здравомыслием, но полицейские – люди подневольные: прикажут заболеть, заболеют. Поль ставил сто к одному, что напуганное поднятой шумихой начальство озаботилось спрятать обидчика Гарсии от прессы, но хорошего газетчика примет даже «больной», а Дюфур полагал себя очень хорошим газетчиком.

Костлявая служанка окинула визитёра достойным полицейского взглядом, узнала и, вытирая руки о чистейший передник, провела в гостиную, где с прошлой осени ещё прибавилось фарфоровых собачек. Хозяин, сын так и не удосужившегося разжиться частицей «де» сыровара, вышел сразу же.

– Читал! – Бонне протянул для приветствия руку. – Занимательно, но разбойники либо существуют только в ваших головах, либо носят кокарду с кокатрисом. Я бы прижал сельского старосту, или кто там у этих туземцев?

– Мы так и сделали, хоть и не сразу. Нашлись и деньги, и ружья, и сообщники, но разбойники всё-таки были… Иначе кто бы сжёг три деревни?

– Так и надо, – отрезал комиссар. – Грызть волка его же зубами отличный метод. Хотел бы я служить в колониях, здесь у нас порядка не добьёшься – слишком много законов, адвокатов и писак. Я не о вас, вы – человек приличный. Чем могу служить?

– Завтра мне велено быть во Дворце правосудия, но я туда не пойду. Что там будет – очевидно и неинтересно. Я хочу знать, что было.

– Неужели «Бинокль» напечатает о деле Гарсии правду?

– Нет. Но повторять за «Жизнью» и «Планетой» мы тоже не собираемся. Итак, комиссар?

– Почему бы и не рассказать? – Квадратная ладонь махнула в сторону покрытых ажурными накидками кресел. – Садитесь. Брат прислал вишнёвую…

– Не откажусь.

– Отлично. – Комиссар направился к буфету. – Гарсия из Тарба, жил через три улицы от дома, где родился император. В пятнадцать лет спутался с местной бандой и с её помощью подался в Британию. Вы видели эту физиономию?

– Нет пока. Смазлив?

– Во фраке сойдёт за вашего брата, то бишь за репортёра. Служил официантом в отелях и был наводчиком… Прошу.

– Спасибо. «Гордость императора» иссякла, но крестьянских наливок у нас не отнять. Так что наш герой?

Репортёром в «Бинокль» и даже в «Планету» Бонне нипочём бы не взяли, зато комиссар рассказывал по порядку, строго придерживаясь фактов. Все началось год назад с кражи в «Якове Шестом», о которой писали, хоть и не слишком много. Из апартаментов вдовы губернатора какого-то из ост-атлантидских островов исчезли драгоценности, в том числе фермуар с уникальной лиловой жемчужиной, известной как «Око василиска». Обычно губернаторша хранила сокровище в банке, но в этот раз взяла на курорт. Драгоценности были застрахованы, и хозяйка сочла, что этого довольно.

Воры во время второго завтрака пробрались в номер через балконную дверь, вскрыли чемоданы, завладели шкатулкой и скрылись тем же путём, что и пришли. Местная полиция сразу же вышла на след басконской шайки. Преступников арестовали, драгоценности вернули владелице. Все, за исключением вынутого из оправы «Ока».

Полиция некоторое время наблюдала за так или иначе вхожими в «Якова Шестого» басконцами, но этим и ограничилась. Спустя какое-то время владелица востребовала страховку и, разумеется, получила её. Дело закрыли. Затем случилось нечто, на первый взгляд не связанное с кражей: в Британии принялись крушить находящиеся в частном владении бюсты басконца. После четвёртого случая некий «консультант», о котором Бонне говорил с куда большим пиететом, чем о британских коллегах, собственном начальстве и месье премьере, поставил в известность галльскую полицию.

Проследив происхождение разбитых императоров, месье, вернее мистер консультант выяснил, что все они изготовлены в одной мастерской, причём находящейся в пяти минутах ходьбы от «Якова Шестого». Всего в заказанной поклонниками императора партии было шесть бюстов, четыре превратились в осколки, ещё два были отосланы на континент графу де Сент-Арман.

Консультант предполагал, что «Оком василиска» завладел некто, знавший о готовящейся краже и, возможно, проинформировавший о ней полицию. Опередив басконцев, настоящий вор спрятал жемчужину в сыром гипсе с тем, чтобы изъять её, когда дело будет закрыто.

– Мы установили наблюдение за особняком де Сент-Армана. – Комиссар поморщился, ему явно было неприятно вспоминать. – На четвёртую ночь туда проник взломщик, которого взяли в библиотеке с поличным, у осколков бюста. Мой инспектор тщательно проверил гипс, ничего не нашёл и отправил арестованного в участок, где тот принялся изображать припадочного. Время было позднее, и взломщика препроводили в камеру. Утром бы он признался во всём, но вмешался этот чёртов депутат… Повторить?

Дюфур молча пододвинул свою рюмку. История была бы интересной даже без депутата. Другое дело, что подавать подобную дичь следовало аккуратно и под соответствующим соусом. Репортёр пригубил вишнёвой и принялся уточнять. Выяснилось, что де Сент-Арман при всей своей любви к басконскому людоеду был вне политики, предпочитая ей карты. Во время кражи он отсутствовал и вернулся, как раз когда требовалось подписать протокол. С карточного вечера графа подвозил депутат-легитимист де Гюрá. Утром политикан в сопровождении адвокатов и репортёров явился в участок и потребовал встречи с арестованным. Растерявшийся дежурный позволил самозваным защитникам переговорить с Гарсией наедине. После ухода визитёров поведение басконца коренным образом переменилось. Он отказался от обычных для своей среды выкрутасов и больше не пытался биться в конвульсиях.

– Мерзавца научили, что говорить, – угрюмо подвёл итог комиссар, – остальное доделали газеты и депутатские запросы.

– Вас выручило бы «Око василиска», – задумчиво произнёс Поль, – но этого не случилось. Я правильно понимаю, что в последнем бюсте жемчужины тоже не оказалось?

– Хуже. Вдова, когда везла драгоценности на курорт, знала, что делает. Мадам нарывалась на кражу, её обокрали, и она получила страховку. Мы выковыряли из императора подделку…

– Но предъявлять её не рискнули, – закончил за комиссара журналист. – Полицию обвинили бы в фабрикации улик, и первой возмутилась бы вдова. И всё же соотечественники Гарсии имеют на эту стекляшку все права.

– Ещё бы, – сказал, будто выстрелил, Бонне, и журналист понял, что басконские шайки осведомлены об «Оке василиска» и Гарсии не меньше, чем он.

– Замечательная наливка, комиссар. К сожалению, мне пора. Статья должна опередить судебные отчёты, так что читайте завтрашний «Бинокль»… Да, вот ещё… Вне всякого сомнения, вас навещают сослуживцы. Не случалось ли в последние недели чего-нибудь мелкого, но смачного? Задавленной собаки с легитимистской кличкой или рухнувшего на моего коллегу фикуса?

* * *

Жоли был в кабинете патрона – играл в бильбоке и ждал Русселя с новостями из верхней палаты: Маршáн, председатель партии радикалов и главный соперник премьера, намеревался сделать запрос министерству финансов. При виде подчинённого Жоли насторожённо сощурился.

– Бонне болен начальственным страхом, – объявил с порога Дюфур, – но я его разговорил.

– Надеюсь, ты не собираешься объяснять публике, что пресловутый Гарсия – банальный вор?

– С этим мы опоздали. – Поль проследил глазами за шаром. За пулей проследить не успеешь; впрочем, басконцы всё ещё предпочитают ножи. – Я не собираюсь ничего объяснять, я собираюсь пугать.

– Читатель любит бояться, – Жоли аккуратно отложил бильбоке, – особенно за обедом. Сейчас его потчуют имперским реваншем. Спасти Республику от воскресающего монстра, само собой, должен Маршан. Из премьерского кресла. Ты бросил курить?

– Нет. – Поль с удовольствием вытащил портсигар. – Я отказываюсь отдавать место в завтрашнем номере Бланшару, но Аксум с Хабашем в самом деле терпят, и их теперь придётся править. Сдаём по-прежнему в десять?

– Да.

– К девяти фельетон будет у вас. Если патрон не одобрит, отнесу в «Оракул».

– Ты взялся за чертовщину?

– Тысяча чертей, как говорят в романах старые вояки, должен же кто-то за неё взяться! Пугать мёртвым императором надо элегантно. Я проглядел «Планету» и «Мнение». Пытки, похищения, коррупция, разврат, уничтожение соратников, иностранных подданных и нашего брата-щелкопёра… Никакого вкуса.

– Месье Жоли. – В проёме двери возникла фигура в узком фраке. Руссель. – Маршан сделал запрос. Всё, как я и говорил: ещё не бомба, но уже скандал…

– Заходи. Дюфур, фельетон нужен к девяти. Что-то ещё?

– Катрены…

– Посмотри на окне в репортёрской.

Регулярно выручавший редакцию томик знаменитого астролога и прорицателя лежал поверх внушительной газетной кучи, его страницы были влажными и пахли пивом. Прихватив заодно позабытое Бланшаром оперное либретто, Поль отправился в швейцарскую за Библией и старой «Жизнью». Папаша Леру был человеком богобоязненным и растапливал плиту только радикальными газетами. Вернувшись в кабинет во всеоружии, Дюфур скромно уселся возле обожжённого сигарами и папиросами столика. Занятые скандальным запросом Жоли с Русселем даже не повернулись. На часах было три и три четверти. Поль закурил и развернул номер месячной давности. В глаза бросились портреты: в самом деле напоминавший репортёра Гарсия и знаменитый писатель, взявший крушителя бюстов под своё могучее крыло.

«Я желаю знать», – гласил заголовок статьи, под которой красовалась известная всей читающей публике подпись. Поль пробежал статью глазами – написано было отменно, но вытаптывать чужие цветы всегда проще, чем сажать собственные. Великий литератор Пишáн желал знать, скромный журналист Дюфур, достав блокнот, злорадно вывел: «Я боюсь! / подзаголовок „Во многих знаниях многия печали“/» – и, как всегда, когда его охватывало предчувствие успеха, облизнул губы.

Глава 2

Летом в Старых Клёнах, имении маркизов де Мариньи, бывало прелестно; недаром один из старейших друзей дома, господин не чуждый поэзии и даже издававшийся за собственный счёт, едва ли не в каждый свой визит повторял, что окружённая рощами усадьба являет собой пристанище бежавших от цивилизации нимф и дриад. Затем поэт целовал руку хозяйки и лобик её дочери Эжени. Миниатюрная блондинка с точёным носиком и широко расставленными ясно-голубыми глазами и в самом деле могла показаться лесной нимфой, одевшейся по последней моде и потому несколько растерянной. Любимица родителей, Эжени с детства привыкла к восхищению и умилению, но это не сделало её ни капризной, ни самоуверенной, а пришедшая в конце весны любовь повергла девушку в смятение.

Один из бесчисленных отцовских знакомых ввёл в дом де Мариньи барона де Шавинé, рекомендовав его как подающего блестящие надежды политика. Недавно покинувшую пансион Эжени политика не занимала, но молодой человек с обаятельной улыбкой и негромким уверенным голосом девушку живо заинтересовал. Затем юной маркизе кто-то сказал, что барон любил, был обманут и впал в чёрную меланхолию. Лечивший де Шавине доктор предписал пациенту либо морское путешествие, либо занятие, требующее полного сосредоточения. Барон внял совету весьма своеобразно: выставил свою кандидатуру на ближайших выборах и, к собственному удивлению, победил.

– Я проснулся членом палаты, – признался де Шавине, когда они с Эжени отправились взглянуть, не зацвели ли у беседки пионы. – С моей стороны было бы бесчестно не исполнить данных избирателям обещаний, и потом, политика суть превращение настоящего в будущее. Она зачёркивает прошлое… Насколько всё же пейзажные парки приятней регулярных. Это ведь жасмин, не так ли?

Эжени подтвердила. Её голос почему-то дрогнул. Де Шавине улыбнулся своей нечастой улыбкой и заметил, что будет счастлив выйти к обеду с жасмином в петлице… С тех пор беседка стала для Эжени лучшим местом в мире. Если б только отец не читал здесь по утрам своих газет!

– Кур-кур-курочка! А ну-ка иди сюда! – Де Мариньи, красивый моложавый господин, шумно расцеловал дочь в обе щеки и усадил рядом с собой. – Ты все ещё боишься страшных сказок? Нет? Какая ты у меня умничка! Тогда читай…

Это был «Бинокль». От де Шавине девушка знала, что издатель этой газеты не имеет ни совести, ни вкуса, но маркиз выписывал разные газеты, и девушка послушно принялась за отчёркнутую ногтем статью.

«Я боюсь! – писал „барон Пардон“, и Эжени вспомнила, что этот же репортёр разыскал в колониях их дальнего родича, из-за чего отец почти поссорился с дядей. – Я слишком долго пробыл вне цивилизации, чтобы отвернуться от пугающих совпадений, которыми меня встретило отечество. Проведя многие недели среди туземцев и привыкших к смерти солдат, начинаешь смотреть на мир по-иному, и я боюсь! Я, пятьдесят с лишним дней преследовавший по саванне банду, более похожую на небольшую армию. Я, стрелявший в приходивших по ночам к нашему лагерю львов. Я, переправлявшийся через пропасти с помощью каната и спускавшийся в полные ядовитых змей расселины, боюсь. И этому страху меня тоже научила Африка, дикий Эрец Куш, ощущающий своей леопардовой шкурой то, что мы, дети цивилизации, разучились чувствовать. Мы возвели на пьедестал науку, уверовали в могущество пара, но есть иные силы; они спят, и они могут проснуться. Я знаю, надо мной станут смеяться, и всё равно на оглашении приговора во Дворце правосудия меня не будет. Я знаю, что за решение примет суд. Хуже того, я предвижу, что случится потом.

Мудрый старик, который умер в Кад-аль-Кууде на моих руках, рассказывал, как человека, ненароком оскорбившего мертвеца, укрывают от потусторонней мести в тени земной кары. Воина отправляют пасти скот, крестьянина на год отдают в рабство, раба наказывают плетьми. Гражданина Гарсию оправдают под восторженные аплодисменты публики, и да поможет оправданному Господь, в которого мы разучились верить!

Как смеялись мы над суеверными невеждами, заговорившими о проклятии фараонов, но где сейчас те, кто нарушил покой Долины Царей? Где лорд Грэм, профессора Кэммерли и Рилей, полковник Браун? И это лишь те, чьи имена на слуху! Мёртвые мстительны и злопамятны. Наши предки знали это, их завет „или хорошо, или ничего“ продиктован не благородством, но страхом. Тем самым страхом, что вынудил меня взяться за перо. Да, я выставляю себя на посмешище, но такова судьба большинства пророков. Я узнал о деле Гарсии всё, что мог, и я, как и его защитники, не могу молчать! Я, как и его защитники, делаю то, что мне велит совесть, хотя те, к кому я обращаюсь, вряд ли станут меня слушать, и всё же, всё же, всё же…

Месье Пишан, золотое перо Республики и её совесть, не тревожьте тень того, кого вы зовёте страшнейшим и омерзительнейшим тираном в истории человечества. Если вы правы в своих оценках, да пребудет тень монстра в сумрачном мире мёртвых. Император обрёл покой, не будите его.

Господин депутат де Гюра, предоставьте Басконскую колонну дождям и ветрам! Я видел в саванне мёртвые города, где всё ещё стоят статуи позабытых века назад царей. Их оплетают лианы, их венцы служат опорой для птичьих гнёзд. Они не опасны, опасна память, а проклятья живут дольше благословений. Вы хотите низвергнуть преступного властелина, – вы его воскрешаете! Страшная судьба тех, на кого падёт гнев пробуждённого вами тирана, будет на вашей совести! В деле Гарсии вы добьётесь своего, но что, если послезавтра, через неделю, через месяц тот, кого вы избавили от года тюрьмы, найдёт смерть?

Я так и вижу, как те, к кому я взываю, презрительно пожимают плечами и объясняют своим почитателям, что ко мне следует направить врачей, но, господа, вы все посещали лекции в университете, чем заслуженно гордитесь. Призовите на помощь науку и попробуйте объяснить с её помощью, почему в день премьеры лишился голоса месье Люсьяни. Почему в день, когда в Национальном собрании вновь заговорили о снесении Басконской колонны, погибла собака, которой хозяин дал имя вашего предтечи, легитимиста, добившегося снятия с колонны статуи императора и не прожившего после этого и полугода?!

Попробуйте объяснить, почему именно сейчас из террариума университета пропали экзотические ящерицы, за белый нарост на голове получившие имя Basilisсus imperador – императорский василиск, а говоря проще, кокатрис. Тот самый, кого басконец сделал символом своей империи, превратив британскую насмешку в предупреждение всей Европе. Теперь василиски-кокатрисы предупреждают нас. Простые люди, которые не читают газет, встречают этих существ в самых разных районах города. По утверждениям учёных, Basilisсus imperador не способен выжить в наших условиях, но:

„Малые кокатрисы заполонят великую столицу,

Ожидая величайшего, что вернётся, совершив круг.

Исполнен гордыни, обретший новую силу,

Он будет досаждать оскорбителям…“

Вы знаете эти катрены, вы не можете их не знать. Написанные почти триста лет назад, они предназначены нам. Они предвещают беду, но её ещё можно отвести, если внять голосу разума…»

* * *

– Пророк велик! – возгласил Малыш Тессье-два-су-за-строчку и рухнул на колени. – Славьте Пророка!

Примеру Малыша последовало двое молодых репортёров, а солидный Бланшар поправил монокль и отвесил торжественный театральный поклон.

– Рассыльный, – велел Руссель, – идите к Жерару и возьмите полдюжины шампанского! Как можно быстрее. Записать на мой счёт.

– Не пива? – удивился Поль. Руссель был человеком семейным и деньгами не сорил, хоть и получал более тридцати тысяч в год.

– За это и дюжины мало, – развеял сомнения хроникёр, некогда рекомендованный на это место самим Полем. – Угадай, что за новость принёс в клювике Тессье!

– Ну-с, господин пророк, – воздвигшийся на пороге кабинета Жоли и не думал отчитывать расшумевшихся подчинённых, – явите нам свой дар.

Поль не без самодовольства оглядел коллег. Похоже, он приготовил из подручных средств неплохое рагу! Разбежавшиеся ящерицы, осипший тенор, задавленный бульдог, безотказные катрены, колониальная экзотика, знакомый комиссар, и готово! Вот вам, любезный читатель, проклятье императора, и попробуйте за утренним кофе думать о каких-то запросах или концессиях!

– Итак, Дюфур?

Поль прислонил тросточку к пустующему стулу:

– Гарсию выловили из Йонны. Чтобы это предсказать, достаточно быть криминальным репортёром в отставке.

Жоли с довольным видом тронул галстучную булавку:

– Тессье?

– О Гарсии в префектуру известий не поступало. – Малыш уже встал и теперь тщательно отряхивал сюртук. – Зато скоропостижно скончались месье де Гюра и месье Пишан. Будет объявлен траур.

– Всё просто, – объяснил тремя часами позже Бонне, очевидно, не испытывавший к покойным особой жалости. – Отравление поддельным коньяком.

– «Гордость императора»? – с непонятной ему самому оторопью уточнил журналист.

– Разумеется, так что виновник очевиден… Черт, я не о басконце! Странно всё вышло.

Поль кивнул. Совпадение было эффектным, но при ближайшем рассмотрении всё становилось на свои места. Лакей покойного подменил хранившийся в хозяйском кабинете коньяк, но злого умысла в его действиях не прослеживалось. Де Гюра неоднократно выказывал намерение разбить ставшую редкостью бутылку о поверженную Басконскую колонну. Слуга счёл, что колонне всё равно, что пить, и заменил подлинный напиток купленным из-под полы. Увы, примчавшийся к простуженному соратнику прямиком из Дворца правосудия Пишан предложил отметить победу «Гордостью императора», полагая это остроумным. Литератор пустил в ход своё знаменитое красноречие, и депутат капитулировал. Видимо, спасители Гарсии были слишком возбуждены, чтобы оценить вкус и букет, а может, фальшивый коньяк отличался от настоящего лишь смертоносностью. Как бы то ни было, Республика понесла невосполнимую утрату, а полиция выясняет, откуда взялась подделка.

– И знаете, – внезапно понизил голос комиссар, – слуги клянутся, что видели в гостиной эту вашу ящерицу…

* * *

За вечерним чаем обсуждали всё ту же статью и написавшего её газетчика. Отцу было любопытно, но дядю беспокоило отнюдь не басконское проклятье. Он подозревал, что «барон Пардон» ездил в колонии, чтобы по приказу премьера разыскать «этого Пайе де Мариньи». Самому дяде, как нынешнему наследнику титула, наводить справки было неудобно, и по его просьбе это сделал де Шавине. Капитан Анри в самом деле являлся законным правнуком шуазского роялиста.

– Если он предъявит права, – объяснил барон, – исход представляется мне спорным. Не думаю, что нашего хозяина могут лишить титула, но в вопросе наследования всё не столь очевидно. Принятые по нашему настоянию поправки в данном случае…

Поднялся шум. Дядя требовал немедленных действий, месье Дави́, папин банкир, желал знать, кто таков «Барон Пардон», тётя в очередной раз объясняла, что премьер из страха перед дядей развязал газетную травлю. Никогда не одобряющий политических устремлений брата-погодка маркиз расспрашивал смущённого кюре о загробных проклятьях, а маркиза в новом «чайном» платье обсуждала со «своими» гостями новый роман месье Видá, Эжени его ещё не прочла. Сидевший рядом с девушкой де Шавине негромко спросил:

– Мы вас утомили?

– Эжени утром испугалась! – заявил через стол маркиз. – Даже побледнела. Этот щелкопёр нагнал на курочку такого страху… Будь я помоложе, вызвал бы паршивца на дуэль и проколол правое запястье. Чтобы не пугал девиц своей писаниной хотя бы месяц.

– Вы в самом деле испугались? – удивился де Шавине. – Но чего?

– Я… Я бы не хотела, чтобы с Гарсией что-нибудь случилось. И с другими…

– У неё доброе сердечко, – маркиз слегка подался назад, позволяя лакею наполнить рюмку, – и очень чуткое, однажды она нас просто спасла… Не захотела осматривать монастырь Сан-Джакопо, мы вернулись в отель и там узнали, что оборвался фуникулёр… Так вот, святой отец, если пресловутого волка выдумала жена, чтобы объяснить исчезновение мужа, последующие события…

Дядя принялся что-то доказывать де Шавине, тётя отвлекла маму от любовных похождений ещё не коронованного красавца Луи, папа рассеянно посоветовал дорогому наследнику отказаться от титула и вступить в партию радикалов прежде, чем титул откажется от него. Дядя от возмущения расплескал чай, мадам Дави живо заметила, что великий астролог ошибся, посулив галльскую корону королю Баскони, мамин знакомый столь же быстро возразил, что ошибся не предсказатель, а те, кто трактовал его катрены. Папа сходил за книгой и зачитал:

Избранный Марсом, он явится из Баскони,

Унизив Остров и возвысив себя.

Белая голова укажет путь армии,

Кровавое море успокоится на полстолетия…

Вам это ничего не напоминает?

– Но это же очень просто, – поднял брови защитник астролога. – В виду имелся не белый рыцарский султан, а белый берет. Современники короля Баскони об этом знать не могли!

– Эта фальшивка давно разоблачена, – вмешался дядя. – По приказу узурпатора было подделано множество…

Папа протянул раскрытую книгу мадам Дави.

– Издание 1756 года, – улыбнулась та. – Император родился двенадцать лет спустя.

– Отвратительно, что это ещё помнят…

Эжени не выдержала и сбежала в дальний угол террасы, где между кадок с олеандрами стояло несколько шезлонгов. Папа шутил, а она в самом деле боялась. «Барон Пардон» вряд ли написал о проклятии всё, что знал. Скорее всего о главном он умолчал, как молчит сама Эжени о снах, в которых к ней раз за разом приходит невысокий горбоносый человек в белом берете, берёт за руку и ведёт в беседку с видом на море. Цветут канны, по густо-синей воде скользит парусная лодка. Одна и та же… Это началось на Золотом берегу. Шестилетняя маркиза уснула в садовом лабиринте, и к ней по разобранной задолго до рождения Эжени лестнице спустился покойный император, правда, тогда девочка не знала, кто это…

– О чём вы думаете?

Барон де Шавине стоял рядом с Эжени, и в петлице у него была… веточка отцветшего жасмина.

– Ни о чём. Не слушайте дядю, он раздражён. Понимаете, он хочет со временем стать маркизом.

– Это очевидно, но чего желаете вы? Никогда не поверю, что юную девицу не занимает доблестный колониальный родственник, который к тому же хорош собой.

– Так пишет «Бинокль»…

– Вы ему не верите?

– Ему не верите вы, мне этого довольно.

– Вы удивительное создание, мадемуазель де Мариньи. Каюсь, не думал, что в наше время можно встретить подобное сокровище. Мне казалось, я знаю жизнь, а я не знал о ней ничего.

– Почему вы носите в петлице отцветший жасмин?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Не важно…

– Нет, важно. Очень важно! Прежде чем я переговорю с вашим отцом, я должен спросить вас. Вы согласитесь стать баронессой де Шавине?

– Так… так сразу?

– Сразу?! Жасмин отцвёл целую вечность назад. Я ждал, сколько был в силах.

– Вот вы где! – Маркиз с рюмкой ликёра в руке вышел из-за олеандров. Он был вне себя. – Мне это, в конце концов, надоело! Мой брат и его жена спорят о моем титуле так, будто я завтра наступлю на хвост василиску и разобью себе голову. Омерзительно… Я найду Анри де Мариньи или хотя бы этого писаку. Будет забавно, если с проклятием он окажется прав. Вы бы в этой вашей палате оставили в покое колонну… Стоит себе и стоит!

– Папа, – тихо сказала Эжени, – месье де Шавине хочет с вами поговорить, а я… Я ему разрешила.

Глава 3

«Жизнь» ответила на день позже, чем ожидалось, – видимо, из-за траура по Пишану. Дюфур завтракал в кофейне неподалёку от квартиры, которую снимал; через два столика от журналиста допивал свой кофе лекарского вида господин. Он читал, и в глаза журналисту бросился крупный, набранный знакомым шрифтом заголовок: «Мы НЕ боимся». К статье лепилось интервью Маршана, судя по подзаголовку, в очередной раз объяснявшего, почему строительство канала через Трансатлантидский перешеек должно быть передано в частные и честные руки.

Обладатель «Жизни» поймал заинтересованный взгляд, аккуратно сложил газету и через гарсона передал Полю.

– Впрочем, – завязал он разговор, – если вы не видели вторничный «Бинокль», то вряд ли поймёте, что к чему.

Поль слегка развёл руками, давая понять, что не довелось. Господин, спросив ещё кофе, пересел к обретённому собеседнику. Он в самом деле был врачом, придерживался самых радикальных взглядов и очень хотел поговорить. Узнав немного о бароне Пардоне и много о правительстве, обеих палатах и муравьином спирте, Дюфур сунул в карман визитную карточку с эмблемой госпиталя Святого Варфоломея и откланялся. По дороге в редакцию ему попался торговавший «Оракулом» мальчишка, из чьих выкриков следовало, что «Оракул» предрекал врагам покойного императора страшные беды ещё зимой.

В редакции было тихо и суетливо. Поль понял, что приехал патрон, ещё до того, как папаша Леру, красноречиво скосив глаза в сторону коридора, прошептал:

– У себя… Дважды спрашивали про месье.

– Спасибо.

– Рад служить месье… Вы так верно написали про этих ящериц! Мадам Леру одну такую видела. Ещё в прошлую субботу, а ребёночек-то и умер. Мадам Леру сразу всё поняла…

Мадам Леру была повитухой. Она всегда всё понимала и предвидела. После того, как оно случалось.

– Значит, уже в прошлую субботу?

– Месье Дюфур не пришёл?! – Разогнавшийся рассыльный замер в ладони от конторки швейцара; казалось, беднягу осадили, как лошадь. – Месье, вас желают видеть…

Восседавший в клубах дыма патрон напомнил Полю ритуальные аксумские фигуры чёрного дерева, только эта «фигура» дымила, как паровоз, и обладала белоснежной шевелюрой.

– Хорошая работа, – при желании патрон мог скупить дюжину табачных фабрик, но предпочитал крепкие дешёвые папиросы, – однако, как мы видим, неоконченная.

– Ты уже читал? – Что именно, Жоли не уточнил, и Поль не преминул ввернуть:

– «Оракул» настаивает, что предсказал гибель де Гюра и Пишана ещё зимой.

– Шулерство, – патрон сунул окурок в пепельницу, и Дюфура осенило, что на ней уже лет сорок красуется бронзовый кокатрис, – но бульварщина никого не волнует. «Жизнь» имеет наглость обвинять нас в нечистоплотности, сговоре с полицией, мракобесии и невежестве. Придётся отвечать.

– Я видел статью, она не подписана. – Патрон любил военную краткость, сейчас это Поля вполне устраивало. – Я бы предложил ответ от редакции. В том духе, что барон Пардон имеет обыкновение опасаться за тех, кто может стать безвинной жертвой чужой глупости. На тех же, кто является жертвой собственной, его опасения никоим образом не распространяются. Впрочем, барон не откажется для общего развития узнать имена некоторых из этих господ и засвидетельствовать им своё почтение.

– «Чужой глупости», – с расстановкой повторил патрон, – и добавьте «корыстолюбия».

– Ниже поставим завершающий алможедский фельетон. – Жоли уже считал вопрос решённым. – Неплохо бы тебе убить в нем гепарда. Выстрелом в глаз.

– Бабуина. – Дюфур последовал примеру начальства и закурил. – Наглого краснозадого бабуина, швырявшего в нас со скалы всяческой дрянью и полагавшего себя неуязвимым. Это не будет ни намёком, ни ложью, обычная путевая зарисовка. Бабуина в отличие от гепарда я действительно застрелил. Правда, Мариньи застрелил пятерых.

– Чуть не забыл. – Жоли водрузил рядом с окурками патрона окурок своей сигары. – Маркиз де Мариньи прислал на имя барона Пардона очень любезное письмо. Приглашает в воскресенье отобедать на своей городской квартире. Кажется, дело в найденном тобой капитане. Было бы неплохо взять у маркиза интервью как у правнука шуазского героя и держателя акций Трансатлантидской компании. Мариньи, насколько мне известно, в отличие от своего брата не состоит ни в какой партии, но в вопросах возвращения Иля и Австрáзии…

* * *

Эжени представляла журналистов похожими на лакеев из дома какого-нибудь нувориша – угодливо-наглыми, одетыми в приталенные чёрные фраки и лакированные ботинки и обязательно гладко выбритыми. Когда лакей самих Мариньи, распахнув дверь гостиной, доложил о месье Дюфуре, ждавшая де Шавине, и только де Шавине, девушка не поняла, о ком речь. Загорелого человека с небрежно завязанным галстуком и быстрыми глазами она видела впервые, но это ничего не означало. Маркиз мог пригласить на обед первого встречного, если тот его чем-то заинтриговал. Эжени с мамой к этому привыкли. Маркиза протянула гостю руку и приветливо улыбнулась:

– Мы рады вас видеть, месье Дюфур. Прошу вас не стесняться, у нас всё очень просто. Моя дочь Эжени.

– Я счастлив…

Вновь раздался звонок, и девушка отвернулась от загорелого Дюфура. В прихожей вновь раздались оживлённые голоса, мужские и женские. После приветствий и поцелуев заговорили о погоде и о новом летнем саде, который не закрывался до утра. Когда тема себя исчерпала, приехавший самым первым месье Дави перевёл разговор на недавнюю премьеру в Опере. Месье Дюфур беседу умело поддержал, и мама поблагодарила его улыбкой. Последним в двадцать минут седьмого явился одинокий поэт, догнавший на лестнице тётушку с кузеном Франсуа. Пришлось опять подставлять лоб для поцелуя и слушать про занятого очередным неотложным делом дядю и слёгшую с очередной же ужасной мигренью кузину Лизу. Жерома, теперь Эжени называла жениха про себя Жеромом, всё ещё не было; такое случилось впервые, и девушка не знала, что и думать.

В половине седьмого объявили, что кушать подано, пришлось вместе со всеми переходить в столовую. Эжени бездумно брала то, что ей подавали, и пыталась не коситься на часовой циферблат. Она следила за обходившими стол слугами, подававшими кушанья и наполнявшими бокалы, и ждала Жерома. Отвечала банкиру и ждала Жерома. Не замечая вкуса, глотала сырное суфле, которое всегда любила, и ждала Жерома. Если б слева сидела не тётя, полагавшая, что маркиза де Мариньи должна составить партию по меньшей мере графу, Эжени отправила бы лакея справиться в привратницкой, не приносили ли телеграмму; сейчас это было невозможно.

Папины воскресные обеды всегда проходили весело и непринуждённо. Общий разговор завязался уже за закусками.

– Я очень советую вам посмотреть этот спектакль, – убеждал присутствующих бывший заядлым меломаном банкир, – разумеется, когда Люсьяни сможет петь. Миллер не вытягивает. Он старается, но в третьем действии едва не пустил петуха.

– Скорее кокатриса[38], – пошутил поэт, – хотя автор либретто решил, что элегантней назвать воплощение зла василиском.

– Василиска пустили не только в либретто, – мадам Дави лукаво улыбнулась, – но и в Оперу. «Оракул» пишет, что бедный Люсьяни на него наступил.

– Вы читаете «Оракул», мадам?

– Его читают все. – Супруга банкира славилась откровенностью. Ей это прощали частично за происхождение – мадам Дави была дочерью герцога, возводившего родословную к Карлу Святому, – частично за миллионы её мужа. – Просто я не считаю нужным скрывать своё любопытство, а суеверны не только прачки. Если я сейчас увижу ящерицу, я закричу.

– Сперва надо проверить, есть ли у неё белый нарост, – посоветовал Дюфур. – Забавно, но эти совершенно безобидные существа много ближе к представлениям древних о царе змей, чем то рагу из петуха, дракона, лебедя, а иногда и человека, которым нас потчуют средневековые трактаты.

– Меня всегда удивляло, что в царе змей так много от петуха. – Маркиз внимательно посмотрел на паштет. – Царь должен хотя бы временами поедать своих подданных, иначе они заговорят о равенстве и учредят революционный трибунал.

– Василиск начинал как простая змея то ли с белой отметиной, то ли с маленькой золотой короной на голове. Петух и прочие твари присоединились позднее.

– Это совсем другое дело, – одобрил папа и всё-таки положил себе паштета. – Но в таком случае змея должна быть крупней соплеменниц или хотя бы более ядовита.

– Учёные возводят легенду о василиске либо к рогатой гадюке, либо к очковой змее.

– Меня это не удивляет, – вмешался банкир. – Что такое легенда, если не освящённая веками сплетня? А в основе сплетни, даже самой нелепой, всегда что-то лежит. Не правда ли, месье Дюфур?

– О да, – подтвердил загорелый месье, – в основе любой сенсации лежит крупинка истины, как в основе любого состояния лежит хотя бы несколько су. Не правда ли, месье Дави?

Мадам Дави расхохоталась. Лакей распахнул дверь, и сердце Эжени ёкнуло, но это доставили заказанные банкиром орхидеи. Де Шавине опаздывал почти на два часа, и достойного объяснения этому не находилось. Девушка поймала внимательный мамин взгляд и торопливо занялась десертом. О помолвке ещё не объявляли, и в глазах света Жером оставался свободным. Что, если он в последний момент понял, что по-прежнему любит разбившую его сердце женщину? Эжени не знала о сопернице ничего, даже имени; Жером обмолвился лишь о том, что «она» была «совсем другой», а папа любит повторять, что вкусы у мужчин не меняются и роза никогда не заменит фиалку, а фиалка – розу. Если они с «той женщиной» так непохожи, то Жером сделал предложение, надеясь забыть прежнюю любовь. Так поступают многие, а потом осознают, что надежды тщетны. Завтра придёт письмо с извинениями, и всё будет кончено…

– Воды, мадемуазель? – раздалось за плечом. – Шато-Ивелéн?

– Воды.

Обед продолжался. Теперь мужчины рассуждали о коньяках и о том, что и каким образом попало в ставшую роковой бутылку. Эжени улыбалась и делала вид, что слушает, даже вставила пару слов, а потом внезапно поняла, что за столом собралось двенадцать человек. Если б Жером пришёл, он оказался бы тринадцатым…

* * *

Банкир поклонился де Мариньи и провозгласил:

– За дальнейшее процветание этого гостеприимного дома!

Обед был закончен, всех пригласили перейти в гостиную. Подали кофе и ликёры. Осчастлививший хозяина и хозяйку рассказом о родственнике Поль счёл уместным сказать несколько слов и мадемуазель. Та выслушала довольно равнодушно. Девушка была очаровательной, но какой-то тревожной; тем не менее она поддержала разговор о музыке в городских садах. Дюфур уже собирался засвидетельствовать своё почтение мадам Дави, и тут юная маркиза покосилась на приближающуюся даму в бордовом, свою тётку и супругу экс-депутата, после чего громко спросила:

– Месье Дюфур, вы будете ещё кофе?

– Конечно, мадемуазель, – Поль отнюдь не собирался обрекать малышку на общество печально известной мегеры, – благодарю. Я совсем недавно сетовал на тех, кто подарил миру кофе. Они разучились его варить, по крайней мере в своих кофейнях.

– Вы бывали в колониях?

– Пришлось. – Дюфур не глядя достал щипчиками кусок сахара. – Именно этому обстоятельству я и обязан сегодняшним приглашением. Ваш отец, насколько я понял, хотел узнать о своём троюродном брате без посредников.

– Так вы…

– Барон Пардон, – слегка поклонился журналист. – К вашим услугам, но мне казалось, мой род занятий тут ни для кого не тайна. Впрочем, вы так задумчивы…

– У меня немного болела голова, – нашлась ставшая ещё тревожней мадемуазель. Покидать собеседника без повода было неприлично, а девушка была слишком хорошо воспитана. – Я представляла вас другим.

– Каким же?

Вместо ответа маркиза принялась пить кофе, но его хватило ненадолго.

– Позвольте. – Поль взял из тоненькой ручки пустую чашку.

– Благодарю вас.

Она наверняка надеялась, что оказавшийся щелкопёром гость отвлечётся на тётку или банкира, но Поль отнёс чашку и вернулся.

– Вы имеете что-то против нашего брата-журналиста?

– Нет, с чего бы… Просто вы пишете в «Бинокле».

– Значит, вы полагаете неприличным именно это?

Дочь выручил подошедший с рюмкой ликёра отец. Маркиз казался слегка рассеянным, но, насколько Дюфур успел понять, это было его обычным состоянием.

– Ну, – доброжелательно осведомился хозяин дома, – о чём здесь говорят?

– Мадемуазель осуждает «Бинокль».

– Влияние де Шавине. – Де Мариньи внимательно и печально взглянул на дочь. – Если барон станет центристом, чего я бы не исключал, Эжени осудит «Мнение», хотя вряд ли по доброй воле его развернёт. Женщины – восхитительные существа и такие убеждённые… Моя дочь не сомневается, что легитимисты правы, хотя в чем именно, она не представляет. Моя невестка обижена на все газеты потому, что об отставке брата никто не сообщил так, как ей бы хотелось.

– Это было бы трудно, – не выдержал Дюфур.

– Пожалуй. – Маркиз аккуратно поставил пустую рюмку на столик. – Вы читали «Войну мышей и лягушек»? В наше время и те и другие выпускали бы свои газеты и имели бы фракции в парламенте. Вы согласны?

– О да!

– А теперь прибавим к этому басню. «Республика лягушек все росла…

– …и под конец, увы, к анархии пришла…»[39] – подхватил газетчик. – Вы имеете в виду претензии к… м-м-м… Ужу?

– Я решил заказать полдюжины бюстов для библиотеки в Клёнах и городской гостиной. В случае, если кто-то их разобьёт, у меня будет замена. Мой управляющий и кюре говорят, что пора делать запасы. Вы следите за моей мыслью?

– Стараюсь. – Поль был честен: угнаться за мыслями хозяина дома было непросто. – Мадемуазель, если я правильно понимаю, ваш батюшка имеет претензии к нынешнему Кабинету.

– Разве? – Хозяин дома по-птичьи склонил голову к плечу. – Неужели так трудно понять, что мне не нравятся имитации, а нам взамен одного басконца навязывают двух поддельных.

– Папа! – несчастным голосом произнесла Эжени. – Месье – журналист, он может…

– Прости, курочка, но я скажу. – Маркиз поискал глазами лакея, и тот тотчас подошёл. – Коньяка. Мне и месье. Я отнюдь не поклонник басконца, однако когда из неординарного, но человека делают нечто сверхъестественное, это отдаёт язычеством. Я не желаю ни возносить хвалы кумиру в берете, ни прятаться под стол от вездесущего монстра.

– Тогда, – решил разобраться Дюфур, – для чего вам бюсты?

– Это пока ещё копии с прижизненного изображения. Был человек как человек. Не из лучших, но без него я бы сейчас кромсал кожи и делал из них сбрую, а с учётом всех этих паровозов мне бы грозило банкротство. И это в лучшем случае. Мы могли вообще не родиться или родиться подданными алеманов…

Подошёл лакей с подносом. В бокалах оказалась «Гордость императора», что сделало разговор ещё более занимательным.

– Когда я последний раз пробовал этот напиток, – улыбнулся Поль, – на бутылке было написано «Адель».

– Видимо, – предположил маркиз, – в следующий раз нас обяжут считать Йонну левым притоком Сены. Удивительная нелепость. Курочка, не смотри на меня так. Я прекрасно помню, о чём мы говорили. Нельзя приписывать человеку способность порабощать волю и мысли себе подобных и прозревать будущее на сорок лет вперёд или, если угодно, отдавать ему роль Провидения. Если же это происки дьявола, то бороться с ними дело церкви, а она басконца благословляла, причём неоднократно. Вы читаете «Мнение»?

– Только в случае крайней необходимости.

– Фельетон, где они увязывают принятие конвентом Первой Республики закона о гражданстве с завоеванием империей Алможеды и разделом Этрурии, – не что иное, как нелепость – для людей просвещённых и святотатство – для приверженцев религии…

– Барон де Шавине! – провозгласили от дверей, и мадемуазель вспыхнула. Все стало бы ясно даже без намёков маркиза и репортёров светской хроники, которых Поль, получив приглашение, как следует расспросил. Журналист повернулся навстречу вошедшему депутату, уже целующему руку хозяйке дома. Де Шавине что-то говорил – видимо, извинялся за опоздание; он был элегантен и, увы, недурён.

– Но вы так и не рассказали о капитане де Мариньи, – напомнила о себе Эжени, и опять чуть громче, чем следовало.

– Он предпочитает называть себя Пайе и категорически отказывается быть «де». Ваш родственник заметно выше только что вошедшего господина, у него тёмные волосы и зелёные глаза, он отличный наездник и ещё лучший стрелок…

Депутат де Шавине отнюдь не спешил к ставшей вдруг очень оживлённой мадемуазель. Поль успел описать внешность Анри, немало тому польстив, потом к ним присоединился банкир, и разговор вернулся к так и не спевшему «Моё проклятие тирану!» тенору. Эжени незаметно отошла и немедленно была увлечена в эркер. Пробило одиннадцать, и Дюфур стал прощаться; его особо не удерживали, хоть и просили приходить ещё. Напоследок Поль покосился на эркер: запоздавший депутат что-то говорил мадемуазель, та слушала, опустив глаза, затем пару заслонили. Последний, кого уже с порога видел Поль, был месье Дави. Он дымил сигарой и громко рассуждал о природе василисков.

Глава 4

В том, что «Жизнь» не успокоится, в «Бинокле» никто не сомневался, но утром редакцию ожидал сюрприз. Ядовитый, хоть и не смертельно, ответ мало того что был подписан, его подписал не журналист и даже не издатель, а обретающий всё бóльшую известность депутат Брюн. То ли соратник и правая рука, то ли соперник и завистник Маршана крупным шрифтом объявлял городу и миру, что не боится ни мёртвого императора, ни коррумпированной полиции, ни продажных писак, ни лицемерных политиканов, готовых на любую низость и на любое преступление, чтобы упрочить своё влияние и обокрасть свой народ. Особую пикантность ситуации добавляло то, что в это же утро на привокзальном пустыре нашли зарезанного Гарсию, чего отважный депутат, разумеется, предвидеть не мог.

Подающий надежды радикал оплакивал гибель немолодого легитимиста с достойной лучшего из крокодилов слезливостью и клялся довести дело покойного до конца, стерев с лица земли Басконскую колонну, а вместе с ней – память о тиране и страх перед оным. Брюн довольно изящно намекал, что смертоносный коньяк оказался в кабинете простуженного и потому не различавшего вкуса и запаха де Гюра отнюдь не случайно. В конце депутат задавался вопросом, по-прежнему ли барон Пардон в столице, или же в страхе перед ящерицами бежал в Эрец-Куш, сохранив инкогнито и предоставив отвечать за свои слова живущим на подачки правительства коллегам.

Ниже «Жизнь» поставила «к несчастью, незавершённый памфлет нашего великого Пишана» о яйце басконского василиска, что в навозной куче нынешнего Кабинета высиживает[40] господин премьер. Прерванное поддельным коньяком негодование дополняла карикатура. Художник взял за основу средневековые миниатюры, но сидящая на яйце жаба обрела портретное сходство с главой Кабинета, навоз изображала кипа газет с надписями «Бинокль», «Эпоха», «Сирано» и «Оракул», а голову вылупляющегося чудища вместо петушиного гребня венчал всё тот же знаменитый берет. Дальше следовал комментарий самого Маршана, требовавшего разбить пресловутое яйцо, пока крылья рождённого из него чудовища не скрыли солнце.

– Ага, – удовлетворённо крякнул патрон, – их зацепило крепче, чем думалось. Молодец, Дюфур, мы быстро отыгрываем очки!

– Я бы сказал, уже отыграли и теперь идём в плюсе, – подхватил Жоли. – У нас три возможности ответа. Интервью премьера по ряду злободневных вопросов – за исключением дела Гарсии, само собой, тут довольно информационной заметки; именной памфлет, после которого к нам пожалуют секунданты, или же сообщение от редакции, что к месье Брюну послано.

– Интервью премьера будет уместно после разрешения вопроса, – отсёк первую возможность патрон. – А вот дуэль нам не помешает, как и Брюну, но это уже забота Маршана. Остаётся решить с вызовом. Ответный памфлет привлечёт дополнительное внимание, но читатели чаще симпатизируют оскорблённой стороне, а на данном этапе оскорблены мы.

– Что тебе больше нравится? – Жоли хлопнул Поля по плечу. – Ждать или догонять?

Дюфур неторопливо закурил. В его жизни дуэли случались не раз, и было бы странно, окажись иначе, – в газетно-политической среде поединки давно стали признаком хорошего тона. Стучали клинками и стрелялись господа журналисты, издатели, депутаты, адвокаты… Подавляющее большинство пуль летело мимо, но послушать, как они свистят, надлежало каждому уважающему себя участнику игры по имени жизнь. Сотрудники «Бинокля» дуэлировали три-четыре раза в год, не реже, но все последствия на памяти Дюфура ограничились продырявленной полой сюртука Жоли и простреленным плечом некстати чихнувшего Бланшара.

– Я бы предпочёл побыстрее, – выбрал Поль. – Признаться, меня начинают раздражать василиски. При императоре это было хотя бы свежо.

– Не исчерпавшая себя тема раздражать не может, – укорил подчинённого Жоли. – Кого берём вторым секундантом? Русселя?

– Брюн наверняка явится хотя бы с одним коллегой. – Патрон прикрыл глаза и затянулся почти докуренной папиросой. – Было бы неплохо, если бы вторым секундантом с нашей стороны тоже выступил депутат. Лучше всего член партии центра, но не слишком близкий к Кабинету… Придётся телеграфировать.

* * *

– Иногда отказать невозможно, – как всегда негромко сказал Жером. – Брюн – мой коллега и в данном случае единомышленник. Мало того, он сделал то, что намеревался сделать я, но я дал слово мадемуазель не трогать басконца.

Эжени промолчала. Для Жерома её просьба была обычным капризом, он не знал правды, а объясниться девушка не решалась. Это слишком бы напоминало статьи «Оракула», который презирал не только жених, но и отец.

– Не знаю, не знаю. – Маркиз задумчиво забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – До недавнего времени я не замечал за вами никаких чувств к императору, он вам был глубоко безразличен, и вдруг…

– Папа, – остановила отца Эжени, – не надо.

– Всё хорошо, курочка. – Маркиз вынул платок и тут же его убрал. – Не знать, конечно, приятно, но вся беда в том, что мы уже знаем. Газеты сходят с ума, и эта дуэль лишь прибавляет миру безумия. Я бы ещё понял, вступись Дюфур за своего кумира, но этот молодой человек не из поклонников басконца. Вот Сент-Арман, тот императора боготворит, но они с покойным де Гюра предпочитали пистолетам карты. Вы следите за моей мыслью?

– Конечно, – мягко сказал Жером, и Эжени поняла, что он понимает отца не больше, чем она сама. – Как я уже говорил, у меня не было выбора. Брюн обратился именно ко мне.

– Вы ведь читали «Эдипа»?

Эжени делано засмеялась:

– Папочка, как хочешь, но я за твоей мыслью уследить не могу.

– Неужели? Сфинга, как ты помнишь, предсказала Эдипу, что он женится на собственной матери. Юноше это не понравилось, и он, подумав, взял в жены девицу младше себя. Правда, та оказалась его сестрой, но во времена олимпийцев к инцесту относились спокойно. У вас был выбор, барон, и вы выбрали.

– Хорошо, – всё так же мягко сказал де Шавине, и Эжени захотелось его поцеловать, – я выбрал то, что считал правильным.

– Надеюсь, ваш Брюн приличный человек, – великодушно предположил маркиз, – хотя современные дуэли утратили всяческий смысл. Эти безобразные протоколы, эти уведомления в префектуру… Фи! В моё время требовались хотя бы дерзость и умение.

– В твоё время, папочка, – Эжени засмеялась и поцеловала отца в щеку, – все было просто замечательно, но Жером постарается, чтобы ты остался им доволен. Правда, господин депутат?

– Приложу все усилия, – весело пообещал де Шавине, – но это зависит от обеих сторон. Брюн не трус, он дуэлировал дважды. Первый раз против нашего коллеги, второй – против известного адвоката. В обоих случаях обошлось без крови, так что за его выдержку можно не опасаться. За Дюфуром числится пять поединков, три на шпагах, два на пистолетах. О похождениях этого господина в колониях ничего сказать не могу.

– Можете не беспокоиться, – маркиз взглянул на часы, – этот малый знает толк в оружии, и выдержка у него отменная. Выдержал же он целый вечер в нашем обществе. В отличие от вас…

– Я же объяснил…

– Конечно, конечно! Удивительно полезная вещь этот телеграф… Так на каких условиях они стреляются?

– Всё как обычно. Завтра в девять утра, в Шуазском лесу. Брюн выбрал пистолеты. Стреляют на схождении. Дюфур предложил, тут мы не возражали…

– Я всегда предпочитал шпаги, но я не депутат-радикал… И всё же скверное положение… У меня остался приличный запас «Гордости», но, согласитесь, подавать её гостям сейчас неудобно. Конечно, вы уже почти член семьи, однако предложить человеку ваших взглядов любимый коньяк императора я не могу. Вы улавливаете мою мысль?

* * *

Проклятье императора буквально пропитало город, прочно водворившись на страницах бульварных газет. Серьёзные издания были сдержанней, но в стороне не остались и они. «Бинокль» в этот раз ограничился публикацией на первой полосе портретов императора, трёх его «жертв» и зловредной ящерицы с указанием страницы, на которой размещены рассказы очевидцев, встречавших василисков – плебейский кокатрис был прессой решительно отринут – в самых неожиданных местах. Открывало заметку интервью мадам Леру.

– Она верит тому, что говорит. В суде такие свидетели очень опасны. – Бонне отложил газету и пододвинул к себе кружку, Дюфур последовал его примеру. Журналист и полицейский встретились в любимой пивной вернувшегося к исполнению своих обязанностей комиссара. Особых дел у Поля не имелось, а поговорить тянуло, причём не с коллегами, деловито обсуждающими специальный завтрашний выпуск. Предстоящая дуэль не вызвала в редакции никакого ажиотажа. Её ожидали, она была назначена, и её следовало должным образом подать читателям. Дюфур тоже сдал свою реплику и просмотрел загодя составленный Жоли протокол, после чего, сославшись на интимное свидание, сбежал.

– Мадам Леру верит вся Республика, – хмуро признал репортёр, – а я, кажется, схожу с ума. Когда я сочинял этот бред, меня просто несло… Казалось очевидным, что Гарсию прикончат земляки, публика ахнет и забудет о нашем промахе, а патрон осчастливит меня премией. Потом отравились эти двое, и мы в редакции на радостях пили шампанское. В разгар рабочего дня и на глазах начальства. Я чувствовал себя героем, черт побери… Это было весело, только зарезанный Гарсия меня отнюдь не обрадовал.

– Иногда угадывать неприятно, – согласился Бонне. – Когда преступник вызывает симпатию…

– Покойные её не вызывали, тут дело в другом. Совпадение… Это ведь совпадение? Хотя Гарсию отдали басконцам вы.

– Мой инспектор, но я не возражал. Де Гюра нас всех оскорбил, а с ним ничего сделать было нельзя…

– Император как-то сделал! Я становлюсь суеверным, комиссар. Брюн намекает, что «Гордость» отравили с очевидным умыслом.

– Всё, чего хотели преступники, – это продать побольше своего пойла. Ценителей не обманешь, но подделки предлагали тем, кто настоящую «Гордость» видел разве что на витринах. Буржуа наслышаны про особый вкус и запах, вот проходимцы и выдумали «приправу», которую стали добавлять в заурядный коньяк.

– Но никто не умер.

– Никто, хотя с полдюжины отравлений было… В субботу в двенадцатом округе нашли целый склад уже разлитой дряни.

– Случайность! – Журналист уставился в показавшую дно кружку. – Де Гюра мог не трогать бутылку. Мог не подхватить насморк и почуять подделку. Мог отделаться промыванием желудка. Пишан мог быть трезв, мог отправиться из Дворца правосудия в ресторан или к себе дописывать памфлет. Мог бы…

– Случаются и более странные вещи. – Кружка комиссара тоже опустела, и он махнул гарсону. – Ещё две. В молодости… моей, вы тогда ещё палочки и крючочки выписывали… участвовал я в одном деле – муж утверждал, что жена собирается его отравить, ему никто не верил. Супруги разъехались, и ровно через год муж скончался от отравления. Мышьяк. У жены было полное алиби и полное же отсутствие возможности. Дело так и не раскрыли.

– Кому была выгодна смерть?

– Троим. Бедняга бесконечными жалобами мог навести кого-то на мысль. Наш доктор, впрочем, считал, что покойный принял яд, чтобы доказать свою правоту, и не рассчитал. Ошибку без умысла тоже не исключишь: дом был полон лекарств.

– Убийство, самоубийство, несчастный случай… Вы забыли четвёртую возможность. Не будь её, вы бы об этом сейчас не вспомнили. Муж слишком много говорил, и с ним случилось именно то, чего он боялся.

– В деревне это называют накликать, – задумчиво произнёс Бонне, – но вы никогда не жили в деревне. Если бы я снимал с вас показания, я бы решил, что вы скрываете нечто существенное, хотя, возможно, и не относящееся к делу.

– Чёрт, а я и скрываю…

Глава 5

Квартирная хозяйка заверила Дюфура, что месье разбудят в четверть седьмого, но то ли забыла распорядиться, то ли служанка, совсем юная и начинающая осознавать свою привлекательность брюнетка, пропустила приказание мимо ушей и проспала. Поль проснулся сам в половине седьмого, и то благодаря отвратительному сну, в котором они с Анри никак не могли выбраться из паутины мёртвых улиц. Отряд куда-то исчез, надвигался вечер, нужно было во что бы то ни стало добраться до Реки, а они кружили среди подпирающих небо колонн и высокомерных идолов, раз за разом возвращаясь к наполовину ушедшему в землю исполину. На плечах статуи кривлялся тот самый бабуин, которого Поль прикончил из пистолета капитана в последний день рейда. Теперь они снова в него стреляли, сперва Анри, потом Поль и, кажется, попадали, но лошади, сделав круг, возвращались на прежнее место. К оседлавшей древнего владыку обезьяне.

– Мы не выберемся, пока его не убьём, – сказал Мариньи. Поль промолчал, потому что убить бабуина было можно, лишь исчезнув самим. Капитан это тоже понял и приставил револьвер себе к виску. Поль схватил дурака за руку, грохнул выстрел, и журналист проснулся. У него было полчаса, чтобы побриться, одеться и дойти до открывавшейся в шесть утра кофейни.

В туалетной Дюфур порезался. Из-за метнувшейся по стенке наискосок ящерицы. Отшвырнув бритву и даже не думая стирать кровь, журналист бросился ловить юркую тварь и в конце концов набросил на неё полотенце. Ящерица шипела и извивалась, но ни отбросить хвост, ни укусить не пыталась. Она была совсем маленькой, и на голове у неё имелось нечто вроде светлого обрубленного гребня. Мысль взять рептилию в Шуазский лес и после поединка презентовать Брюну сперва показалась Дюфуру дикой, потом – замечательной. Не выпуская дёргающуюся добычу из рук, Поль отправился на кухню в поисках посудины, в которую можно поместить пленницу. Хозяйка ещё не выходила, служанка спала…

– Месье… Месье Поль… Уже четверть седьмого…

Сперва Дюфур ничего не понял, потом ящерица пропала, а сам он оказался в собственной постели. Стрелки на часах вернулись на пятнадцать минут назад, хозяйка ничего не забыла, а служанка не проспала. В туалетной журналист первым делом осмотрел стены и пол и лишь после этого взялся за помазок. Обошлось без крови.

– Сварить месье кофе?

– Будь так добра.

– Месье хочет что-нибудь ещё?

– Да. Ящерицу.

– Месье шутит…

– Конечно, малыш! Шутит и ждёт кофе.

Секунданты не опоздали ни на минуту. Добытый патроном центрист, крючконосый, плотный и очень хорошо одетый, заверил, что рад оказать услугу столь одарённому и здравомыслящему человеку. Жоли хлопнул Поля по плечу, давая понять, что с сего момента и до возвращения в редакцию они прежде всего товарищи. Это было традицией «Бинокля», такой же, как следующий за поединком общий завтрак в «Счастливом случае», который оплачивал патрон, – кто бы из журналистов ни дрался, истинным дуэлянтом являлась газета. Ещё одной традицией было ироничное спокойствие, которое выказывал участник дуэли. Когда-то это и впрямь требовало мужества, но сейчас, по меткому выражению коллеги и соперника из «Эпохи», истинное мужество проверялось не у барьера, а в приёмной дантиста. Поль знал, что от него требуется, тем более в присутствии члена парламента, и демонстративно подавил зевок.

– Чёрт знает что, – посетовал он, как и положено дуэлянту, усаживаясь на заднее сиденье рядом с меланхоличным доктором. – И кто только завёл моду стреляться ни свет ни заря?

– Тебе следует переселиться в девятый округ, – поддержал игру Жоли и велел кучеру трогать, – тогда ты выгадаешь на сон часа полтора. Будем надеяться, нас ничто не задержит.

* * *

Со временем вышло просто идеально. Кучер выехал на аллею как раз в тот момент, когда на другом её конце показалось ландо оппонентов. Жоли подхватил ящик с пистолетами и вместе с центристом отправился навстречу коренастому живчику в коричневом сюртуке и спокойному элегантному господину. Барону де Шавине.

Секунданты раскланялись с той церемонностью, что имеет место на свадьбах, похоронах и дуэлях. Коричневый сюртук вынул бумажник; самой монеты Поль не видел, но сценарий пьесы чести он помнил наизусть. Прошлый раз стрелялся Жоли, а жребий бросал Дюфур, сейчас роли поменялись, только и всего. Монета взмыла вверх, секунданты задрали головы, а затем сделали шаг назад, и пара депутатов наклонилась, определяя, петух или решка. Дискуссии не возникло. Все четверо согласно свернули к поляне, которую в «Жизни» и «Бинокле» считали чуть ли не своей собственностью.

Поль лениво проследил взглядом за вышагивающими вдоль кустов элегантными фигурами. Приходилось признать, что де Шавине выглядит безупречно. Когда шаги были отсчитаны, Жоли воткнул в землю свою «дуэльную» трость, господа депутаты приподняли цилиндры и направились к своим подопечным. Регулярно оказывавший «Биноклю» услуги подобного рода доктор протёр платком пенсне и приступил к исполнению профессиональных обязанностей. Он и не думал скрывать, что ему это поднадоело.

– Как вы себя чувствуете? – Сварливостью некоторые врачи могут сравниться разве что с нотариусами. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Позже. С завтраком.

– Что ж, приличный завтрак хоть как-то оправдывает этот балаган…

Подошёл центрист.

– Стреляете из их пистолетов, – с присущим случайным знакомым равнодушием сообщил он. – Месье Жоли сейчас их проверит.

– Хорошо. – Вместительная все же вещь карманы, сколько в них скапливается способной отклонить пулю ерунды. – Брюн ставил на петуха?

– Да.

– Я так и думал. Прошу принять на хранение. – Разочарованный своим неучастием в действе Руссель не советовал доверять бумажник депутату. Надо полагать, в редакции сегодня эту шутку не повторит один папаша Леру. Центрист с невозмутимой миной принял вещи. Любопытно, стрелялся он с кем-нибудь или пока нет?

– Господа, – первым свидетельствовал де Шавине, – ручаюсь, что месье Брюн ничем не защищён.

– В свою очередь, ручаюсь, что месье Дюфур ничем не защищён.

Чем забавны «газетные» дуэли, так это тем, что противника зачастую впервые видишь уже без цилиндра, перчаток и часов. Когда речь заходит о даме или нечестной игре, целишься всё же в знакомого. Честно целишься. Жаль, де Шавине всего лишь секундант…

– Ваше оружие, месье Дюфур. – За спиной коричневого сюртука высится Жоли. Без сигары в углу рта он выглядит непривычно напыщенно.

– Благодарю.

Изогнутая рукоять удобно ложится в руку. Что ж, поглядим, что за пистолеты предпочитают подающие надежды радикалы. На украшенном прихотливой гравировкой стволе сияет свежим золотом надпись: «Дави́м в Лютéже». О, мастер Давим, тот самый…

– Что-то не так с оружием? – любопытствует коричневый сюртук. Наверняка газетчик, наверняка его репортажи тысячу раз читаны, но лица за строками не разглядишь.

– Всего лишь занятное совпадение. Капитан Пайе де Мариньи, мой шеатский друг, высочайшего мнения о револьверах месье Давима. Собственно говоря, бабуина я застрелил из тяжёлого револьвера его работы.

– Что вы хотите этим сказать?

– Всего лишь то, что есть оружие для войны и диких земель, а есть для таких вот случаев.

Две воткнутые в землю трости. Обозначенный сломанными ветками барьер, сочная зелень кустарника, серебро буковых стволов. В прошлый раз под ногами были жёлтые листья…

– Готовьтесь.

Что бы сказали те, кто писал дуэльный кодекс своей и чужой кровью, о господах, обменивающихся парой выстрелов для поднятия аппетита? «Всё мельчает», как сетуют старики… Уже измельчало. Изделие мастера Давима смотрит в небо, небу всё равно.

– Сходитесь.

* * *

До барьера было десять шагов, но Поль не успел сделать и пятого, когда невозмутимо шагавший навстречу Брюн остановился и выпрямил руку с пистолетом, раздался одиночный треск. Мимо, чего и следовало ожидать. Теперь наш черед, и хорошо. Не будем тянуть время, не за кровью сюда ехали.

Поль направил пистолет в сторону противника, тот, как и положено, замер на месте. Стрелять выше не хотелось, лучше уж взять слегка правее… Дюфур сощурился и нажал на спусковой крючок. Вот и всё, господа, пора завтракать.

Курок уже обрушивал свой удар на капсюль, когда фигура противника внезапно дёрнулась. Резко. Неожиданно. Непонятно. Облачко дыма на секунду скрыло депутата, а когда рассеялось, Брюн валился на траву. Мешком.

Коричневый сюртук и щеголеватый статный доктор кинулись к своему подопечному. Поль, ничего не понимая, повернулся к Жоли, чтобы услышать слова, готовые сорваться со своего собственного языка.

– Да какого дьявола он дёрнулся?!

Потом они, путаясь в траве, бежали к упавшему, и Жоли всё не унимался.

– Это нарушение… – возмущался он на бегу, – очевидное даже невежде… Потрясающе!.. Неужели господин… депутат струсил?

– Он ведь… уже стрелялся…

– Да помню я… Помню… Но такое неприличие… Считай, мы их раздавили!

Они подоспели, когда врач закончил взрезать на лежащем одежду, и Поль, не выдержав, чертыхнулся. Пуля под углом вошла в грудь между рёбрами, рядом с грудиной, крови почти не было. Тело месье Брюна заросло густыми курчавыми волосами, это казалось насмешкой. Из-за проклятого бабуина, которому он тоже всадил пулю в грудь, да ещё во всех подробностях расписал, как это было.

Жоли присвистнул, но промолчал. Зато не собирался молчать коричневый сюртук.

– Ну зачем?! – суетился он. – Скажи, зачем ты сошёл с места? Какая дурь тебе ударила в голову?!

Ответа не было, хотя раненый сознания не потерял. Поднявшийся на ноги с весьма мрачным видом доктор переглянулся с отдувающимся коллегой. Эскулапы отошли. Дюфур зачем-то двинулся за ними, как и де Шавине.

– Господа, прошу вас сохранять спокойствие, – словно с кафедры возвестил врач противника. – Пуля скорее всего попала в одну из лёгочных артерий.

– Согласен, коллега. Господа, рана, вне всякого сомнения, смертельна.

– Сколько продлится агония? – невозмутимо уточнил де Шавине.

– До десяти минут.

– Скорее шесть-восемь. Ну и протокол нам предстоит… Лет пять такого не было! Кстати, Дюфур, вы-то не ранены?

– Нет.

– Дайте руку.

Доктор с хищным видом щупал пульс, он больше не казался ни сонным, ни раздосадованным: всё в порядке, дуэль оказалась дуэлью, а не утренним моционом, только с кем же стрелялся депутат Брюн? С Полем Дюфуром или с… басконцем?

– Господа, нам следует вернуться к раненому, – все так же спокойно напомнил де Шавине. – Конечно, если месье Дюфуру неприятно…

Они вернулись вместе. Брюн был ещё жив и смотрел на вершины деревьев. Коричневый сюртук что-то страстно доказывал Жоли, тот слушал; бледный, как шампиньон, центрист сжимал и разжимал руки в элегантных светлых перчатках. Поль совершенно не к месту вспомнил о завтраке у месье Жерара, который уже заказал Руссель. Их ждут к половине двенадцатого, и они, похоже, успевают, только завтрак не состоится, потому что придётся срочно править специальный выпуск. Журналист привычно потянулся к отсутствующим часам, и тут раненый заговорил. Отчётливо, хоть и прерывисто:

– Она… была… С отме… тиной… Я… я… с детства… ненавижу… яще…

Брюн судорожно втянул в себя воздух и замолчал. На губах выступила кровавая пена, очень немного. Оба врача почти синхронно кивнули – мёртв.

– Что ж, – де Шавине обвёл собравшихся глазами, – займёмся протоколом. Считаю необходимым обозначить, что имел место несчастный случай, в котором нет и не может быть злого умысла.

Некоторые руки очень не хочется пожимать. Некоторые руки в некоторых обстоятельствах нельзя не пожать.

– Благодарю вас, барон, – поблагодарил Дюфур, шаря взглядом по траве. Он разглядел возле правого ботинка Брюна слизняка и чуть дальше пару каких-то жучков. Ящерицы видно не было, хотя она в любом случае давно бы сбежала.

– Господа! – выкрикнул коричневый сюртук, тыча куда-то пальцем. – Господа, вот же она!.. Вот!!!

Поль обернулся. На стволе ближайшего бука вниз головой висела зелёная тварь с локоть длиной, её горло раздувалось и пульсировало, треугольную голову украшал белый нарост, и никто в здравом уме не назвал бы её мелкой и безобидной.

Не только сон разума…

– Ты что же, не понимаешь, скотина, что у нас теперь республика?

Ги де Мопассан, «Государственный переворот»

Часть первая

Глава 1

Кондуктор крикнул занимать места, и капитан Пайе поднялся в вагон. Раздался свисток; полупустой поезд медленно тронулся, ползком миновал освещённый дебаркадер и выбрался в тёмно-синюю осеннюю ночь. Анри ехал вторым классом, потому что не считал правильным платить за двадцать часов пути больше сотни и потому что не терпел навязчивой услужливости, присущей дорогим отелям, ресторанам, поездам. Единственной роскошью, которую позволял себе легионер, было дорогое оружие и хорошее бельё. На это средств хватало, хотя порой Анри и сожалел об упущенных сперва дедом, а затем и им самим возможностях; прошедший год, впрочем, времени для сомнений и сожалений не оставлял. Утвердившиеся в Хабаше алеманы преподносили всё больше сюрпризов; они нацелились на Аксум, и остановить их можно было, лишь войдя туда первыми.

В Шеате не сомневались: ждать осталось в лучшем случае до конца дождей, пока же Легион выдвигал форпосты за Реку и принимал не слишком удачное пополнение. Время для отъезда было самым неподходящим, но военного положения ещё не объявили, а срок, в течение которого офицер Легиона не вправе настаивать на немедленном отпуске, капитан Пайе давно отслужил.

Анри явился к полковнику с заверенной бабушкиным нотариусом телеграммой и был отпущен «для устройства семейных дел». Он торопился, хоть и отдавал себе отчёт в том, что не успевает – телеграмма ожидала пребывавшего в поиске капитана больше двух недель.

– Месье, – классическим тоном сообщил проводник, – вам постелено.

Проводнику следовало что-то дать, Анри дал и, кажется, угадал с суммой.

– Кофе? – Голос проводника стал дружески-фамильярным. – Чай? Свежие газеты? Папиросы?

– Чай и… – В ставшем за без малого девять лет незнакомым мире, с его слякотью, дорогими фруктами и дешёвой водой, имелось нечто, сближающее покинутую Шеату с торопящимся сквозь ночь вагоном. – У вас есть «Бинокль»?

– Само собой, месье. Смею заметить, мы покажем этим колбасникам. Всегда показывали!..

Анри тоже так считал, но промолчал. По, наверное, всё же скверной привычке держать свои мысли при себе.

Чай был хорош – горячий, терпкий, тёмно-коричневый. Вытащивший было портсигар капитан раздумал курить и развернул газету, подспудно рассчитывая на фельетон Дюфура, однако на первой полосе огромными буквами значилось «Ультиматум кайзеру предъявлен» и чуть ниже и чуть мельче «Иль и Австразия – неотъемлемая часть Республики!». Анри резко отодвинул стакан. Так вот где и как собрались «показывать» колбасникам! Об Аксуме здесь никто не думает. Премьер решил отменить подлейшее из решений Клермона, узнав о котором генерал Пайе де Мариньи отказался от пенсии и отослал в военное министерство орден за Мюлýз…

– Ещё чаю, месье?

– Пожалуй.

* * *

Завтракали в «Счастливом случае» втроём – кроме Поля был приглашён ещё и Руссель. Перед кофе Жоли снял засунутую за жилет салфетку и со скукой в голосе осведомился:

– Ну, дети мои, что вы думаете об Иле?

Руссель был старше заведующего отделом политики на три года, Дюфур – моложе на одиннадцать, но это ничего не значило, вернее, значило, что предполагается очень важный разговор.

– Могу выехать в ночь курьерским, – на всякий случай предложил Поль; он в самом деле был не прочь проветриться.

– Маршан затаился. – Руссель ещё не закончил с пирожным, он любил сладкое. – Легитимисты возмущаются, но скорее для порядка, имперцы поддерживают, но ещё тише. Если не будет неприятностей, оппозиция притихнет.

– А их не будет? – спросил (спросил!) Жоли.

– Лучше б мы начали потрошить колбасников с Хабаша, – припомнил рассуждения алможедского генерала Поль. – Легион в отличной форме, чего не скажешь про континентальные войска после отмены премий, а подстроить, чтобы негусы призвали нас на защиту Аксума, труда не составит. Алеманы в колониях творят чёрт знает что, хуже только фламандцы, и аксумиты это понимают. Наши при необходимости тоже могут сжечь деревню-другую, но колбасники вытаптывают без разбора. Как носороги – дурро.

– Соскучился по своим кокатрисам? – Под сигару Жоли шутил часто, но Поль видел глаза заведующего отделом политики, и глаза эти были насторожёнными и жёсткими. Полицейские и вояки так смотрят не в лучшие времена, а Жоли в своём роде тоже полковник.

– Кокатрисов мне более чем достаточно. – На шутку отвечают шуткой. – Хвостатых. Читайте «Оракул».

– Отлично, потому что в Аксум ты не поедешь, – отрезал Жоли и повернулся к Русселю. – Безоговорочная поддержка ультиматума в случае военного провала встанет дорого не только Кабинету. Мы выполняли свои обязательства перед премьером, но сейчас он блефует, и патрон не готов поверить в блеф.

Читатель не любит, когда газета резко меняет курс, так что будем линять постепенно. Поддержку Кабинета связывают с твоими репортажами, поэтому ты отправляешься в Тольтеку. С инспекцией Трансатлантидского проекта, которую за свой счёт и по своему почину проводит «Бинокль». На время твоего отсутствия тебя заменит Дюфур.

– Сколько я буду… отсутствовать? – Будучи парламентским корреспондентом, Руссель усвоил ряд парламентских ужимок, в том числе и многозначительные паузы.

Жоли вдохнул аромат кофе:

– Патрон не возражает, если ты возьмёшь супругу и дочерей.

– Какого… Что я стану делать в Тольтеке?

– То же, что Дюфур делал в колониях. Собирать материал. Побольше суеверий, креолок, ягуаров с жерараками, и не забудь эту чёртову ящерицу – она родом как раз из тех краёв. То, что будешь присылать, должно читаться как роман. Что до Трансатлантидской компании и канала… Если Кабинет устоит, продолжим прежнюю линию, нет – распишешь, как ты шаг за шагом убеждался в том, что имеет место грандиозная афера, намекнёшь на попытки подкупа, возможно, на покушение, но всё это потом.

Теперь ты… Повторишь свой трюк с Гарсией, то есть взглянешь на алеманский узел с неожиданной стороны. Аксумской. К вечеру нужна хвалебная статья о Легионе и о том, что тебя тревожит ситуация в Хабаше. Заодно набросай проект запроса, его подаст твой бывший секундант – разумеется, от своего имени. Сейчас это не прозвучит, зато потом нам будет что напомнить и публике, и Кабинету. Любому. А теперь, дети мои, спросим коньяка.

– О да, дело стóит… – Поль выдержал парламентскую паузу, – «Адели» трёхлетней выдержки.

– Особенно если учесть, что ультиматум по большому счёту «вырос» из дела Гарсии.

– Увы, война с «Гордостью императора» без оснований для «Гордости Республики» чревата ультиматумом.

– Неплохой подзаголовок, но преждевременный.

Жоли слегка шевельнул пальцами, и знающий вкусы постоянных клиентов Жерар вытащил из-под прилавка небольшую бутылку тёмного стекла.

* * *

Поезд прошёл в четырёх лье от дома, в котором капитана Пайе скорее всего уже никто не ждал, и остановился на станции Гран-Мези. На перрон вышли несколько пассажиров третьего класса и ехавшая в одном вагоне с Анри пара – костлявая дама и румяный круглолицый господин. Дождь прекратился, но везде стояли лужи, в которых плавали последние листья умирающего года. Привыкший к теплу легионер поёжился и указал подбежавшему носильщику на два небольших чемодана.

– Месье желает фиакр?

– Да, – подтвердил Пайе и уверенно направился в конец перрона, немало удивив носильщика, полагавшего загорелого офицера чужаком.

Кучка приехавших высыпала на привокзальную площадь – маленькую и всё равно тонущую в сером тумане. Пассажиров поджидало несколько открытых экипажей, гордо именуемых здесь фиакрами.

– Пти-Мези.

– Это стоит экю.

Дорого это или нет, Пайе не понял, он забыл и здешние цены, и здешнюю осень. Кучер хлестнул гнедую с белыми бабками лошадь, показавшуюся после сухоногих горбоносых кабилов толстухой. Зацокали по булыжникам подковы, затарахтели колёса, но это продолжалось недолго: за стоящим в лесах собором цоканье сменилось чавканьем – дорогу в Пти-Мези так и не удосужились замостить. Анри поднял воротник.

Пайе де Мариньи перебрались в Мези, когда будущему кокатрису исполнилось девять; в двенадцать его отправили в пансион, и в первую же зиму умер дед. Потом были кавалерийская школа, год в гвардии, не состоявшаяся по милости начальства дуэль и просьба о переводе в Легион. Строптивого внука строптивого деда отпустили с радостью, а он с радостью уехал. Анри посылал домой деньги, писал короткие письма и получал ещё более короткие ответы; о доме он не тосковал, как не тосковали ле Мюйер и болтун доктор. В Легион шли, верней, уходили те, кому по тем или иным причинам не хотелось оглядываться.

– Пти-Мези, месье.

– Теперь налево и прямо.

Гран-Мези за время отсутствия Анри оброс фабричными трубами и превратился в город, Пти-Мези так и остался деревней. Фиакр подкатил к кирпичному дому, почти скрытому очень высокой живой изгородью. Выросшему в усадьбе Анри новое жилище долго казалось лачугой, но это был крепкий дом, окружённый отличным яблоневым садом. Дед начал делать сидр и немало в этом преуспел, но пить было некому, и генерал стал продавать его местному трактирщику. Бабушка пришла в неистовство, а дед смеялся и спрашивал, в ком из них двоих течёт крестьянская кровь.

– Благодарю, месье. Мне подождать?

– Нет.

Бабушка оказалась жива, хоть и не покидала спальни, по-прежнему обтянутой вывезенными из проданной усадьбы фламандскими шпалерами. Портьеры были задёрнуты, но в комнате горели свечи. Желтоватые отблески уютно плясали по неимоверно большим цветам и фруктам, среди которых резвились изображавшие пастухов и пастушек господа в париках. Анри смотрел на них, потому что боялся взглянуть на кровать.

– Теперь ты похож на де Мариньи. – Голос мадам Пайе утратил былую звонкость, но она не шептала и не задыхалась. – Вне армии и войны мужчина гниёт. Ты следуешь в Иль?

– Я приехал к тебе… – Она и раньше ставила в тупик всех – деда, внука, слуг, арендаторов, когда те ещё были. – Пришла телеграмма от месье Онора.

– А… Старый сыч решил, что при моей смерти должен присутствовать внук, но тебе лучше отправиться на войну.

– Это невозможно. – Анри сел в знакомое кресло с вышитой полукрестом обивкой. – Легионеры воюют исключительно в колониях и до истечения контракта покидают Легион лишь в случае смерти или потери здоровья.

– Глупости, – раздалось из подушек, и капитан наконец заставил себя посмотреть. В полутьме казалось, что на огромной постели лежит девочка-подросток с огромными блестящими глазами. – Де Мариньи должен войти в Мюлуз с первым эскадроном.

Она всегда была такой. Пятнадцатилетняя басконка, покорившая сорокалетнего вояку и ставшая бóльшей де Мариньи и бóльшим генералом, чем до последнего своего дня влюблённый в жену муж. Переубедить Терезу Пайе де Мариньи было по силам разве что Всевышнему да великому земляку.

– Мы живём по уставу, который написал император, – твёрдо сказал Анри, – его не рискнул изменить даже Клермон. Я побуду с тобой и вернусь в Шеату, у нас тоже неспокойно.

– Я должна управиться до Рождества. – Таким же тоном она говорила, затевая проверку погребов. – Нам, то есть тебе и мне, написал внук Эжени. Не представляю, как такое вышло, но у него есть совесть.

Глава 2

Поль Дюфур не любил театр и бывал в нём довольно редко: журналист слишком ценил настоящую жизнь с её неожиданностями, смехом и слезами, чтобы удовлетворяться бледной копией с известным заранее концом. Национальное собрание при ближайшем рассмотрении оказалось тем же театром с его напыщенностью, неискренностью и предсказуемостью. Здесь тоже всё делалось на публику, были свои солисты, свой кордебалет и свой реквизит, здесь срывали аплодисменты, произнося отрепетированные монологи, заискивая перед зрителем, завися от него и в глубине души его же презирая, а порой и ненавидя. Здесь перехватывали друг у друга роли, изображая при этом дружеские чувства и товарищескую заботу. Здесь выказывали непримиримую вражду, чтобы, удалившись за кулисы в ожидании следующего выхода, сыграть партию в пикет и выпить рюмку-другую. Здесь злословили, расшаркивались, улыбались, говорили о всеобщем благе, подразумевая прежде всего благо собственное. Здесь в антрактах устремлялись в буфет, а знатоки и ценители берегли своё время, приезжая к началу любимой арии, простите, выступления. Здесь шёл бесконечный спектакль, успех которого зависел не от актёрской игры и не от достоинств пьесы, а от меценатов, которые оплачивают рецензентов и клаку, причём рецензии зачастую пишутся до премьеры.

Главным номером сегодняшнего действа было голосование по рекомендациям Кабинету в связи с истекающим сроком ультиматума. Согласно программке – в Национальном собрании имелись свои программки, именуемые повесткой дня, – голосование предполагалось после первого перерыва, к началу которого Поль и появился. Оставив пальто и трость в гардеробе, мало чем отличавшемся от гардероба Оперы, Дюфур поднялся по ярко освещённой лестнице, отвечая на приветствия коллег, большинство из которых тоже только что подъехало. В буфете была очередь, и выпивший в «Счастливом случае» отменного кофе журналист предпочёл комнату прессы, где на большом столе лежали утренние номера.

Художник «Мнения» изобразил Кабинет в виде лягушатника. Взгромоздившаяся на кочку весьма напоминающая месье премьера жаба в неизбежном басконском берете грозила голенастой цапле в кайзеровской каске. «Эпоха», подхватившая у «Бинокля» знамя безоговорочной любви к Кабинету, не сомневалась в правоте своих любимцев и требовала самых жёстких мер. Отсутствие сомнений символизировал бравый республиканский солдат, обнимавший двух без меры довольных девиц – подлежащие возвращению провинции. «Обозреватель» ограничился шаржем на премьера, примеряющего всё тот же императорский головной убор, а на первой полосе центристской «Планеты» маленький мальчик Иль радостно бежал к воинственной деве в республиканском колпаке.

– Особенно хорошо это выглядит на фоне утверждений, что «Иль должен вернуться в лоно Республики».

Дюфур поднял голову от газетного вороха. Рядом стоял бывший секундант Брюна, он же парламентский корреспондент «Жизни», свято хранящий верность коричневому и Маршану.

– Вы правы, Пикáр, – миролюбиво согласился Поль, – замеченное вами сочетание даёт широкий простор для пошлостей. Увы, центристы сегодня настроены радикально, а радикалы осторожны, как центристы.

– То есть как «Бинокль»?

– Я бы не назвал нашу позицию осторожной, – улыбнулся Дюфур. – Как совершенно справедливо заметил не помню кто, мы живём в трёхмерном пространстве, а значит, у нас всегда есть свобода манёвра. Клермон сделал алеманам подарок двадцать два года назад. Согласен, интересы наших проснувшихся под властью колбасников соотечественников, честь Республики и справедливость требуют возвращения в лоно, но почему именно сегодня? Предварительный успех в Аксуме усилил бы впечатление от своевременного ультиматума.

– Я читаю ваши статьи и, представьте, вполне их понимаю. Не спуститься ли нам в буфет?

Очередь в буфете стала меньше, зато кончилась лососина. Кофе в Собрании варили посредственно, хотя аперитивы смешивали неплохие, коньяк тоже был сносным.

– Я хотел бы вас угостить, – заявил Пикар. – С тех пор как вы заменили Русселя, читать «Бинокль» стало заметно приятней.

Дюфур поклонился. «Адель» – подлинная – настраивала на шутливый лад. Они немного поговорили о коньяках и преемниках Брюна и де Гюра. К разговору присоединился репортёр из «Патриота», полагавший, что Третьей республике пора уступить место Второй империи, которая и вернёт не только восточные провинции, но и Помпеи. Завязался ленивый спор, прерванный знаменующим конец перерыва звонком. Имперец откланялся, Поль последовал было его примеру, но Пикар его остановил.

– Сейчас будут принимать запросы, так что можно не торопиться… Месье Дюфур, у меня к вам, лично к вам, а не к сотруднику «Бинокля», крайне деликатное дело. По известным причинам я не хочу обращаться к своим товарищам, так как в некоторой степени выступаю против общих интересов. Вы же – человек в данном случае неангажированный…

– Господа журналисты! – Парламентский секретарь с тонкими усиками и блестящей от бриллиантина головой обвёл буфет укоризненным взглядом. – Прошу поторопиться. Прибыл господин премьер-министр. Сразу же после запросов двери в зал заседаний будут закрыты, и он выступит с речью.

– Неожиданно, – признался, поднимаясь, Пикар. – Для меня, но вряд ли для сотрудника газеты, оказавшей главе Кабинета столько услуг.

– Я готов оказать услугу и вам, – ушёл от ответа Поль. Появление премьера стало сюрпризом, но значило ли оно, что патрон окончательно разошёлся со своим негласным партнёром?

Они вошли в ложу прессы, когда соратник покойного Пишана и преемник покойного де Гюра в очередной раз требовал снести Басконскую колонну, это «безвкусное восхваление коронованного чудовища». Следующим был уже третий по счёту «аксумский» запрос бывшего секунданта Поля и ещё пятерых центристов-провинциалов, к которым неожиданно примкнул де Шавине. Депутаты требовали решительных действий, а между ложей прессы и гостевой ложей на облицованной императорским порфиром стене застыла, словно вникая в суть запроса, маленькая ящерица. Дюфур поморщился и достал блокнот.

* * *

Баронесса де Шавине стояла у окна новой городской квартиры и смотрела на первый в этом году снег. С тех пор как, опираясь на руку отца, она переступила порог церкви Святой Анны и зазвучал орган, минул год, но Эжени чувствовала себя даже счастливей, чем в день венчания. Её медовый месяц, начавшийся в осеннем Лютеже и продолжившийся на Ахейских островах, не кончался. Постоянные отлучки Жерома, уезжавшего в свой парламент, когда молодая женщина ещё спала, и появлявшегося лишь к вечеру, превращали жизнь в упоительную череду любовных свиданий. Ещё не было дня, чтобы барон вернулся без цветов, а когда он отправлялся в округ, принимал участие в депутатских инспекциях или просто задерживался сверх обычного, приходили телеграммы. Жером называл их поцелуями из бумаги, а Эжени – собачками любви: в недавно прочитанном ею романе влюблённые не потеряли друг друга благодаря носившему письма псу.

Сегодняшняя телеграмма сообщила о внеурочном фракционном совещании, и баронесса воспользовалась случаем, чтобы втайне заказать подарки к Рождеству. Портсигар с вделанной в крышку старинной монетой для отца, шкатулку в этрусском стиле для мамы и свой портрет среди цветущего жасмина – для Жерома. Это было их любимой семейной шуткой: объяснять гостям, что, не озаботься в своё время крестоносец де Шавине гербом, нынешний барон избрал бы своим символом ветку жасмина.

Приглашённый Эжени художник славился умением изображать цветы и обещал уложиться в три сеанса. Молодая женщина не любила позировать, но согласилась бы и на большее количество – ценивший точность Жером восхищался старыми портретами, на которых кружевам и драгоценностям уделялось не меньше внимания, чем лицу, современную же манеру, когда все кажется словно бы полустёртым, не одобрял. О вкусах мужа Эжени узнала, когда маркиз преподнёс зятю модный пейзаж, являвший собой мешанину синих, зелёных, серых и розоватых пятен. Баронесса была слегка близорука, и для неё эти пятна сливались в рассвет над морем, но Жером видел каждый небрежный мазок, и это его раздражало, хотя из уважения к тестю он и повесил стоившую немалых денег картину в своём кабинете.

Портрет с жасмином позволял под благовидным предлогом перенести «Рассвет» в спальню Эжени, куда Жером входил при свете ночника. Фигурку поднявшего фонарь рыбака они купили в Помпеях, а рыбаку нужно море, пусть и нарисованное. Баронесса улыбнулась своим мыслям, подышала на холодное стекло и вывела вензель мужа. Было чуть больше четырёх, но уже начинало смеркаться – в это время в Старых Клёнах пили кофе. Зажив собственным домом, Эжени сохранила верность прежней привычке. Небрежно стерев с окна рисунок, молодая женщина собралась пройти в столовую, но раздался звонок, и лакей объявил о приезде кузины Лизы. Это было по меньшей мере удивительно – Лиза страдала постоянными мигренями, и родственники её почти не видели. Кузины не было даже на свадьбе, но, возможно, ей стало плохо где-то поблизости.

При виде родственницы Эжени укрепилась в своём предположении – Лиза выглядела ужасно. Слегка растерявшаяся хозяйка предложила гостье кофе, та замялась, Эжени улыбнулась и велела принести второй прибор.

– На улице холодно.

– Да, – глаза Лизы были сухими и колючими, – очень холодно, но я пришла не для того, чтобы обсуждать погоду. Само собой, вы одна?

– Жером будет поздно.

– «Будет поздно»… – Кузина усмехнулась. – О да, он умеет объяснять свои отлучки. Шавине, моя дорогая, вам изменяет и изменял с самого первого дня.

– Я… я не понимаю.

– Конечно, не понимаете. Барону де Шавине, который не больше барон, чем любой из наших лакеев, требовалась жена с титулом и деньгами. Он получил несколько отказов, а потом ему представили малокровную, спящую наяву дурочку; впрочем, кого ещё могли вырастить ваши родители? Если у вас хватит пороха, вы застанете его с поличным, добьётесь развода и вернёте хотя бы часть приданого…

Лиза собиралась сказать что-то ещё, но Эжени поднялась и негромко велела:

– Вон.

– Глупая крольчиха… Что ж, зря я к вам пришла.

– В самом деле зря. – Баронесса дёрнула шнурок звонка, вызывая лакея. – Проводите мадам. И больше её не принимать!

Хлопнула входная дверь, слегка качнулся огонёк лампы. Эжени тронула чашку – кофе не успел остыть, и женщина машинально выпила. Лучше быть крольчихой, чем гадюкой! Папа не зря говорит, что дядя ушёл из парламента, но парламент не ушёл из дяди. Жерома как раз включили в военную инспекцию, вот родственники и не выдержали. Что было бы, поверь она или хотя бы начни выяснять?! Какой-нибудь мерзавец из «Патриота» или «Эпохи» обязательно пронюхал бы, у журналистов всюду глаза и уши. Им не важно, правда или нет, главное – написать и не попасть при этом под суд. «Жена депутата де Шавине подозревает адюльтер!» «Бывший легитимист изменяет супруге?» «Подозрения баронессы де Шавине…» Отвратительно.

Эжени оттолкнула пустую чашку, почти вбежала в будуар, постояла возле зеркала, открыла и захлопнула шкатулку с подаренным мужем гарнитуром, дважды обошла все комнаты, вернулась к себе, торопливо переоделась и, бросив прислуге: «Если станут спрашивать, я скоро вернусь», – выскочила на улицу. Свободный фиакр попался сразу же. Возница без лишних вопросов доставил взволнованную даму к служебному подъезду Национального собрания, где Эжени без труда выяснила, что заседание ещё продолжается и депутат де Шавине не только на нём присутствует, но и должен выступать. Иначе и быть не могло – если б случилась беда, она бы уже знала, и не от исходящей злобой Лизы. К ней во сне явился бы басконец и сказал, что любви больше нет, но император… Император, когда она видела его последний раз, всего лишь засмеялся и сказал, что Иль вернёт только он. Если и когда сочтёт нужным…

– Мадемуазель куда-то торопится? – Вкрадчивый мужской голос даже не показался отвратительным. Площадь перед парламентом – не саванна, здесь можно не бояться шакалов, по крайней мере днём.

– Да, – отрезала Эжени, – я тороплюсь.

Вкрадчивый господин галантно приподнял цилиндр и прошёл мимо – он хорошо знал женщин и понял, что эта добыча не для него. Баронесса засмеялась и подняла лицо к тёмному, снежному и всё равно показавшемуся солнечным небу. Можно было взять фиакр, но женщине захотелось прогуляться, а потом на глаза попалась вывеска мадемуазель Рене, изготовлявшей «лучшие в мире» шляпы. Эжени вспомнила, что себе подарок она ещё не выбирала, поднялась на крыльцо и позвонила.

* * *

Господин премьер победил большинством в триста сорок три голоса против пятидесяти семи. Его блестящей речи аплодировало даже несколько имперцев. Радикалы в овациях не участвовали, но выступить против не рискнули; несколько наиболее нуждавшихся в упоминании своих фамилий легитимистов покинули зал, оставшиеся перешли к вопросу о ящерице, по мнению преемника де Гюра, тайно пронесённой в парламент и выпущенной обожателями тирана, дабы оскорбить память погибших и запугать живых. Один из имперцев выдвинул встречное обвинение, утверждая, что василиска принесли адепты сноса колонны, чтобы лишний раз привлечь к себе внимание. Зал стремительно пустел, Дюфур тоже вышел в курительную, где и набросал предельно лаконичный репортаж. Журналист поставил точку за минуту до окончания совершенно никчёмного вечернего заседания.

– Вы собираетесь в редакцию?

Пикар в своём коричневом сюртуке казался смущённым.

– Да, но могу отправить свои заметки с курьером.

– В этом нет необходимости, но завтра я бы очень хотел на вас рассчитывать. «Биноклю» ваше отсутствие не повредит – день обещает быть пустым.

– Хорошо, но вечером я приглашён.

– Я отпущу вас не позже восьми, а возможно, и раньше.

– Договорились.

– Странная просьба, – удивился часом позже Жоли. – Пикар в нашем деле человек сравнительно новый. Пишет он терпимо и слывёт добрым малым, расторопным подчинённым и снисходительным мужем. Имя мадам Пикар связывают с Маршаном, который и ввёл твоего приятеля в «Жизнь» во всех смыслах этого слова, но нам это мало что даёт. О скандале или ссоре с его участием ничего не слышно, и вряд ли он нуждается в секунданте. Иди речь о чём-то противозаконном, тебя бы не приглашали так открыто… Ты что-то хотел сказать?

– Мелькнула какая-то мысль… Что-то о противозаконности. Справлюсь-ка я о Пикаре у своего комиссара.

– Справься, но скорее всего тебя пригласят на обед, где к вам присоединится некто, в тебе заинтересованный. Именно в тебе.

Поль тоже так считал, но Бонне журналиста изрядно удивил, сообщив, что несколько часов назад месье Пикар обратился к помощи закона, желая уличить свою супругу в неверности.

Зимой полиция вправе входить в частную квартиру лишь до семи часов вечера – это объясняло, почему Пикар назначил встречу днём. «Бинокль» с удовольствием распишет амурные похождения предводителя радикалов – это объясняло выбор наперсника, но бунт посредственного писаки, всем обязанного жене и Маршану, оставался непонятен.

– Причина нас не касается, – весело заметил Жоли. – Тебя просят об услуге, ты её окажешь и дашь заметку в городскую хронику. Если Пикару надоели рога, я на его стороне. Если Маршан решил устраниться, не желая ни поддерживать премьера, ни разочаровывать жаждущих побед избирателей, ни сердить столь полезных его кошельку британских банкиров, я ничего не имею против, хотя способ и странный. Сотня тысяч, чтобы выставить приличную кандидатуру от бывшего округа Маршана, у патрона найдётся.

Больше занятый складывающейся в голове статьёй Поль о семействе Пикар не вспоминал, пока коричневый месье не напомнил о себе сам. Суть просьбы рогоносец изложил по дороге в комиссариат, где их поджидали бровастый комиссар и трое переодетых агентов. С комиссаром Дюфур был более или менее знаком, так что сложностей не возникло. Пожали руки, сели в карету, поехали.

Мадам Пикар под чужим именем снимала квартиру возле церкви Мадлен. После короткого совещания решили, что комиссар с двумя агентами поднимется по парадной лестнице и потребует именем закона открыть дверь, которую в случае молчания или же упорства придётся взломать. Пикар с Дюфуром и третьим полицейским будут ждать возле чёрного хода. Месье рогоносец не сомневался, что любовники попытаются сбежать, и хотел их встретить.

Во дворе к облаве присоединился ещё один агент, сообщивший, что соответствующая описанию дама чуть больше часа назад вошла в дом. Вслед за дамой один за другим появились трое мужчин в пальто с поднятыми воротниками и надвинутых на лоб цилиндрах. Комиссар сказал: «Очень хорошо», – а Пикар, словно спохватившись, насупил брови, от чего происходящее начало отдавать фарсом. Блюстители нравственности направились к парадному входу, стороживший двор агент, умело орудуя отмычкой, открыл чёрную лестницу и остался снаружи следить за окнами.

Первым поднимался полицейский, вторым – Пикар, Дюфур замыкал шествие. В бытность криминальным репортёром он не раз принимал участие в облавах, и обычно это его возбуждало. Сложись судьба иначе, Поль мог бы стать полицейским, а мог бы – авантюристом или легионером, но никакая сила не сделала бы его ни добропорядочным буржуа, ни политиком.

– Это здесь. – Агент указал на одну из трёх выходящих на площадку дверей. – Прошу соблюдать тишину.

Дюфур пожал плечами и тут же вспомнил Анри и другие засады. Рядом переминался с ноги на ногу Пикар и афишной тумбой высился полицейский, во дворе кричал точильщик, по ногам тянуло холодом – этажом ниже кто-то оставил открытой балконную дверь. Поль приложил ухо к замочной скважине, но ничего не услышал, даже звонков, хотя комиссар мог и выждать. Если бы в квартире скрывались фальшивомонетчики или бандиты, Дюфур, готовясь к драке, избавился бы от пальто и цилиндра, но погода была слишком холодной, а дичь – слишком безопасной. Вникая в скандалы, газетчик иногда сочувствовал любовникам, иногда мужьям или жёнам, но сегодня ему было неприятно всё трио. Тех, за дверью, Поль видеть не мог, но для отважившегося на бунт маленького человека Пикар был слишком деловит и слишком уж не походил на себя самого в Шуазском лесу, когда всё пошло не так, как предполагалось.

Дюфур спустился на одну ступеньку и принялся считать. Он досчитал до ста девяносто шести, когда дверь приоткрылась, выплеснув на плиточный пол лужицу жёлтого света. Полицейский, не теряя ни секунды, просунул в щель ногу и резко дёрнул дверь на себя. Тот, кто был внутри, отступил в глубь квартиры.

– Месье, – агент, не выпуская дурно начищенной ручки, обернулся к Пикару, – входите.

В пахнущей дорогими духами комнате прикуривал от свечи мужчина. Он был в рубашке, брюках и штиблетах на босу ногу. Остальная одежда, включая пальто, валялась на ковре; отдельно отрубленной головой лежал цилиндр. Дверь в глубину квартиры была закрыта.

– Именем закона, – хмуро произнёс полицейский. – Ваше имя.

– Спросите этих господ, они продиктуют по буквам.

– Негодяй! – Пикар повернулся к агенту. – Записывайте. Это…

– Спокойно, Пикар. – Поль вклинился между мужем и любовником, слегка расставив ноги, словно готовился к поединку. – Протокол составит месье комиссар. Если, само собой, это потребуется, в чём лично я не уверен.

То, что Дюфур делал дальше, объяснялось тем, что журналист не терпел, когда ему навязывают роль в чужой пьесе. Исключением были разве что пьесы патрона, но тот оплачивал все издержки, и оплачивал щедро.

* * *

Сегодня Жером вернулся раньше, чем думала Эжени, а розы, которые внёс привратник, были просто невероятны. Молодая женщина поцеловала мужа в прохладную, чисто выбритую щеку и лукаво улыбнулась:

– Если ты меня разлюбишь, торговцы цветами разорятся.

– Любовь моя, это невозможно. Ты сегодня выходила?

– Нет.

– А к тебе кто-нибудь приезжал?

– Да нет же. Будем обедать?

– Я пообедаю с коллегами. Эжени, сядь. Нам нужно поговорить. Я бы предпочёл тебя в некоторые вещи не посвящать, но с тех пор как изобрели газеты, мы живём, как в аквариуме. Хотя лучше прочесть в газете, чем в анонимном письме.

– Лиза! – поняла Эжени и рассмеялась. – Она приезжала, только не сегодня, а вчера, и пыталась говорить про тебя всякие гадости.

– Какие?

– Ужасные. Ты точно не будешь обедать?

– Я не успею, детка. Она говорила, что я тебе изменяю?

– Она была отвратительна… Я запретила её принимать.

– Всё верно, но почему ты не рассказала мне?

– Забыла, – слегка покривила душой Эжени. Нет, о мерзкой Лизе баронесса в самом деле не вспоминала, но за собственную вечернюю беготню было стыдно.

– Если бы ты мне сказала сразу же…

– Ты бы решил, что я ревную.

– Я был бы этим счастлив и горд, но, видишь ли…

Жером рассказывал вроде бы понятно, но Эжени не понимала ничего. Он был на чужой квартире вместе с дамой? Их застала полиция? Полицию привёл муж дамы? Это так или иначе попадёт в газеты? В газеты! Совсем недавно баронесса прочла, как какой-то промышленник застал свою супругу в отдельном кабинете ресторана с кавалерийским офицером, а ещё раньше пресса захлёбывалась историей, в которой адюльтер мешался с шантажом и попыткой убийства. Эжени не делала различий между подобными случаями и бульварными романами и теперь растерялась. Жером понял её молчание по-своему.

– Эжени, – воскликнул он, – поверь, ничего не было… Я когда-то её знал, мы с тобой даже не были тогда знакомы…

Жером её знал! Это была она… Женщина, которую он так и не смог забыть. Политика, женитьба на другой, совсем не похожей на неё, – все это были попытки убить ставшую мукой любовь. Он не виноват, но как же больно…

– Я понимаю, – прошептала Эжени. – Ты все ещё любишь… Она написала, ты пришёл. Ты не мог иначе, я тебя не виню… Нет, я виню тебя за ложь, ты не должен был на мне жениться… Ты не должен был говорить, что любишь меня…

– Эжени! Маленькая моя!

Теперь он уверял в своей любви, в том, что та женщина ничего для него не значит и никогда не значила. Дочь заурядного провинциального чиновника, разве могла она стать баронессой де Шавине? Да, она была недурна, её тянула роскошная жизнь, и она искала мужчин, готовых предоставить ей выезды, туалеты, бриллианты в обмен на сомнительные чувства. Разве она может сравниться…

– Но ты пришёл к ней… Пришёл!

– Только потому, что её нынешний покровитель – Маршан. Есть серьёзные подозрения, что радикалы принимают деньги от иностранных финансистов. Если бы это удалось доказать, Маршан оказался бы в затруднительном положении… Оппозиции пришлось бы искать другого вожака, не радикала и не легитимиста. Маленькая моя, ты же должна понять…

Эжени поняла, и понимание это упало на душу куском жгучего грязного льда.

– У тебя что-то было с Лизой, – выдохнула Эжени чужим хриплым голосом. – Она тоже была тебе полезна, да? Из-за дяди? Пока дядя был депутатом? Ты сделал мне предложение, когда Лизы не было в Клёнах, и у неё начались мигрени. Она перестала к нам ездить…

– Не говори глупостей! Лиза в своё время была полезна, и она мстительна, как чёрт, но я ни разу не дал ей повода. Ни разу!

– Ты только лгал ей о своём разбитом сердце! Теперь я вспомнила, это она мне рассказала… Именно она.

– Должен же я был ей что-то говорить… Бог мой, о каких древних глупостях мы говорим, а ведь у нас неприятности, пусть и не фатальные. Мы должны показать всем, что ничего не случилось.

– Ничего не случилось, – обречённо повторила молодая женщина, – ничего…

Только счастье разбилось, как ваза с золотыми хризантемами. Бесценная, единственная в мире ваза. Её можно было склеить, но папа велел выкинуть осколки. Как же он был прав!

– Ты мне веришь? – тревожился ставший чужим человек в безупречном сюртуке и с уверенным, отлично поставленным голосом. Муж. Депутат. Барон. – Ну скажи же, что веришь…

– Конечно. – Эжени выдавила из себя улыбку. – Просто я устала…

– Устала? – Де Шавине торжествующе поцеловал жену в лоб, и она с трудом удержалась от того, чтобы отшатнуться. – Отдыхай, любовь моя. Я буду поздно… Мне надо обсудить положение с коллегами. Дюфур повёл себя на удивление лояльно. Было бы неплохо, если б твой отец послал ему приглашение на обед. Мне искать встречи с человеком из «Бинокля» неудобно, но прояснить некоторые моменты необходимо…

– Я попрошу папу. – Сил улыбаться больше не было, и женщина спрятала лицо в цветах. – Ты не опоздаешь?

– Это же не заседание, а завтра… Завтра придётся поехать в Оперу. Как же я не терплю этот глупый шум, но ты ведь, кажется, любишь.

– Очень, – подтвердила Эжени и поняла, что последний раз была в Опере до помолвки и что несколько часов с мужем будут невыносимы. – Я телеграфирую мадам Дави… Они снимают ложу на весь сезон и будут нам рады.

– Блестяще! Все решат, что мы приняли приглашение старых друзей… Господи, Эжени, как же я благодарен судьбе за тебя. Страшно подумать, что я мог связать свою судьбу с лицемеркой или истеричкой.

Он опять говорил. Страстно, убедительно и красиво, словно в своём парламенте. Он в самом деле был доволен женой – её происхождением, приданым и поведением в минуту опасности. Урождённая маркиза де Мариньи не обманула ожиданий барона де Шавине, он не зря вкладывал деньги в цветы, это уже начало окупаться…

Когда дверь наконец закрылась, мадам велела отнести розы в кабинет месье и долго сидела, слушая тиканье часов и глядя в стену, а потом поняла, что плачет.

* * *

Приезду патрона Поль не удивился: до столь многообещающего скандала даже «Бинокль» дорывался не каждый день. Было поздно, и приёмная давно опустела, но Жоли тщательно прикрыл двойную обитую дверь, оберегая тайну, которая через несколько часов станет «гвоздём» номера.

– Ну, – требовательно спросил из клубов дыма патрон, – что наши голубки́?

– Они не годятся для банального жаркого, – сообщил Поль, и Жоли почти бросил бильбоке на кучу счетов и визитных карточек, – но кое-что я приготовил.

– Заметка в наборе. Я предупредил, что сдача может задержаться, но, если правок немного, этого не потребуется.

– Вы поторопились, придётся набирать заново, но я успеваю. Без фамилий. Депутат X, депутат Z…

– Маршан деликатности не заслуживает.

– Он заслуживает василиска в карман, но я предпочитаю не судиться, а стреляться.

– Погоди, – поморщился Жоли, – тебя привлекли к полицейской облаве, которую затеял рогоносец. Должен быть протокол.

– Копия у меня, интервью полицейского комиссара тоже, но Пикар вряд ли даст делу официальный ход. Маршану не повезло: мадам Пикар сняла квартиру в округе, где ещё помнят Бонне. Мало того, его преемник – поклонник басконца и не подыграл бы радикалу даже за взятку. Теперь все зависит от нас; по дороге у меня кое-что сложилось, остаётся записать. Как я уже говорил, без имён: доказательств сговора нет, я могу лишь предполагать, и я предполагаю…

– Допустим. – Жоли уселся за стол и взял перо. – Не будем терять время. Диктуй.

– О-ла-ла. – Поль глянул на новоявленного секретаря и пожевал губами, готовясь к диктовке. – Заголовок: «Прошу не считать меня дураком». Подзаголовок: «Открытое письмо депутату Х».

«Месье! Как Вам, вне всякого сомнения, известно, позавчера законный супруг вашей близкой приятельницы мадам Y обратился в одну из столичных полицейских префектур с требованием удостоверить супружескую измену. Чуть раньше сей господин, не разглашая подробностей, попросил моей помощи в некоем деле, хотя я никоим образом не являюсь его другом и единомышленником. Меня эта просьба несколько озадачила, и вначале я не обратил внимания на то, что временной промежуток ограничен часом, до которого полиция имеет право входить в частные квартиры. Абзац.

Когда на следующий день меня посвятили в суть дела, я был крайне удивлён, так как имя мадам Y прочно связано с Вашим, причём именно Вы извлекли месье Y из безвестности. Поведение оскорблённого супруга вообще вызывало недоумение. Великий Пишан убедительно описал, как добрый и скромный человек изнемогает от пренебрежения жены, оскорбительной снисходительности её высокопоставленного любовника и насмешек сослуживцев и в итоге совершает двойное убийство. Я согласен, что подобный исход уместен в романе, а в жизни гражданин Республики скорее призовёт на помощь закон, но месье Y не производил впечатления доведённого до крайности человека, скорее он напоминал исполнительного подчинённого, озабоченного выполнением данного ему поручения. Абзац.

Кажущееся противоречие разрешилось, когда в указанной месье Y квартире мы обнаружили его супругу в обществе месье Z, многообещающего политика, которого после трагической гибели месье Брюна все чаше называют будущим вождём оппозиции, а следовательно, Вашим соперником.

Мадам Y показала, что длительное время состоит в незаконной связи с месье Z.

Месье Z показал, что встреча была единственной и отнюдь не любовной. Мадам Y, каковую он знал ещё до её замужества, полагая столь же красивой, сколь и легкомысленной, прислала ему письмо, в котором умоляла о встрече, так как, по её словам, оказалась в затруднительном положении. Письмо месье Z, будучи порядочным человеком, уничтожил.

Полиция оказалась в затруднительном положении, так как мадам Y c готовностью признавала свою вину, а месье Z таковую категорически отрицал. При этом месье Y более всего был озабочен тем, дам ли я в „Бинокль“ информацию о разоблачённом адюльтере. Я обещал и, как видите, выполняю обещанное. По моему предложению в протоколе отмечено, что пытавшийся покинуть квартиру через чёрный ход Z был одет, в то время как мадам Y оставалась в постели, хотя имела достаточно времени, чтобы привести себя в пристойный вид. Более того, обладающий немалой наблюдательностью комиссар обратил внимание на то, что одежда мадам Y брошена таким образом, словно женщина раздевалась без посторонней помощи и в большой спешке.

Будучи озадачен происходящим, я провёл небольшое расследование – в частности, опросил привратника и соседей. Привратник либо глух и слеп, либо проявляет свойственную его должности осторожность, но одна из жилиц несколько раз видела выходящих из указанной квартиры порознь женщину под вуалью и высокого (свидетельница на этом настаивает особо) мужчину, по описанию нисколько не похожего на Z, зато весьма напоминающего Вас. Абзац.

Мне удалось выяснить, что после подписания протокола мадам Y отправилась домой, месье Z сел в фиакр и назвал собственный адрес. Зато месье Y вышел на Помпейский бульвар, последовательно посетил два бистро и, неоднократно оглядываясь, прошёл до набережной, где взял фиакр до площади Республики, откуда проследовал пешком до Вашего дома, в каковой и вошёл. Не нужно быть полицейским, чтобы предположить в этих действиях доклад слуги господину.

Я был бы готов отдать должное Вашему замыслу при всей его безнравственности, не повторяй он в деталях роман блистательного месье Видá, живописующий попытку устранить Луи Клермона при помощи якобы оскорблённого мужа. То, что триста лет назад едва не стало трагедией, в наш циничный век обернулось фарсом. Вы совершили ошибку, велев месье Y (или не воспрепятствовав ему в его намерении) избрать в свидетели меня. Если б не это прискорбное для Вас обстоятельство, Вы бы не только избавились от конкурента, но и положили конец порочащим Вас разговорам о Вашей связи с мадам Y. Что ж, решив кого-то погубить, позабытый Республикой и Вами Господь лишает свою жертву разума, а порой, как в случае Брюна, де Гюра, Пишана и Вашем, ещё и вкуса. Амен!

Не уважающий Вас, мадам Y и её супруга барон Пардон».

– Зло, – патрон погасил одну папиросу и тотчас закурил следующую, – но это отучит их шутить с «Биноклем» и заодно сделает де Шавине – ведь это был он? – шёлковым. В номер.

Глава 3

В день рождения деда мадам Пайе встала и потребовала накрыть стол в его кабинете, зажечь побольше свечей и подать коньяк, утку и печёные яблоки. Ответ на ворчание служанки и сомнения внука был резким и кратким:

– Я дождалась, а чем скорей, тем лучше – тебе пора в полк. И надень мундир.

Анри уступил. Он ещё не привык ни к холоду, ни к тому, что этот дом через несколько месяцев или недель опустеет и отойдёт к нему. В Шеате капитан вспоминал Пти-Мези как нечто неизменное, где пахнет яблоками и где живёт и будет жить всегда маленькая быстрая женщина с жаркими глазами. Его бабушка, на которую он так не похож.

– Страшна я стала, – почти весело сказала басконка, допив первый бокал. – Всё думаю, как мы с Анри встретимся… Вдруг туда приходят такими, как в гроб кладут? Кто раньше успел, ждёт на пороге, ждёт, а как дождётся, не поймёт, что за развалина к нему лапы тянет. Вот он, ад-то… Перца много. Тебе много.

– В Шеате я привык к острому.

– Похоже, ты вообще там привык… Злишься на нас?

– За что?

– А за что на стариков злятся? Кто на то, что скрипят и жить по-своему не дают, кто на то, что мало оставляют… Зря Анри твоё псу под хвост выкинул – и титул, и поместье. Верность верностью, а жизнь – жизнью. Отец Анри уж на что Клермонам верен был, а когда Шуаз обложили, велел сыну хватать Эжени и бежать. Повезло им, конечно…

О мадам Пайе, вдове трактирщика, подобравшей подростка-аристократа и его сестрёнку, Анри слышал много раз.

– Дедушка правильно сделал, оставшись Пайе.

– А что отцовское имя из-за скота Клермона отшвырнул – нет. – Худенькая ручка зашарила в пышных юбках. – Помнишь, как в бюро залез? Четыре года тебе было…

– Помню, – усмехнулся тридцатилетний легионер: не запомнить воистину генеральскую трёпку было немыслимо.

– Бери. – Мадам Пайе протянула внуку ключи. Они были тёплыми и, кажется, пахли корицей. – Бумаги в верхнем ящике. Дела в порядке, богачом тебе не стать, но и по миру не пойдёшь.

Она неторопливо пила коньяк и говорила про доход с купленной после смерти мужа фермы, про акции Северной железной дороги, ставки Военного банка, куда помещены остатки вырученных за имение денег, и сейф в «Банке Дави», где хранятся драгоценности: жемчужное ожерелье и рубиновый гарнитур. Подарки императора… Анри про них знал, помнил он и заточённый после переезда в ящик портрет, на котором била в тамбурин юная чернокудрая поселянка в королевских драгоценностях…

– Я думал, их давно продали.

– Только не его подарки! Конечно, знай Анри… – Мадам Пайе хрипловато засмеялась. – Но зачем ему было знать? Я справилась сама… Мне было семнадцать, и я была влюблена, как кошка. У меня не было мужчин, кроме твоего деда. Вот так-то!

– Конечно, – неуверенно начал Анри, но басконка Тереза желала говорить, и внук замолчал, а она жадно, взахлёб вспоминала молодость и мужчин, которым когда-то сказала «нет». Маршал, генералы, министры, папский нунций, банкиры, поэты и… император.

– Мы ведь одного поля ягодки, – усмехалась умирающая в почти крестьянском доме старушка, – друг дружку насквозь видели. Хороша я была, что да, то да, ну да он какой только красотой не объелся: что хотел, то и получал, только я дом ему напоминала. У мужчин лишь один дом настоящий, остальные – так, постоялые дворы… Анри, куда бы его ни заносило, Шуаз во сне видел, а император – Басконь. Так в Тарб и не съездил, бедолага, неправильным считал родной городишко отличать, а тут я и подвернись. Как была с виноградников, и глаза по ложке…

Дед вспоминал императора часто, бабушка – никогда, только улыбалась, слушая мужа, и не малолетнему внуку было понять смысл этой улыбки. Но сегодня мадам Пайе, казалось, бросала свои тайны на вышитую скатерть.

– Будь я посговорчивей, – мадам Пайе лукаво подмигнула, – Анри бы маршальский жезл заимел. К рогам в придачу, только кто бы про них узнал? В Баскони сперва хитрость, храбрость уже потом, когда деваться некуда. Это Анри с хитростью разминулся, все де Мариньи такие, а ты, как ни пишись, – де Мариньи. В Пти-Мези тебе делать нечего, ты тут, чего доброго, на дочке нотариуса женишься. Уж лучше на туземке, а что? Я для шуазца, считай, туземкой была, а как прожили… Пусть и ссорились, а ни он ни разу не пожалел, ни я!

Анри всё же спросил, сам не зная, для себя или для неё. Про императора, которому отказали. Конечно, басконец не мстил, иначе дед рассказывал бы другое и по-другому, и всё же…

Женщина ответила недобрым смехом, потому что от начала до конца прочитывала газеты, в которых печатался курс акций. Отсмеявшись, Тереза заговорила. О газетчике, чьё имя из брезгливости не желала называть. Этот господин три номера кряду расписывал страдания семьи виднейшего банкира, чья супруга отвергла притязания тирана…

– Знавала я этих страдальцев, – хмыкала басконка. – Муженёк попался на растрате и решил откупиться даже не деньгами, их бы император взял, а женой. Ворюгу судили и расстреляли, а вдова выскочила замуж за военного интенданта. Потом его тоже расстреляли вместе с десятком других субчиков, и тоже за кражи.

– Оружейные мануфактуры? – припомнил Анри. – Дед, кажется, рассказывал…

– Он так и не понял, что крали и будут красть всегда. Твой дед ни черта не понимал, как же я могла его не любить? А император… Старый чёрт чуял, когда остановиться. Если хотел и мог съесть, ел, нет – отступался и забывал, потому и умер в своей постели. От меня отступился, и мы отлично поладили, даже в карты, когда он захворал, играли…

Это был странный, ни на что не похожий вечер. Анри пил, освежал бокалы, снимал нагар со свечей и слушал о том, что когда-то было жизнью, а теперь не стало даже историей, потому что маркиза де Мариньи вспоминала не героев и не злодеев, а людей, с которыми хотелось или не хотелось танцевать. Когда пробило два, она расправила рюши у горла и сказала, что пора спать. Анри спустился разбудить служанку и вернулся в кабинет, где его встретил освежённый бокал.

– Напоследок, – объяснила бабушка, и капитан понёс её вниз.

Скрипучую лестницу украшало вывезенное из имения зеркало; возле него Тереза велела внуку остановиться, а служанке – поднять лампу. В загадочной глубине высокий военный держал на руках хрупкую женскую фигурку.

– Так всё и было, – сказала мадам Пайе. – Так и было…

Во сне она умерла. Пришедшая раздвинуть портьеры служанка не сразу это заметила.

«Мадам была такая спокойная, – горестно повторяла она, – такая спокойная… Ни за что не подумаешь!»

Вызванный для порядка врач долго мыл руки, потом согласился выпить коньяка, не зная, что пьёт из той же бутылки, что и покойная. За окнами дождь мешался сразу со снегом и туманом, из белёсого месива обугленной костью выпирала ветка яблони.

– Омерзительная погода, – поморщился доктор. – Что собираетесь делать?

– Улажу формальности, повидаюсь с родственниками и вернусь в Шеату.

– Что ж, там по крайней мере сухо… Между нами, иди речь не о мадам Пайе, я бы настаивал на полицейском расследовании. Если вы думаете, что её убила тяжёлая пища и спиртное, вы ошибаетесь. Мадам была смертельно больна, но ещё одно Рождество она бы встретила. Если бы пожелала.

– Но…

– Видите ли… Я прислал ей для облегчения болей лауданум, но мадам объявила, что выплеснула его в камин. У меня не было оснований не верить. Она ведь была очень предана месье Пайе?

– Да, – не стал вдаваться в подробности Анри.

– Что ж, уснуть и не проснуться в день рождения супруга – не худшая фантазия… Поймите меня правильно. У меня нет уверенности, что мадам воспользовалась лауданумом, но она могла сделать это.

– Но если она этого не делала…

– То ей хватило самого желания уйти. Это не первый подобный случай в моей практике. Что, по-вашему, первично, дух или материя?

– А чёрт его знает…

– Именно. Я тридцать шестой год латаю материю, а дух если не помогает, то мешает. По большому счёту с нами случается либо то, чего мы желаем, либо то, чего мы боимся. Можете спорить.

– Зачем? – С гаррахами случилось то, чего они боялись; с Терезой – то, чего она хотела… А что бывает с теми, кто недостаточно боится и мало чего хочет? А ведь таких большинство…

– Как думаете, – сменил тему доктор, – к Рождеству в Иле управимся?

– Я бы накинул ещё пару недель.

– Пожалуй… Пишешь «Республика», читай «кавардак»! Басконец успел бы, он никогда не останавливался и не отступал. Видели последний «Обозреватель»?

– Я имел в виду не Республику, а дожди, которые размывают дороги. Это замедлит наступление.

Капитан ошибся. В день похорон газеты на разные голоса сообщили то ли об окружении, то ли об окружении и разгроме Ильского корпуса.

* * *

Паровоз засвистел, поезд вздрогнул, будто живое, внезапно разбуженное существо, и в окне вагона поплыл странно пустой перрон. Де Шавине улыбнулся жене и демонстративно поправил укутавший её ноги плед, «не замечая» сидящих напротив господ с орденскими розетками и острыми усами. Эжени вытерпела. Специальный поезд следовал в Орлеан, и она была единственной женщиной в заполненном парламентариями вагоне. Жером вопреки всем писаным и неписаным правилам взял жену с собой, чтобы коллеги убедились – браку барона де Шавине ничего не грозит.

Эжени поехала с чрезвычайной ревизией, как ездила в театр и на приёмы. Она тоже не желала развода – это расстроило бы родителей, дало пищу для сплетен и сделало Лизу победительницей. Баронесса кузину не любила и не уважала, но видеть её торжество не могла, здесь они с де Шавине оставались союзниками. И потом, одиночество, богатство и титул привлекли бы к урождённой маркизе де Мариньи слишком много охотников, а она не могла смотреть на молодых свободных мужчин без отвращения.

Принесли кофе и непонятно как оказавшийся в зимнем поезде цветущий жасмин. Де Шавине со значительным видом бросил ароматное облако к ногам супруги, Эжени раздвинула губы в благодарной улыбке. Запах казался нарочитым и неестественным, словно кто-то обрызгал поддельные цветы духами из числа тех, что предпочитают актрисы. Поезд набирал ход. Чёрно-белые церемонные попутчики смотрели на оказавшуюся среди них женщину ничего не выражающими глазами и молчали, а колёса выстукивали что-то торопливое и тревожное. Эжени попробовала смотреть в окно, но за ним была синяя тьма.

Как пришёл вечер, никто не заметил, и занавески так и остались раздвинутыми. Молодая женщина видела, как по стеклу ползут, сливаясь друг с другом и оставляя извилистые дорожки, капли дождя. Дрожащий жёлтый отблеск ламп и смазанные, будто написанные в столь не любимой Жеромом манере, отражения пассажиров пугали, хотя дождь и не давал ночи окончательно превратить окно в адское зеркало. Эжени, прикрыв глаза, откинулась на спинку дивана, и тут же грохот колёс стал чётче, баронессе чудилось, что она различает отдельные слова древнего языка, созданного для дурных пророчеств и проклятий. Слушать становилось невыносимо, женщина поднялась, выдавила из себя ещё одну улыбку, которую никто из её оцепеневших попутчиков не заметил, и выбежала из купе.

Колёса продолжали свои угрозы, пол вагона дрожал, по обивке метались какие-то тени – казалось, за спиной Эжени кривляются и приплясывают сказочные карлики, которых она так боялась в детстве. Потом сквозь мерный стук прорвалось странное шипенье, и баронесса увидела на боковом сиденье, которое следовало занимать проводнику, огромную ящерицу с встопорщенным белым гребнем. Закричав и не расслышав собственного крика, Эжени бросилась бежать узким грохочущим коридором.

– Мадам, осторожней! – Слава богу, вернувшийся проводник услужливо поддерживал её под локоть. – Прошу вас сюда!

У него было лицо императора и глаза ящерицы. Эжени затравленно оглянулась. Откидное сиденье прижималось к стенке вагона, окна и двери, кроме единственной, возле которой они стояли, исчезли.

– Мадам, вам сюда. – Проводник – какой же он высокий и плечистый! – распахнул дверь, и баронесса, сама не понимая как, шагнула на перрон, к которому примыкала знакомая лестница. Золотой берег! Эжени не была тут несколько лет и не знала, что железную дорогу подвели к самому берегу. Небо, море, огромные, глубоко сидящие в воде уродливые корабли – всё было серым, неподвижным и угрожающим.

Гулко пробили вокзальные куранты, и женщина провела рукой по лицу, освобождаясь от наваждения. При ней не было ни багажа, ни денег, её никто не ждал. Покинув поезд, она поступила неприлично и разрушила замыслы Жерома, теперь придётся уговаривать служащих на станции телеграфировать отцу и мужу, но почему на платформе нет даже полицейского?

Неторопливые уверенные шаги за спиной заставили Эжени устыдиться собственной глупости. Она обернулась, торопливо складывая в уме подходящую фразу, и увидела коренастого человека средних лет в белом берете. Император протянул руку, и Эжени почти бездумно подала свою.

Они поднялись в знакомую беседку, когда казавшийся сверху игрушечным поезд, важно попыхивая, почти дополз до вершины крутого холма, через гребень которого переваливал другой состав, длинный и тяжёлый. Эжени закричала, и ей ответили отчаянные, бессмысленные гудки. Два окутанных белыми клубами паровоза сшиблись, как сшибаются бойцовые петухи. Удар вышел столь сильным, что с насыпи под откос начали падать вагоны, много-много разноцветных вагонов…

– Баронесса, приличия требуют выразить вам свои соболезнования, – император слегка наклонил голову, – но, поверьте опыту, ничто так не идёт юным блондинкам, как траур. Скоро его наденут многие; впрочем, вы можете избежать этой участи. Если, разумеется, сочтёте нужным.

* * *

Эжени проснулась с колотящимся сердцем, помня чудовищный сон до последнего звука и отблеска. У них с мужем были разные спальни, и молодая женщина этому радовалась, даже когда считала себя счастливицей. Раньше она не хотела показываться Жерому растрёпанной, теперь – видеть его больше, чем было неизбежно. К счастью, последнее время де Шавине думал лишь о политике, которая, по его собственному утверждению, требовала напряжения всех сил и ясной головы. Барон каждый вечер высказывал надежду, что его удивительная Эжени поймёт и простит. Удивительная Эжени соглашалась и запирала дверь изнутри. Она больше ни разу не заплакала, но сон приходил лишь под утро, и женщина подолгу лежала, глядя на огонёк ночника. Иногда баронесса представляла себя вдовой – без ненависти, с каким-то вялым недобрым интересом. Сегодня во сне она овдовела и тоже ничего не почувствовала, а в соседней комнате живой и бодрый Жером одевался, брился, проверял багаж, который только предстояло отослать на вокзал Сент-Обри…

Если провести в постели ещё час, муж, уезжая, постучит к ней, поцелует сперва в лоб, потом в губы, скажет то, что он всегда говорит уходя, и оставит её в покое. Может быть, навсегда. Эжени дотянулась до звонка и вызвала горничную.

В столовую баронесса вошла, когда Жером, дожидаясь завтрака, просматривал утренние газеты и курил. Он тут же погасил папиросу, поднялся и, поцеловав жену в щёку, спросил, как она спала. Эжени рассеянно улыбнулась и, как обычно, когда они оказывались за столом лишь вдвоём, села напротив мужа. Завтрак прошёл под рассуждения барона о причинах поражения и вредном воздействии бекона на печень. Когда внесли кофе, Эжени поняла, что откладывать дальше невозможно.

– Жером, – спросила она дрогнувшим голосом, – тебе обязательно ехать?

Де Шавине отложил салфетку и покачал головой с тем серьёзным и слегка печальным видом, который раньше вызывал у Эжени приступ щемящей нежности, а теперь неловкость и стыд за себя прежнюю. К несчастью, под взглядом мужа она по-прежнему опускала глаза и заливалась румянцем. Жером не замечал перемен, он не сомневался в любви жены, и это тоже было мучением.

– Видишь ли, дорогая… – Барон выждал, пока выйдет лакей, и Эжени стало противно. Старик Симон поступил к де Мариньи ещё до её рождения. Выдать недоброжелателям политические тайны он не мог, к тому же бедняга становился туг на ухо. – Видишь ли, мы стоим на пороге очень важных перемен. Ильская неудача привела к серьёзному кризису. Рождественские каникулы отложены на неопределённое время. Часть депутатов, традиционно поддерживавших Кабинет, от него откачнулась, а некоторые даже примкнули к Маршану. Положение премьера стало неустойчивым; чтобы не допустить дальнейшего ухудшения, ему придётся пойти на компромисс, и первые телодвижения в этом направлении уже сделаны.

Нет сомнений, что премьер сохранит свой пост и ему поручат сформировать новый Кабинет. Однако он будет вынужден отдать два или три портфеля умеренной оппозиции. Маршан исключается, на это премьер не пойдёт, и его можно понять, но тогда остаётся не так много кандидатур. Милая, ты хочешь стать госпожой министершей?

– Наверное. – Минутами она почти ненавидела мужа. Сейчас была именно такая минута, и именно поэтому Эжени заставила себя произнести: – Прошу тебя, останься.

– Дорогая моя, это невозможно. Разве что, – он заговорщицки улыбнулся, – такова воля императора.

– Это… Это всего-навсего моя просьба.

– Эжени, мне в самом деле очень жаль, но от результатов инспекции слишком многое зависит, я же тебе все объяснил. Вспомни жён цезарей, они провожали своих мужей с улыбкой, а ведь в их времена не было ни телеграфа, ни железных дорог. Я телеграфирую тебе сразу же по прибытии в Орлеан.

– Телеграфируй родителям, я буду у них.

– В такую погоду? – рассеянно удивился де Шавине. – Любовь моя, в городе сейчас гораздо приятнее, а наш жасмин смотрит зимние сны. Он тебя даже не узнает, зато мой бумажный поцелуй прилетит с опозданием.

– Папа и мама на городской квартире. Приехал наш шеатский родственник, и они вернулись.

– Вот как? Ты мне не говорила… Если этот Пайе де Мариньи приличный человек, надо, чтобы следующим маркизом стал он. Ты, конечно, понимаешь, что я желаю твоему папе долгих лет, но мы должны думать о престиже семьи, тем более теперь…

– Да, – чужим голосом согласилась Эжени, – должны.

Часть вторая

Глава 1

Пусть и освещённая газовыми фонарями, столичная зима всё равно казалась неуютной, о чём Анри и сказал.

– Считается, что о погоде говорят, когда говорить не о чем, – весело откликнулся Дюфур, – но иногда это бывает просто откровенностью. Дружеской. Я прав?

Пайе рассмеялся. Он был рад видеть газетчика, который хоть и вырядился в цилиндр и пальто с отворотами, ничуть не изменился.

– И всё-таки тебе надо было ехать. – Встретившись на квартире Дюфура, старые знакомые с ходу перешли на «ты», хотя в Шеате им это так и не удалось. – В конце концов, у меня отпуск до конца февраля.

– Ты повторяешь это третий раз. Чисто военный подход – приказали, побежал. Птицы моего полёта работают иначе: я предсказываю, обвиняю, на худой конец – объясняю, а червячков мне приносят другие. В данном случае барон де Шавине. Мои прицепившиеся к поезду коллеги могут хватать за фалды кого угодно, барон предоставит «Биноклю» отборную информацию.

– Шавине… Я слышал эту фамилию. Или читал?

– Депутат, без пяти минут министр и, между прочим, твой новый родственник. Начинал как легитимист, теперь дрейфует к центру. Напыщен, как индюк, но неглуп, нахален и при этом не теряет головы. – Поль галантно поклонился пересекавшей бульвар монументальной даме и подмигнул собеседнику. – Писала у нас под псевдонимом «Падший ангел», сейчас подписывается «Василиск». Театральные сплетни, треть из которых сама же и распускает, но тебе нужен Шавине… Из барона выйдет неплохой репортёр, грех не воспользоваться, благо я оказал ему услугу. Главным образом в интересах «Бинокля», ну и слегка – баронессы. Она урождённая де Мариньи. Прелестна, искренна и к тому же умна. Чудовищное сочетание для супруги политика…

– А что скажешь о прочих де Мариньи? Маркиз написал в Пти-Мези несколько писем и почти умиротворил мою бабушку.

– Неудивительно. Мариньи шаловлив и мудр, как дитя. В своё время ни в чём себе не отказывал, теперь слывёт оригиналом и при этом вкладывает деньги только в надёжные акции. Вне политики, что опять-таки свидетельствует о его мудрости. Маркиза – дама возвышенная, но при этом не ужасная. Есть ещё брат, легитимистская шельма с претензиями, и его удручающая семья. Боюсь, они тоже будут, ведь ты можешь претендовать на титул.

– Дед уже от него отказался. – Обсуждать пока ещё незнакомых родственников стало неприятно, и Анри заговорил о другом: – Мы в Шеате читали твои фельетоны взахлёб… Полковник считает, что я тебе обязан. За вырезанные деревни я мог и в сумасшедший дом отправиться.

– Тебе не идёт благодарить, к тому же интересы патрона подразумевают продвижение в Аксум. Значит, читатель должен быть на стороне Легиона.

– Только мы так и не поняли, что за Кад-аль-Кууд ты упомянул? И ни у гаррахов, ни у кабилов нет обычаев, о которых ты пишешь.

– И не надо. – Газетчик наморщил нос, будто готовясь чихнуть. – Мне требовался экзотический старик, а «Кад-аль-Кууд» звучит неплохо. Другое дело, что я, кажется, породил монстра. Ты уже видел наших ящериц?

– Я про них читал. Бред какой-то…

– Бред, – охотно подтвердил Дюфур, – и бредим мы всей Республикой. Немного отвлёк ильский сыр, но мышеловка захлопнулась, и всё вернулось на круги своя. «Проклятие императора» во всей красе.

– У меня наше поражение до сих пор в голове не укладывается, а уж пресса… Ты меня извини, но твои коллеги врут, как гаррахи. Я даже не смог составить общей картины. Мы приостановили своё продвижение из-за дурных дорог. Нас заставили перейти к обороне. Нас окружили. Нас окружили и уничтожили. Нас окружили, но мы прорвались…

– Для того чтобы понимать газеты, нужно знать, кто, за сколько и как передёргивает. У «Эпохи» роман с премьером, и она твердит, что, в общем-то, всё в порядке. «Жизнь» и иже с ней, напротив, кричат о катастрофе. Сейчас им проще – меньше врать и в другую сторону. Мы и ещё пара изданий не определились со ставками и поэтому пытаемся писать как есть, но как есть, никто толком не знает. Ясно, что затея провалилась, хотя колбасники тоже не орлы – ворваться на наших плечах в Республику они не рискнули. Теперь все ждут весны и отчёта комиссии. Неизбежны подвижки в Кабинете и, хорошо бы, в мозгах премьера.

– Погоди… Ты ведь говорил, что «Бинокль» поддерживает правительство.

– Уже нет. Патрон отказался от официоза, когда мы ухнули в ильскую авантюру.

– Но должны же мы вернуть Иль!

– Не в ущерб всему остальному. Я не я, если волнения в Мюлузе и едва ли не опередившие их вопли в парламенте – не две ноги одной курицы, очень удачно клюнувшей премьера в зад. Для тех, кому нужно, чтобы мы сцепились с Алеманией, удачно… Всё, пришли.

– Это здесь.

Блистательный швейцар распахнул дверь в ярко освещённый подъезд, и капитану внезапно захотелось убраться подальше от всех этих де Шавине и де Мариньи, но было поздно.

– Нам в третью, – объяснил Дюфур. – Знаешь, я ведь про этих чёртовых аргатов рассказал только знакомому комиссару…

– Ты думаешь, мне хочется вспоминать озеро Иоланты?

– Не думаю. Уверяю тебя, нам тут вполне хватает василисков.

Они поравнялись со стоящим на площадке трюмо. Журналист небрежно провёл пальцем по усам и взялся за звонок. Открыли тотчас: лакей, как и швейцар, Дюфура уже знал и, похоже, одобрял. Во всяком случае, он не преминул сообщить о присутствии графа де Сент-Арман и четы Дави.

– Отличная компания, – оценил газетчик, протягивая лакею цилиндр. – Доложите о капитане Пайе де Мариньи. Ну, и обо мне…

Рычать на приятеля в присутствии чужой прислуги Анри не стал, и через несколько минут крупный моложавый господин, небрежно представившись, отступил в сторону и, рассеянно улыбаясь, произнёс:

– Моя дочь Эжени. Ваша троюродная племянница, но я бы на вашем месте называл её кузиной, а я стану звать вас Анри.

– Конечно, – вежливо согласился капитан, и это были его последние осмысленные слова в этот вечер. Поль называл жену де Шавине очаровательной, и Анри был очарован, но в отнюдь не светском смысле этого слова. Так чувствовали себя рыцари из старинных баллад, случайно бросившие взгляд на королеву фей.

* * *

Говорили о погоде, которая была слишком тёплой для декабря. Говорили о комиссии, в чьей честности дядя и тётя сомневались. Говорили об искусстве: маэстро Люсьяни наконец-то в полной мере восстановил свой голос, но наотрез отказался проклинать со сцены тирана, зато на вернисаже, который посетили мама и мадам Дави, едва ли не половину полотен занимали император, василиски и василиски с императором, а печатающийся второй месяц в «Жизни» роман описывал муки красавицы, отвергшей притязания всесильного басконца. Говорили…

– Если бы быть тираном было проще, – объяснял, вернее, пересказывал статью в «Сирано» банкир, – басконец был бы тираном, но в стране, слишком хорошо помнящей смуту, проще и разумней наладить управление. Если дать людям возможность зарабатывать на жизнь, никогда не называть их чернью и не слишком покушаться на новые права, они проглотят очень многое. Клермоны этого не поняли, потому и полетели вверх тормашками по второму разу, что закономерно…

– Единственной ошибкой императора, – вмешался де Сент-Арман, – был необъяснимый отказ от восточного похода. В результате Империя начала задыхаться, появились недовольные… Да, подавив мятеж, Его Величество простил Дирлена и его сторонников, велев им подчинить Империи север Африки, но разве это была равноценная замена?! Ваш славный дед, де Мариньи, со мной бы согласился!

– Прошу прощения… – сидевший рядом с Эжени легионер повернулся к спорящим, – я не расслышал.

– Но ты согласен, – пришёл на помощь газетчик, – что басконец знал, где ему простят, где недовольство можно подавить силой, а где нужно остановиться?

– Так считала моя бабушка…

Приём тянулся невыносимо долго, невыносимо же напоминая обед, на который некогда опоздал Жером. Теперь Эжени не сомневалась – жених в это время объяснялся с Лизой, от которой больше не мог ничего получить. Нет, муж в этом не признался, да Эжени и не спрашивала, просто в год своего счастья она бездумно впитывала в себя его слова, улыбки, жесты, а когда мир рухнул, принялась вспоминать и сопоставлять. Де Шавине не любил не только её, он вообще не любил, просто не был способен. Его единственной целью было кресло премьера, а смыслом жизни – дорога к нему. Всё, что попадалось по пути, делилось на помехи, ненужный хлам и полезные орудия, которыми становились прежде всего женщины. Лиза, по секрету поверявшая знакомым дамам о разбитом сердце и неожиданной для самого барона победе на выборах. Мадам Пикар, которой предписывалось следить за Маршаном. Дочь маркиза де Мариньи, сделавшая сомнительное баронство де Шавине бесспорным и принёсшая неплохое приданое…

– Это невыносимо! – Граф де Сент-Арман дрожащей рукой отодвинул кофейную чашку. – Император потрясал мир не только своими победами, но и своим великодушием… А его преданность супруге… в сравнении с развращёнными нравами, царившими при… И теперь бульварные писаки… ради сиюминутной выгоды клевещут на… на…

– …великую тень, – с усмешкой подсказал Дюфур, но Сент-Арман всё воспринимал всерьёз.

– Именно так, молодой человек! И мы… адепты Второй империи… положить конец… Республика… позор нации…

Папа говорил, что Сент-Арман не может положить конец даже злоупотреблениям своего управляющего. Обычно Эжени было графа немного жаль, но сегодня её мучило и раздражало всё, и при этом молодая женщина не могла ни на чём сосредоточиться. Ей что-то рассказывал родственник-легионер, и она кивала. К ним несколько раз подходили – папа с неизменной рюмкой, Дюфур с папиросой, месье Дави с сигарой. Потом капитаном завладела мадам Дави. Приехали запоздавшие дядя и тётя. Когда лакей открыл дверь в гостиную, Эжени невольно вскочила, но этого, кажется, не заметил никто, кроме Дюфура.

Пробило десять. Баронесса не выдержала и спросила, нет ли телеграммы. Она сама не понимала, каких известий ждёт. Сны об императоре её никогда не обманывали, но Жером отправился в Орлеан, а не на Золотой берег. В Орлеан! Во сне император назвал её вдовой, а муж утром объяснял, почему должен ехать, и пил кофе… Тот же сорт, что и у папы.

– …вы согласны?

– Да. – С чем она опять согласилась? О чём они все тут говорят? – Вы… ещё не были в Опере?

– Боюсь, я не ценитель…

– Курочка, кузена Анри нужно сводить на Люсьяни. Я скажу Дави…

Всё кружилось какой-то жестокой каруселью. Банкир и его ложи в театрах; они с мужем, слушающие «Взгляд василиска»; ящерицы на улицах, в домах, в Шуазском лесу; дуэль, открывшая Шавине дверь к радикалам, мадам Пикар и снова опера, снова василиски, снова император и сон о вдовстве. Если муж вернётся, она снова будет запирать спальню и смотреть в тёмный ночной потолок, но пусть он вернётся.

– Я всё уладил, курочка. В субботу мы все идём на «Изару». Это про аксумскую царевну, но главное – возвращение на сцену Люсьяни. Спектакль он выбирал сам. Либретто глупейшее, но какой там хор жрецов!

Анри – теперь Эжени запомнила имя – благодарил папу, мама изнывала в обществе тётушки, Сент-Арман спорил с дядей, Дюфур и Дави курили сигары и что-то обсуждали. Вечер продолжался. Телеграммы не было.

* * *

– Я разочарован в «Бинокле», – признался Полю банкир. – Месье Русселя отправили в Тольтеку с журналистской инспекцией. Уверяю вас, его репортажи оказали бы серьёзное влияние на курс акций Трансатлантидской компании, и что я читаю? Нелепые истории о зарезанных креолках и ещё более нелепые местные сказки.

– Месье, вы противоречите своим собственным вкусам, – вступился за коллегу Поль. – Зарезанные креолки – это то, на чём держится столь любимая вами опера.

– Не говоря о том, – подхватил оказавшийся поблизости маркиз, – что легенды Атлантиды заставляют задуматься. Эти боги, создавшие мир, заспорившие о том, что с ним будет, и разделившие созданное на одинаковые части, чтобы проверить, кто прав… И шулер Вицлипуцли, в первую же ночь пробравшийся в каждый из новых миров и убивший где ягуара, где крокодила, где ящерицу, где заморскую свинку, где всего-навсего бабочку и только свой кусок оставивший как есть. Хотел бы я знать, кого прикончил он в нашем мире… Вы следите за моей мыслью?

– В любом случае нам предстоит избавить отечество от василиска, – веско начал экс-депутат. Поль понял, что будущая речь предназначена парламентскому корреспонденту «Бинокля», и не удержался.

– Для начала, – предложил он, – попробуйте содрать с легионера – любого – его кокатриса.

Раздался звонок, и баронесса выронила кофейную ложечку. Маркиз обернулся на звук, укоризненно покачал головой и вновь принялся разглагольствовать. Банкир предложил Анри сигару, что, как успел понять Дюфур, являлось обещанием поддержки, возможно, даже финансовой. Капитан рассеянно поблагодарил; он взирал, другого слова журналист подобрать не мог, на казавшуюся фарфоровой статуэткой мадам де Шавине. Прелестная Эжени не кокетничала, ей в самом деле было нехорошо, и объяснение её состояния скорее всего было самым прозаическим. Другое дело, что узнать про это было бы неприятно не только пришельцу из саванн, но и самому Дюфуру.

– Месье, – неслышно подошедший лакей наклонился над плечом Поля, – к вам прислано. Со службы.

…Молодой вихрастый малый был возбуждён, как выбежавший на прогулку щенок. Он подвизался в рассыльных, но пытался репортёрствовать и уже тиснул с дюжину вполне пристойных заметок. Поль протянул паршивцу руку.

– Кого на сей раз цапнула ящерица и за какое место?

Рассыльный осклабился и, азартно блестя глазами, сообщил, что свежих новостей о василисках нет, но поезд с депутатской комиссией и членами правительства возле станции Сен-Мишель-на-Холмах угодил в катастрофу. Множество жертв. Месье Жоли велит выезжать без промедления и в расходах себя не ограничивать. Ландо внизу.

Глава 2

Поль курил, смотрел и запоминал. Намётанный глаз выискивал детали, которые придадут репортажу леденящий читательские души шик. Развороченные паровозы, сбившиеся в единый жуткий ком из перекорёженных стальных листов. По обе стороны насыпи – груды дымящихся или сырых обломков, совсем недавно бывших вагонами. То ли насмешкой, то ли памятником над всем этим мавзолеем торчит высокая, с раскрывающимся «бутоном» наверху, дымовая труба экспресса, она почти невредима, а рядом – десятки, сотни тел. У разгребающих завалы крестьян, жандармов и железнодорожников хватило ума первым делом вывезти в Сен-Мишель живых. Покойников оттащили в сторонку и оставили дожидаться своей очереди. Сколько их тут – триста, четыреста, пятьсот, тысяча? – Дюфур пока не знал, а цифры звучали впечатляющие. Даже если взять меньшую и привычно разделить на три или четыре, выходило очень много, а уж прибавив раненых…

Маленький городок, или скорей большая деревня, этот самый Сен-Мишель-на-Холмах, в который они с Пайе ворвались с рассветом, оказался не способен разместить под своими крышами пострадавших, и они лежали или сомнамбулически бродили по перрону, прилегающей к станции площади и ближайшим улочкам. Подавляющее большинство было в мундирах, ну, или остатках оных.

– Похоже, эшелон с новобранцами, – сделал вывод Анри, и приятели разделились. Легионера Дюфур натравил на группу господ начальственного вида, каковые сразу же озаботились судьбой депутата де Шавине. Сам же Поль, с разрешения все тех же господ позаимствовав у жандарма верховую лошадь, помчался к месту катастрофы выяснять, какой чёрт и как всё это устроил. Зрелище оказалось чрезмерным даже для газетчика.

Затянувшись напоследок, Дюфур швырнул папиросу под ноги и принялся пробираться к тому, что меньше суток назад было вагонами первого класса. Их вид заставлял предположить, что судьба месье де Шавине и иже с ним была печальна. Если не случилось какого-нибудь чуда, разумеется.

Чуда не случилось. Чумазый жандармский унтер-офицер, прельстившийся папиросой и глотком «Гордости императора» из запасов маркиза, объяснил, что в первых трёх вагонах экспресса никто не выжил, а депутаты ехали именно там. В четвёртом – министерском – кое-кто уцелел, в пятом – тоже. Хоть и старался помощник машиниста, не помогло…

– Выжил он, что ли? – Эжени – вдова, Республику ждёт немалая заваруха, но это не повод унывать. Не повод, чёрт побери!

– Парень даже ничего не сломал, – устало порадовался за уцелевшего жандарм. – Когда на паровозе поняли, что сейчас врежутся, он верхами по вагонам запрыгал – предупредить. Опоздал, никто выбраться не сумел, но сам как-то ухитрился соскочить, а вот машиниста больше не видели… То ли не успел спрыгнуть, то ли уже потом под обломки попал…

Это будет просто отличный штрих! Сумасшедший бег по крышам вагонов, крики-предупреждения, непонимающие холеные лица, возмущение, растерянность и, наконец, ужас. Депутаты и министры суетятся и квохчут, а до смерти остаются минуты и секунды. Забавный вышел бы пассаж, угоди в катастрофу премьер с Маршаном, но на подобное даже покойный басконец не способен.

Поль рыскал среди обломков до обеда, заговаривая с жандармами, железнодорожниками, крестьянами. Угощал папиросами, подставлял плечо, пил из чужих фляжек и протягивал свою. Журналист наложил полдюжины вполне приличных повязок пострадавшим во время работ, разодрал и прожёг пальто и потерял каблук, но материал был собран. Оставалось записать и добраться до телеграфного окошечка, по возможности опередив мелькавших тут и там конкурентов, однако Дюфур продолжал кружить по месту крушения.

В целом причина была понятна – столкновение двух поездов, волей обстоятельств оказавшихся на одной колее. Следовавший из столицы специальный экспресс, всего шесть вагонов, отошёл от Сен-Мишеля и начинал набирать скорость. Путь пролегал по высокой насыпи, идущей краем болотистой низины, и был одноколейным. Дальше начинался не очень крутой, но затяжной подъём по склону холма, причём дорога резко изгибалась. Экспресс почти миновал насыпь, когда сверху, из-за поворота, на всех парах выскочил эшелон с новобранцами из центральных департаментов.

Экспресс начал экстренно тормозить, встречный – тоже, только получалось у него гораздо хуже: тяжёлый, набравший ход и летевший вниз по склону состав замедляться не желал. Финал оказался страшен и, увы, предсказуем, но чутьё, то самое чутьё, что некогда вынудило студента-медика после сеанса в анатомическом театре написать в газету о странном трупе, погнало Дюфура на станцию, от которой отошёл воинский состав.

После недавнего позора военные засуетились, начав спешную переброску на границу войск из столичного округа, на место которых подтягивали подкрепления из центра страны. Ну а в суете всегда что-то пойдёт не так. Оно и пошло… Трясущийся от ужаса начальник станции вцепился в журналиста, как в кюре или адвоката. Он, честный чиновник и отягощённый немалым семейством добрый христианин, не собирался отвечать за чужие грехи. Это военные задержались с формированием одного из эшелонов и, не желая терять время, вместо двух поездов сформировали один. Вагоны набили сверх положенного, а мощных паровозов не хватало. Прицепили два, и всё было нормально, только на предыдущей станции один пришлось отцеплять из-за поломки. Надо было ждать, но военные нажимали – скорее, скорее, в министерстве ждут доклада… и железнодорожное начальство сдалось. Дескать, в Сен-Мишеле заменим, там есть. Ну и поехали… Сигналы везде были разрешающие, и бригада оставшегося паровоза старалась как могла. Так что вниз с холма состав разогнался неплохо, выехали из-за поворота и только тогда увидели, что путь занят.

– Но есть ещё кое-что! Вы, именно вы, поймёте… – Бледный трясущийся железнодорожник ухватил Поля за рукав, и журналист с видом исповедника поощрительно кивнул. – Это счастье, месье Дюфур, что прислали вас, понимаете…

Особо понимать было нечего. О том, что из Сен-Мишеля выпускают особый экспресс, на станцию сообщили вовремя, но дежурный, сигнальщик, распорядитель – как правильно обозначить скотину по фамилии Фурнье, ещё предстояло выяснить, – дал маху и отправил эшелон.

– Вам скажут – он был пьян, – фыркал ставший из белого багровым начальник. – Вполне вероятно, но эта скотина твердит, что всему виной ящерица… Гадина его насмерть перепугала и вынудила принять ну чуть-чуть… Чтобы побороть наведённые тварью чары. Вот так-то, месье!

– Хватит с меня этих ящериц!!!

Поль грубо и замысловато выругался. Не для железнодорожников и жандармов, которые уже признали газетчика если не своим, то подходящим малым. Для души. Месье Дюфур больше не мог слышать про василисков, а они лезли и лезли в жизнь, в статьи и снова в жизнь, предвещая всякую дрянь.

* * *

Первого своего василиска Анри встретил в Сен-Мишеле. Хрипло завопил толстый путеец, капитан повернул голову и разглядел на стене церкви нечто с белым гребнем. Под непрекращающиеся вопли толстяка Пайе выхватил прихваченный на всякий случай револьвер. Грохнул выстрел, и рептилия исчезла. Не свалилась, не удрала, а пропала, как пропали у озера Иоланты аргаты вместе со своими лошадьми. На потемневшем старом камне отчётливо виднелся светлый скол, и все.

– Сгинул вроде, – не слишком уверенно сказал пожилой крестьянин в продранной куртке. – Сроду такой пакости у нас не видели… Эти на экспрессе привезли, не иначе.

– С того и навернулись, – подхватил ещё кто-то. Анри убрал револьвер и ушёл. То, что он обещал узнать, стало ясно ещё утром, но бросать солдат, пусть и не сделавших ни единого выстрела, было дезертирством. Легионер наспех составил телеграмму маркизу и окунулся в пучину срочных дел, которых к вечеру меньше не стало, зато прибавилось начальства и, слава богу, появились наконец доктора. Лощёный полковник из военного министерства, срываясь на крик, потребовал очистить территорию временного госпиталя, как теперь называлась станционная площадь, но кокатрис послушался не его, а худого высокого врача, который явно знал, что делать. Прежде чем покинуть городок, Анри, выполняя просьбу скончавшегося от ожогов паренька, отправился в церковь, где и нарвался на пресловутую ящерицу, которую уместней было бы назвать вараном…

– Месье, – раздалось за спиной, – месье де Мариньи!

Капитан вспомнил, что Дюфур представил его мэру Сен-Мишеля под этим именем, и обернулся. Оказалось, у мэрии ждёт присланное маркизом ландо.

До усадьбы, куда маркиз, получив телеграмму, увёз дочь, Анри добрался под утро. Пока открывали ворота, в ландо попытался вскочить какой-то молодой человек. Легионер вышвырнул наглеца прежде, чем сообразил, что перед ним коллега Поля. В гостиной горел свет. Маркиза и Эжени спали, но хозяин в домашнем сюртуке читал в кресле у камина.

– Выпейте коньяку, – вместо приветствия велел маркиз. – Вам постелено, но выпить нужно. Говорить необязательно…

– Лучше, если я расскажу сейчас и вам, только скажите, что уже известно…

– Ничего. Газеты… уже вчерашние, на разные голоса подтвердили новость. Эдакие кошмарные заголовки на первой полосе, набранные огромными буквами, и под ними: «Наши журналисты уже выехали к месту ужасного события, ждите вскорости самых подробных, достоверных и захватывающих дух известий…» Вы лично видели моего зятя мёртвым?

– Да. Он успел выпрыгнуть из вагона – к несчастью, неудачно. До Сен-Мишеля его довезли, но и только. Тело лежит в мэрии, остальных депутатов, когда я выезжал, только начинали извлекать из обломков…

– Его вечная пронырливость… Но удачей я бы её не назвал. Вам надо выпить не меньше трёх порций. Эжени спит, ей пришлось дать успокоительное. Видели у ворот щелкопёров?

– Один даже прыгнул в коляску. Надеюсь, он не из «Бинокля».

– Разумеется, – махнул рукой маркиз. – Главное теперь – сделать так, чтобы титул перешёл к вам.

– Благодарю, но…

– Никаких «но»! Наш с вами прадед был приличным человеком, и, раз уж титул всё равно есть, он не должен достаться каналье, к тому же политической. Да будет вам известно, что мой брат дал интервью «Жизни» и «Обозревателю», теперь вся Республика знает про обморок Эжени и её сны. Завтра о сивилле де Шавине напишут все, от «Эпохи» до «Оракула», и вы хотите, чтобы этот болтун стал маркизом?!

– Нет, но… Барон де Шавине перед смертью тоже вспоминал… вашу дочь. Он твердил, что она накануне видела императора и скрыла. Это слышали многие.

– М-да… Лисёнок вылез у мальчика из-за пазухи. – Маркиз снова взялся за книгу. – Вы знакомы с этим изданием?

Книгу и вложенный в неё пожелтевший газетный лист Анри узнал сразу же. Ощипанный петух в белом басконском берете, взгромоздившись на мусорную кучу с надписью «Конвент», разевал клюв на коронованного льва. Подпись гласила: «Первым консулом Галльской Республики на смех всей Европе стал басконский капрал». Дед любил вспоминать, как будущий император, увидев карикатуру, спросил, слыхал ли капитан Пайе про убивающих взглядом тварей, рождённых из петушиного яйца. Дед не просто слыхал, он только что купил у старьёвщика за бесценок «Диалоги о созданиях» – в замке Мариньи некогда была такая же книга.

– Я получил «Диалоги» в наследство.

– Вы их читали?

– Нет…

– Тогда слушайте: «Кровь василиска, будучи смешана с киноварью, предохраняет от ядов и болезней, а также придаёт силу молитвам и заклинаниям», – прочёл вслух маркиз и пристально посмотрел на легионера. – Любопытно, что будет, если смешать её с типографской краской?

* * *

Жоли, расхаживая по кабинету с сигарой в уголке рта, диктовал передовицу. При виде Дюфура он махнул рукой, и малыш Тессье, все чаще исполнявший при Жоли обязанности секретаря, встал и вышел, не забыв отвесить Полю преувеличенно почтительный поклон. Заведующий отделом политики неторопливо выпустил струйку дыма и спросил про улов и издержки.

– Испортил пальто, – сообщил Поль, бросая поверх кипы счетов и журналов исписанные листки. – Необратимо. Вот дополнение к присланному.

– Отлично. – Жоли отошёл к камину и принялся просматривать рукопись. Дюфур присел возле стола, толкнув пепельницу с василиском за бумажную кучу и вытянув ноги в переставших быть выходными ботинках. Он устал, и ему было муторно из-за погоды, человеческой глупости и разошедшихся от брошенного им камня волн.

– Отлично, – повторил Жоли. – Держу пари, это лучший репортаж из Сен-Мишеля, но нельзя отдавать тему, которую первыми подняли мы, другим. То, что ты принят у де Мариньи, никаких обязательств на тебя не накладывает: брат маркиза разболтал «Жизни» о своих сомнениях, на которые всем чихать, и об обмороке и снах племянницы, в которые все вцепятся. Мы не можем скрывать от наших читателей такое лакомство, но мы можем и должны дать эксклюзивное интервью если не с самой вдовой, то с маркизом и твоим капитаном.

– Пошлятина, – с чувством произнёс Дюфур. – Когда мы начинали, это было хотя бы свежо…

– Свежо то, что интересно читателю. С Фурнье сняли официальные показания, он утверждает, что в крушении виновата ящерица.

– Уже?

– Поль, – заведующий погасил окурок в треклятой пепельнице, – сейчас не до ребячеств. Патрон рассчитывает на тебя, но это не значит, что твои лансады что-то изменят. Кроме твоей карьеры, разумеется. Мы все стоим перед лицом важных событий, и это стóит завтрака у Жерара…

Дюфур молча поднялся. То, что последовавшая за приграничным конфузом гибель комиссии тянет за собой самое малое полную смену Кабинета, он понимал не хуже Жоли и патрона, которому в данной ситуации требовалось соблюсти собственные интересы, «Биноклем» отнюдь не исчерпывающиеся. И пусть крахмальные скатерти и тёплый свет ламп настраивают на сентиментальный лад, Жоли водит сотрудников к Жерару не для того, чтобы их успокоить.

– Премьер подаёт в отставку, дитя моё, – начало было многообещающим и отчего-то скучным, – и мы должны ему в этом помочь, а заодно укрепить собственные позиции. В экстренном выпуске идёт твой репортаж, подборка интервью – над ней корпит Тессье, – приблизительные списки погибших, некрологи и, самое главное, бьющий по премьеру фельетон, который в «Эпохе» был бы неуместен. Патрон решил, и я с ним согласен, спустить со сворки барона Пардона, так что позавтракаем, и вперёд! Ты у нас мастер по части рагу, но в сегодняшнем вареве должны быть проклятие, катрены, недавняя провокация против де Шавине, намёк на то, кому выгоден уход со сцены столь разумного оппозиционера, и вопрос о причинах неудач Республики. Почему мы, свободные от тирании, не способны повторить успехи тирана? Почему их не повторил Клермон? Что стало причиной катастрофы – заурядное стечение обстоятельств, злоупотребления в железнодорожном и военном ведомствах, чья-то злая воля? Или Сен-Мишель – последнее предупреждение неких высших сил накануне войны? Примерно так. Перец, уксус и ящериц добавишь по вкусу.

– Завтра премьер подаёт в отставку, чтобы послезавтра его не съели уцелевшие депутаты, и мы приписываем это себе. За компанию с «Жизнью»…

– Завтра премьер пригласит барона Пардона в свою резиденцию и даст ему интервью-ответ, где признает свою позицию в ильском вопросе ошибкой и уступкой радикалам. Тем не менее он был готов её исправлять вопреки проискам внутренних врагов, которые не останавливаются ни перед чем, но чтобы вести большую войну, нужно единение всей нации, а его после басконца, как ни прискорбно, никто не достигал. Неудивительно, что граждане Республики полны дурных предчувствий, воплощением которых стал василиск, которого видят слишком много и часто, чтобы счесть это выдумкой. Глава правительства не вправе отворачиваться от очевидного и закрывать глаза на мнение народа, а народ встревожен и все чаще обращает взгляд назад, к дням величия нации.

Кто знает, возможно, Республика в самом деле себя исчерпала, но центристы по определению отрицают крайности. Голосуя за них, избиратели голосовали за умеренность и сдержанность, в нынешней же ситуации проводить эту линию не представляется возможным. Соответственно…

– Соответственно, – медленно проговорил Дюфур, понимая, что интервью, по сути, готово и писал его не кто иной, как Жоли, – премьер уступает место мальчика для битья Маршану и готовит розги… Только к войне не в колониях мы всё равно не готовы.

– Поэтому пусть её проигрывает радикал, а мы посмотрим. – К столику направлялся гарсон, и Жоли взялся за салфетку. – Маршан слишком глубоко увяз в критике нынешнего Кабинета, чтобы отказаться от кресла и при этом остаться в политике. С чего, по-твоему, он начнёт? Не считая разоблачений и воплей в стиле «Я не боюсь».

– Выбор вообще-то небогат: передать Трансатлантидскую компанию в частные руки, объявить мобилизацию и снести Басконскую колонну.

Глава 3

«…считая, что так называемая Басконская колонна является восхвалением ненавистной всем честным патриотам династии, символом насилия и ложной славы, отрицанием самих принципов Республики, памятником тирании и постоянным оскорблением потомков жертв тирана со стороны его нынешних приверженцев, постановляет: Колонна на площади Республики будет разрушена. Помимо практической целесообразности эта мера принесёт огромную пользу, освободив Республику от отвратительного каждому честному гражданину монстра, назойливо напоминающего о позорном и проклятом периоде…»

– Никогда не следует смеяться над премьерами, – заметил осваивающий бильбоке малыш Тессье. – Мы смеёмся, а они это делают всерьёз. Канал, заговорщики, колонна…

Дюфур по-кокатрисски пожал плечами. К концу зимы Маршан умудрился сотворить почти всё, что со злости предсказал Поль. Трансатлантидская компания стала частной. Во внешней политике стоял полный туман, но вероятную войну с занявшей выжидательную позицию Алеманией заменяла война с басконцем и его почитателями. Карточные вечера у Сент-Армана превратились в заговор, а сам граф – в жаждущее крови страшилище.

На защиту картёжников поднялась фракция центристов, в итоге заговорщики оказались под домашним арестом, и тут в Национальное собрание ворвалась пара десятков вооружённых дуэльными пистолетами и кинжалами юнцов. Разумеется, они называли себя «Чёрными василисками». Разумеется, их переловили ещё в вестибюле. Разумеется, официозная пресса заголосила об имперском реванше и угрозе Республике. Разумеется, Республика стала защищаться. Были запрещены две газеты и один журнал, а простодушного «Сирано», напечатавшего картинку с собачкой, задравшей ножку на Басконскую колонну, оштрафовали на значительную сумму. После чего взялись за колонну как таковую.

В Национальном собрании прогремело очередное «Доколе?!». Центристы, следуя избранной политике, покинули зал, предоставив легитимистам с радикалами полную свободу. После оживлённых, но не сказать чтобы напряжённых дебатов решение было принято. Столичным властям было предписано во исполнение принятого решения в кратчайшие сроки колонну снести. Мэрия поинтересовалась – а за чей, собственно говоря, счёт – в городском бюджете подобной статьи не предусмотрено. Пришлось вернуться к вопросу и решить с финансированием. Пятеро видных радикалов, включая премьера Маршана, и один легитимист громогласно объявили, что на такое святое дело им не жалко и собственные средства потратить… в разумных пределах.

Мэрия щёлкнула каблуками и объявила конкурс на проект сноса колонны. Рассчитывали на Вебера, но создатель десятка мостов и вокзалов от предложения вежливо отказался, объяснив, что занят проектом уникальной башни и к тому же привык строить, а не ломать. Впрочем, желающих хватало и без него. Самые экстравагантные идеи – как правило, с использованием взрывчатки – мэр отверг. В итоге решили, что ликвидация имперского наследия будет осуществляться с помощью тросов и лебёдок. От мысли вырыть на площади огромную яму, куда и свалить колонну, отказались – дороговато выходило, решили ограничиться специально настеленной «подушкой» из соломы и навоза. Назначенный руководить работами инженер Фонтэ́н обещал в кратчайшие сроки провести укладку подушки и закрепление нескольких десятков тросов, которые будут до определённого момента удерживать колонну. В ночь перед мероприятием с самого низа снимут бронзовые листы, прикрывающие гранит. Разрушение каменной основы колонны будет производиться уже днём, при публике.

– Дети мои, – объявил вечером у Жерара Жоли, – мы не вправе пройти мимо столь выдающегося триумфа, тем более что мы его предрекали, но это не повод для штрафа, так что никаких нападок на правительство и премьера. Запомните, никаких! Только опасения за безопасность зрителей, близлежащих зданий и обоняние дам, проверка финансирования проекта, сочувствие Кабинету и Маршану в их нелёгкой борьбе с так и норовящим воскреснуть чудовищем и катрены, катрены, катрены…

* * *

«Церемония начнётся в два часа пополудни. По нашим сведениям, ожидается присутствие…»

– Папа, я должна пойти.

– Странное желание. – Маркиз отложил газету; он выглядел сразу и растерянным, и недовольным. Эжени вздёрнула подбородок, она чувствовала, что у неё дрожат губы.

– Я не сказала… Жерому, – молодая женщина всё же заставила себя назвать мужа по имени, – про императора. Я просто попросила остаться.

– А он тебя не послушал, и, как оказалось, к лучшему. Ты с ним счастлива не была, и тебе только девятнадцать.

– Папа… Я же тебе ничего не говорила!

– В самом деле? – удивился маркиз. – Тогда как «Рассвет на Золотом берегу» оказался в твоей спальне?

Эжени слабо улыбнулась. Отцовская логика ставила в тупик почти всех, но как он догадался? И какое это имеет значение теперь? Она сыграла с судьбой на жизнь мужа, не понимая до конца, что творит. Чтобы жить дальше, нужно проделать с собственной жизнью то же самое, и… будь что будет!

– Папа, я написала месье Маршану и попросила пригласительный билет на балкон «Гранд-Отеля». – Как объяснить родителям свою в самом деле странную затею, Эжени думала целую ночь. – Пусть меня увидят, а потом мы все поедем в путешествие… Как вы с мамой и хотели.

– Но почему именно это… – маркиз неопределённо пошевелил пальцами, подбирая слова, – действо?

– Там будут все.

– Ты всё-таки пропиталась парламентским духом. Что за обобщения?

– Папа! Я решила.

– Тогда, курочка, тебя нужно проводить, – задумчиво произнёс маркиз, – и я, разумеется, провожу, но мне очень туда не хочется. И тебе не хочется… Зрелище обещает быть омерзительным.

– Оно не для тебя! – быстро сказала молодая женщина. Как же она не подумала об этом! Баронессу де Шавине должен кто-то сопровождать, одну её просто не выпустят из дома… – Я… попрошу кузена Анри.

– Вот и отлично, – одобрил маркиз и вернулся к чтению.

Премьер Маршан прислал письмо и четыре билета на один из балконов третьего этажа «Гранд-Отеля»; он был очень любезен. По невнимательности вскрывшая конверт маркиза сперва удивилась, а потом решила присоединиться к дочери вместе с кем-нибудь из своих почитателей. Растерявшаяся Эжени лихорадочно подыскивала слова, проклиная себя за то, что не попросила ответить на адрес де Шавине, но выручил отец.

– Нет, – ласково сказал он супруге, – нет, дорогая, вы никуда не поедете.

* * *

В половине десятого ландо маркиза миновало заиндевевшие ворота. Предстояло ещё заехать за Дюфуром.

– Но ведь он же напишет, – задумчиво произнёс, узнав об этом, маркиз, и Анри вспомнились последствия его собственного выстрела в Сен-Мишеле. Нет, Поль об этом не писал, он сам узнал о выходке приятеля из газет, зато оказавшийся возле церкви писака в полной мере показал, на что способна бульварная пресса.

«Запоздалый выстрел в Сен-Мишеле… Кокатрис бросает вызов василиску… Пуля в церковной стене… За императорским чудовищем остался выстрел…»

– О чём вы думаете? – тихо спросила Эжени.

Лошади крупной рысью бежали среди пустых, перемежаемых живыми изгородями полей, разбивая копытами хрупкий ледяной хрусталь. Солнце ещё не взошло, но небо из чёрного уже стало чернильно-синим, было холодно. Анри улыбнулся спутнице и почти не солгал, что думает о Шеате. Отпуск закончился; выезжать следовало самое позднее завтра, и никто не знал, когда они с Эжени увидятся снова и увидятся ли.

– Кузен, – молодая женщина заметно волновалась, если б уже рассвело, было бы видно, как она краснеет, – я должна попросить… Нет, я должна объясниться.

Она говорила тихо и бессвязно, но капитан понял, чего от него хотят, и солгал снова:

– Кузина, раз вы настаиваете, я оставлю вас до конца церемонии, но я не могу не рассказать Дюфуру. Он будет вблизи колонны, и если тросы не выдержат…

– Господи! – Она широко раскрыла глаза. – Я опять не подумала! Конечно… Надо что-то делать!

– Поздно, – часом позже отрезал газетчик. – Даже не поздно, бессмысленно. Истерия по поводу страшного басконца, его проклятия и василисков расползлась по всей Республике, а сам покойный стараниями политиков и нашего брата-щелкопёра поминается чаще, чем прошлый и настоящий премьеры, вместе взятые.

– И все это затеял ты, – хмыкнул Анри.

– Сам удивляюсь, глядя, во что вырос, казалось бы, ерундовый, на злобу дня фельетон. Получается уже злоба года, не меньше… Обыватели кто боится, кто сравнивает василиска с нынешним курятником, ну а Маршану не остаётся ничего иного, как раз за разом твердить, что проклятие – выдумки конкурентов, а император – злодей и враг нации. Колонну повалят, что бы мы ни предприняли.

– Если б только я сразу позвала вас. Вы бы успели написать…

– Я и без вас написал, но на каждое наше «Я боюсь» приходится парочка «А мы – нет!». Баронесса, поймите, даже решись вы на интервью, ваши слова вывернули бы наизнанку, а вас выставили либо суеверной истеричкой, либо пособницей Сент-Армана. И вообще, друзья мои, не покататься ли вам по Шуазскому лесу и не пообедать ли после у старины Жерара, а вечерком я вам всё расскажу. Или, того лучше, читайте завтрашний «Бинокль».

Переехали Йонну; ландо свернуло на Этрурский бульвар. Анри вытащил часы, была половина двенадцатого. Капитану очень хотелось последовать совету Дюфура, но он своими глазами видел ящерицу на стене церкви и аргатов у озера тоже видел… Тогда Поль с армейским револьвером стоял рядом с легионерами и не думал удирать.

– Поступим так. Завезём кузину к мадам Дави, она сегодня никуда не собиралась, и отправимся на площадь. Потом…

– Нет. – Твёрдостью Эжени внезапно напомнила Терезу, и Анри понял, что эти две женщины, молодая и старая, похожи. Ничего удивительного, полуденная синь и закатный пожар равно являются небом. – Нет… Я отпустила Шавине в Сен-Мишель, теперь я иду на Басконскую площадь… Если ничего не случится, значит, я… Я буду свободна.

– Отлично, – весело одобрил Поль. – Но, мадам, расскажите же ваш сон. Не для публикации, само собой.

Эжени принялась рассматривать свои перчатки и рассматривала долго. Потом подняла глаза на журналиста:

– Мне снился проводник… Это было то же… существо, что и перед… Сен-Мишелем, но оно продавало газеты.

– Какие? – ещё больше оживился Дюфур.

– Я не разобрала заголовки. Разные… Они все были в траурных рамках.

– А басконец?

– Императора не было! – выкрикнула Эжени. – Нигде! Только проводник… с газетами…

Глава 4

Молотки стучали, зеваки ждали; колонна, казалось, тоже. Отлитая из трофейных пушек по образцу колонны Октавиана, украшенная восьмьюдесятью рельефами, она всё ещё напоминала о победах и о том, что император, подобно Октавиану, сумел воспользоваться их плодами и, удержав единожды взятое, умер в своей постели. Сначала верх почти пятидесятиметровой громады венчала статуя басконца, потом её отправили в плавильную печь, и над колонной взмыл белый с золотом флаг Клермонов, сменённый затем флагом Республики, ныне тоже снятым. Без него опутанный тросами позеленевший столп казался лысым и угрюмым. Он торчал на самой грани небытия, а вокруг бурлила жизнь – балконы выходящих на площадь зданий были оккупированы состоятельной публикой, любопытные попроще толкались внизу за ограждениями. Гремели оркестры, сновали мальчишки-разносчики, переминались с ноги на ногу и взмахивали хвостами жандармские лошади. До начала церемонии оставалось около часа.

Проводив Эжени и Анри до самых кресел, Поль покинул «Гранд-Отель», разжился у мальчишек на площади десятком официозных листков и, предъявив корреспондентский билет, прошёл за ограждения. Возле трибуны курили и болтали коллеги, но Дюфур искал распорядителя работ и хоть кого-нибудь из жандармерии. Газетчик был неприятен сам себе, потому что верил в сон Эжени, но он столь часто кричал «Волк!», что новый крик затерялся бы среди предыдущих.

В шкуре пророка было неуютно, но присущий Полю здравый смысл подсказывал: причиной катастрофы, если таковая, разумеется, случится, станет либо колонна, либо толпа. Месье инженер суетился среди каменщиков и был недоступен, зато Дюфур заприметил знакомого жандармского полковника. Они пожали друг другу руки, и журналист напомнил о давке на венчании самого бездарного из Клермонов. Полковник объяснил, что на крышах размещены наблюдатели и в случае необходимости подходы к площади перекроют за считаные минуты. Кроме того, в толпе дежурят переодетые агенты. Поль поблагодарил и откланялся: безопасность Маршана газетчика не волновала, хотя какой-нибудь сторонник басконца вполне мог явиться с револьвером, да и с премьера сталось бы разыграть в столь знаменательный день покушение на свою особу.

Фонтэн всё ещё был занят, и Поль, лавируя в негустой толпе, вернулся к трибуне. Высокие персоны уже начали прибывать. Наиболее популярных или озаботившихся клакой приветствовали здравицами и аплодисментами. Нескольких военных встретили не очень благожелательно, хотя и не свистели. Поль зевнул и принялся просматривать газеты. Собратья отбывшего в провинцию вместе с супругой Пикара, не жалея сил, объясняли, почему надо снести колонну и как будет после этого хорошо. Не обошлось и без карикатур: омерзительное чудовище, скорее драконо-, чем птицеобразное, выбиралось из своего логова, чтобы со спины напасть на прекрасную Республику. В качестве логова фигурировал злосчастный монумент.

– А вы, Дюфур, отважный человек, – заметил коллега из «Сирано». – Больше года пугать читателей василисками и явиться в такой ужасный момент в такое ужасное место.

– Ну что вы, – потупил взгляд Поль, – разве же это отвага? Вот годами хладнокровно играть в карты с самим Сент-Арманом… Прошу простить.

Стук молотков стих – каменщики закончили свою часть работы, и Дюфур бросился наперерез господину инженеру. У трибуны раздались крики – появился Маршан, но Поль даже не обернулся. Застигнутый врасплох Фонтэн согласился развеять опасения публики. Он осознавал важность своей миссии и не собирался допускать ни случайностей, ни неудач. Все тросы были тщательно проверены, лебёдки испытаны под соответствующей нагрузкой, рабочие и помощники – детально проинструктированы. Обстоятельность и дотошность проекта удовлетворила бы самого кайзера, даром что Фонтэн был родом южанин и в обычной жизни отличался как темпераментом, так и страстью к экспансивным выходкам. Так то в обычной, сейчас же, на глазах стольких важных персон, журналистов, публики, инженер был сама деловитость. Ещё бы: удачное завершение работ всему миру покажет, насколько хорош Андре Фонтэн, и, чего уж скрывать, принесёт новые выгодные заказы.

– Нет-нет, – увещевал он, – беспокоиться не о чем. Колонна упадёт вдоль рю де Тампль точно на подготовленные подушки. Я не исключаю, что она расколется, но все, что нам угрожает, – это облако пыли и специфический запах.

– Вы уверены?

– Разумеется, молодой человек! Я и мои помощники обошли все установленные на площади механизмы и тщательно проверили каждый элемент, не забывая и о рабочих. Кого-нибудь могли угостить стаканчиком-другим, с жаждущей развлечения публики станется, но нет, все трезвы и свои обязанности помнят назубок… Я вижу, месье премьер уже здесь. Без пяти два, пора.

* * *

Эжени казалось, что оркестры играют нестерпимо громко, будто музыканты вознамерились обрушить монумент, как стены Иерихона; трубные торжествующие звуки вызывали головную боль, но молодая женщина терпела. Анри извинился и отошёл, баронесса осталась одна, потом появились три дамы и тихий пожилой господин, их кресла были по другую сторону прохода. Господин поздоровался и выразил соболезнования, Эжени ответила и торопливо поднесла к глазам театральный бинокль. Сверху подступившее к разборным решёткам людское сборище казалось шевелящимся ковром, а мальчишки, облепившие голые каштаны, – вертлявыми жучками.

Подошёл официант, принял заказ у соседей, что-то спросил, Эжени, почти не понимая, кивнула. Оказалось, она что-то заказала для себя и Анри. Кузен вернулся как раз, когда подали кофе, женщина тронула дымящуюся чашечку, но горло сдавило, и кофе так и остался на столике рядом с сахарницей и пустой пепельницей. Музыканты замолчали, стало слышно, как тихий господин перечисляет политиков и коммерсантов. Это мешало и сбивало с мысли. Эжени пыталась сосредоточиться, а в голове крутились обрывки бравурных маршей и полузнакомые имена.

– Мадам, ваш кофе почти остыл.

– Вы! – вскрикнула Эжени, и сидевшая через проход дама удивлённо обернулась. – Слава богу!

– Отсюда лучше видно. – Дюфур немедленно уселся, загородив любопытную соседку. – Я не заметил внизу ничего опасного. Фонтэн и жандармы знают, что делают, колонна упадёт куда требуется, а давки не допустят, даже если на площадь выбежит тысяча ящериц. Конечно, может начаться пожар или от сотрясения рухнет какой-нибудь балкон – не наш, мы слишком далеко, и здание совсем новое…

– Я проверил ближайшие лестницы, – перебил кузен. Анри и Поль говорили быстро и тихо, словно Эжени здесь не было. – Спасибо Маршану, в отеле нет постояльцев, только приглашённые и прислуга. Если придётся выбираться, лучше на рю де Мюрá через подвальный этаж. Там подсобные помещения… Я поговорил со швейцаром, он из Легиона и не дурак.

– Отлично. Мадам, обещайте, что будете нас слушаться.

– Но, – начала Эжени и, вспомнив о соседях, тоже понизила голос, – я же объяснила почему. Я…

– Мы помним, но де Шавине пытался спастись. Следуя вашей логике, вы должны поступить так же. К тому же, если останетесь вы, останемся и мы.

– Это следовало сказать мне. – Анри посмотрел в глаза Эжени. – Кузина, вы знаете, что в Легионе запрещены дуэли? Их заменяют рейды за Реку. Не в одном отряде, само собой. Могут вернуться оба, может кто-то один или вообще никто, но полковник свидетельствует, что дуэль состоялась. Если считать вас и барона де Шавине…

– Господа, – кокетливо произнесла все та же дама, – начинают. Какая жалость, что мы не слышим речи Маршана!

– Завтра она будет во всех газетах, – откликнулся Дюфур, – но вряд ли он затмит «кровавый ручей в мирном саду» от покойного Пишана.

– И всё равно как бы я хотела слышать! Это несправедливо – лишать нас того, что позволено толпе…

Дюфур что-то ответил, что именно, Эжени не поняла: баронессу накрыла знакомая по снам волна ужаса; её тянуло закричать, вскочить и убежать – в подвал, в Клёны, на Золотой берег, куда угодно, лишь бы не слушать гул толпы и не смотреть на доживающую последние минуты колонну. Внезапный грохот оркестра заставил женщину вздрогнуть. Наверное, она переменилась в лице, потому что взгляд Анри стал тревожным. Кузен коснулся её руки и одними губами спросил:

– Уйдём?

Она покачала головой и подняла свой бинокль. Предназначенный для театра, он всё же позволял видеть, как по окончании марша из «Взгляда василиска» месье Фонтэн поднимает руку, а его помощник выбрасывает в воздух ярко-жёлтый флажок и размахивает им над головой. Раз – и провисла часть фиксировавших колонну канатов, теперь ненужных. Красный флажок – и рабочие налегли на рукояти лебёдок. Оставшиеся канаты натянулись, завибрировали, и по площади прокатился глухой тревожный стон… Скрип, треск, и вот, немного поупиравшись, колонна дрогнула и покачнулась.

Инженерный расчёт оказался верен – гранит и бронза не устояли. С грохотом развалилось полуразрушенное основание, а сам столп начал заваливаться на заранее постеленное для него позорное ложе.

Эжени задохнулась от ужаса, сердце забилось так быстро и сильно, что женщина прижала к груди руку. Словно во сне она слушала нарастающий общий крик, достигший апогея в тот момент, когда земля ощутимо вздрогнула. Длинное тело колонны скрылось в клубах пыли и взметнувшейся каменной крошки, следом вороньей стаей к небу ринулись шляпы, шляпки и букеты. Оркестр грянул первые такты гимна, и тут из оседающего серого облака стало подниматься что-то тёмное…

* * *

Колонна отскочила от земли, вернее, от спружинившей «подушки»? От навоза?! И почему… почему она изгибается?! Плавно изгибается, будто каучуковая… Камень и металл так не могут!

– Идём! – Капитан схватил Эжени за руку и поволок с балкона. Поль рванулся поднять оброненный бинокль, чувствуя спиной стремительное, рассекающее воздух движение. Когда газетчик распрямился, пыль почти осела, и он стал виден во всей своей красе безо всяких стёкол. Тварь была в точности такой, как в книге маркиза. Петушиный гребень, змеиная шея, лебединые крылья, птичьи лапы со шпорами…

«Иногда василиску приписывалось человеческое лицо», но этот обошёлся куриной башкой. Размером с омнибус. Быстро скользящее вниз по «шее» вздутие знаменовало последний путь месье инженера… или какого-то другого месье. Красноречивый бугорок пропал, и монстр шевельнулся, озирая площадь. Взмыло белое облачко – ударили изготовившиеся к салюту пушки, грохнуло, и тут же взметнулась и рухнула вторая колонна… Хвост! Хвост хлестанул по злосчастной батарее под аккомпанемент ещё гулявшего между домами эха. С деревьев яблоками сыпались мальчишки. Они оставались лежать там, куда падали. Не шевелясь. Площадь замерла, сидевшие на балконе мужчина и женщины были в обмороке, если не мертвы. Дюфур чертыхнулся и бросился наутёк.

Коридор был безлюден, будто в дурном сне, но со стороны буфетов и парадной лестницы слышались крики и шум. Там жили, и пусть живут дальше… Поль распахнул служебную дверь и очутился на лестнице – гулкой, узкой и пустой, только внизу слышались удаляющиеся шаги. Прыгая через две ступеньки, газетчик кинулся вниз. Анри, будь он один, уже был бы на рю де Мюра, но Эжени не могла идти быстро, и Поль догнал спутников в цокольном этаже. Капитан молча кивнул, Эжени не заметила. Почему капитан не подхватил её на руки, Поль не понял. Дурацкий вопрос бился в голове вперемешку с дурацкой же книжкой. Василисков высиживают в навозе… Василиск убивает взглядом… Если увидишь его раньше, чем он тебя, спасёшься. Возможно…

Возле чёрного входа торчал огромный швейцар в раззолоченном мундире. Тот самый легионер… На обитых знавшим лучшие времена бархатом скамьях сидели несколько мужчин в чёрных фраках. Все держали на коленях пальто, и никто не спасал гостей. Дюфур лакеев не осуждал и возвращаться не собирался.

Швейцар механически щёлкнул каблуками, Анри столь же бездумно ответил на приветствие.

– Месье, – решился один из лакеев, – что… там?

– Василиск, – ответил за капитана Дюфур. – Воздвигся. Шли бы вы отсюда, пока он… занят.

Эжени заплакала. Швейцар-легионер вновь щёлкнул каблуками и отодвинул засов.

Эпилог

Кучер, отвозивший потерявшую шляпку молоденькую даму в трауре и её двоих спутников, о монстре ничего не знал, как не знали о нём сидящие в кафе и прогуливающиеся по воскресным бульварам горожане. Ничего не подозревали и одетые в парадную форму ажаны, только в самом конце поездки фиакру пришлось пропустить шедший крупной рысью жандармский эскадрон, и тут Поля осенило.

– Аргаты, – сдавленным голосом произнёс газетчик. – Про них тоже слишком много говорили.

Только сотворенные фантазией дикарей убийцы были проще и… чище поднявшегося над толпой порождения новой политики и старых сказок. Анри про аргатов не слышал – он держал за руку Эжени, и Поль отвернулся. До сдачи репортажа оставалось семь часов, и в редакции по случаю выходного дня не было никого, кроме швейцара и пары рассыльных.

– А мы боялись пожара. – Капитан всё-таки слушал. Или не слушал, а, как и Поль, думал вслух?

– Пожар бы заметили.

Если б с площади ринулись обезумевшие люди, это тоже заметили бы. Значит, никто не ринулся. Василиск убивает взглядом.

– Месье, – сказал кучер, – с вас экю.

– Ждите здесь, – велел Дюфур, давая два. – Я провожу друзей и вернусь.

Отворивший лакей доложил, что приехал месье маркиз и картина из спальни мадам по его настоянию перенесена в гостиную. Эжени, не дослушав, с каким-то стоном бросилась к отцу.

Над головой де Мариньи висел пейзаж – над переливчатым морем занимался прохладный розоватый рассвет. Сам маркиз держал рюмку, которую при виде дочери аккуратно поставил на стол, после чего раскрыл объятия.

– Так и знал, курочка, что вы сюда заедете. Я приехал верхом, это не так удобно, зато не застрянешь. Низвержение закончилось удивительно рано, я думал, что успею прочитать газеты.

– Мы удрали, – с ходу признался Поль.

Маркиз выслушал торопливый и при этом полный отчет с видимым интересом, а слова старого гарраха попросил повторить.

– Ничего не поделаешь, – кротко согласился он с неизбежным, – теперь нам придётся жить не только с парламентом и Кабинетом, но и с василиском. Не думаю, чтобы он стал президентом Республики по примеру Трансатлантидской конфедерации; видимо, придётся считать его чем-то вроде инфлюэнцы. Она тоже каждый год убивает какое-то количество людей, что не мешает торжеству жизни.

– Жизни? – обречённо переспросила Эжени. – Жизни?!

– Конечно, курочка. Видишь ли, у меня тоже бывают сны. Бабушка Эжени любила вспоминать, как император гулял с ней у моря. Их застигла гроза, и молния ударила очень близко. До реставрации Клермонов папенька, – мой брат, увы, очень на него похож, – часто давал понять, что бабушка Эжени… Впрочем, это недоказуемо и никому теперь не нужно. Басконец, как и этот аргат, бесповоротно мёртв, а я говорю о жизни. Вам, Дюфур, пора в редакцию. Должен же кто-то объяснить городу и миру, что, как пишут в подобных случаях, надо соблюдать спокойствие.

* * *

Газетный лист на внутренней стороне стеклянной двери украшал василиск в берете, сковавший взглядом депутатов и министров. За их спинами узнаваемые воры в цилиндрах растаскивали казну, а кайзер в военной каске подкатывал к границе Республики огромную пушку. Карикатура была удачной, вчера над ней смеялась вся редакция.

Поль повернул надраенную ручку и поднялся по лестнице. Папаша Леру в старом пальто поверх ливреи читал «Оракул». Увидев Дюфура, бедняга торопливо сунул презренный листок под конторку.

– Добрый день, месье… Вы сегодня рано, ещё убирают…

– Так получилось. Отправь рассыльных за Жоли, и пусть обойдут всех. Кого найдут – в редакцию. Срочно. Я схожу в комиссариат и сразу же вернусь.

Тубана создала ложь, в которую в конце концов поверили сами лжецы. Три деревни поверивших! Сколько десятков тысяч верят в проклятие императора? Сколько уверуют сегодня? Алеманские газеты кричат о проголодавшемся имперском монстре. Прибавляем ещё и алеманов…

– Месье Дюфур, что передать месье Жоли?

– Что… Я напишу.

Карандаш куда-то задевался, и Дюфур, на ходу вытаскивая блокнот, прошёл в кабинет, где как раз возился уборщик. Рядом с письменным прибором на полной вчерашних окурков пепельнице восседал василиск. Живой.

Газетчик поморщился и резко стряхнул видавшее виды перо. На белом кожистом наросте расплылось чернильное пятно. Ящерица зашипела и попятилась.

– К чёрту, – сказал твари Поль. – Это только начало.

Приложения

Автор выражает благодарность за неоценимую помощь кандидату биологических наук Г.М. Виноградову.

Подлинная история василисков

И что же – вправе спросить любопытствующий читатель – никаких василисков на самом деле не было? Ну почему же, были. И ниже мы расскажем об этих очаровательных существах.

Итак, Basiliscus emperador, он же императорский василиск. Скальная атлантидская ящерица из Тольтеки, обнаруженная экспедицией, обследовавшей возможные трассы будущего Трансатлантидского канала. На одном из рассматриваемых путей имелась преграда в виде скального отрога, который при строительстве пришлось бы пробивать взрывами, и группа горных инженеров была послана для того, чтобы на месте оценить серьёзность препятствия и возможный объём работ. И вот там-то, на торчащих из сельвы скалах, горные инженеры и встретили крупных, сантиметров тридцать вместе с хвостом, необычных ящериц. Рептилии ловко лазали по нагретым солнцем камням, выискивая в щелях притаившихся пауков и многоножек и ловя пригревшихся на скалах бабочек. Самки ящериц были бурыми, а самцы – ярко-оливково-зелёными с белыми «нашлёпками» в области затылка. Необычные создания вызвали любопытство геологов, и они, отловив несколько экземпляров, отправили их в столичный Университет имени Республики (в недавнем осужденном и отброшенном прошлом Императорский). Живой груз добрался до цели живым, и заокеанские ящерицы были торжественно водворены в университетский террариум. Там ими занялся лично профессор Сюркуф, куратор отдела рептилий. Первым делом учёный муж установил, что они принадлежат к новому, неизвестному науке виду и роду, и описал их под уже упомянутым именем Basiliscus emperador. Родовое название официально происходило из любимых профессором мифов, а видовое… видовое содержало в себе маленькую фигу в кармане: в душе почтенный профессор был поклонником некоего басконского капрала, которого в нынешние времена полагалось лишний раз не вспоминать, а белая нашлёпка на голове у самцов новой ящерицы так походила на белый берет…

С нашлёпкой этой профессор, кстати сказать, разобрался достаточно быстро: оказалось, брачный ритуал B. emperador включает в себя турнирные поединки самцов, при которых соперники пытаются ухватить друг друга пастью за загривок и опрокинуть на спину. Естественно, кожа на подвергаемом подобным издевательствам участке неминуемо должна была уплотниться, чтобы защитить кавалеров от возможных травм. А далее оказалось, что крупная и плотная нашлёпка на затылке, обеспечивающая надёжную защиту в поединке, уже сама по себе подчёркивает потенциальные доблести самца и привлекает самок, а конкурентов, наоборот, ввергает в весьма полезное уныние, и хорошо бы ей быть позаметнее. И вот – путём ли наследуемых от поколения к поколению целенаправленных изменений, или же в итоге подхваченных удачей и судьбой случайностей (в споры новомодных «эволюсьионистов» почтенный зоолог не вникал) – защитная бляшка самцов стала максимально заметной, а именно обрела ярко-белый цвет, резко выделяющийся на зелёной чешуе ящерицы.

Самки же B. emperador оказадись живородящими: необходимую в развитии рептилий стадию яйца юные василиски успевали пройти ещё в материнской утробе, и самка производила на свет сразу целый выводок крохотных юрких ящерок. Такой способ размножения (отмечавшийся у некоторых чешуйчатых гадов и ранее) при благоприятных условиях способствовал быстрому росту числа ящериц (ценой за это была более вероятная гибель самки при условиях неблагоприятных, но профессор самонадеянно полагал, что уж в его-то террариуме таковых не случится).

Неблагоприятных условий и не случилось. Случилось другое. Однажды ночью группа восторженных юнцов, вдохновившись новым эссе великого Пишана «О праве живых», проникла в университет с высокой целью освободить безвинных узников, страдающих по вине ретроградов в мантиях. Они успели разбить аквариум с неофламандскими пипами (утром служители нашли несчастных лягушек на полу в последней стадии обезвоживания, двоих всё-таки удалось отмочить в тазу и вернуть к жизни, остальным повезло менее), выпустить алможедских варанов и успевших размножиться василисков… и тут кто-то из спасателей открыл стоявшую тут же клетку с обезьянами-капуцинами. Однако вместо того, чтобы возблагодарить освободителей, крупный самец-капуцин, выскочив из клетки, истерически заверещал и пустил в ход весьма впечатляющие клыки, положив тем самым конец ночной операции: юнцам пришлось срочно покинуть здание, понеся убыль в целостности одежд и обретя обидные раны в задних регионах организма. Впрочем, эти подробности (как и некоторые другие детали истории) Университет предпочел огласке не предавать.

Что в результате сталось с алможедскими варанами, науке не известно, а вот судьба василисков оказалась весьма поучительной. Тольтекским животным случалось и ранее попадать в Европу. Так в доставляемых пароходами коробках с экзотическими фруктами в Галлию не раз прибывали яркие богомолы, а один раз на фруктовом складе в Лютеже произвела немалый переполох выскочившая откуда-то аспидная древесная змея, но все они плохо переносили похолодания, и ближайшую зиму не переживал никто. Поэтому в учёном мире бытовало твёрдое убеждение, что «атлантидское вторжение» Старому Свету угрожать не может. Василиски это заблуждение успешно опровергли. Очевидно, дело было в скальной природе ящерицы, из-за чего городские дома оказались для нее вполне привычной средой обитания. И они же давали возможность с наступлением холодов отступить с улицы внутрь стен, в малокормные, но отапливаемые помещения. Впрочем, вездесущие тараканы делали такую зимовку не совсем голодной.

Как и любой вид-вселенец, попавший в новые, не занятые потенциальными конкурентами места обитания, василиски принялись усиленно размножаться. Тем более, что питавшиеся ими на родине рыжие скальные ястребы остались в далёкой Тольтеке и никак не могли угрожать лютежским новосёлам. Новый вид успешно вписывался в местную жизнь, не занимая место никого из аборигенов (старосветские ящерицы в города не шли), питаясь насекомыми, которых хватало, и не портя людские сооружения (про фантазии же людей речь не идет).

Среди оккупированных вселенцами зданий оказалось и железнодорожное депо, в котором хватало тепла, и никакие горничные не устраивали истерик при виде влезшей на подоконник рептилии. Это маленькое обстоятельство возымело неожиданно большой эффект: забиравшиеся на теплые паровозы василиски (включая беременных самок), случалось, так и уезжали на них, попадая в другие прижелезнодорожные города. Этот процесс вовсю продолжается и поныне.

Естественно, расплодившиеся в городах необычные и приметные ящерицы всё чаще попадаются на глаза людям, и эти встречи невольно подпитывают возникшие вокруг «василисков» слухи и дикие (тем более для полагающего себя просвещённым общества) новые суеверия. И, разумеется, за деяния одноименных фантомов, порождённых людским страхом и агрессией, эти безобидные, как и большинство прочих ящериц, существа ответственности не несут.

Рассуждение об анатомии кентавров

Отрывок письма неизвестному адресату, подписанного неким доном Хоньо[41] и обнаруженного в трактате, приобретённом в антикварной лавке сеньором N.

«…и убедившись, что ничего нового про известные Вам зеркала в упомянутом труде я не найду, отвлёкся на список гераклионских мифов, по счастью, имеющийся в библиотеке академии Миттельрайха. В Онсии такие списки вряд ли теперь остались, хотя в Рэме, я полагаю, их по-прежнему можно найти. Я не слыхал ранее, чтобы в Гераклионе водились существа, подобные кошкам фараонов и известным Вашему другу птицам, но надеялся, что теперь, вооружённый пониманием того, что следует искать, я смогу заметить пропущенные ранее намёки и следы. Увы. Повторный – и пристрастный – поиск лишь подтвердил первоначальное моё мнение. Что ж, отрицательный результат – тоже результат, так что считать потраченное время пропавшим зря я не стану. Тем более, что он подарил мне замечательную возможность для гимнастики ума, позволив попробовать сочетать несочетаемое и попытаться представить, как могли бы существовать существа, по первому взгляду существовать не способные. Я говорю о гераклионских кентаврах, табунами скачущих по страницам упомянутого списка. Убедившись, что для наших поисков они вряд ли интересны, я тем не менее не перестал думать о них, и готов поделиться плодами своих построений – если у Вас найдётся минутка для праздного чтения. Возможно, они помогут Вам хотя бы немного отвлечься и отдохнуть, как помогли мне.

Итак, кентавры. Примем допущение о том, что они – были, иначе затея наша потеряет всякий интерес. Мы не знаем, откуда они взялись, и гераклионы, похоже, не знали этого тоже – иначе не рассказывали бы столько противоречащих друг другу историй. Мифы о соитиях древних Богов с божественными кобылицами или же о Боге, обернувшимся конём, дабы добраться до желанной женщины, остаются мифами. Равно и истории о слишком прытких смертных, поднявших глаза на жён им не по чину, и навлекших на себя и своё потомство кары, тоже не выглядят достоверными. Но всё же вновь примем, что когда-то некая Сила смешала людское (божественное?) и скотское, в результате чего полускоты и явились на свет. Причём смешивала эта Сила явно уже готовые компоненты.

Само существование кентавра с его торсом человека и крупом коня неизбежно порождает у любого, знакомого с азами анатомии, вопросы о двух наборах внутренних органов, но подобное, механически составленное из двух половинок, существо просто не могло бы жить. Сила, сотворившая эту химеру, неминуемо должна была что-то перестроить в её теле. Но что и как? И что увидал бы учёный анатом, доберись он со своим скальпелем до павшего кентавра? Попробуем это представить.

Итак, входные „ворота организма“, и ноздри, и рот, есть у кентавра только на голове. При том что и развитая грудная клетка на человеческом торсе, и существующие рядом с ней рёбра конского тела свидетельствуют, что лёгкие мы найдём и там, и там. Сложно ли это представить? Нет, совсем нет. Там, где трахея ветвится на два бронха, она легко может разветвиться и на четыре. И если первая пара привычно нам окончится в человеческих лёгких, то вторая, протянувшись сквозь весь торс, достигнет „скотской части“ и подаст воздух во вторые лёгкие уже там. Этот путь представляется вам слишком длинным? Но у известного нам зверя жирафы он всяко длиннее, так что запрета тут нет. В брюшной полости торса и без того тесно? Но мы увидим, что это не так. Возникнут проблемы с одномоментным движением первой и второй грудной клеток, чтобы их вдохи и выдохи не мешали один другому? Да, такая проблема есть, но она решаема. И нужен ещё клапан, вроде гортанного, на бронхах, отходящих к „человеческим“ лёгким, чтобы мощный вдох лёгких „конских“ не загнал бы в них опасно много воздуха, способного порвать их изнутри. Да, кажется, всё сходится.

С пищеварительной системой картина другая. Если мы вспомним, что спереди в желудок поступает пережёванная пища, а выходит из него переваренная кашица, подлежащая дальнейшему усвоению в кишечнике, мы легко увидим, что такой узел в пищеварительной системе должен быть единственным, значит, один из двух желудков будет лишним. По всему выходит, что у кентавров пропал „верхний“, человеческий желудок, и в „людской“ их половине остался только пищевод. А из этого следует, что и в „верхнем животе“ у них нет кишечника, лежащего в животе людском (ибо до желудка ему совершенно нечего делать). А из этого с неизбежностью вытекают две вещи: талиям кентавров могут позавидовать любые красавицы, а раны, полученные в „людской живот“, будут для них куда менее опасны, чем аналогичные ранения у людей, чреватые смертельным воспалением. Остаётся загадкой, могли ли кентавры в большом количестве есть мясо, или их конская суть заставляла их ограничиваться растительной пищей, и, возможно, сытными кашами? Нет, здесь моя фантазия умолкает.

С кровеносной системой интереснее. Тут вполне можно представить исчезновение одного из сердец, и тогда кровь по всему организму будет обычным образом разгонять единственое сердце (почти наверняка „конское“, „людское“ просто не справится с такой нагрузкой), но можно представить и существование двух независимых кровеносных систем со своими сердцами (что, помимо прочего, сохранит кентавра в ясном сознании при тяжёлом ранении в круп, и, напротив, позволит ему не терять силы в ногах при ранении в верхнюю часть тела). На самом деле, такая система „двух кровеносных систем“ требует меньших изменений в организме (в исходных организмах), а потому представляется более вероятной. И, заметим в скобках, вполне объясняющей, зачем кентавру понадобились две пары лёгких. А вот чего представить никак не получается, так это единой кровеносной системы при двух сердцах: слишком большие проблемы с путями крови и скачками давления в сосудах тут возникают.

С детородными органами, да простится мне упоминание оных, всё просто: они остались только в „скотской“ части кентавра. (И потому бытовавшая среди школяров в дни моей юности фривольная, чтобы не сказать непристойная, гравюрка, изображающая кентавра, разом совокупляющегося и с амазонкой, и с её кобылой, свидетельствует лишь о безграничности эротических фантазий художника.)

Самое же интересное происходит с нервной системой. Удвоение подопечного тела неминуемого должно значительно увеличить нагрузку на мозг, и как бы хорошо он ни был развит у кентавров, справиться с ней ему было бы сложно. Решение тут видится в новейшем открытии мессира Де Карто, обнаружившем существование у живых тварей непроизвольных реакций, возникающих в ответ на тот или иной раздражитель. Усиление их роли (и даже возникновение их достаточно сложных цепочек) как минимум в „конской“ части тела должно принять на себя часть трудов по управлению телом, оставляя мозгу лишь „общие указания“. „Местные“ же решения останутся тогда за мозгом спинным (не необходимость ли принимать подобные породила известное крестцовое вздутие позвоночника, найденное в окаменелых костях дракона из Лемке?). И если представить на мгновение, что это действительно так, то нам придётся допустить также, что особенно заметно такой перенос решений в ведомство „заднего ума“ должен проявляться в моменты, требующие полной сосредоточенности, скажем, в бою или в гонках. Так что попавшаяся мне в упомянутом списке фраза, что в острых ситуциях полуконь может неожиданно взбрыкнуть, не слишком задумываясь о последствиях, вдруг обрела вполне конкретные основания…»

О генетической подоплёке Лунной болезни

В университетских (и хороших школьных) курсах генетики обязательно присутствуют задачи, больше напоминающие детективные головоломки: по расписанным проявлениям признаков родителей и их потомства понять, какие гены они несут, и дать прогноз на появление тех или иных признаков в будущем. Ну, там, «голубоглазая блондинка вышла замуж за кареглазого брюнета, возможно ли, чтобы кто-нибудь из их детей был голубоглазым блондином?» (ответ: да, возможно, но отнюдь не непременно, наличие известных голубоглазых блондинок/-ов среди предков мужа крайне желательно). Решать их бывает весьма и весьма увлекательно. А история Милики, Людвига и Михаэля Ротбартов, как она изложена в «Даннике Небельринга», уж очень напоминает условие такой задачи. Вызов был брошен… Вызов был принят.

Итак, таинственная Лунная болезнь. Как она передаётся и как могло произойти то, что произошло? Во-первых, эта болезнь наследственная. И, значит, она передаётся не с какой-нибудь заразой, а с собственными хромосомами человека, в одной из которых сидит дефектный ген. Таких генетически обусловленных заболеваний известно много, и ничего удивительного в них нет. Во-вторых, она сцеплена с полом. Женщины от неё не страдают сами, но могут передавать потомству. Больные мальчики погибают во младенчестве. Это тоже вполне понятная история: дефектный ген сидит не где-нибудь, а в половой X-хромосоме.

Напомним, как происходит наследование пола у человека (не прогуливавшие в школе биологию могут пропустить этот абзац). Вся генетическая информация человека записана в его 46 хромосомах, точнее, в 23 парах хромосом, причём в каждой паре одну хромосому человек получил от отца, а вторую – от матери. Обычно хромосомы в парах выглядят одинаково, но есть одно исключение: это пара половых хромосом. У женщин они, как и в прочих парах, не различаются по форме, крупные, и похожи на латинскую букву икс, X. Так они и называются, икс-хромосомы. У мужчин же половинки этой пары различны. Одна из них – всё та же X-хромосома, а вторая гораздо более маленькая, и напоминает букву игрек, y. То-есть у женщин мы имеем пару XX, а у мужчин Xy. При образовании половых гамет парные хромосомы расходятся по разным яйцеклеткам и разным сперматозоидам. И у женщин все гаметы несут по одной X-хромосоме, а у мужчин половина несёт X-хромосому, а вторая половина – по y-хромосомe. Так что при оплодотворении яйцеклетка всегда приносит X-хромосому, а вот сперматозоид либо вторую X-хромосому, и тогда родится девочка (XX), либо y-хромосому, и у родителей получится мальчик (Xy).

И вот среди генов одной из X-хромосом может притаиться вызывающая болезнь поломка. Для наглядности обозначим такую «поломанную» X-хромосому X*. И что же обычно происходит при рождении ребёнка с участием X*-гаметы? Если она встречает вторую X-хромосому, то получается женщина XX*. Причём сама она может быть абсолютно здоровой, ведь у неё в клетках есть вторая, «не поломанная» X-хромосома, которая и обеспечивает их нормальное функционирование. А вот у мужчин X*y такой компенсирующей хромосомы нет («здоровая» y-хромосрма тут не справляется, в ней гораздо меньше генов, чем в X-хромосоме, и нужного комплекта может просто не быть), и болезнь у них развивается во всей красе. Именно по такой схеме у людей передаётся, скажем, печально известная гемофилия. И именно с X*-хромосомой должна передаваться и Лунная болезнь.

Но постойте-ка… Чего-то тут не сходится. Ведь если женщина-переносчица имеет пару XX*, то у неё должны получаться гаметы не только X*, но и просто X, и тогда при браке с нормальным мужчиной (гаметы X и y) возможны дети XX (здоровая девочка), Xy (здоровый мальчик), XX* (девочка-носитель) и X*y (нежизнеспособный больной мальчик). Ну да, на Земле у гемофиликов так и происходит (ну разве что мальчики всё-таки выживают). Но вот в Миттельрайхе-то носителями оказываются все девочки, а летальные повреждения получают все мальчики… как же так?

И вот тут мы должны сделать предположение (вполне представимое теоретически), что при Лунной болезни зловредные свойства X*-хромосом начинали проявляться ещё на стадии гамет, до зачатия младенцев. X*-хромосома давала несущей её яйцеклетке (у взрослых мужчин, напомним, X*-хромосом быть не могло, ибо их носители не выживали) подавляющее преимущество, позволяя ей затормозить развитие соседних яйцеклеток (точнее, их клеток-предшественниц, но это сейчас не важно) с нормальными X-хромосомами. И тогда получалось, что у женщины-носительницы все яйцеклетки были X*, и, значит, при их встрече с нормальными сперматозоидами всегда возникала либо пара XX* (девочка-носитель), либо пара X*y (обречённый мальчик). Вроде сошлось…

И более того! Когда при помощи Высших Сил выжил симпатичный мальчик Мики Ротбарт, несущий в своих клетках роковую комбинацию X*y, возник совершенно кошмарный расклад. Ибо когда он, единственный выживший из мужчин с таким набором хромосом, дорастёт до половозрелости, его гаметы с X*-хромосомами практически наверняка примутся точно так же губить своих напарниц с нормальными хромосомами (только на сей раз это будут y-хромосомы), и все его сперматозоиды будут нести X* и только X*-хромосомы. И, значит, при встрече с несущими нормальные X-хромосомы яйцеклетками его будущей супруги, будет возникать единственная комбинация: XX*. Сыновей у Мики не может быть в принципе, а все дочери будут носительницами Лунной болезни… Такие дела. И, учитывая, что Ротбарт не может отречься от престола, всё выглядит так, будто судьба приготовила этому роду идеальный капкан.

Примечания

1

Автор и его консультант осведомлены как о том, что звук в вакууме не распространяется, так и о том, что фавны и кентавры проходят по разным ведомствам, прокуратор – всадническая должность, римское имя должно быть трёхкомпонентным, ланг не является оружием легионера et caetera, но где Рим, а где – Стурн и тем более Эпокарийское царство.

2

Золотой Рой («Идакловы пчёлы») и Улей – символы Стурнийской империи. Сжимающий молнии Гриф – символ вечного её соперника Велонской республики.

3

Благородный – в Стурнийской империи титул, означающий принадлежность к одному из 329 семейств, ведущих свой род от легендарного вождя людей Идакла и его братьев.

4

Беговой повозкой управляют следующим образом: первая пара широких вожжей, служащая для поддержки возничего, крепится за массивные кольца, ввинченные в седелку. Седелка подпругой фиксируется на спине кентавра, а боковыми ремнями прикручивается к оглоблям экипажа. Концы оглобель приблизительно на локоть выступают впереди корпуса кентавра и оканчиваются вертикальными «рычажками», дабы кентавр мог опираться на них руками для улучшения баланса (бежать быстрой рысью, не сбиваясь на галоп, нелегко). Вторая пара вожжей, идущая от рук возничего через седельные кольца, крепится к ременному кольцу за руку кентавра чуть повыше локтевого сгиба. Через эти вожжи возничий может подавать кентавру сигналы (вправо – влево, потише – порезвее, остановиться). Пользоваться бичом не только бессмысленно, но и опасно. Тем не менее некоторые возничие иногда хлещут своих «партнёров», особенно достаётся молодёжи и «кобылам».

5

Черепахами в стурнийской армии называют легионы.

6

Ланг – длинный однолезвийный меч.

7

Тяжёлая стурнийская конница делилась на бинары, в каждом из которых было две полутысячи всадников.

8

В Стурне городскую стражу в шутку называют «трутнями», а шпионов – «осами».

9

«Пчёлками» в обиходе называют скреплённый печатью с императорским Роем документ, что-либо официально удостоверяющий.

10

Адуáр – табор.

11

Мучача – обращение к девушке.

12

Хаммериане – последователи Томаса Хáммера, мещанина из Миттельрайха, создателя наиболее сильной из реформаторских церквей.

13

Мундиалитский – принадлежащий к Мундиали́тской (Всемирной) церкви.

14

Адалид – легендарный воитель, освободивший Онсию из-под власти синаитов.

15

Белолобые – презрительное прозвище хаммериан, носивших белые головные повязки с крестами, поверх которых надевались суконные или полотняные белые же шляпы-колпаки.

16

Виорнская Вдова – мать Луи Бутора, «королева Виóрна» Иоанна.

17

Паписты – презрительное именование мундиалитов сторонниками реформаторских церквей.

18

Ромульянка – Анунциата Рисанатóри, мать последнего короля из династии Дорифо и фактическая правительница Лоасса. Происходила из богатой и знатной ромульянской семьи. Была особо ненавистна хаммерианам.

19

Господень Молот – одно из именований Томаса Хаммера, употребляемое его последователями.

20

Импарсиáл – судья-следователь Святой Импáрции, судебно-следственного органа мундиалитской церкви, созданного для борьбы с противниками папской власти и еретиками.

21

Инкверéнт исполняет особые поручения кардинала-инкверента (главы действующего в мундиалитском государстве Постоянного Трибунала Святой Импарции) и подотчётен лишь ему, находящемуся в Рэме генералу Импарции и Папе. Кардинал-инкверент обладает правом в случае необходимости создавать на вверенной ему территории чрезвычайные трибуналы и назначать их глав из числа своих инкверентов.

22

Фидусьяр – доверенный. Папский голубь. Пожизненный спутник члена Святой Импарции.

23

Закрытый трибунал (Протéкта) – тайная королевская служба Онсии. Подчиняется Государственному Совету и королю.

24

Профан – лицо, не посвящённое в тайны мундиалитской церкви и непричастное к делам Святой Импарции.

25

Супериóра – созданный в 1571 году королём Онсии Альфонсом Девятым высший судебный орган при особе монарха, в который с благословения папы и по просьбе короля вошла и Святая Импарция. Главой Супериоры является король или лицо, им уполномоченное. Решение Супериоры обязательно для всех подданных Онсии, но не для подотчётной Рэме Святой Импарции.

26

Асмиди́ски – еретическая секта.

27

Суадиты снабдили Адалида деньгами, отказавшись от долговых расписок, в то время как купцы-мундиалиты ему отказали. После победы над султаном Адалид хотел вернуть долг, но суадиты не приняли золота. Став королём, Адалид запретил кому бы то ни было, кроме суадитов, давать деньги в рост.

28

Виорнский крест – обведённый белым контур креста. Символ хаммериан наряду с белой полосой.

29

Нинья – малышка, девочка.

30

Герб Адалида – крест в окружении роз.

31

Андроктонов щит – легендарный щит, принадлежащий древнеаббенинскому богу войны и смерти Андроктону. Отполированный до зеркального блеска щит этот отражал вещи такими, каковы они есть, разоблачая как наведённые чары, так и обычное человеческое притворство.

32

Шайзе – дерьмо.

33

Все отсылы к классике и событиям теперь уже позапрошлого века на совести автора. Все привязки к событиям дня сегодняшнего и, упаси кто-нибудь, завтрашнего – на совести читателя.

34

Автор и его консультанты осведомлены как о том, что звук в вакууме не распространяется, так и о том, что в нашем мире пояс астероидов находится между Марсом и Юпитером, кабилы занимаются земледелием и скотоводством, арабские лошади не горбоносы, галльский петух был символом Второй Республики, etc.

35

Кокатри́сы – прозвище легионеров. Происходит от эмблемы Экспедиционного легиона.

36

Китá – мука, размешанная в воде и поджаренная на сковородке, обычная дорожная еда в Северной Африке.

37

Одеви́ – продукт двойной дистилляции вина до выдержки в бочках.

38

Игра слов: le coq – петух.

39

Басня Эзопа «Лягушки, просящие царя», пересказанная Лафонтеном, и не только им.

40

В Средние века считалось, что василиск рождается из яйца сферической формы, снесённого в «дни собачьей звезды Сириуса» чёрным петухом и высиженного в навозной куче жабой.

41

Имеются основания полагать имя вымышленным: столь явно образованный человек вряд ли смог бы не оставить других свидетельств своего существования, тем не менее, обнаружить таковые не удалось. Химический же состав бумаги и красителя подтверждают подлинность письма и отводят от сеньора N. подозрения в мистификации. (Прим. ред.).

Content

Вера Викторовна Камша
Дети Времени всемогущего
Сборник

Стурнийские мозаики Цикл повестей

Боги смотрят

Часть первая Эпокари́я 7711 год от знамения Стурнийского

I

II

Часть вторая

I

II

Имя им – легион

Часть первая Стурнийская империя 1102 год Счастливой Эры

Часть вторая 1104 год Счастливой Эры

I

II

Часть третья

I

II

Рыжий вечер

Часть первая Стурнийская империя 1256 год Счастливой Эры

I

II

Часть вторая

I

II

III

И вновь на весну надеюсь…

Часть первая Стурнийское царство 1389–1390 годы Счастливой Эры

I

II

III

Часть вторая Стурнон Возрождённый 1 день месяца Мирона 7711 года Истинной Эры

I

II

III

К вящей славе человеческой Роман

Часть первая Муэнская охота Муэна 1570 год

Глава 1

1

2

3

Глава 2

1

2

3

Глава 3

1

2

3

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

3

4

Глава 6

1

2

3

4

5

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

3

Глава 9

1

2

3

Часть вторая Папский голубь Доньидо 1587 год

Глава 1

1

2

3

Глава 2

1

2

Глава 3

1

2

3

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

3

4

5

6

Глава 6

1

2

3

Глава 7

1

2

3

Часть третья Срок милосердия Доньидо 1587 год

Глава 1

1

2

3

Глава 2

1

2

3

Глава 3

1

2

Глава 4

1

2

3

4

5

Часть четвёртая Мрамор и бронза Альконья 1587 год

Глава 1

1

2

3

Глава 2

1

2

3

Глава 3

1

2

3

Глава 4

1

2

Глава 5

1

2

3

Глава 6

1

2

3

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

Глава 9

1

2

3

4

5

Эпилог 1591 год

1 Лаго-де-лас-Онсас

2 Рэма

3 Миттельрайх. Витте

4 Рэма

5 Альконья

Данник Небельринга Повесть

Глава 1

1

2

3

Глава 2

1

2

3

Глава 3

1

2

3

Глава 4

1

2

3

Глава 5

1

2

3

Глава 6

1

2

3

Глава 7

1

2

3

Глава 8

1

2

3

Эпилог

1

2

3

Vive le basilic! Цикл повестей

Затянувшаяся погоня

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Ящерица с белой отметиной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Не только сон разума…

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Приложения

Подлинная история василисков

Рассуждение об анатомии кентавров

О генетической подоплёке Лунной болезни

Примечания