Тэй Джозефина

Исчезновение. Дочь времени. Поющие пески

Джозефина Тэй

Исчезновение. Дочь времени. Поющие пески

© Ж. Я. Грушанская (наследник), перевод, 2023

© А. В. Санин, перевод, 2023

© Ю. В. Смирнов (наследник), перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023 Издательство Иностранка®

* * *

Исчезновение

Глава первая

Поставив ногу на первую ступеньку лестницы, Грант остановился и прислушался к крикам, доносившимся с верхнего этажа. Крики сопровождались непрерывным глухим гулом, похожим на тот, что издает разбушевавшаяся стихия, например лесной пожар или вышедшая из берегов река. Ноги Гранта отказывались нести его наверх, и он сделал из этого неизбежный вывод: вечеринка удалась.

Он пришел сюда не ради вечеринки. Литературные сборища, даже самые солидные, с хересом, были не во вкусе Гранта. Он пришел сюда забрать Марту Халлард, чтобы повести ее обедать. Обычно, правда, полицейские не водят обедать ведущих актрис, выступающих в Хаймаркете и «Олдвике», даже если этот полицейский — инспектор уголовного розыска из Скотленд-Ярда. Столь привилегированное положение Гранта объяснялось тремя причинами, и он знал их — все три. Во-первых, он был весьма видным мужчиной, во-вторых, мог себе позволить обед у Лорана, и в-третьих, Марте Халлард было не так-то легко заполучить кавалера. Она занимала заметное место в театральной среде, была необыкновенно элегантна, но мужчины боялись ее. Поэтому, когда Грант, тогда еще сержант уголовного розыска, в связи с делом об украденных драгоценностях появился в жизни Марты, она проследила, чтобы потом он уже не исчезал. И Грант с радостью остался. Если он был полезен Марте в качестве кавалера, когда ей требовался таковой, она была еще более полезна ему в качестве окна в мир. Чем больше окон в мир имеет полицейский, тем, естественно, лучше он может выполнять свою работу, и Марта как бы служила прорезью для глаз в капюшоне прокаженного, через которую Грант мог заглянуть в театральный мир.

Шум успешно протекавшей вечеринки выплескивался через открытые двери на лестничную площадку. Грант остановился и окинул взглядом орущих людей, плотно, как сельдь в банке, набившихся в длинную, убранную в георгианском стиле комнату. Как бы ему выудить оттуда Марту?

Сразу за дверьми, явно ошарашенный тем, что перед ним оказалась сплошная стена говорящих и пьющих представителей человечества, стоял молодой человек. Вид у него был совершенно потерянный. Шляпу свою он все еще держал в руках, значит только что пришел.

— Затруднения? — спросил Грант, поймав его взгляд.

— Я забыл свой мегафон, — ответил молодой человек.

Он произнес это, слегка растягивая слова и не утруждая себя попыткой перекричать общий шум. Однако благодаря высокому тембру голос молодого человека оказалось легче расслышать, чем если бы он орал. Грант, уже с одобрением, снова взглянул на него.

«Очень красивый молодой человек, — присмотревшись, отметил Грант. — Слишком светловолос для настоящего англичанина. Может быть, норвежец?»

Или американец. Что-то заокеанское было в том, как он произнес «забыл».

За окном уже начал синеть ранний весенний вечер и зажглись фонари. Сквозь туман сигаретного дыма в дальнем конце комнаты Грант смог разглядеть Марту, слушавшую Таллиса, драматурга. Он рассказывал ей о своих персонажах так, словно это были члены королевской семьи. Гранту не нужно было слышать Таллиса, он и так знал, что тот говорит о своих персонажах. Таллис всегда говорил только об этом. Таллис мог, не задумываясь, сказать, что сотворил второй состав труппы с его «Ужином для троих» в первый день Пасхи в Блэкпуле в 1938 году. Марта перестала даже делать вид, будто слушает. Уголки ее рта были опущены. Грант подумал, что она безусловно заслужила орден Британской империи и звание DBE[1]. Однако это должно произойти в самое ближайшее время, иначе Марте, увы, придется делать пластическую операцию. Он решил оставаться там, где стоял, пока не удастся поймать ее взгляд. Они оба были высокого роста и могли переглядываться поверх голов остальной толпы.

По укоренившейся профессиональной привычке полицейского Грант обежал глазами разделявших их людей, но ничего интересного не обнаружил. Обычное сборище. Весьма процветающая издательская фирма «Росс и Кромарти» отмечала выход в свет двадцать первой книги Лавинии Фитч, а поскольку фирма процветала в большой степени благодаря Лавинии, то и напитков было много, и гости были солидные. Солидные — в смысле хорошо одетые и с громкими именами, так сказать. Публику, которая завоевала положение в обществе лишь недавно, не приглашали отмечать рождение «Любовника Морин» и пить шерри господ Росса и Кромарти. Даже Марта, несомненно кавалер ордена Британской империи в ближайшем будущем, была здесь только потому, что в деревне жила по соседству с Лавинией. А Марта, благослови Господь ее черно-белую элегантность и недовольный вид, скорее, чем кто-либо другой в этой комнате, могла претендовать на принадлежность к высшему классу. Так что, вероятно, этот незнакомый ему молодой человек помимо своей миловидности обладал еще чем-то. Интересно, как он зарабатывает себе на жизнь? Актер? Но актер не будет в полном недоумении стоять с краю. И что-то просквозило в его замечании о мегафоне и в отстраненности, с которой он наблюдал происходящее и которая как бы отделяла его от толпившихся вокруг людей. Возможно ли, подумал Грант, чтобы такие скулы пропадали в брокерской конторе? Или это мягкий свет дорогих ламп господ Росса и Кромарти очертил так красиво прямой нос и прямые светлые волосы, а при дневном свете молодой человек выглядел бы менее привлекательным?

— Вы мне не скажете, — вдруг обратился он к Гранту, по-прежнему не повышая голоса, — кто здесь мисс Лавиния Фитч?

Лавиния, маленькая женщина с желтоватой кожей, стояла у среднего окна. Она купила себе для этого случая модную шляпку, но ничего не сделала, чтобы приспособить ее к своей голове, и шляпка торчала на ее взлохмаченных рыжих волосах, похожих на воронье гнездо. Казалось, будто шляпка упала на них откуда-то сверху, из окна, когда хозяйка шла по улице. На лице у Лавинии Фитч было обычное выражение радостного изумления — и никакой косметики.

Грант показал на нее молодому человеку.

— Вы впервые в Лондоне? — спросил он, заимствуя фразу из добропорядочных вестернов. Вежливая форма «мисс Лавиния Фитч» могла родиться только в США.

— Вообще-то, я ищу племянника мисс Фитч. Я смотрел в телефонном справочнике, но там его нет, вот я и надеялся, что увижу его здесь. Вы, случайно, не знакомы с ним, мистер…

— Грант.

— Мистер Грант?

— Я знаю его в лицо. Здесь его нет. Вы ведь имеете в виду Уолтера Уитмора?

— Да. Уитмор. Я его совсем не знаю, но мне очень хотелось бы увидеться с ним, потому что у нас есть — я хочу сказать, был — общий друг. Мне казалось, он придет сюда. Вы совершенно уверены, что его здесь нет? Народу-то тут много.

— В этой комнате его нет. Уверен, потому что Уитмор такого же высокого роста, как я. Но он может быть где-нибудь поблизости. Послушайте, вам стоит подойти к мисс Фитч. Мы, наверное, сможем пробиться сквозь баррикады, если проявим решимость.

— Тогда тараньте, а я постараюсь проскользнуть, — заявил молодой человек, имея в виду разницу их весовых категорий. — Это очень мило с вашей стороны, мистер Грант, — добавил он, когда они вынырнули где-то на полпути — вдохнуть воздуха и оказались притиснуты друг к другу живой изгородью из чужих локтей и плеч. Потом он рассмеялся, увидев беспомощность Гранта. А Грант неожиданно смутился. Так смутился, что тут же повернулся и стал проталкиваться сквозь человеческие джунгли к просвету у среднего окна, где стояла Лавиния Фитч.

— Мисс Фитч, — произнес Грант, — здесь молодой человек очень хочет поговорить с вами. Он пытается найти вашего племянника.

— Уолтера? — спросила Лавиния, и ее заостренное личико потеряло туманное выражение безотносительного благорасположения ко всем вообще и приобрело реальную заинтересованность.

— Меня зовут Сирл, мисс Фитч. Я приехал из Штатов в отпуск, и мне хотелось повидать Уолтера, потому что Куни Уиггин был и моим другом тоже.

— Куни! Вы друг Куни? О дорогой, Уолтер будет в восторге, просто в восторге. О, какой приятный сюрприз посреди всего этого… Я хочу сказать, все так неожиданно. Уолтер обрадуется. Вы говорите — Сирл?

— Да. Лесли Сирл. Я не нашел Уолтера в справочнике.

— Да, в городе у него только pied-à-terre[2]. Он живет в Сэлкотт-Сент-Мэри, как и все мы. Знаете, там у него ферма. Ферма, о которой он делает радиопередачи. Вообще-то, это моя ферма, но он занимается ею и рассказывает о ней по радио, и… У него сегодня передача во второй половине дня, поэтому он и не пришел на вечеринку. Вы должны приехать к нам и погостить. Приезжайте на этот уик-энд. Поедемте сегодня вечером вместе с нами!

— Но вы же не знаете, а вдруг Уолтер…

— Вы ведь не приглашены куда-нибудь на этот уик-энд?

— Нет, нет. Но…

— Вот и хорошо. Уолтер будет возвращаться из студии, а вы можете поехать с Лиз и со мной в нашей машине. Вот Уолтер удивится! Лиз! Лиз, дорогая моя, где ты? Где вы остановились, мистер Сирл?

— В «Уэстморленде».

— Что может быть удобнее! Лиз! Где же Лиз?

— Я здесь, тетя Лавиния.

— Лиз, дорогая, это Лесли Сирл. Он едет к нам на уик-энд. Ему хочется встретиться с Уолтером, потому что оба они были друзьями Куни. А сегодня пятница, и мы все едем в Сэлкотт-Сент-Мэри, чтобы прийти в себя от… чтобы пожить славно, спокойно, мирно, так что ничего не может быть удобнее. Поэтому, Лиз, дорогая, отвези его в «Уэстморленд», помоги ему уложить вещи, и возвращайтесь за мной, ладно? К тому времени эта… вечеринка наверняка закончится, вы сможете забрать меня, и мы поедем вместе в Сэлкотт. То-то удивится Уолтер!

Грант заметил, что молодой человек с интересом взглянул на Лиз Гарроуби, и слегка призадумался. Лиз была простенькой девушкой небольшого роста, со смугловатым лицом. Правда, у нее были замечательные глаза, ярко-голубые, цвета вероники, совершенно удивительные, и такое лицо, что всякому мужчине захотелось бы пройти по жизни с женщиной, у которой такое лицо. Она была славной девушкой, Лиз. Но не той особой, на которую молодые люди немедленно обращают внимание. Может быть, до Сирла просто дошли слухи о ее помолвке, и он смотрел на нее, потому что это невеста Уолтера Уитмора.

Грант потерял интерес к семейству Фитч, как только заметил, что Марта увидела его. Он показал глазами, что встретит ее у дверей, и снова нырнул в удушливые волны человеческого моря. Марта, из них двоих обладавшая более безжалостным характером, преодолела дистанцию до двери вдвое быстрее и ждала Гранта у входа.

— Кто этот красивый молодой человек? — спросила она, оглянувшись, когда они продвигались к лестнице.

— Он ищет Уолтера Уитмора. Говорит, что он друг Куни Уиггина.

— «Говорит»? — повторила Марта с оттенком язвительности, направленной не на молодого человека, а на Гранта.

— Осторожность полицейского, — сказал Грант извиняющимся тоном.

— А кто такой Куни Уиггин?

— Куни был одним из известнейших фоторепортеров в Штатах. Его убили, когда он снимал очередную драку на Балканах год или два назад.

— Все-то вы знаете.

У Гранта на кончике языка вертелось: «Это знают все, кроме актрис», но ему нравилась Марта. Вместо этого он сказал:

— Я понял так, что он отправляется в Сэлкотт на уик-энд.

— Красивый молодой человек? Ну-ну. Надеюсь, Лавиния понимает, что делает.

— А что плохого в том, что он там будет?

— Не знаю, но мне кажется, они рискуют собственной удачей.

— Удачей?

— Все получилось так, как им хотелось, не правда ли? Уолтер спасся от Маргерит Мэрриам и собирается осесть, женившись на Лиз. Вся семья вместе в старой усадьбе — сплошная идиллия, не передать словами. Не время приводить в дом бесподобно красивых молодых людей, сдается мне.

— Потрясающих, — пробормотал Грант, еще раз задумавшись над тем, что так смутило его в облике Сирла. Вряд ли просто красивое лицо. Смазливой внешностью полицейского не удивить.

— Держу пари, Эмма только взглянет на него — и выставит из дома в понедельник утром, сразу после завтрака, — заявила Марта. — Ее любимица Лиз выходит замуж за Уолтера, и Эмма сделает все, чтобы этому ничто не помешало.

— Лиз Гарроуби не произвела на меня особого впечатления. Не понимаю, чего миссис Гарроуби беспокоиться.

— И не поймете. Этот юноша произвел впечатление на меня за какие-то тридцать секунд на расстоянии в двадцать ярдов, а меня считают практически непробиваемой. Кроме того, я никогда не поверю, что Лиз и правда влюбилась в это бревно. Просто она хотела подлечить его разбитое сердце.

— А оно было здорово разбито?

— Встряска была изрядная, должна сказать. Как и следовало ожидать.

— Вы когда-нибудь играли на сцене с Маргерит Мэрриам?

— О да, много раз. Мы вместе довольно долго играли в «Прогулке в темноте». Вон идет такси.

— Такси! Как вы относились к ней?

— К Маргерит? Она, без сомнения, была сумасшедшая.

— Как — «сумасшедшая»?

— На все сто.

— В каком смысле?

— Вы имеете в виду, как это проявлялось? О, полное безразличие ко всему, кроме того, чего ей хотелось в данный момент.

— Это не сумасшествие. Это просто криминальный способ мышления в своем самом чистом проявлении.

— Ну, вам виднее, дорогой. Может быть, она была преступницей manqué[3]. Но что несомненно, так это то, что она была сумасшедшей, как старатель-одиночка. Даже Уолтеру Уитмору я не пожелала бы страшной судьбы оказаться ее мужем.

— За что вы терпеть не можете любимца британской публики?

— Дорогой, я не переношу, как он тоскует. Это было достаточно скверно, когда он тосковал среди чабреца на склонах Эгейских холмов, а пули свистели у него над ухом. Я всегда подозревала, что он делал это, щелкая бичом…

— Марта, вы потрясаете меня.

— Нисколько, дорогой, нисколько. Вы знаете это не хуже меня. Когда в нас — во всех! — стреляли, Уолтер позаботился о том, чтобы иметь возможность спрятаться в славной комнатке в пятидесяти футах под землей. А каждый раз, чуть только опасность миновала, Уолтер вылезал из своего маленького убежища и усаживался на поросший чабрецом склон холма — с микрофоном и бичом, с помощью которого он изображал, как свистят пули.

— Боюсь, вскоре мне придется взять вас на поруки.

— За убийство?

— Нет, за клевету.

— И за это надо брать на поруки? Я думала, что это совершенно джентльменский поступок, за который в худшем случае могут лишь вызвать в суд.

Грант подумал о том, как все же неподражаемо невежество Марты.

— Хотя это могло быть и убийство, — произнесла Марта тем воркующе-задумчивым голосом, который принес ей сценическую известность. — Пожалуй, я бы могла вынести чабрец и пули, но теперь, когда он взялся девяносто девять лет рассуждать о весенних всходах, дятлах и всем таком прочем, он вырастает до размеров общественной угрозы.

— Зачем вы его слушаете?

— Ну, в этом есть что-то отвратительно-притягательное. Человек думает: ладно, это уже предел безобразия, хуже не может быть ничего. А на следующей неделе слушает и видит, что может быть хуже. Так что на следующей неделе уже слушаешь, может ли быть еще хуже. Это ловушка. Настолько мерзко, что невозможно выключить. С нетерпением ждешь очередной порции безобразия, и еще следующей. И когда он объявляет о конце передачи, все еще слушаешь.

— Марта, а это не может быть просто профессиональной ревностью?

— Вы считаете, что этот тип — профессионал? — переспросила Марта, понизив тон на квинту, так что ее голос затрепетал и в нем отразились и накопленный за долгие годы репертуар, и зубрежка местных говоров, и воскресные поезда, и отчаянно скучная аудитория в холодных, темных театральных залах.

— Нет, я считаю, что он просто актер. Актер природный, бессознательный, который превратил себя в притчу во языцех, не прикладывая к этому особых усилий. Я могу понять, что вам это не нравится. А что восхищало в нем Маргерит?

— Это я вам объясню. Его преданность. Маргерит нравилось обрывать крылышки у мух. Уолтер позволял рвать себя на части, уходил, но потом снова возвращался, чтобы повторить все сначала.

— Но как-то раз не вернулся.

— Да.

— Из-за чего произошла последняя ссора, вы не знаете?

— Не думаю, чтобы такая ссора была. Скорее, он просто сказал ей, что с него хватит. По крайней мере, так он объяснил на следствии. Кстати, вы читали некрологи?

— Наверное, в свое время читал. Сейчас не помню.

— Проживи Маргерит еще десять лет, она удостоилась бы только нескольких маленьких заметок на последних страницах. А так ей расточали комплименты бóльшие, чем Дузе[4]: «Пламя гения угасло, и мир стал беднее», «У нее была легкость сорвавшегося листка и грациозность ивы, качающейся на ветру». Такие вот перлы. Удивлялись, что в газетах не было черных рамок. Скорбь практически приняла национальные масштабы.

— Грандиозная разница между всем этим и Лиз Гарроуби.

— Милая, славная Лиз. Если Маргерит Мэрриам была слишком плоха даже для Уолтера Уитмора, Лиз слишком хороша для него. Уж слишком хороша. Я была бы счастлива, если бы этот красивый молодой человек увел ее у него из-под носа.

— Почему-то я не могу представить себе вашего «красивого молодого человека» в роли супруга, а вот Уолтер будет прекрасным мужем.

— Дорогой мой, Уолтер будет делать об этом передачи. Об их детях, о полках, которые он приладил в буфетной, и как развиваются выпуклости маленькой женщины, и какие узоры мороз нарисовал на окнах детской. Ей было бы гораздо безопаснее с… как вы сказали, его зовут?

— Сирл. Лесли Сирл. — Грант рассеянно следил за тем, как приближается бледно-желтая неоновая вывеска Лорана. — Мне почему-то не кажется, что безопасность — это определение, приложимое к Сирлу, — протянул он задумчиво. И с этой минуты забыл думать о Лесли Сирле и не вспоминал о нем, пока в один прекрасный день не получил приказа отправиться в Сэлкотт-Сент-Мэри искать его тело.

Глава вторая

— Дневной свет! — воскликнула Лиз, выходя из подъезда. — Добрый чистый дневной свет! — Она с удовольствием втянула носом вечерний воздух. — Машина на площади за углом. Вы хорошо знаете Лондон, мистер… мистер Сирл?

— Я бывал в Англии частенько, во время отпусков. Но в такое раннее время года — не приходилось.

— Вы вообще не видели Англии, если не видели ее весной.

— Так говорят.

— Вы летели через Ла-Манш? Самолетом?

— Прямо из Парижа — как истый американец. Париж весной тоже великолепен.

— Так говорят. — Лиз повторила и его фразу, и его тон. А потом, будто испугавшись взгляда, который он бросил на нее, добавила: — Вы журналист? Поэтому вы и были знакомы с Куни Уиггином?

— Нет. Я занимаюсь тем же, что делал Куни.

— Фотографии для газет?

— Не для газет. Просто фотография. Бóльшую часть зимы я провожу на Побережье, снимая разных людей.

— На Побережье?

— В Калифорнии. Это помогает поддерживать добрые отношения с управляющим моим банком. А вторую половину года я путешествую и фотографирую то, что мне хочется фотографировать.

— Звучит соблазнительно, — проговорила Лиз, открывая машину и забираясь в нее.

— Весьма неплохая жизнь.

Машина была двухместным «роллс-ройсом», маленьким старомодным «роллсом», каким и полагается быть этим никогда не меняющимся машинам. Что и попыталась объяснить Лиз, когда они выехали с площади и влились в вечерний поток машин.

— Первое, что сделала тетя Лавиния, когда заработала деньги, — купила себе соболий палантин. Она всегда считала, что соболий палантин — обязательный предмет в гардеробе. А второе, чего ей захотелось, — это «роллс». Она купила его, когда вышла следующая книга. Палантин она ни разу не надела, потому что, как она говорит, это сплошное мучение, когда что-то все время болтается у тебя на шее, но «роллс» оказался очень удачной покупкой, и мы до сих пор им пользуемся.

— А что случилось с собольим палантином?

— Тетя обменяла его на пару стульев эпохи королевы Анны и газонокосилку.

Когда они остановились перед отелем, Лиз сказала:

— Здесь не разрешается стоять. Я отъеду на стоянку и подожду вас там.

— А разве вы не будете укладывать мои вещи?

— «Укладывать ваши вещи»? Конечно нет.

— А ваша тетя сказала, что будете.

— Это просто фигуральное выражение.

— А я воспринял все буквально. Ну хотя бы поднимемся, посмотрите, как я буду укладываться. Одарите меня своими советами и поддержкой. Это было бы очень мило с вашей стороны.

В результате Лиз действительно упаковывала в два больших чемодана одежду молодого человека, а он вытаскивал ее из ящиков и кидал ей. Все вещи были очень дорогие, заметила она, сшитые на заказ и из лучших тканей.

— Вы очень богаты или просто экстравагантны? — спросила Лиз.

— Привередлив, скажем так.

К тому моменту, как они вышли из отеля, на улицах зажглись первые фонари.

— Мне кажется, — заметила Лиз, — в такое время, когда еще не погас дневной свет, фонари выглядят красивее всего. Они желтые, как нарциссы, и таинственные. А как только совсем стемнеет, они станут белыми и обыкновенными.

Они вернулись в Блумсбери, но обнаружили, что мисс Фитч уехала. Партнер фирмы, представлявший ту часть, что выступала под именем Росс, в полном изнеможении развалился в кресле и вдумчиво поглощал то, что осталось от шерри. При виде их он встрепенулся и даже смог вернуть себе некое подобие профессионального bonhomie[5]. Он сообщил им: мисс Фитч сочла, что в машине мистера Уитмора будет свободнее, и отправилась забрать его со студии после окончания получасовой передачи. А мисс Гарроуби и мистеру Сирлу велела ехать вслед за ними в Сэлкотт-Сент-Мэри.

Пока они выбирались из Лондона, Сирл молчал — не желая мешать ей как водителю, предположила Лиз и была ему благодарна за это. Лишь когда по обеим сторонам дороги появились зеленеющие поля, он заговорил об Уолтере. Похоже, Куни был высокого мнения об Уолтере.

— Так вы не были на Балканах с Куни Уиггином?

— Нет. Я познакомился с Куни, когда он вернулся в Штаты. Но в письмах он много рассказывал о вашем кузене.

— Очень мило с его стороны. Только, понимаете, Уолтер мне не кузен.

— Правда? Но ведь мисс Фитч ваша тетя?

— Нет. Я не их родственница. Сестра Лавинии — Эмма — вышла замуж за моего отца, когда я была ребенком. И все. Мама — то есть Эмма — просто взяла папу осадой, если уж говорить правду. У него не оставалось выхода. Понимаете, Эмма вырастила Лавинию, и для нее было страшным ударом, когда Винни повзрослела и начала поступать по-своему. Особенно когда она допустила такую outré[6], как стать автором бестселлера. Эмма начала оглядываться в поисках, к чему бы еще приложить руки и свои склонности наседки, и тут подвернулся мой отец, оставшийся без единого пенни, с маленькой дочкой на руках, и просто словно взывавший, чтобы его взяли под опеку. Так она стала Эммой Гарроуби и моей матерью. Я никогда не думала о ней как о мачехе, потому что никакой другой матери я не помню. Когда отец умер, Эмма переехала жить в Триммингс к тете Лавинии, а я, когда окончила школу, стала работать секретарем у тети. Отсюда и фраза о том, чтобы уложить ваши вещи.

— А Уолтер? Откуда он взялся?

— Он сын старшей сестры. Его родители умерли в Индии, и с тех пор тетя Лавиния воспитывала его. То есть с его пятнадцати лет или около того.

Сирл какое-то время молчал, явно пытаясь разобраться в услышанном.

Интересно, думала Лиз, почему она рассказала ему все это? Зачем объяснила, что у ее матери властная натура, хотя и дала понять, что властная в самом добром смысле слова. Неужели она, Лиз, нервничает? Она, которая никогда не нервничает и которую так трудно поразить. Из-за чего нервничать-то? Право же, нечего смущаться от присутствия красивого молодого человека. И в качестве просто Лиз Гарроуби, и в качестве секретаря мисс Фитч ей время от времени приходилось встречаться со многими красивыми молодыми людьми, но, насколько она помнит, это не производило на нее особого впечатления.

Лиз свернула с темной блестящей ленты шоссе на боковую дорогу. Свежий шрам последних местных достижений цивилизации остался позади, и они оказались в настоящем деревенском мире. Узенькие дорожки, безымянные и не связанные между собой, то и дело выбегали у них из-под колес, но Лиз без колебаний выбирала ту, которая была ей нужна.

— Как вы находите дорогу? — спросил Сирл. — Все эти мелкие проселки кажутся мне совершенно одинаковыми.

— Мне тоже. Но я проделываю этот путь так часто, что сейчас за мой мозг работают мои руки — так же, как мои пальцы знают клавиатуру пишущей машинки. Мысленно я не помню, как расположены клавиши, а пальцы знают, где какая находится. Вы бывали в этой местности?

— Нет, для меня здесь все внове.

— По-моему, скучная местность. Тусклая, серая. Уолтер говорит, что она представляет собой бесконечную перестановку одних и тех же семи предметов реквизита: шести деревьев и стога сена. Он говорит, что в официальных кругах графства действительно бытует фраза, гласящая: «Шесть деревьев и стог сена». — Лиз пропела эту фразу для своего пассажира. — А вот там, где на дороге виднеется горб, начинается Орфордшир. Он гораздо симпатичнее.

Орфордшир и правда оказался славным клочком земли. В сгущающихся сумерках его холмистые очертания все время менялись, сливались, расходились, и их комбинации были так красивы, что казались пригрезившимися во сне. Вскоре машина остановилась у конца вытянувшейся длинным языком плоской долины, и внизу они увидели разбросанные по ней огоньки и темные мазки деревенских крыш.

— Сэлкотт-Сент-Мэри, — как бы представляя, объявила Лиз. — Некогда красивая английская деревня, а теперь оккупированная территория.

— Оккупированная — кем?

— Теми, кого уцелевшие аборигены зовут «эти артисты». Для местных жителей, бедняг, это очень грустно. Тетю Лавинию они приняли, потому что она владелица «большого дома» и вовсе не является частью их реальной жизни. Кроме того, она живет тут так давно, что почти стала своей. Впрочем, «большой дом» никогда не считался частью деревни, так что не имеет значения, кто живет в нем. Беда началась, когда опустела мельница и какая-то фирма вознамерилась купить ее и превратить в фабрику. Марта Халлард услышала про это, купила мельницу, перехватив ее у всяких-разных законников, и стала жить там. Все деревенские были в восторге и сочли, что они спасены. Им, конечно, не очень хотелось, чтобы какая-то актриса жила на мельнице, но иметь фабрику в своей милой деревушке им хотелось еще меньше. Бедняжки, если бы они могли предвидеть, чтó за этим последует.

Лиз тронула машину с места, и они поехали потихоньку вдоль склона, параллельно деревне.

— А потом за последние полгода из Лондона сюда все валом повалили, как бараны, — заметил Сирл.

— Откуда вы знаете?

— Я наблюдал такое на Побережье. Кто-то находит хорошее тихое местечко, и прежде чем он успеет поставить уборную, его уже приглашают выбирать мэра.

— Угу. В каждом третьем доме этого поселка живет пришлый человек. Все степени благосостояния: от Тоби Таллиса — знаете, драматурга, у него красивый дом в стиле короля Якова[7] — до Сержа Ратова, танцора, который живет в перестроенной конюшне. Все варианты жизни во грехе, от Дини Пэддингтон, к которой на уик-энд никогда дважды не приезжают одни и те же гости, до бедных старых Атланты Хоуп и Барта Хобарта, которые, благослови их господь, живут во грехе вот уже, наверное, тридцать лет. Все степени таланта — от Сайласа Уикли, того, что пишет эти мрачные романы про деревенскую жизнь, от которых несет навозом и нескончаемым дождем, до мисс Юстон-Диксон, один раз в году печатающей книгу сказок для рождественской торговли.

— Звучит очень мило, — проговорил Сирл.

— Это непристойно, — возразила Лиз гораздо горячее, чем собиралась, и снова подумала: интересно, почему она так раздражена сегодня вечером? — Но если говорить о непристойности, — продолжала она, беря себя в руки, — боюсь, сейчас слишком темно и вы не сможете как следует рассмотреть Триммингс и оценить его по достоинству. Придется подождать до утра. Сейчас вы увидите только его силуэт на фоне неба.

Лиз подождала, пока молодой человек разглядывал вырисовывавшуюся на фоне вечернего неба полосу маленьких башенок и зубцов.

— Особо прелестна оранжерея в готическом стиле, но при этом освещении ее не видно.

— Почему мисс Фитч выбрала этот дом? — спросил изумленный Сирл.

— Потому что она решила, что он прекрасен, — ответила Лиз, и в ее голосе прозвучала теплота. — Тетя Лавиния выросла в доме священника, понимаете, доме, построенном около тысяча восемьсот пятидесятого года. Так что ее глаза привыкли к викторианской готике. Знаете, если по-честному, она даже теперь не понимает, что в этом плохого. Она знает, что люди смеются над ее домом, но относится к их смеху совершенно философски — она действительно не понимает, почему они смеются. Когда тетя первый раз привела сюда Кормака Росса, своего издателя, он поздравил ее с тем, насколько дому подходит его название[8], а она и понятия не имела, о чем он говорит.

— Ну, я вовсе не настроен наводить критику, пусть и на викторианскую готику, — сказал молодой человек. — Со стороны мисс Фитч было необыкновенно мило пригласить меня сюда, даже не заглянув в справочник. Почему-то в Штатах мы считаем англичан более осторожными.

— Дело не в осторожности англичан, дело в домашних расчетах. Тетя Лавиния пригласила вас под влиянием минуты, зная, что ей для этого не нужны никакие хозяйственные приготовления. Она уверена, что в доме есть достаточный запас простынь, чтобы застелить кровать для гостя, и достаточно еды, чтобы накормить его, и достаточно «рабочих рук», чтобы обеспечить ему комфорт, вот она и не колебалась. Вы не против, если мы обойдем гараж и занесем ваши вещи через боковой вход? От комнат прислуги до парадной двери ужасно далеко, суточный переход, да еще, увы, баронский холл посредине.

— А кто все это построил и почему? — поинтересовался Сирл, глядя вверх на возвышавшуюся над ними махину дома, пока они огибали его.

— Насколько я знаю, человек из Бредфорда. На этом месте стоял очень приятный раннегеоргианский дом — гравюра, на которой он изображен, висит в охотничьем кабинете, — но новый хозяин посчитал, что это строение имеет жалкий вид, и снес его.

Сирлу пришлось пронести свой багаж по уродливым коридорам, еле-еле освещенным. Коридорам, которые, как заявила Лиз, всегда напоминают ей дортуары школы.

— Поставьте чемоданы тут, — сказала она, показывая на черную лестницу, — кто-нибудь отнесет их. А теперь пойдемте в относительную цивилизацию, согреемся, выпьем и поищем Уолтера.

Она толкнула обитую зеленым сукном дверь и ввела гостя в переднюю часть дома.

— Вы тут на роликах катаетесь? — спросил он, когда они пересекали бессмысленно громадный холл.

Лиз ответила, что до этого она не додумалась, но что помещение очень удобно для танцев.

— Местные охотники устраивают тут свой ежегодный бал, — пояснила она. — Вам, возможно, все равно, но здесь меньше сквозняков, чем в зале Хлебной биржи в Уикхеме.

Лиз открыла дверь, и после серых пейзажей Орфордшира и мрачных темных коридоров они попали наконец в тепло и уют освещенной пылающим камином гостиной, уставленной старинной мебелью и пахнущей горящими дровами и нарциссами. Лавиния сидела в глубоком кресле, поставив свои маленькие ножки на край чугунной решетки. Растрепавшаяся копна ее волос, с выбившимися из-под шпилек прядями, разметалась по подголовнику. Напротив нее в своей любимой позе — локоть на каминной полке, нога на решетке — стоял Уолтер Уитмор. Увидев Уолтера, Лиз почувствовала прилив любви к нему и облегчение.

«Облегчение — почему?» — спросила она себя, слушая, как здороваются мужчины. Она же знала, что Уолтер будет дома. Отчего же облегчение?

Потому ли, что теперь она может переложить бремя светских забот на плечи Уолтера?

Однако светские обязанности были ее повседневной работой, и она легко справлялась с ней. Да и назвать Сирла «тяжким бременем» нельзя. Лиз редко приходилось встречать столь милого в обращении, столь нетребовательного человека. Откуда же эта радость, что она видит Уолтера, это абсурдное ощущение, что теперь наконец все будет хорошо? Как у ребенка, вернувшегося из чужого дома в привычную обстановку.

Лиз заметила радость, мелькнувшую на лице Уолтера, когда он приветствовал Сирла, и снова почувствовала прилив любви к жениху. Ничто человеческое не было ему чуждо, у него были недостатки, на его лице уже начали появляться морщины, а волосы стали отступать с висков, но это был живой Уолтер, реальный, а не символ внечеловеческой красоты, который явился сегодня утром из космоса.

Лиз с удовольствием отметила, что рядом с высоким Уолтером гость выглядит почти коротышкой. И туфли его, хоть они и были такими дорогими, увы, слишком бросались в глаза.

«Ну в конце концов, он же просто фотограф», — подумала Лиз и поймала себя на нелепом снобизме.

Неужели Лесли Сирл произвел на нее такое впечатление, что ей нужно защищаться от него? Конечно же нет.

Ничего необычного не было в том, что среди северян вдруг появилась красота утренней зари мира, и нечего удивляться, что эта красота заставляла вспоминать сказки о людях-тюленях и об их таинственных странностях. Молодой человек был просто красивым американцем скандинавского происхождения, проявлявшим недостаточный вкус в отношении своей обуви и большой талант в применении линз нужного типа. У нее, Лиз, не было ни малейшей необходимости осенять себя крестом или как-то иначе защищаться от его чар. Однако, несмотря на все это, когда ее мать за обедом спросила Сирла, есть ли у него родственники в Англии, Лиз почувствовала, что ее удивила сама мысль, что у него может быть что-то столь земное, как родственники.

Сирл ответил, что у него есть кузина. Больше никого.

— Мы не любим друг друга. Она художница.

— А что, разве живопись — это non sequitur?[9] — спросил Уолтер.

— О, мне даже нравится, как она пишет, — то, что я видел. Просто мы раздражаем друг друга, вот и не надоедаем один другому.

Лавиния спросила, что пишет кузина — портреты?

Пока они так разговаривали, Лиз подумала: интересно, написала ли когда-нибудь художница портрет своего кузена? Наверное, это очень приятно — иметь возможность взять кисть, коробку с красками и запечатлеть для собственного удовольствия красоту, которая иначе никогда не будет тебе принадлежать. Хранить ее, любоваться ею, когда захочется, — и так до самой смерти.

«Элизабет Гарроуби! — призвала она себя к порядку. — Еще чуть-чуть, и ты станешь вешать на стенку фотографии актеров!»

Но нет, здесь было что-то совершенно иное. Что-то более достойное порицания, чем любить… чем восхищаться творениями Праксителя. Если бы Пракситель когда-нибудь решил обессмертить бегуна с барьерами, этот атлет был бы как две капли воды похож на Лесли Сирла. Надо спросить как-нибудь Сирла, в какой школе он учился и не участвовал ли в беге с барьерами.

Лиз было немного обидно, что ее матери не понравился Сирл. Конечно, этого никто никогда не заподозрил бы, но Лиз слишком хорошо знала свою мать и могла с точностью микрометра определить ее тайную реакцию на любую ситуацию. Сейчас она не сомневалась, что под внешней вежливостью кипело и бурлило недоверие, как бурлит и клокочет лава под склонами Везувия.

И Лиз была совершенно права. Когда Уолтер повел гостя показать его комнату, а Лиз пошла к себе, миссис Гарроуби принялась засыпать сестру вопросами об этом странном госте, которого та им навязала, о никому не известном человеке, за счет которого увеличилось число обитателей Триммингса.

— Откуда ты знаешь, что он действительно был знаком с Куни Уиггином? — приставала Эмма.

— Если нет, Уолтер очень скоро это обнаружит, — отвечала Лавиния рассудительно. — Не надоедай мне, Эм. Я устала. Это была ужасная вечеринка. Все орали, не умолкая.

— Если в его планы входит ограбление Триммингса, то завтра утром будет поздно обнаружить, что он вообще не был знаком с Куни. Кто угодно может сказать, что был знаком с Куни. Если уж на то пошло, все могут так сказать, а потом удрать с добычей. В жизни Куни Уиггина не было практически ни одного кусочка, который не являлся бы общественным достоянием.

— Не могу понять, почему ты так подозрительна по отношению к этому человеку. У нас тут часто бывали люди, о которых мы ничего не знали…

— Да, бывали, — мрачно подтвердила Эмма.

— И до сих пор все оказывались теми, за кого себя выдавали. Почему ты так выборочно подозрительна к мистеру Сирлу?

— Он слишком привлекателен, чтобы не быть опасным.

Это было типично для Эммы — избегать слова «красивый», заменяя его притворно-компромиссным «привлекательный».

Лавиния заметила, что, поскольку мистер Сирл будет гостить у них только до понедельника, масштабы опасности, которую он собой представляет, очень невелики.

— И если, как ты думаешь, это воровство, его ждет большое разочарование, когда он пройдется по Триммингсу. Вот так, экспромтом, я не могу назвать ничего, что стоило бы утащить, а потом волочь в Уикхем.

— Есть серебро.

— Знаешь, трудно поверить, что кто-то станет хлопотать, чтобы попасть на вечеринку к Кормаку, делать вид, что знаком с Куни, искать Уолтера — и все это для того, чтобы завладеть парой дюжин вилок, несколькими ложками и подносом. Почему просто темной ночью не взломать замок?

Убедить миссис Гарроуби, казалось, было невозможно.

— Наверное, очень удобно воспользоваться именем человека, который уже умер, если хочешь, чтобы тебя представили приличной семье.

— О, Эм! — проговорила Лавиния, громко рассмеявшись как над изреченной сентенцией, так и над чувствами, которые эту сентенцию вызвали.

Так что миссис Гарроуби оставалось, скрываясь за внешней любезностью, предаваться мрачным размышлениям. Конечно же, она боялась не за серебро Триммингса. Она опасалась того, что назвала «привлекательностью» молодого человека. Она не доверяла этой «привлекательности» как таковой и испытывала ненависть к ней как к потенциальной угрозе ее дому.

Глава третья

Однако утром в понедельник Эмма вовсе не стала выгонять молодого человека из дома, как это предсказывала Марта Халлард. Утром в понедельник всем в Триммингсе — всем, кроме Эммы, — казалось невероятным, что до прошлой пятницы они ничего не слышали о Лесли Сирле. В Триммингсе еще никогда не бывало гостя, который бы так слился с жизнью его домочадцев, как Сирл. И никогда не бывало человека, который сделал бы жизнь каждого из них столь до предела насыщенной.

Сирл обошел ферму с Уолтером, восхищаясь новыми, выложенными кирпичом дорожками, новым свинарником, новым сепаратором. В школьные годы Сирл проводил каникулы на ферме, поэтому он разбирался в хозяйстве. С другой стороны, молодой человек был очень покладист. Он терпеливо стоял на луговых тропинках, пока Уолтер делал заметки в своей записной книжке: как растет живая изгородь или как поют птицы — то, что в следующую пятницу он использует в своей радиопередаче. С одинаковым энтузиазмом Сирл фотографировал и подлинный сельский домик семнадцатого века, и сюрреалистические нагромождения Триммингса, придумывая, как передать основные достоинства и того и другого. А сам Триммингс он комментировал столь остроумно, что Уолтер, сначала невольно расхохотавшись, вдруг на какой-то момент почувствовал неловкость. Этот милый молодой человек обладал, оказывается, гораздо более разносторонними познаниями, чем могло показаться при обсуждении сельскохозяйственных тем. Уолтер счел само собой разумеющимся то, что юноша ведет себя как послушный ученик, поэтому, глядя на его фотографии, он испытал смущение, словно с ним заговорила его собственная тень. Однако Уолтер тут же забыл об этом. Интровертом он не был.

Для склонной к самокопанию Лиз жизнь, напротив, превратилась внезапно в набор аттракционов, в калейдоскоп, где ни одна плоскость не оставалась вертикальной или горизонтальной дольше нескольких секунд, в место, где человек мгновенно погружался в вымышленную опасность или начинал вертеться в вихре разноцветных огней. Лиз с семи лет более или менее регулярно влюблялась, но замуж всегда хотела выйти только за Уолтера, причем ее герой одновременно был и Уолтером, и кем-то другим, сильно отличавшимся от него. Однако никогда раньше не ощущала она присутствия какого-либо персонажа из этого длинного ряда влюбленностей — от разносчика булок до Уолтера — так, как ощущала присутствие Лесли Сирла. Даже с Тино Треска, обладателем тоскующих глаз и тенора, способного растопить любое человеческое сердце, даже с Треска, самой безумной из всех ее любовей, можно было на несколько минут забыть, что ты в той же комнате, что и он. (Конечно, когда речь шла об Уолтере, в этом не было ничего удивительного: просто он находился рядом, они дышали одним воздухом, и это было приятно.) Но забыть, что рядом Сирл, было невозможно.

«Почему?» — спрашивала себя Лиз. Почему она не может этого забыть?

Это отнюдь не было влюбленностью — ее интерес, ее возбуждение. Если бы вечером в воскресенье, после проведенных вместе двух дней, он повернулся бы к ней и сказал: «Давай убежим, Лиз», она громко рассмеялась бы такому нелепому предложению. У нее не было никакого желания убегать с ним.

Но свет тускнел, когда он выходил из комнаты, и вновь разгорался, когда он возвращался. Лиз чувствовала каждое его движение — от того, как легким нажимом указательного пальца он включал радио, до того, как, подняв ногу, он подталкивал полено в камин.

Почему?

Она гуляла с ним по лесу, она показала ему деревню, и никогда это чувство не исчезало. Оно присутствовало в его мягкой, протяжной, вежливой речи, в этих серых смущающих глазах, которые, казалось, знали о ней слишком много. Для Лиз все мужчины-американцы делились на два класса: тех, кто обращался с вами, будто вы хрупкая старая леди, и тех, кто обращался с вами, будто вы просто хрупкое создание. Сирл принадлежал к первому классу. Он помогал Лиз перебираться через изгородь у перелазов и защищал от многочисленных опасностей, подстерегавших ее на деревенской улице. Он прислушивался к ее мнению, чем льстил ее самолюбию; подобное отношение в корне отличалось от поведения Уолтера, и Лиз это было приятно. Уолтер считал, что она достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе, но недостаточно взрослая, чтобы ей не давал советы Уолтер Уитмор, признанный оракул на Британских островах и Большей Части Заморских Земель. Сирл же, наоборот, был очень мило предупредителен.

Глядя, как он медленно ходит по церкви, осматривая ее, Лиз подумала, каким прекрасным товарищем он мог бы быть, если бы не это покалывающее волнение, это странное ощущение обманчивости.

Даже маловпечатлительная Лавиния, всегда наполовину живущая жизнью своей очередной героини, поддалась, как заметила Лиз, действию этой удивительной притягательной силы. Вечером в субботу, после обеда, Сирл сидел с Лавинией на террасе, Уолтер и Лиз гуляли по саду, а Эмма занималась хозяйственными делами. Каждый раз, когда они проходили под террасой, Лиз слышала тоненький, как у ребенка, голос своей тетки, радостно, как ручеек, журчащий в сумеречном свете восходящей луны. А утром в воскресенье Лавиния созналась Лиз, что никто никогда не внушал ей такого чувства отверженности, как мистер Сирл.

— Уверена, что в Древней Греции он был каким-то очень дурным человеком, — заключила Лавиния. И добавила, хихикнув: — Только не говори своей матери, что я так сказала!

Прочно окопавшаяся оппозиция в лице сестры, племянника и дочери сильно затрудняла для миссис Гарроуби дело освобождения Триммингса от присутствия этого молодого человека. Однако окончательно это дело было погублено рукой мисс Юстон-Диксон.

Мисс Юстон-Диксон жила в прилепившемся к склону позади деревенской улицы крошечном домике. У него было три разномастных окошка, соломенная крыша, только одна труба. Все выглядело так, будто один хороший чих обрушит строеньице на головы его обитателей. Однако стремление домика рассы`паться уравновешивалось тем, что все в нем блестело. Оштукатуренные кремовые стены, светло-зеленые двери и окна, ослепительные, хрустящие муслиновые занавески, тщательно выметенная дорожка, выложенная красным кирпичом, вместе с добросовестной искривленностью всего, что в нормальных условиях должно было быть прямым, — все это создавало картину, которая по праву могла служить иллюстрацией к одной из книжек рождественских сказок самой мисс Юстон-Диксон.

В промежутке между сочинением своих ежегодных сказок мисс Юстон-Диксон баловалась самыми разными видами рукоделия. В школе она терзала дерево раскаленной иглой. Когда в моду вошло рисование пером, она с прилежанием стала заниматься этим, а потом перешла к лепке. Наступил период воска, за ним — плетения из соломки и, наконец, период ручного ткачества. Мисс Юстон-Диксон и сейчас иногда ткала, однако в действительности она была от природы обуреваема стремлением не творить, а переделывать. Любой голой поверхности грозила опасность со стороны мисс Юстон-Диксон. Она охотно брала обычный сливочник и низводила его функциональную простоту до кошмарной насмешки над Мейсеном. Во времена, когда разбирали, ликвидируя, чуланы и чердаки, она была истинным наказанием для своих друзей, которые, несмотря ни на что, очень ее любили.

Помимо того, что она была опорой Женского сельского института, неиссякаемым поставщиком вещей для благотворительных базаров, преданной полировщицей церковных плит, мисс Юстон-Диксон была непререкаемым авторитетом в том, что касалось Голливуда и всего с ним связанного. Каждый четверг в час дня она садилась в автобус, отправлявшийся в Уикхем, и проводила там вторую половину дня, истратив шиллинг и девять пенсов в Холле Обращенных Приверженцев Моисея, который служил кинотеатром. Если же еженедельный фильм обещал быть таким, какие она не любила — про укулеле, например, или про испытания и беды некоей служанки безупречного поведения, — мисс Юстон-Диксон опускала шиллинг и девять пенсов вместе с восьмью пенни — платой за автобус — в фарфоровую свинью-копилку, стоявшую на каминной полке. Эти сбережения помогали мисс Юстон-Диксон добираться до Кроума, когда в этой «столице» показывали какой-нибудь фильм, который ей особенно хотелось посмотреть.

Каждую пятницу она забирала в деревне свой «Бюллетень экрана» у продавца газет, прочитывала сообщения о фильмах на будущую неделю, отмечала те, которые намеревалась посмотреть, и прятала газету, чтобы потом, если понадобится, можно было навести любую справку. Не было ни одного самого маленького актера в обоих полушариях, о ком мисс Юстон-Диксон не могла быть дать сведения с точной ссылкой на источник. Она могла объяснить, почему эксперт по гриму из «Гранд континентал» перешел к «Вильгельму» и, не менее точно, как был изменен левый профиль Мадлен Райс.

Вот так и случилось, что бедняжка Эмма, свернув по пути на вечернюю службу в церковь на чистую-пречистую, выложенную кирпичом дорожку, чтобы занести мисс Юстон-Диксон корзинку яиц, двигалась навстречу своему Ватерлоо.

Мисс Юстон спросила про вечеринку, на которой отмечали рождение «Любовника Морин» и литературное совершеннолетие Лавинии Фитч. Удачно ли прошла вечеринка?

Эмма полагала, что да. Вечеринки Росса и Кромарти всегда удаются. Достаточное количество напитков — вот все, что требуется, чтобы вечеринка удалась.

— Я слышала, у вас в этот уик-энд очень красивый гость, — проговорила мисс Юстон-Диксон не потому, что была любопытной, а скорее чтобы не допустить паузы в беседе. Это противоречило ее представлению о хороших манерах.

— Да. Лавиния подобрала его на вечеринке. Некто по имени Сирл.

— О-о, — протянула мисс Юстон-Диксон рассеянно-ободряюще, перекладывая яйца из корзинки в десятицентовую белую миску, которую она разрисовала цветами мака и колосьями.

— Американец. Говорит, что занимается фотографией. Любой, кто снимает, может заявить, что он фотограф, и никто не сможет этого опровергнуть. Очень удобная профессия. Почти такая же удобная, как профессия сиделки, до того как их стали регистрировать и вносить в справочники.

— Сирл? — повторила мисс Юстон-Диксон, и ее рука, державшая яйцо, застыла в воздухе. — Случайно, не Лесли Сирл?

— Именно, — ответила пораженная Эмма. — Его зовут Лесли. По крайней мере, так он говорит. А что?

— Вы хотите сказать, что Лесли Сирл здесь? В Сэлкотт-Сент-Мэри? Но это просто невероятно!

— А что тут невероятного? — возразила Эмма, переходя к обороне.

— Но он же знаменитость!

— Половина жителей Сэлкотт-Сент-Мэри тоже знаменитости, — едко напомнила мисс Юстон-Диксон Эмма.

— Да, но они не фотографируют самых известных людей в мире! Знаете ли вы, что звезды Голливуда становятся на колени, упрашивая Лесли Сирла снять их? Есть кое-что, чего они не могут купить. Почет. Оказанную честь.

— Ну, мне думается, это реклама, — заявила Эмма. — Как вы полагаете, мы говорим об одном и том же Лесли Сирле?

— Ну конечно! Вряд ли существуют два Лесли Сирла, оба американцы и оба фотографы.

— Не вижу в том ничего невозможного, — фыркнула Эмма, умевшая стоять насмерть.

— Да нет, конечно же, это тот самый Лесли Сирл. Если вы не торопитесь на службу в церковь, мы можем прояснить все сомнения.

— Каким образом?

— У меня где-то есть его фотография.

— Лесли Сирла!

— Ну да. В «Бюллетене экрана». Я сейчас посмотрю, это займет не больше минуты. Звучит действительно захватывающе. Не могу припомнить более экзотической фигуры — и вдруг не где-нибудь, а в Сэлкотте!

Мисс Юстон-Диксон открыла дверцу покрытого желтой краской шкафа (его украшали также изображения цветов в баварском стиле) и вытащила оттуда аккуратные пачки сложенных «Бюллетеней».

— Ну-ка посмотрим. Она была напечатана года полтора назад, а может, и два.

Опытным движением она стала пропускать края страниц между большим и остальными пальцами, так что на мгновение оказывалась видна дата в углу каждого выпуска, и вытащила из пачки два или три номера.

— В конце каждого выпуска есть список вроде оглавления, — пояснила она, бросив газеты на стол, — так что за минуту можешь найти все, что нужно. Так удобно! — Затем, когда требуемый выпуск сразу не обнаружился, добавила: — Но если вы из-за этого опоздаете к службе, оставьте все и заходите на обратном пути. Пока вы будете в церкви, я все просмотрю.

Но теперь ничто не могло заставить Эмму уйти отсюда раньше, чем она увидит эту фотографию.

— А, вот она! — воскликнула наконец мисс Юстон-Диксон. — Заметка называется «Красотки и оптика». Я понимаю, трудно требовать и информацию, и стиль за три пенса в неделю. Однако, если я правильно запомнила, статья была гораздо приличнее, чем заголовок. Вот. Тут несколько его работ, — не правда ли, снимок Лотты Марлоу очень удачный? — а тут, вверху страницы, видите, его автопортрет. Это ваш гость?

Снимок был сделан в странном ракурсе, с замысловатой игрой света и тени. Скорее композиция, чем портрет в старом смысле слова. Но это несомненно был Лесли Сирл. Тот самый Лесли Сирл, который сейчас жил в «башенной» спальне в Триммингсе. Если, конечно, у него не было двойника, тоже Лесли, тоже Сирла, и они оба не были американцами и фотографами. Но на это даже Эмма не надеялась.

Она бегло просмотрела статью, которая, как справедливо заметила мисс Юстон-Диксон, была откровенным панегириком молодому человеку и его работам и вполне могла быть напечатана в «Тиэтр артс мантли»[10]. В статье приветствовали его возвращение на Побережье, где он, как и всегда, собирался пробыть некоторое время, завидовали его полной свободе в остальное время года и описывали новые, сделанные им портреты звезд, особенно портрет Дэнни Мински в роли Гамлета. «Слезы смеха, которые исторгнул у нас из глаз Дэнни, ослепили нас, и мы не разглядели этот профиль Форбса-Робертсона. Явился Сирл и показал нам его», — говорилось в статье.

— Да, — подтвердила Эмма, — это… — Она чуть была не сказала «тот тип», но вовремя спохватилась: — Это тот самый человек.

Нет, предусмотрительно заявила она, она не знает, сколько он пробудет, он гость Лавинии, — но мисс Юстон-Диксон безусловно увидится с ним до его отъезда, если это будет в человеческих возможностях.

— Если же нет, — решительно сказала мисс Юстон-Диксон, — передайте ему, пожалуйста, что я восхищаюсь его работой.

А вот этого-то Эмма вовсе и не собиралась делать. Она вообще не хотела говорить дома о том, что увидела. Эмма отправилась на службу и сидела в церкви на скамье, постоянном месте обитателей Триммингса; вид у Эммы был безмятежный и благожелательный, но чувствовала она себя совершенно несчастной. Этот тип был не только «привлекателен», он был личностью, что делало его еще более опасным.

У него была всемирная слава, которая, насколько понимала Эмма, могла соперничать со славой Уолтера. Несомненно, водились у него и деньги. Плохо было, когда приходилось бояться только его «привлекательности». Теперь выяснялось, что он завидный жених. На его стороне оказывалось все.

Если бы можно было призвать все силы тьмы на голову Сирла, Эмма сделала бы это. Но она находилась в церкви, и приходилось пользоваться средствами, которые были под рукой. Поэтому она воззвала к Богу и его ангелам, прося уберечь Лиз от зла, оказавшегося у нее на пути. Это означало — от возможности того, что, когда придет время, Лиз не унаследует состояние Лавинии.

«Сохрани ее верной Уолтеру, — молилась Эмма. — И я… — Она попробовала придумать какой-нибудь выкуп, но в тот момент ничего в голову не пришло, и она только повторяла: — Сохрани ее верной Уолтеру», не добавляя к этой фразе никакого обещания и уповая на бескорыстную доброту Господа.

Вид дочери и Сирла, стоявших опершись на маленькую боковую калитку в саду Триммингса и хохотавших, как дети, отнюдь не успокоил Эмму и не укрепил ее веру в Господа. Возвращаясь из церкви домой, она по луговой тропинке подошла к ним сзади и была встревожена какой-то особой теплотой и юностью, которыми веяло от их веселости. То, что явно отсутствовало, когда Лиз и Уолтер бывали вместе.

— Что мне нравится больше всего — так это один-два ярда Ренессанса перед кусочком карниза Бордера, — говорила Лиз. Они явно играли в свою любимую игру — забавлялись по поводу безумств бредфордского магната.

— Как это он забыл про ров, а? — спрашивал Сирл.

— Наверное, он начинал жизнь, копая канавы, и не хотел, чтобы что-нибудь напоминало ему об этом.

— А я думаю, он не захотел тратить деньги, чтобы выкопать яму, а потом заполнить ее водой. Ведь он янки, правда?

Лиз «допускала», что в крови северных народов и жителей Новой Англии есть много общего. Тут Сирл увидел Эмму, поздоровался с ней, и они все вместе пошли к дому, не переставая играть в свою игру, нисколько не смущаясь присутствием Эммы и даже втягивая ее в свою забаву и призывая разделить удовольствие.

Эмма смотрела на смугловатое личико Лиз и пыталась вспомнить, когда она видела дочь такой оживленной, настолько переполненной радостью жизни. Чуть позже она вспомнила. Это было на Рождество, давным-давно. Тогда Лиз за один короткий час впервые увидела и снег, и свою первую рождественскую елку.

До сих пор Эмма ненавидела только красоту Сирла. Теперь она стала ненавидеть Лесли Сирла самого.

Глава четвертая

Эмма надеялась, что Сирл спокойно уедет раньше, чем откроются еще какие-нибудь его достоинства, но ее ждало разочарование. Сирл не скрывал, что приехал в Англию отдохнуть. У него не было ни родственников, ни близких друзей, которых он должен был бы посетить, у него был фотоаппарат, он намеревался вовсю использовать его, и, похоже, не было причин, почему бы ему не пожить в Триммингсе и не поснимать. Увидев почти нетронутую прелесть Орфордшира, Сирл объявил, что намерен найти хороший отель в Кроуме и сделать его базой своих вылазок. Но Лавиния немедленно заявила, что это нелепо. Он может жить в Триммингсе и совершать набеги так же далеко и с теми же результатами, что и из Кроума. Зачем ему каждый вечер возвращаться в отель и сидеть в компании случайных знакомых в гостиной отеля, когда он может возвращаться к ним, в уютную комнату в башне Триммингса?

Сирл, без сомнения, и так принял бы приглашение, но окончательным аргументом послужило предложение вместе с Уолтером сделать книгу. Потом они никак не могли вспомнить, кто первый высказал эту мысль — им мог оказаться и тот и другой. Уолтер, расставшись с журналистикой, стал выдающимся радиокомментатором, и как результат союза одной из самых известных в Британии личностей и одного из лучших американских фотографов наверняка появится книга, которая, даст Бог, вызовет равный интерес и в Уэстон-сьюпер-Мэр, и в Линчберге, штат Виргиния. Подобное партнерство должно обеспечить книге успех.

Так что вопрос об отъезде Сирла не возник ни утром в понедельник, ни во вторник, ни в один из дней в обозримом будущем. Похоже, он собирался жить в Триммингсе. И никто, кроме Эммы, не находил в этом ничего дурного. Лавиния предложила Сирлу пользоваться ее двухместным «роллсом» — он все равно простаивает в гараже, когда она работает, заявила она, — но Сирл предпочел взять напрокат маленькую дешевую машину у Билла Мэддокса, который держал гараж у въезда в деревню.

— Если я собираюсь таскаться по дорожкам, которые мало чем отличаются от русла ручья, мне нужна машина, над которой я не стану дрожать, — сказал Сирл.

Лиз поняла, что это лишь способ вежливо отклонить предложение Лавинии, и этим молодой человек понравился ей еще больше.

Билл Мэддокс отозвался в деревне о Сирле хорошо: «Нос не задирает, но его не надуешь: поднял капот и все осмотрел, как будто всю жизнь продавал машины». Так что, когда вечером Сирл с Уолтером появился в «Лебеде», деревня Сэлкотт-Сент-Мэри знала о нем все и готова была принять его, несмотря на его достойную порицания красоту. У новых жителей Сэлкотта, конечно же, не было предубеждения против красоты, и они без всяких колебаний приветствовали Сирла. Тоби Таллис только взглянул на него и тут же забыл про свою «королевскую семью», про комедию, которую только что закончил, про ту, что только что начал, про неверность Кристофера Хэртона (как он, Тоби, мог так ополоуметь, что поверил типу, тщеславие которого было столь патологическим, что он взял себе подобное имя!) и направился к скамье, на которой уселся Сирл, пока Уолтер пошел за пивом.

— Кажется, я видел вас в городе на вечеринке у Лавинии, — проговорил Тоби в своей лучшей манере, как бы прощупывая почву. — Моя фамилия Таллис, я пишу пьесы.

Скромность этой фразы всегда приводила самого Тоби в восхищение. Как если бы владелец трансконтинентальной железной дороги сказал: «Я вожу поезда».

— Здравствуйте, мистер Таллис, — ответил Лесли Сирл. — Какие пьесы вы пишете?

На какую-то минуту воцарилась тишина, потом Тоби вновь обрел дыхание, но, пока он искал слова, подошел Уолтер с пивом.

— Ну, — проговорил он, — я вижу, вы познакомились.

— Уолтер, — произнес Таллис, решивший держаться своей линии. Он наклонился к Уолтеру и многозначительно закончил: — Я встретил его!

— Встретил кого? — спросил Уолтер, который всегда помнил про винительный падеж.

— Человека, который никогда не слышал обо мне. Я наконец-то встретил его!

— И каковы ощущения? — спросил Уолтер, взглянув на Сирла и еще раз подумав, что в нем кроется что-то неуловимое для глаз.

— Восхитительно, мой мальчик, восхитительно. Совершенно неповторимое чувство.

— Если желаете знать, его зовут Сирл. Лесли Сирл. Друг Куни Уиггина.

Уолтер увидел, как тень сомнения набежала на серые рыбьи глаза Тоби Таллиса, и ясно смог проследить ход его мыслей. Если этот красивый молодой человек был другом Куни, имевшего международную известность, могло ли случиться, что он никогда не слышал о Тоби Таллисе, имевшем еще более международную известность? Уж не смеется ли он над Тоби?

Уолтер поставил кружки с пивом на стол, сел рядом с Сирлом и приготовился хорошо развлечься.

Он видел, как с другого конца комнаты Серж Ратов уставился на эту новообразовавшуюся группу. Ратов некогда был raison d’etrê[11] и будущей звездой находившейся в зачаточном состоянии пьесы Тоби Таллиса, которая называлась «Послеполудень» и героем которой был фавн. Увы, в процессе рождения пьеса претерпела значительные изменения и превратилась в нечто, называвшееся «Сумерки». Там говорилось о маленьком официанте из Буа-де-Булонь (Булонского леса), и героя играл новоприбывший актер с австрийской фамилией и греческим темпераментом. Ратов так никогда и не пришел в себя от этой «измены». Сначала он пил до галлюцинаций от жалости к себе. Потом он пил, чтобы избавиться от боли, вызванной жалостью к себе в те часы, когда он бывал трезв. Потом его выгнали, потому что он стал невыносим и на репетициях, и на спектаклях. Потом он достиг последней стадии падения для балетного танцовщика — перестал упражняться. Так что теперь было отчетливо видно, как жировая ткань начала перекрывать его худобу и подтянутость. Только бешеные глаза Сержа жили прежней жизнью и горели огнем. В них, как встарь, светились решимость и воля.

Когда Тоби перестал приглашать его в свой дом в Сэлкотте, Ратов купил старую конюшню рядом с деревенской лавочкой, простую пристройку к торцу, и превратил ее в свое жилище. Совершенно неожиданно это оказалось для него спасением, потому что выгодная позиция рядом с единственной лавочкой в поселке превратила Сержа из человека, отвергнутого Тоби, в главного поставщика сплетен, — следовательно, в человека в своем праве. Жители деревни, растроганные его ребяческим поведением, обращались с ним без той сдержанности, которую они демонстрировали по отношению к другим пришельцам, и проявляли к Сержу ту же терпимость, что и к своим собственным «юродивым». Таким образом, Серж оказался единственным человеком в деревне, чувствовавшим себя одинаково свободно в обеих общинах. Никто не знал, на что он живет, ест ли он вообще или только пьет. Почти в любое время Ратова можно было найти облокотившимся на стойку почты, задрапированным в широкий балахон, глубокие складки которого падали с неизменным изяществом, а по вечерам он пил в «Лебеде», как и остальные обитатели деревни.

В последние несколько месяцев имело место некоторое сближение между Ратовым и Тоби, и ходили слухи, что Серж даже начал снова заниматься. А сейчас он уставился на прибывшего в Сэлкотт незнакомца, который привлек к себе внимание Тоби. Несмотря на «измену» и последующее падение, Тоби все еще оставался для Сержа его собственностью и его богом. Уолтер подумал, слегка забавляясь, как шокирован был бы бедный Серж, услышь он, как обращаются с его обожаемым Тоби. А Тоби к этому времени обнаружил, что Лесли Сирл — тот самый парень, который фотографировал мировых знаменитостей, а потому утвердился в своих подозрениях, что Сирл достаточно хорошо знает, кто такой он, Тоби. Он был поражен, чтобы не сказать — уязвлен. Никто уже лет десять по крайней мере так грубо не обращался с Тоби. Однако чисто актерская потребность нравиться оказалась сильнее чувства обиды, и он пустил в ход все свои чары, пытаясь одержать победу над этим столь неожиданно объявившимся противником.

Наблюдая за действиями Тоби, старающегося очаровать Сирла, Уолтер думал, насколько неискоренимо прилипчив эпитет «bounder»[12] для определения личности человека. Когда он, Уолтер, был мальчиком, его школьные друзья употребляли это слово для обозначения человека, который носил воротнички «не того» фасона. Но конечно же, дело было совсем не в этом.

Человека делает способ мышления. Невежество. Толстокожесть. Это нечто не поддающееся исцелению, духовный астигматизм. И Тоби Таллис, после всех этих лет, увы, оставался bounder. Очень странная штука. При этом все двери мира, может быть за исключением Сент-Джеймсского дворца, распахивались перед Тоби Таллисом. Во время его поездок с ним обращались как с членом королевской фамилии, и он пользовался почти дипломатической неприкосновенностью. Он одевался у лучших портных и у великих мира сего приобрел сноровку вести себя в обществе. Во всем, кроме своей сути, он был прекрасно воспитанным, светским человеком. А по сути оставался bounder. Марта Халлард однажды сказала: «Все, что делает Тоби, всегда немного чересчур» — и это прекрасно описывало суть проблемы.

Покосившись посмотреть, как воспринимает Сирл странное бормотание Тоби, Уолтер с радостью увидел, что тот с достаточно рассеянным выражением лица пьет пиво. Степень рассеянности, заметил Уолтер, была точно выверена. Чуть больше — и Сирла можно было бы обвинить в невоспитанности, чуть меньше — оказалось бы недостаточно, чтобы уязвить Таллиса. А так Тоби пришлось перестараться и тем самым поставить себя в дурацкое положение. Он лез из кожи вон, только что не жонглировал тарелками. Чтобы кто-то не реагировал на Тоби Таллиса — такое невозможно было перенести. Тоби вспотел. И Уолтер улыбался, уткнувшись в свою кружку, а Лесли Сирл был мил и вежлив и немного рассеян.

Между тем Серж Ратов продолжал глядеть на них с другого конца зала. Уолтер подсчитал, что Сержу не хватает еще двух порций, чтобы устроить скандал, и подумал: может быть, стоит допить пиво и уйти, прежде чем Серж подойдет и обрушит на их головы немыслимые обвинения на нечленораздельном английском языке. Однако человеком, подсевшим к ним, оказался не Серж, а Сайлас Уикли.

Уикли некоторое время наблюдал за ними, сидя у стойки бара, а теперь взял свою кружку, подошел к столу и поздоровался. Уолтер понимал, что для этого были две причины: во-первых, Сайлас был любопытен, как женщина, и во-вторых, все красивое притягивало его, вызывая при этом неодолимое отвращение. Уикли отрицал красоту, и его трудно было обвинить, потому что на этом отрицании он заработал целое состояние. Отрицание было искренним. Мир, который одобрял Уикли, — это, как говорила Лиз, мир «дымящегося навоза и нескончаемо хлещущих дождей». Но даже самые удачные пародии на стиль Уикли не могли повредить его популярности. Его турне с лекциями по Америке имело бешеный успех не столько потому, что серьезные читатели в Пеории и Падуке любили дымящийся навоз, сколько потому, что Сайлас Уикли прекрасно соответствовал своей роли. Он был худой как скелет, смуглый, высокий, говорил медленно, свистящим голосом, в котором звучала безнадежность, и все добрые дамы Пеории и Падуки мечтали забрать его к себе, откормить и привить более светлый взгляд на жизнь. Они были гораздо великодушнее, чем британские коллеги Уикли, которые считали его немыслимо скучным и чуть-чуть дураком. Лавиния, говоря о нем, всегда называла его «этот утомительный человек, который вечно рассказывает вам, что он учился в начальной школе-интернате», и полагала немного сумасшедшим. (Он, со своей стороны, называл ее «эта Фитч», как если бы говорил о преступнице.)

Уикли подошел к ним, потому что не мог находиться в стороне от ненавистной красоты Лесли Сирла, и Уолтер поймал себя на мысли: интересно, понимает ли это Сирл? Потому что Сирл, который с Тоби был само бесстрастное безразличие, теперь, похоже, был занят тем, что набрасывал лассо на враждебно настроенного Сайласа. Уолтер, наблюдая за почти женской сноровкой Сирла, готов был поспорить на что угодно, что через пятнадцать минут Сайлас будет заарканен и связан. Уолтер даже посмотрел на большие старые часы, которые висели на стене за стойкой, и решил засечь время.

Сирл проделал все на пять минут быстрее. Через десять минут он держал обиженного и упирающегося Уикли пойманным в петлю. А недоумение, отражавшееся в глубоко посаженных глазах Уикли, было даже более сильным, чем в рыбьих глазах Тоби. Уолтер почти расхохотался вслух.

А потом Сирл нанес последний комический штрих на всю сцену. В ту минуту, как оба — и Сайлас, и Тоби — изо всех сил старались привлечь к себе внимание Сирла, тот произнес своим тихим протяжным говорком: «Извините меня, пожалуйста, но я увидел друга», неторопливо поднялся и пошел к другу, который стоял у стойки. Другом оказался Билл Мэддокс, хозяин гаража.

Уолтер уткнулся в кружку с пивом, наслаждаясь выражением лиц своих приятелей.

Лишь потом, перебирая в уме происшедшее, он ощутил некоторый дискомфорт. Насмешка была очень мягкой и к тому же разыграна очень легко, так что сущность ее оставалась завуалированной, но она была безжалостной.

А в тот момент Уолтер просто развлекался, глядя, как типично — каждый для себя — отреагировали обе жертвы на поведение Сирла. Сайлас Уикли проглотил остаток пива, оттолкнул от себя кружку жестом, исполненным самоотвращения, и, не сказав ни слова, вышел из паба. Он был похож на человека, который бежит от воспоминаний о том, как в какой-то затхлой комнате тайно обнимался с несчастной неряхой, на человека, которому тошно от собственной уступчивости. А что, вдруг подумал Уолтер, может быть, Лавиния права и Уикли в самом деле немного сумасшедший?

Тоби Таллис, напротив, никогда не знал, что такое отвращение к самому себе, и потому не отступал. Тоби просто собирал силы для последующей кампании.

— Он немного дикий, ваш юный друг, — заметил Тоби, глядя на Сирла, беседующего у стойки с Биллом Мэддоксом.

«Дикий» было определением, которое Уолтер употребил бы в отношении Лесли Сирла в последнюю очередь, но он понял, что Тоби нужно оправдать свое временное поражение.

— Вы должны привести его посмотреть Ху-хаус.

Ху-хаус был красивым каменным зданием, которое выглядело очень неожиданно в ряду розовых, кремовых и желтых фасадов Сэлкотта. Когда-то здесь был постоялый двор, а еще раньше, как поговаривали, из его камней было сложено аббатство, находившееся ниже по реке. Теперь Ху-хаус представлял собой столь редкий экспонат, что Тоби, который обычно менял свое место жительства (домом это вряд ли можно было назвать) каждый год, вот уже несколько лет оставался ему верен.

— Он долго пробудет у вас?

Уолтер сказал, что они с Сирлом собираются вместе сделать книгу. Но еще не решили, в какой форме.

— «Кочуя по Орфордширу»?

— Что-то вроде этого. Текст мой, а иллюстрации — Сирла. Мы еще не придумали, что будет центральной темой.

— Рановато, не самое удобное время года, чтобы кочевать.

— Зато хорошо фотографировать. Пока все не потонуло в зелени.

— Может быть, ваш юный друг захочет сфотографировать Ху-хаус, — произнес Тоби, взяв две кружки и с великолепной небрежностью направляясь к стойке.

Уолтер остался сидеть на месте и думал: интересно, сколько выпил Серж Ратов за то время, что он за ним наблюдает? Вначале ему не хватало двух порций, чтобы устроить скандал, — так решил Уолтер. Теперь, должно быть, он достиг критической точки.

Тоби поставил кружки на стойку, вступил в разговор сначала с хозяином, потом с Биллом Мэддоксом — и так, совершенно естественно, перешел к Сирлу. Это было проделано очень ловко.

— Вам нужно прийти посмотреть Ху-хаус, — услышал Уолтер слова Тоби. — Он очень красив. Может быть, вы даже захотите сфотографировать его.

— Разве его не фотографировали? — спросил Сирл удивленно. Это было совершенно невинное удивление, недоумение, что такой красивый объект остался незапечатленным. Но для слушателей это означало: «Возможно ли, чтобы какая-то грань жизни Тоби Таллиса не была разрекламирована?»

Вопрос Сирла послужил искрой, воспламенившей Сержа.

— Да! — рявкнул он и вылетел из своего угла, как петарда. Подлетел к Сирлу, так что его искаженное яростью личико оказалось на расстоянии не больше дюйма от лица Сирла. — Его фотографировали! Его фотографировали десять тысяч раз самые великие фотографы в мире, и нечего позволять унижать его какому-то глупому любителю из страны, украденной у индейцев, даже если у него имеется красивый профиль и крашеные волосы и нет моральных устоев и…

— Серж! — прикрикнул Тоби. — Замолчи!

Однако Серж с искаженным лицом продолжал без перерыва извергать дикие вопли.

— Серж! Слышишь! Прекрати! — потребовал Тоби и слегка толкнул Ратова в плечо, как бы желая отодвинуть его от Сирла.

Это было последней каплей. Тонкий голос Сержа поднялся до визга, и полился нескончаемый поток брани, бóльшая часть которой, к счастью, была произнесена на неразборчивом английском; однако она была пересыпана фразами на французском и испанском и сплошь усеяна эпитетами и описаниями удивительной свежести. «Ты, Люцифер со Среднего Запада!» было одним из лучших.

Когда Тоби взял его за шиворот, чтобы силком оттащить от Сирла, рука Сержа невольно отлетела в сторону, где на стойке ждала заново наполненная кружка Тоби. Еще бы доля секунды, и Рив, хозяин, успел бы ее спасти. Но Серж коснулся кружки, схватил ее и выплеснул содержимое в лицо Сирлу. Голова Сирла инстинктивно дернулась в сторону, пиво потекло у него по шее и плечу. Заорав от бессильной ярости, Серж поднял тяжелую кружку над головой, собираясь запустить ею в Сирла, но мощная кисть Рива сомкнулась у него на запястье. Кружка выпала из конвульсивно сжатой руки, а Рив позвал:

— Артур!

В «Лебеде» не было вышибалы, поскольку в этом никогда не возникало нужды. Но если необходимо было кого-нибудь урезонить, это делал Артур Теббетс. Артур работал скотником на ферме Сильверлейсов и был крупным, медлительным, добрым человеком, который сойдет с тропинки, только чтобы не наступить на червя.

— Пойдемте, мистер Ратов, — проговорил Артур, обнимая маленького упирающегося космополита всем своим мощным, унаследованным от предков-саксов корпусом. — Не стоит волноваться по мелочам. Это все джин, мистер Ратов. Я предупреждал вас. Не питье это для мужчины, мистер Ратов. А теперь пойдемте со мной и посмотрим, не будет ли вам лучше от глотка свежего воздуха. Думаю, будет.

Серж не собирался ни с кем и никуда идти. Он хотел остаться здесь и убить этого пришельца. Однако спорить с методами Артура еще не удавалось никому. Артур просто обнимал человека дружеской рукой и вел. Рука была как ствол березы, ее нажим — как напор оползня. Серж под этим нажимом пошел к двери, и они с Артуром вышли. Ни на мгновение не прекратил Серж извергать поток обвинений и оскорблений, и ни разу, насколько могли разобрать присутствующие, он не повторился.

Когда тонкий, визжащий голос замер за дверьми, все с облегчением зашевелились и снова обрели дар речи.

— Джентльмены, — произнес Тоби Таллис, — я приношу извинения от имени театра.

Но это было сказано недостаточно непринужденно. Вместо того чтобы по-актерски легко замять неприятный инцидент, Тоби Таллис напомнил, что он говорит от имени Английского театра. Как сказала Марта, все, что делал Тоби, было немного чересчур. Прошелестел веселый шепоток, все улыбнулись, но слова Тоби только усилили смущение жителей деревни.

Хозяин промокнул плечо Сирла полотенцем, которым он вытирал стаканы, и предложил пройти в жилое помещение за баром, где можно промыть чистой водой пиджак, чтобы убрать запах пива, пока он не впитался. Но Сирл отказался. Он вел себя очень мило, но, похоже, ему хотелось уйти. Уолтер подумал, что у него немного больной вид.

Они пожелали доброго вечера Тоби, который все еще объяснял темперамент Сержа с точки зрения театра, и вышли. Вечер был теплый.

— Часто он так шумит? — спросил Сирл.

— Ратов? Да он и раньше устраивал сцены, но такой — нет. До этого я никогда не видел, чтобы он применял физические меры воздействия.

Они встретили Артура, возвращавшегося к прерванному занятию, и Уолтер спросил, что стало с нарушителем спокойствия.

— Убежал домой, — ответил Артур, широко улыбаясь. — Полетел как стрела, выпущенная из лука. Мог бы зайца убить. — И пошел к своему пиву.

— Для обеда еще рановато, — сказал Уолтер. — Давайте вдоль реки и потом по луговой дорожке — домой. Простите за скандал, но, наверное, вы в своей работе привыкли к разным темпераментам.

— Ну, меня, конечно, обзывали по-всякому, но до сих пор никто ничем в меня не бросал.

— Могу поклясться, что и Люцифером со Среднего Запада до этого никто не догадался вас назвать. — Уолтер остановился, облокотился на перила моста под Милл-хаус и стал смотреть на отражение вечерней зари в водах Рашмера. — Быть может, старая мудрость верна и невозможно любить, не теряя головы. Когда испытываешь к кому-нибудь такую привязанность, как Серж к Тоби Таллису, наверное, перестаешь здраво судить о предмете.

— «Здраво»? — едко заметил Сирл.

— Да, все теряет свои истинные пропорции. Что, как мне кажется, является утратой здравомыслия.

Сирл долго молчал, уставившись на гладкие воды реки, которая медленно текла в сторону моста, а потом ударялась о него и начинала неожиданно истерично бурлить под ним, как всякая вода, наткнувшаяся на препятствие на своем пути.

— Здраво, — повторил Сирл, глядя на то место, где река теряла свободу и засасывалась в дренажную трубу.

— Я не говорю, что этот парень сумасшедший, — продолжал Уолтер. — Просто он потерял здравый смысл.

— А здравый смысл — такое уж необходимое качество?

— Изумительное качество.

— Ничего великого не родилось из здравого смысла, — заметил Сирл.

— Напротив. Отсутствие здравого смысла виновато практически во всяком зле в жизни человека — во всем, начиная с войн и кончая нежеланием ездить в автобусах. Я вижу свет в Милл-хаус. Должно быть, Марта вернулась.

Они посмотрели вверх на нависшую над ними светлую массу дома, блестевшую в начинающихся сумерках, как блестит бледный цветок. Ту сторону дома, которая смотрела на реку, заливал свет из окна. В еще не совсем погасшем свете дня он казался ярко-желтым.

— Именно такой свет любит Лиз, — произнес Сирл.

— Лиз?

— Она любит, когда при дневном свете освещение кажется золотым. До того как темнота превратит его в белое.

Уолтеру впервые пришлось подумать о Сирле в связи с Лиз. До сих пор ему и в голову не приходило думать о них вместе, потому что он ни в коей мере не испытывал собственнических чувств по отношению к Лиз. Такое отсутствие собственничества можно было бы счесть добродетелью, не проистекай оно из того факта, что Уолтер воспринимал Лиз как нечто само собой разумеющееся. Если бы каким-либо гипнотическим способом можно было вытащить наружу глубинное подсознание Уолтера, обнаружилось бы, что он считает, будто Лиз прекрасно может позаботиться о себе. Конечно, сознательное мышление Уолтера шокировала бы даже тень такого соображения, но поскольку он совершенно не был склонен к самоанализу и почти не знал, что такое застенчивость (черта, позволявшая ему работать на радио, — то, что так восстанавливало против него Марту и одновременно делало его любимцем британской публики), самое большее, до чего простиралось его сознательное мышление, — это неколебимая уверенность, что Лиз его любит.

Уолтер знал Лиз так давно, что она уже ничем не могла его удивить. Естественно, он считал, что ему все известно о Лиз. Однако он не знал такой простой мелочи — что ей нравится искусственное освещение днем.

А пришелец Сирл узнал об этом.

Более того, запомнил.

Легкая рябь прошла по гладким водам чувств самодовольного Уолтера.

— Вы знакомы с Мартой Халлард? — спросил он.

— Нет.

— Это надлежит исправить.

— Я, конечно, видел ее на сцене.

— О, в чем?

— В пьесе, которая называлась «Прогулка в темноте».

— А, да. Марта была хороша в ней. Мне думается, это одна из ее лучших ролей, — произнес Уолтер и не стал развивать эту тему. Ему не хотелось говорить о «Прогулке в темноте». Это пробуждало воспоминание о Марте Халлард, но к нему примешивалось воспоминание о Маргерит Мэрриам.

— Наверное, сейчас зайти неудобно? — спросил Сирл, глядя вверх на лившийся из окна свет.

— Слишком близко время обеда. Марта не тот человек, к которому легко просто так зайти. Подозреваю, что именно поэтому она и выбрала уединенный Милл-хаус.

— Может быть, завтра Лиз отведет меня и представит.

Уолтер почти сказал: «Почему Лиз?» — но вспомнил, что завтра пятница и он весь день будет в городе. Пятница была днем его радиопередачи. Сирл помнил, что завтра Уолтера здесь не будет, а он сам забыл. Еще раз прошла легкая рябь.

— Угу. Или мы можем пригласить ее на обед. Она любит хорошую еду. Ладно, наверное, нам пора идти.

Но Сирл не двигался с места. Он смотрел на ряд ив, росших по краю гладкой поверхности темной, со свинцовым отблеском воды.

— Нашел! — сказал он.

— Что нашел?

— Тему. Связующее звено. Мотив.

— Для книги, вы имеете в виду?

— Да. Река. Рашмер. Как мы раньше не подумали об этом?!

— Река! Превосходно! Как же это мы?! Наверное, потому, что она не целиком орфордширская река. Но конечно же, это прекрасное решение. Такое много раз делалось и для Темзы, и для Северна. Не вижу, почему бы такому подходу не сработать и для небольшого Рашмера.

— Она даст разнообразие, необходимое для книги?

— Несомненно, — ответил Уолтер. — Лучше и быть не может. Она начинается в холмистой местности, сплошные овцы, и каменные стенки, и острые очертания. Потом немного пасторали: фермы с красивыми домиками, большие сараи, и английские деревья в лучшем виде, и деревенские церкви, похожие на соборы. Потом Уикхем, квинтэссенция английских торговых городков. Виллан, который когда-то отправлялся из такого города в Лондон, чтобы поговорить с королем Ричардом, — тот же самый человек, который сегодня гонит овец к поезду, чтобы отправить в Аргентину. — Рука Уолтера потянулась к нагрудному карману, где лежала его записная книжка, но тут же опустилась. — Потом болота. Знаете, косяки гусей на вечернем небе. Огромные кучевые облака и волнующаяся трава. Потом порт — Мер-Харбор. Почти Голландия. Полный контраст тому, что осталось позади. Город с симпатичными оригинальными постройками и гавань с рыбачьими лодками и каботажными судами. Чайки, и отражения, и фасады. Сирл, это замечательно!

— Когда начнем?

— Ну, для начала — как мы будем двигаться?

— А лодку она вынесет?

— Только плоскодонку. Или скиф, там, где она расширяется под мостами.

— Плоскодонка, — с сомнением произнес Сирл. — Это с которой стреляют гусей?

— Приблизительно.

— Звучит не очень многообещающе. Лучше бы каноэ.

— Каноэ! Байдарка!

— А вы справитесь с ней?

— Я греб на ней однажды в детстве на декоративном пруду. И все.

— Ладно, по крайней мере, главное вы, надеюсь, схватили. Потом быстро вспомните это упражнение. А как далеко отсюда мы можем начать — на каноэ? Слушайте, это замечательная идея! Она даст нам даже название: «На каноэ по Рашмеру». Заглавие, в котором слышится легкое покачивание. Вроде «Барабанов могавков» или «Лампового масла в Китае».

— Первый отрезок пути нам придется пройти пешком. Там, где овцы. Дойти до Отли, а от Отли, думаю, речка возьмет каноэ. Хотя, видит бог, я не уверен, что буду чувствовать себя в каноэ как дома. Небольшой груз мы можем перенести на плечах от истока реки — это, как мне говорили, родник где-то посреди поля — до Отли или Кейпла, а оттуда до моря пойдем на веслах. Завтра в городе я зайду к Кормаку Россу и расскажу ему про эту идею. Посмотрим, что он сможет предложить. Если ему наш план не понравится, у меня есть полдюжины других, которые ухватятся за него. Но Росс целиком в руках Лавинии, так что мы сможем прекрасно его использовать, если он согласится участвовать в игре.

— Конечно согласится, — проговорил Сирл. — Вы же здесь в графстве как персона королевских кровей, не так ли?

Если в шутке и скрывалось какое-то недоброе чувство, это было незаметно.

— Я бы предложил эту идею Дебхему, — сказал Уолтер. — Они делали мою книгу о жизни на фермах. Но я поссорился с ними из-за иллюстраций. Они были отвратительны, и книга плохо продавалась.

— Наверное, это было до того, как вы ушли на радио?

— О да. — Уолтер оттолкнулся от перил моста и пошел в сторону луговой тропинки и обеда. — Они отказались печатать мои стихи после книги о фермах, так что теперь я могу этим воспользоваться.

— Вы и стихи пишете?

— А кто не пишет?

— Я, например.

— Ну и балда! — добродушно бросил Уолтер.

И они пошли домой, обсуждая, как и какими путями они станут спускаться по Рашмеру.

Глава пятая

— Поедемте в город, зайдем вместе к Россу, — предложил на следующее утро за завтраком Уолтер.

Но Сирл захотел остаться в деревне. Это было бы кощунством, заявил он, провести хоть один день в Лондоне, когда в английской природе лопаются почки и все начинает зеленеть. Кроме того, он незнаком с Россом. Будет лучше, если Уолтер сам расскажет издателю об их предложении, а уж потом и он вступит в дело.

И Уолтер, хотя и был разочарован, не стал задерживаться на анализе истинной причины этого разочарования.

Однако, когда он в машине ехал в город, его мысли значительно меньше, чем обычно, были заняты радиопередачей и чаще, чем обычно, возвращались в Триммингс.

Он зашел к Россу и изложил ему план «На каноэ по Рашмеру». Росс изобразил восторг и позволил выторговать у себя дополнительно два с половиной процента по предварительному соглашению. Но конечно, ничего нельзя считать решенным, подчеркнул Росс, пока он не посоветуется с Кромарти.

Все вокруг полагали, что Росс взял Кромарти в партнеры ради забавы, ради благозвучия. Он прекрасно справлялся с делами сам, и с первого взгляда казалось, что у него нет причин связывать себя с партнером, тем более с таким бесцветным партнером, как Кромарти. Но в Кормаке текло многовато западношотландской крови — он с трудом говорил «нет». Он любил нравиться. И он использовал Кромарти как дымовую завесу. Когда автора можно было принять с распростертыми объятиями, это были объятия Кормака Росса. Когда же автора, увы, отклоняли, это делалось вследствие непримиримости Кромарти. Тот однажды заявил Россу в припадке гнева: «Вы могли бы, по крайней мере, показывать мне рукописи, которые я отклоняю!» Но это был исключительный случай. Как правило, те произведения, которые ему надлежало отклонить, Кромарти читал.

Теперь, выслушав предложение напечатать книгу нынешнего любимца британской публики, Росс произнес фразу о необходимости проконсультироваться со своим партнером чисто автоматически. При этом, однако, его круглое лицо сияло от удовольствия, и он повел Уолтера на ланч и угостил его бутылкой «Романе-Конти», что было напрасной тратой денег, так как Уолтер любил пиво.

Переполненный добрым бургундским и надеждой на чеки в перспективе, Уолтер отправился на радио, но его мозг опять стал выкидывать трюки и возвращаться мыслями в Сэлкотт, вместо того чтобы, как обычно, наслаждаться пребыванием в студии.

На половину своего времени в эфире Уолтер всегда приглашал гостя. Кого-нибудь, так или иначе связанного со Свежим Воздухом. Этого товара у Уолтера имелся такой запас, что можно было объявлять монополию Уитмора. Уолтер представлял Свежий Воздух в лице браконьера, овцевода из дальних районов Австралии, знатока птиц, смотрителя Сатерленда, серьезной дамы, которая путешествовала, помещая желуди в банки, попадавшиеся ей по пути, молодой дилетантки, охотившейся с соколами, и любого другого, кто оказывался под рукой и хотел выступить. Вторую половину своего эфирного времени Уолтер говорил сам.

Сегодня его гостем был ребенок, у которого была ручная лиса, и Уолтер испугался, обнаружив, что мальчишка ему не нравится. Уолтер любил своих гостей. Он как бы пригревал их, защищал их, испытывая по отношению к ним чувство «все-мы-братья». Он никогда не любил человечество так всеохватно и глубоко, как во время получаса, когда он беседовал со своими гостями. И теперь, ощутив свое отстраненно-критическое отношение к Гарольду Диббсу и его глупой лисе, Уолтер расстроился. Он заметил, что у Гарольда недоразвит подбородок и, увы, он сам похож на лисицу. Может быть, лиса потому и жила у него, что чувствовала их родство. Уолтер устыдился этой мысли и попытался в виде компенсации придать своему голосу больше теплоты, чем следовало, так что его интерес к гостю выглядел несколько натянуто. Гарольд Диббс и его лиса были первой неудачей Уолтера.

И его собственная беседа тоже прошла недостаточно успешно, чтобы стереть воспоминание о Гарольде. Беседа была на тему «Что сделали земляные черви для Англии». «Для Англии» было типично уитморовским штрихом. Другие могли рассказывать о Месте Земляных Червей в Природе, и всем было наплевать и на земляных червей, и на природу. А Уолтер насадил своего червя на шекспировский крючок и так мягко водил удочкой, что слушатели буквально видели кишащие легионы слепых созданий, превративших серую скалу в Западном море в Зеленый Рай, именуемый Англией. Завтра утром, конечно, с первой же почтой с территории, что лежит севернее границы между Шотландией и Англией, придет пятьдесят семь писем, в которых будет указываться, что в Шотландии тоже есть земляные черви. Но это будет просто еще одним доказательством способности Уолтера творчески подойти к теме.

Уолтер имел обыкновение, ведя передачу, втайне обращаться к какому-нибудь определенному человеку — трюк, помогавший ему добиваться непосредственного, дружеского тона, который и был фирменным знаком Уолтера. Это не был реально существующий человек, и Уолтер никогда не представлял себе детально своего воображаемого слушателя. Просто он решал, что сегодня будет говорить «для старой дамы из Лидса», или «для маленькой девочки, лежащей в больнице в Бриджуотере», или «для смотрителя маяка в Шотландии». Сегодня он впервые подумал, что будет говорить для Лиз. Лиз всегда слушала его передачи — само собой разумеется, будет слушать и эту, — но воображаемый слушатель Уолтера настолько был частью представления, которое он давал, что ему раньше и в голову не приходило использовать Лиз как человека, к которому он обращался. Но сегодня, сейчас, какая-то таинственная потребность ощутить свою связь с Лиз, увериться, что она рядом, заставила Уолтера отказаться от придуманного слушателя, и он обращался к Лиз.

Однако передача оказалась не столь удачной, как хотелось бы. Сама мысль о Лиз отвлекала внимание Уолтера от текста. Он вспоминал вчерашний вечер на реке, темнеющие ивы и единственную золотую звездочку на стене Милл-хаус. Свет, бледно-желтый, как нарцисс, — «такой, какой любит Лиз». Внимание Уолтера уходило в сторону от земляных червей и от Англии, он говорил с запинками, так что иллюзия спонтанности оказалась утерянной.

Удивленный и слегка раздосадованный, но все еще не слишком встревожившийся, он расписался в книге автографов, которую прислали на студию, разобрался, что делать: а) с приглашением присутствовать на крестинах, б) с просьбой прислать один из его галстуков, в) с девятнадцатью предложениями появиться в его программе «Свежий воздух» и г) с семью просьбами дать взаймы денег, — и направил свои стопы домой. Потом ему в голову пришла одна мысль, он остановил машину, зашел в магазинчик и купил коробку шоколадных драже для Лиз. Когда он совал коробку в отделение для перчаток, то подумал, что, пожалуй, давно ничего Лиз не привозил. А ведь приятно делать подарки. Надо практиковать это почаще.

Только когда город с его большим движением на улицах остался позади и впереди простерлась римская прямизна магистрального шоссе, на котором сейчас было мало машин, мысли Уолтера переключились на того, кто прятался за образом Лиз, — на Сирла. Сирл, Люцифер со Среднего Запада, по выражению бедного Сержа. Интересно, почему Люцифер? Люцифер, князь тьмы. В воображении Уолтера Люцифер всегда представал в образе великолепной, сверкающей фигуры шести с половиной футов ростом. Совсем не похоже на Сирла. Почему Сирл вызвал образ Люцифера в горячечном мозгу Сержа Ратова?

Люцифер. Падший ангел. Красота, обернувшаяся злом.

Перед мысленным взором Уолтера стоял Сирл, который вместе с ним обходил ферму: светлая голова без шляпы, волосы развеваются на ветру, руки засунуты глубоко в карманы чисто английских спортивных брюк. Люцифер. Уолтер почти рассмеялся вслух.

Однако некоторая странность присутствовала, конечно, в красоте Сирла. Какая-то, как бы это сказать, неуместная черточка. Что-то не относящееся к миру мужчин.

Может быть, это и подсказало образ падшего ангела воспаленному мозгу Сержа?

Как бы то ни было, Сирл, похоже, славный парень, и они вместе будут делать книгу. И Сирл знает, что Уолтер обручен с Лиз, так что он не…

Уолтер не довел мысль до конца, даже наедине с самим собой. И ему не пришло в голову подумать над тем, как красота, напоминающая о падших ангелах, может воздействовать на молодую женщину, которая собирается выйти замуж за сотрудника Би-би-си.

Уолтер ехал домой на большей скорости, чем всегда. Он поставил машину в гараж, достал из отделения для перчаток любимые сласти Лиз и пошел вручить их ей и получить взамен поцелуй за проявленное внимание. У него были, кроме того, и другие хорошие новости: Кормаку Россу понравилась идея книги и он готов был хорошо заплатить за нее. Уолтер едва мог дождаться момента, когда войдет в гостиную.

Когда он проходил через баронский холл, там было тихо и холодно. Несмотря на анахронизм — обитые сукном двери, — пахло брюссельской капустой и тушеным ревенем. В гостиной, теплой и веселой, как всегда, находилась только Лавиния. Она сидела, поставив ноги на каминную решетку и разложив на коленях свежий выпуск претендующего на интеллектуальность еженедельника.

— Странное дело, — произнесла Лавиния, поднимая глаза от «Уотчмена». — Зарабатывать деньги писательством — это что, аморально?

— Хелло, тетя Вин. А где остальные?

— Этот листок благоговел перед Сайласом Уикли, пока тот не составил себе состояние. Эм наверху, полагаю. А остальные еще не вернулись.

— Не вернулись? Откуда?

— Не знаю. Они уехали после ланча в этой ужасной маленькой машине Билла Мэддокса.

— После ланча…

— «Ловкое повторение приема, которому столь же не хватает утонченности, как рекламе». Ну до чего тошнотворно! Да, мне сегодня во второй половине дня не нужна была Лиз, и они уехали. День был прекрасный, не правда ли?

— Но до обеда остается всего десять минут!

— Угу. Похоже, они опоздают, — произнесла Лавиния, пробегая глазами сюжет про избиение Сайласа Уикли.

Значит, Лиз не слышала радиопередачи! Он обращался к ней, а она даже не слушала. Уолтер был ошеломлен. Тот факт, что старая леди в Лидсе, ребенок в Бриджуотерской больнице, смотритель маяка в Шотландии тоже не слушали, не имел значения. Лиз всегда слушала. Это был ее долг — слушать. Он — Уолтер, ее жених, и, если он обращается ко всему миру, ей полагалось бы слушать. А она уехала с Лесли Сирлом, и, выходит, он говорил в пустоту. Она отправилась гулять, не подумав, что это пятница, день его радиопередачи, уехала бог знает куда, с Сирлом, парнем, которого знает всего неделю, и они застряли где-то. Ее здесь нет, она даже не может получить шоколад, привезенный ей в подарок. А он специально заезжал, чтобы купить его. Ужасно.

Потом приехал викарий. Все забыли, что он приглашен к обеду. Уж такой это был человек. И Уолтер провел еще пятнадцать минут с земляными червями, хотя был уже сыт ими по горло. Викарий слышал передачу и пришел от нее в восторг. Ни о чем другом говорить он не мог.

Вошла миссис Гарроуби, с достойным похвалы присутствием духа поздоровалась с викарием и ушла разогреть фасоль из банки, добавочное блюдо между рыбой и жарким, и приготовить печенье к тушеному ревеню.

Отсутствующая пара опаздывала на двадцать минут, и миссис Гарроуби решила не ждать их. К этому моменту мысли Уолтера приняли другое направление: он решил, что Лиз погибла. Она никогда не опаздывала к обеду. Она лежит где-нибудь в канаве. Может быть, машина на ней. Сирл — американец, а хорошо известно, что все американцы — отчаянные лихачи и не могут спокойно ездить по английским дорогам. Возможно, на повороте они врезались во что-нибудь.

Уолтер болтал ложкой в супе, сердце его сжималось от ужаса, но приходилось слушать, как викарий говорит о демонологии. Уолтер уже не раз слышал все, что викарий мог сказать по поводу демонологии, но это хоть позволяло уйти от обсуждения червей. Все-таки облегчение.

Когда сердце Уолтера совсем сжалось и стало похоже на сморщенный, почерневший гриб, в холле послышались веселые голоса Сирла и Лиз. Они влетели, запыхавшиеся, сияющие, несколько развязно выпалили извинения за свое опоздание и похвалили семейство за то, что их не стали ждать с обедом. Лиз представила Сирла викарию, но не подумала даже сказать хоть одно слово Уолтеру, прежде чем, как умирающий от голода беженец, наброситься на суп. Они рассказали, что объездили все графство. Сначала они осмотрели аббатство Твеллс и прилегающие деревни, потом они встретили Питера Мэсси и пошли взглянуть на его лошадей. Затем подбросили его в Кроум. Потом они пили чай в Кроуме, в «Звезде и Подвязке», и уже были на пути домой, когда наткнулись на кинотеатр, в котором показывали «Великое ограбление поезда». Конечно, они были не в силах упустить случай и не посмотреть «Великое ограбление». Им пришлось просидеть несколько коротких документальных лент до того, как началось «Великое ограбление поезда», потому-то они и опоздали, — но подождать стоило.

Рассказ о «Великом ограблении поезда» занял бóльшую часть рыбной перемены.

— Как прошла передача, Уолтер? — спросила Лиз, протягивая руку за хлебом.

Плохо было уже то, что Лиз не сказала: «Я в отчаянии, оттого что пропустила твою передачу, Уолтер», но то, что она уделила передаче лишь малую толику своих мыслей — ту, что не была занята наполнением тарелочки для хлеба, — оказалось последней соломинкой.

— Викарий расскажет, — ответил Уолтер. — Он слушал.

Викарий рассказал con amore[13]. Но ни Лиз, ни Лесли Сирл, как заметил Уолтер, не слушали его как следует. Один раз во время повествования, передавая что-то Сирлу, Лиз встретилась с ним взглядом и быстро, дружески улыбнулась ему. Они были очень довольны собой, друг другом и тем, как провели день.

— Что сказал Росс про книгу? — спросил Сирл, когда викарий наконец замолчал.

— Он пришел в восторг от этой идеи, — ответил Уолтер, страстно жалея, что затеял совместную работу с Сирлом.

— Вы слышали, что они задумали, викарий? — спросила миссис Гарроуби. — Они собираются сделать книгу о Рашмере. От истоков до моря. Уолтер напишет текст, а мистер Сирл его проиллюстрирует.

Викарий одобрил идею и отметил классичность ее формы.

— Как собираетесь путешествовать — на своих двоих или на осле? — спросил он.

— Пешком примерно до Отли, — ответил Уолтер, — а оттуда по воде.

— По воде? Но в Рашмере, особенно в ее верхнем течении, полно коряг, — удивился викарий.

Ему сообщили, что они пойдут на каноэ. Викарий счел каноэ подходящим судном для такой реки, как Рашмер, но поинтересовался, где они возьмут его.

— Я сегодня говорил об этом с Кормаком Россом, — сказал Уолтер, — и он обещал узнать: может быть, у Килнера, на маленькой верфи в Мер-Харбор, оно найдется. Они строят все на свете. Джо Килнер был конструктором этой складной штуки — плота с палаткой, — на которой Мэнселл прошел по Ориноко во время своего последнего путешествия. Джо потом говорил, что, если бы вовремя подумать, он сделал бы плот глиссирующим. Сирл, я хотел предложить, чтобы мы с вами завтра поехали в Мер-Харбор и повидались с Килнером, — у вас нет других планов?

— Отлично, — отозвался Сирл. — Отлично.

Потом викарий спросил Сирла, любит ли тот рыбачить. Сирл не любил, но викарий любил. Вторым после демонологии коньком викария была ловля на искусственную мушку. Поэтому все остальное время обеда они слушали рассуждения викария о мушках с отдельным указанием того, как их можно использовать при смешивании цемента, изготовлении жевательной резинки и штопке носков, — вопросы, имеющие чисто теоретический интерес. При этом незанятая часть мыслей всех присутствующих работала каждая в своем направлении.

Уолтер решил, что маленький белый пакетик с шоколадом будет лежать на столе в холле, где он его оставил, идя обедать, пока Лиз не спросит, откуда это. Тогда он небрежно ответит, что это такое, и ее станут мучить угрызения совести: он думал о ней, а она забыла о нем совершенно.

Когда они вышли из столовой, Уолтер бросил взгляд в ту сторону, дабы убедиться, что пакетик на месте. Да, он был там. Однако Лиз, когда шла обедать, похоже, тоже положила на стол кое-что. Большую плоскую коробку конфет из самой дорогой кондитерской в Кроуме. Весом не меньше четырех фунтов. «Конфекты» — гласила размашистая надпись крупными дурацкими золотыми буквами через всю кремовую поверхность крышки. Коробка была перевязана широкой лентой с очень пышным бантом. Уолтер счел «Конфекты» кощунством, а ленту немыслимо показной. Как это похоже на американца — купить что-то большое и кричащее. Уолтера почти затошнило при виде этой коробки.

Тошнило его, конечно, не от коробки конфет.

Его тошнило от чувства, которое было древним уже тогда, когда конфеты еще не были изобретены.

Когда Уолтер наливал бренди Сирлу, викарию и себе, чтобы выпить перед кофе, он мысленно поискал утешения и нашел его.

Сирл мог дарить Лиз сколько угодно коробок дорогих сластей, но он, Уолтер, знал, какие были ее любимыми.

А может, Сирл знал и это? Может, в кондитерской в Кроуме не оказалось драже?

Уолтер снова наклонил бутылку с бренди. Сегодня вечером ему необходим был дополнительный глоток.

Глава шестая

Если можно сказать, что Эмму Гарроуби радовало хоть что-то, связывавшее Сирла и Триммингс, то это была идея книги. Книга обещала увести Сирла от домочадцев Триммингса на все оставшееся время его пребывания в Орфордшире, а когда путешествие по Рашмеру закончится, он уедет, и они никогда больше не увидят его. Пока что, насколько Эмма могла судить, ничего плохого не случилось. Лиз, конечно, нравилось общество этого типа, потому что оба они были молоды и, похоже, получали удовольствие от одних и тех же вещей и потому, естественно, что на него приятно смотреть. Однако не было никаких признаков, что Лиз серьезно увлечена. Она смотрела на Сирла, только когда обращалась к нему, никогда не следила за ним глазами, как это делают влюбленные девушки, в комнате никогда не садилась рядом с ним.

Несмотря на свои страхи, Эмма Гарроуби оказалась очень непонятливой.

Как ни странно, заметила неладное и обеспокоилась державшаяся особняком Лавиния. Беспокойство всколыхнулось и примерно через неделю вылилось в словах. Лавиния, как обычно, диктовала Лиз, но все время запиналась. Это случалось так редко, что Лиз удивилась. Лавиния писала свои книги с необычайной легкостью, при этом бывала искренне заинтересована судьбой своей очередной героини. Потом она не могла вспомнить, которая из них — Дафна или Валери, — собирая на заре фиалки на Капри, встретила своего возлюбленного, однако, пока происходил процесс сбора цветов или встреча, Лавиния Фитч относилась к Дафне (или Валери) как крестная мать. А тут, в отличие от всех предыдущих случаев, она была рассеянна и испытывала большие затруднения. Она даже не могла запомнить, как выглядит Сильвия.

— На чем я остановилась, Лиз, на чем это я остановилась? — говорила Лавиния, шагая взад и вперед по комнате. Один карандаш торчал в ее рыжих взлохмаченных волосах, похожих на воронье гнездо, другой, вконец изжеванный, был зажат в маленьких острых зубках.

— Сильвия выходит из сада. Через застекленную дверь балкона.

— А, да. «Сильвия остановилась в дверях, ее стройный силуэт вырисовывался на фоне света, ее большие голубые глаза были полны настороженности и сомнений…»

— Карие, — сказала Лиз.

— Что?

— Глаза. — Лиз перелистала назад несколько страниц рукописи. — Страница пятьдесят девять: «Ее карие глаза, прозрачные, как капли дождя на осенних листьях…»

— Хорошо, хорошо. «Ее большие карие глаза были полны настороженности и сомнений. Решительным, но грациозным движением она ступила в комнату, каблучки ее крошечных туфелек простучали по паркету…»

— Никаких каблуков.

— Что ты говоришь?

— Никаких каблуков.

— Почему?

— Она только что играла в теннис.

— Она могла переодеться, не так ли? — произнесла Лавиния с холодком в голосе, что было ей так несвойственно.

— Не думаю, — терпеливо возразила Лиз. — У нее все еще ракетка в руках. «Она прошла по террасе, слегка помахивая ракеткой».

— О, ну и пусть! — взорвалась Лавиния. — Спорю, она даже играть в теннис не умеет! На чем я остановилась? «Она вошла в комнату… она вошла в комнату, ее белая юбка развевалась» — нет, нет, подожди — «она вошла в комнату»… О, к черту Сильвию! — крикнула Лавиния, швыряя на стол свой изжеванный карандаш. — Какое кому дело, что делает эта идиотка! Пусть остается стоять в дверях и умрет от голода!

— В чем дело, тетя Вин?

— Не могу сосредоточиться.

— Вы чем-то обеспокоены?

— Нет. Да. Нет. Да, по крайней мере, думаю, что близка к этому.

— Не могу ли я помочь?

Лавиния запустила пальцы в воронье гнездо, выудила оттуда карандаш и удовлетворенно посмотрела на него:

— Смотри-ка, вот где мой желтый карандаш. — Она сунула его обратно в прическу. — Лиз, дорогая, не подумай, пожалуйста, что я вмешиваюсь или что-нибудь такое, но ты, случайно, немного не… не испытываешь чего-то к Лесли Сирлу? А?

Лиз подумала, как это похоже на ее тетку — употребить такой старомодный эдвардианизм, как «испытывать что-то». Ей всегда приходилось осовременивать язык Лавинии.

— Если под «испытывать что-то» вы имеете в виду «влюблена», успокойтесь, я не влюблена.

— Не знаю, то ли это, что я имею в виду. Если уж на то пошло, магнит любить не станешь.

— Что?! О чем вы говорите?

— Не полюбить, нет, не настолько. Плениться. Он восхищает тебя, ведь правда? — Она произнесла это не вопросительно, а утвердительно.

Лиз подняла голову, посмотрела в обеспокоенные детские глаза и, уклоняясь от ответа, спросила:

— Почему вы так думаете?

— Наверное, потому, что и я чувствую то же самое, — ответила Лавиния.

Это было так неожиданно, что Лиз потеряла дар речи.

— Я очень жалею, что пригласила его в Триммингс, — продолжала Лавиния с несчастным видом. — Но не будешь же ты отрицать, что этот человек выводит всех из душевного равновесия? Я уж не говорю о Серже и Тоби Таллисе…

— Это что-то новенькое!

— Они снова стали было друзьями, и Серж вел себя хорошо и работал, а теперь…

— Но Лесли Сирл в этом не виноват. Это было неизбежно. Вы же понимаете, что это так.

— И Марта как-то странно забрала его к себе после обеда у нас и долго не отпускала. Я хочу сказать, таким образом она присвоила его в качестве эскорта, не ожидая, что будут делать остальные.

— Но викарий должен был проводить домой мисс Юстон-Диксон. Марта знала это. Совершенно естественно, что викарий должен был пойти с мисс Диксон, им по пути.

— Дело не в том, что сделала Марта, дело в том — как. Она захватила его.

— О, это просто барственная манера Марты.

— Чепуха. Она тоже это почувствовала. За… зачарованность.

— Конечно, он необыкновенно привлекателен, — проговорила Лиз и подумала, что это клише абсолютно не отражает характера Лесли Сирла.

— Он… он сверхъестественный, — с несчастным видом произнесла Лавиния. — Другого слова нет. Смотришь и ждешь, чтó он теперь станет делать, словно это будет знак, или знамение, или откровение, или еще что-нибудь. — Она поймала на себе взгляд Лиз и добавила с вызовом: — Ведь так, правда?

— Да, — согласилась Лиз. — Наверное, что-то вроде этого. Как будто… как будто все, что он делает, любая мелочь приобретает значение.

Лавиния взяла со стола изжеванный карандаш и начала что-то машинально черкать на промокашке. Лиз заметила, что тетка рисует восьмерки. Должно быть, Лавиния действительно была взволнована: когда она бывала в хорошем настроении, она рисовала елочки.

— Понимаешь, очень странно, — проговорила Лавиния в раздумье. — Я чувствую такое же желание смыться из комнаты, в которой он находится, как если бы там находился известный преступник. Только он, конечно, гораздо более славный. Но то же ощущение чего-то дурного. — Она яростно начертила несколько восьмерок. — Если бы он исчез сегодня вечером и кто-нибудь сказал, что это был просто красивый демон, а вовсе не человеческое существо, я бы поверила. Помоги мне Бог, поверила бы.

Тут она опять швырнула карандаш на стол и произнесла с легким смешком:

— И тем не менее все это совершенная нелепица. Смотришь на него, пытаешься найти, что в нем такого необыкновенного, — и что? Ничего. Светло-золотые волосы, кожа как у младенца. У того норвежского корреспондента «Кларион», которого Уолтер приводил к нам домой, было все то же самое. Сирл необыкновенно изящен для мужчины, но и Серж Ратов изящен. У Сирла приятный мягкий голос и такая милая медлительная манера речи, но половина жителей Техаса и бóльшая часть населения Ирландии говорит так же. Перечисли все его привлекательные черты — и что получишь в итоге? Могу сказать, чего не получишь. Не получишь Лесли Сирла.

— Да, — задумчиво произнесла Лиз. — Да. Не получишь.

— Самое главное, самое притягательное ускользает. Что делает его столь отличным от других? Знаешь, даже Эмма это чувствует.

— Мама?

— Только это оказывает на нее обратное действие. Она не выносит его. Она достаточно часто не одобряет тех, кого я приглашаю в дом, иногда испытывает неприязнь к ним, но Лесли Сирла она ненавидит.

— Она говорила вам?

— Нет. Это и так видно. Слов не требуется.

Да, подумала Лиз. Не требуется. Лавиния Фитч, милая, добрая, рассеянная Лавиния, изготовительница романов для вечных подростков, обладала, оказывается, интуицией писателя.

— Какое-то время я даже думала, не потому ли это, что он немного сумасшедший, — сказала Лавиния.

— Сумасшедший?!

— Только чуть-чуть, конечно. Есть какая-то дьявольская притягательность в людях, которые безумны в каком-нибудь одном отношении и при этом совершенно здоровы во всех остальных.

— Лишь в том случае, если вы знаете об их безумии, — заметила Лиз. — Вам должны быть известны их заскоки, только тогда вы ощутите их «дьявольскую притягательность».

Лавиния подумала.

— Да, наверное, ты права. Но это не важно, потому что я для себя решила, что теория «сумасшествия» не проходит. Я никогда не встречала в этом доме никого столь здравомыслящего, как Лесли Сирл. А ты?

Лиз не встречала.

— А тебе не кажется, — проговорила Лавиния, снова принимаясь что-то машинально рисовать и избегая глаз племянницы, — что Уолтер тоже начинает обижаться на Лесли Сирла?

— Уолтер?! — воскликнула удивленно Лиз. — Ну конечно нет. Они лучшие друзья.

Лавиния, семью точными взмахами карандаша построившая дом, пририсовала ему дверь.

— Почему вы сказали так про Уолтера? — спросила Лиз, как бы бросая вызов.

Лавиния прибавила четыре окна и трубу и разглядывала полученный результат.

— Потому что он так внимателен к нему.

— Внимателен! Но Уолтер всегда…

— Когда Уолтер кого-то любит, он принимает этого человека как нечто само собой разумеющееся, — объяснила Лавиния, пририсовывая дым. — Чем больше он его любит, тем меньше обращает на него внимания. Он даже тебя считает чем-то безусловно данным — как ты, несомненно, заметила еще раньше. До последнего времени он и Лесли Сирла принимал как нечто само собой разумеющееся. А сейчас нет.

Лиз молча обдумывала сказанное.

— Если бы Уолтер не любил его, — наконец произнесла она, — он бы не согласился отправиться с ним по Рашмеру и не стал бы делать книгу. Разве не так? — добавила она, потому что Лавиния, казалось, полностью погрузилась в точное изображение дверной ручки-шарика.

— Книга обещает быть очень доходной, — проронила Лавиния чуть-чуть суховато.

— Уолтер никогда не стал бы сотрудничать с человеком, который ему не нравится, — решительно заявила Лиз.

— Уолтеру, наверное, трудно было бы объяснить, почему он после всего отказывается писать книгу, — докончила свою мысль Лавиния, как будто не слыша того, что сказала Лиз.

— Почему вы мне это говорите? — полусердито спросила Лиз.

Лавиния перестала черкать и произнесла обезоруживающим тоном:

— Лиз, дорогая, я и правда не знаю. Наверное, я надеялась, что ты найдешь какой-нибудь способ успокоить Уолтера. Как ты, умница, умеешь это делать. То есть не ставя точки над «и». — Она поймала взгляд Лиз и добавила: — О да, ты умница. Уолтеру до тебя далеко. Он не очень умен, бедный Уолтер. Лучшее, что с ним случилось, — это то, что ты полюбила его. — Лавиния оттолкнула от себя исчерканную промокашку и неожиданно улыбнулась. — Знаешь, я думаю, это совсем не так плохо, что у него появился соперник, с которым он должен бороться. Если, конечно, это все несерьезно.

— Конечно, это все несерьезно, — заверила ее Лиз.

— Тогда выведем, пожалуй, эту идиотку из дверей и до ланча закончим главу, — решила Лавиния и, взяв карандаш, снова принялась жевать его.

Однако все время, пока Лиз писала о действиях «идиотки Сильвии» (ради пользы библиотек, выдающих книги на дом, и внутреннего департамента государственных налогов), шок, который она испытала, не проходил. Ей раньше и в голову не приходило, что ее отношение к Сирлу может интересовать еще кого-то, помимо нее самой. Теперь оказалось, что Лавиния осведомлена о ее чувствах. Тетка даже намекала, что Уолтер тоже знает. Но это невероятно! Как он узнал? Лавиния все поняла, потому что, как она честно призналась, сама стала жертвой чар Сирла. Но с Уолтером этого случиться не могло!

И все же Лавиния совершенно права. Первоначальное восприятие Уолтером Сирла как данности сменилось отношением хозяина к гостю. Все изменилось незаметно, причем моментально, накануне вечером. Что могло это вызвать? Несчастное совпадение с двумя коробками конфет, такими разными? Но неужели взрослый человек стал бы терзаться из-за этого? Купить девушке конфеты — это у американцев просто рефлекс, такой же безусловный, как пропустить ее вперед в дверях. Вряд ли Уолтер мог обидеться на это. Как же тогда Уолтер догадался о тайне, которая объединяла с ней, Лиз, ее товарища по несчастью — Лавинию?

Лиз продолжала перебирать в мыслях слова Лавинии и собственные ощущения. Она вспомнила, что один пункт Лавиния в своих обвинениях упустила — пренебрежение Тоби Таллисом. Интересно, подумала Лиз, тетка не упомянула об этом по неведению или просто потому, что ей не было дела до страданий Тоби? А Тоби, как было известно всей деревне, испытывал утонченные танталовы муки. С безразличием, которое даже трудно вообразить, Сирл отказался прийти посмотреть Ху-хаус или принять участие в каком-нибудь другом мероприятии, которое Тоби с радостью готов был организовать для него. Он даже не проявил никакого интереса, когда Тоби предложил отвести его в Стенуорт и представить хозяевам. Такого с Тоби не случалось никогда. Право свободно бывать в герцогском великолепии Стенуорта всегда было его козырной картой. До сих пор он никогда не разыгрывал ее впустую. С американцами этот трюк удавался особо успешно. Но не с этим. Сирл не хотел ничего принимать от Тоби Таллиса и дал это понять самым очаровательно-вежливым образом. Он устроил изящную обструкцию, за которой, несмотря на ее едкость, забавно было наблюдать. Интеллектуальные силы деревни Сэлкотт следили за ней с откровенным восхищением.

Это-то и сдирало кожу с Тоби.

То, что Лесли Сирл пренебрегал им, было достаточно плохо само по себе, но сознавать, что об этом знает вся деревня, — это была пытка.

Честно говоря, приезд Лесли Сирла не был таким уж радостным событием для Сэлкотт-Сент-Мэри, подумала Лиз. Из всех людей, с которыми он соприкоснулся, вероятно, только мисс Юстон-Диксон была искренне рада его появлению. Сирл был очень мил с мисс Диксон, добродушно и терпеливо отвечал на ее бесконечные вопросы, как будто сам был женщиной и ему была интересна болтовня о мире кино. Он выложил ей весь свой небольшой запас сплетен о делах Голливуда и обменивался с ней мнениями о фильмах хороших и фильмах плохих до тех пор, пока Лавиния не сказала, что они похожи на парочку домохозяек, обменивающихся рецептами.

В тот вечер, когда у них обедала Марта, в какой-то момент Лиз, наблюдавшую за Сирлом и мисс Диксон, охватил ужасный страх, что она может влюбиться в Лесли Сирла. Лиз до сих пор благодарна Марте, что та помогла ей успокоиться. Потому что потом, когда Марта реквизировала Сирла и увела его за собой в темноту, а Лиз не почувствовала при этом ни малейшей дрожи, тогда она поняла, что, как бы велика ни была привлекательность Сирла, она не пала ее жертвой.

Теперь же, записывая действия «идиотки Сильвии», Лиз решила, что последует совету Лавинии и найдет способ успокоить Уолтера. Пусть он отправится в путешествие с радостью в сердце и не держит зла на Сирла. Когда они вернутся из Мер-Харбора — а они уже стали обладателями двух каноэ и организовали их доставку в Отли, где лодки будут их дожидаться, — Лиз придумает что-нибудь специально для Уолтера, какой-нибудь особенный tête-à-tête[14]. А то последнее время слишком часто образовывался треугольник.

А может быть, слишком часто tête-à-tête оказывался неудачным?

Глава седьмая

Уолтер приветствовал идею плавания на каноэ не потому, что предвкушал удовольствие оттого, что придется скрючиться в маленькой неудобной лодке, а потому, что это даст ему «сюжет». Чтобы книга имела успех, в ней должны быть «приключения», а необычный способ передвижения — самый легкий путь обеспечить их. Трудно ожидать оригинального происшествия, если едешь в комфортабельной машине. А ходьба пешком утеряла свой престиж, превратившись во всеобщее увлечение. Теперь это называлось «совершать экскурсии». Уолтер, который прошел пешком изрядную часть Европы с зубной щеткой и запасной рубашкой в кармане плаща, был бы рад прогуляться по долине Рашмер, но понимал, что таким образом он не может надеяться удовлетворить ожидания современных приверженцев подобных прогулок. Способ «зубная щетка плюс рубашка» только вызовет недоумение у энтузиастов-мазохистов, которые бредут нагруженные, обутые в тяжелые, иногда даже подкованные сапоги, уставившись остекленелым взглядом на горизонт, похожие больше на Атласов, чем на Одиссеев. А проехать по долине в качестве случайного попутчика кукольного театра Панча и Джуди — это могло бы весьма плодотворно сказаться на книге, но несколько унизило бы собственное достоинство человека, сделавшего сферу Свежего Воздуха почти своей монополией.

Поэтому Уолтер приветствовал идею каноэ. А за последнюю неделю он стал приветствовать эту идею и по совершенно другой причине.

В машине или пешком, ему пришлось бы день за днем находиться бок о бок с Лесли Сирлом, а в каноэ он практически будет избавлен от него. Уолтер достиг той стадии, когда самый звук спокойной тягучей речи Сирла раздражал его настолько, что приходилось постоянно следить за собой. Даже смутно понимая, что смешон, он не мог подавить это чувство раздражения. Последней соломинкой было то, что Лиз стала добра по отношению к нему, Уолтеру. Он никогда не анализировал отношение Лиз к себе, оно всегда представлялось ему безупречным. Иначе говоря, Лиз проявляла спокойную, нетребовательную преданность, а после восьми месяцев отношений с Маргерит Мэрриам Уолтер считал это идеалом поведения женщины. И вот Лиз стала выказывать доброту. Сам с собой Уолтер называл это «снизошла». Если бы не его новое видение Лиз, он мог бы и не заметить перемены. Но Лиз теперь вышла в мыслях Уолтера на передний план, и он анализировал малейшее ее слово, каждое мимолетное выражение ее лица. И поймал ее на том, что она старается быть доброй с ним. Доброй! С ним. С Уолтером Уитмором.

Это переворачивало все имеющиеся представления, это было неприлично, и ничего этого не произошло бы, если бы не присутствие Лесли Сирла. Когда он думал о Лесли Сирле, Уолтеру постоянно приходилось держать себя в руках.

Они собирались каждую ночь разбивать лагерь, если позволит погода. И этому Уолтер тоже был рад. Не только потому, что таким образом он получал возможность смотреть на Большую Медведицу сквозь густеющие кроны дубов или описывать ночную жизнь полей и реки. Это позволяло ему избегнуть совместного пребывания с Сирлом в тесной компании какой-нибудь крошечной деревенской гостиницы. С бивака можно уйти побродить одному, ничего не сказав, а с постоялого двора не уйдешь.

Каноэ окрестили «Пип» и «Эмма»: Рашмер, считал Сирл, место, где время застыло на послеполудне[15]; и миссис Гарроуби была очень недовольна, обнаружив, что «Эмма» досталась Сирлу. Но гораздо сильнее ее приводил в уныние еще один факт: она внезапно поняла, что избавиться от Сирла не удастся и после окончания путешествия. Похоже, ради книги придется прибегнуть к маленькому жульничеству. Дело в том, что для фотографирования больших панорамных пейзажей требовалось аппаратуры больше, чем можно было погрузить на каноэ, где уже лежали спальный мешок и палатка. Поэтому решили, что позже Сирл вернется и сфотографирует необходимые для панорам фрагменты.

Однако, какие бы подземные толчки ни сотрясали Триммингс — дурные предчувствия Лавинии, обиды Уолтера, ощущение вины у Лиз, ненависть к Сирлу у Эммы, — на поверхности жизнь текла гладко. Солнце сияло с невероятной силой, что так характерно для Англии ранней весной — до того, как деревья оденутся листвой. Вечера были безветренными и теплыми, как летом. И Сирл, стоя однажды вечером, после обеда, на каменной террасе, сказал, что Эта Англия вполне стоит Той Франции.

— Напоминает летний вечер в Вильфранше, — пояснил он. — До сих пор это был мой критерий волшебства. Блики на воде и последняя лодка, где-то между часом и двумя ночи торопящаяся к кораблю.

— К какому кораблю? — спросил кто-то.

— Все равно к какому, — лениво отозвался Сирл. — Я не знал, что вероломный Альбион может быть таким волшебным.

— Волшебство! — воскликнула Лавиния. — Ну, тут мы фирма, держащая пальму первенства с доисторических времен.

Они немного посмеялись и почувствовали, что снова друзья. И ничто не нарушало этого чувства до самого момента, когда Уолтер и Сирл в пятницу отправились путешествовать по Англии. Уолтер, как обычно, провел передачу, вернулся домой к обеду (который в «радиодень» всегда откладывался часа на полтора), и они все выпили за успех «На каноэ по Рашмеру».

Был теплый весенний вечер, и Лиз отвезла путешественников миль на двадцать вверх по течению Рашмера к месту их старта. Они собирались провести ночь в Грим-хаус — пещере в холмах над выгоном, где начиналась река Рашмер. Уолтер заявил, что очень удачно, если они начнут свой рассказ с места, связанного с доисторическими временами, но Сирлу глубокая древность именно этого места казалась сомнительной. Вряд ли, заявил он, бóльшая часть Англии произошла от Грима, кем бы он ни был.

Лиз довезла их до места, где проселок кончался, и вместе с ними прошла около сотни ярдов по заросшей травой тропинке, желая посмотреть их убежище на эту ночь. Все трое были очень веселы, тем более после хорошего обеда, и немного пьяны от волшебства ночи. Мужчины сбросили сумки с едой и спальные мешки и пошли проводить Лиз обратно к машине. Когда все на какое-то мгновение замолчали, их поразила тишина вокруг. Они остановились и прислушались, стараясь уловить хоть какой-то звук.

— Как мне не хочется возвращаться домой, под крышу, — нарушила молчание Лиз. — Эта ночь — из доисторических времен.

Однако она уехала по проселку с выбитой в траве колеей, отбрасывая фарами зеленоватые, казавшиеся металлическими пятна света на темную траву, оставив мужчин тишине и древней истории.

После этого путешественники стали голосами в телефоне.

Каждый вечер они звонили в Триммингс из какого-нибудь паба или из телефона-автомата и докладывали о своем продвижении. Они благополучно добрались до Отли, нашли там ожидавшие их каноэ, спустили свои суда на воду и пришли от них в восторг.

Первая записная книжка Уолтера была уже заполнена, а Сирл был очень лирично настроен. Красота Англии, еще только чуть-чуть припудренная начинающимся цветением, покорила его. Из Кейпла он специально позвонил Лавинии, чтобы сказать, что она права: у Англии действительно право первенства на все, что касается волшебства.

— Похоже, они очень довольны, — произнесла Лавиния с полусомнением-полуоблегчением в голосе, повесив трубку. Ей очень хотелось поехать повидать путешественников, но уговор был таков: якобы они иностранцы и спускаются в чужой стране по реке мимо Сэлкотт-Сент-Мэри, как будто никогда тут не бывали.

— Вы все мне испортите, если привнесете в нашу затею Триммингс, — заявил Уолтер. — Мне необходимо увидеть все так, будто я раньше ничего этого не видел. Пейзаж, я имею в виду. Увидеть свежим глазом и словно в первый раз.

Так что в Триммингсе каждый вечер ждали их телефонного отчета, слегка улыбаясь этому воображаемому водовороту новых впечатлений.

А потом в среду вечером, через пять дней после старта, Уолтер с Сирлом вошли в «Лебедь». Все присутствующие без исключения приветствовали их как рашмерских Стэнли[16] и стали угощать выпивкой. Они объяснили, что причалили у Пэтт-Хатч и не смогли устоять перед соблазном пройти полями в Сэлкотт. По воде от Пэтт-Хатч до Сэлкотта две мили вниз по реке, но Рашмер здесь делает петлю, и полем от одного места до другого — всего миля. В Пэтт-Хатч нет постоялого двора, поэтому они луговой тропинкой пришли в Сэлкотт, в привычную гавань «Лебедя».

Сначала разговор был общим: каждый вошедший расспрашивал их о путешествии. Потом Уолтер взял свое пиво и отнес его к любимому столику в углу, а немного погодя и Сирл последовал за ним. Несколько раз после этого то один, то другой посетитель, стоявший у стойки, делал одно-два движения в их сторону, как бы желая снова вовлечь их в беседу, однако, раздумав, останавливался: кое-что в поведении этой пары казалось странным. Они не ссорились, просто что-то очень личное и важное, сквозившее в их отношении друг к другу, не позволяло другим присоединиться к ним.

А потом, совершенно неожиданно, Уолтер ушел.

Он вышел тихо, не пожелав никому спокойной ночи. Только звук захлопнувшейся двери привлек общее внимание к его уходу. Это было весьма красноречивое хлопанье, яростное и как бы ставящее окончательную точку. Очень многозначительный уход.

Присутствующие перевели взгляд с двери на недопитое пиво возле опустевшего места Уолтера и решили, что, несмотря на сердитое хлопанье дверью, Уолтер вернется. Сирл сидел спокойно, расслабившись; он откинулся к стенке и слегка улыбался. Билл Мэддокс, вдохновленный тем, что разрядилось какое-то непонятное напряжение, нависшее как туча в углу небосклона, подсел к Сирлу. Они поговорили о подвесных моторах, обсудили достоинства клинкерного кирпича по сравнению с гладким. Тем временем их кружки опустели. Когда Мэддокс встал, чтобы пойти наполнить их, его взгляд упал на кружку Уолтера: поверхность жидкости в ней стала совсем гладкой. Мэддокс сказал:

— Пожалуй, я принесу другую для мистер Уитмора. Это пиво уже выдохлось.

— О, Уолтер отправился спать, — остановил его Сирл.

— Но еще только… — начал было Мэддокс и понял, что был близок к тому, чтобы сказать бестактность.

— Да, верно, но он решил, что так будет лучше.

— У него что-нибудь болит?

— Нет, но, останься он здесь подольше, он, пожалуй, задушил бы меня, — улыбаясь, проговорил Сирл. — А в школе, где учился Уолтер, плохо относились к удушению. Он убежал от соблазна. Буквально.

— Вы действуете на нервы бедному мистеру Уитмору? — спросил Билл, чувствуя, что понимает этого молодого американца гораздо лучше, чем Уолтера Уитмора.

— Ужасно, — произнес Сирл, отвечая улыбкой на улыбку Билла Мэддокса.

Мэддокс прищелкнул языком и пошел за пивом.

Вскоре разговор стал общим. Сирл оставался до самого закрытия, пожелал спокойной ночи Риву, хозяину паба, когда тот запирал за ними двери, и вместе со всеми пошел по деревенской улице. Потом, сопровождаемый насмешливыми выражениями сочувствия по поводу отсутствия у него уютной постели и в свою очередь обвиняя остальных в приверженности к спертому воздуху и в том, что кровь у них в сосудах стала медленно течь, он свернул в узкий проулок между домами, который вел к полям.

— Доброй ночи! — крикнул Сирл, уходя по проулку.

Больше в Сэлкотт-Сент-Мэри никто никогда не видел Лесли Сирла.

Сорок восемь часов спустя Алан Грант приступил к расследованию.

Глава восьмая

Грант только что вернулся из Хэмпшира. Случай, которым он занимался, закончился самоубийством, и он все еще мысленно возвращался к нему и раздумывал, можно ли было, действуя по-другому, привести дело к иному исходу. Поэтому он лишь вполуха слушал то, что говорил его начальник. Вдруг знакомое название привлекло внимание Гранта.

— Сэлкотт-Сент-Мэри? — переспросил Грант.

— А что? — ответил вопросом на вопрос Брюс, прерывая свой рассказ. — Вы знаете это место?

— Я никогда там не был, но слышал о нем, конечно.

— Почему «конечно»?

— Это что-то вроде богемного притона. В это место произошла миграция интеллигенции. Сайлас Уикли живет там, и Марта Халлард, и Лавиния Фитч. У Тоби Таллиса тоже есть там дом. Кстати, это не Тоби Таллис пропал? — спросил Грант с надеждой в голосе.

— Увы, нет. Это парень по имени Сирл. Лесли Сирл. Молодой американец, кажется.

На мгновение Грант снова оказался в дверях набитой людьми комнаты Кормака Росса и услышал голос, говоривший: «Я забыл свой мегафон». Значит, этот красивый юноша исчез.

— Орфордшир говорит, что они хотели бы передать это дело в наши руки не потому, что считают загадку неразрешимой, а потому, что дело это крайне деликатное. Они думают, что нам легче провести расследование среди местных шишек, и если надо будет кого-то арестовать, они предпочтут, чтобы это сделали мы.

— Арестовать? Они что, подозревают убийство?

— Они сильно склоняются к этой версии, так я понял. Однако, как сказал мне местный инспектор, когда произносишь все вслух, это звучит так абсурдно, что у них не хватает духу даже выговорить имя.

— Чье имя?

— Уолтера Уитмора.

— Уолтер Уитмор! — Грант беззвучно присвистнул. — Неудивительно, что они не хотят произнести это имя вслух. И что, как они предполагают, он сделал с Сирлом?

— Они не знают. Все, что у них есть, это намек на ссору перед исчезновением. Кажется, Уолтер Уитмор и Сирл спускались по Рашмеру на каноэ и…

— На каноэ?..

— Да, такой вот номер. Уолтер Уитмор должен был описать путешествие, а этот парень Сирл — сделать иллюстрации.

— Значит, он художник?

— Нет. Фотограф. Они каждый вечер разбивали лагерь и в ночь со вторника на среду собирались ночевать на берегу реки примерно в миле от Сэлкотта. В тот вечер они оба пришли в паб в Сэлкотте выпить пива. Уитмор ушел рано — вроде бы в дурном настроении, как утверждают. Сирл оставался до самого закрытия, и все видели, как он пошел по дорожке, ведущей к реке. После этого его никто больше не видел.

— Кто заявил об исчезновении?

— Уитмор — на следующее утро. Когда он проснулся и обнаружил, что Сирла нет в его спальном мешке.

— Он вообще не видел Сирла вечером во вторник, после того как ушел из паба?

— Не видел. Он говорит, что сразу заснул, и хотя просыпался ночью, считал, что Сирл вернулся и спит. Только когда рассвело, он понял, что Сирла нет.

— Я полагаю, версия такова, что Сирл упал в реку.

— Да. Люди из Уикхема взялись и протралили ее в поисках тела. Но между Кейплом и Сэлкотт-Сент-Мэри дно очень вязкое, так что они ничуть не удивились, не найдя ничего.

— Понятно, почему они не хотят связываться с этим делом, — произнес Грант сухо.

— Да. Оно слишком деликатное. Никаких намеков, только происшествие. И — большой вопросительный знак.

— Но… но… Уолтер Уитмор! — воскликнул Грант. — Знаете, в этом с самого начала есть что-то абсурдное. Что общего у этого любителя крольчат с убийством?

— Вы достаточно давно в полиции, чтобы знать, что именно такие любители крольчат и совершают убийства, — огрызнулся шеф. — Во всяком случае, ваше дело — просеять этот ваш богемный притон сквозь самое мелкое сито и посмотреть, что останется. Вам лучше взять машину. Уикхем говорит, что оттуда до станции четыре мили и, кроме того, в Кроуме пересадка.

— Очень хорошо. Вы не против, если я возьму с собой сержанта Уильямса?

— В качестве шофера или как?

— Нет, — добродушно ответил Грант. — Просто чтобы он знал план действий. Тогда, если вы отзовете меня оттуда для чего-нибудь более важного — а вы можете сделать это в любой момент, — Уильямс продолжит дело.

— Вы выдумываете самые убедительные оправдания, чтобы вздремнуть в машине.

Грант совершенно справедливо счел это капитуляцией и пошел искать Уильямса. Он любил Уильямса и любил работать с ним. Уильямс был и противоположностью Гранта, и его дополнением. Он был большой, румяный, двигался медленно и редко читал что-нибудь, кроме вечерней газеты, но у него были качества терьера, незаменимые на охоте. Никакой терьер у крысиной норы не проявлял больше терпения и упорства, чем Уильямс, когда он собирал факты. «Не хотел бы я иметь вас у себя на хвосте», — много раз говорил ему Грант за годы их совместной работы.

Для Уильямса же Грант был олицетворением всего блестящего и импульсивного. Он страстно восхищался Грантом и по-доброму завидовал ему. У Уильямса не было амбиций, и он не домогался чужого места. «Вы не знаете, какой вы счастливчик, сэр, что не похожи на полицейского, — говорил Уильямс. — Я… я войду в паб, они только взглянут на меня и сразу думают: коп! А с вами — они взглянут на вас и делают вывод: военный в штатском платье. И ничего другого про вас не думают. Это большое преимущество в такой работе, как наша, сэр».

— Но у вас есть преимущества, которых нет у меня, — заметил однажды Грант.

— Какие, например? — недоверчиво спросил Уильямс.

— Вам стоит только сказать: «Разбегайсь!» — и люди как будто растворяются в воздухе. А когда я говорю где-нибудь: «Разбегайсь!» — все только что не отвечают: «К кому, как вы полагаете, вы обращаетесь?»

— Храни вас Бог, сэр, — произнес Уильямс. — Вам даже не нужно говорить «Разбегайсь!». Вы просто посмотрите на них, и они тут же вспоминают, что у них назначено свидание.

Грант рассмеялся:

— Надо будет как-нибудь попробовать!

Но ему нравилось вежливое преклонение Уильямса, а еще больше нравились надежность и упорство своего верного подчиненного.

— Вы слушаете Уолтера Уитмора, Уильямс? — спросил Грант, когда Уильямс уже вел машину по прямой как стрела дороге, проложенной легионами еще две тысячи лет назад.

— Не могу этого сказать, сэр. Я не очень-то люблю деревню. Родиться и вырасти в деревне — это помеха.

— Помеха?

— Да. Знаешь, как она действительно выглядит в будни.

— Больше Сайлас Уикли, чем Уолтер Уитмор?

— Я не знаю про этого малого, Сайласа, но деревня абсолютно не похожа на то, как ее изображает Уолтер Уитмор. — Уильямс немного подумал. — Он как аристократ-костюмер. Посмотрите на это путешествие по Рашмеру.

— Смотрю.

— Я хочу сказать: что мешало ему жить дома у тетки и проехать по долине реки, как доброму христианину, на машине? Рашмер не такой уж длинный. Так нет, ему потребовались эти ужимки с каноэ и всем прочим.

Упоминание тетки Уитмора подсказало Гранту следующий вопрос:

— Полагаю, вы не читаете романы Лавинии Фитч?

— Я — нет, но Нора читает.

Нора — это миссис Уильямс, мать Анджелы и Леонарда.

— Ей нравится?

— Она их обожает. Говорит, что только три вещи позволяют ей почувствовать себя уютно: бутылка с горячей водой, четверть фунта шоколада и новый роман Лавинии Фитч.

— Если бы мисс Фитч не существовало, ее следовало бы выдумать, — проговорил Грант.

— Наверное, сколотила целое состояние, — отозвался Уильямс. — Уитмор — ее наследник?

— Во всяком случае, предполагаемый наследник. Но исчезла-то не Лавиния.

— Угу. А что мог Уолтер иметь против этого парня — Сирла?

— Может быть, он в принципе не переносит фавнов.

— Кого, сэр?

— Я один раз видел Сирла.

— Да ну!

— Я говорил с ним на ходу — на вечеринке с месяц назад.

— Как он выглядит, сэр?

— Очень красивый молодой человек.

— О-о! — глубокомысленно протянул Уильямс.

— Нет, — сказал Грант.

— Нет?

— Американец, — уточнил Грант не к месту. А потом, вспомнив вечеринку, добавил: — Кажется, его интересовала Лиз Гарроуби, как я теперь припоминаю.

— Кто это — Лиз Гарроуби?

— Невеста Уолтера Уитмора.

— И он? Ну-ну!

— Не спешите с выводами, пока мы не собрали каких-нибудь фактов. Не могу поверить, что в Уолтере Уитморе течет достаточно красная кровь, чтобы стукнуть человека по голове и спихнуть в реку.

— Да, — согласился Уильямс, подумав. — Пожалуй, он мямля.

Это замечание привело Гранта в хорошее настроение, которое сохранялось весь остаток пути.

В Уикхеме их встретил местный инспектор Роджерс, худой озабоченный человек, по виду которого можно было предположить, будто он плохо спал. Однако он был наблюдателен, охотно делился информацией и проявил изрядную предусмотрительность: заказал две комнаты в «Лебеде» в Сэлкотте и две в «Белом олене» в Уикхеме, так что Гранту предоставлялось право сделать выбор. Роджерс повел их на ланч в «Белый олень», где Грант сказал, что жить они будут здесь, в Уикхеме, и попросил отменить заказ в Сэлкотте. Пока не нужно, чтобы заподозрили, что Скотленд-Ярд заинтересовался исчезновением Лесли Сирла. А вести расследование, живя в «Лебеде», означало вызвать сенсацию в Сэлкотте.

— Но мне бы хотелось встретиться с Уитмором, — сказал Грант. — Я полагаю, он вернулся в — как вы его назвали? — в дом мисс Фитч?

— Триммингс. Только сегодня он в городе, ведет свою радиопередачу.

— В Лондоне? — немного удивился Грант.

— Так было условлено еще до того, как они отправились в путь. Контракт мистера Уитмора кончается в августе, когда на радио спад. Поэтому и не стали отказываться от передачи на этой неделе потому лишь, что он идет на каноэ по Рашмеру. Они рассчитали так, чтобы прибыть сегодня в Уикхем и заночевать здесь. Заказали две комнаты в «Ангеле». Это старинный дом, достопримечательность Уикхема. Очень фотогеничный. А потом это случилось. Но поскольку мистеру Уитмору делать здесь нечего, он поехал провести свою получасовую передачу, как сделал бы, если бы они благополучно добрались до Уикхема.

— Понимаю. И вечером он возвратится?

— Если тоже не исчезнет.

— По поводу этого исчезновения: Уитмор подтверждает, что между ними были разногласия…

— Я не спрашивал его. Для этого… — Инспектор замолчал.

— Для этого здесь я, — закончил Грант фразу за него.

— Примерно так, сэр.

— Откуда пошли эти разговоры о «разногласиях»?

— Из «Лебедя». У всех, кто там был в среду вечером, сложилось впечатление, что между ними ощущалась какая-то натянутость.

— Открытой ссоры не было?

— Нет, ничего похожего. Случись подобное, мне легче было бы прицепиться. А так — просто мистер Уитмор ушел рано, не попрощавшись, а Сирл сказал, что он на что-то рассердился.

— Сирл сказал! Кому?

— Хозяину местного гаража. Его зовут Билл Мэддокс.

— Вы говорили с Мэддоксом?

— Я говорил с ними со всеми. Я был в «Лебеде» вчера вечером. Мы целый день шарили по реке на случай, если Сирл упал в нее, и расспрашивали всех в ближайшей округе на случай, если он потерял память и просто где-то бродит. Мы не нашли тела, и никто не видел человека, хоть чем-то похожего на Сирла. Вот я и закончил день в «Лебеде» и встретился почти со всеми, кто был там вечером в среду. Это единственный паб в деревне, и у них очень славный маленький отель. Его хозяин — Джэй, бывший сержант флота. Там встречаются все в деревне. Никому не хотелось впутывать мистера Уитмора…

— Он пользуется популярностью?

— Пожалуй, достаточной. Наверное, он выигрывает в сравнении со странной командой, которая там поселилась. Не знаю, в курсе ли вы дела.

— Да, я слышал.

— Они не хотели причинять мистеру Уитмору неприятности, но им пришлось объяснить, почему оба друга не пошли обратно в лагерь вместе. А уж когда все разговорились, то единодушно признали, что между мистером Уитмором и Сирлом что-то произошло.

— Мэддокс сам обо всем рассказал?

— Нет, местный мясник. Мэддокс рассказал остальным, когда они шли домой. После того как распрощались с Сирлом и посмотрели, как он один пошел по дорожке к реке. Но Мэддокс все подтвердил.

— Ладно, поеду повидаю Уитмора, когда он вечером вернется, послушаю, что он скажет. А пока пойдем осмотрим место, где они в среду вечером разбили лагерь.

Глава девятая

— Мне бы не хотелось появляться сейчас в Сэлкотте, — сказал Грант, когда они выехали из Уикхема. — Нет ли какой-нибудь дороги к реке?

— К реке, строго говоря, вообще нет дороги. От Сэлкотта до места, где они остановились, ведет луговая тропинка длиной примерно в милю. Но мы легко можем добраться туда, свернув с главного шоссе Уикхем — Кроум и пройдя по полям. Или по проселку, который ведет к Пэтт-Хатч, а оттуда спустимся к реке. Они причалили к берегу примерно в четверти мили ниже Пэтт-Хатч.

— Я бы, пожалуй, предпочел пройти через поля от главного шоссе. Интересно проверить, далеко ли это, если идти пешком. А что за деревня Пэтт-Хатч?

— Это вообще не деревня. Просто разрушенная мельница и несколько домов, где раньше жили те, кто работал на ней. Поэтому-то Уитмор и Сирл и отправились в Сэлкотт, когда вечером им захотелось выпить.

— Понимаю.

Роджерс, всегда во всеоружии, достал из кармана чехла машины однодюймовую карту и стал изучать ее. Для глаз горожанина Гранта поле, у которого они остановились, выглядело совершенно так же, как другие поля, мимо которых они проезжали, выбравшись из Уикхема, но инспектор произнес:

— Должно быть, мы против их лагеря, я полагаю. Да, вот тут были они, а здесь — мы.

Он показал план местности Гранту. К северу и югу шло шоссе Уикхем — Кроум. Западнее, направляясь на северо-восток, тек Рашмер, возле Уикхема подходя вплотную к шоссе. Примерно там, где они сейчас стояли, река поворачивала назад, делая большую петлю в плоском ложе долины. В начале петли Уитмор и Сирл и устроили лагерь. На дальнем конце петли, где река возвращалась к своему первоначальному направлению, стояла деревня Сэлкотт-Сент-Мэри. И лагерь путешественников, и деревня располагались на правом берегу реки, так что между ними была всего миля поймы.

Когда трое мужчин добрались до третьего, считая от дороги, поля, их глазам открылся весь ландшафт целиком — долина Рашмер лежала перед ними, как на карте Роджерса: плоское зеленое поле, на которое наброшен более темный шарф — Рашмер. На дальнем конце груда крыш и садов — там в деревьях пряталась Сэлкотт-Сент-Мэри. А на юге, если смотреть по реке, несколько кустиков — Пэтт-Хатч.

— А где проходит железная дорога? — спросил Грант.

— Здесь нет железной дороги ближе чем в Уикхеме. То есть нет станций. Сама дорога проходит с другой стороны шоссе Уикхем — Кроум, совсем не по долине реки.

— А по шоссе Уикхем — Кроум ходит много автобусов?

— О да. Но не думаете же вы, что парень просто смылся, а?

— Я предусматриваю и такую возможность. В конце концов, мы ничего о нем не знаем. Могло произойти всякое, я бы так сказал.

По длинному склону Роджерс провел их вниз, к берегу реки. Там, где она поворачивала на юго-запад, над росшим у воды кустарником возвышались два дерева — большая ива и ясень. Под ясенем на земле лежали два каноэ. Трава все еще выглядела примятой.

— Вот это место, — сказал Роджерс. — Мистер Уитмор расстелил свой спальный мешок под большой ивой, а Сирл положил свой с другой стороны ясеня, там, где между корнями есть впадина, — получается как бы естественное ложе. Поэтому совершенно естественно, что мистер Уитмор не знал, что его там нет.

Грант подошел к месту, где должна была находиться постель Сирла, и посмотрел на воду.

— Какое здесь течение? Если он споткнулся об эти корни в темноте и полетел головой в реку, мог он утонуть?

— Ужасная река — Рашмер, должен сказать. Сплошные ямы и водовороты. И дно, которое главный констебль называет «незапамятной грязью». Но Сирл плавать умел. По крайней мере, так говорит Уолтер Уитмор.

— Он был трезв?

— Абсолютно. Как стеклышко.

— А если он, упав в воду, потерял сознание, где вы рассчитывали найти его тело?

— Между этим местом и Сэлкоттом. В зависимости от того, сколько прошло дождей. У нас последнее время их было так мало, что уровень реки страшно понизился, но в Танстолле во вторник прошел ливень, по старой доброй английской традиции — с чистого неба, и Рашмер забурлил, как на мельнице.

— Понимаю. А что стало с их лагерным имуществом?

— Уолтер Уитмор отвез его в Триммингс.

— Значит, вещи Сирла все еще в Триммингсе?

— Думаю, да.

— Вероятно, мне стоит взглянуть на них сегодня вечером. Если среди них было что-нибудь для нас интересное, оно, конечно, уже пропало, но, возможно, они натолкнут на какую-нибудь мысль. А вы не знаете — с другими жителями Сэлкотта Сирл был в хороших отношениях?

— Ну, я слышал, примерно неделю назад там произошла какая-то сцена. Этот парень, танцор, плеснул в Сирла пивом.

— Почему? — спросил Грант, без труда идентифицируя «этого парня, танцора». Марта была честным летописцем истории Сэлкотта.

— Говорят, будто ему не понравилось, что Тоби Таллис уделяет много внимания Сирлу.

— А Сирл?

— Если отчеты сообщают правду, никак не реагировал, — ответил Роджерс, и улыбка на миг осветила его озабоченное лицо.

— Значит, усилия Таллиса были напрасны?

— Похоже.

— У вас, наверное, не было времени собрать алиби.

— Не было. Мы только к вечеру обнаружили, что это может оказаться чем-то худшим, чем простое исчезновение. До этого мы просто шарили в реке и расспрашивали жителей. А когда поняли, какое заворачивается дело, решили, что нужна помощь извне, и послали за вами.

— Я рад, что вы так быстро послали за мной. Всегда легче, если ты на месте с самого начала. Ладно, кажется, нам тут больше делать нечего. Давайте вернемся в Уикхем, и я приму дела.

Роджерс высадил Гранта и Уильямса у «Белого оленя» и уехал с уверениями в готовности сделать все, что будет в его силах.

— Хороший парень этот инспектор, — проговорил Грант, пока они поднимались по лестнице, собираясь посмотреть отведенные им комнаты под крышей, комнаты с вышитыми шерстью изречениями на стенах, с обоями в цветочек, — ему бы работать в Ярде.

— Странная ситуация, правда? — отозвался Уильямс, разглядывая убогое убранство комнат. — Фокус с веревкой на английской лужайке. Как вы полагаете, сэр, что с ним случилось?

— Я ничего не знаю про фокус с веревкой, но здесь сильно пахнет ловкостью рук. Вот оно есть, а вот его нет. Старый трюк фокусника — отвлечь внимание. Вы видели когда-нибудь, Уильямс, как женщину распиливают пополам?

— Много раз.

— Все это сильно попахивает распиленной женщиной. Вам не кажется?

— У меня нет вашего нюха, сэр. Все, что я вижу, очень подозрительная ситуация. Весенний вечер в Англии и молодой американец, потерявшийся на дороге длиной в милю между деревней и рекой. Вы и правда думаете, сэр, что он мог смыться?

— Не могу придумать подходящую причину, зачем бы ему это делать, но вдруг Уитмор сможет.

— Наверное, он очень постарается, — заметил Уильямс сухо.

Однако, как ни странно, Уолтер Уитмор отнюдь не старался поддержать такую версию. Наоборот, он презрительно отверг ее. Это абсурд, заявил он, совершеннейший абсурд — предположить, что Сирл исчез по собственной воле. Не говоря о том, что он был очень доволен путешествием, перед ним маячило выгодное дело. Он с огромным энтузиазмом отнесся к идее вместе сделать книгу, и было бы чистой фантазией думать, что он так просто бросит ее.

Грант приехал в Триммингс после обеда, тактично учтя тот факт, что обед в Триммингсе в день радиопередачи должен быть очень поздним. Послав спросить, примет ли мистер Уитмор Алана Гранта, он не упомянул, по какому делу приехал, пока не очутился лицом к лицу с Уолтером.

Первой мыслью Гранта, когда он увидел Уолтера Уитмора во плоти, было: насколько старше, чем Грант ожидал, тот выглядит. Потом он подумал: интересно, выглядит ли Уолтер старше, чем выглядел в среду? Уолтер показался Гранту каким-то потерянным, словно отдавшимся на волю волн. С ним случилось нечто, чему не было места в мире, который Уолтер знал и одобрял.

Однако он спокойно воспринял сообщение Гранта, кто он такой.

— Я почти ждал вас, — проговорил Уолтер, протягивая Гранту сигареты. — Не вас лично, конечно. Просто представителя того, что называют Высшим Эшелоном.

Грант спросил об их путешествии по Рашмеру, просто чтобы начать беседу. Если человека разговорить, он теряет стремление защищаться. Уитмор слишком сильно затягивался сигаретой, но рассказывал совершенно спокойно. Прежде чем он дошел до их визита в «Лебедь» в среду вечером, Грант отвлек его. Слишком рано было расспрашивать о том вечере.

— В действительности вы ведь не многое знаете о Сирле, не так ли? А вообще, вы слышали о нем до того, как он появился на той вечеринке у Росса?

— Нет, не слышал. Но это понятно. Фотографов — как собак нерезаных. Почти столько же, сколько журналистов. Я и не мог ничего слышать о нем.

— У вас нет причин думать, что он не тот, за кого себя выдает?

— Нет, нет, конечно нет. Я никогда не слышал о нем, но мисс Юстон-Диксон слышала.

— Мисс Юстон-Диксон?

— Одна из наших местных писательниц. Она пишет сказки и очень увлекается кино. Она не только слышала о Сирле, у нее есть его фотография.

— Фотография? — воскликнул Грант, приятно удивленный.

— В одном из этих журналов о кино. Я сам не видел. Она рассказала об этом как-то вечером, когда обедала у нас.

— А она встретилась с Сирлом, когда обедала у вас? И узнала его?

— Да, узнала. Они прекрасно поболтали. Сирл снимал некоторых из ее любимых актеров. У нее есть и эти фотографии тоже.

— Так что вы не сомневаетесь, что Сирл тот, за кого себя выдает?

— Я замечаю, что вы употребляете настоящее время, инспектор. Это меня радует. — В голосе Уолтера Уитмора звучала скорее ирония, чем радость.

— У вас самого есть какое-нибудь объяснение того, что случилось, мистер Уитмор?

— Если не считать огненных колесниц и ведьминой метлы — нет. Совершенно неразрешимая загадка.

Грант поймал себя на мысли, что Уолтер Уитмор, похоже, близок к тому, чтобы подумать о ловкости рук.

— Мне кажется, самое разумное объяснение, — продолжал Уолтер, — что он заблудился в темноте и упал в реку в таком месте, где никто не услышал.

— Но вы не согласны с этим? — спросил Грант, отвечая на тон, которым говорил Уолтер.

— Ну, во-первых, у Сирла глаза как у кошки. Я провел с ним четыре ночи подряд, и я знаю. Во-вторых, он великолепно ориентируется на местности. В-третьих, он был трезв как стеклышко, когда уходил из «Лебедя». В-четвертых, от Сэлкотта до берега реки, где был наш лагерь, идешь по прямой, ориентируясь все время по холмам. Отклониться в сторону невозможно, потому что, отойдя от холмов, попадешь на пашню, или в посевы, или еще куда-нибудь. И последнее. Молва говорит, что Сирл отлично умел плавать.

— Ходят слухи, мистер Уитмор, что вы с Сирлом в среду вечером поссорились. В этом есть хоть доля правды?

— Я так и думал, что рано или поздно мы к этому придем, — проговорил Уолтер. Он раздавил в пепельнице наполовину недокуренную сигарету так, что от нее осталась только труха.

— Ну и? — подтолкнул его Грант, потому что, казалось, продолжать тот не собирается.

— Между нами произошла, я бы сказал, размолвка. Я… я был раздражен. Но не более.

— Он раздражал вас так сильно, что вы оставили его в пабе, а сами ушли?

— Я люблю быть один.

— И вы отправились спать, не дожидаясь возвращения Сирла?

— Да. Мне не хотелось больше разговаривать в тот вечер. Говорю вам, он раздражал меня. Я подумал, может быть, утром мое настроение улучшится, а он не будет так провоцирующе дерзить.

— А он дерзил?

— Да, думаю, это точное слово.

— По поводу чего?

— Я не обязан говорить вам этого.

— Вы не обязаны ничего говорить мне, мистер Уитмор.

— Да, знаю, что не обязан. Но я хотел помочь чем могу. Видит Бог, как бы я хотел, чтобы это дело прояснилось как можно скорее. Просто мы… мы разошлись во мнении по весьма личному и не относящемуся к делу вопросу. Это не имело никакого отношения к тому, что случилось с Сирлом вечером в среду. Конечно же, я не поджидал его, спрятавшись, когда он шел в лагерь, и не спихивал в воду — и вообще не трогал его.

— Вы не знаете никого, кому бы пришло в голову учинить над ним насилие?

Прежде чем ответить, Уитмор поколебался. Он подумал о Серже Ратове.

— Во всяком случае, не такого типа насилие, — произнес он наконец.

— «Не такого типа»?

— Не типа «дожидаться-в-темноте».

— Понимаю. Обычная пощечина проще? Я слышал, Серж Ратов устроил сцену.

— Всякого, кто живет в непосредственной близости от Сержа Ратова и кому тот не устроил сцену, можно считать ненормальным, — заявил Уолтер.

— Вы не знаете никого, кто мог бы иметь зуб на Сирла?

— В Сэлкотте — никого. А в других местах я не знаю ни его друзей, ни его врагов.

— Вы разрешите мне взглянуть на вещи Сирла?

— Я не против, но Сирл, возможно, был бы против. Что вы надеетесь найти, инспектор?

— Ничего особенного. Вещи человека могут быть очень красноречивы. Просто я ищу какое-нибудь объяснение, которое помогло бы понять эту загадочную ситуацию.

— Тогда я провожу вас наверх, если вы больше ни о чем не хотите спросить меня.

— Спасибо, нет. Вы мне очень помогли. Мне бы хотелось, чтобы вы отнеслись ко мне с бóльшим доверием и рассказали, из-за чего произошла ссора…

— Ссоры не было! — решительно воскликнул Уолтер.

— Простите, пожалуйста. Я имел в виду — почему вы рассердились на Сирла? Это сказало бы мне больше о Сирле, чем о вас. Но, вероятно, с моей стороны опрометчиво надеяться на вашу откровенность.

Уитмор остановился в дверях, обдумывая слова Гранта.

— Нет, — медленно проговорил он. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Но сказать вам — означало бы впутать… Нет, пожалуй, я не могу.

— Понимаю. Пойдемте наверх.

Когда из библиотеки, где происходила их беседа, они выходили в баронский холл, в дверях гостиной появилась Лиз и направилась через холл к лестнице. Заметив Гранта, она остановилась; лицо ее вспыхнуло от радости.

— О! — воскликнула она. — У вас есть о нем новости!

Услышав ответ Гранта, что новостей нет, она, казалось, была озадачена.

— Но ведь именно вы представили его тетушке, — попыталась настаивать Лиз. — На той вечеринке.

Это было новостью для Уолтера: Грант заметил, что тот удивился. Он почувствовал также, что Уолтеру неприятна вспышка нескрываемой радости на лице Лиз.

— Лиз, дорогая, — проговорил Уолтер холодным, чуть-чуть злым тоном, — это инспектор уголовного розыска Грант из Скотленд-Ярда.

— Из Ярда! Но… ведь вы же были на той вечеринке!

— Полисмену не возбраняется интересоваться искусством, — сказал Грант, улыбнувшись. — Только…

— О, простите! Я не это имела в виду.

— Я лишь заглянул туда, чтобы забрать одного из своих друзей. Сирл стоял у дверей, и у него был совершенно потерянный вид, потому что он не знал мисс Фитч в лицо. Вот я и отвел его и представил. И все.

— А теперь вы приехали сюда — расследовать…

— Расследовать, куда он исчез. У вас есть какие-нибудь соображения, мисс Гарроуби?

— У меня? Нет. Абсолютно никаких. Я просто не вижу смысла в его исчезновении. Это фантастическая бессмыслица.

— Если еще не слишком поздно, мог бы я поговорить с вами после того, как посмотрю вещи Сирла?

— Что вы, конечно, совсем не поздно. Еще нет десяти часов. — Голос Лиз звучал утомленно. — С тех пор как это произошло, время все тянется и тянется. Как будто накурилась… гашиша, да? А вы ищете что-то определенное, инспектор?

— Да, — ответил Грант. — Ищу подсказку. Но очень сомневаюсь, что найду ее.

— Я буду ждать вас в библиотеке. Надеюсь, вы найдете что-нибудь, что поможет вам. Это ужасно — словно висишь на паутинке.

Осматривая вещи Сирла, Грант думал о Лиз Гарроуби — «милой, дорогой Лиз», как называла ее Марта — и о том, насколько она подходит «мямле», по выражению Уильямса. Всегда трудно сказать, что нашла женщина в мужчине, а Уитмор был, конечно, знаменитостью и завидной партией. Все это Грант говорил Марте в тот день, когда они ушли с вечеринки. Но насколько права была Марта относительно способности Сирла расстраивать планы? Насколько Лиз Гарроуби подпала под обаяние Сирла? Было ли внимание, которое она проявила в холле по отношению к Гранту, вызвано радостью, что он принес хорошие известия и с Сирлом ничего плохого не случилось, или просто облегчением оттого, что спал тяжкий груз подозрений и уныния?

Руки Гранта привычными движениями машинально перебирали вещи Сирла, а мысли инспектора были заняты другим. Какие вопросы задать Лиз Гарроуби, когда он спустится к ней?

Сирл занимал комнату на втором этаже в увенчанной зубцами башне, возвышавшейся слева от парадного входа, выполненного в стиле Тюдоров. Окна комнаты выходили на три стороны, и сама комната была большой, с высоким потолком. Обставлена она была типичнейшей мебелью с Тоттенхэм-Корт-роуд, немного слишком веселенькой и простенькой для викторианского размаха помещения. Комната выглядела совершенно безликой, и Сирл явно ничего не сделал, чтобы оставить в ней отпечаток собственной личности. Странно, подумал Грант. Ему редко доводилось видеть комнату, в которой бы жили достаточно долго и при этом она была бы начисто лишена какой-либо личностной ауры. На туалетном столике лежали щетки, на тумбочке у кровати — книги, но никаких следов самого обитателя комнаты. Так могла бы выглядеть комната в витрине.

Конечно, комнату подмели и убрали после того, как жилец вышел из нее шесть дней назад. И все же. Все же.

Ощущение странности было столь сильным, что Грант прекратил работу, остановился и огляделся, размышляя. Он думал обо всех комнатах, которые ему приходилось осматривать в свое время. Все они, даже комнаты в отелях, сохраняли следы присутствия последнего жильца. А здесь — только пустота. Сирл никак не хотел проявлять свою индивидуальность.

Грант отметил, как отметила и Лиз в самый первый день, что одежда и прочие личные вещи Сирла очень дорогие. Перебирая в ящике его носовые платки, Грант заметил, что на них нет метки прачечной, и слегка удивился. Вероятно, стираются дома. На рубашках и белье метки были, но старые. Очевидно, американские.

Кроме двух кожаных чемоданов, здесь находился жестяной, покрытый черным лаком ящик вроде очень большой коробки для красок. На его крышке была надпись белыми буквами: «Л. Сирл». У ящика имелся замок, но он не был заперт, и Грант с любопытством поднял крышку. Увы, он обнаружил, что в ящике лежат фотографические материалы Сирла. Ящик был сделан по типу коробки для красок, со вставленным внутрь лотком, который можно было вынимать. Грант подцепил лоток указательными пальцами, поднял и заглянул в нижнее отделение. Оно было заполнено, пустым оставалось только одно место, откуда был вынут какой-то предмет продолговатой формы. Грант поставил лоток на место и стал разворачивать тюк с лагерными принадлежностями, принесенный с берега реки. Ему хотелось найти то, что лежало на ныне пустом месте в ящике.

Но ничего подходящего он не нашел.

В тюке он обнаружил две маленькие фотокамеры и несколько катушек пленки. Но ни по отдельности, ни вместе они не годились, чтобы заполнить пустое пространство. Ничто другое из тюка тоже не годилось.

Грант вернулся к ящику и какое-то время постоял, гадая, что могли оттуда извлечь. Это был какой-то предмет размерами десять на три с половиной на четыре дюйма. После того как он был вынут, ящик не трогали, иначе остальные предметы сдвинулись бы с места и заполнили пустоту.

Нужно будет спросить Лиз, когда он сойдет вниз.

Войдя в комнату, Грант окинул ее беглым взглядом, теперь он начал рассматривать ее подробно. Но даже при этом он едва не упустил очень существенную вещь. Он перебирал ворох носовых платков и галстуков в ящике шкафа и уже собрался было закрыть его, как вдруг его внимание привлекла одна вещица, лежавшая среди галстуков, и Грант выудил ее.

Это была женская перчатка. Женская перчатка с очень маленькой руки.

Примерно такого размера, как у Лиз Гарроуби.

Грант поискал перчатке пару, но ее не было. Обычный трофей влюбленного.

Значит, красивый молодой человек сильно увлекся, если стащил перчатку предмета своей любви. Грант счел, что это необыкновенно мило. Нынче поклонение фетишам принимает гораздо более мрачные формы.

Ладно, что бы ни означала эта перчатка, она, без сомнения, свидетельствовала, что Сирл намеревался вернуться. Никто не станет оставлять любовный сувенир в ящике с галстуками, чтобы он попался на глаза кому-нибудь постороннему.

Следовало решить вопрос, чья это перчатка и что она означает.

Грант сунул перчатку в карман и пошел вниз. Лиз, как обещала, ждала его в библиотеке, но Грант отметил, что она отнюдь не все время просидела там одна. Не может один человек выкурить столько сигарет, сколько окурков лежало в пепельнице. Грант сделал вывод, что Уолтер Уитмор обсуждал с Лиз последнюю новость — полицейское расследование.

Лиз не забыла, однако, что в Триммингсе она секретарь и официальный представитель, и позаботилась, чтобы принесли напитки. Грант пить отказался — он на службе, — но внимание к себе оценил.

— Наверное, это только начало, — проговорила Лиз, указывая на лежавшую на столе развернутую «Уикхем таймс» (выходит раз в неделю, по пятницам). На малопримечательном месте виднелся заголовок: «Пропал молодой человек». Уолтер упоминался как «мистер Уолтер Уитмор, Триммингс, Сэлкотт-Сент-Мэри, известный радиокомментатор».

— Да, — отозвался Грант. — Завтра это появится в утренних газетах.

«Спутник Уитмора утонул» — вот что будет стоять завтра на первой полосе. «Тайна Уитмора», «Исчезает друг Уитмора».

— Очень скверно для Уолтера.

— Да. Пресса больна чем-то вроде инфляции. Ее власть выходит далеко за рамки ее действительного значения.

— А как вы думаете, инспектор, что с ним случилось? С Лесли?

— Ну, одно время мне казалось, что он, вероятно, исчез добровольно.

— Добровольно! Но почему?

— На это я ответить не могу, пока не узнаю побольше о Лесли Сирле. Вы не думаете, например, что он мог просто устроить розыгрыш?

— О нет. Совершенно определенно не мог. Он совсем не такого типа человек. Он очень спокойный, и у него прекрасный вкус. Он не увидел бы ничего забавного в подобном розыгрыше. Кроме того, куда он мог исчезнуть, бросив здесь все свои вещи? Ведь у него не осталось ничего, кроме того, что на нем.

— Кстати, о его вещах. Вы никогда не заглядывали внутрь его лакированного жестяного ящика?

— Это фотокоробка. Кажется, один раз заглядывала. Помню, подумала: как аккуратно все уложено.

— Что-то вынуто из нижнего отделения, и я не нашел ничего, что могло бы заполнить пустоту. Как вы думаете, вы не смогли бы определить, чего там не хватает?

— Уверена, что не смогу. Я ничего подробно не помню. Только аккуратность. Там были химикалии, слайды и все такое.

— Он держал ящик запертым?

— Он запирал его, это я знаю. Ведь среди реактивов есть и ядовитые. Но не думаю, чтобы ящик был заперт всегда. А теперь он заперт?

— Нет. А иначе как бы я узнал, что там есть пустое место?

— Я думала, полисмены могут открыть все, что угодно.

— Могут, но не имеют права.

Лиз слегка улыбнулась и проговорила:

— Ох, у меня с этими глаголами[17] всегда была беда в школе.

— Между прочим, — сказал Грант, — вы узнаете эту перчатку? — И вытащил перчатку из кармана.

— Да, — ответила Лиз, слегка заинтересовавшись. — Похоже, это моя. Где вы ее нашли?

— В ящике с носовыми платками Сирла.

Как будто потревожил змею, подумал Грант. Мгновенно сжалась и ускользнула. Только что Лиз отвечала прямо и искренне. В следующее мгновение она напряглась и приготовилась защищаться.

— Как странно, — произнесла она сдавленным голосом. — Должно быть, он подобрал ее и хотел вернуть мне. Я вожу с собой в отделении для перчаток запасную пару, поприличнее, а машину веду в старых. Может, одна из парадной пары как-нибудь вывалилась.

— Понимаю.

— Эта перчатка, несомненно, из тех, что я держу в машине. Вполне годится для визитов или похода в магазины, при этом не слишком шикарная, можно носить каждый день.

— Вы не против, если я возьму ее ненадолго с собой?

— Нет, конечно не против. Это вещественное доказательство? — попыталась она вежливо поиронизировать.

— Не совсем. Но все, что находилось в комнате Сирла, может в один прекрасный момент стать важным.

— Думаю, эта перчатка скорее собьет вас с пути, чем поможет, инспектор. Но в любом случае берите ее.

Гранту понравилась решительная нотка, прозвучавшая в голосе Лиз. Он был рад, что она быстро вновь обрела присутствие духа. Гранту никогда не доставляло удовольствия дразнить змей.

— Не сможет мистер Уитмор сказать, что вынуто из ящика?

— Сомневаюсь, но попробуем. — Лиз направилась к двери, чтобы позвать Уолтера.

— А кто-нибудь из домочадцев?

— Ну, тетя Лавиния не сможет. Она никогда не знает, что творится в ее собственном шкафу. И мама не сможет, потому что она никогда и близко не подходит к комнате в башне, разве только сунет голову в дверь посмотреть, убрана ли постель и вытерта ли пыль. Но можно спросить слуг.

Вместе со всеми Грант снова поднялся в спальню в башне и показал, о каком пустом месте в фотоящике идет речь. Что за продолговатый предмет мог лежать здесь?

— Пакет с какими-нибудь химикалиями, которые он уже использовал, — высказал предположение Уолтер.

— Я думал об этом, но все необходимые фотографу реактивы на месте и, похоже, вообще не тронуты. Вы не припоминаете ничего, что видели у него и что могло бы заполнить эту пустоту?

Вспомнить они не могли. И Элис, горничная, тоже не могла.

Кроме нее, никто не убирал комнату мистера Сирла, сказала она. Миссис Кламп каждый день приходит из деревни помогать, но она не убирает спальни. Только лестницы, коридоры, кабинеты — и все.

Грант смотрел на присутствующих и размышлял. Лицо Уитмора было бесстрастным, как у игрока в покер. Лиз, казалось, заинтересовала эта загадка, но при этом она выглядела обеспокоенной. Элис — пожалуй, испуганной: как бы ее не сочли виновной в том, что из ящика что-то пропало.

Ничего Грант не добился.

Уитмор проводил его до входных дверей и, выглянув в темноту, спросил:

— Где ваша машина?

— Я оставил ее у подъездной аллеи, — объяснил Грант. — Спокойной ночи и спасибо вам за готовность помочь.

Он вышел в темноту, подождал, пока Уолтер закроет дверь, а потом обогнул дом и подошел к гаражу. Ворота его были еще открыты. Внутри стояли три машины. Грант проверил отделения для перчаток во всех трех, но ни в одном не нашел непарной перчатки. Ни в одном не было вообще никаких перчаток.

Глава десятая

Уильямс сидел в уголке кафе в «Белом олене», поглощая поздний ужин. Хозяин заведения приветствовал Гранта и пошел принести ужин и ему. Уильямс с помощью местной полиции всю вторую половину дня занимался долгими, утомительными и безрезультатными розысками, а вечером проверял теорию Гранта о том, что Сирл, быть может, сбежал по лишь ему одному известным причинам. В десять часов вечера, побеседовав с двадцать третьим шофером автобуса, расспросив последнего из имевшихся в наличии носильщиков на железнодорожной станции и пробормотав: «Ну и денек», Уильямс отдыхал за кружкой пива и тарелкой сосисок с картофельным пюре.

— Ничего, — проговорил он, отвечая на вопрос Гранта. — Никого хоть сколько-нибудь похожего на него. А как ваши успехи, сэр?

— Ничего, что хоть как-то прояснило бы положение.

— Писем среди его вещей не нашли?

— Ни одного. Вероятно, они у него в бумажнике, если вообще есть. Ничего, кроме пакета фотографий.

— Фотографии? — Уильямс навострил уши.

— Все сделаны здесь, после его приезда.

— О-о! Наверное, есть и снимки девушки Уолтера Уитмора?

— Да, и к тому же много.

— Правда? Она специально позировала?

— Нет, Уильямс, нет. Ее голова на фоне залитого солнцем неба, с веткой цветущего миндаля наискосок снимка — такого типа.

— Она фотогенична, как вы считаете? Блондинка?

— Нет, она маленькое, темноволосое, скромное создание с милым личиком.

— О! Чего ради он тогда фотографировал ее? Наверное, влюбился.

— Не знаю, — проговорил Грант и, пока перед ним ставили на стол еду, не произнес ни слова.

— Право же, вы должны хотя бы раз попробовать эти пикули, сэр, — проговорил Уильямс. — Они замечательные.

— В пятьсот седьмой раз — я не ем пикули. У меня свой вкус, Уильямс. Драгоценное качество. И я совсем не собираюсь отказываться от него ради пикулей. Среди вещей Сирла обнаружилось кое-что более наводящее на размышления, чем фотографии.

— Что, сэр?

— Одна из перчаток девицы, — ответил Грант и рассказал, где он ее нашел.

— Так, так, — отозвался Уильямс, после чего некоторое время молча переваривал полученную информацию. — Непохоже, чтобы он далеко продвинулся.

— Что?

— Роман. Если он все еще на стадии, когда воруют перчатки. Честно говоря, сэр, в наши дни, в наш век я не представлял себе, что кто-то может дойти до того, чтобы охотиться за перчаткой.

Грант расхохотался.

— Я же говорил вам, она милая девушка. Скажите, Уильямс, какой предмет может заполнить пространство десять на три с половиной на четыре дюйма?

— Пакет с мылом, — не колеблясь, ответил Уильямс.

— Непохоже. А что еще?

— Блок сигарет?

— Нет. Он не курит.

— Какая-нибудь еда? Плавленый сыр имеет такую форму.

— Нет.

— Револьвер? Револьвер в кобуре, я имею в виду.

— Не думаю. Зачем ему револьвер?

— А какое пространство вы стараетесь заполнить, сэр? — спросил Уильямс, и Грант описал фотографический ящик и пустое место среди аккуратно уложенных вещей.

— Что бы это ни было, это твердый предмет четких, определенных очертаний. Ни одна из вещей Сирла, из тех, что в комнате, не подходит, чтобы заполнить это пространство. Так что либо он вынул этот предмет и выбросил его, либо по какой-то причине его убрали, когда Сирл исчез.

— Это означало бы, что в Триммингсе скрывают улики! Вы по-прежнему считаете, сэр, что Уитмор не того типа?

— Какого типа?

— Который может стукнуть по голове.

— Думаю, Уитмор скорее способен обидеться, чем разъяриться.

— Ну, чтобы утопить Сирла, ему не обязательно было яриться. Столкнул его, обидевшись, в воду, а в темноте не смог спасти. Потом от страха потерял голову и стал утверждать, что ничего об этом не знает. Видит бог, такое случается часто.

— Вы думаете, это сделал Уитмор, но это наполовину несчастный случай?

— Не знаю, кто это сделал. Однако я твердо убежден, сэр, что Сирл в реке.

— Но инспектор Роджерс утверждает, что протралил ее очень тщательно.

— Дежурный сержант в полицейском участке Уикхема говорит, что ил со дна Рашмера доходит почти до Австралии.

— Да. Знаю. Старший констебль, как я понимаю, выразил такое же мнение, но менее красочно.

— В конце концов, — продолжал Уильямс, как бы не слыша, — что могло с ним приключиться, если он не утонул? Если верить тем, с кем я беседовал, он не тот тип, на которого взглянешь и тут же забудешь.

Да. Это правда. Грант вспомнил юношу, стоявшего в дверях Кормака Росса, и подумал, как мало соответствовало бы официальное описание исчезнувшего человека тому индивидууму, которого они ищут.

Мужчина чуть старше двадцати лет, рост пять футов восемь с половиной дюймов, стройный, блондин, глаза серые, нос прямой, скулы несколько выступающие, рот широкий. Ходит без шляпы. Одет в макинтош с поясом, под ним — серая твидовая куртка, серый пуловер, голубая спортивная рубашка, серые фланелевые брюки, коричневые американские туфли с пряжкой на подъеме вместо шнурков. Тихий голос, говорит с американским акцентом.

Ни один человек, прочитав такое описание, не сможет представить себе, каков в действительности Лесли Сирл. С другой стороны, никто, как заметил Уильямс, не мог, увидев однажды живого Сирла, удержаться, чтобы не обернуться, не посмотреть на него вторично. Не было человека, который бы встретил его и не запомнил.

— Кроме того, зачем ему исчезать? — настаивал Уильямс.

— Этого я сказать не могу, не узнав побольше о его прошлом. Завтра утром я прежде всего попрошу Ярд заняться этим. Где-то в Англии у Сирла есть кузина, но я бы хотел разузнать о его американском прошлом. Меня преследует мысль, что способ устраивать дела, стукнув по голове, более привычен в Калифорнии, чем на Би-би-си.

— Никому в Калифорнии никакой пользы от исчезновения Сирла нет, — заметил Уильямс.

— Верно, — согласился Грант, подумав, и стал перебирать в уме обитателей Триммингса. Завтра надо будет начинать сбор алиби. Уильямс, конечно, прав. Совершенно невероятно, просто на грани фантастики, что Сирл исчез по собственной воле. В разговоре с Лиз Гарроуби Грант предположил, что Сирл задумал розыгрыш, чтобы досадить Уолтеру Уитмору, но Лиз отвергла подобное предположение. Однако, даже если Лиз ошиблась в оценке Сирла, как удалось ему осуществить свой замысел?

— А еще имеется проезжавшая случайно машина.

— Что-что, сэр?

— Мы расспрашивали людей на рейсовом транспорте, но добраться до тех, кто случайно проезжал по шоссе и мог подобрать Сирла, нам не удастся.

Уильямс, размякший от пива и сосисок, благодушно улыбнулся:

— Вы делаете пятьдесят седьмую попытку, сэр, как в школе для девочек.

— Пятьдесят седьмую?

— Вы сдаетесь с ужасной неохотой. Все еще влюблены в версию о том, что он скрылся добровольно?

— Все еще думаю, что от берега реки он мог пройти через поля и выйти на шоссе Уикхем — Кроум, а там сесть к кому-нибудь в машину. Я спрошу Брюса утром, нельзя ли объявить об исчезновении Сирла по радио, дать SOS, так сказать.

— А после того, как он сел в машину, что, сэр? Что дальше? Все его вещи в Триммингсе.

— Мы этого не знаем. Мы ничего не знаем о том, что он делал до того, как появился на вечеринке у Росса. Он фотограф — вот все, что нам известно. Он говорит, что у него в Англии есть только одна кузина, но у него может быть полдюжины домов и дюжина жен.

— Возможно, но почему не уйти обычным путем, после того как путешествие закончится? В конце концов, он наверняка хотел заработать на этой книге, которую они собирались выпускать, ведь так? Зачем весь этот переполох?

— Чтобы досадить Уолтеру.

— Ну да? Вы так думаете? А почему?

— Вероятно, потому, что я сам был бы не прочь досадить Уолтеру, — ответил Грант, криво улыбнувшись. — Наверное, это просто невысказанное желание с моей стороны.

— Для Уитмора все это, конечно, очень плохо, — согласился Уильямс, но в голосе его не слышалось никакого сочувствия.

— Очень. Не удивлюсь, если это приведет к гражданской войне.

— Войне?

— Верные уитмориты против скептиков.

— Он принял это близко к сердцу?

— Думаю, он еще не понимает, что на него обрушилось. И не поймет, пока завтра не увидит утренние газеты.

— Репортеры уже атаковали его?

— Еще не успели. Парень из «Клэрион» появился у него на пороге сегодня в пять часов вечера, так я понял, но в Триммингс его не пустили, и он отправился в «Лебедь» собирать информацию.

— Полагаю, «Клэрион» только первая ласточка. Лучше бы Уитмор поговорил с газетчиком, кто бы это ни был. Почему он этого не сделал?

— Ждет своего адвоката, который должен приехать из города, — так он сказал.

— А кто это был, вы знаете? Из «Клэрион»?

— Джемми Хопкинс.

— Джемми? Я бы предпочел иметь у себя на хвосте огнедышащего дракона, чем Джемми Хопкинса. У него вообще нет совести. Если он не получит интервью, то просто выдумает историю. Знаете, мне становится жалко Уолтера Уитмора. Наверное, он не подумал о Джемми, иначе он не решился бы спихивать Сирла в реку.

— Ну и кто теперь в роли упрямца? — проговорил Грант.

Глава одиннадцатая

Утром Грант позвонил по телефону своему шефу, но не успел и рта раскрыть, как Брюс перебил его:

— Это вы, Грант? Отошлите-ка скорее этого вашего Пятницу обратно. Прошлой ночью Бенни Сколл очистил сейф в спальне Поппи Пламтр.

— Я полагал, что все драгоценности Поппи — у дядюшки.

— Это не так с тех пор, как она завела нового папочку.

— Вы уверены, что это Бенни?

— Совершенно уверен. Все приметы — его. Телефонный звонок, чтобы убрать дежурного лифтера из холла, отсутствие отпечатков пальцев, еда — молоко и хлеб с джемом, ушел через служебный вход. Только расписавшись в книге для посетителей, он мог высказаться яснее.

— Так. Когда преступники научатся менять почерк, нам придется бросать работу.

— Мне нужен Уильямс, чтобы взять Бенни. Уильямс знает Бенни как свои пять пальцев. Так что пришлите его обратно. Как ваши дела?

— Не слишком хорошо.

— Да? А что?

— Трупа нет. Есть два варианта: Сирл умер в результате несчастного случая или по злому умыслу либо исчез, преследуя собственные цели.

— Какие цели?

— Возможно, это розыгрыш.

— Лучше бы ему не проделывать такие штуки с нами.

— Конечно, не исключается и полная амнезия.

— Хорошо бы так.

— Мне нужны две вещи, сэр. Объявление по радио, SOS — это одно. А другое — кое-какая информация из полиции Сан-Франциско о Сирле. Мы работаем в потемках, ничего не зная о нем. В Англии у него есть единственная родственница — художница, с которой он не общался. Или говорит, что не общался. Может, когда она увидит сегодняшние утренние газеты, она свяжется с нами. Однако, скорее всего, она мало что о нем знает.

— И вы думаете, что полиция Сан-Франциско знает больше?

— Как я понял, когда он проводил зимние месяцы на Побережье, в Сан-Франциско была его штаб-квартира. Несомненно, они могут раскопать там что-нибудь про Сирла. Давайте выясним, не попадал ли он в какие-нибудь передряги и нет ли там человека, который по какой-либо причине хотел бы его убить.

— Мне кажется, масса народа готова убить фотографа. Ладно, мы запросим Сан-Франциско.

— Благодарю вас, сэр. А как насчет SOS?

— Би-би-си не очень-то любит, когда их дорогую маленькую станцию используют для полицейских объявлений. Что вы хотели бы заявить?

— Я хотел бы попросить того, кто в среду вечером посадил в машину молодого человека на шоссе Уикхем — Кроум, связаться с нами.

— Ладно, я позабочусь об этом. Полагаю, весь рейсовый транспорт вы проверили?

— Абсолютно весь, сэр. Ни малейшего следа, нигде. Притом, что незаметным Сирла никак не назовешь. Если только его не ждал на лугу самолет — что, насколько мне известно, случается лишь в книжках для мальчишек, единственный способ, каким он мог убраться из этой округи, — это пройти полями к шоссе и сесть в проходившую мимо машину.

— Никаких подозрений, что это убийство?

— Пока нет. Но утром я посмотрю, есть ли алиби у местных жителей.

— Отошлите-ка Уильямса, прежде чем приметесь за что-нибудь другое. Когда придет сообщение из Сан-Франциско, я отправлю его в участок Уикхема.

— Очень хорошо, сэр. Благодарю вас.

Грант повесил трубку и пошел сообщить Уильямсу о полученном приказании.

— Чертов Бенни, — заворчал Уильямс. — Как раз когда мне начал нравиться этот деревенский уголок. Уж очень не время сейчас воевать с Бенни.

— Он крепкий орешек?

— Бенни? Нет! Он ужасен. Он будет орать без конца, утверждая, что мы травим его, и что не успел он «завязать» и стать паинькой, как мы налетаем на него, хватаем и начинаем допрашивать, и что у него нет никаких шансов и так далее. Меня тошнит от него. Если Бенни заметит, что к нему приближается честная работа, хоть на один-единственный денек, он убежит, да так, словно смерть гонится за ним по пятам. Но орать он горазд. Однажды он даже спровоцировал запрос в парламенте. Вы не поверите, но у некоторых эм-пи[18] хватило ума потребовать, чтобы им оплачивали железнодорожный проезд до родного города. А мне что, надо возвращаться в Лондон поездом?

— Надеюсь, Роджерс даст вам машину до Кроума, а там вы можете сесть на скорый, — ответил Грант, улыбнувшись при виде ужаса, отразившегося на лице его коллеги от одной только мысли о поездке на поезде. Сам он вернулся к телефону и позвонил Марте Халлард в Милл-хаус в Сэлкотт-Сент-Мэри.

— Алан! — воскликнула Марта. — Как мило! Где вы?

— В «Белом олене», в Уикхеме.

— Бедняжка!

— О, здесь не так уж плохо.

— Не разыгрывайте благородство. Вы же знаете, что это примитив, граничащий с тюрьмой. Кстати, вы слыхали о нашей последней сенсации?

— Слыхал. Поэтому-то я и в Уикхеме.

Последовало долгое молчание.

Потом Марта проговорила:

— Вы хотите сказать, что Ярд заинтересовался тем, что утонул Лесли Сирл?

— Скажем, что он исчез.

— Вы хотите сказать, есть какая-то доля правды в этих слухах об их ссоре с Уолтером?

— Боюсь, я не могу обсуждать это по телефону. Хотел спросить вас, будете ли вы дома сегодня вечером. Я бы зашел.

— Ну конечно, приходите и оставайтесь. Не можете же вы жить в том ужасном отеле. Я скажу миссис…

— Благодарю вас от всего сердца, но остаться у вас я не могу. Я должен быть здесь, в Уикхеме, в центре событий. Но если вы согласны накормить меня обедом…

— Конечно, я накормлю вас. Вы получите вкусный обед, дорогой. Мой омлет, и цыпленка миссис Трапп, и бутылку хорошего старого вина, которое отобьет у вас вкус пива из «Белого оленя».

Слегка воодушевленный перспективой в конце дня насладиться благами цивилизации, Грант отправился выполнять намеченную на сегодня программу и начал с Триммингса. Раз уж надо проверять алиби, начинать следовало, естественно, с Триммингса: его обитатели должны первыми дать отчет о своих действиях.

Утро было ясное, голубое. После ночных весенних заморозков быстро теплело. Действительно, как заметил Уильямс, жалко было терять такой денек на всяких там Бенни, но вид Триммингса, беззастенчиво красовавшегося в ярком свете солнца, вернул Гранту хорошее настроение. Накануне вечером, в темноте, он мог разглядеть только освещенный парадный вход. Сегодня весь дом был на виду, чудовищно претенциозный, со всеми его подчеркнутыми украшениями, и Грант был так потрясен, что его нога сама нажала на тормоз. Он остановил машину на повороте подъездной аллеи и какое-то время сидел, глядя на Триммингс.

— Я хорошо понимаю, что вы чувствуете, — произнес голос у самого его локтя. Это была Лиз. Грант заметил, что у нее слегка припухли глаза, но в остальном она выглядела спокойной и, похоже, была настроена дружелюбно.

— Доброе утро, — поздоровался Грант. — Сегодня утром я немного расстроился, что нельзя все бросить и отправиться ловить рыбу. Но сейчас мне уже лучше.

— Да, дом очень интересный, — согласилась Лиз. — Даже не верится, что он настоящий. Кажется, что спроектировать его не мог никто: он просто сам появился.

Ее мысли отвлеклись от дома, она как бы осознала присутствие Гранта. Он увидел, что вопрос дрожит у нее на губах.

— Простите, что досаждаю вам, но сегодня утром мне бы хотелось отсечь подлесок в этом деле.

— Что за подлесок?

— Я хочу отсечь людей, которые никак не могут иметь к нему отношение.

— Понимаю. Вы собираете алиби.

— Да. — Грант открыл дверцу машины, приглашая Лиз проехать небольшое расстояние до дома.

— Ну, я надеюсь, у всех наших хорошее алиби. К сожалению, должна сказать, что у меня такового нет вообще. Это первое, о чем я подумала, когда узнала, кто вы. Очень странно, каким преступником чувствует себя ни в чем не повинный человек, когда не может дать отчет о своих поступках за каждую из тысячи минут. Вам нужны алиби всех? И тети Лавинии, и мамы, и остальных?

— И слуг тоже. Всех, кто так или иначе общался с Лесли Сирлом.

— Тогда лучше начать с тети Вин. До того, как она примется за свои утренние труды. Она каждое утро в течение двух часов диктует и любит начинать вовремя.

— А где были вы, мисс Гарроуби? — спросил Грант, когда они подъехали ко входу.

— В имеющее значение время?

Он подумал, что в устах Лиз это прозвучало подчеркнуто холодно. «Имеющее значение» — это время, когда Лесли Сирл, возможно, расстался с жизнью, и Грант подозревал, что Лиз не забывала об этом.

— Да. Вечером в среду.

— Как пишут в детективных романах, я «удалилась в свою комнату». И не говорите, что было еще рано для того, чтобы удалиться. Знаю. Я люблю уйти к себе пораньше. Люблю остаться одна в конце дня.

— Читаете?

— Не удивляйтесь, инспектор, но я пишу.

— И вы тоже?

— Я разочаровала вас?

— Вы заинтересовали меня. А что вы пишете — или нельзя спрашивать?

— Я пишу о безобидных героинях, которых создаю по собственной системе. Вот и все.

— Тильда, помощница кухарки, с заячьей губой и склонностью к убийству, как противоядие Морин?

Лиз посмотрела на Гранта долгим взглядом, а потом проговорила:

— Вы очень странный тип полисмена.

— Боюсь, у вас просто странное представление о полисменах, — возразил Грант живо. — Будьте добры, скажите вашей тете, что я здесь.

Но оказалось, что оповещать о приходе инспектора нет необходимости. Когда Лиз, взбежав по ступеням, вошла в двери, мисс Фитч была в холле. Увидев племянницу, она заявила тоном скорее удивленным, чем недовольным:

— Лиз, ты опоздала на пять минут! — Тут она заметила Гранта и добавила: — Так-так, верно. Мне говорили, что никто не примет вас за полицейского. Мне очень хотелось встретиться с вами. Официально, так сказать. Наше последнее свидание трудно назвать встречей, не правда ли? Проходите в утреннюю комнату. То есть в ту, где я работаю.

Грант извинился, что отрывает ее от диктовки, но мисс Фитч объявила, что очень рада отложить хотя бы на десять минут свои дела «с этой утомительной девицей». Грант счел, что «утомительная девица» — очередная героиня.

Мисс Фитч, как выяснилось, в среду вечером тоже рано ушла к себе. Точнее, в половине десятого.

— Когда все в семье целый день толкутся друг у друга на глазах, как мы, — сказала мисс Фитч, — вечером они стараются пораньше уйти к себе. — Она послушала радио, а потом полежала немного. Она не спала и слышала, как вернулась домой ее сестра, но в конце концов заснула довольно рано.

— Вернулась домой? — переспросил Грант. — Значит, миссис Гарроуби выходила?

— Да. Она была на собрании МОПВ[19].

Потом Грант спросил ее о Сирле: что она думает о нем, что, по ее мнению, он способен сделать, а что нет. Гранту показалось, что она была на удивление осторожна в оценке Сирла, словно все время выбирала, куда ступить. Интересно почему, подумал он.

Когда он спросил: «Скажите, пожалуйста, как вы считаете, Сирл был влюблен в вашу племянницу?» — мисс Фитч, казалось, была поражена и ответила: «Нет, конечно же нет!» — слишком поспешно и слишком убежденно.

— Он не оказывал ей знаков внимания?

— Дорогой мой, — проговорила мисс Фитч, — все американцы оказывают внимание девушкам. Это условный рефлекс. Они делают это так же автоматически, как дышат.

— Вы полагаете, он не был серьезно заинтересован ею?

— Уверена, что нет.

— Ваш племянник вчера вечером сказал мне, что они с Сирлом, спускаясь по реке, каждый вечер звонили вам по телефону.

— Да.

— Знал ли кто-нибудь из домочадцев, чтó они сообщили вам в среду вечером? Я имею в виду — где разбили лагерь?

— Думаю, да. Семья, несомненно, знала. Да и слуги все время очень волновались, как проходит путешествие, так что, я полагаю, знали все.

— Большое спасибо, мисс Фитч. Вы были очень любезны.

Мисс Фитч позвала Лиз, и та проводила Гранта к своей матери, а потом вернулась в утреннюю комнату записывать, что делала очередная Морин.

Миссис Гарроуби оказалась вторым человеком, у которого не было алиби. Она присутствовала на собрании МОПВ в деревенском холле, ушла оттуда, когда собрание закончилось, — в половине десятого, часть дороги домой прошла вместе с мисс Юстон-Диксон и рассталась со своей попутчицей у развилки. В Триммингс она пришла около десяти или, может, чуть позже: она шла не торопясь, так как вечер был очень хорош. Она заперла парадную дверь. Заднюю всегда запирала миссис Бретт, кухарка и экономка.

Эмме Гарроуби не удалось обмануть Гранта. Он слишком часто встречал точно таких, как она, женщин, которые за безмятежным внешним спокойствием скрывали безжалостный материнский инстинкт. Перебежал ли Сирл дорогу планам, которые Эмма строила в отношении своей дочери?

Грант спросил миссис Гарроуби о Сирле, и, отвечая, она вовсе не осторожничала, не выбирала, куда ступить. Это был очаровательный молодой человек, сказала она. Совершенно необыкновенно очаровательный. Он им всем ужасно нравился, и они все потрясены случившейся трагедией.

Грант поймал себя на том, что в ответ на эту сентенцию мысленно выразительно хрюкнул.

Его стало слегка подташнивать от присутствия миссис Гарроуби, и он был рад, когда она ушла, пообещав ему прислать Элис. Она вечер в среду провела вне дома: ее пригласил помощник садовника, и вернулась она в четверть одиннадцатого. После чего миссис Бретт заперла за ней дверь, и они обе, выпив по чашке какао, поднялись к себе в комнаты, расположенные в заднем крыле. Элис действительно была потрясена судьбой, так неожиданно постигшей Лесли Сирла. Никогда, объявила она, ей не приходилось прислуживать такому милому молодому человеку. Она встречала дюжины молодых людей, джентльменов и прочих, но все они думали о лодыжках девушек, а мистер Сирл — единственный, кого она видела, кто думал об их ногах.

— Ногах?

Элис говорила об этом и миссис Бретт, и Эдит, горничной, прислуживающей за столом. Мистер Сирл мог сказать: «Вы можете сделать то-то и так-то, и тогда вам не придется снова подниматься сюда, не так ли?» Из этого Элис могла сделать только один вывод: такое поведение характерно для американцев, потому что всем англичанам, с которыми ей когда-либо приходилось сталкиваться, было абсолютно наплевать, нужно вам будет опять подниматься наверх или нет.

Эдит, похоже, тоже горевала о Лесли Сирле. Не потому, что он заботился о ее ногах, а потому, что он был такой красивый. Эдит была о себе очень высокого мнения. Она считала себя девушкой утонченной, слишком утонченной, чтобы проводить вечера с помощником садовника. Эдит ушла к себе в комнату и слушала ту же передачу по радио, что и ее хозяйка. Эдит слышала, как поднимались миссис Бретт и Элис, однако комнаты, расположенные в заднем крыле, находятся так далеко, что не слышно, когда входят в парадную дверь, поэтому она не знает, когда пришла миссис Гарроуби.

И миссис Бретт не знала. После обеда, объяснила миссис Бретт, хозяева обычно больше не беспокоят слуг. Эдит ставила на стол питье на ночь, а потом, как правило, обитую сукном дверь из кухни в холл не открывали до следующего утра. Миссис Бретт служила у мисс Фитч уже девять лет, и мисс Фитч доверяла ей следить за домом и командовать слугами.

Когда Грант, выйдя, направлялся к своей машине, он увидел Уолтера Уитмора. Тот стоял, прислонившись к стене террасы. Уолтер пожелал Гранту доброго утра и выразил надежду, что алиби удовлетворили инспектора.

Гранту показалось, что настроение Уолтера Уитмора явно ухудшилось. Разница была заметна даже по сравнению с тем, каким оно было всего несколько часов назад, вчера поздним вечером. Интересно, подумал Грант, не результат ли это чтения утренних газет — то, что лицо Уолтера так вытянулось.

— Пресса уже набросилась на вас? — спросил Грант.

— Они были здесь сразу после завтрака.

— Вы поговорили с ними?

— Я видел их, если вы это имеете в виду. А сказать мне им нечего. Они гораздо больше услышат в «Лебеде».

— Ваш адвокат приехал?

— Да. Он спит.

— Спит?!

— Он выехал из Лондона в половине шестого и присутствовал при интервью. А накануне ему пришлось спешно заканчивать дела, и лег он только в два часа ночи. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Грант распрощался с Уолтером, испытывая непонятное, нелогичное чувство облегчения, и поехал в «Лебедь». Он завел машину в вымощенный кирпичом задний двор, вышел из нее и постучал в боковую дверь.

С шумом была поднята щеколда, и в щель просунулась физиономия Рива.

— Без толку стучать, — проговорил он. — Придется подождать, время открытия еще не наступило.

— Как полисмен я оценил по достоинству и приветствую учиненный мне выговор, — отозвался Грант. — Но хотел бы войти и минутку поговорить с вами.

— Вы больше похожи на военного, чем на полицейского, — произнес, улыбаясь, бывший матрос, ведя Гранта в зал. — Ну прямо точная копия майора, который как-то был с нами по другую сторону Пролива[20]. Вандалер была его фамилия. Никогда не встречались?

Грант не встречал майора Вандалера.

— Ладно, чем я могу быть вам полезен, сэр? Вы по поводу этого дела с Сирлом, я так понимаю.

— Вы можете сделать для меня две вещи. Я хотел бы, чтобы вы подумали, я подчеркиваю — подумали и высказали свое мнение о том, что произошло между Уитмором и Сирлом в среду вечером. И мне нужно бы иметь список тех, кто был тогда в среду в баре, и знать, когда они покинули его.

Рассказ Рива отражал объективную позицию военного человека. Он не собирался приукрашивать случившееся, и его отчет не носил отпечатка личного отношения, как это зачастую бывает у людей искусства. Грант почувствовал облегчение. Было похоже на то, как если бы он слушал доклад одного из своих людей. Явной неприязни между мужчинами не было, сказал Рив. Он вообще бы их не заметил, если бы не тот факт, что они оказались как бы в изоляции — никто не отошел от стойки и не подсел к ним. Обычно один-другой посетитель подходит к столику, чтобы продолжить беседу, начатую у стойки. Однако в среду эти двое словно не замечали никого вокруг, и народ предпочел не вмешиваться в их разговор.

— Они были как два пса, которые ходят кругами один около другого, — пояснил Рив. — Ссоры не было, но очень напряженная атмосфера. Взрыв мог произойти в любую минуту, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Вы видели, как ушел Уитмор?

— Никто не видел. Ребята спорили, кто в каком году играл в крикет за Австралию. Они замолчали, когда хлопнула дверь, вот и все. Потом Билл Мэддокс, увидев, что Сирл остался один, подошел и поговорил с ним. Мэддокс держит гараж на краю деревни.

— Благодарю. А теперь еще назовите, кто был в баре.

Грант составил список: фамилии окрестных жителей, в большинстве своем неизменные с библейских времен. Выходя из паба и направляясь к машине, Грант спросил:

— У вас остановился кто-нибудь из газетчиков?

— Трое, — ответил Рив. — Из «Клэрион», «Морнинг ньюс» и «Пост». Они все шныряют по деревне, выуживают новости.

— Добавьте еще Скотленд-Ярд, — кривовато усмехнулся Грант и уехал искать Билла Мэддокса.

На краю деревни стояло высокое бревенчатое строение, на котором красовалась полуоблезшая вывеска: «УИЛЬЯМ МЭДДОКС И СЫН, ПЛОТНИКИ И СТРОИТЕЛИ ЛОДОК». На одном углу здания ярко-желтой и черной красками была нарисована стрела, указывавшая вбок, во двор. Надпись на стреле гласила: «ГАРАЖ».

— Как это вы ухитряетесь управляться и с тем, и с другим? — проговорил Грант, представившись Биллу Мэддоксу и кивком указывая на стрелу.

— О, «Мэддокс и сын» — это отец, не я.

— А я думал, сын — это, вероятно, вы.

Билл улыбнулся:

— О нет. Мой дед был «сын». Это дело основал мой прадед. И до сих пор они лучшие плотники, хоть это и я говорю. Вам нужна информация, инспектор?

Выслушав все, что мог сообщить ему Мэддокс, Грант уже собрался уходить, как Мэддокс вдруг спросил:

— Вы, случайно, не знаете газетчика по фамилии Хопкинс?

— Хопкинс из «Клэрион»? Встречал.

— Он тут отирался несколько часов сегодня утром, и знаете, что этот тип думает? Он считает, что вся эта история просто рекламный трюк, чтобы лучше распродать книгу, которую они собирались написать.

Сочетание такой типично хопкинсовской реакции и недоумевающего выражения на лице Билла оказалось слишком большим испытанием для Гранта: он прислонился к машине и расхохотался.

— Профессия журналиста очень портит человека, — еле выговорил он. — А Джемми Хопкинс и родился «с порчинкой», как сказал бы один мой друг.

— О-о, — протянул Билл, все еще не переставая удивляться. — А я бы сказал — он глупый. Просто глупый.

— Кстати, вы не знаете, где я мог бы найти Сержа Ратова?

— Боюсь, он еще в постели, но если встал, то вы найдете его облокотившимся на прилавок почты. Почта находится в лавке. На этой же улице, на полпути к центру. Серж живет в пристройке рядом с лавкой.

Но Серж еще не успел занять свою обычную позицию у почтового прилавка. После беседы с репортером он шел по улице, зажав под мышкой газету. Грант никогда до этого не видел Сержа Ратова, но был достаточно хорошо знаком с отличительными чертами человека его профессии, чтобы в деревенском прохожем распознать балетного танцовщика. Одежда, болтающаяся на тощем теле, общее впечатление недокормленности, вид совершенно расслабленный, как будто ощущаешь, что мышцы вялы, как растянувшаяся резинка. Грант никогда не переставал поражаться тому, как блестящие кавалеры, без всякого усилия, лишь слегка сжав зубы, вскидывающие на руках балерин, выйдя из театра, становятся похожими на жалких мальчишек-разносчиков, с трудом толкающих свои тележки.

Поравнявшись с Сержем, Грант остановил машину и обратился к танцовщику:

— Мистер Ратов?

— Это я.

— Я инспектор уголовного розыска Грант. Могу я поговорить с вами?

— Все говорят со мной, — ответил Серж благодушно. — Почему бы и вам этого не сделать?

— О Лесли Сирле.

— Ах да. Он утонул. Восхитительно.

Грант пробормотал пару каких-то фраз о добродетели благоразумия.

— Ах, благо-разу-ми-е! — растянул Серж это слово на шесть длинных слогов. — Буржуазная черта.

— Я понял так, что между вами и Сирлом произошла ссора.

— Ничего подобного.

— Но…

— Я выплеснул кружку пива ему в физиономию — вот и все.

— И вы не считаете это ссорой?

— Конечно нет. Ссориться — значит находиться на одном уровне, на равных, как вы говорите — в одном и том же ранге. С canaille[21] не ссорятся. Мой дедушка в России приказал бы отстегать его кнутом. Но здесь Англия и декаданс, поэтому я плеснул в него пивом. По крайней мере, это жест.

Когда Грант потом пересказывал этот разговор Марте, она заметила:

— Не знаю, что бы делал Серж без этого дедушки в России. Отец Сержа уехал из России, когда сыну было три года, Серж ни слова не знает по-русски, и вообще, он наполовину неаполитанец. Но все его фантазии строятся на этом дедушке в России.

— Вы, надеюсь, понимаете, — начал Грант терпеливо, — что полиция должна опросить всех, кто знал Сирла, и получить отчет в том, что они делали поздним вечером в среду.

— Правда? Как утомительно для вас. Очень она унылая — жизнь полисмена. Действие. Так ограниченно, так рудиментарно. — Серж изобразил семафор и, размахивая руками, как марионетка, стал имитировать его сигналы. — Утомительно. Очень утомительно. Понятно, конечно, но без всякой утонченности.

— Где вы были в среду начиная с девяти часов вечера и до ночи? — задал прямой вопрос Грант, решив, что все иное в этом случае лишь пустая трата времени.

— Я танцевал, — ответил Серж.

— О! В деревенском танцзале?

У Сержа был такой вид, словно он вот-вот упадет в обморок.

— Вы полагаете, что я — я, Серж Ратов, — принимал участие в этих «гоп-гоп»?

— Тогда где же вы танцевали?

— У реки.

— Что?!

— Я работаю над хореографией для нового балета. Там, на берегу реки, в весеннюю ночь меня осеняют идеи. Они растут во мне, фонтанируют. Там такая атмосфера, что я пьянею. Я могу сделать все, что угодно, мне пришла в голову прелестная мысль использовать речную музыку Машако. Она начинается с…

— В каком месте у реки?

— Что?

— В каком месте?

— Откуда мне знать? Там повсюду эта атмосфера.

— Ну, вы шли вверх по реке от Сэлкотта или вниз?

— О, конечно же вверх.

— Почему «конечно же»?

— Мне нужна большая площадка, чтобы танцевать. А такие площадки есть только выше Сэлкотта. Вниз от деревни сплошь крутые берега и утомительные переплетения корней. Корни. Грубая, непристойная штука. Они…

— Вы можете найти место, где вы танцевали в среду вечером?

— Найти?

— Показать мне.

— Каким образом? Я никогда не помню, где я был.

— Припомните, пожалуйста, вы кого-нибудь видели, пока были у реки?

— Никого, кто был бы достоин запоминания.

— «Достоин запоминания»?

— Время от времени я натыкался на любовников в траве, но они, как вы говорите, сдаются вместе с домом. Они часть… часть декорации. Незапоминающаяся.

— Тогда, быть может, вы помните, когда вы ушли от реки в среду вечером?

— О да, прекрасно помню.

— И когда же?

— Когда полетела падающая звезда.

— В котором часу это было?

— Откуда мне знать? Терпеть не могу падающих звезд. От них у меня сводит живот. Хотя я подумал, что это был бы неплохой финал для моего балета — падающая звезда. Понимаете, как будто оттолкнулся от «Видения Розы». Это заставит город говорить, покажет всем, что я еще могу…

— Мистер Ратов, как вам кажется, каким образом Лесли Сирл мог оказаться в реке?

— Оказаться? Упал, наверное. Такая жалость. Загрязнение. Река так красива, ее следовало бы поберечь для чего-либо прекрасного. Офелия. Шалотт. Как вы думаете, из Шалотт можно сделать балет? Все, что она видит в зеркале. Это идея, не правда ли?

Грант сдался.

Он вышел из машины и пошел по улице туда, где плоский каменный фасад Ху-хаус нарушал череду розовых, желтых и просто беленых фронтонов деревенских домов с остроконечными крышами. Ху-хаус стоял на панели, как и другие дома, но к его входной двери вели три ступени, так что первый этаж был приподнят над уровнем улицы. Это придавало дому чувство собственного достоинства, некую отстраненность от будничных дел. Дергая ручку викторианского колокольчика, торчавшую из начищенного до блеска медного круга, Грант мысленно благословил того человека, который взял на себя труд восстановить это здание, — кем бы этот человек ни был. Он сохранил дом, не пытаясь исказить его первоначальный вид, сделав из него, таким образом, музейный экспонат. Дыхание веков исходило от стертых ступеней, от медного колокольчика. Очевидно, масса денег была потрачена, чтобы привести дом в нынешнее состояние, подобающее такому строению, и Грант подумал, что одно спасение Ху-хаус уже оправдывает существование Тоби Таллиса.

Дверь открыл слуга, словно вышедший из какой-нибудь пьесы Тоби. Вежливый, но с непроницаемым видом. Как монолит, он загораживал собой вход.

— Мистер Таллис никогда не принимает до ланча, — произнес слуга в ответ на вопрос Гранта. — По утрам он работает. Встречи с прессой — в два часа дня. — Он потянулся рукой к двери.

— Разве я похож на репортера? — резко проговорил Грант.

— Ну нет, этого я сказать не могу, сэр.

— Нет ли у вас маленького подноса? — спросил Грант неожиданно вкрадчивым голосом.

Слуга покорно повернулся и со стоящего в холле столика в стиле Якова I взял серебряный подносик для визитных карточек.

Грант положил кусочек картона на поднос и сказал:

— Передайте мой привет мистеру Таллису и скажите, что я буду ему благодарен, если он уделит мне три минуты.

— Конечно, сэр, — поклонился слуга, боясь даже взглянуть на карточку Гранта. — Не будете ли вы так любезны войти и подождать?

Он исчез в задней части дома и закрыл за собой дверь комнаты, за которой слышалась болтовня, отнюдь не свидетельствовавшая о том, что хозяин работает. Через мгновение слуга вернулся. Не согласится ли инспектор Грант пройти? Сюда, пожалуйста. Мистер Таллис будет рад встретиться с ним.

Комната в задней части дома, как обнаружил Грант, выходила окнами в большой сад, спускавшийся к берегу реки. Здесь был иной мир, совершенно не похожий на мир деревенской улицы, откуда Грант только что пришел. Комната была гостиной, обставленной самыми лучшими «экспонатами», которые Гранту приходилось видеть вне музеев. Тоби, в необыкновенном халате, сидел перед серебряным кофейным прибором. За спиной Тоби порхал неоперившийся юнец в еще более экстравагантном костюме, державший в руках блокнот и олицетворявший пылкое рвение. Судя по девственной чистоте листов блокнота, он являл собой скорее эмблему занятости, чем профессиональное орудие труда.

— Вы скромны, инспектор, — заявил Тоби, здороваясь с Грантом.

— Скромен?

— Три минуты! Даже газетчики обычно просят десять.

Это должно было прозвучать как комплимент Гранту, но в действительности вылилось в намек на то, что Тоби — наиболее часто интервьюируемая личность в англоязычном мире и что его время бесценно. Как всегда, все, что делал Тоби, было немного «чересчур».

Тоби представил молодого человека как Джайлса Верлена, своего секретаря, и предложил Гранту кофе. Грант сказал, что для него в такой час кофе — либо слишком поздно, либо слишком рано, но пусть мистер Таллис продолжает завтракать. И Тоби продолжал.

— Я расследую исчезновение Лесли Сирла, — проговорил Грант. — И боюсь, это вынуждает меня беспокоить людей, которые лишь отдаленно были связаны с Сирлом. Мы обязаны опросить всех, кто был знаком с Сирлом, что они делали вечером в среду.

— Инспектор, вы дарите мне блаженство, которое я уже потерял надежду обрести. Мне всегда безумно хотелось, чтобы когда-нибудь меня допросили, что я делал в девять тридцать вечера в пятницу тринадцатого числа, но я, право, не мог рассчитывать, что это со мной случится.

— Теперь, когда это случилось, надеюсь, у вас есть основательное алиби на тот вечер.

— У моего алиби есть по крайней мере одно достоинство — простота. Джайлс и я провели эти дивные полночные часы, обсуждая акт второй, сцену первую. Прозаично, инспектор, но необходимо. Я — деловой человек.

Грант перевел взгляд с делового человека на Джайлса и пришел к выводу, что молодой человек находится на той стадии ученичества, когда он сознается даже в убийстве, если это доставит удовольствие Тоби. А такая мелочь, как подтверждение алиби, плевое дело.

— И мистер Верлен подтверждает это, конечно, — сказал Грант.

— Да, о да, конечно! Конечно подтверждаю! — затараторил Джайлс, сыпля утвердительными восклицаниями в пользу своего патрона.

— Это действительно трагедия — то, что он утонул, — заметил Тоби, прихлебывая кофе. — Общая сумма красоты мира не так велика, чтобы позволить попусту расточать ее. Шеллиевский конец, конечно, и очень подходит к данному субъекту. Вы знаете мемориал Шелли в Оксфорде, инспектор?

Грант знал мемориал. Тот напоминал ему переваренного цыпленка, однако он не стал говорить этого. А Тоби и не ждал никакого ответа.

— Славная штука. Утонуть — это, несомненно, лучший способ уйти из жизни.

— После тесного соприкосновения со многими трупами, вытащенными из воды, не могу согласиться с вами.

Тоби вылупил на Гранта глаза:

— Не разрушайте мои иллюзии, инспектор. Вы хуже, чем Сайлас Уикли. Сайлас всегда подчеркивает мерзость жизни. А кстати, у Сайласа есть алиби?

— Я его еще не спрашивал. Насколько я понял, он почти не был знаком с мистером Сирлом.

— Это не остановит Сайласа. Я не удивлюсь, если он это сделал в угоду, так сказать, местному колориту.

— Местному колориту?

— Да. По мнению Сайласа, деревенская жизнь — это нескончаемая череда изнасилований, убийств, инцестов, абортов и самоубийств. Так что, быть может, Сайлас думает, что пришло время Сэлкотт-Сент-Мэри стать подтверждением этой его теории. Вы читали Сайласа, инспектор?

— Боюсь, что нет.

— Не извиняйтесь. Это мало кому по вкусу. Даже его жена не испытывает склонности читать его опусы, если верить разговорам. Хотя бедняжка так занята тем, что выкармливает и рожает детей, что вряд ли у нее есть время для размышлений на абстрактные темы. Похоже, никто никогда не говорил ей о возможностях контрацепции. Конечно, Сайлас — тронутый насчет плодовитости. Он считает, что высшая функция женщины — производство потомства. Так бессердечно — вы не чувствуете? — по отношению к женщине: сравнивать ее с крольчихой и знать, что она неизбежно проиграет. Жизнь — через Плодовитость и Уродство. Так видит ее Сайлас. Он ненавидит красоту. Красота — это преступление. Ему необходимо растоптать ее и превратить в плодовитость. Мульчировать ее. Конечно, он немного сумасшедший, бедняжка, но это выгодный вид сумасшествия, так что оплакивать его не надо. Один из секретов успеха в жизни — знать, как выгодно воспользоваться легким сумасшествием.

Интересно, это всего лишь образец обычной манеры Тоби разговаривать или эта болтовня рассчитана на то, чтобы настроить его, Гранта, против Сайласа Уикли? Там, где личность человека проявляется в постоянном создании видимости, как в случае Тоби Таллиса, трудно решить, какая часть этой видимости — воздвигаемая преграда, а какая — щит для расклейки рекламы.

— Вы вообще не видели Сирла в среду вечером? — спросил Грант.

Нет, Тоби не видел его. Тоби бывает в пабе до обеда, а не после.

— Мне бы не хотелось вмешиваться, инспектор, но мне кажется, не стоит раздувать такой пожар из-за того, что кто-то просто утонул.

— А почему утонул?

— А почему нет?

— У нас вообще нет доказательств того, что Сирл утонул, зато есть чисто теоретические соображения, что этого не произошло.

— Что он не утонул? Какие у вас есть доказательства этого?

— По дну реки прошлись драгой, искали тело.

— А, это!

— Мистер Таллис, мы расследуем исчезновение человека в Сэлкотт-Сент-Мэри вечером в среду.

— Вам обязательно нужно повидать викария, инспектор. У него готово для вас прекрасное решение задачи.

— И в чем оно заключается?

— Дорогой викарий считает, что Сирла здесь вообще не было. Он утверждает, что Сирл просто демон, который ненадолго принял облик человека, а потом исчез, когда шутка поднадоела ему — или из нее вышел сок, так сказать.

— Очень интересно.

— Вы, я полагаю, никогда не видели Сирла, инспектор?

— Да нет, я встречался с ним.

Это так удивило Тоби, что Грант даже улыбнулся.

— Демон пришел на вечеринку в Блумсбери как раз перед тем, как появиться в Сэлкотте, — пояснил он.

— Дорогой инспектор, вы непременно должны повидаться с викарием. Такой неоценимый вклад в теорию о демонах достоин исследования.

— Почему вы спросили меня, видел ли я Сирла?

— Потому что его внешность была столь совершенной, что могла принадлежать только материализовавшемуся демону.

— Вы хотите сказать — у него красивое лицо?

— Разве дело только в лице? — возразил Тоби, отчасти со смехом, отчасти с вызовом.

— Не только, — согласился Грант, — не только.

— Вы думаете, с Сирлом что-то нечисто? — спросил Тоби, на какое-то мгновение выйдя из образа и опускаясь до употребления вульгаризма.

— Для такого предположения нет оснований.

— Ах, боже! — с притворным вздохом воскликнул Тоби, возвращаясь в свой образ. — Глухая стена бюрократической осторожности. У меня осталось мало честолюбивых устремлений в жизни, инспектор, но одно из них — страстное желание понять, что двигало Лесли Сирлом.

— Если я когда-нибудь это узнаю, бюрократическая осторожность даст трещину и я сообщу вам, — пообещал Грант и поднялся, собираясь уходить.

Минуту он постоял, глядя на ярко освещенный солнцем сад, на сверкающую реку в его дальнем конце.

— Как будто на мили вокруг ничего нет, — проговорил Грант.

Тоби сказал, что этот вид едва ли не главная прелесть Ху-хаус, но что, конечно же, у большинства домов на приречной стороне улицы есть сады, спускающиеся к реке. Только почти все они разбиты на мелкие квадратики и огородные грядки. Сад Ху-хаус кажется столь обширным потому, что в нем только лужайки и деревья.

— А река как бы обрамляет картину, не нарушая общего вида. Впрочем, река — это весьма неоднозначное благо.

— Комары?

— Нет. Время от времени река проявляет желание ворваться в дом. Примерно каждую шестую зиму ей это удается. Прошлой зимой мой сторож проснулся как-то утром и обнаружил, что в окно его спальни тычется лодка.

— Вы держите лодку?

— Маленькая, несерьезная посудина. Плоскодонка, в которой приятно полежать летним днем.

Грант поблагодарил Тоби за готовность помочь, еще раз извинился, что помешал ему завтракать, и удалился. Тоби проявил было признаки желания показать Гранту дом, но тот уклонился — по трем причинам: у него впереди было много работы; он уже видел большое количество снимков дома в иллюстрированных изданиях; ему претило, чтобы один из шедевров старой английской архитектуры ему показывал напыщенный фат вроде Тоби Таллиса.

Глава двенадцатая

Сайлас Уикли жил в небольшом доме, стоявшем в проулке, который вел к дальней излучине реки. Точнее, проулок начинался у реки, поднимался к полям, там поворачивал под прямым углом, тянулся вдоль края деревни, а потом еще раз поворачивал вверх и доходил до улицы. Типично местная топография. В последнем домике, у самых полей, и жил Сайлас Уикли. Грант, отправившийся туда продолжать свою работу, был удивлен убогостью этого жилища. Дело было не только в том, что Уикли, автор бестселлеров, мог себе позволить приобрести более привлекательный дом, — здесь не замечалось никакой попытки хозяина приукрасить свое обиталище. Ни щедрости ярких красок, ни даже простой побелки — ничего, чем отличались другие дома в деревне и от чего улица в Сент-Мэри так радовала глаз. Никаких цветов на окнах, никаких веселеньких занавесок. По сравнению со своим окружением дом Уикли выглядел трущобой.

Дверь домика была открыта, и изнутри его, нарушая покой солнечного утра, неслись детские вопли — плач грудного младенца и крики ребенка постарше. На крыльце стоял эмалированный таз с грязной водой, в которой медленно всплывали и лопались мыльные пузыри. Тут же валялась какая-то меховая игрушка, столь истертая и грязная, что невозможно было определить, какого зверя она когда-то изображала. В комнате никого не было, и пораженный Грант какое-то время постоял в дверях, оглядываясь. Обставлена комната была крайне скудно, повсюду сверх всякой меры, сверх всякого воображения царили беспорядок и грязь.

Откуда-то из задней части дома продолжал раздаваться плач, поэтому Грант громко постучал по входной двери. На повторный стук отозвался женский голос: «Просто оставьте его там, благодарю вас». На третий стук Гранта из темного нутра дома вышла женщина и направилась к нему спросить, что ему надо.

— Миссис Уикли? — проговорил Грант с сомнением.

— Да, я миссис Уикли.

Когда-то она, должно быть, была хорошенькой. Хорошенькой и смышленой. И независимой. Грант вспомнил, как ему рассказывали, что Уикли женился на учительнице начальной школы. Теперь на ней, хозяйке дома, был драный передник поверх цветастого капота, на ногах — старые, разношенные туфли, к которым так быстро привыкают женщины, считая, что для домашней работы они вполне сойдут. Миссис Уикли не потрудилась надеть чулки, и ее ноги были перепачканы — на подъеме виднелись грязные пятна. Ее незавитые волосы были стянуты сзади в отчаянно тугой узел, но передние пряди, слишком короткие, вылезли из него и висели по обе стороны лица. Лицо было, пожалуй, вытянутым и очень утомленным.

Грант объяснил, что хотел бы повидать ее мужа.

— О-о, — медленно протянула она, словно мысли ее все еще были заняты плачущими детьми. — Извините, здесь такой беспорядок, — рассеянно добавила миссис Уикли. — Моя девушка из деревни сегодня не пришла. Она часто не приходит. Все зависит от того, как она себя чувствует. А с детьми трудно… Не думаю, что могу побеспокоить мужа в такое время. — (Интересно, подумал Грант, она что, считает, что крики детей его не беспокоят?) — Понимаете, по утрам он пишет.

— Понимаю. Но если вы передадите ему мою карточку, думаю, он меня примет.

— Вы от издателей?

— Нет, я…

— Потому что я думаю, лучше подождать и не прерывать его работу. Он может встретиться с вами в «Лебеде», не правда ли? Может быть, перед ланчем.

— Нет, боюсь, я должен повидать его сейчас. Понимаете, дело касается…

— Его нельзя беспокоить. Прерывается ход мыслей, и потом ему трудно… вернуться. Он пишет очень медленно… я хочу сказать — старательно, иногда всего по абзацу в день, так что понимаете…

— Миссис Уикли, — резко прервал ее Грант, — пожалуйста, отдайте эту карточку вашему мужу и скажите, что мне необходимо поговорить с ним, как бы он ни был занят.

Она стояла, держа в пальцах карточку, но даже не взглянув на нее. Мозг ее явно лихорадочно работал, отыскивая довод, который бы смог убедить Гранта. И он внезапно понял, что она просто боится отнести карточку мужу. Боится «помешать» ему.

Чтобы помочь ей, Грант сказал, что вряд ли он сильно помешает, ведь дети все равно громко кричат. Трудно сосредоточиться в таком шуме.

— О, он не здесь работает, — проговорила миссис Уикли. — Я имею в виду — не в доме. У него есть свой домик в конце сада.

Грант забрал у нее из рук карточку и непреклонно заявил:

— Вы мне покажете дорогу, миссис Уикли.

Она молча провела его через темную кухню, где на полу сидел только начинающий ходить младенец с вывернутыми внутрь ступнями, который самозабвенно упивался собственным ревом. Ребенок в коляске яростно всхлипывал. Снаружи, в залитом светом саду, мальчик примерно лет трех бросал в деревянную дверь дома камешки, которые он выковыривал из вымощенной ими дорожки, — занятие непродуктивное, но достаточно шумное.

— Перестань, Фредди, — автоматически проговорила мать, но Фредди так же автоматически продолжал бросать камешки в дверь.

Сад за домом представлял собой длинную узкую полоску земли, тянувшуюся вдоль проулка. На самом ее конце, в большом отдалении от дома, стояло деревянное строение. Миссис Уикли указала на него и проговорила:

— Может быть, вы пойдете и сами представитесь? А? Дети вот-вот придут из школы на полдник, а еда еще не готова.

— Дети? — переспросил Грант.

— Ну да, трое старших. Так что если вы не против…

— Нет, нет, конечно, я не против, — поспешил согласиться Грант. Ему и правда этим утром мало что могло доставить большее удовольствие, чем возможность потревожить великого Сайласа Уикли. Однако говорить об этом жене Сайласа Уикли он не стал.

Он дважды постучал в дверь деревянной хижины — очень аккуратной хижины — и, не получив ответа, шагнул через порог.

Сайлас Уикли, который сидел за столом и писал, резко обернулся и зарычал:

— Как ты посмела войти ко мне в… — но тут же замолчал, увидев Гранта. Он явно был уверен, что незваный гость — его жена.

— Кто вы такой? — грубо крикнул Сайлас. — Если вы журналист, то знайте, что наглость не окупается. Здесь частное владение, и вы нарушили его границы.

— Я — инспектор уголовного розыска Скотленд-Ярда Грант, — произнес Грант, наблюдая, как будет воспринято это известие.

Через минуту-две нижняя челюсть Сайласа вернулась на свое место, и ему удалось выговорить:

— А что вам надо, осмелюсь спросить?

Это была неубедительная попытка проявить свирепость, и она не удалась.

Грант произнес свою дежурную фразу о расследовании исчезновения Лесли Сирла и об опросе всех, кто был знаком с ним. При этом той долей своего мозга, которая не была занята произнесением этой формулы, Грант отметил, что чернила на рукописи, над которой трудился Уикли, не только высохли, но и потемнели. Вчерашние чернила. Сегодня утром Уикли не написал ни строчки, хотя время уже перевалило за полдень.

При упоминании Лесли Сирла Уикли разразился филиппикой против богатеньких дилетантов, которую Грант, зная о доходах Уикли и видя, сколь велики результаты его работы сегодня утром, счел неуместной. Он прервал Сайласа вопросом, что тот делал вечером в среду.

— А если я не захочу вам отвечать?

— Я сделаю отметку о вашем отказе и уйду.

Уикли это не понравилось, и он пробормотал что-то насчет того, что полиция изводит его.

— Я только прошу вашего содействия как гражданина, и все, — заметил Грант. — Я уже сказал, ваше право — отказаться содействовать.

Сайлас, сердито надувшись, заявил, что в среду вечером после ужина он писал, и писал всю ночь.

— Свидетели этому есть? — спросил Грант, не деликатничая с Сайласом.

— Конечно. Моя жена.

— Она находилась здесь, с вами?

— Нет, конечно нет. Она находилась в доме.

— Значит, вы были здесь один?

— Да.

— Благодарю вас и до свидания, — проговорил Грант и вышел из хижины, захлопнув за собой дверь.

Воздух снаружи был освежающе сладким. Однако даже кислый запах молока, которое срыгнул младенец, и сохнущих нестираных пеленок, висевший в доме, был ничто, по мнению Гранта, по сравнению с духом прокисшей человеческой натуры, наполнявшим рабочую комнату Сайласа Уикли. Идя обратно к дому, Грант пытался твердить себе, что этим безнадежно извращенным мозгом созданы «шедевры» современной английской литературы. Но эта мысль не утешала. Грант не стал заходить в дом, в котором не находилось места радости и откуда доносилось торопливое звяканье кастрюль (подходящий аккомпанемент, не удержался от сарказма Грант), сообщавшее о том, что хозяйка дома занята. Обойдя дом сбоку, Грант направился к калитке. Тут к нему приблизился Фредди.

— Хелло, Фредди, — проговорил Грант, жалея скучающего малыша.

— Хелло, — без всякого энтузиазма отозвался Фредди.

— Что, более увлекательной игры, чем бросать камешки в дверь, не нашел?

— Нет, — ответил Фредди.

— А может, найдется, если поглядеть вокруг?

— Нет, — холодно повторил Фредди, словно объявляя окончательное решение.

Грант постоял минутку, разглядывая ребенка.

— Никто никогда не усомнится в том, кто твой отец, Фредерик, — сказал Грант и пошел вверх по проулку, туда, где он оставил машину.

Именно по этому проулку пошел в среду вечером Лесли Сирл, распрощавшись с компанией на деревенской улице. Он прошел мимо дома Уикли, направляясь туда, где в стенке был перелаз, который вел в первое поле, лежащее между деревней и излучиной реки.

По крайней мере, считалось, что он пошел туда.

Он мог пройти по проулку позади деревни и снова выйти на улицу. Но это было маловероятно. В деревне Сирла больше не видели. Он ушел в темноту проулка и исчез.

«Немного сумасшедший», — сказал Таллис о Сайласе Уикли. Однако Сайлас Уикли не показался Гранту сумасшедшим. Садист — возможно. Почти наверняка одержим манией величия. Человек, больной извращенным тщеславием. Но по-настоящему сумасшедший — нет.

А может, психиатр решил бы иначе?

Один из самых известных в стране психиатров однажды сказал Гранту, что написать книгу — значит выдать себя. (Кто-то еще сказал то же самое более остроумно и сжато, но сейчас Грант не мог припомнить, кто именно.) Каждая строчка разоблачает автора, заявил психиатр. Интересно, подумал Грант, что бы он сказал, прочитав какое-нибудь из злобных излияний Сайласа Уикли? Что это выплескивается наружу мелочность ума или что это просто брожение тщеславия? Или что это признание в безумии?

Грант подумал было вернуться в «Лебедь» и позвонить оттуда в полицейский участок Уикхема, но «Лебедь» сейчас, вероятно, уже открылся, так что телефонный разговор не будет конфиденциальным. Грант решил поехать поесть в Уикхем. Там он сможет не спеша поговорить с инспектором Роджерсом и узнать, нет ли новостей из Центра.

В Уикхеме Грант обнаружил, что высшие чины полицейского участка готовятся удалиться, чтобы в покое провести уик-энд, а чины более низких рангов готовятся к еженедельным субботним развлечениям. Роджерс мало что сказал — он вообще был неразговорчив, да и сообщить ему было нечего. По Уикхему ходят слухи об исчезновении Сирла, особенно теперь, когда газеты сделали из этого сенсацию. Но никто не пришел и не заявил, что видел его.

— Даже никакой псих не пришел признаваться в убийстве, — бесстрастно заявил Роджерс.

— Ну, это уже приятно, — отозвался Грант.

— Придет, придет, — утешил его Роджерс и пригласил Гранта к себе домой на ланч.

Однако Грант предпочел поесть в отеле.

Он сидел в столовой «Белого оленя» и ел простой, но обильный ланч, который поставили перед ним, когда доносившаяся из кухни по радио музыка прервалась и раздался голос диктора, сопровождаемый стуком кастаньет и звучавший оттого странно урбанистически.

— Перед новостями послушайте обращение полиции. Того, кто в среду вечером посадил к себе в машину молодого человека на шоссе между Уикхемом и Кроумом, в Орфордшире или где-нибудь поблизости от этого места, просят связаться со Скотленд-Ярдом. Телефон: Уайтхолл, один-два-один-два, — пропел веселый голос.

Затем последовал стремительный поток дикторских голосов — радио передавало последние известия.

Грант без всякого удовольствия доел очень вкусный пудинг с вареньем и опять вышел на солнечный свет. Когда он заходил в «Белый олень» на ланч, улицы кишели толпами субботних покупателей, теперь они были пусты, а лавки закрыты. Грант выехал из городка и еще раз пожалел, что не может отправиться на рыбалку. Как это он выбрал профессию, при которой нельзя рассчитывать на свободный вечер в субботу? Полмира сейчас спокойно сидит и наслаждается ранним солнечным вечером, а он должен провести его, занимаясь ерундой, задавая вопросы, которые ни к чему не приведут.

Грант ехал обратно в Сэлкотт в очень дурном расположении духа. Только Дора Сиггинс слегка развеселила его. Он подобрал Дору сразу за городом на длинном скучном огороженном участке, где шоссе милю или чуть больше шло параллельно реке.

Издали Грант принял фигурку, что брела по дороге, за мальчишку, который тащит мешок с инструментами, но, подъехав ближе и притормозив в ответ на поднятый большой палец, обнаружил, что это девушка в рабочих брюках, с большой хозяйственной сумкой в руках. Девушка несколько развязно ухмыльнулась и проговорила:

— Вы спасли мне жизнь, право слово! Я опоздала на автобус, потому что покупала обувку для сегодняшней танцульки.

— О! — произнес Грант, глядя на пакет, не поместившийся в битком набитой сумке. — Хрустальные?

— Не для меня, — сказала девушка, захлопывая дверь и удобно устраиваясь на сиденье. — Всякое там «домой-к-полуночи» — не для меня. И потом, знаете, башмачок был вовсе не хрустальный. Он был меховой. Французский или что-то вроде. Мы учили про это в школе.

Интересно, подумал Грант, остались ли у современной молодежи хоть какие-нибудь иллюзии? На что будет похож мир без сказки? Или для современного ребенка прелестная иллюзия того, что он сам фигура первостепенного значения, вытеснила прежние, более абстрактные фантазии? От этой мысли настроение Гранта значительно улучшилось.

По крайней мере, соображают они быстро, современные дети. Наверное, благодаря кино. Они, завсегдатаи кинотеатров, покупающие билеты за один-два пенса, всегда успевают целиком уловить смысл происходящего, пока передние ряды только нащупывают его. Его, Гранта, пассажирка подхватила замечание о хрустальной туфельке без секундного размышления.

Она оказалась веселой девчонкой. Несмотря на то что проработала всю неделю, а потом опоздала на автобус, да еще в субботу, когда полдня свободны, она не унывала и выложила все о себе без всяких вопросов со стороны Гранта. Ее зовут Дора Сиггинс, и она работает в прачечной. У нее есть приятель, он работает в гараже в Сэлкотте, и они собираются пожениться, как только приятель получит повышение, что должно произойти к Рождеству, если все будет так, как они рассчитывают.

Когда спустя изрядное время Грант послал Доре Сиггинс коробку шоколада как анонимный знак благодарности за помощь, которую она ему оказала, он от всей души надеялся, что это не приведет к недоразумению и ссоре с приятелем, который рассчитывал на повышение к Рождеству.

— Вы коммерсант? — спросила девушка, исчерпав факты собственной биографии.

— Нет, — ответил Грант. — Я полицейский.

— Ну да! — не поверила она, но потом, пораженная мыслью, а вдруг он говорит правду, стала внимательно оглядывать внутренность машины.

— Фу-у! — произнесла она наконец. — Пусть меня повесят, если это не так!

— А что вас убедило? — с любопытством спросил Грант.

— Все вылизано, — ответила девушка. — Только у пожарных и у полиции есть свободное время, чтобы так надраивать машину. А я думала, полиции запрещается подсаживать.

— Вы, наверное, имеете в виду почтовые машины. Вот и Сэлкотт на горизонте. Где вы живете?

— Дом с дикой вишней. Господи боже, и сказать не могу, как я рада, что не пришлось топать эти четыре мили. А вы гонитесь за шпионом?

— Нет, — улыбнулся Грант и поинтересовался, почему она так решила.

— О, вы в обычном костюме и все такое. Подумала, может, вы на денек отправились по своим делишкам. Вам бы надо обзавестись одной штукой, как у американской полиции.

— Какой? — спросил Грант, останавливаясь против дома с дикой вишней.

— Сиреной, чтоб орала, когда вы едете.

— Упаси боже, — ужаснулся Грант.

— А мне всегда хотелось промчаться по улицам с сиреной и посмотреть, как все будут бросаться врассыпную.

— Не забудьте свои туфли, — напомнил Грант, указывая на пакет, лежащий на сиденье.

— Ой, что вы, нет! Спасибо! Тысячу спасибо за все! Никогда в жизни не скажу дурного слова о полиции!

Она побежала по дорожке к дому, остановилась, помахала Гранту рукой и исчезла.

А он пошел в деревню продолжать собирать алиби.

Глава тринадцатая

Когда без четверти семь Грант входил в Милл-хаус, у него было ощущение, будто он просеял Сэлкотт сквозь мелкое сито, но в сите ничего не осталось. Он получил точный срез жизни в Англии, и это сильно обогатило его представление о людях. И все же в направлении решения задачи, порученной ему, он не продвинулся ни на шаг.

Марта приветствовала Гранта своим воркующим глубоким контральто, и он сразу окунулся в атмосферу мира и покоя. Гостиная Милл-хаус нависала над рекой, и днем казалось, что обстановка комнаты плывет в колеблющемся зеленоватом свете, словно находится под водой. Однако сегодня вечером Марта задернула занавески, чтобы в комнату не проникали ни последние лучи закатного солнца, ни отблеск реки. Марта приготовила убежище, дышащее теплом и покоем, и усталый и сбитый с толку Грант был ей благодарен за это.

— Я так рада, что исчез не Уолтер, — проговорила Марта, взмахом руки — своим излюбленным жестом — указывая Гранту на кресло и принимаясь разливать шерри.

— Рады? — с недоумением повторил Грант, помнивший, каково было мнение Марты об Уолтере.

— Если бы исчез Уолтер, меня бы заподозрили в том, что я его убила, а так все будут думать, что я его номинальный компаньон.

Грант подумал, что заподозрить Марту в том, что она чей-то номинальный компаньон, все равно что будить спящую собаку[22].

— Теперь я могу со стороны наблюдать, как вертятся колеса судьбы. Вы блестяще исполнили свою роль, дорогой?

— Я провалился, — ответил Грант сердито, но Марта не обратила на его дерзость никакого внимания.

— У вас такое чувство только потому, что вы устали и голодны. А может, еще и страдаете расстройством желудка после того, как два дня питались в «Белом олене». Сейчас я оставлю вас наедине с графином шерри и спущусь за вином. Холодное мозельское из подвала. Кухня — под этой комнатой, а подвал под кухней, так что вино там такое же холодное, как вода в реке. О господи, ведь я же дала себе слово, что сегодня не буду больше думать о воде в реке. Я задернула занавески, чтобы не пускать сюда реку. Я уже не так безумно привязана к реке, как раньше. Быть может, мы оба почувствуем себя лучше после мозельского. А после того как я принесу вино из подвала, я приготовлю вам омлет, какой только я умею готовить, и мы устроимся поудобнее. Так что отдыхайте и постарайтесь, чтобы к вам вернулся аппетит. Если шерри покажется вам недостаточно сухим, там в буфете есть «Тис Пепе». Но мне кажется, его хвалят незаслуженно.

Марта ушла, и Грант в душе поблагодарил ее за то, что она не стала мучить его вопросами, которые наверняка тучей роились у нее в голове. Марта — женщина, которая не только знает толк в хорошей пище и хорошем вине, но еще и обладает природным здравым смыслом, а это уже полпути к тому, чтобы быть доброй. Грант никогда так ясно не видел достоинств Марты, как оказавшись в этом ее несколько необычном загородном доме.

Он откинулся в кресле под лампой, вытянул ноги к камину с уложенными в нем поленьями, и напряжение стало отступать. Было тепло и очень тихо. Шум реки не доносился в комнату — Рашмер тек неслышно. Раздавалось только потрескивание огня. На кушетке напротив Гранта лежала газета, а за его спиной стоял книжный шкаф. Однако Грант слишком устал, чтобы потянуться за газетой или достать книгу. Рядом с креслом висела полка с различными справочниками. Грант лениво прочел их названия и наткнулся на лондонский телефонный справочник. Вид этих знакомых томов направил ход его мыслей в новое русло. Когда он сегодня вечером говорил с Ярдом, ему сказали, что кузина Сирла пока еще не побеспокоилась связаться с ними. Этому, конечно, никто не удивился. Новости были опубликованы лишь сегодня утром, а кузина-художница могла пребывать где угодно — от острова Сицилия до фермы в Камберленде. Она вообще могла не читать газет. И если уж на то пошло, ей могло быть совершенно безразлично, какая судьба постигла ее кузена. В конце концов, ведь Сирл откровенно сказал, что они не испытывают привязанности друг к другу.

Но Гранту очень хотелось поговорить с кем-нибудь, кто знал прошлое Сирла или по крайней мере хоть что-то из этого прошлого.

Поэтому теперь, когда он сбросил напряжение и впервые за два дня мог никуда не спешить, Грант протянул руку за томом на букву «С» — на тот случай, если кузина живет в Лондоне и они с Сирлом — дети родных братьев. Полистав справочник, Грант нашел фамилию Сирл. В книге значилась некая мисс Сирл, которая жила на Холли-пэйвмент. Холли-пэйвмент находилась в Хэмпстеде — известной колонии художников. Движимый внезапным импульсом, Грант снял трубку и попросил разговор с Лондоном.

— Через час. Вам позвонят, — сообщил торжествующий голос на другом конце провода.

— Срочно, — сказал Грант и назвал номер своего удостоверения.

— О! — произнес голос разочарованно, но задорно. — О! Хорошо, я посмотрю, что смогу сделать.

— Наоборот, — сказал Грант, — это я посмотрю, что вы можете сделать. — И повесил трубку.

Он поставил телефонный справочник на место и вытащил «Кто есть кто в театре», собираясь развлечься в ожидании Марты. Кое-что в этой книге заставило Гранта почувствовать себя очень старым. Актеры и актрисы, о которых он никогда не слышал, имели уже длинный список успешно сыгранных ролей и хорошую репутацию. Перечисление достижений тех, кто был ему знаком, занимало по нескольку страниц на каждого и уже уходило в призрачное прошлое. Грант начал выискивать знакомые имена, как это делают по индексам — приложениям к биографиям. Тоби Таллис, сын Сиднея Таллиса и его жены Мэри (Спик). Удивительно, что такое общенациональное достояние, как Тоби Таллис, был некогда зачат и пришел в этот мир обычным способом. Грант заметил, что ранний этап карьеры Тоби был обозначен скромно: «Одно время работал актером». Прежние коллеги Тоби — Грант знал об этом — горячо отрицали его даже самую приблизительную принадлежность к актерской профессии. С другой стороны, подумал Грант, вспомнив сегодняшнее утро, вся жизнь Тоби была «действом». Он создал для себя роль и с тех пор играл ее.

Грант удивился также, обнаружив, что Маргерит Мэрриам — дочь Джеффри Мэрриама и его жены Бренды (Маттсон) — оказалась значительно старше, чем можно было предположить, судя по ее хрупкой внешности. Может быть, поживи она подольше, этот облик мальчишки-подростка перешел бы в обычную худобу, а ее власть над сердцами публики пошла бы на убыль. Несомненно, именно это имела в виду Марта, когда сказала, что если бы Маргерит прожила еще десять лет, ее некролог был бы таким же пустым, как левая сторона книжного форзаца.

Марта — дочь Джервиза Уин-Стратта, члена палаты лордов, состоявшего на государственной службе, и его жены Энн (Халлард) — была, конечно, истинной аристократкой. Она воспитывалась в лучших школах и прокралась на подмостки через заднюю дверь, воспользовавшись уроками ораторского искусства, как и многие ее предшественницы. Грант мысленно выразил надежду, что в следующем издании — или через одно — за именем Марты будет стоять звание женщины-кавалера ордена Британской империи и это послужит утешением Джервизу Уин-Стратту и его жене Энн за то, что четверть века назад дочь обманула их ожидания.

Грант не успел еще снять сливки с придуманного им развлечения, предоставляемого этим прелестным томом, как зазвонил телефон.

— Лондон на проводе. Говорите, пожалуйста, — услышал он голос телефонистки.

— Хелло, — сказал Грант. — Могу я поговорить с мисс Сирл?

— Мисс Сирл слушает, — произнес приятный, хорошо поставленный голос.

— Мисс Сирл, извините, пожалуйста, что беспокою вас, но нет ли у вас кузена, которого зовут Лесли Сирл?

— Есть, но если он занял у вас деньги, вы напрасно тратите время, надеясь, что я верну вам их.

— О нет, ничего похожего. Ваш кузен исчез, когда гостил у друзей в деревне, и мы подумали, вдруг вы поможете найти его. Моя фамилия Грант. Я инспектор уголовного розыска Скотленд-Ярда.

— О! — протянул голос задумчиво, но отнюдь не обескураженно. — Право, не знаю, чем я могу вам помочь. Лесли и я никогда не были особенно близки. Он всегда был мне не по вкусу, а я — ему.

— Мне бы хотелось прийти и поговорить с вами о нем. Быть может, вы будете дома завтра во второй половине дня? Я бы приехал.

— Ну, завтра во второй половине дня я собиралась на концерт в «Альберт-холл».

— О, тогда я мог бы зайти перед самым ланчем, если это вас устроит.

— Вы очень сговорчивы для полисмена, — заметила кузина Сирла.

— Преступники считают иначе, — ответил Грант.

— Я полагала, проявлять сговорчивость по отношению к преступникам — альфа и омега тактики Скотленд-Ярда. Ладно, инспектор. Я не пойду на концерт. Он и правда не очень интересный.

— Вы будете дома, если я приду?

— Да, буду.

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Этот хваленый фотограф не прихватил с собой фамильные драгоценности, уходя?

— Нет, о нет. Он просто исчез.

Она слегка фыркнула. Очевидно, что бы ни рассказала мисс Сирл Гранту о своем кузене, она не станет скрывать факты и лгать ради благопристойности.

Как только Грант повесил трубку, вернулась Марта. Впереди нее шел маленький мальчик и нес дрова. Он аккуратно уложил поленья в камин и уставился на Гранта.

— Томми хотел бы кое о чем попросить вас, — проговорила Марта. — Он знает, что вы сыщик.

— О чем, Томми?

— Вы не покажете мне свой револьвер, сэр?

— Показал бы, будь он у меня с собой. Но, к сожалению, он в ящике в Скотленд-Ярде.

Томми, казалось, был поражен в самое сердце.

— Я думал, он у вас всегда при себе. У фараонов в Америке — всегда. А вы умеете стрелять, сэр?

— Умею, — улыбнулся Грант, снимая этим ужасные подозрения, которые начали зарождаться в голове ребенка. — Я вот что предлагаю: когда ты следующий раз будешь в Лондоне, приходи в Скотленд-Ярд, и я покажу тебе револьвер.

— Я могу прийти в Ярд? О, спасибо! Большое спасибо, сэр! Это будет просто классно!

Томми ушел, вежливо пожелав доброй ночи, окутанный радостной аурой в фут толщиной.

— А родители думают, что они могут излечить мальчишек от любви к огнестрельному оружию, если не станут дарить им игрушечных солдатиков, — вздохнула Марта, ставя омлет на стол. — Садитесь есть.

— Я должен вам за разговор с Лондоном.

— А я-то думала, вы будете отдыхать.

— Я и отдыхал, но мне в голову пришла одна мысль, и это, пожалуй, первый шаг, который может привести к решению задачки, с тех пор как я занялся ею.

— Ладно! — проговорила Марта. — Так что теперь радуйтесь, и пусть ваши пищеварительные соки делают свою работу.

Маленький круглый стол придвинули к очагу, для украшения трапезы и создания настроения на него поставили свечи, и в спокойной дружеской обстановке они стали ужинать. Вошла миссис Трапп с цыпленком, была представлена Гранту и многословно поблагодарила его за приглашение Томми. Больше их никто не беспокоил. За кофе разговор коснулся Сайласа Уикли и странного образа жизни в доме в проулке.

— Сайлас гордится, что живет жизнью рабочего класса, хотя никто не понимает, что это значит. Ни один из его детей, он считает, не должен начинать в лучших условиях, чем были у него самого. Он ужасно скучен, когда толкует о том, что вышел из начальной школы. Можно подумать, что он первый со дня основания университета, кто поступил в Оксфорд, окончив начальную школу. Он — классический случай перевернутого снобизма.

— А что он делает с деньгами, которые зарабатывает?

— Бог знает. Возможно, закапывает их под полом хижины, в которой работает. Никому никогда не разрешается переступать порог этой хижины.

— Я беседовал с ним в этой хижине сегодня утром.

— Алан! Вы умница! И что там внутри?

— Один известный писатель и очень мало результатов его работы.

— Я думаю, он исходит кровавым потом, когда пишет. Понимаете, у него совершенно нет воображения. Я хочу сказать, он не может представить себе, как работает мозг другого человека. Поэтому все его ситуации и реакция его персонажей на ситуации — сплошные клише. Он продается благодаря своей «близости к земле», своей «стихийной силе». Господи, спаси нас всех! Давайте отодвинем стол и сядем поближе к огню.

Марта открыла буфет и, превосходно имитируя мальчишку-разносчика, продающего всякую всячину с лотка на железнодорожной платформе, произнесла:

— «Драмбуи», бенедиктин, стрега, «Гранд Марнье», «Боло», шартрез, сливовица, арманьяк, коньяк, ракия, кюммель, разнообразные французские сиропы невыразимой сладости и сердечное средство миссис Трапп — имбирная настойка.

— Вы намереваетесь проникнуть в тайны Департамента уголовного розыска?

— Нет, дорогой, я предлагаю отдать должное вашему вкусу. Вы один из немногих знакомых мне мужчин, который им обладает.

Она поставила на поднос шартрез и ликерные рюмки и удобно устроилась на кушетке, вытянув свои длинные ноги.

— Теперь рассказывайте.

— Но мне нечего рассказывать, — запротестовал Грант.

— Я не это имела в виду. Я хотела сказать — поговорите со мной. Представьте, что я ваша жена — упаси боже! — а я просто буду вас слушать. Например, вы же не думаете всерьез, что у несчастного тупицы Уолтера Уитмора хватило пороха стукнуть этого мальчика Сирла по голове, не так ли?

— Нет, этого я не думаю. Сержант Уильямс называет Уолтера мямлей, и, похоже, я согласен с ним.

— Как называет?

Грант объяснил, и Марта заявила:

— Ваш сержант Уильямс абсолютно прав! Да и передачи Уолтера пахнут нафталином.

— Он может скоро и сам устареть, если это дело не прояснится.

— Думаю, ему сейчас приходится туго, глупому бедняжке. Сплетни в маленькой деревне — это убийственно. Кстати, ответил ли кто-нибудь на обращение полиции по радио? Я слышала его в час дня.

— Нет. Во всяком случае до шести сорока пяти, когда я последний раз говорил с Ярдом. Я дал им ваш номер на ближайшие два часа. Надеюсь, вы не против.

— Почему вы думаете, что его могла подвезти какая-нибудь машина?

— Потому что если его нет в реке, он, должно быть, ушел в противоположную сторону от нее.

— По собственной воле? Но это очень странный поступок.

— А может, он страдает потерей памяти. И вообще, есть пять возможных вариантов.

— Пять!

— В среду поздно вечером Сирл пошел вниз по проулку, здоровый и трезвый. После этого его никто не видел. Существуют следующие варианты. Первый: он случайно упал в воду и утонул. Второй: его убили и бросили в реку. Третий: он ушел отсюда, руководствуясь собственными соображениями. Четвертый: он бродит где-то, потому что забыл, кто он и куда идет. И пятый: его похитили.

— Похитили?!

— Мы ничего не знаем о его жизни в Америке, мы должны учитывать это. Быть может, он приехал в Англию, чтобы на время убраться из Штатов. Я ничего не узнаю о нем, пока мы не получим отчет с Западного побережья — если получим. Скажите, пожалуйста, а что вы думаете о Сирле?

— В каком плане?

— Как вы считаете, он способен на розыгрыш?

— Ни в коем случае.

— Лиз Гарроуби тоже высказалась против. Она заявила, что розыгрыш не показался бы Сирлу забавным. А как вы думаете, его сильно увлекла Лиз Гарроуби? Вы же были у них на обеде.

— Достаточно, чтобы Уолтер заболел от ревности.

— Правда?

— Они очень мило выглядели рядом — Лесли и Лиз. Знаете, как прирожденная пара. То, чем Уолтер и Лиз никогда не будут. Не думаю, чтобы Уолтер хоть что-нибудь понимал в Лиз. И мне показалось, что Лесли Сирл понимал очень многое.

— Когда вы познакомились с ним, он вам понравился? В тот вечер вы после обеда забрали его с собой.

— Отвечаю — да. Он мне понравился — с оговорками.

— Какими оговорками?

— Трудно передать словами. Я не могла отвести от него глаз, но он казался мне совершенно нереальным. Звучит странно, правда?

— Вы хотите сказать, что ощущали в нем что-то поддельное?

— Не в общепринятом смысле. Он явно был тем, за кого себя выдавал. Во всяком случае, у нашей мисс Юстон-Диксон есть тому доказательство, как вы, очевидно, знаете.

— Да. Сегодня во второй половине дня я беседовал с мисс Юстон-Диксон о Сирле. Его фотография, которая есть у мисс Диксон, очень серьезное доказательство. А о чем вы говорили с Сирлом в тот вечер, когда привели его к себе?

— О, короли и капуста[23]. Люди, которых он фотографировал. Люди, с которыми мы оба знакомы. Люди, с которыми он хотел бы познакомиться. Мы долго сообща восхищались Дэнни Мински и так же долго ужасно спорили по поводу Маргерит Мэрриам. Как и вы, Лесли считал Маргерит мировым гением и не желал слышать о ней ни одного дурного слова. Он так надоел мне, что я рассказала ему кое-какую горькую правду. Потом мне было стыдно. Подло ломать детские игрушки.

— Надеюсь, это принесло ему пользу. Он достаточно взрослый, чтобы не скрывать от него жизненные факты.

— Я слышала, вы сегодня собирали алиби.

— Откуда вы знаете?

— Из моего всегдашнего источника. От миссис Трапп. А кто те несчастные, у кого алиби нет?

— Практически вся деревня, в том числе и мисс Юстон-Диксон.

— Наша Дикси исключается. Кто еще?

— Мисс Лавиния Фитч.

— Дорогая Лавиния! — рассмеялась Марта при мысли, что у мисс Фитч обнаружена склонность к убийству.

— Лиз Гарроуби.

— Худое сейчас время для бедняжки Лиз. Кажется, она была почти влюблена в этого мальчика.

— Миссис Гарроуби?

Марта помолчала, задумавшись.

— Знаете, я бы не поручилась за эту женщину. Она могла бы совершить убийство, не дрогнув, если бы убедила себя, что так надо. Она бы даже пошла в церковь и испросила у Бога благословения своему поступку.

— Тоби Таллис?

— Н-нет, не думаю. Тоби нашел бы какой-нибудь другой способ свести счеты. Что-нибудь гораздо менее рискованное и столь же действенное. Тоби замечательно умеет изобретать массу способов мелочной мести. Не думаю, чтобы ему потребовалось убивать кого-нибудь.

— Сайлас Уикли?

— Интересно… интересно. Да, мне кажется, Сайлас может совершить убийство. Особенно если книга, которую он в тот момент пишет, продвигается не очень хорошо. Видите ли, книги для Сайласа — способ дать выход своей ненависти. А если ей поставить запруду — он может убить кого-нибудь. Кого-нибудь, кто покажется ему богатым, красивым и пользующимся незаслуженным успехом.

— Вы считаете Уикли сумасшедшим?

— О да. Возможно, с медицинской точки зрения это не доказать, но он определенно неуравновешенный. Между прочим, а есть какая-нибудь доля правды в слухах о ссоре между Уолтером и этим мальчиком, Сирлом?

— Уитмор отрицает, что это была ссора. Он говорит, что была просто легкая размолвка.

— Значит, неприязнь между ними все-таки существовала?

— Доказательств этому нет. Минутное раздражение совсем не то, что неприязнь. Мужчины могут серьезно поспорить вечером в пабе, не ощущая никакой неприязни друг к другу.

— О, вы сводите меня с ума. Конечно же, неприязнь существовала. Из-за Лиз.

— Не будучи связан с четвертым измерением, утверждать не берусь, — поддразнил Грант Марту, забавляясь ее неожиданным умозаключением. — Уитмор заявил, что Сирл вел себя вызывающе. В чем, с вашей точки зрения как военачальника, могло выразиться это «вызывающе»?

— Вероятно, он сказал Уолтеру, что тот не ценит Лиз и что, если Уолтер не изменит своего поведения, он, Сирл, уведет у него Лиз. И если Уолтер думает, что это не удастся, то он заблуждается. Он, Сирл, уговорит Лиз собрать вещи и удрать с ним во вторник на следующей неделе и готов поспорить на пять фунтов, что так и будет. А Уолтер ответил, очень обиженно и строго, что в этой стране мы не заключаем пари, где ставка — благосклонность женщины, во всяком случае джентльмены не заключают, и поставить пять фунтов на Лиз — это оскорбление. Понимаете, у Уолтера абсолютно отсутствует чувство юмора, именно так он и творит свои радиопередачи, внушая любовь к себе старым дамам, которые сторонятся жизни в деревне, как чумы, и, увидев воробья, не узнают его. А Лесли, очевидно, сказал, что, если Уолтер считает, что пятерка — это слишком мало, он готов поставить десять: ведь если Лиз помолвлена с таким тупицей и педантом, как Уолтер, в течение почти двенадцати месяцев, значит она вполне созрела для перемены, и десятка будет как найденные деньги… И тогда Уолтер поднялся и вышел, сильно хлопнув дверью.

— Откуда вы знаете, что он хлопнул дверью?

— Душенька мой, сейчас уже все в Орфордшире знают, что он хлопнул дверью. Поэтому-то Уолтер — Подозреваемый Номер Один. Ваш список не имеющих алиби исчерпан?

— Нет, есть еще Серж Ратов.

— О, а что делал Серж Ратов?

— Он в темноте танцевал на травке у реки.

— Звучит очень похоже на правду.

— Да? Вы видели его?

— Нет. Но это вполне в духе Сержа. Понимаете, он все еще одержим идеей возвращения. До сцены с Лесли Сирлом Серж планировал возвращение как способ доставить удовольствие Тоби, а теперь он планирует его как способ «показать» Тоби.

— Откуда у вас такое понимание внутренних побуждений у людей?

— Я двадцать пять лет играла в театре, и не только по указке режиссера.

Грант посмотрел на Марту, освещенную пламенем, элегантную, красивую, и подумал обо всех ролях, в которых он видел ее: куртизанки, злые фурии, карьеристки и домашние хозяйки-«тряпки». Актеры и правда обладают проницательностью, пониманием мотивов, движущих человеком, которое отсутствует у обычных людей. Это не имеет ничего общего с умом и очень мало — с образованностью. В общем смысле ум Марты был так же неразвит, как ум не очень способного одиннадцатилетнего ребенка. Ее внимание автоматически соскальзывало со всего, что было чуждо ее сиюминутным интересам, и результатом являлась ее инфантильная невежественность. То же самое Грант наблюдал у больничных сестер и переработавшихся врачей общей практики. Однако дай ей в руки текст пьесы, и она из каких-то тайных, природных закромов вытащит все необходимое, чтобы выстроить собственную характеристику персонажа.

— Предположим, это действительно убийство, — проговорил Грант. — Если судить чисто внешне, по, так сказать, весовой категории имеющихся в данный момент подозреваемых, на кого бы вы поставили?

Марта немного подумала. В руках она вертела рюмку, и отблески огня играли на ее гранях.

— Эмма Гарроуби, наверное, — произнесла она наконец. — А могла Эмма совершить это? Физически, я хочу сказать.

— Могла. Поздно вечером в среду она простилась с мисс Юстон-Диксон у развилки тропинок. Никто не знает, когда она вернулась в Триммингс. Остальные к тому времени уже отправились спать, точнее, разошлись по своим комнатам. Во всяком случае, парадную дверь запирала миссис Гарроуби.

— Так. Времени вполне достаточно. От Триммингса до этой излучины совсем недалеко. Интересно, как выглядели туфли Эммы в четверг утром. Или она сама чистит их?

— Наверное, если на туфлях была какая-нибудь предательская грязь, она вычистила их сама. Миссис Гарроуби показалась мне очень методичным человеком. А почему вы выбрали Эмму Гарроуби?

— Ну, мне представляется, что совершить убийство можно, только если ты человек, одержимый одной-единственной идеей. Пока у человека есть разнообразные интересы, вряд ли какая-то одна мысль поглотит его настолько, что он совершит убийство. А когда у вас все яйца лежат в одной корзинке или там осталось всего одно яйцо, тогда вы теряете представление о том, что можно, а чего нельзя. Я ясно выражаюсь, инспектор?

— Абсолютно.

— Прекрасно. Налейте себе еще шартреза. Так вот, Эмма кажется мне человеком, способным сосредоточить свои мысли на одном предмете, больше, чем кто-либо другой из всех подозреваемых. Никто не назовет Сержа человеком, способным сосредоточиться, разве только на том, что происходит в данный момент. Серж в течение всей жизни постоянно ссорится с людьми, но он никогда не проявлял склонности к убийству. Самое большее, на что он способен, — швырнуть в них тем, что попадется под руку.

— При отсутствии кнута, — усмехнулся Грант и рассказал Марте о своем разговоре с Сержем. — А Уикли?

— По своей весовой категории, если воспользоваться вашей метафорой, Сайлас только на один-два фунта отстает от Эммы, но отстает безусловно. У Сайласа есть успех, семья, книги, которые он собирается написать в будущем (пусть даже они будут повторением старых, только другими словами). Интересы Сайласа не так замкнуты в одном русле, как интересы Эммы. Если исключить вспышку какой-то беспричинной ненависти, Сайласу незачем избавляться от Лесли. И Тоби тоже. Жизнь Тоби просто блещет разнообразием. И как я сказала, у него есть масса других способов свести счеты. Но Эмма… У Эммы нет ничего, кроме Лиз.

Марта задумалась. Грант тоже молчал.

— Вы бы видели Эмму, когда Уолтер и Лиз объявили о своей помолвке, — проговорила Марта наконец. — Она… она просто сияла. Как ходячая рождественская елка. Она всегда об этом молчала, и вот вопреки всему ее желание сбылось. Уолтер, который был знаком со всеми умными и красивыми женщинами своего поколения, влюбился в Лиз, и они собираются пожениться. Уолтер когда-нибудь получит Триммингс и состояние Лавинии, и, даже когда мода на самого Уолтера пройдет, у них будет столько мирских благ, сколько можно пожелать. Это было как сбывшаяся сказка. Эмма просто плыла над землей, выше уровня почвы на дюйм или два. И тут появляется Лесли Сирл.

Марта, актриса, снова замолчала. И, как истая актриса, держала паузу.

Поленья рассыпались и вспыхнули, выбросив язычки пламени. Грант тихо лежал в кресле и думал об Эмме Гарроуби.

И о двух вещах, неизвестных Марте.

Как странно, что человек, выбранный Мартой в качестве подозреваемого, жил на той же территории, откуда происходили две неразрешимые загадки в этой истории: перчатка в ящике Сирла и пустое место в фотоящике.

Эмма. Эмма Гарроуби. Женщина, которая воспитала младшую сестру, а потом, когда сестра упорхнула из-под ее крыла, вышла замуж за вдовца с маленьким ребенком. Интересы Эммы столь же естественно влились в одно русло, как у Тоби устремились по разным, не так ли? Она сияла — «ходячая рождественская елка», — узнав о помолвке. А за период, прошедший после помолвки (как было известно Гранту — пять месяцев, не двенадцать), восторг лишь усилился и превратился в нечто еще более замечательное — в уверенность, в чувство удовлетворения, безопасности. За эти пять месяцев помолвка выдержала ряд мелких обрушившихся на нее ударов, и Эмма, должно быть, привыкла считать ее нерушимым, надежным делом.

И тут, как сказала Марта, появляется Лесли Сирл. Сирл с его шармом и жизнью перелетной птицы. Сирл с его видом «не от мира сего». Никто не мог бы наблюдать этот золотой дождь[24] с более сильным, немедленно возникшим недоверием, чем Эмма Гарроуби.

— Что может заполнить пространство десять на три с половиной на четыре дюйма? — спросил Грант.

— Щетка для волос, — ответила Марта.

Грант вспомнил, что есть такая игра, в которую предлагают поиграть психологи. Услышав определенное слово, испытуемый в ответ произносит первое, что ему приходит в голову. Судя по всему, это срабатывает точно. Грант предложил этот вопрос Биллу Мэддоксу, и Мэддокс, не колеблясь, как и Марта, сказавшая: «Щетка для волос», произнес: «Гаечный ключ». А Уильямс, вспомнил Грант, предложил пакет мыла.

— Что еще?

— Набор домино. Коробка конвертов? Нет, слишком мала. Колода карт? Таким количеством карт можно завалить необитаемый остров. Набор столовых ножей. Фамильные ложки. А что, кто-то прячет фамильное серебро?

— Нет. Просто мне интересно, что бы это могло быть.

— Если это серебро Триммингса, бог с ним, дорогой. На аукционе за него не дали бы и тридцати шиллингов — за все. — Взгляд Марты с бессознательным удовольствием скользнул по простым георгианским приборам на ее собственном, стоявшем за спиной столе. — Скажите, Алан, если это не будет раскрытием профессиональной тайны, а кого вы видите в этой роли?

— Какой роли?

— Убийцы.

— Это было бы непрофессионально. Но думаю, что не раскрою никакой тайны, если скажу вам, что мне кажется — такового нет.

— Что? Вы действительно думаете, что Лесли Сирл жив? Почему?

И в самом деле — почему, спросил себя Грант. Что было такого во всем этом деле, что создавало впечатление, словно он на спектакле? Словно он сидит в кресле в партере и между ним и реальностью — оркестровая яма. Некогда помощник комиссара в минуту редкой откровенности сказал Гранту, что у него есть самое бесценное качество для их работы — чутье. «Но не позволяйте ему управлять собой, Грант, — сказал он. — Придерживайтесь доказательств». Вероятность того, что Сирл упал в реку, была девяносто девять против одного. Все факты указывали на это. Если бы не ссора с Уолтером, которая усложнила ситуацию, ему, Гранту, вообще не пришлось бы разбирать это дело. Его бы признали обычным несчастным случаем: «Исчез, считается утонувшим».

И все же. Все же. Вот оно есть, а вот его нет. Присказка старого фокусника. Она преследовала Гранта.

Почти не сознавая этого, он произнес ее вслух.

Марта внимательно посмотрела на него и спросила:

— Фокус? Чей? И для чего?

— Не знаю. Только я не могу избавиться от ощущения, что меня разыгрывают!

— Вы считаете, что Лесли просто каким-то образом ушел?

— Или кто-то хочет, чтобы все выглядело именно так. Или еще что-нибудь. Мне кажется, что я в цирке и смотрю, как человека распиливают пополам.

— Вы перетрудились, — заявила Марта. — Куда же, как вы полагаете, мог исчезнуть Лесли? Если только он не вернулся в деревню и не залег где-то, притаившись.

Грант очнулся и с восхищением посмотрел на Марту.

— Как странно, — произнес он, улыбнувшись. — Я не подумал об этом. Вы думаете, Тоби прячет его, чтобы досадить Уолтеру?

— Нет. Я уверена, это бессмысленно. Но ваша теория о том, что он ушел, тоже бессмысленна. Куда он пойдет посреди ночи, когда на нем только спортивный костюм и плащ?

— Может быть, я узнаю что-нибудь после того, как завтра повидаюсь с его ку…

— У него есть кузен? Удивительно! Все равно как обнаружить у Меркурия родственника по жене. Кто он?

— Не кузен, а кузина. Насколько я понял, художница. Ради меня она пожертвовала воскресным дневным концертом в «Альберт-холле». Я воспользовался вашим телефоном и договорился с ней.

— И вы полагаете, она знает, почему Лесли ушел посреди ночи в одном костюме и плаще?

— Вдруг она знает, куда Лесли мог направиться.

— Цитируя мальчика, вызывающего актеров на сцену, «надеюсь, все пройдет отлично», — сказала Марта.

Глава четырнадцатая

Поздним вечером Грант ехал обратно в Уикхем, отдохнув телом и душой. И всю дорогу Эмма Гарроуби не отпускала его. Чутье могло нашептывать Гранту разные соблазнительные штучки, но Эмма находилась в центре картины, там, куда поместила ее Марта, и сидела там слишком основательно, чтобы ее шутя можно было проигнорировать. Эмма — это имело смысл. Эмма была примером и прецедентом. Классические образцы безжалостности — эти домашние хозяйки. Всякие Лиззи Борден[25]. Эмма, если уж на то пошло, была первобытным человеком. Самка, защищающая своего детеныша. Чтобы найти причину, по которой исчез Лесли Сирл, требовалась колоссальная интуиция. Не требовалось никакой интуиции, чтобы предположить, почему Эмма Гарроуби могла убить его.

Это и правда было своего рода упрямством — все время возвращаться к мысли, что Сирл просто смылся. Грант как будто слышал, что ответил бы ему помощник комиссара, если бы он выложил тому подобную версию: «Доказательства, Грант, неопровержимые доказательства. Здравый смысл, Грант, здравый смысл. Не позволяйте своему чутью управлять вами, не позволяйте». Исчезнуть по собственной воле? Этот молодой счастливчик, который мог оплачивать счета в «Уэстморленде», мог покупать и носить дорогую одежду, мог дарить дорогие конфеты, мог путешествовать по миру, заработав деньги на портретах других людей? Юноша с таким красивым лицом, что все оборачивались ему вслед, буквально и иносказательно? Обаятельный молодой человек, которому так понравилась скромная Лиз, что он хранил ее перчатку? Молодой человек, которому сопутствовал профессиональный успех и который затеял дело, обещавшее принести и деньги, и славу?

Здравый смысл, Грант. Доказательства, Грант. Не позволяйте своему чутью управлять вами.

Подумайте об Эмме Гарроуби, Грант. У нее была возможность. У нее был мотив. И вероятно, было желание. Она знала, где в тот вечер находился лагерь.

Однако она не знала, что они пошли в Сэлкотт выпить пива. Но Сирл утонул не в Сэлкотте.

Она не могла знать, что застанет его одного. Это было чистой случайностью, что в тот вечер они с Уолтером разлучились.

Кто-то застал его, когда он был один. Почему бы не Эмма?

Как могло это произойти?

Может быть, она все подстроила?

Эмма! Но как?

Разве тебя поразило, что Сирл спровоцировал уход Уолтера?

Нет. А что?

Сирл вел себя вызывающе. Он дразнил Уолтера, дразнил, пока тот не мог больше ни минуты терпеть этого и должен был уйти, иначе разразился бы скандал. Сирл в тот вечер явно стремился избавиться от Уолтера.

Зачем ему это понадобилось?

Потому что у него была назначена встреча.

Встреча? С кем?

С Лиз Гарроуби.

Абсурд. Никаких доказательств, что девица Гарроуби всерьез заинтересовалась…

О, записку с предложением встретиться послала не Лиз.

Да? А кто?

Эмма.

Ты хочешь сказать, что Сирл шел на свидание, думая, что там будет Лиз?

Да. Если вдуматься, он вел себя как влюбленный.

То есть?

Помнишь, как он прощался с компанией, когда они вышли из паба в тот вечер? Подтрунивал над всеми, что в такую прекрасную весеннюю ночь они отправляются спать? Веселый, словно пребывал на седьмом небе.

Он выпил всего пару кружек пива.

И его попутчики тоже. Впрочем, некоторые гораздо больше чем пару. Однако они не пели хвалебных гимнов весенней ночи и кратчайшим путем отправились спать, даже самые молодые из них.

Ладно, это все теория.

Нет, это больше. Это теория, согласованная с доказательствами.

Доказательства, Грант, доказательства.

Не позволяйте своему чутью управлять вами, Грант.

Весь путь по темным проселкам между Сэлкотт-Сент-Мэри и Уикхемом Эмма Гарроуби не отпускала его. И когда он пошел спать, она отправилась вслед за ним.

Грант устал, хорошо пообедал, перед ним замаячил наконец хоть какой-то просвет, так что спал он крепко. А когда, проснувшись, открыл глаза и увидел перед собой вышитое крестиком красной шерстью висевшее на стене изречение «День грядет», он воспринял его скорее как обещание, чем как предостережение. Он предвкушал поездку в Лондон как некую очистительную ванну для психики после погружения в жизнь Сэлкотт-Сент-Мэри. Потом он вернется и увидит все по-новому, соразмерно фактам.

Невозможно как следует почувствовать букет вина, если время от времени не очищать свое обоняние. Грант часто удивлялся, как женатые мужчины умудряются сочетать семейную жизнь с работой в полиции, требующей полной отдачи. Теперь впервые ему открылось, что семейная жизнь может служить превосходным очистителем вкуса. Ничто так магически не позволит по-новому взглянуть на расследуемое в данный момент преступление, как если поможешь маленькому Бобби сделать задание по алгебре.

По крайней мере, можно будет взять чистые рубашки, подумал Грант. Он сунул вещи в сумку и собрался было спуститься вниз позавтракать. Было еще раннее утро, воскресенье, но, наверное, что-нибудь для него найдется. Открывая дверь своей комнаты, он услышал, что зазвонил телефон.

Единственной данью прогрессу в «Белом олене» были установленные в каждом номере телефоны у кровати. Грант пересек комнату и снял трубку.

— Инспектор Грант? — услышал он голос хозяина гостиницы. — Подождите минутку, пожалуйста. Вас вызывают. — Последовало недолгое молчание, а потом снова: — Говорите, пожалуйста, вас соединили.

— Хелло.

— Алан? — услышал он голос Марты. — Это вы, Алан?

— Да, это я. Что-то вы рано проснулись, а?

— Послушайте, Алан. Случилось кое-что. Вы должны приехать.

— Приехать? Вы имеете в виду — в Сэлкотт?

— В Милл-хаус. Кое-что произошло. Это очень важно, иначе я бы не стала звонить в такую рань.

— Но что случилось? Не можете ли вы…

— Вы ведь у гостиничного телефона, правда?

— Да.

— Я не могу вам сейчас объяснить. Кое-что обнаружено. Кое-что, меняющее абсолютно все. Точнее, все, что вы… что вы предполагали, так сказать.

— Да. Хорошо. Я сейчас приеду.

— Вы завтракали?

— Нет еще.

— Я приготовлю вам завтрак.

Что за женщина, восхитился Грант, кладя трубку на рычаг. Он всегда считал, что первое необходимое качество для жены — это ум. Он и сейчас был в этом уверен. В его жизни не было места для Марты, как и в ее — для него, и все же жаль, что это так. Женщина, которая могла сообщить о каком-то удивительном факте в деле об убийстве, не наболтав по телефону лишнего, сама по себе была подарком, но женщина, которая могла, не переводя дыхания, спросить, завтракал ли он, и, услышав отрицательный ответ, позаботиться о том, чтобы сделать ему поесть, была просто неоценима.

Грант пошел за машиной, теряясь в догадках. Что могла раскопать Марта? Что-нибудь оставленное Сирлом, когда он был у нее в тот вечер? Или это какой-нибудь слух, который принесла молочница?

Одно было несомненно: тела не нашли. Если бы обнаружили труп, Марта, будучи Мартой, дала бы ему понять, дабы он мог привезти с собой всякие принадлежности и людей, умеющих обращаться с подобной находкой.

Дул сильный ветер, и в небе висела радуга. Кончилась спокойная, безветренная, солнечная погода, каждый год знаменующая приход английской весны, когда на дороги ложится первая пыль. Весна неожиданно стала необузданной и шумной. На землю то и дело обрушивались потоки сверкающего ливня. Огромные тучи скапливались на горизонте и неслись по небу, гонимые порывами дикого ветра. Деревья съеживались, встряхивались и снова съеживались.

Пейзаж был пустынным. Не из-за погоды, а потому что было воскресенье. У некоторых домов, заметил Грант, были еще закрыты ставни. Люди всю неделю вставали с рассветом, и те, у кого не было скота, требующего ухода и по воскресеньям, должно быть, рады были поспать подольше. Грант часто ворчал, когда обязанности полицейского врывались в его частную жизнь (ворчание доставляло ему удовольствие: ведь он мог уйти в отставку еще несколько лет назад, когда умершая тетка оставила ему наследство), но проводить жизнь, став рабом потребностей скота, — унылая трата времени для свободного человека.

Когда Грант подъехал к Милл-хаус со стороны дома, противоположной реке, где находилась входная дверь, Марта вышла ему навстречу. В деревне Марта никогда не «играла роль», как это делали многие ее коллеги. Наоборот, она смотрела на деревню так же, как и сами деревенские жители, то есть как на место, в котором просто живешь. Не как на повод одеться особенно пестро или небрежно. Если у Марты мерзли руки, она надевала перчатки. Она не считала, что должна выглядеть как цыганка только потому, что живет в Милл-хаус в Сэлкотт-Сент-Мэри. Вот и в это утро она была одета так же элегантно и изысканно, как если бы встречала Гранта на ступенях Стенуорта. Однако Грант подумал, что она выглядит очень встревоженной. Действительно, казалось, будто она только что перенесла тяжелую болезнь.

— Алан! Вы представить себе не можете, как я обрадовалась, услышав ваш голос по телефону. Я боялась, вдруг вы уже уехали в город, хоть еще и очень рано.

— Что же столь неожиданное случилось? — спросил Грант, направляясь к двери. Но Марта повела его вокруг дома — к боковой двери вниз, в кухню.

— Это ваш адепт, Томми Трапп, нашел его. Томми безумно любит рыбачить. И очень часто уходит на реку до завтрака, потому что это, кажется, хорошее время. — («Кажется» — в этом вся Марта, подумал Грант. Марта годы прожила у реки и все еще должна прислушиваться к чужому мнению там, где дело касалось времени, подходящего для рыбалки.) — По воскресеньям Томми обычно сует что-нибудь в карман — что-нибудь поесть, я имею в виду — и не возвращается к завтраку. А сегодня утром не прошло и часа, как он вернулся, потому что… потому что он поймал нечто ужасное.

Марта открыла выкрашенную светло-зеленой краской дверь и провела Гранта в кухню. В кухне находились Томми Трапп и его мать. Миссис Трапп прижалась к плите, как будто чувствовала себя не очень хорошо, но Томми, шагнувший им навстречу, был в прекрасной форме. Ничего болезненного в Томми не замечалось. Томми преобразился. Томми вознесся на небо. Томми стал шести футов ростом, и на голове у него сверкала корона из молний.

— Смотрите, сэр! Смотрите, сэр, что я выудил! — крикнул он, не дав Марте раскрыть рот, и потащил Гранта к кухонному столу. На деревянном столе, аккуратно помещенный на несколько слоев газет, чтобы хоть как-то предохранить чисто выскобленную поверхность, стоял мужской ботинок.

— Я никогда теперь не смогу раскатывать тесто на этом столе, — простонала миссис Трапп, не решаясь поднять глаза.

Грант взглянул на ботинок и вспомнил полицейское описание одежды исчезнувшего Сирла.

— Я так понимаю, это его, — проговорил он.

— Да, — подтвердила Марта.

Это был коричневый ботинок, и вместо шнурков у него на подъеме были ремешок и пряжка. Ботинок был насквозь мокрый и очень грязный.

— Где ты выудил его, Томми?

— Около ста ярдов ниже большой излучины.

— Ты, наверное, не догадался отметить место?

— Как же, конечно отметил.

— Молодец! Потом покажешь его мне. А пока подожди здесь, ладно? Не выходи отсюда и не болтай о своей находке.

— Хорошо, сэр. Никто и знать не будет, только я и полиция.

Слегка улыбнувшись такой формулировке, Грант пошел наверх, в гостиную, и позвонил инспектору Роджерсу. Немного подождав, так как участок должен был соединить его с домом Роджерса, Грант услышал голос Роджерса, выложил ему новость — реку придется протралить заново — и объяснил почему.

— О боже! — охнул Роджерс. — А мальчишка Траппов сказал, где он его выудил?

— Примерно в ста ярдах вниз от большой излучины, если это вам о чем-нибудь говорит.

— Говорит. Это около двухсот ярдов ниже того места, где был их бивак. Мы скребли дно гребнем с короткими зубцами. Вы не думаете, что, может быть… А похоже, что ботинок был в воде с вечера среды?

— Очень похоже.

— Ну ладно. Я договорюсь. И надо же, чтобы это случилось в воскресенье!

— Сделайте все как можно тише, хорошо? Нам не нужны зрители, если этого можно избежать.

Когда Грант вешал трубку, в комнату вошла Марта с подносом и начала ставить на стол тарелки.

— Миссис Трапп все еще в том состоянии, когда «подкатывает». Поэтому я решила, что лучше уж я приготовлю вам завтрак сама. Вы какую любите яичницу? Глазунью?

— Если вы в самом деле хотите знать, я люблю, чтобы яйца наполовину зажарились, а потом бы их проткнули вилкой.

— Panaché![26] — воскликнула Марта в восторге. — Такого я еще не встречала. Мы становимся интимными друзьями, не правда ли? Наверное, я единственная женщина, не считая вашей экономки, которая знает, что на завтрак вы любите двухслойную яичницу. Или я ошибаюсь?

— Ну, в деревне вблизи Амьена живет женщина, которой я однажды признался. Только, боюсь, она давно забыла об этом.

— Вероятно, она сделала на этой идее состояние. Теперь во Франции, наверное, название яичницы а l’Anglaise[27] получило совершенно новый смысл. Черный хлеб или белый?

— Черный, пожалуйста. Я буду должен вам еще за один междугородный разговор.

Грант снова снял трубку и назвал номер домашнего телефона Уильямса в Лондоне. Ожидая соединения, он позвонил в Триммингс и попросил позвать к телефону экономку. Когда в трубке послышался голос слегка запыхавшейся миссис Бретт, Грант спросил, кто в Триммингсе обычно чистит обувь, и услышал в ответ, что это делает девушка-судомойка Полли.

— Не можете ли вы узнать у Полли, имел ли мистер Сирл обыкновение снимать свои коричневые ботинки, не расстегивая пряжку, или сначала расстегивал ее?

Хорошо, миссис Бретт сделает это, но, может быть, инспектор хотел бы сам поговорить с Полли?

— Нет, благодарю вас. Потом, конечно, я попрошу ее подтвердить все, что она скажет. Однако мне кажется, она будет меньше волноваться, если этот вопрос ей зададите вы, чем если ее будет по телефону расспрашивать посторонний. Я не хочу, чтобы она колебалась, раздумывала. Мне нужна ее первая, естественная реакция на вопрос. Бывали ли расстегнуты пряжки на ботинках, когда она их чистила, или нет?

Миссис Бретт поняла и… будет ли инспектор ждать у телефона?

— Нет. Я жду важного звонка. Через несколько минут я снова позвоню вам.

Потом на проводе оказался Лондон, и послышался не очень довольный голос Уильямса, говоривший телефонистке: «Хорошо, хорошо, я вот уже пять минут как здесь».

— Это вы, Уильямс? Говорит Грант. Слушайте. Я собирался сегодня приехать в город, чтобы встретиться с кузиной Лесли Сирла. Да, я выяснил, где она живет: Холли-пэйвмент, девять, в Хэмпстеде. Там что-то вроде колонии художников. Я беседовал с ней вчера вечером по телефону и договорился, что приду сегодня во второй половине дня, часа в три. Но я не смогу поехать. Мальчик только что выудил из реки ботинок Лесли Сирла. Да, проворонили. Придется все начинать сначала, и я должен быть здесь. Может быть, если вы свободны, вы пойдете к мисс Сирл вместо меня или послать кого-нибудь другого из Ярда?

— Не надо, я пойду. О чем вы хотите, чтобы я спросил ее?

— Выясните все, что она знает о Сирле. Когда она видела его последний раз. Кто его друзья в Англии. Все, что она сможет рассказать о нем.

— Очень хорошо. А в котором часу мне позвонить вам?

— Ну, пусть вы будете там без четверти три, даю вам час на все, — может быть, в четыре?

— В участок Уикхема?

— Нет-нет, пожалуй, нет. Учитывая, что траление — процесс медленный, лучше позвоните мне в Милл-хаус в Сэлкотте. Сэлкотт, пять.

Только повесив трубку, Грант сообразил, что не спросил Уильямса, как прошла его миссия по поимке Бенни Сколла.

Вошла Марта с завтраком. Пока она наливала ему кофе, Грант снова позвонил в Триммингс.

Миссис Бретт поговорила с Полли, и у Полли не было никаких сомнений на этот счет. Ремешки на коричневых ботинках мистера Сирла были всегда расстегнуты, когда он выставлял их для чистки. Полли была уверена в этом, так как обычно застегивала пряжку, чтобы ремешок не болтался, пока она чистит ботинок. Закончив, она снова расстегивала ее.

Вот так-то.

Грант принялся за еду. Марта налила себе чашку кофе и теперь пила его маленькими глотками, словно замерзла. Грант не удержался и спросил:

— Вы не заметили ничего странного в этом ботинке?

— Заметила. Он застегнут.

Изумительная женщина. Должно быть, предположил Грант, у нее есть недостатки, которые уравновешивают ее многочисленные достоинства, но вообразить, что представляют собой эти недостатки, он не мог.

Глава пятнадцатая

На реке было очень холодно. Ивы трепетали, вода отливала свинцовым блеском, ее поверхность то морщилась от ветра, то вскипала под налетающими порывами дождя. Время тянулось медленно, и обычно озабоченное лицо Роджерса становилось все более успокоенно-меланхоличным, а кончик носа, торчавший из поднятого воротника его непромокаемого плаща, — все более красным и грустным. Пока что никто непрошеный не явился разделить их вынужденное бдение. В Милл-хаус они заставили всех поклясться не разглашать тайну, и это было вовсе не трудно. Миссис Трапп отправилась в постель, потому что у нее все еще «подкатывало», а Томми, верный сподвижник полиции, стал членом экспедиции по тралению реки. Ее широкая дуга, лежавшая в пойменной долине, находилась далеко и от шоссе, и от пешеходной тропинки, никакого жилья вблизи, так что не было и зевак, которые бы остановились, постояли молча, а потом пошли бы дальше, разнося новости по всей округе.

Они были одни в мире, предоставленные сами себе, — они и река. Мир, в котором не нашлось места двум вещам — комфорту и времени.

Грант и Роджерс давно исчерпали занимавшую обоих профессиональную тему разговора, но ни к чему не пришли. Теперь они сидели рядом на стволе поваленной ивы — просто двое продрогших мужчин на лугу в холодный весенний день. Грант наблюдал за тем, как медленно ползет драга, а Роджерс смотрел вдаль — на широкую пойму реки.

— Зимой здесь все залито, — проговорил он. — Выглядит это красиво, если забыть о причиненных убытках.

— Нежная трава,

Что шелестела, шевелясь едва,

Уж не обрадуется ветру никогда, —

произнес Грант.

— Что-что?

— Так написал о половодье один мой друг в армии.

Нахлынула стремительно вода.

Луг утонул в ней. Нежная трава,

Что шелестела, шевелясь едва,

Уж не обрадуется ветру никогда.

— Славно, — одобрил Роджерс.

— Ужасно старомодно, — отозвался Грант. — Звучит совсем как поэзия. Роковой недостаток, насколько я понимаю.

— Длинные стихи?

— Только две строфы и мораль.

— А как звучит мораль?

— О, красота стихий, нам лик твой мил,

Хоть он порою и бывает страшен

И хоть мы искренне любили наши

Былинки хрупкие, которые поток сгубил.

Роджерс задумался.

— Здорово, правда-правда, — проговорил он. — Ваш друг в армии знал, о чем говорил. Я никогда не увлекался чтением стихов в книгах — я хочу сказать, в отдельных томах. Но журналы иногда печатают стихи, чтобы заполнить место, когда рассказ кончается выше нижнего края страницы. Понимаете?

— Понимаю.

— Я прочитал кучу таких стихов, и вдруг одно запало мне в душу. Я помню его по сей день. Собственно говоря, это не поэзия. Я хочу сказать, там нет рифмы, но оно вернуло меня туда, где я жил раньше.

Мне выпал жребий жить внутри страны

Вдали от шумного прибоя

И от кричащих чаек. И я,

Который с младенчества внимал голосу моря,

Должен слушать журчание реки

В зеленых полях

И голоса птичек, сплетничающих

В ветвях деревьев.

Понимаете, я вырос возле Мер-Харбор, у моря, и никак не привыкну жить вдали от него. Чувствуешь себя запертым со всех сторон, задыхаешься. Только я никогда не мог найти слова, чтобы выразить это, пока не прочел те стихи. Я отлично понимаю, что чувствовал этот парень. «Сплетничающие птички!»

Презрительная насмешка и раздражение в голосе Роджерса позабавили Гранта, но потом одна мысль позабавила его еще больше, и он расхохотался.

— Что смешного? — спросил Роджерс, как бы становясь в позу обороняющегося.

— Просто я подумал, как потрясены были бы авторы детективных романов при виде двух инспекторов полиции, сидящих на стволе ивы и читающих друг другу стихи.

— А, эти! — произнес Роджерс тоном, за которым в простонародных кругах обычно следует плевок. — А вы читаете когда-нибудь такие вещи?

— Да. Время от времени.

— У моего сержанта это хобби. Коллекционирует завывания. Его рекорд — девяносто два в одной книге. Она называется «Боги приходят на помощь». Написала ее какая-то женщина. — Роджерс замолчал, внимательно уставился вдаль и добавил: — Вон там идет женщина. Ведет велосипед.

Грант поднял глаза и произнес:

— Это не женщина. Это богиня, спешащая на помощь.

То была неукротимая Марта, с термосом кофе и сэндвичами на всех.

— Не могла придумать другого способа отвезти все, только велосипед, — объяснила она, — но это трудно, потому что большинство ворот не открывается.

— И как же вы прошли?

— Я разгружала велосипед, перекидывала его через ограду и на другой стороне снова нагружала.

— Дух, который создал Империю.

— Может, и так, но на обратном пути пусть Томми пойдет со мной и поможет.

— Конечно пойду, мисс Халлард, — сказал Томми с набитым сэндвичем ртом.

С реки пришли рабочие и были представлены Марте. Гранту забавно было видеть camaraderie[28] со стороны тех, кто никогда не слышал о Марте, и почтительное обращение тех, кто слышал.

— Кажется, новость просочилась, — объявила Марта. — Мне позвонил Тоби и спросил, правда ли, что реку снова тралят.

— Вы не сказали ему — почему?

— Нет, не сказала, — ответила она, и ее лицо слегка побледнело при воспоминании о ботинке.

К двум часам вокруг них собралось уже много зрителей, к трем берег стал похож на ярмарку, а местный констебль делал доблестные попытки сохранять хоть какой-то порядок.

К половине четвертого реку протралили почти до самого Сэлкотта, но так ничего и не нашли. Грант отправился обратно в Милл-хаус и обнаружил там Уолтера Уитмора.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы сообщили нам, инспектор, — сказал Уолтер. — Мне бы следовало пойти на реку, но я никак не мог.

— В этом не было ни малейшей необходимости.

— Марта объяснила, что к вечернему чаю вы придете сюда, вот я и решил подождать. Есть… результаты?

— Пока нет.

— Почему вы спрашивали о ботинках сегодня утром?

— Потому что тот, что найден, застегнут. Мне хотелось знать, снимал ли обычно Сирл ботинки, не расстегивая. Похоже, он всегда расстегивал пряжку.

— Тогда почему… как мог ботинок оказаться застегнутым?

— Либо пряжку присосало течением, либо он сбросил ботинок, чтобы легче было плыть.

— Понимаю, — мрачно протянул Уолтер.

Он отказался от чая и ушел. При этом вид у него был более растерянный, чем когда-либо.

— Мне бы так хотелось посочувствовать ему, но не могу, — проговорила Марта. — Китайский или индийский?

Грант выпил три большие чашки обжигающе горячего чая («Страшно вредно для вашего желудка!» — заметила Марта) и начал снова ощущать себя человеком, когда позвонил Уильямс.

Докладывать, несмотря на приложенные Уильямсом старания, было почти не о чем. Мисс Сирл не любила своего кузена и не стеснялась в этом признаться. Она тоже была американкой, но они родились в разных концах Соединенных Штатов и познакомились только взрослыми. Похоже, они тут же поссорились. Когда Сирл приезжал в Англию, он иногда звонил ей, но в этот раз не звонил. Она и не знала, что он в Англии.

Уильямс спросил, не уезжала ли она из дома и не думает ли, что Сирл, может быть, приходил или звонил, но не заставал ее. Она сказала, что ездила в горы, в Шотландию, рисовать и что Сирл, возможно, приходил несколько раз, а она об этом не знала. Когда ее нет, студия пуста и никто не подходит к телефону.

— А картины вы видели? — спросил Грант.

— О да. Там все увешано ими.

— Какие они?

— Очень похоже на Шотландию.

— Традиционные?

— Не знаю. Главным образом Западный Сатерленд и Скай.

— А что о его друзьях в Англии?

— Она удивилась, услышав, что у него вообще где-то есть друзья.

— Она не высказала предположения, что он темная личность?

— Нет, сэр. Ничего похожего.

— И она не может придумать причину, почему бы он мог неожиданно исчезнуть и куда?

— Нет, не может. Родных у него нет, это она мне сказала. Родители, очевидно, умерли, а он был единственным ребенком. О его друзьях она, похоже, ничего не знает. Во всяком случае, то, что он говорил, будто у него в Англии есть только кузина, — правда.

— Ладно, большое спасибо, Уильямс. Я совсем забыл спросить вас сегодня утром — вы нашли Бенни?

— Бенни? О да. С легкостью.

— И он орал?

Грант услышал, как Уильямс рассмеялся.

— Нет. На этот раз он придумал кое-что другое. Он притворился, будто упал в обморок.

— А что это ему дало?

— Это дало ему три бренди и завоевало симпатии большинства присутствующих. Наверное, не нужно говорить, что мы были в пабе. После второго бренди он начал приходить в себя и так стонать, что его преследуют, — что ему дали третью рюмку. Я был очень непопулярен.

Грант счел последнюю фразу прекрасным примером преуменьшения.

— К счастью, это был вест-эндский паб, — сказал Уильямс. В переводе это должно было означать, что не было серьезных попыток помешать ему выполнить свои обязанности.

— Он согласился поехать с вами на допрос?

— Он заявил, что поедет, если я сначала разрешу ему позвонить по телефону. Я сказал, он знает, что свободен звонить кому угодно в любое время дня и ночи — это обеспечивает почтовое министерство, — но раз это невинный звонок, то надеюсь, он не станет возражать, если я буду изображать муху на стенке телефонной будки.

— И он согласился?

— Он практически затащил меня в будку. И кому, вы думаете, звонил этот маленький ублюдок?

— Своему члену парламента?

— Нет. Наверное, теперь ни один член парламента не захочет иметь с ним дело. Нет, он звонил какому-то типу, своему знакомому, который пишет для «Уотчмена», и рассказал ему сказку: не успел он, Бенни, «завязать», как то один, то другой полисмен оказываются у него на хвосте и требуют, чтобы он ехал в Скотленд-Ярд на допрос. И как же человеку исправиться, если, когда он невинно выпивает с друзьями, которым о нем ничего не известно, является переодетый в штатское шпик и желает говорить с ним — и так далее, и так далее.

— Была от него какая-нибудь польза Ярду?

— Нет, а от его девушки была.

— Она проболталась?

— Нет, на ней были сережки Поппи. Поппи Пламтр.

— Не может быть!

— Если бы не мы изъяли на время Бенни из обращения, думаю, это сделала бы его девица так или иначе. Она просто обалдела. Он у нее очень давно не появлялся, и, похоже, она подумывала бросить его, — так вот, Бенни «купил» ей пару бриллиантовых сережек. Не станет Бенни тратить свой ум на всяких птичек.

— А остальное имущество Поппи вы нашли?

— Нашли. Бенни раскололся. У него не было времени смыться со всем барахлом за границу.

— Хорошая работа. А что с «Уотчменом»?

— Ну, мне хотелось, чтобы этот дурачок из «Уотчмена» поварился в собственном соку, но шеф не разрешил. Сказал, что не дело наживать неприятности, когда их можно избежать, даже если мы будем иметь удовольствие наблюдать, как «Уотчмен» сядет в лужу. Так что мне пришлось позвонить ему и рассказать все.

— По крайней мере, вы хоть развлеклись.

— Ну конечно, конечно. Не буду отрицать, я получил удовольствие. Я сказал: «Мистер Риттер, говорит сержант уголовной полиции Уильямс. Я присутствовал при том, как Бенни Сколл звонил вам пару часов назад». — «Присутствовали? — завопил он. — Но он же подал жалобу на вас!» — «О да, — ответил я. — У нас свободная страна, понимаете ли». — «Не нахожу, что она свободная кое для кого, — заявил он. — Вы поволокли его на допрос в Скотленд-Ярд!» — «Я пригласил его составить мне компанию, он мог не соглашаться, если бы не хотел».

Тут он выдал старую песню, что мы травим преступников, что Бенни Сколл заплатил уже свой долг обществу и что мы не имеем права травить его теперь, когда он снова стал свободным человеком, и так далее. «Вы опозорили его перед друзьями! — кричал мистер Риттер. — И толкнули назад, в безнадежность. Что выиграл Скотленд-Ярд, заклеймив сегодня днем несчастного маленького Бенни Сколла?» — «Две тысячи фунтов», — ответил я. «Что? — завизжал он. — О чем вы говорите?» — «Столько стоят драгоценности, которые он украл из квартиры Поппи Пламтр вечером в пятницу». — «Откуда вы знаете, что это был Бенни?» — вопросил он.

Я сказал, что Бенни лично вручил нам все, за исключением сережек с одним большим бриллиантом в каждой, которые украшали уши его теперешней подружки. Потом я проговорил: «Спокойной ночи» — таким же сладким и тихим голосом, каким говорят по радио в «Детском часе», и повесил трубку. Знаете, я думаю, у него уже была написана статья про бедного невинного Бенни. Он был в ужасном горе. Писатели, должно быть, чувствуют себя очень подавленно, если то, что они написали, не может быть напечатано.

— Подождите, пока ограбят квартиру мистера Риттера, — сказал Грант. — Он прибежит к нам и будет требовать крови преступника.

— Да, сэр. Забавно, не правда ли? Такие вот всегда самые кровожадные, когда дело коснется их самих. Есть что-нибудь из Сан-Франциско?

— Еще нет, но может прийти с минуты на минуту. Хотя теперь, похоже, это не так уж важно.

— Угу. Как подумаю, что заполнил целый блокнот, беседуя с кондукторами автобусов в Уикхеме! Годится только для мусорной корзинки.

— Никогда не выбрасывайте свои записи, Уильямс.

— Хранить их несколько лет, на всякий случай?

— Храните их для автобиографии, если хотите, только храните. Мне бы хотелось, чтобы вы вернулись сюда, но в данный момент по работе этого не требуется. Просто торчим тут на холоде.

— Ну, надеюсь, к закату что-нибудь найдется.

— И я надеюсь. Буквально!

Грант повесил трубку и пошел обратно на берег реки. Толпа немного рассосалась. Люди стали расходиться по домам к воскресному вечернему чаю, однако основное ядро тех, кто с радостью умрет от голода, только бы увидеть, как из реки достают труп, было еще здесь. Грант посмотрел на их посиневшие дурацкие физиономии и в тысячный раз с тех пор, как стал полицейским, подивился: что движет ими? Одно несомненно: если завтра возобновятся публичные казни, народу соберется не меньше, чем при игре на кубок.

Роджерс уехал к себе в Уикхем, зато появились представители прессы. И местный репортер, и корреспондент лондонской утренней газеты — оба хотели знать, почему реку снова тралят. Присутствовал и Самый Старый Житель. Его нос и подбородок сходились так близко, что Грант удивлялся, как тому удается бриться. Это был глупый, самодовольный старик, но при подобном сборище он представлял собой нечто весьма значительное — он представлял собой Память Поколений и в этом качестве требовал уважения.

— Тралить дальше, до деревни, — впустую, — заявил он Гранту с таким видом, будто отдавал распоряжения помощнику садовника.

— Правда?

— Угу. Впустую. Она там все засасывает. На дно, в ил.

«Она» явно означало реку.

— Почему?

— Она там течет медленно. Словно устала. Все опускает на дно. Потом, после излучины, на полпути к Уикхему она опять срывается с места, легко и весело. Ага. Такой уж у нее нрав. Тащит все на дно, в ил, потом чуть-чуть успокаивается, оглядывается — заметили ли люди, чтó она сделала, потом — оп! — и она уже в Уикхеме. — Старик подмигнул Гранту ясным голубым глазом. — Хитрюга, — провозгласил он. — Вот она кто. Хитрюга!

Когда Грант впервые говорил с Роджерсом, тот тоже сказал, что тралить ниже Сэлкотт-Сент-Мэри бесполезно, и Грант понял это как вердикт местного жителя, не требуя объяснений. Теперь Память Поколений все ему объяснил.

— И вообще нечего тралить, — добавил Память Поколений, вытирая повисшую на носу каплю несколько высокомерным жестом.

— Почему? Вы думаете, трупа там нет?

— Угу! Ага! Труп-то там есть. Но эта грязь, этот ил — он не отдаст его, разве только в свое время.

— А когда это может случиться, не скажете?

— Ох! В любое время, — может, через тыщу лет, может, завтра. Очень хваткий этот ил. Как зыбучие пески. Когда мой прадед был мальчишкой, у него с берега в воду скатилось полено. Там было совсем мелко. Он видел полено, но боялся, понимаете, ступить в реку и достать его. Он побежал к дому. Всего несколько ярдов. И привел отца, чтобы тот достал ему полено. Но ил проглотил его. Ага. Сожрал, не успел он отвернуться. Не осталось от полена ни следа. Понимаете, ил заглотнул его. Кровожадный ил — вот что он такое, говорю вам, кровожадный ил.

— Но вы же говорите, что он иногда отдает свои жертвы.

— Угу. Ага. Бывает.

— Когда? В половодье?

— Не-е! В половодье она просто разливается. Молчаливо разливается и собирает еще больше ила. Не-е. Но иногда она начинает течь вспять. Тогда от удивления она и отдает.

— Вспять?

— Ну да. Вот как неделю назад. Тучи набежали и собрались в горах выше Отли, а ливень разразился здесь, и вода вылилась в реку, как будто из ванны после купания. У нее не было времени распределить ее тихо, как полагается. Вода в русле неслась, словно ее гнали щеткой, и вся переболталась. Вот так иногда и случается, что она что-то из ила отдает.

Печальная перспектива, подумал Грант, ждать следующего наплыва туч, чтобы взбаламученная река вынесла наверх тело Сирла. День становился все более серым и угнетающим. Через пару часов придется бросать поиски. Более того, к этому времени они дойдут до Сэлкотта, и если так ничего и не найдут — что тогда? Гранта весь день не отпускало ужасное чувство, что они лишь по поверхности скребут этот «вечный ил». Если и вторичное траление окажется бесполезным — что тогда? Ни следствия, ни дела — ничего вообще.

К тому времени как водянистый закат залил всю сцену бледным светом, они были уже в семидесяти ярдах от конца своего маршрута. В этот момент опять появился Роджерс и вытащил из кармана плаща конверт:

— Это вам. Пришло, когда я был в участке. Отчет из Штатов.

Необходимость в этом отчете уже отпала, однако Грант вскрыл конверт и прочел письмо.

У полиции Сан-Франциско не было никаких претензий к Лесли Сирлу, и им не было известно, чтобы у кого-нибудь имелись таковые. Сирл обычно проводил на Побережье зимние месяцы, а остальное время года путешествовал и фотографировал. Он был богат, но жил тихо, не было никаких сведений о расточительных вечеринках или ином экстравагантном поведении. Сирл жил один, без жены, и ни о каких историях, связанных с женщинами, известно не было. В полиции Сан-Франциско отсутствовали данные о происхождении Сирла, но они обратились в отдел рекламы «Гранд континентал» — студии, для которой Сирл фотографировал Лотту Марлоу и Дэнни Мински, звезд, в тот момент царивших в мире кино. По имеющимся в «Гранд континентал» сведениям, Сирл родился в Джоблинге, штат Коннектикут. Единственный ребенок Дэрфи Сирла и Кристины Маттсон. Полиция Джоблинга, Коннектикут, когда ее запросили о Сирлах, ответила, что те уехали из города более двадцати лет назад и отправились куда-то на юг. Сирл-отец был по профессии химиком и страстным фотолюбителем, но больше о нем никто ничего не помнил.

Так что это был довольно скучный отчет. Невдохновляющее собрание бесполезных фактов. Никакого ключа к тому, о чем больше всего хотел узнать Грант: о близких друзьях Сирла в Штатах. Ничего, что просветило бы его в отношении Сирла. Однако что-то в отчете заставило Гранта насторожиться, как будто у него в мозгу звякнул колокольчик.

Он перечел отчет еще раз, ожидая предупреждающего «щелчка», похожего на тот звук, который издают часы перед тем, как начать бить. Однако на сей раз — никакой реакции.

Удивляясь сам себе, Грант снова прочитал отчет, медленно и не торопясь. Что заставило его насторожиться? Он ничего не мог отыскать. Все еще в недоумении, Грант сложил письмо и сунул его в карман.

— Заканчиваем, наверное, а? — проговорил Роджерс. — Теперь мы уже ничего не найдем. Река у Сэлкотта еще никогда ничего не отдавала. Здесь в округе существует поговорка. Когда хотят сказать: «Оставь это» или «Выбрось из головы», говорят: «Швырни с моста у Сэлкотта».

— Почему бы жителям не пройтись по руслу реки землечерпалкой, вместо того чтобы еще больше засорять его, — проворчал Грант, разозлившись. — Тогда и река раз в два года не заливала бы дома зимой.

Длинное лицо Роджерса расплылось в доброй улыбке.

— Если бы вы когда-нибудь вдохнули запах рашмерского ила, вы бы много раз подумали, прежде чем добровольно начать выгребать его, грузить в кузова машин и везти по улицам. Сказать, чтобы закруглялись?

— Нет, — ответил Грант упрямо. — Пусть тралят, пока светло. Кто знает, может, мы войдем в историю как первые люди, которым река у Сэлкотта что-то отдала. И вообще, я не склонен верить местным предрассудкам.

Глава шестнадцатая

— Подвезти вас в Уикхем? — спросил Роджерс Гранта, но Грант сказал «нет», объяснив, что у Милл-хаус стоит его собственная машина и что он пойдет туда за ней.

Марта вышла навстречу Гранту в ветреные сумерки и взяла его под руку.

— Ничего? — спросила она.

— Ничего.

— Пойдемте, согреетесь.

Молча, идя рядом, они вошли в дом, и Марта налила Гранту очень большую порцию виски. Толстые стены не впускали внутрь шум ветра, и в комнате было тихо и тепло, так же как вчера вечером. Легкий запах карри просачивался из кухни.

— Чувствуете, чтó я готовлю для вас?

— Карри. Но не можете же вы кормить отдел уголовного розыска!

— Карри — это то, что вам необходимо после того, как вы целый день наслаждались нашей английской весной. Конечно, вы можете вернуться в «Белый олень» и получить обычный воскресный ужин: холодное мясо из консервной банки, два ломтика томатов, три кубика свеклы и увядший лист салата.

Гранта от отвращения передернуло. Мысль о «Белом олене» была подобна смерти.

— Кроме того, завтра меня здесь не будет и я не смогу накормить вас обедом. Я возвращаюсь в город — в данный момент я больше не могу выносить Милл-хаус. Я останусь в городе, пока будут идти репетиции «Слабого сердца».

— То, что вы были здесь, спасло мне жизнь, — сказал Грант. Он вытащил из кармана американский отчет и добавил: — Прочтите это, пожалуйста, и скажите, не звякнет ли у вас в голове какой-нибудь колокольчик.

— Нет, — покачала головой Марта. — Ничего. А должно бы?

— Не знаю. Мне показалось, когда я читал его первый раз, будто у меня в мозгу что-то предупреждающе зазвенело. — Он снова какое-то время озадаченно смотрел на письмо, потом убрал его.

— Когда мы оба вернемся в город, я хочу, чтобы вы представили меня вашему сержанту Уильямсу, — заявила Марта. — Может быть, вы придете вместе с ним как-нибудь вечером на обед?

— Конечно придем, — с довольной улыбкой согласился Грант. — А что за неожиданная страсть к незнакомому Уильямсу?

— Ну, у меня есть для этого две причины, причем совершенно несхожие. Первая — то, что с человеком, у которого хватило природной смекалки понять, что Уолтер Уитмор — мямля, стоит познакомиться. А вторая — то, что сегодня я видела вас веселым один-единственный раз — после разговора по телефону с сержантом Уильямсом.

— А, это! — отозвался Грант и рассказал Марте про Бенни Сколла, про «Уотчмен» и про то, как добродетельный Уильямс отделал их репортера. И они развеселились, и смеялись все время, пока ужинали, и Марта рассказывала забавные истории о театральных критических статьях, печатавшихся в «Уотчмене». Только когда Грант собрался уходить, она спросила, что он намерен предпринять теперь, когда поиски Сирла оказались тщетными.

— Завтра утром я закончу кое-какие дела в Сэлкотте и вернусь в Лондон доложить обо всем своему шефу, — сказал Грант.

— А потом?

— Состоится совещание, на котором будет принято решение, что следует делать, если вообще следует делать что-либо.

— Понимаю. Ладно, когда вы с этим покончите, позвоните мне, пожалуйста. Тогда мы и соберемся как-нибудь вечером, когда сержант Уильямс будет свободен.

Как замечательно, думал Грант, ведя машину в Уикхем, воистину замечательно. Ни вопросов, ни намеков, ни мелких женских уловок. В том, как она приняла ситуацию, Марта повела себя удивительно по-мужски. Возможно, именно такая независимость и пугала мужчин.

Грант вернулся в «Белый олень», позвонил в полицейский участок узнать, не было ли еще писем, взял с буфета в столовой меню, чтобы проверить правильность прогноза Марты по поводу ужина (надо будет сказать ей, что она забыла тушеный ревень и горчицу), и последний раз отправился спать в маленькую комнату под крышей. Сегодня вечером вышитое изречение на стене обещанием не звучало. Воистину «День грядет». Сколько свободного времени, похоже, было у женщин когда-то. Теперь у них есть все продукты в консервированном виде, а свободного времени нет вовсе.

Но нет, дело не в этом. Дело в том, что женщины больше не проводят свое свободное время, вышивая изречения цветной шерстью. За шиллинг и два пенса они идут смотреть Дэнни Мински и хохочут до упаду, и, если хотите знать, он, Грант, считает, что этот способ отдохнуть после дневных трудов лучше, чем вышивать красным крестиком бессмысленные узоры. Грант посмотрел на изречение, наклонил лампу так, чтобы оно скрылось в тени, и взял с собой в постель блокнот.

Утром он заплатил по счету, делая вид, что не замечает удивления хозяина. Все знали, что траление реки оказалось безуспешным, и все знали, что причиной повторного траления был обнаруженный предмет одежды (существовали различные версии — какой именно предмет), так что хозяин вряд ли мог ожидать, что Скотленд-Ярд в такой момент покинет поле боя. А может, нашли улику, о которой никому не было известно?

— Уезжаете, сэр?

— Не сию минуту, — ответил Грант, читая мысли хозяина как открытую книгу и отнюдь не испытывая радости оттого, что в этот самый момент к его имени пришлепнули печать неудачника.

Он отправился в Триммингс.

В утреннем воздухе как бы витало успокаивающее раскаяние — за вчерашнее. Природа ласково улыбалась, ветер стих. Листья блестели, от дороги поднимался пар. «Просто я забавлялась, дорогие», — казалось, говорила английская весна промокшим, дрожащим смертным, поверившим ей.

Машина, рыча, поднималась по склону в сторону Триммингса. Грант посмотрел вниз, на лежащую в долине деревню Сэлкотт-Сент-Мэри, и подумал: как странно, что всего три дня назад это было просто название, которое время от времени упоминала в разговоре Марта. Сейчас этот населенный пункт занимал основную часть мыслей Гранта.

И еще слава богу, что ему не надо тут оставаться на веки вечные!

В Триммингсе Гранту открыла дверь утонченная Эдит, которая была так потрясена всем случившимся, что почти совсем по-человечески испугалась, увидев инспектора. Грант попросил позвать Уолтера, и Эдит провела его в библиотеку, где было очень холодно — огонь еще не развели. Спас Гранта Уолтер.

— Пойдемте в гостиную, — предложил он. — Мы пользуемся ею как общей комнатой, и там зажжен камин.

Грант поймал себя на том, что вместо благодарности он размышляет: о собственных удобствах или об удобствах гостя заботился Уолтер? Но ничего не поделаешь, так уж Уолтер действовал на людей.

— Сегодня утром я возвращаюсь в город, — сказал Грант, — и, прежде чем я представлю отчет своему начальству, мне хотелось бы уточнить один-два пункта.

— Да? — Уолтер нервничал и выглядел так, будто он не спал всю ночь.

— Когда я спрашивал вас о путешествии по Рашмеру, вы сказали, что получали почту в определенных почтовых отделениях.

— Да.

— В понедельник там, наверное, еще ничего не было, но во вторник и в среду вы, очевидно, забрали все, что пришло. Не можете ли вы вспомнить, получил ли Сирл какие-нибудь письма в один из этих дней?

— Вспомнить нетрудно, инспектор. Сирл никогда не получал никакой корреспонденции.

— Никогда? Вы хотите сказать, что он вообще не получил ни одного письма, пока жил в Триммингсе?

— Насколько мне известно, ни одного. Однако лучше спросите Лиз. Она разбирает почту, когда та приходит.

Удивительно, как это он упустил такой мелкий факт из виду.

— И его отель или банк ничего не пересылали ему?

— Насколько я могу судить, ничего. Может, он предпочитал, чтобы письма скапливались. Некоторые люди по своей природе безразличны к письмам.

Совершенная правда. Грант оставил эту тему.

— А теперь о ежедневных телефонных звонках, — проговорил он. — Вечером в воскресенье вы звонили из Танстелла, в понедельник — из Кейпла, во вторник — из Фрайди-Стрит, а в среду откуда?

— В Пэтт-Хатч есть телефонная будка. Мы собирались разбить лагерь в самом Пэтт-Хатч, но эта разрушенная мельница выглядела слишком уж мрачно, и я вспомнил, что чуть ниже по реке есть хорошее место для бивака — там, где река поворачивает на юг. Так что мы туда и отправились.

— И сообщили в Триммингс о предполагаемом месте для лагеря?

— Да, я уже говорил вам, что так мы и сделали.

— Знаю. Я не собирался подлавливать вас. Просто я хотел бы знать, кто с кем беседовал во время этого разговора из Пэтт-Хатч.

Уолтер минуту подумал.

— Ну, сначала я говорил с мисс Фитч, потому что она всегда ждала звонка, потом Сирл говорил с ней. Потом подошла тетя Эм — миссис Гарроуби — и немного поговорила с Сирлом, а напоследок я сам поговорил с миссис Гарроуби. У Лиз были дела в деревне, она еще не вернулась, так что ни один из нас не говорил с ней в среду.

— Понимаю. Благодарю вас. — Грант подождал немного, а потом сказал: — Наверное, вы не настроены рассказать мне, что было причиной вашей… ваших разногласий вечером в среду? — И поскольку Уолтер медлил с ответом, добавил: — Вы не хотите это обсуждать, так как предметом раздора была мисс Гарроуби?

— Мне бы не хотелось впутывать ее во все это, — произнес Уолтер, и Грант не мог побороть в себе чувство, что это клише выражало не ощущения Уолтера, а убеждение, что именно так должен вести себя англичанин в подобных обстоятельствах.

— Как я уже говорил, я спрашиваю больше для того, чтобы прояснить личность Лесли Сирла, чем для того, чтобы уличить вас в чем-то. Говорили ли вы о чем-нибудь, исключая того, что касалось мисс Гарроуби, о чем бы вы не хотели, чтобы я узнал?

— Нет, конечно же нет. Просто это касалось Лиз — мисс Гарроуби. Это был чрезвычайно глупый разговор.

Грант безжалостно улыбнулся:

— Мистер Уитмор, к концу третьего года службы полисмен на опыте познает, что такое абсолютная глупость. Если вы просто боитесь, что некоторая, с вашей точки зрения, нелепица будет зафиксирована — смелее вперед. Возможно, для меня это прозвучит подобием чего-то разумного.

— Ничего разумного в этом не было. Сирл находился в тот вечер в очень странном настроении.

— Странном? Подавленном? — Не хватало только, подумал Грант, на такой поздней стадии начать обсуждать версию самоубийства.

— Нет. На него, казалось, нахлынуло неуместное легкомыслие. А по дороге от реки он начал дразнить меня — ну, дескать, я недостаточно хорош для Лиз. Для моей невесты. Я попытался переменить тему, но он не поддавался. Пока я не разозлился. Он начал перечислять черточки в характере Лиз, известные ему и неизвестные мне. Он вытаскивал что-нибудь и заявлял: «Спорю, что этого вы о ней не знаете».

— Славные черточки?

— О да, — не задумываясь, ответил Уолтер. — Да, конечно. Очаровательные. Но это выглядело все так не нужно и вызывающе.

— Он говорил, что, будь он на вашем месте, он ценил бы ее больше?

— Более того. Он откровенно сказал, что если бы захотел, он оттеснил бы меня. Оттеснил бы меня за две недели, утверждал он.

— Он не предложил вам пари, надеюсь? — не удержался от вопроса Грант.

— Нет, — ответил Уолтер и посмотрел на него с удивлением.

Грант подумал, что надо будет сказать Марте, что тут она ошиблась.

— Когда Сирл заявил, что способен оттеснить меня, — проговорил Уолтер, — я почувствовал, что больше не могу выносить его. Надеюсь, вы понимаете, инспектор, что меня обидело не то, что он считал меня хуже себя, меня обидел его намек на отношение ко мне Лиз. Мисс Гарроуби. Намек, что она уступит любому, кто испытает на ней действие своих чар.

— Понимаю, — серьезно произнес Грант. — Спасибо, что вы рассказали мне все это. А вам не кажется, что Сирл сознательно провоцировал ссору?

— Мне это не пришло в голову. Я просто подумал, что у него такое настроение — вызывающе провокационное. Что он немного не в себе.

— Понимаю. Благодарю вас. Мог бы я поговорить минутку с мисс Фитч? Я не задержу ее.

Уолтер провел Гранта в «утреннюю» комнату, по которой, как разыгравшийся котенок, бегала мисс Фитч, а в ее рыжие, всклокоченные, как воронье гнездо, волосы были засунуты два карандаша, желтый и красный. Третий торчал у нее изо рта. Увидев Гранта, она с облегчением вздохнула. Вид у нее был усталый и грустный.

— У вас есть новости, инспектор? — спросила мисс Фитч. Из-за ее спины выглядывала Лиз, и Грант заметил в ее глазах страх.

— Нет, я пришел задать вам один вопрос, мисс Фитч, и больше тревожить вас не стану. Прошу извинения за беспокойство. Вечером в среду вы ждали звонка вашего племянника с отчетом о том, как проходит путешествие.

— Да.

— Так что вы говорили с ним первая. Я имею в виду — первая из обитателей Триммингса. А потом?

— Рассказать вам, о чем мы говорили?

— Нет. Кто с кем говорил.

— О! Ну, они звонили из Пэтт-Хатч — вы, очевидно, знаете, — и я поговорила с Уолтером, а потом с Лесли. Они оба были очень веселы. — Ее голос дрогнул. — Потом я позвала Эмму — мою сестру, и она поговорила с ними обоими.

— Вы были при том, как она говорила с ними?

— Нет, я поднялась к себе в комнату послушать по радио, как имитирует Сьюзи Скландерс. Она выступает по средам в течение десяти минут один раз в месяц, и делает это замечательно, а послушать ее как следует, когда тут же говорит Эмма, мне бы, конечно, не удалось.

— Понимаю. А мисс Гарроуби?

— Лиз вернулась из деревни слишком поздно и поговорить с ними не успела.

— В котором часу это было, вы не помните?

— Точно не помню, но, должно быть, что-то примерно минут за двадцать до обеда. В тот день мы обедали рано, потому что моей сестре нужно было идти на собрание МОПВ. Обед в Триммингсе всегда то начинается раньше, то отодвигается, потому что кому-то куда-то нужно идти или кто-то должен откуда-то прийти.

— Благодарю вас, мисс Фитч. А теперь, если вы разрешите мне еще раз взглянуть на комнату Сирла, больше я вас беспокоить не стану.

— Да, конечно.

— Я отведу инспектора наверх, — вмешалась Лиз, игнорируя тот факт, что было бы естественнее, если бы Гранта проводил Уолтер, который все время толокся где-то поблизости.

Прежде чем мисс Фитч успела запротестовать, Лиз поднялась из-за пишущей машинки и вместе с инспектором вышла из комнаты.

— Вы уезжаете, инспектор, потому что пришли к какому-то выводу или потому, что не смогли этого сделать? Впрочем, наверное, я не должна задавать такие вопросы, — проговорила Лиз, поднимаясь по лестнице.

— Мой отъезд — рутинная процедура. Я должен выполнить то, что обязан сделать каждый офицер полиции — представить отчет начальству, и пусть оно решает, что означают обнаруженные мною факты.

— Но сначала, без сомнения, вы суммируете их сами.

— И многие вычитаю, — суховато произнес Грант.

Сухость его тона не ускользнула от Лиз.

— В этом деле трудно усмотреть здравый смысл, — сказала она. — Уолтер говорит, что Лесли не мог случайно упасть в реку. И все же он упал. Как-то упал.

Лиз остановилась на площадке перед комнатой в башне. Свет, падавший сквозь окно в крыше, высвечивал каждую черточку ее лица. Повернувшись к Гранту, она проговорила:

— Единственное, что не вызывает сомнений во всей этой неразберихе, — это то, что Уолтер не имеет никакого отношения к смерти Лесли Сирла. Пожалуйста, верьте этому, инспектор. Я защищаю Уолтера не потому, что он — это он и я собираюсь за него замуж. Я знаю его всю жизнь и знаю, на что он способен, а на что — нет. Он не способен учинить физическое насилие над кем-либо. Пожалуйста, поверьте мне. У него… у него просто не хватит на это характера.

Даже будущая жена считает его рохлей, заметил Грант.

— И не обманывайтесь насчет этой перчатки, инспектор. Поверьте, право, самое вероятное объяснение то, что Лесли подобрал ее и сунул в карман, собираясь потом отдать мне. Я искала вторую из пары в отделении для перчаток, но ее там нет. Так что, скорее всего, они вывалились из машины, Лесли нашел одну и подобрал.

— А почему он не положил ее обратно в машину?

— Не знаю. Почему человек делает то, а не другое? Сунуть что-нибудь в карман — это почти рефлекс. Главное — он не стал бы хранить ее как сувенир. Лесли вовсе не испытывал ко мне подобного чувства.

Главное, подумал Грант, не то, был ли Лесли влюблен в Лиз, а то — считал ли Уолтер, что Лиз влюблена в Лесли.

Гранту очень хотелось спросить Лиз, что происходит с девушкой, если она помолвлена с «мямлей» и вдруг приходит падший ангел, беглец из Атлантиды, переодетый демон. Однако вопрос, который, казалось, был очень к месту, остался незаданным. Вместо этого Грант спросил Лиз, получал ли когда-нибудь Сирл письма, пока жил в Триммингсе, и она ответила, что, насколько ей известно, не получал ни одного. Потом она ушла вниз, а Грант вошел в комнату в башне. Аккуратно прибранную комнату, где Сирл оставил все, кроме примет своей личности.

Грант еще не видел эту комнату при дневном свете и несколько минут постоял у трех огромных окон, глядя на сад и на долину реки. Есть некоторое преимущество в безразличном отношении к внешнему виду вашего дома: можно прорезать окна там, где, как кажется хозяину, они нужнее всего. Полюбовавшись видом из башни, Грант вернулся к тому, за чем пришел сюда, — просмотрел еще раз вещи Сирла. Терпеливо, предмет за предметом, перебирал он одежду и другие вещи, тщетно пытаясь найти хоть какое-то указание, наткнуться хоть на какую-нибудь подсказку. Он сидел на низенькой скамеечке, коробка с фотопринадлежностями стояла перед ним на полу. В ней было все, что могло понадобиться фотографу. Гранту не приходило на ум ничего: ни реактива, ни какой-нибудь технической новинки, которых могло бы недоставать в коробке. Ее не трогали с места с тех пор, как Грант последний раз видел ее, и пустое пространство все еще хранило очертания вынутого предмета.

Это было пространство, лишенное каких-либо особых примет. Каждый день вещи вынимают из ящиков, и пустые места хранят их очертания, следы их былого присутствия. Нет никаких оснований предполагать, что вынутый предмет имел особое значение. Однако почему, господи, почему никто не может догадаться, что там лежало?

Грант еще раз попытался положить туда маленькую камеру, зная заранее, что она туда не войдет. Он даже сложил домашние туфли Сирла — одну к другой — и попробовал засунуть их боком в пустое пространство. Тапки оказались на дюйм длиннее, чем нужно, их подошвы торчали, так что лоток не вставал на место и мешал закрыть крышку. И вообще, зачем класть обувь в фотоящик, если есть место в чемодане. Эту вещь положили в фотокоробку не случайно и не в спешке. Все было аккуратно, методично упаковано.

Это могло означать только одно: вещь была положена туда потому, что только сам Сирл рассчитывал вынуть ее из ящика. Отсюда, фигурально выражаясь, и следует плясать.

Грант аккуратно вернул все вещи на их места, еще раз бросил взгляд на долину Рашмер, решил, что сыт этим по горло, и закрыл за собой дверь комнаты, в которой Лесли Сирл оставил все свое имущество и не оставил ничего, что говорило бы о его индивидуальности.

Глава семнадцатая

В городе стояла пасмурная погода, но после ливней в долине Рашмер она казалась приятной и успокаивающей. А молодая зелень на деревьях Вестминстера выглядела яркой, пылающей на темном фоне. Как славно снова позволить своим мыслям, так сказать, переодеться в домашнее платье, что обычно бывает при общении с коллегами, принять участие в не требующем разъяснений иносказательном — одними намеками — трепе, который и составлял обсуждение профессиональных дел в Главном управлении.

Однако думать о предстоящем разговоре с Брюсом было вовсе не приятно. Хороший ли день сегодня у Брюса или один из тех, когда ему лучше не попадаться на глаза? В среднем у начальника отдела приходилось три хороших дня на один плохой, так что счет был три к одному в пользу Гранта. С другой стороны, погода была сырой, а в такое время у Брюса всегда разыгрывался ревматизм.

Брюс курил трубку. Значит, день был хороший. (В другие дни он зажигал сигареты одну за другой и давил их в пепельнице через пять секунд после того, как гасил спичку.)

«С чего бы начать?» — размышлял Грант. Не мог же он просто сказать: «Четыре дня назад вы поручили мне расследование, и сейчас положение в основном остается таким же, как было четыре дня назад». А ведь, грубо говоря, именно так и обстояло дело.

Спас Гранта Брюс. Какое-то время он пристально разглядывал инспектора своими маленькими хитрыми глазками, а потом произнес:

— Если я когда-нибудь видел написанное на лице у человека выражение: «Простите, сэр, поверьте, это не я», то сейчас читаю его на вашем.

И Грант расхохотался:

— Да, сэр, сплошная путаница…

Он выложил свои блокноты на стол и сел по другую его сторону на стул, известный в их конторе как «кресло подозреваемого».

— Не думаете же вы, что Братец Кролик сделал это, а?

— Нет, сэр. Исключается, это абсурд.

— Несчастный случай?

— Братец Кролик так не считает, сэр, — ответил Грант, ухмыльнувшись.

— Угу, ясно. У него что, не хватило ума даже попытаться выйти сухим из воды?

— В каком-то смысле он простодушный парень, сэр. Он не верит, что произошел несчастный случай, и так и говорит. Тот факт, что доказанный несчастный случай свидетельствовал бы в его пользу, с его точки зрения, к делу вовсе не относится. Он в полном недоумении и очень обеспокоен исчезновением попутчика. Я совершенно уверен: он тут ни при чем.

— Есть какая-нибудь другая версия?

— Ну, есть кое-кто, у кого были и возможность, и мотив, и удобный случай.

— Так чего же мы ждем?! — весело воскликнул Брюс.

— Четвертая составляющая отсутствует.

— Доказательств нет?

— Ни малейших.

— А кто это?

— Мать невесты Уолтера Уитмора. Точнее, мачеха. Она растила Лиз Гарроуби с младенчества и питает к ней фанатичные материнские чувства. Я не хочу сказать — собственнические, но…

— Тем лучше для нашей Лиз.

— Она была необыкновенно счастлива, когда ее падчерица и ее племянник решили пожениться, потому что тогда все осталось бы в семье. Мне думается, Сирл в ее глазах был мальчишкой, опрокинувшим тележку с яблоками. Это возможный мотив. У нее нет алиби на тот вечер, и она легко могла добраться до места, где они разбили лагерь. Она знала, где это, так как парни ежевечерне звонили по телефону в Триммингс, в имение Фитч, докладывая о своем продвижении за день, а в среду они объяснили, где собираются устроить бивак.

— Но она не могла знать, что они поссорятся и будут возвращаться к реке порознь. Как с этим?

— По поводу этой ссоры — есть одна странность. Сирл, судя по всем отзывам, был очень уравновешенным человеком, но ссору спровоцировал именно он. Во всяком случае, так утверждает Уолтер, и у меня нет оснований сомневаться в его словах. Сирл приставал к Уолтеру с разговорами о том, что тот недостаточно хорош для Лиз Гарроуби, и хвастал, что за неделю уведет ее от него. Сирл был совершенно трезв, так что подобное поведение, абсолютно для него нехарактерное, вероятно, было вызвано тайной причиной.

— Вы полагаете, он подстроил уход Уитмора в тот вечер? Зачем?

— Быть может, он надеялся встретиться где-нибудь с Лиз Гарроуби. В тот день, когда парни звонили, девицы не было дома, и миссис Гарроуби говорила с ними вместо нее. Предполагаю, она могла заменить падчерицу и в другом, более важном случае.

— Лиз говорит: «Ждите меня у третьего дуба за старой мельницей».

— Что-то вроде этого.

— А потом разъяренная мать ждет его с тупым орудием в руке и спихивает тело в воду. Господи, как бы мне хотелось, чтобы вы отыскали тело.

— Не больше, чем мне, сэр. Пока нет трупа — где мы находимся?

— Даже при наличии трупа вы не сможете возбудить дело.

— Не смогу. Но — не говоря о том, что все прояснилось бы, — было бы интересно знать, в каком состоянии кости черепа.

— Есть доказательства, что Сирл испытывал интерес к этой девице?

— Он хранил ее перчатку в ящике с воротничками.

Брюс хмыкнул.

— Я думал, такие штучки вышли из моды вместе с «валентинками», — проговорил он, перефразируя, сам того не зная, сержанта Уильямса.

— Я показал ей перчатку, и она отнеслась к этому спокойно. Сказала, что Сирл, вероятно, подобрал ее где-то и собирался вернуть.

— Быстро сообразила, — прокомментировал начальник отдела.

— Она славная девушка, — возразил Грант кротко.

— Мадлен Смит[29] тоже была славной девушкой. А кто второй фаворит в скачке подозреваемых?

— Никого. Все одинаковы. Люди, у которых не было причин любить Сирла, была возможность и нет алиби.

— Много их? — спросил Брюс, удивленный множественным числом слова «люди».

— Тоби Таллис, который до сих пор не забыл проявленного Сирлом к нему пренебрежения. Таллис живет на берегу реки, и у него есть лодка. Его алиби основывается на слове страстно влюбленного поклонника. Серж Ратов, танцовщик, который ненавидел Сирла за внимание, которым Тоби того удостаивал. Серж, как он сам говорит, танцевал на лужайке у самого берега поздно вечером в среду. Сайлас Уикли, известный английский романист. Он живет в проулке, по которому в среду вечером прошел Сирл, прежде чем исчезнуть с глаз людских. Уикли работал в хижине в конце сада в тот вечер — так он говорит.

— И поставить не на кого?

— Думаю, нет. Может быть, самую малость — на Уикли. Он — того типа, что способен в любой день преступить предел, а потом провести остаток жизни, спокойно печатая на машинке в Бродмуре. А Таллис не станет рисковать всем, чего он добился, ради глупого убийства — вроде этого. Он слишком хитер. Что же касается Ратова, я могу представить, что он задумает убийство, но задолго до того, как он пройдет полпути в этом направлении, его осенит другая идея, и он забудет, куда собирался.

— Что, в этой деревне живут одни слабоумные?

— К несчастью, эту деревню «открыли». Аборигены вполне здоровы.

— Ладно. Мы ведь ничего не можем предпринять, пока не обнаружится труп.

— Если он обнаружится.

— Обычно со временем они всплывают.

— По словам местных полицейских, за последние сорок лет в Рашмере утонули пять человек. Это если не принимать в расчет Мер-Харбор — судоходную часть реки. Двое утонули выше Сэлкотта, трое — ниже. Троих, которых утонули ниже, нашли через день или два. Тех двоих, что утонули выше деревни, вообще никогда не нашли.

— Хорошенькая перспектива для Уолтера Уитмора, — заметил Брюс.

— Да, — согласился Грант и призадумался. — Они не были слишком добры к нему сегодня утром.

— Газеты? Да уж. Очень благовоспитанны и объективны, но это не было приятным чтением для Братца Кролика. Дурацкое положение. Никаких обвинений, значит и защищаться невозможно. Впрочем, ему и нечем защищаться, — добавил Брюс.

Он помолчал немного, постукивая трубкой о зубы, как делал всегда, когда что-нибудь обдумывал.

— Ладно, полагаю, в данный момент мы ничего предпринять не можем. Напишите аккуратненький отчет, и посмотрим, что скажет комиссар. Я не вижу, что еще мы могли бы сделать. Умер, утонув, и никаких доказательств, несчастный ли это случай или что-нибудь другое. Таков ваш вывод, не правда ли?

Поскольку Грант не отвечал, Брюс посмотрел на него и резко повторил:

— Не правда ли?

То ты видишь это, то нет.

Что-то не укладывающееся в общую картину.

Не позволяйте вашему чутью управлять вами, Грант.

Что-то фальшивое.

То ты видишь это, то нет.

Присказка фокусника.

Трюк с отвлечением внимания.

Можно выполнить что угодно, если отвлечь внимание.

Где-то что-то фальшивое.

— Грант!

Вопрос, прозвучавший в тоне начальника отдела, заставил Гранта очнуться. Что он должен ответить? Молча согласиться и пусть все идет как идет? Цепляться за факты, доказательства и оставаться на безопасной позиции?

С удивлением, словно это был кто-то другой, Грант услышал собственный голос:

— Вы когда-нибудь видели, сэр, как женщину распиливают пополам?

— Видел, — ответил Брюс и неодобрительно-осторожно посмотрел на Гранта.

— Мне чудится в этом деле сильный привкус фокуса распиливания женщины, — произнес Грант и вспомнил, что ту же метафору он употребил в разговоре с сержантом Уильямсом.

Однако Брюс реагировал не так, как Уильямс.

— О господи! — проскрипел он. — Надеюсь, вы не собираетесь разыгрывать перед нами Ламонта, а, Грант?

Несколько лет назад Гранта послали в самую глубь Горной Шотландии ловить одного парня, и он привез его. Привез человека, которому «шили» не вызывавшее никаких сомнений участие в преступлении. Оставалось только вынести приговор. Передавая парня в руки работников Ярда, Грант сказал, что, вообще-то, сам он считает — они ошиблись и схватили не того, кого надо бы. Так оно и оказалось. В Ярде никогда не забывали этого случая и всякое высказанное наугад мнение, противоречащее фактам, стали называть «разыгрывать Ламонта».

Неожиданное упоминание Джерри Ламонта подбодрило Гранта. Почувствовать, что Джерри Ламонт невиновен, имея перед собой неопровержимые улики, представлялось даже бóльшим абсурдом, чем учуять «распиливаемую женщину» в том, что человек утонул.

— Грант!

— Во всем деле есть что-то очень странное, — проговорил Грант упрямо.

— Что странное?

— Если бы знал, я бы написал об этом в отчете. Это не какой-то один факт. Это вся картина. Атмосфера. Привкус. Привкус какой-то лжи.

— Вы не могли бы объяснить обыкновенному полицейскому-трудяге, что там отдает ложью?

Не обращая внимания на ядовитый тон начальника, Грант произнес:

— Все ложно с самого начала. Разве вы не видите? То, что Сирл пришел на вечеринку — пришел ниоткуда. Да, я знаю, что он тот, за кого себя выдает, и все прочее. Мы даже знаем, что он попал в Англию именно так, как говорит. Через Париж. Ему был забронирован билет конторой «Американ экспресс» на площади Мадлен. Но это ничего не меняет. Весь эпизод выглядит как-то подозрительно. Неужели он предпринял столько усилий, чтобы познакомиться с Уолтером Уитмором, только потому, что оба они были дружны с Куни Уиггином?

— Не спрашивайте меня! Ну и что?

— Откуда такая потребность познакомиться с Уолтером?

— Быть может, он слышал его радиопередачи и не мог дождаться встречи.

— И ему никто не писал.

— Кому?

— Сирлу. За все время, что он жил в Сэлкотте, он не получил ни одного письма.

— Может, у него аллергия на клей на конвертах. А еще я слышал, что люди оставляют свои письма лежать в банке, а потом забирают все вместе.

— Это совсем другое. Ни один из американских банков или агентств никогда не слышал о Сирле. И еще одна мелочь кажется мне странной, хоть ее истинное значение ничтожно. У Сирла был жестяной ящик, очень похожий на коробку для красок. Он держал в нем свои фотопринадлежности. Что-то вынуто из ящика. Предмет размером десять на три с половиной на четыре дюйма, уложенный в нижнее отделение, — в ящике есть вынимающийся лоток, как в коробке с красками, и под ним еще одно отделение. Ни одна из вещей Сирла, которые сейчас находятся в его комнате, не подходит, и никто не может догадаться, что за предмет там лежал.

— И что странного? Существует более сотни предметов, которые можно уложить на это место.

— Например, сэр?

— Ну… ну, с ходу я не придумаю, но их дюжины.

— В его чемоданы можно упаковать что угодно. Эту вещь он хранил в жестяном ящике, скорее всего, только потому, что никто, кроме него, не мог вынуть ее оттуда.

Похоже, это соображение заставило Брюса отнестись внимательнее к рассказу Гранта.

— Теперь эта вещь исчезла. Нет оснований думать, что она может иметь большое значение для дела. Вероятно, вообще никакого. Просто все это странно, и это засело у меня в мозгу.

— А зачем, как вы думаете, он приехал в Триммингс? Шантаж? — В голосе Брюса прозвучал наконец интерес.

— Не знаю. О шантаже я не думал.

— Не могло ли лежать в ящике то, что легко было обратить в деньги? Не письма. Размеры не те. Документы? Свернутые в трубочку документы?

— Не знаю. Возможно, и так. Против версии шантажа говорит то, что у Сирла было достаточно денег.

— У шантажистов они, как правило, всегда есть.

— Верно. Но у Сирла была профессия, которая его очень хорошо обеспечивала. Только нахал желал бы большего. А он почему-то не кажется мне нахалом.

— Будьте же взрослым, Грант. Посидите минуточку спокойно и подумайте о шантажистах, которых вы знали.

Брюс подождал, пока его выстрел достигнет цели, а потом сухо произнес:

— Вот так. — И добавил: — Кого, вы думаете, он мог шантажировать в Триммингсе? У миссис Гарроуби было что-то в прошлом?

— Возможно, — проговорил Грант, рассматривая Эмму Гарроуби в совершенно новом свете. — Да, думаю, вполне возможно.

— Хорошо. Выбор у нас не слишком широк. Не думаю, чтобы Лавиния Фитч когда-нибудь вела разгульную жизнь.

Грант вспомнил милую беспокойную маленькую мисс Фитч с карандашами, торчащими из взлохмаченных волос, и улыбнулся.

— Как видите, выбирать почти не из кого. Полагаю, если вообще речь шла о шантаже, это могла быть только миссис Гарроуби. Значит, ваша теория такова: Сирла убили по причине, которая не имеет никакого отношения к Лиз Гарроуби. — И поскольку Грант молчал, Брюс добавил: — Вы ведь считаете, что это убийство, не так ли?

— Нет.

— Нет?!

— Я не верю, что он мертв.

Ненадолго наступила тишина. Потом Брюс наклонился над столом и проговорил, изо всех сил стараясь сдерживаться:

— Послушайте, Грант. Чутье есть чутье. Всем известно, что вы этим сильны. Но когда вы начинаете им злоупотреблять, причем в такой степени, это уже слишком. Умерьте прыть, ради бога! Вы вчера целый день тралили реку, пытаясь найти утопленника, а сегодня у вас хватает духу сидеть тут и втолковывать мне, что вы не верите, будто он вообще утонул. А что, по-вашему, он сделал? Ушел босиком? Или, изменив внешность, уковылял, как одноногий, на костылях, которые вырезал в свободную минуту из дубовых ветвей? Куда, вы полагаете, он делся? На что он теперь будет жить? Честно, Грант, я считаю, вам необходим отпуск. Как, скажите, как такая мысль проникла в вашу голову? Каким образом в мозгу опытного криминалиста произошел скачок от ясного вывода: «Исчез, считается утонувшим» — до дикой, фантастической истории, которая вообще не стыкуется с самим делом?

Грант молчал.

— Ладно, Грант. Я не разыгрываю вас. Я действительно хочу знать. Как вы пришли к выводу, что человек не утонул, после того как его ботинок нашли в реке? Как он туда попал?

— Если бы я это знал, сэр, дело было бы решено.

— Может, у Сирла была с собой запасная пара ботинок?

— Нет. Только те, что на нем.

— Один из которых найден в реке.

— Да, сэр.

— И вы по-прежнему считаете, что он не утонул?

— Да.

Молчание.

— Я не знаю, что меня больше восхищает, Грант, — ваша выдержка или ваше воображение.

Грант ничего не ответил. Говорить, похоже, было нечего. Он, к несчастью, сознавал, что и так сказал слишком много.

— Вы можете придумать хоть какую-нибудь версию, пусть самую дикую, объясняющую вашу теорию о том, что он жив?

— Одну могу. Его похитили, а ботинок кинули в реку как свидетельство того, что он утонул.

Брюс посмотрел на Гранта преувеличенно почтительно.

— Вы ошиблись в призвании, Грант. Вы очень хороший сыщик, но как автор детективных романов вы сколотили бы состояние.

— Я только ответил на ваш вопрос и предложил версию, которая соответствовала бы фактам, сэр, — проговорил Грант мягко. — Я не сказал, что верю в нее.

Это немного утихомирило Брюса.

— Вынимаете их из шляпы, как кроликов, а? Версии любого размера, которые будут соответствовать любой картине! Покупайте смело! Заходите! Заходите!

Брюс замолчал, долго вглядывался в непроницаемое лицо своего подчиненного, потом медленно откинулся в кресле, вздохнул и улыбнулся.

— Вы, чертово каменное лицо! — проговорил он и стал рыться в карманах в поисках спичек. — Знаете, чему я завидую, Грант? Вашему умению владеть собой. Я вечно вспыхиваю то по одному, то по другому поводу, и это ни мне, ни кому-нибудь другому не приносит пользы. Моя жена говорит, это следствие неуверенности в себе и боязни, что мне не удастся поступить по-своему. Она прослушала курс из шести лекций по психологии в колледже Морли и теперь считает, что нет такой черточки в природе человека, которую она бы не понимала. Я могу лишь сделать вывод, что вы, должно быть, чертовски самоуверенны, хоть и скрываете это за вашим внешне спокойным, милым нравом.

— Не знаю, сэр, — улыбнулся Грант. — Я отнюдь не чувствовал себя спокойно, когда шел сюда отчитываться, а мне нечего было сказать вам. Положение дел остается таким же, как четыре дня назад, когда вы поручили мне расследование.

— Значит, вы говорили себе: «Как поживает сегодня ревматизм старика? Можно войти или нужно ползти на четвереньках?» — Маленькие слоновьи глазки Брюса на секунду сверкнули. — Ладно, так: одарим комиссара вашим аккуратным отчетом с изложением имеющихся фактов и оставим его в неведении по поводу изящных полетов вашей фантазии.

— Да, конечно, сэр. Я не смогу как следует объяснить комиссару, что у меня какое-то странное ощущение в животе.

— Не надо. И если вы последуете моему совету, то перестанете обращать столь серьезное внимание на бурчание в вашем животе и прислушаетесь к тому, что происходит в вашей голове. Полицейские в работе обычно употребляют одну коротенькую фразу, которая гласит: «В соответствии с доказательствами». Повторяйте ее шесть раз в день, как молитву, перед едой и после еды, и, может быть, она удержит ваши ноги на земле и помешает вам воображать, что вы — Фридрих Великий, или еж, или еще кто-нибудь.

Глава восемнадцатая

В школьные годы Грант усвоил, что, когда сталкиваешься с трудной проблемой, имеет смысл отложить ее на время. Задача, которая вчера вечером казалась неразрешимой, в утреннем свете может стать простой и совершенно ясной. Этот урок Грант никогда не забывал и пользовался им и в личной жизни, и в работе. Зайдя в тупик, он переключал свое внимание на что-нибудь другое. Так и теперь. Хоть он и не последовал совету Брюса относительно ежедневного повторения молитвы, он учел слова начальника — «не думать о бурчании в животе». В деле Сирла он зашел в тупик. Поэтому он бросил о нем думать и обратил свои помыслы на Тома Большой Палец. Тот, кто сегодня называл себя Томом Большой Палец, судя по всему, был тем самым «арабом», который прожил две недели в отеле на Стренде и исчез, наплевав на такую формальность, как оплата счета.

Рутина будней, в которых работы было всегда больше, чем людей, способных выполнить ее, засосала Гранта, и Сэлкотт-Сент-Мэри исчезла с экрана его сознания.

Шесть дней спустя мысли Гранта неожиданно вернулись к этой теме.

Он шел по южному тротуару Стренда, направляясь к Мэйден-лейн. Довольный отчетом, который он написал и по возвращении после ланча в Ярд собирался вручить Брюсу, Грант лениво поглядывал на выставленную в витрине большую коллекцию дамских туфель — и это на такой непопулярной среди женщин улице, как Стренд. Вид дамской обуви напомнил Гранту Дору Сиггинс и туфли, которые она купила для танцев. Начав переходить улицу, Грант улыбнулся, вспомнив живость девушки, ее болтовню и дружеские колкости. В результате она чуть не забыла свои туфли, хотя на автобус опоздала, потому что покупала их. Они лежали рядом с ней на сиденье, так как не поместились в ее набитую хозяйственную сумку, и Гранту пришлось протянуть их Доре. Не очень аккуратный пакет в дешевой коричневой бумаге, каблуки…

Грант остановился как вкопанный.

Шофер проезжавшего мимо такси с перекошенным от гнева и испуга лицом проорал что-то ему в ухо. Заскрежетали тормоза — это грузовик остановился у самого его локтя. Полисмен, услышав скрип тормозов и негодующие крики, неторопливо, но целеустремленно двинулся к ним. Грант не стал ждать. Он кинулся к первому приближающемуся такси, распахнул дверь, вскочил и бросил шоферу:

— Скотленд-Ярд, и побыстрее!

— Эксгибиционист! — проворчал шофер и помчался по набережной.

Но Грант не слышал его. Его мозг работал. Давно досуха высосанная проблема неожиданно приобрела новизну и увлекательность — теперь, когда она снова всплыла на поверхность. В Ярде Грант бросился искать Уильямса, а найдя, спросил:

— Уильямс, помните, вы сказали мне по телефону, что все ваши уикхемские заметки годятся только для мусорной корзины? А я ответил — никогда не выбрасывайте свои записи.

— Помню, — отозвался Уильямс. — Я тогда был в городе и охотился за Бенни Сколлом, а вы в Сэлкотте тралили реку.

— Вы, случайно, не последовали моему совету, а?

— Конечно же последовал, сэр. Я всегда следую вашим советам.

— И ваши записи целы?

— Они здесь, у меня в отделе.

— Можно мне взглянуть на них?

— Конечно, сэр. Хотя не уверен, сумеете ли вы прочесть их.

Это действительно оказалось нелегко. Отчеты, подаваемые Уильямсом, бывали написаны безукоризненным ученическим почерком, но, делая заметки для себя, он позволял себе беглую скоропись.

В поисках желаемого Грант листал страницы блокнота.

— Девять тридцать Уикхем — Кроум, — бормотал он. — Десять пятнадцать Кроум — Уикхем. Десять пятнадцать Уикхем — Кроум. М. М. проселок к ферме: старый — что старый? — с ребенком.

— Старый рабочий с ребенком. Я не писал подробно, кто сидел в автобусах, когда они отходили от конечного пункта. Только кого подбирали по дороге.

— Да, да, знаю. Понятно. «Перекресток Длинная Канава». Где это?

— Это зеленая площадка, что-то вроде общественной лужайки, на окраине Уикхема. Там всякие ярмарочные штучки — карусели и прочее.

— Помню. «Двое мужчин с каруселей. Известны». Что это — «известны»?

— Лично знакомы кондуктору автобуса по другим поездкам.

— «Женщина, в Уоррен-Фарм. Известна». А что там после?

Уильямс перевел Гранту то, что было «после».

«Интересно, что бы сказал Уильямс, если бы я обнял его и расцеловал на манер того, как это делают в Ассоциации футбола в ответ на удачный гол?»

— Можно, я на время возьму их с собой? — спросил Грант.

Он может держать заметки сколько угодно, заверил Уильямс. Вряд ли от них теперь будет польза. Если… если, конечно…

Грант увидел, как в глазах Уильямса забрезжило понимание того, что интерес Гранта к его заметкам проистекает не только из академической любознательности. Но Грант не стал дожидаться вопросов. Он пошел к Брюсу.

— Я убежден, — проговорил Брюс, уставившись на Гранта, — что сотрудники низших рангов этого учреждения затягивают дела в отелях, чтобы можно было сидеть там с хозяином в задней комнате и пить за счет заведения.

Грант пропустил мимо ушей эту клеветническую шутку.

— Вы принесли обычный отчет, а потом собираетесь спокойно отправиться на ланч, или у вас есть что рассказать мне?

— Думаю, я набрел кое на что, и это доставит вам удовольствие, сэр.

— Это должно быть нечто необыкновенное, чтобы доставить мне удовольствие сегодня, как, возможно, вы уже заметили.

— Я обнаружил у него пристрастие к шерри-бренди.

— Очень интересно, должен признаться. Восхитительно интересно! И что хорошего, думаете вы… — Внезапно от осенившей его догадки блеклые маленькие глазки Брюса засияли. Он посмотрел на Гранта как коллега на коллегу. — Не может быть! — воскликнул он. — Гамбург Вилли!

— Похоже на то, сэр. Все тавро его, и из него мог получиться превосходный «араб», с его-то профилем.

— Гамбург! Так, так! А что он получил, ради чего стоило так рисковать?

— Тихую жизнь в течение двух недель и кое-какое удовольствие.

— Дорого обернется ему это удовольствие. Полагаю, у вас нет никаких идей в отношении того, куда он мог смыться?

— Ну, я вспомнил, что он жил с Мэбс Ханки, а Мэбс этой весной собиралась в «Акацию» в Ницце. Так что я провел бóльшую часть утра на телефоне и обнаружил, что наш Вилли, или тот, кого мы принимаем за Вилли, живет там же под именем мсье Гужона. О чем я пришел попросить, сэр… может быть, теперь, когда выдача его и все прочее — чистая рутина, кто-нибудь другой займется этим, а меня бы освободили на день или два для кое-чего другого.

— Чем вы собираетесь заниматься?

— У меня появилась новая идея по поводу дела Сирла.

— Но-но, Грант! — предостерегающе проговорил Брюс.

— Идея слишком незрелая, — «и глупая», добавил он про себя, — чтобы обсуждать ее, но мне очень бы хотелось потратить немного времени и посмотреть, что это даст.

— Полагаю, после шерри-бренди вы уверены, что я не могу отказать вам.

— Благодарю вас, сэр.

— Но если идея не будет укладываться в рамки, надеюсь, вы бросите ее. У нас тут полно работы, так что нечего гоняться за радугой и золотыми горшками.

Грант вышел из кабинета начальника и отправился в погоню за своим золотым горшком. Первое, что он сделал, — пошел в свой кабинет и достал отчет о Сирле, который прислали ему из полиции Сан-Франциско. Грант долго изучал его, потом отправил вежливый запрос в полицию Джоблинга, Коннектикут.

Потом Грант вспомнил, что еще не ел. Ему хотелось тишины, чтобы спокойно подумать, так что он сунул драгоценный листок в бумажник и отправился в свой любимый паб. Наплыв посетителей уже наверняка схлынул, но хозяева наскребут что-нибудь ему поесть. Грант все еще не понимал, что именно, когда он впервые читал отчет о жизни Сирла в Америке, заставило звякнуть колокольчик в его мозгу. Но он начал догадываться, чтó это могло быть.

Когда Грант после ланча выходил из паба, он был в этом уже почти уверен.

Он вернулся в Ярд и заглянул в справочник «Кто есть кто».

Да, все верно.

Грант вытащил отчет из Сан-Франциско и сравнил его с началом статьи в «Кто есть кто».

Он ликовал.

В руках у него было все необходимое для построения версии. Теперь он понял связь между Сирлом и Уолтером Уитмором.

Грант позвонил Марте Халлард, но ему сказали, что она репетирует «Слабое сердце». Всю вторую половину дня она будет в «Критерионе».

Ощущая себя легким, как воздушный шарик («Ей-богу, смешно, меня можно подбросить, и я полечу», — думал Грант), он доплыл до Пикадилли-серкус. «Наверное, я выгляжу так, как выглядел Томми Трапп в прошлое воскресенье, — будто стал вдвое выше ростом и из головы у меня торчат молнии, как длинные вилки для поджаривания тостов».

Однако корчившийся в репетиционных муках «Критерион» быстро вернул Гранта на землю.

Он прошел через фойе, переступил через символический барьер — натянутый шнур — и по ступенькам спустился вниз, в зал. Никто не остановил его.

«Быть может, им кажется, что я похож на автора, — подумал Грант. — Интересно, а кто написал „Слабое сердце“? Никто никогда не знает авторов пьес. У драматургов, должно быть, ужасная жизнь. По статистике только одна из пятидесяти пьес способна продержаться больше трех недель. При этом никто никогда не замечает имени автора на афише.

И только примерно одна из тысячи пьес вообще доходит до стадии репетиций. Хотел бы я знать, сознает ли автор „Слабого сердца“, что он один из тысячи, или он заранее был уверен в успехе?»

Где-то в глубине зала Грант наткнулся на маленькую ложу, где сидели люди. В холодном свете ложа выглядела призрачно, но таинственно и изысканно. В креслах партера кое-где смутно виднелись полулежащие фигуры, но никто не пошевелился узнать, что нужно пришельцу.

На сцене находились Марта, набитая конским волосом софа и молодой человек, имевший крайне испуганный вид. Марта говорила:

— Но я должна лежать на софе, Бобби, душенька. Иначе мои ноги пропадут втуне. Это расточительство, если я просто буду сидеть. От колен вниз все выглядят одинаково.

— Да, Марта, вы, конечно, правы, — повторял Бобби, неясная фигура, бегавшая взад-вперед вдоль оркестровой ямы.

— Я ни в коем случае не хочу изменять вашу концепцию, Бобби, но мне кажется…

— Да, Марта, дорогая, вы правы, вы, конечно, совершенно правы. Нет, конечно, никакой разницы не будет. Нет-нет, уверяю вас. Все на самом деле в полном порядке. Это будет выглядеть грандиозно.

— Возможно, Найджелу будет трудно…

— Нет, Найджел может обойти вас сзади, прежде чем произнесет свою реплику. Попробуйте, пожалуйста, Найджел.

Марта картинно улеглась на софе, а испуганно выглядевший юноша ушел и снова вошел. Он входил девять раз.

— Ладно, пойдет, — произнес Бобби, удовлетворившись на девятый раз.

Кто-то в партере вышел и вернулся, неся поднос с чашками чая.

Найджел произнес свою реплику над софой, потом — обращаясь к ее правому углу, потом к левому, потом вообще безотносительно к софе.

Кто-то прошел в партер и собрал пустые чашки.

Грант приблизился к одиноко стоявшему, ничем не занятому типу и спросил:

— Как вы думаете, когда я мог бы поговорить с мисс Халлард?

— Никто не сможет поговорить с ней, если она еще какое-то время пробудет в обществе Найджела.

— У меня к ней очень важное дело.

— Вы костюмер?

Грант объяснил, что он личный друг мисс Халлард и ему необходимо повидать ее. Он задержит ее не дольше чем на пару минут.

— О! — Смутная фигура уползла и стала советоваться с другой такой же. Это было похоже на какой-то окутанный тайной ритуал.

Тот, с кем консультировались, отделился от группы теней, среди которых стоял, и подошел к Гранту. Он представился как режиссер и спросил, что именно нужно Гранту. Тот попросил, чтобы кто-нибудь при первой возможности передал мисс Халлард, что Алан Грант здесь и хотел бы поговорить с ней.

Это подействовало. Во время следующей паузы режиссер взобрался на сцену и, нагнувшись над Мартой, извинился и что-то тихо, как лесной голубь, проворковал.

Марта поднялась с софы и подошла к краю сцены. Прикрыв рукой глаза от света софитов, она вгляделась в темноту зала.

— Вы здесь, Алан? — крикнула она. — Пожалуйста, подойдите к двери на сцену. Кто-нибудь, покажите ему, где она.

Марта встретила Гранта у двери, ведущей из зала на сцену. Она явно ему обрадовалась.

— Пойдемте за кулисы, выпьете со мной чашку чая, пока там разбираются с юными влюбленными. Слава богу, мне уже никогда не придется играть юную возлюбленную! Самое скучное амплуа. Вы ведь никогда раньше не приходили на репетицию, Алан? Что вас заставило?

— Хотелось бы сказать, что интеллектуальная любознательность, но, боюсь, лишь деловые соображения. Кажется, вы можете помочь мне.

И она помогла ему, чрезвычайно. И ни разу не спросила, почему он задает такие вопросы.

— Мы так еще и не организовали обед с вашим сержантом Уильямсом, — вспомнила Марта, прежде чем снова подняться на сцену, где в ее присутствии юные влюбленные становились настолько похожими на жалких любителей, что появлялась мысль, что лучше бы им работать на ферме.

— Если вы подождете с недельку, мы с сержантом Уильямсом, наверное, сможем вам кое-что рассказать.

— Великолепно. По-моему, я это заслужила. Я была такой хорошей, такой благоразумной.

— Вы были изумительны, — заключил Грант и через служебный вход вышел в переулок, ощущая легкий рецидив того же ликования, с которым он вплывал по ступенькам в театр.

Вооруженный сведениями, полученными от Марты, Грант отправился на Кэдоган-гарденс и там в одном доме побеседовал с хозяйкой меблированных комнат.

— О да, помню, — ответила она на вопрос инспектора. — Они много времени проводили вместе. Нет, нет, она здесь не жила. Здесь холостяцкие квартиры — я хочу сказать, на одного. Но она бывала тут очень часто.

К этому времени магазины в Лондоне начали закрываться, и Грант больше ничего не мог предпринять, пока полиция Джоблинга, штат Коннектикут, не снабдит его дополнительной информацией. Поэтому он вернулся домой непривычно рано, легко поужинал и отправился спать. Долго лежал он без сна, а мозг его продолжал работать. Обдумывать подробности. Разбирать причины и следствия.

Тоби Таллису хотелось знать, что двигало Сирлом. И Грант, уставившись в потолок, лежал в кровати целый час без движения, тоже пытаясь понять, какие побудительные причины управляли сознанием Лесли Сирла.

Глава девятнадцатая

Ответ из Джоблинга, Коннектикут, пришел только через двое суток. За эти сорок восемь часов Грант не менее полудюжины раз готов был вот-вот отправиться к этой женщине в Хэмпстед и просто силой вытрясти из нее правду. Однако ему удавалось взять себя в руки. Когда придет время, он разберется с ней. Он выложит всю ее ложь на блюдо и преподнесет ей. Он дождется ответа на посланный запрос.

И когда ответ пришел, стало понятно, что ждать стоило.

Грант с быстротой молнии пробежал письмо глазами, откинулся на стуле и расхохотался.

— Если кто-нибудь сегодня будет меня спрашивать, — сказал он сержанту Уильямсу, — я в Сомерсет-хаус.

— Да, сэр, — смиренно отозвался Уильямс.

Грант взглянул на излишне спокойное лицо Уильямса — того слегка задело, что Грант не посвятил его в свои планы, играл в одиночку, — и кое-что вспомнил.

— Кстати, Уильямс, мисс Халлард жаждет познакомиться с вами. Она просила меня привести вас как-нибудь вечером к ней на обед.

— Меня? — Уильямс покраснел. — А почему?

— Она пала жертвой вашего всем известного обаяния. Она просила меня договориться с вами на один из ваших свободных вечеров. Сегодня утром я проникся твердой уверенностью, что к субботе у нас с вами будет что отпраздновать. И думаю, будет очень уместно отпраздновать это вместе с Мартой. Суббота вас устраивает?

— Ну, обычно мы с Норой по субботам ходим в кино, но, если я на дежурстве, она идет с Джейн. Это ее сестра. Так что я не вижу причины, почему бы Норе не пойти с Джейн и на этой неделе.

— Когда Нора услышит, что вы приглашены к Марте Халлард, она, вероятно, начнет бракоразводный процесс.

— Только не Нора. Она будет ждать меня, чтобы расспросить, как была одета Марта Халлард, — ответил Уильямс — Бенедикт[30].

Грант позвонил Марте спросить, можно ли привести к ней сержанта Уильямса в субботу вечером, а потом ушел и укрылся в Сомерсет-хаус.

В эту ночь Грант не лежал без сна. Он, как ребенок, пошел спать, желая, чтобы скорее наступило завтра. Завтра маленький кусочек мозаики ляжет на место, и картина окажется завершенной. Если же этот кусочек не подойдет, вся картина, конечно, рухнет. Но Грант был абсолютно уверен, что он подойдет.

За короткий промежуток времени между тем, когда он выключил лампу и когда заснул, Грант сонно прошелся по «полю боя». Если завтра этот маленький кусочек ляжет на место, жизнь многих людей станет гораздо счастливее. Прежде всего Уолтера. С Уолтера снимутся подозрения. Эммы Гарроуби — потому что будущее ее Лиз будет в безопасности. Лиз? Лиз ощутит невыразимое облегчение. Это будет облегчением и для мисс Фитч, которая, как подозревал Грант, тоже была опечалена этим случаем. Однако она всегда могла использовать его, поместив в книгу. Книга — вот где место этому происшествию.

У Тоби будут особые причины поздравить себя, подумал Грант. И рассмеялся. А Серж Ратов утешится.

Сайласу Уикли будет наплевать.

Грант вспомнил замечание Марты, что Лесли и Лиз очень «мило» выглядели рядом. («Какая естественная пара», — сказала она, даже не представляя себе, насколько естественная!) Не почувствует ли Лиз обиды, если завтра маленький кусочек ляжет на место? Грант надеялся, что нет. Ему нравилась Лиз Гарроуби. Ему хотелось бы думать, что Сирл ничего не значил для нее. Что она только обрадуется и почувствует облегчение оттого, что ее Уолтер реабилитирован. Как сказала Марта? «Мне кажется, Уолтер ничего не понимает в Лиз, а Лесли Сирл понимает достаточно много». Поразительно, что Марта заметила это, не имея никакого ключа к природе сирловского «понимания». Но пожалуй, подумал Грант, это не важно, что Уолтер не очень много понимает в Лиз. Лиз, он уверен, понимала все, что необходимо понимать про Уолтера. И это создавало крепкую основу счастливой супружеской жизни.

Грант заснул, размышляя о том, может ли женитьба на такой милой, умной и привлекательной девушке, как Лиз Гарроуби, компенсировать мужчине потерю свободы.

Где-то в глубине сознания погружавшегося в сон Гранта продефилировала процессия его любовей. Бóльшая часть их — чисто романтические привязанности.

Однако утром он думал только об одной женщине. Об этой женщине в Хэмпстеде.

Никогда, даже будучи еще неоперившимся юнцом, не шел Грант на свидание с женщиной, горя таким нетерпением, как то, что влекло его в то утро на Холли-пэйвмент. Он даже был слегка шокирован, когда, сойдя с автобуса и направляясь к повороту на Холли-пэйвмент, обнаружил, что у него колотится сердце. Очень давно сердце Гранта не колотилось, разве только по чисто физическим причинам.

Черт бы побрал эту женщину, подумал Грант, черт бы ее побрал.

Холли-пэйвмент был тупичком, залитым солнечным светом. Такое тихое место, что надменно вышагивающие голуби казались почти буйными нарушителями спокойствия. Номер девять представлял собой двухэтажный дом, верхний этаж которого был превращен в студию. На пластинке для звонка сияли одна под другой две кнопки, и рядом с ними были укреплены деревянные таблички. Верхняя гласила: «Мисс Ли Сирл». Нижняя: «Нэт Ганзэйдж. Вспомогательные принадлежности».

Интересно, что это такое — «вспомогательные принадлежности»? — думал Грант, нажимая верхнюю кнопку. Он тут же услышал, как хозяйка квартиры спускается к двери по деревянной лестнице. Дверь открылась, и вот она стоит перед ним.

— Мисс Сирл? — услышал Грант собственный голос.

— Да, — ответила она и продолжала стоять, освещенная солнцем, невозмутимая, но удивленная.

— Я — инспектор уголовного розыска Грант. — При этих словах, заметил он, ее удивление возросло. — Мой коллега сержант Уильямс приходил к вам вместо меня неделю назад, так как я был занят другими делами. Но мне бы очень хотелось поговорить с вами самому, если это удобно.

— Да, конечно, — произнесла она спокойно. — Проходите, пожалуйста. Я живу на втором этаже.

Она закрыла за Грантом дверь и повела его по деревянной лестнице наверх, в свою студию. Крепкий запах кофе, хорошего кофе, разносился по дому. Войдя в студию, она проговорила:

— Я как раз завтракаю. Договорилась с мальчишкой-газетчиком, и он каждое утро оставляет мне вместе с газетами булочку — это мой завтрак. Но кофе много. Хотите чашку, инспектор?

В Ярде говорили, что у Гранта две слабости: кофе и кофе. И запах был изумительный. Но он не собирался ничего пить у Ли Сирл.

— Благодарю вас, но я уже пил кофе.

Она налила себе еще чашку, и Грант заметил, что рука у нее вовсе не дрожит. Черт бы побрал эту женщину, он начал даже восхищаться ею. Она была бы прекрасным коллегой.

Ли Сирл была высокого роста и худощавой. Очень красивой и еще очень молодой. Волосы ее были заплетены в косу и уложены короной на голове. На ней было длинное домашнее платье глухого зеленого цвета, похожее на то, что было у Марты. И ноги у нее были такие же длинные, как у Марты, и так же придавали ей элегантность.

— Вы очень похожи с Лесли Сирлом, — произнес Грант.

— Нам говорили об этом, — коротко отозвалась она.

Грант обошел комнату, разглядывая все еще выставленные на обозрение шотландские этюды. Это были банальные изображения банальных мест, но они были написаны с какой-то дикой самоуверенностью, яростью — так, что холсты почти кричали. Они не просто представали перед глазами зрителя, они набрасывались на него. «Смотрите, я Салливен!» — кричала гора Салливен, казавшаяся более непривычной и неповторимой, чем когда-либо. Кулин, серо-голубая неприступная крепость на фоне бледного утреннего неба, являла собой пик высокомерия. Даже тихие воды Кишорна выглядели надменно.

— Вам понравилось там? — спросил Грант, а потом, чувствуя, что это прозвучало слишком дерзко, добавил: — В Западной Шотландии очень сыро.

— В это время года не очень. Это лучший сезон.

— Как вам показались отели — удобные? Я слышал, все они ужасно примитивны.

— А я не беспокоилась об отелях. Я жила в машине.

Ловко, подумал Грант. Очень ловко.

— О чем вы хотели говорить со мной?

Но он не торопился. Она причинила ему много неприятностей, эта женщина. Теперь регламент устанавливает он.

От этюдов на стенах Грант перешел к книгам на полках и стал читать заглавия.

— Я вижу, вам нравятся странности.

— Странности?

— Полтергейст. Рыбные дожди. Стигматы. Такого рода вещи.

— Мне кажется, художников всегда привлекало все необычное, чем бы оно ни было, не правда ли?

— Похоже, у вас ничего нет о трансвестизме.

— А что заставило вас подумать об этом?

— Значит, вам знаком этот термин?

— Конечно.

— Вас это не интересует?

— Мне кажется, литература на эту тему очень ограничена. Либо ученые статьи, либо — «Ньюс оф уорлд», а посредине — ничего.

— Вам следовало бы написать трактат на эту тему.

— Мне?

— Вам же нравятся всякие странности, — спокойно проговорил Грант.

— Я художница, инспектор, а не писательница. Кроме того, сейчас никого не интересуют женщины-пираты.

— Пираты?

— Ведь правда же, все они были пиратами, солдатами или матросами?

— Вы полагаете, мода кончилась на Фиби Хессель?[31] О, ни в коем случае. Эта штука все время всплывает. На днях в Глостершире умерла женщина, которая более двадцати лет трелевала лес и грузила уголь, и даже врач, который ходил к ней во время ее последней болезни, не знал, что она не мужчина. И мне известно еще об одном случае, происшедшем совсем недавно. В пригороде Лондона молодого человека обвинили в воровстве. Совершенно обычный молодой человек. Хорошо играл в бильярд, был членом мужского клуба, ухаживал за одной из местных красавиц. А когда он прошел медицинское освидетельствование, оказалось, что это нормальная молодая женщина. Раз в год или два это обязательно случается. Глазго. Чикаго. Данди. В Данди молодая женщина жила в ночлежке в одной комнате с десятью мужчинами, и ее ни в чем не заподозрили. Я вам не наскучил?

— Вовсе нет. Я только удивляюсь, почему вы считаете это странностью в таком же смысле, как стигматы или полтергейст.

— Отнюдь не считаю. Некоторые искренне чувствуют себя счастливее в мужской одежде. Однако большинство занимается этим из страсти к приключениям, а некоторые — и по экономической необходимости. Впрочем, есть и такие, для кого это единственный способ осуществить задуманное.

Она маленькими глотками пила кофе, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, как человек, вынужденный терпеть и ждать, когда непрошеный гость скажет наконец, зачем пожаловал.

Да, подумал Грант, она была бы замечательным союзником.

Сердце его понемногу стало биться в нормальном ритме. Все это были ходы в игре, которую он вел уже давно, — в игре интеллекта против интеллекта. И теперь Гранту было интересно, как она реагирует на его ходы. Перед тайным подкопом она устояла. Посмотрим, как она выдержит прямую атаку.

Он отошел от полок с книгами и проговорил:

— Вы были очень привязаны к родному вам человеку, мисс Сирл.

— К Лесли? Но я уже…

— Нет. К Маргерит Мэрриам.

— Мар… Я не понимаю, о чем вы говорите.

Это было ошибкой. Задумайся она хоть на секунду, она бы сообразила, что не было никакой причины отрицать свою связь с Маргерит. Однако то, как неожиданно Грант произнес это имя, напугало ее, и она бросилась головой в омут.

— Так привязаны, что не могли объективно оценивать ее.

— Говорю вам…

— Не надо ничего говорить мне. Я сам кое-что вам расскажу. То, что поможет нам проникнуться доверием друг к другу, мисс Сирл. Я столкнулся с Лесли Сирлом на вечеринке в Блумсбери. На одном из литературных сборищ. Он хотел познакомиться с Лавинией Фитч, и я вызвался представить его. Когда мы пробирались сквозь толпу, нас притиснули друг к другу так тесно, что мы едва могли дышать. Полисмену свойственна наблюдательность, но, думаю, независимо от этого в подобных условиях я все равно заметил бы кое-какие детали. У него были очень красивые серые глаза, у Лесли Сирла, и на радужной оболочке левого я заметил маленькое коричневое пятнышко. Позже я довольно много времени провел в размышлениях и затратил много трудов, пытаясь объяснить исчезновение Лесли Сирла. Благодаря природной сообразительности и в значительной мере удаче я сложил картину, для которой не хватало лишь одной мелкой детали. Маленького коричневого пятнышка. Я его увидел здесь, на пороге вашего дома.

Молчание. Она сидела, держа чашку с кофе на коленях и уставившись на нее.

Медленное тиканье стенных часов в тишине казалось громким и тяжелым.

— Странная вещь — пол, — произнес Грант. — Когда вы смеялись вместе со мной, будучи прижаты ко мне толпой в тот день, я вдруг на какой-то момент почувствовал странное смущение. Замешательство. Так иногда выглядит собака, над которой смеются. Я знаю, что ваш смех был вызван совсем другим, и не понимаю, почему я тогда смутился. Примерно в двенадцать сорок пять в прошлый понедельник я начал понимать почему и в результате чуть не попал под машину.

При этих словах она подняла глаза и проговорила, как-то отрешенно-заинтересованно:

— Вы — гвоздь программы в Скотленд-Ярде?

— О нет, — заверил ее Грант. — Я выхожу в массовке.

— Вы говорите не так, как те, что участвуют в массовке. Во всяком случае, я не встречала таких в массовках. И никто из массовки не смог бы… не смог бы догадаться, что случилось с Лесли Сирлом.

— О, это не моя заслуга.

— Правда? А чья же?

— Доры Сиггинс.

— Доры?.. Кто это?

— Она оставила свои туфли на сиденье в моей машине. Такой аккуратный пакет. Тогда это были просто хорошо упакованные туфли Доры Сиггинс. Но в двенадцать сорок пять в прошлый понедельник, как раз перед носом проходящего мимо такси, они стали пакетом подходящего размера.

— Какого размера?

— Подходящего к пустому месту в вашем фотоящике. Я пытался засунуть туда пару туфель Лесли Сирла — вы должны извинить меня за вольность, — но, согласитесь, трудно прошедшему суровую школу, уработавшемуся сыщику додуматься до вещи столь outré, как пакет с парой дамских туфель и цветным шелковым головным платком. Кстати, в отчете моего сержанта я нашел описание женщины, севшей в автобус на том перекрестке, где ярмарка. Там говорится: «свободный габардиновый плащ».

— Да. Мой burberry[32] двусторонний.

— Он тоже был заранее заготовлен?

— Нет. Я купила его несколько лет назад. Он легок и очень удобен в путешествиях. Я могу укрыться им ночью в лагере, а вывернув наизнанку, пойти в нем к вечернему чаю.

— Немножко досадно сознавать, что дорожку этому вашему розыгрышу вымостил я своим стремлением оказать услугу иностранцу, топтавшемуся у дверей. Теперь уж я вмешиваться не стану — пусть себе топчутся.

— Вы так это рассматриваете? — медленно проговорила она. — Розыгрыш?

— Давайте не будем играть словами. Я не знаю, как вы сами это называете. В действительности же это розыгрыш, причем достаточно жестокий. Очевидно, ваш план заключался в том, чтобы выставить Уолтера Уитмора дураком или поставить его в очень трудное, пиковое положение.

— О нет, — возразила она. — Я собиралась убить его.

— Убить?! — воскликнул Грант. Всю его болтливость как рукой сняло.

— Мне казалось, он не имеет права оставаться в живых. — Она попыталась поднять с колен чашку, но ее рука дрожала так, что она не могла этого сделать, не расплескав кофе.

Грант подошел, мягко забрал у нее чашку и поставил на стол.

— Вы ненавидели его за то горе, которое, как вы воображали, он причинил Маргерит Мэрриам, — сказал он, и она кивнула. Руки ее лежали на коленях, она крепко сжимала их, стараясь унять дрожь.

Грант минуту-другую помолчал. Он пытался привыкнуть к мысли, что проявленная ею изобретательность при исчезновении, как он полагал, с маскарада на самом деле должна была послужить цели убийства.

— А что заставило вас передумать?

— Ну… Странно, конечно, но впервые я заколебалась после одного незначительного замечания Уолтера. Это было в тот вечер, когда Серж Ратов устроил сцену в пабе.

— Да?

— Уолтер сказал, что человек, который испытывает такую привязанность к другому, как Серж к Тоби, перестает здраво оценивать его. Это заставило меня задуматься. — Она помолчала. — А потом… мне понравилась Лиз. Она оказалась вовсе не такой, как я себе представляла. Понимаете, в моем воображении рисовалась девушка, укравшая Уолтера у Маргерит. А реальная Лиз совсем иная. Это слегка озадачило меня. Однако, что по-настоящему остановило меня, — это то… это…

— Вы обнаружили, что человек, которого вы любили, никогда не существовал? — тихо проговорил Грант.

— Да. Да. Я обнаружила… Понимаете, люди не знали, что я была связана с ней, и говорили открыто. Особенно Марта. Марта Халлард. Однажды вечером после обеда я пошла проводить ее. Она рассказала мне вещи, которые… потрясли меня. Я всегда знала, что она была необузданной и упрямой — я имею в виду Маргерит, — но от гениального человека этого обычно ждут, и она казалась такой… такой ранимой, что можно было простить…

— Да, понимаю.

— Однако Маргерит, которую знала Марта и все другие люди, я совсем не знала. Такого человека я бы даже невзлюбила, если бы… Помню, когда я сказала, что она, по крайней мере, полноценно жила, Марта возразила: «Беда в том, что она не давала жить другим. Она всасывала в себя весь воздух, и все, кто был рядом, оказывались в вакууме. Они либо погибали от удушья, либо вылетали наружу и разбивались, ударившись о ближайший крупный предмет». Понимаете, после этого мне расхотелось убивать Уолтера. Но я все равно ненавидела его за то, что он бросил Маргерит. Этого я не могла забыть. Что он оставил ее, а она из-за этого убила себя. О, знаю, знаю! — добавила она, видя, что Грант собирается перебить ее. — Это не потому, что она так уж сильно любила его. Теперь я понимаю. Но останься он с ней, она сегодня была бы жива — жива ее одаренность, красота, ее обаяние. Он мог бы подождать…

— Пока ей наскучит? — подсказал Грант суше, чем намеревался. Она вздрогнула.

— Ему не пришлось бы долго ждать, — проговорила она печально, но честно.

— Можно, я передумаю и выпью кофе? — спросил Грант.

Она посмотрела на свои руки, которые не подчинялись ей, и сказала:

— Налейте, пожалуйста, сами.

Она смотрела, как он наливает кофе, а потом произнесла:

— Вы очень странный полисмен.

— Как я уже однажды сказал Лиз Гарроуби в ответ на такое же замечание: просто у вас, очевидно, странное представление о полисменах.

— Если бы я имела такую сестру, как Лиз, моя жизнь была бы совсем другой. У меня не было никого, кроме Маргерит. И когда мне сообщили, что она убила себя, я на какое-то время немного помешалась. А как вы узнали про Маргерит и меня?

— Полиция Сан-Франциско прислала нам отчет о вас. Там была указана девичья фамилия вашей матери — Маттсон. И только много позже я вспомнил, что в «Кто есть кто в театре», который я читал как-то вечером, пока ждал телефонного звонка, фамилия матери Маргерит Мэрриам тоже указывалась как Маттсон. А поскольку я искал какую-нибудь связь между вами и Уолтером, мне показалось, что я нашел ее, если вы и Маргерит были кузинами.

— Да. Мы были больше чем кузины. Мы обе — единственные дети. Наши матери — норвежки, но, выйдя замуж, одна поселилась в Великобритании, а другая — в Америке. Когда мне было пятнадцать, мама привезла меня в Англию, и я впервые встретилась с Маргерит. Уже тогда она была звездочкой. Все, что она делала, она делала блестяще. С тех пор мы писали друг другу каждую неделю. И каждый год, пока мои родители были живы, мы приезжали в Англию летом, и я виделась с ней.

— Сколько вам было лет, когда умерли ваши родители?

— Они умерли во время эпидемии инфлуэнцы, когда мне было семнадцать. Я продала аптеку, но все, что касалось фотографии, оставила. Мне нравилось это дело, и я была достаточно искусным фотографом. Но мне хотелось путешествовать. Поэтому я села в машину и поехала на Запад. В те дни я носила брюки, просто потому, что так удобнее и дешевле. Да и когда ваш рост пять футов десять дюймов[33] вы не очень-то хорошо выглядите в девичьих платьях. Я не собиралась использовать брюки как… как камуфляж, пока однажды на дороге, когда я стояла, нагнувшись над мотором, какой-то мужчина не затормозил и не спросил: «Спички есть, приятель?» Я дала ему огонька, он посмотрел на меня, кивнул, сказал: «Спасибо, малыш» — и уехал, не оглянувшись. Это заставило меня задуматься. Одинокой девушке всегда трудно — по крайней мере, в Штатах, — даже девушке ростом пять футов десять дюймов. И девушке гораздо сложнее получить приглашение на какую-то вечеринку. Так что я начала понемногу пробовать. И все сходило. Это было как в сказке. На Побережье я начала зарабатывать деньги. Сначала фотографировала людей, которые хотели стать киноактерами, потом самих киноактеров. Но каждый год я ненадолго приезжала в Англию. Как настоящая я. Мое имя по-настоящему — Лесли, но большинство зовет меня Ли. Она всегда звала меня Ли.

— Значит, по паспорту вы женщина.

— Конечно. Это только в Штатах я Лесли Сирл. И то не все время.

— А перед тем как прибыть в «Уэстморленд», вы пролетели через Париж, оставив там след Лесли Сирла, на случай если кто-то станет любопытничать?

— Да. До этого я пожила какое-то время в Англии. Но вообще-то, я не думала, что этот «след» мне понадобится. Я собиралась покончить с Лесли Сирлом. Только сперва найти какую-нибудь ниточку, которая связала бы его с Уолтером. Чтобы не было очевидно, что это убийство.

— Убийство или то, что получилось, но вы поставили Уолтера в крайне затруднительное положение. И все это было весьма дорогим развлечением, не так ли?

— Дорогим?

— Набор всего необходимого для фотографа стоит недешево, плюс полная экипировка джентльмена, да еще тщательно подобранные вещи из лучших магазинов. Кстати, я вспомнил: вы украли перчатку у Лиз Гарроуби?

— Я украла пару. Из отделения для перчаток в машине. Я не подумала о перчатках, но потом вдруг поняла, как убедительно выглядят дамские перчатки. Я хочу сказать — если появляется сомнение, к какому полу вы принадлежите. Перчатки — такое же отличное доказательство, как губная помада. Да, вы забыли о моей губной помаде — она тоже была в том пакете. Вот я и взяла перчатки Лиз. Они мне, конечно, не годились, но я собиралась просто держать их в руке. А потом я второпях выхватила их из ящика, где лежали мои воротнички, потому что Уолтер уже шел по коридору и звал меня, спрашивая, готова ли я. Позже я обнаружила, что у меня только одна перчатка. А другая осталась в ящике?

— Да. Что привело к совершенно ошибочным выводам.

— О! — воскликнула она, впервые улыбнулась, сразу став мягче и человечнее. Подумав немного, она произнесла: — Теперь Уолтер уже не будет считать, что любовь Лиз — нечто само собой разумеющееся. По крайней мере одно доброе дело я сделала. Есть какая-то романтическая справедливость в том, что это сделала женщина. Очень умно с вашей стороны — догадаться, что я женщина, всего лишь по форме пакета.

— Вы оказываете мне слишком большую честь. Мне ни разу в голову не пришло, что вы женщина. Я считал, что Лесли Сирл просто уехал, переодевшись женщиной. Я думал, возможно, это ваше платье и, возможно, он отправился к вам. Но то, что Сирл бросил все свои вещи, очень удивляло меня. Он бы так не поступил, не будь у него возможности принять облик другого человека. Только тогда я заподозрил маскарад. Заподозрил, что Сирл вовсе не мужчина. Эта мысль отнюдь не показалась мне дикой, так как я только что присутствовал при аресте за кражу, который потом обернулся весьма неожиданным образом. Я увидел, как легко это можно проделать. А потом увидел вас. Лицом к лицу, так сказать. Очень удобно. Вы писали этюды в Шотландии, пока Сирл водил за нос интеллигенцию в Орфордшире. — Взгляд Гранта скользнул по висящим на стене картинам. — Вы их взяли напрокат специально для этого случая или сами написали?

— О, сама написала. Летние месяцы я обычно проводила и Европе и рисовала.

— А в Шотландии бывали когда-нибудь?

— Нет.

— Вам нужно как-нибудь поехать туда и посмотреть. Там великолепно. А откуда же вы знаете, что у горы Салливен такой вид — «Смотри, вот она я!»?

— Так она выглядит на открытке. А вы шотландец? Грант — это шотландская фамилия, правда ведь?

— Выходец из Шотландии. Мой дед родом из Стратспея. — Он опять взглянул на этюды и улыбнулся: — Такого утонченного и убедительного алиби я еще не встречал.

— Не знаю, — неуверенно произнесла она, глядя на свои картины. — Думаю, другой художник написал бы их гораздо проникновеннее. А эти такие вызывающе надменные. Разве не так? Теперь я написала бы их совершенно иначе — после того, как познакомилась с Лиз и… повзрослела, а Маргерит умерла и в моем сердце тоже, не только физически. Очень помогает взрослению, когда понимаешь, что человек, которого ты любил всю свою жизнь, никогда не существовал. Вы женаты, инспектор?

— Нет. А что?

— Не знаю, — с отсутствующим видом проговорила она. — Просто мне хотелось бы понять, как вы сумели так быстро догадаться, что мое отношение к Маргерит изменилось. От женатых людей обычно ожидают большего понимания всего, что связано с эмоциями. Что совершенно неверно: как правило, они слишком заняты собственными эмоциональными проблемами, чтобы испытывать сочувствие к кому-нибудь еще. Помогает… помогают именно неженатые люди. Хотите еще кофе?

— Вы варите кофе даже лучше, чем пишете картины.

— Вы ведь не пришли арестовать меня, иначе вы бы не стали пить у меня кофе.

— Совершенно верно. Не стал бы. Как не стал бы пить кофе у того, кто способен на грубый розыгрыш.

— Но вы не отказываетесь пить кофе у женщины, которая давно задумала тщательно разработанное убийство?

— И передумала. На свете есть небольшая группа людей, которых я в свое время тоже хотел убить. Право же, учитывая, что тюрьма не большее наказание, чем начальная школа, а смертная казнь у нас практически не применяется, думаю, я составил бы маленький список, à lа Жильбер. Потом, когда постарею, я произведу общую чистку, оставлю одного из десяти или около того, мирно уйду в отставку и в течение всей оставшейся жизни буду наслаждаться покоем.

— Вы очень добрый, — заметила она не к месту. А потом добавила: — В действительности я ведь не совершила никакого преступления, так что меня не будут преследовать по закону, не так ли?

— Дорогая мисс Сирл, практически вы совершили все преступления, перечисленные в кодексе. Самое главное и непростительное — вы заставили перегруженную работой полицию округа впустую тратить время.

— Но это же не преступление, верно? Для этого полиция и существует. Я имею в виду — не впустую тратить время, а следить, чтобы не случилось ничего предосудительного. Ведь правда же, нет закона, по которому можно наказывать человека за что, что вы назвали «розыгрышем»?

— Всегда можно приписать ему «нарушение спокойствия». Просто удивительно, сколько самых разнообразных вещей можно подвести под рубрику «нарушение спокойствия».

— А что бывает, если нарушаешь спокойствие?

— Вам читают наставление и взимают штраф.

— Штраф!

— Чаще всего довольно изрядную сумму.

— Значит, меня не посадят в тюрьму?

— Не посадят, если вы не совершили еще чего-нибудь, о чем я не знаю. А я — я не поручился бы за вас, как говорят в Стратспее.

— О нет, — сказала она. — Нет, нет, вы и правда знаете обо мне все. Если уж на то пошло, не понимаю, как вам это удалось.

— У нас замечательные полисмены. Разве вы об этом не слышали?

— Должно быть, вы были совершенно уверены, что знаете обо мне все, еще до того, как пришли посмотреть, есть ли у меня коричневое пятно в глазу.

— Да. Ваши американские полицейские тоже замечательные. Они по моей просьбе заглянули в книгу актов рождения в Джоблинге, Коннектикут. Ребенок, который уехал вместе с мистером и миссис Сирл, когда те отправились на Юг, был, как сообщила полиция, женского пола. После этого я бы несказанно удивился, если бы не увидел коричневого пятнышка.

— Значит, вы напустили на меня целую свору…

Грант заметил, что руки ее перестали дрожать. Он был рад, что она опять может легкомысленно болтать.

— Вы пришли забрать меня с собой?

— Напротив, попрощаться с вами.

— Попрощаться? Вы не могли прийти прощаться с человеком, с которым вы незнакомы.

— В том, что касается нашего с вами знакомства, у меня, как говорится, есть преимущество перед вами. Возможно, я для вас совсем новый человек — или практически новый, но вы не выходили у меня из головы последние две недели, и я буду очень рад избавиться от вас.

— Значит, вы не поведете меня в полицейский участок или куда-нибудь вроде этого?

— Не поведу. Если только вы не проявите признаков желания удрать из Англии. В этом случае рядом с вами, несомненно, появится офицер, который схватит вас за локоть и настоятельно предложит остаться.

— О, я не собираюсь удирать. Мне действительно стыдно, что я натворила все это. Я имею в виду беспокойство и, наверное, горе, которое я причинила.

— Да. Мне кажется, горе — очень подходящее слово.

— Больше всего мне жаль, что пришлось страдать Лиз.

— С вашей стороны было очень дурно затеять эту ссору в «Лебеде».

— Да. Да, это было непростительно. Но он меня просто взбесил. Он был такой самодовольный. Такой бессознательно самодовольный. Все всегда давалось ему легко. — По лицу Гранта она поняла, что он готов возразить, и запротестовала: — Да, да, даже смерть Маргерит! Он просто сразу бросился в объятия Лиз. Он никогда не знал, что такое одиночество. Или страх. Или отчаяние. Или любое чувство, которое тебя по-настоящему грызет. Он был совершенно уверен, что ничего непоправимого с ним никогда не случится. Я хотела заставить его страдать. Чтобы он попался в сеть, из которой будет нелегко выпутаться. Чтобы он столкнулся с неприятностями и на сей раз его бы проняло. И вы не можете сказать, что я была не права! Он никогда больше не будет таким самодовольным! Или будет, а?

— Нет, думаю, не будет. Право же, уверен, что не будет.

— Мне жаль, что пришлось причинить боль Лиз. Я бы охотно отправилась в тюрьму, если бы могла вернуть все обратно. Но я дала ей лучшего Уолтера, чем тот, за которого она собиралась замуж. Понимаете, она действительно влюблена в этого жалкого несчастного эгоиста. Ну так вот, я его переделала. Ручаюсь, сейчас это совсем другой человек.

— Если бы мне не надо было уходить, вы убедили бы меня, что вы — благодетель общества, а не нарушитель спокойствия и порядка.

— А что со мной будет теперь? Я должна просто сидеть и ждать?

— Обязательно придет констебль и торжественно вручит вам повестку в суд. Кстати, у вас есть поверенный?

— Да, есть один старик в забавной маленькой конторе, где хранятся пришедшие на мое имя письма, пока я не заберу их. Она называется «Бинг, Пэрри, Пэрри и Бинг», только, мне кажется, в действительности он ни тот, ни другой, ни третий и ни четвертый.

— Тогда вам лучше сходить к нему и рассказать обо всем.

— Обо всем?

— Обо всем, что относится к делу. Вероятно, вы можете опустить ссору в «Лебеде» и еще кое-что, чего особенно стыдитесь. — Грант заметил, что она покраснела. — Только не скрывайте слишком много. Юристы предпочитают знать все, а шокировать их почти так же трудно, как полицию.

— Я шокировала вас, инспектор?

— Не сильно. Вы были приятной переменой после вооруженных ограблений, шантажа и мошенничества.

— Вы придете, когда меня будут судить?

— Нет. Вероятно, придет сержант, который даст показания.

Он взял шляпу и собрался уходить, но перед этим еще раз взглянул на пейзажи Горной Шотландии — выставку работ одного художника.

— Мне бы следовало попросить у вас один на память.

— Можете взять любой, какой хотите. Их все равно придется уничтожить. Какой вам нравится? — Совершенно очевидно, она не знала, говорит Грант серьезно или шутит.

— Не знаю. Мне нравится Кишорн, но я не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь имел такой агрессивный вид, как здесь. А если бы я взял Кулин, для меня самого в комнате не осталось бы места.

— Но он всего тридцать дюймов на… — начала она, но потом поняла. — О, ясно. Да, он бесцеремонно назойлив.

— Увы, у меня нет времени посмотреть внимательно и выбрать. Боюсь, я вынужден отказаться. Но все равно спасибо за предложение.

— Возвращайтесь как-нибудь, когда у вас будет больше времени, и выберете спокойно, — проговорила она.

— Благодарю вас. Возможно, я так и сделаю.

— Когда суд сделает из меня честную женщину. — Она проводила Гранта до лестницы. — Какой спад, не правда ли? Задумать убийство, а кончить нарушением спокойствия.

Беспристрастная отрешенность ее слов привлекла внимание Гранта, и он какое-то время постоял молча, глядя на нее. Потом произнес, словно вынося приговор:

— Вы исцелились.

— Да, исцелилась, — грустно согласилась она. — Я уже никогда не буду зеленым юнцом. А это было очень славно.

— Повзрослеть тоже хорошо, — успокаивающе проговорил Грант и стал спускаться по лестнице. Отворив дверь, он оглянулся и увидел, что она все еще смотрит ему вслед.

— Кстати, — сказал он, — что такое «принадлежности»?

— Что? О! — рассмеялась она тихонько. — Пояса, лифчики, банты, маленькие пучки щетины, которые женщины подкладывают в прическу.

— До свидания, — попрощался Грант.

— До свидания, инспектор уголовного розыска Грант. Я вам очень благодарна.

Он вышел на свет солнца, чувствуя в душе примирение со всем миром.

Пока он направлялся к автобусной остановке, ему пришла в голову безумная, но забавная мысль. Он позвонит Марте и спросит, не хочет ли она пригласить на вечер в субботу еще одну женщину. Марта скажет: «Приводите кого хотите», и он приведет с собой Ли Сирл.

Но конечно же, он этого не сделает. Так не подобает поступать офицеру департамента уголовного розыска. Это свидетельствовало бы о легкомыслии, фривольности, что при данных обстоятельствах могло быть расценено как прискорбный факт. Это годилось для всех Ли Сирл в мире, которые еще не повзрослели, — потворствовать своим капризам, однако взрослые, трезво рассуждающие люди должны соблюдать приличия.

И конечно, Гранта ждало еще одно вознаграждение. Вся жизнь состояла из разного рода вознаграждений.

Фантастика — это для подростков. Для взрослых — взрослые радости.

Никогда, даже в его «зеленые» годы, грудь Гранта не распирало от большей радости, чем та, которую доставляла мысль, какое лицо будет у Брюса, когда он принесет ему отчет о том, что произошло сегодня утром.

Это была блестящая и очень вдохновляющая перспектива.

Он едва мог дождаться, когда это произойдет.

Дочь времени

Истина — дочь времени.

Старинная пословица

Глава первая

Грант лежал на высокой белой койке и с отвращением глядел на потолок. Он изучил каждую мельчайшую трещинку на его поверхности. Порой сетка трещин представлялась Гранту географической картой, и он исследовал неведомые реки, острова и континенты; иногда обнаруживал на потолке контуры человеческих лиц, птиц и рыб. Он производил на нем математические вычисления и вспоминал детство: теоремы, углы, треугольники. Других занятий у него не было, и он всем сердцем возненавидел потолок.

Однажды он попросил Лилипутку отодвинуть его кровать хоть чуть-чуть в сторону, чтобы можно было поизучать новую часть потолка, но такая перестановка нарушила бы симметрию палаты, а в больницах симметрия стоит по важности сразу же после стерильности и намного опережает благочестие. Любое нарушение симметрии считается просто непристойным. Почему Грант ничего не читает, как-то спросила его Лилипутка. Почему не читает те новые романы в дорогих изданиях, которые приносят его друзья?

— В нашем мире рождается великое множество людей, которые пишут великое множество книг. Миллионы слов печатаются в типографиях каждую минуту… Страшно подумать…

— Похоже, у вас просто запор, — высказала свое авторитетное мнение Лилипутка.

Лилипуткой Грант прозвал медсестру Ингхэм, хотя в действительности она была ростом в пять футов два дюйма[34] и весьма миловидна. Грант называл ее Лилипуткой, пытаясь хоть немного компенсировать свою полную зависимость от этой изящной фарфоровой статуэтки, которую мог бы поднять одной рукой — когда был здоров, конечно. Именно Ингхэм решала, что ему дозволено, а что — нет, а профессиональная легкость, с какой девушка обращалась с его крупным телом — ростом Грант вымахал за шесть футов[35], — и вовсе унижала его. Тяжести, казалось, не имели значения для Лилипутки. С рассеянной грацией циркача она жонглировала матрасами. На дежурстве ее сменяла Амазонка, богиня с руками гладкими, как буковые веточки. Амазонкой Грант окрестил сестру Дэррол, которая была родом из Глостершира и каждую весну, в сезон нарциссов, мучилась от тоски по дому. Лилипутка происходила из Литэм-Сент-Эннз и не испытывала к родным местам сентиментального влечения. У Амазонки были большие мягкие ладони и крупные коровьи глаза, которые, казалось, выражали постоянную жалость к подопечному, но малейшая физическая нагрузка придавала ее дыханию сходство с работой всасывающего насоса. Она обращалась с телом Гранта, как с неподъемной колодой, что казалось ему еще унизительней, чем демонстративная легкость, с которой его вертела Лилипутка.

Грант был прикован к постели и находился во власти Лилипутки и Амазонки, после того как свалился на улице в открытый люк. Большего унижения и не представишь — пыхтение Амазонки и бесцеремонность Лилипутки явились лишь его следствием. Провалиться в люк было пределом абсурдности, событием глупым, нелепым и смешным. За миг до своего злосчастного исчезновения с поверхности земли Грант преследовал некоего Бенни Сколла, и то, что за первым же углом Бенни угодил в медвежьи объятия сержанта Уильямса, едва ли утешало Гранта в теперешнем нестерпимом положении.

Бенни перешел на полное государственное обеспечение сроком на три года, который, вероятно, будет сокращен за примерное поведение. Иное дело Грант — в больнице за примерное поведение срок не сокращают.

Грант перестал глазеть на потолок и перевел взор на стопку книг в ярких обложках на тумбочке, к которым так старалась привлечь его внимание Лилипутка. Верхняя книга, с хорошенькой картинкой, изображающей Ла-Валлетту в неправдоподобно розовых тонах, содержала очередное описание Лавинией Фитч страданий очередной безупречной героини. Судя по рисунку мальтийской гавани, очередная Валерия, Анджела, Сесилия или Дениза была женой военного моряка. Грант раскрыл книгу, только чтобы прочитать теплое послание от самой Лавинии внутри, на форзаце.

В «Поте и борозде» Сайлас Уикли на семистах страницах старательно изображал прозу деревенской жизни. Судя по первому абзацу, в этом романе по сравнению с предыдущим творением того же автора ничего существенно не изменилось: мать лежит в родах (одиннадцатых по счету) наверху, отец лежит (после девятой кружки) внизу, старшая дочь лежит с любовником на сеновале, старший сын лжет налоговому инспектору в коровнике, все прочие забились по углам. Соломенная крыша протекает, а от навозной кучи поднимается пар. Сайлас Уикли никогда не забывал о навозе. И не его вина, что пар являлся единственным элементом картины, устремленным вверх. Если бы изобрели вид пара, который опускается вниз, Сайлас непременно описал бы именно его.

Следующим в стопке после шедевра Уикли был элегантный томик, разукрашенный барочными виньетками и завитушками и озаглавленный «Бубенцы на ее ногах», в котором Руперт Руж игриво острил на тему о пороке. Первые три страницы в любой книге Руперта казались читателю весьма смешными; к концу третьей страницы можно было заметить, что Руж научился у своего игривого (но отнюдь не порочного) коллеги Джорджа Бернарда Шоу тому, что простейший путь прослыть остряком лежит в дешевом и удобном методе — игре на парадоксах, после чего все остроты можно было предугадать на три предложения вперед.

Темно-зеленая обложка со вспышкой пламени из револьверного дула скрывала последний опус Оскара Окли. Крутые парни, говорящие уголком рта на искусственном американском, в котором не было ни остроты, ни едкости неподдельного языка. Блондинки, шикарные бары, фантастические погони. Макулатура в чистом виде.

В «Деле о пропавшем консервном ноже» Джона Джеймса Марка Грант насчитал три юридические ошибки на первых двух страницах, что, по крайней мере, позволило ему провести пять приятных минут в сочинении воображаемого письма автору.

Что за худосочная синяя брошюра внизу стопки, Грант вспомнить не смог. Должно быть, что-то серьезное и статистическое, подумал он. О мухах цеце, калориях, сексуальных отношениях или еще о чем-то в том же духе.

Любая из книг была полностью предсказуема. Неужели никто больше в этом мире не хочет менять раз и навсегда заведенную пластинку? Неужели теперь каждый писатель втиснут в свою единственную узкую рамку? Литераторы пишут только то, что ждет от них публика. А публика говорит о новом Сайласе Уикли или новой Лавинии Фитч точно так же, как о новом галстуке или новой прическе. Такие читатели никогда не скажут «новая книга такого-то», какой бы она ни была; их интересует не сама книга, а лишь факт ее новизны — на что она будет похожа, они знают заранее.

Хорошо бы, подумал Грант, отворачиваясь с отвращением от пестрой стопки, остановить все типографские машины сроком на поколение, объявить мораторий на выпуск новых книг. Вот бы какой-нибудь супермен изобрел такой луч, чтобы всех вмиг остановить… Тогда больным, неподвижно лежащим на спине, не присылали бы пачки идиотской писанины, и самоуверенные девицы не требовали бы их непременного прочтения.

Грант услышал, как дверь в палату открылась, но не пошевелился, чтобы взглянуть на вошедшего. Он отвернулся лицом к стене в буквальном и переносном смысле.

Шаги приблизились к постели, и Грант закрыл глаза, чтобы не вступать в разговор. Сейчас ему не нужны были ни глостерширское сочувствие, ни ланкаширская деловитость. В следующий момент он почувствовал аромат легкого очарования, ностальгическое дыхание полей Грасса. Грант задержал дыхание. Лилипутка пахла лавандовой пудрой, а Амазонка — мылом и йодоформом. Сейчас его ноздри приятно щекотал дорогой запах «Ланкло № 5». Только одна из его знакомых пользовалась этими духами. Марта Халлард.

Грант приоткрыл один глаз и украдкой взглянул на посетительницу. Она, видно, только что наклонялась над постелью, чтобы проверить, спит ли он, а теперь с некоторой нерешительностью — если это слово вообще применимо по отношению к Марте — рассматривала стопку книг на тумбочке. В руках у нее были еще две новые книги и букет белой сирени. Интересно, принесла ли Марта сирень потому, что считала ее наиболее подходящей зимой (в театральной уборной Марты Халлард белая сирень не исчезала с декабря по март), или же потому, что цветы гармонировали с бело-черным стилем ее одежды? На Марте были новая шляпка и жемчужное ожерелье; в свое время Гранту пришлось приложить немало усилий, чтобы вернуть Марте похищенное украшение. Она казалась очень красивой, очень парижанкой и, слава богу, совершенно не вписывалась в больничный антураж.

— Я тебя разбудила, Алан?

— Нет, я не спал.

— Видно, я зря старалась, — вздохнула Марта, кладя принесенные книги рядом с прежними нетронутыми. — Надеюсь, эти тебе понравятся больше. Неужели тебя даже Лавиния не заинтересовала?

— Я не могу читать.

— Сильные боли?

— Хуже. К счастью, не в ноге и не в спине.

— Что же тогда?

— Моя кузина Лора называет это «зудом от скуки».

— Бедняга Алан… и как права твоя кузина… — Марта извлекла букетик нарциссов из стеклянной вазы, которая была слишком велика для них, театральным жестом бросила цветы в раковину и принялась вставлять в вазу сирень. — Обычно считают, что от скуки люди только зевают, но на самом деле от нее все как-то зудит.

— Маленькое ничто. Зудящее ничто. Такое чувство, будто тебя высекли крапивой.

— Почему бы тебе не заняться чем-нибудь?

— Повысить качество отдыха?

— Повысить настроение. Усовершенствовать душу и характер. Можешь изучать какую-нибудь философию. Йога, например, или что-нибудь в этом роде… Хотя абстрактные измышления, возможно, не лучшая пища для твоего практического ума.

— Я думал было заняться алгеброй — в школе не обращал на нее особого внимания, но перерешал столько геометрических задач на этом проклятом потолке, что любая математика мне опротивела…

— Ну, собирать мозаику в твоем положении не предложишь. А как насчет кроссвордов? Если хочешь, я принесу тебе сборник.

— Боже упаси…

— Кроссворды можно составлять самому. Говорят, это даже интереснее.

— Возможно. Но словарь весит несколько фунтов, кроме того, я ненавижу пользоваться справочниками.

— Я забыла, ты в шахматы играешь? Можно решать шахматные задачи: белые начинают и дают мат в три хода и так далее…

— Шахматы интересуют меня только с декоративной стороны.

— Декоративной?

— Очень изящные фигуры: кони, пешки и все остальное. Весьма элегантно.

— Какая прелесть! Я могла бы принести тебе шахматы… Ладно, ладно, никаких шахмат… Не хочешь ли заняться каким-либо расследованием? Тоже своего рода математика — отыскивать ответы на нерешенные вопросы.

— Ты имеешь в виду преступления? Я все свои уголовные дела знаю наизусть. С ними ничего сделать нельзя — во всяком случае, пока я тут валяюсь.

— Нет, я вовсе не имела в виду твою работу в Скотленд-Ярде. Я хотела предложить кое-что более… как бы сказать… более классическое. Что-нибудь из тех тайн, что веками мучили умы…

— Например?

— Ну, скажем, «письма из ларца»[36].

— Только не Мария Стюарт!

— Почему бы нет? — спросила Марта, которая, как все актрисы, видела шотландскую королеву сквозь дымку белой вуали.

— Меня может заинтересовать дурная женщина, но глупая — никогда.

— Глупая?! — воскликнула Марта хорошо отрепетированным низким голосом Электры.

— Очень даже.

— Алан, как ты можешь!..

— Если бы она носила другой головной убор, а не корону, никто бы о ней и не вспоминал. Только из-за короны на нее и зарились.

— Ты считаешь, что в летней шляпке она не любила бы столь же страстно?

— Она никого никогда не любила, в шляпке или без.

На лице Марты отразилось такое возмущение, какое ей только могли позволить вся жизнь, проведенная в театре, и час, затраченный на грим.

— Почему ты так думаешь?

— Мария Стюарт была шести футов ростом, а почти все чересчур крупные женщины холодны в любви. Спроси любого врача.

Сказав это, Грант тут же подумал: почему раньше, за все годы их знакомства, с тех пор как Марта впервые использовала его в качестве кавалера для выхода в свет, ему не приходило в голову, что ее знаменитое равнодушие к мужчинам связано с ее высоким ростом? Но Марта не провела параллелей — она продолжала думать о своем кумире.

— По крайней мере, она была мученицей. Этого ты не можешь отрицать.

— За что же она приняла муки?

— За свою веру.

— Если ее что и мучило, так только ревматизм. Она вышла замуж за Дарнли без благословения папы римского, а за Босуэла — вообще по протестантскому обряду.

— Скажешь, что и узницей она никогда не была?

— Беда в том, что ты представляешь ее вечно заключенной в камеру в башне замка, с решетками на окнах и единственным старым верным слугой, с которым она вместе молилась. В действительности же у Марии Стюарт было шестьдесят человек собственной челяди. Она горько жаловалась, когда их число урезали до каких-то трех десятков, и чуть не лопнула от злости, когда ей оставили только пару секретарей, несколько служанок, вышивальщицу и одного или двух поваров. Кстати, Елизавете приходилось за все расплачиваться из собственного кошелька. Двадцать лет она исправно платила, и все эти двадцать лет Мария Стюарт торговала шотландской короной, предлагала ее любому бунтовщику, согласному посадить ее на потерянный трон, то есть на трон Елизаветы.

Грант взглянул на Марту и увидел, как та улыбается.

— Ну как, проходит? — спросила она.

— Что проходит?

— Твой зуд.

Грант рассмеялся:

— Да. Целую минуту я чувствовал себя отлично. По крайней мере одно доброе дело за Марией Стюарт записать можно!

— Откуда ты так много знаешь о ней?

— В школе я писал о ней сочинение.

— Похоже, она тебе не слишком понравилась.

— Мне не понравилось то, что я узнал о ней.

— Значит, ты не понимаешь трагедии Марии Стюарт.

— Нет, почему же… Но ее настоящая трагедия была вовсе не в том, в чем все считают. Трагедия Марии Стюарт в том, что она родилась королевой, имея мировоззрение домохозяйки из пригорода. Насолить миссис Тюдор с соседней улицы — дело безвредное и даже занимательное; в худшем случае — посудачат немного, перемоют косточки, и дело с концом. Но такая же стычка между венценосными особами ведет к катастрофе. Если ты готова поставить на карту страну с десятимиллионным населением, чтобы досадить коронованной сопернице, тебя ждет бесславный конец. — Грант помолчал. — Марию Стюарт ждал бы успех в качестве директрисы школы для девочек.

— Ты чудовище!

— Я в самом хорошем смысле. Учительницы любили бы ее, а воспитанницы — просто обожали. Именно это я и имел в виду, говоря о ее трагедии.

— Что ж, «письма из ларца» отменяются. Что еще есть в истории? Железная Маска?

— Я не помню точно, кто это был, но вряд ли меня заинтересует субъект, который прячет лицо за какой-то жестянкой. Меня вообще никто безликий заинтересовать не может.

— Верно, я и забыла твою страсть к лицам. У всех Борджиа были поразительные лица; это семейство обеспечит тебе две-три загадки, если им заняться. Есть еще Перкин Уорбек[37], конечно. Самозванцы всегда интересны. Тот он, за кого себя выдает, или нет? Чудесная игра… И бесконечная. Как маятник. Или, скорее, кукла-неваляшка. Кажется, ты уже победил, прижал ее к полу, а она снова поднимается как ни в чем не бывало.

Дверь открылась, и в проеме показалась простодушная физиономия миссис Тинкер. На голове служанки Гранта была нахлобучена неизменная шляпка, которую та носила с тех пор, как стала у него работать. Грант уже не мог представить себе Тинкер в другой шляпке, хотя знал, что у нее есть еще одна, та надевалась исключительно с неким платьем, именовавшимся «мое синенькое»; его миссис Тинкер носила лишь по особым случаям. На Тенби-корт, 19, она никогда в нем не появлялась. Это платье использовалось в качестве мерила любого события. («Ну, как вам там понравилось, Тинк?» — «Не стоило того, чтобы надевать мое синенькое».) Она облачалась в это платье на свадьбу принцессы Елизаветы и на другие церемонии, связанные с королевской семьей, и один раз даже попала в киножурнал, две незабываемые секунды, когда герцогиня Кентская разрезала ленточку на открытии какой-то выставки, — об этом Грант знал только понаслышке.

— Мне сказали, что у вас гости, — начала миссис Тинкер, — и я совсем уж решила уходить, да слышу, голос вроде знакомый, я и говорю себе: «Да это же мисс Халлард» — и зашла.

В руках у миссис Тинкер были груда бумажных пакетов и букетик анемонов. Она запросто поздоровалась с Мартой (в свое время она служила театральным костюмером и поэтому не проявляла чрезмерного преклонения перед богинями сцены) и искоса оглядела ветки сирени, прекрасную композицию, расцветшую усилиями Марты. Та этого взгляда не заметила, зато увидела анемоны и разыграла сценку как по нотам.

— Я нанимаю бездельника, чтобы раздобыть для тебя белую сирень, а потом приходит миссис Тинкер с полевыми лилиями и утирает мне нос!

— С лилиями? — с некоторым сомнением переспросила миссис Тинкер.

— Теми, что наряднее Соломона во всей его славе, теми, что не трудятся и не прядут.

Миссис Тинкер ходила в церковь только на венчания и крестины, но она принадлежала к поколению, в детстве ходившему в воскресную школу. Она по-новому взглянула на маленькую горсточку славы в обрамлении ее шерстяной перчатки.

— Ну что ж. Никогда так не думала. Про эти цветы. Всегда воображала что-то вроде арумов. Их поля и поля. Ужасно дорогие, знаете ли, но выглядят немного угнетающе. Так, значит, они были разноцветные? Почему бы так и не сказать? Зачем называть их лилиями!

И они продолжили беседу о трудностях перевода и о том, как легко ошибиться в толковании Священного Писания («Мне всегда было интересно, что такое „пускать хлеб по водам“», — сказала миссис Тинкер), и неловкий момент миновал.

Пока они толковали Библию, Лилипутка принесла еще две стеклянные вазы; Грант отметил про себя, что они подходили для белой сирени, но никак не для анемонов. Лилипутка явно старалась угодить Марте; быть может, надеялась даже завязать с ней разговор. Но Марта никогда не обращала на женщин внимания, если это не сулило немедленной выгоды; ее терпимость по отношению к миссис Тинкер была напускной, отработанным условным рефлексом. Не дождавшейся слов благодарности Лилипутке ничего не оставалось делать, как покорно собрать выброшенные в раковину нарциссы и поставить их в новую вазу. От столь невероятного зрелища — покорной Лилипутки — Грант пришел в неописуемый восторг; и много дней спустя он с наслаждением вспоминал эту сцену.

— Ну вот, — сказала Марта, закончив возиться с сиренью и поставив цветы перед Грантом, — теперь мне пора идти. Миссис Тинкер останется скармливать тебе снедь из всех этих бумажных пакетиков. Дорогая, вы, случайно, не принесли ваши чудесные пышки?

Миссис Тинкер засияла:

— А как же! Хотите? Свежие, прямо из духовки!

— Конечно, потом я горько пожалею о том, что натворила — булочки жутко портят фигуру, — но все-таки прихвачу с собой парочку к чаю.

Со словами: «Мне нравятся подрумяненные с краев» — она выбрала две пышки, спрятала их в сумочку и начала прощаться:

— Не скучай, Алан. Я загляну через два дня и покажу тебе, как вязать носки. Говорят, ничто так не успокаивает, как вязание, верно, сестра?

— Да-да, именно так, — с готовностью ответила Лилипутка. — Многие из наших больных начинают вязать. Они находят, что со спицами в руках гораздо легче коротать время.

Марта послала с порога воздушный поцелуй и вышла. Лилипутка почтительно последовала за ней.

— Ну и вертихвостка, — пробурчала миссис Тинкер, колдуя над пакетами. И она имела в виду не Марту.

Глава вторая

Через два дня, когда Марта снова появилась в больнице, то принесла отнюдь не спицы и клубки шерсти. Она стремительно влетела в палату, запыхавшаяся и очаровательная, в меховой шляпке, небрежно сдвинутой набок, на что, как знал Грант, ушло не менее нескольких минут упражнений перед зеркалом.

— Я только на минутку, милый. Спешу в театр, сегодня у нас дневной спектакль. Боже мой, какие кретины! И мы дошли до той ужасной стадии, когда слова превращаются в полную бессмыслицу… Когда только ее снимут с репертуара! Похоже, она будет идти лет десять, как эти нью-йоркские спектакли. Просто оторопь берет. Невозможно играть! Джеффри вчера вечером вообще забыл свою роль в середине второго акта. Он стоял с выпученными глазами, и я даже подумала, не хватил ли его удар. Потом Джеффри сказал, что не помнит ничего из происходившего между его первым выходом и тем мгновением, когда он очнулся и обнаружил, что играет середину акта.

— Провал памяти, хочешь сказать?

— Нет, не то… Просто действуешь как автомат. Произносишь реплики, ходишь по сцене, а думаешь все время о чем-нибудь другом.

— Судя по рассказам, у актеров такое нередко случается.

— Не совсем так. Джонни Гэрсон может тихонько сообщить тебе, сколько туалетной бумаги осталось у него в уборной, в то время как для публики его сердце разрывается на части. Но это еще не значит отключиться на целых пол-акта. Понимаешь, Джеффри по ходу действия выгнал из дома сына, поссорился с любовницей и обвинил жену в связи со своим лучшим другом — и все это совершенно автоматически, не думая.

— А о чем же он думал?

— По его словам, о том, чтобы сдать свою квартиру на Парк-лейн Долли Дакре и купить старинный дом в Ричмонде, который продают Латимеры, так как глава семейства стал губернатором. Джеффри вспомнил, что там нет ванной, и решил переделать под нее маленькую комнату наверху, которая оклеена китайскими обоями восемнадцатого века. Эти обои можно аккуратно снять и перенести в маленькое помещение внизу, в задней части дома. Там такая комнатка, с панелями Викторианской эпохи, очень скучная. Еще он проверил канализацию и подсчитывал, хватит ли у него денег сменить кровлю, а также размышлял над вопросом о кухонной плите. Он как раз решил избавиться от кустарника у ворот, когда вдруг обнаружил, что стоит на сцене лицом к лицу со мной, в зале девятьсот зрителей и он что-то говорит. Неудивительно, что у Джеффри глаза на лоб полезли!.. Я вижу, ты все-таки одолел одну из моих книг — если, конечно, смятая обложка может служить доказательством…

— Да. Книга про горы оказалась просто божьим даром… Я часами лежал и разглядывал фотографии.

— Думаю, звезды еще лучше.

— Не скажи. Звезды низводят человека до статуса амебы, отнимают у него остатки гордости, последнюю искру уверенности в себе. Но снежная гора все же соизмерима с человеком. Я лежал, смотрел на Эверест и благодарил Бога за то, что не пришлось карабкаться по этим склонам. Больничная койка стала убежищем тепла, покоя и безопасности, а Лилипутка с Амазонкой — высочайшими достижениями цивилизации.

— Тогда вот тебе еще картинки.

Марта вытряхнула из большого конверта на грудь Гранту пачку фотографий.

— Что это?

— Лица, — радостно сообщила актриса. — Десятки лиц, и все для тебя. Мужчины, женщины, дети. Всех сортов, видов и размеров.

Грант наугад взял одну из карточек и всмотрелся в нее. Гравюра XV века. Женский портрет.

— Кто это?

— Лукреция Борджиа. Разве не душка?

— Возможно. Ты думаешь, с ней связана какая-нибудь загадка?

— Конечно. Никто так и не выяснил, была ли она сообщницей своего брата или же просто инструментом в его руках.

Грант отложил Лукрецию и взял другую фотографию, оказавшуюся портретом мальчика в костюме конца XVIII века. Снизу расплывчатыми буквами было напечатано: «Людовик XVII».

— Самая подходящая для тебя тайна. Дофин. Удалось ли ему бежать или он так и умер в заточении?

— Где ты их достала?

— Я выманила Джеймса из его норы в Музее Виктории и Альберта и заставила сходить со мной в магазин гравюр. Джеймс в таких вещах разбирается, а в музее, я уверена, у него нет никаких спешных дел.

Марта, как водится, не сомневалась, что солидный искусствовед вроде Джеймса в любую минуту готов бросить свою работу в музее и отправиться по магазинам ради ее удовольствия.

Грант взял портрет елизаветинских времен. Мужчина в бархате и жемчугах. На обороте стояло: «Граф Лестер».

— Так вот он каков, фаворит Елизаветы… Впервые вижу его портрет.

Марта взглянула на мужественное, полнеющее лицо.

— Знаешь, мне сейчас пришло в голову, что одна из главных трагедий в истории заключается в том, что художники берутся за портреты человека лишь тогда, когда его лучшие годы уже миновали. Раньше граф Лестер считался, наверное, видным мужчиной. А Генрих Восьмой в молодости, говорят, был просто ослепителен, а как мы представляем его теперь? С лицом как у карточного короля. Хорошо хоть мы знаем, как выглядел Теннисон до того, как отрастил свою жуткую бороду. Ну ладно, мне надо бежать, я и так опаздываю. Я обедала в ресторане у Блейга, а там оказалось столько знакомых, что я задержалась дольше намеченного.

— Надеюсь, ты произвела должное впечатление на пригласившего, — сказал Грант, взглянув на новую шляпку актрисы.

— Конечно. В шляпках она разбирается. С первого же взгляда поняла, что это от Жака Ту.

— Она?! — удивился Грант.

— Да. Мадлен Марч. И угощала ее я. Не изображай такого удивления, это бестактно. Если хочешь знать, я надеюсь, что она напишет для меня пьесу о леди Блессингтон. К сожалению, в зале была такая суматоха, что, боюсь, мне не удалось произвести на нее должное впечатление. Правда, угостила я ее на славу. Кстати, Тони Биттмейкер закатил там настоящий пир на семерых. Шампанское рекой лилось. Как, по-твоему, откуда у него деньги?

— Ясно откуда, только доказательств пока нет, — сказал Грант.

Они рассмеялись, распрощались, и Марта отправилась по своим делам.

Оставшись в тишине, Грант снова задумался о графе Лестере. Какая же тайна связана с ним?..

Ах да! Конечно же, Эми Робсарт[38].

Особа эта, однако, Гранта не интересовала. Ему было совершенно безразлично, как и почему она упала с лестницы и разбилась насмерть.

Но созерцание остальных фотографий доставило ему несколько счастливых часов. Грант начал испытывать интерес к человеческим лицам задолго до своего поступления в полицию, а годы службы в Скотленд-Ярде показали, что такое хобби полезно и в профессиональном отношении. Как-то раз, в самом начале службы, он со своим начальником случайно оказался при опознании преступника. Они не имели никакого отношения к делу, но задержались из чистого любопытства, наблюдая, как двое свидетелей, он и она, по очереди проходили вдоль шеренги ничем не примечательных мужчин, пытаясь опознать среди дюжины одного — преступника.

— Который из них, как ты думаешь? — шепотом спросил Гранта его шеф.

— Не знаю, — ответил Грант, — но попробую угадать.

— Кто же, по-твоему?

— Третий слева.

— В чем обвиняют?

— Не знаю. Об этом не знаю ничего.

Начальник Гранта лишь скептически улыбнулся. Но после того как свидетели, так никого и не опознав, вышли, а шеренга сбилась в оживленную кучку из одиннадцати людей, поправляющих воротнички и галстуки, прежде чем вернуться на улицу, откуда их пригласили блюстители закона, то единственным оставшимся на месте оказался как раз третий слева. Он покорно ждал конвоя, который и отвел его назад в камеру.

— Вот это да! — воскликнул шеф. — Один шанс из двенадцати! Он выбрал вашего парня из всей компании, — пояснил он инспектору, проводившему опознание.

— Вы его знаете? — спросил инспектор у Гранта с некоторым удивлением. — По нашим сведениям, это его первый арест.

— Нет-нет, я его впервые вижу. Даже не знаю, по какому он делу проходит.

— Как же вы его засекли?

Грант помедлил с ответом, пытаясь проанализировать ход своих мыслей. Маловероятно, что на опознание повлияли логические построения. Скорее выбор был интуитивным, подсознательным. Немного поразмыслив, Грант выпалил:

— Из всей дюжины у него одного не было морщин на лице.

Кругом захохотали. Впрочем, Грант уже успел собраться с мыслями и понял, как определяется его выбор.

— Звучит глупо, однако это так, — попытался объяснить он. — Среди взрослых людей такие гладкие, безмятежные лица бывают лишь у слабоумных.

— Фримэн не слабоумный, — возразил Гранту инспектор. — Напротив, он весьма смышленый тип, можете мне поверить.

— Я совсем не то имею в виду. Я хочу сказать, что главной отличительной чертой слабоумных людей является безответственность. Все двенадцать примерно одного возраста, за тридцать, но только у одного было безответственное лицо. Поэтому я сразу и выбрал его.

После этого случая по Скотленд-Ярду стала ходить шутка, что Грант «ловит их с первого взгляда», а заместитель начальника управления как-то полушутя заметил:

— Только не утверждайте, инспектор, что вы верите в существование у преступников особого типа лица.

Грант ответил:

— Нет, все не так просто. Если бы существовал лишь один вид преступлений, сэр, это было бы возможно; но преступления так же многообразны, как человеческая природа; тут полицейского, сортирующего лица по категориям, ждет неминуемый провал. Как обычно выглядят дамы с дурной репутацией, легко выяснить, пройдясь по Бонд-стрит в любой день между пятью и шестью часами, но все же самая печально известная женщина Лондона выглядит как неприступная святая.

— В последнее время не такая уж святая — слишком много пьет, — возразил собеседник, без труда поняв, о ком идет речь.

Дальше разговор перескочил на другие темы.

Но интерес Гранта к лицам постепенно расширялся и превратился в сознательное изучение, с записями и сравнениями. Как и утверждал Грант, лица нельзя разделить на категории, но в каждом отдельном лице можно выделить характерные черты. На фотографиях, сделанных во время судебных заседаний, по одним лишь лицам можно определить, кто является судьей, а кто подсудимым. Судья всегда выглядит особым образом; в нем чувствуются прямота и беспристрастность. Даже без парика его не спутаешь с подсудимым: у него-то эти качества напрочь отсутствуют.

Джеймс, которого Марта вытащила из его музейной норы, постарался на славу, и изучение портретной галереи преступников и их жертв заняло у Гранта все время до тех пор, пока Лилипутка не принесла чай. Когда Грант начал складывать фотографии, чтобы убрать их в тумбочку, его рука натолкнулась на снимок, который раньше соскользнул у него с груди и остался незамеченным.

Это был портрет мужчины, одетого в бархатный берет и камзол конца XV века, с богато расшитым воротником и разрезами на рукавах. На вид лет тридцать пять — тридцать шесть, лицо худощавое и чисто выбритое. Художник изобразил мужчину в тот момент, когда он надевал кольцо на мизинец правой руки, но взгляд его был устремлен не на кольцо, а куда-то в сторону, в пространство.

Из всех просмотренных Грантом за день портретов этот отличался наибольшей оригинальностью. Казалось, художник пытался изобразить на холсте то, на что у него не хватило мастерства. Ему не удалось передать выражение глаз — наиболее индивидуальной части лица. Художник не смог оживить тонкие губы, и рот казался деревянным и безжизненным. Лучше всего удалось передать структуру лица: волевые скулы, впалые щеки, подбородок — слишком выдающийся, чтобы подчеркнуть силу характера.

Грант медлил перевернуть карточку и посмотреть на подпись, желая получше рассмотреть лицо незнакомца. Судья? Воин? Принц? Человек, привыкший к власти и сознающий свою ответственность. Беспокойный и совестливый; возможно, любит доводить все до совершенства. Человек, способный строить большие планы, но не забывающий и о мелочах. У таких бывает язва желудка. В детстве много болел, об этом свидетельствовало выражение лица: страдания, перенесенные в юные годы, всегда оставляют след — не столь явный, как у калеки, но столь же заметный, если приглядеться. Художник понял это и воспроизвел на холсте. Легкая припухлость нижних век, как у ребенка после тяжелого сна; стариковское выражение молодого лица.

Грант перевернул фотографию. На обороте стояло: «Ричард III. С портрета из собрания Национальной галереи. Неизвестный художник».

Ричард Третий…

Так вот чей это портрет. Ричард III. Горбун. Чудовище из рассказов для детей. Погубитель невинных младенцев. Синоним злодейства.

Грант перевернул карточку и еще раз взглянул на лицо. Быть может, художник увидел в тех глазах и пытался передать взгляд человека, чем-то преследуемого?

Грант долго вглядывался в лицо Ричарда III, в необычные глаза: продолговатые, близко посаженные к бровям, слегка нахмуренным в беспокойстве. В первый миг могло показаться, что Ричард пристально всматривается во что-то, но, приглядевшись, Грант понял, что взгляд скорее отвлеченный, почти рассеянный.

Когда Лилипутка пришла за подносом, Грант все еще изучал портрет. Ничего подобного ему прежде видеть не приходилось. По сравнению с этим лицом Джоконда казалась обычным плакатом.

Взглянув на нетронутую чашку, Лилипутка привычным жестом прикоснулась к еле теплому чайнику и надулась. Неужели ей больше нечего делать, как приносить чай, на который больной не обращает внимания?

Грант подсунул ей портрет.

Что она о нем думает? Будь этот человек ее больным, какой диагноз она бы поставила?

— Печень, — сухо бросила Лилипутка и унесла поднос, нарочито громко стуча каблуками — вся накрахмаленная, голова в светлых кудряшках.

Но у доброжелательного хирурга, зашедшего, в противоположность ей, с необязательным визитом, оказалось другое мнение. После минутного изучения фотографии он изрек:

— Полиомиелит.

— Детский паралич? — переспросил Грант и внезапно вспомнил, что у Ричарда III и впрямь была сухая рука.

— Кто это? — спросил врач.

— Ричард Третий.

— Вот как? Очень занятно.

— Вы знаете, у него была сухая рука.

— В самом деле? Я этого не помню. Мне казалось, он горбун.

— Верно.

— Помню только, что он родился со всеми зубами и живьем ел лягушек. Что ж, как ни странно, мой диагноз кажется совершенно правильным.

— Да, меня даже оторопь берет. А как вы догадались?

— Честно говоря, не могу этого точно объяснить. Наверное, по выражению его лица. Такие бывают у детей-инвалидов. Если он родился горбатым, то, возможно, именно этим, а не болезнью объясняется такое выражение. Я вижу, художник не изобразил горба.

— Да, придворным художникам приходилось быть весьма тактичными в подобных случаях. Только со времен Кромвеля их стали просить рисовать «бородавки и все прочее».

— По-моему, — промолвил хирург, задумчиво рассматривая шину на ноге Гранта, — Кромвель и положил начало тому снобизму наоборот, от которого мы страдаем до сих пор. «Я простой человек — и никакой ерунды». И никаких манер, изящества и благородства. — Он ущипнул большой палец на ноге Гранта с беспристрастным интересом. — Прямо-таки неистовая зараза, ужасное извращение. В некоторых местах в Америке, как я слышал, политик может погубить свою карьеру, если на митинге станет выступать в пиджаке и при галстуке. Это расценивается как чванство и высокомерие. А идеал — быть человеком из народа. Своим парнем. Выглядит совсем здоровым. — Последнее относилось к большому пальцу.

Хирург снова сосредоточил свое внимание на портрете.

— Да, занятно вышло с полиомиелитом. Возможно, так оно и было на самом деле — отсюда и сухая рука. — Хирург не торопился уходить и продолжал вглядываться в фотографию. — Да, очень интересно. Портрет убийцы. Он подходит по типу, как вы считаете?

— Типа убийцы не существует. Люди убивают по слишком разным причинам. Но ни по собственному опыту, ни по архивным делам я не могу вспомнить ни одного убийцы, похожего на него.

— Конечно, в своем классе он был вне конкуренции. И в средствах, очевидно, совершенно неразборчив.

— Да.

— Однажды я видел, как его играл Оливье. Само олицетворение зла. Он играл на грани гротеска, но не переступая ее.

— Когда я показывал вам портрет, — спросил Грант, — не сказав, кто на нем изображен, вам приходила в голову мысль о злодействе?

— Нет, — ответил хирург. — Я подумал о болезни.

— Странно, не правда ли? Я тоже ни разу не вспомнил о злодействе. Теперь же, когда я прочитал имя на обороте, у меня из головы не идут его преступления.

— Да, конечно, как с красотой — тут все совершенно субъективно. Ну что ж, я еще загляну в конце недели. Сейчас ничего не болит?

Когда врач ушел, Грант еще некоторое время озабоченно рассматривал портрет. Его слегка уязвило то, что он принял одного из самых отпетых убийц в истории за судью, что допустил такую ошибку и поместил предмет своего изучения в судейское кресло вместо скамьи подсудимых. И вдруг вспомнил, что портрет ему принесли как иллюстрацию к возможному расследованию.

Какая же загадка связана с Ричардом III?

И тут он вспомнил. Ричард убил двух мальчиков, своих племянников, но никто не знает как — они просто исчезли. Это случилось, если память ему не изменяет, когда Ричарда не было в Лондоне. Кажется, он послал кого-то, чтобы свершить это черное дело. Но тайна истинной участи детей так и осталась нераскрытой. Во времена Карла II в Тауэре обнаружили под какой-то лестницей два скелета. Их и посчитали останками юных принцев, хотя никаких доказательств не представили.

Просто удивительно, как мало исторических сведений оседает в голове даже после хорошего образования. Грант помнил о Ричарде III лишь то, что он был младшим братом Эдуарда IV; что Эдуард был красавцем-блондином шести футов роста и пользовался успехом у женщин, а Ричард был горбуном, который после смерти брата отнял трон у юного наследника и подстроил убийство самого наследника и его младшего брата, чтобы обезопасить себя на будущее. Еще Грант знал, что Ричард погиб в битве при Босворте, обещая отдать полцарства за коня, и что он был последним представителем своей династии. Последним Плантагенетом.

Каждый школьник переворачивал в учебнике последнюю страницу о Ричарде III с облегчением, потому что на нем кончалась Война Алой и Белой розы, и можно было перейти к Тюдорам, куда более скучным, но зато легким для заучивания.

Когда Лилипутка пришла готовить Гранта ко сну, он спросил:

— У вас, случайно, нет учебника истории?

— Учебника истории? Нет. Зачем он мне?

Вопрос был чисто риторический, и Грант не потрудился искать на него ответ. Его молчание, видимо, задело сестру, и в конце концов она изрекла:

— Если вам действительно нужен учебник, спросите у сестры Дэррол, когда она принесет ужин. У нее в комнате все школьные учебники стоят на полке; думаю, найдется там и история.

Как это похоже на Амазонку — хранить свои школьные книги! Она все еще грустит по школе так же, как весной — по родному Глостерширу, утопающему в цветущих нарциссах. Когда Амазонка ввалилась в палату с сырным пудингом и тушеным ревенем, Грант посмотрел на нее почти благожелательно. Она перестала быть крупной представительницей женского пола, дышащей как всасывающий насос, и стала потенциальным источником наслаждения.

Да, у нее есть учебник истории, обрадовала его сестра Дэррол, даже, кажется, целых два. Она сохранила все учебники, потому что очень любила школу.

Грант чуть было не спросил, хранит ли она своих кукол, но вовремя остановился.

— История мне и впрямь очень нравилась, — продолжала девушка. — Это был мой любимый предмет. Ричард Львиное Сердце мой кумир.

— Настоящий прохвост, — высказался Грант.

— Да что вы! — с обидой возразила Амазонка.

— Перевозбужденный холерик, — безжалостно продолжал Грант. — Носился туда-сюда по белу свету. Вы скоро кончаете дежурить?

— Вот накормлю всех ужином.

— Не сможете принести мне учебник сегодня?

— Спать надо, а не книги читать.

— Все же лучше заняться историей, чем просто пялиться в потолок. Сделаете это для меня?

— Не знаю, право, стоит ли лишний раз тащиться в свою комнату и обратно ради человека, который так отзывается о Львином Сердце.

— Ладно, — сменил тактику Грант, — я не из тех мучеников, которые готовы пострадать за идею. Считаю Ричарда Львиное Сердце образцом отваги и благородства, рыцарем без страха и упрека, величайшим полководцем и кавалером трех орденов «За выдающиеся заслуги». Теперь я заслужил книгу?

— Похоже, вам и в самом деле не терпится заняться историей. Я занесу учебник, когда буду проходить мимо вечером. Все равно я иду сегодня в кино.

Прошел почти час, когда Амазонка появилась снова в пышной шубке из ламы. Верхний свет в палате был выключен, и она возникла в свете настольной лампы подобно доброму духу.

— Я надеялась, что вы уже уснули, — сказала она. — Не стоит вам так поздно браться за чтение.

— Если меня что-нибудь и способно усыпить, так это учебник английской истории, — успокоил ее Грант. — Можете в кино с чистой совестью держаться за руки со своим кавалером.

— Я иду с сестрой Барроуз.

— Все равно можете держаться за руки.

— Нет на вас моего терпения, — ласково сказала девушка и растворилась в темноте.

Она принесла целых две книги.

Первой была «История в картинках», имевшая к настоящей истории такое же отношение, как переложение Библии для детей к действительному Священному Писанию. Канут[39] упрекает своих придворных за лесть, стоя на берегу моря перед наступающим приливом; Альфред[40] прячется от преследователей и печет пироги; Рали[41] расстилает свой плащ перед Елизаветой; умирающий адмирал Нельсон прощается с Харди на борту «Виктории»[42] — все изложено крупным шрифтом абзацами в одно предложение. Каждый эпизод сопровождается иллюстрацией во всю страницу.

В том, что Амазонка так бережно хранила подобную детскую литературу, было нечто любопытно-трогательное. Грант посмотрел, была ли книга подписана. На форзаце стояло:

Элла Дэррол,

III класс,

Ньюбриджская средняя школа,

Ньюбридж,

Глостершир.

Англия,

Европа,

Земля.

Вселенная.

Вокруг были налеплены цветные переводные картинки.

«Неужели все дети этим занимаются? — подумал Грант. — Делают подобные надписи, тратят время в классе на переводные картинки?» В свое время он поступал точно так же. Яркие разноцветные картинки пробудили в нем воспоминания о детстве с такой силой, как ничто за долгие годы. Он давно забыл возбуждение и восторг от переводных картинок, тот удивительный миг, когда вытягиваешь подложку и видишь, что все получилось как надо. Во взрослом мире мало что способно доставить подобную радость. Разве что, возможно, удачный удар в гольфе или то мгновение, когда чувствуешь натяжение лески и трепещешь в предвкушении, что клюнула крупная рыба.

Детская книжица так умилила Гранта, что он неспешно прочитал ее от корки до корки. В конце концов именно это и остается в голове у каждого взрослого, после того как из нее навечно улетучиваются всякие тонны и фунты и нескончаемая мешанина из распрей и сражений, соглашений и измен, заговоров и актов.

История про Ричарда III называлась «Принцы в Тауэре» и, видимо, не понравилась маленькой Элле, поскольку она аккуратно заштриховала все «о» в тексте. Двум золотоволосым мальчикам, играющим в падающем сквозь зарешеченное окошко солнечном луче, кто-то подрисовал очки, а на обратной стороне иллюстрации кто-то разыграл несколько партий в крестики-нолики. Да, принцы явно не пользовались успехом у маленькой Эллы.

И все же коротенький рассказ был достаточно захватывающим. В нем вполне хватало ужасов, чтобы заворожить детское сердце. Невинные ребятишки, дядюшка-злодей — непременные атрибуты классических историй.

Имелась и мораль — рассказ был написан с назидательными целями:

«Но королю не удалось извлечь пользу из своего злого дела. Английский народ был потрясен его хладнокровной жестокостью и решил, что больше не может терпеть такого короля. Послали за дальним кузеном Ричарда Генрихом Тюдором, жившим во Франции, чтобы тот пришел и стал новым королем. В последовавшей битве Ричард храбро сражался и был убит, но имя его ненавидели по всей стране, и многие поспешили покинуть его и перейти на сторону соперника».

Что ж, просто и незамысловато. Элементарное изложение событий.

Грант взял вторую книгу. Обычный школьный учебник. Две тысячи лет английской истории, аккуратно разбитые на удобные для чтения разделы. Как обычно, каждый раздел соответствовал правлению того или иного монарха. Неудивительно, что любое известное историческое лицо чаще всего почти автоматически ассоциировалось с соответствующим царствованием, при этом забывалось, что лицо это могло жить и быть известным и при других королях. Пепис — Карл II. Шекспир — Елизавета. Мальборо — королева Анна. Не приходило в голову, что тот, кто видел Елизавету, мог вполне видеть и Георга I. К периодизации истории по монархам в Англии приучают с детства.

Это, однако, упрощает дело, если ты всего лишь прикованный к постели полицейский, который, чтобы не свихнуться от больничной скуки, охотится за сведениями о давно умершем короле.

Грант с удивлением узнал, что правление Ричарда III было весьма кратким. Чтобы стать одним из наиболее известных правителей за два тысячелетия английской истории, имея в распоряжении всего лишь два года, требовалось быть незаурядной личностью. Если Ричард и не обрел многих друзей, то, во всяком случае, оказывал на людей значительное влияние.

Авторы учебника тоже отмечали незаурядность Ричарда:

«Ричард был человеком больших способностей, но весьма неразборчивым в средствах. Он решительно потребовал для себя корону под абсурдным предлогом, будто брак его брата и Елизаветы Вудвилл был незаконным и, следовательно, дети от этого брака являлись незаконнорожденными. Ричард был принят народом, опасавшимся перехода короны к несовершеннолетнему, и начал свое царствование шествием по Южной Англии, где сумел получить значительную поддержку. В это время, однако, два юных принца, живших в Тауэре, исчезли. Молва гласила, что их умертвили. Последовавший серьезный мятеж был подавлен Ричардом с особой жестокостью. Для восстановления своей пошатнувшейся популярности он созвал парламент, который принял ряд полезных законов (против милостей, обслуживания и ливреи).

Тем не менее разразился второй мятеж, принявший форму вторжения в Англию французских войск под предводительством Генриха Ричмонда, главы ветви Ланкастеров. Он сошелся с Ричардом в битве у Босворта, и измена братьев Стенли обеспечила ему победу. Ричард отважно сражался и погиб, оставив после себя столь же бесславную память, как король Иоанн»[43].

Что такое, черт возьми, эти милости, обслуживание и ливреи?

Интересно, как понравилось англичанам то, что вопрос о престолонаследии решили за них французские солдаты?

Но, конечно, в те времена Франция еще считалась чем-то вроде полуотделившейся части Англии — землей, казавшейся англичанину куда менее иностранной, чем, скажем, Ирландия. Поездка во Францию для англичанина XV века была обыденным делом; в Ирландию же — только в знак протеста.

Грант лежал и думал о той Англии. Англии, из-за которой велась Война Алой и Белой розы. Зеленая, зеленая Англия, без единой фабричной трубы от Камберленда до Корнуолла. Англия до огораживания, с великими лесами, изобилующими дичью, с просторными болотами, кишащими птицей. Англия, где через каждые несколько миль встречалось неизменное скопление построек: замок, церковь и хижины; монастырь, церковь и хижины; усадьба, церковь и хижины. Вокруг них — полоски обработанной земли, а дальше — сплошная, ничем не прерываемая зелень. Ведущие от деревни к деревне, изрытые колеями дороги, которые зимой от грязи превращаются в трясину, а летом покрываются белой пылью; дороги, обочины которых заросли дикими розами и боярышником.

Тридцать лет из-за этой зеленой, немноголюдной страны велась Война роз. Правда, скорее это была кровавая междоусобица, нежели всеобщая война. Нечто вроде вражды между Монтекки и Капулетти, не представлявшей особого интереса для среднего англичанина. Никто не врывался по ночам к тебе в дом, чтобы узнать, сторонник ли ты Йорков или Ланкастеров, и отправить в концлагерь в случае неверного ответа. Война имела значение лишь для узкого круга участников. Отряды сражались где-нибудь в долине, рядом с твоим домом, использовали твою кухню для перевязки раненых, а затем перемещались куда-нибудь для следующей стычки. Через несколько недель можно было услышать об ее исходе, и у тебя, возможно, происходил по этому поводу спор с женой, поскольку она, к примеру, могла быть сторонницей Ланкастеров, а ты — Йорков, и оба походили на болельщиков футбольных команд. Никто не преследовал тебя за поддержку Ланкастеров или Йорков, как не преследуют теперь за поддержку «Арсенала» или «Челси».

Раздумывая о той далекой, зеленой Англии, Грант незаметно заснул.

Он ни на шаг не продвинулся к разгадке тайны, окружавшей судьбу двух юных принцев.

Глава третья

— Неужели вы не можете разглядывать что-нибудь повеселее? — спросила на следующее утро Лилипутка, заметив портрет Ричарда, который Грант поставил на тумбочке у изголовья, прислонив к стопке книг.

— Разве у него не интересное лицо?

— Интересное! От него у меня мурашки по коже бегают. Мрачное убожество.

— Историки считают, что он обладал большими способностями.

— Синяя Борода тоже обладал.

— И пользовался популярностью в народе.

— Синяя Борода тоже пользовался.

— Он был отличным солдатом, — с озорным упрямством продолжал Грант. — Как насчет Синей Бороды?

— И чего вы на него таращитесь? И вообще, кто он такой?

— Ричард Третий.

— Так я и знала!

— Вы хотите сказать, что представляли его именно таким?

— Точь-в-точь.

— Почему?

— Он же был злодей и убийца, верно?

— Вы хорошо помните историю.

— Ну, это все помнят. Погубил обоих малюток. Устроил, чтобы бедняжек придушили.

— Придушили? — заинтересовался Грант. — Я этого не знал.

— Задушили подушками. — При этом медсестра ловко взбила его собственные подушки маленьким кулачком.

— А почему задушили? Почему не отравили? — осведомился Грант.

— Не спрашивайте. Не я это организовала.

— А откуда известно, что их задушили?

— Из моего школьного учебника.

— Понятно, но на кого там ссылались?

— Ссылались? Ни на кого. Просто было так написано.

— А в учебнике говорилось, кто их задушил?

— Некий Тиррел. Вы что, историю в школе не учили?

— Я присутствовал на уроках истории, а это разные вещи. Кем был этот Тиррел?

— Понятия не имею. Какой-нибудь подручный Ричарда.

— А как узнали, что принцев убил именно Тиррел?

— Он сам сознался.

— Сознался?

— Конечно, после того, как его признали виновным. Перед виселицей.

— Вы хотите сказать, что Тиррела на самом деле повесили за убийство принцев?

— Ну да. Можно, я заберу эту жуткую физиономию и поставлю что-нибудь повеселее? В той пачке, что вам вчера принесла мисс Халлард, много симпатичных лиц.

— Меня интересуют не симпатичные лица, а только жуткие физиономии. Желательно — злодеев и убийц, причем с большими способностями.

— О вкусах, как известно, не спорят, — вздохнула Лилипутка. — Слава богу, я не обязана смотреть. Но, по моему скромному мнению, одного его вида вполне достаточно, чтобы ваши кости плохо срастались.

— Что ж, если моя нога не срастется, можете отнести это на счет Ричарда Третьего. Еще один пункт в длинном списке его злодеяний.

Грант отметил в уме, что, когда придет Марта, надо будет спросить, что ей известно про Тиррела. В целом она не являлась эрудиткой, но получила очень дорогое образование в престижной школе, так что, возможно, кое-какие знания сохранила.

Но первым представителем внешнего мира, появившимся в палате, оказался сержант Уильямс — упитанный, розовощекий здоровяк. На время Грант позабыл о делах давно минувших и увлекся разговором о текущих событиях. Уильямс сидел на стуле, широко расставив ноги и моргая голубыми глазами, как кот, блаженно развалившийся на солнышке. Грант глядел на него с теплотой. Как приятно снова поболтать о работе, используя тот полный намеков и иносказаний жаргон, понятный только коллегам, услышать последние новости, полицейские сплетни, узнать, кому сейчас везет, а кому не очень.

— Шеф шлет привет, — сказал Уильямс, поднявшись со стула и собираясь уходить, — спрашивал, не нужно ли вам чего. — Глаза его скользнули по фотографии, стоявшей на тумбочке. Склонив голову набок, сержант стал рассматривать портрет. — Это что за личность?

Грант уже открыл было рот, чтобы ответить, но спохватился, сообразив, что перед ним стоит коллега-полицейский, такой же профессионал-физиономист, как и он сам, человек, по роду службы ежедневно сталкивающийся с людьми.

— Портрет мужчины пятнадцатого века, художник неизвестен, — сдержанно сказал Грант. — Что ты о нем скажешь?

— В живописи я полный профан.

— Нет, не то. Я спрашиваю, что ты думаешь об этом человеке?

— Понятно. — Уильямс склонился над портретом, сосредоточенно нахмурил брови. — Что я о нем думаю?

— Ну, куда бы ты его посадил: в кресло судьи или на скамью подсудимых?

Уильямс на мгновение задумался и затем уверенно заявил:

— В кресло, разумеется.

— Точно?

— Конечно. А что? У вас разве другое мнение?

— Нет. Но, страшная штука, мы оба ошибаемся. Его место на скамье подсудимых.

— Вы меня удивили, — заметил Уильямс, беря портрет в руки. — Кто же это?

— Ричард Третий.

Уильямс присвистнул.

— Вот оно что!.. Принцы в Тауэре и все прочее. Дядюшка-злодей. Наверное, когда знаешь, кто он, все это заметно, а сразу даже и в голову не придет. Я имею в виду, что он злодей. Посмотришь, так с виду — вылитый судья Хэлсбери, а у старины Хэлсбери если и был недостаток, так это его мягкость к подсудимым. Он из кожи вон лез, чтобы при суммировании обвинений дать им максимальные преимущества.

— Тебе известно, как убили принцев?

— Я знаю о Ричарде Третьем только то, что мать вынашивала его целых два года.

— Вот как! Откуда такие сведения?

— Наверное, из школы.

— Интересная же у тебя была школа. В моих учебниках подобные вещи не упоминались. Именно поэтому изучение Шекспира и Библии неизменно было таким освежающим — тут всегда всплывали на поверхность жизненные факты. Ты когда-нибудь слышал о Тирреле?

— Да. Пароходный шулер, утонул на «Египте».

— Нет, я имею в виду Тиррела из истории.

— Ну, из всей истории я помню только тысяча шестьдесят шестой и тысяча шестьсот третий годы.

— А что случилось в тысяча шестьсот третьем году? — спросил Грант, все еще думая о Тирреле.

— Англия и Шотландия объединились.

— Что ж, это лучше, чем бесконечно враждовать. Говорят, именно Тиррел убрал с дороги тех двух мальчишек.

— Племянников Ричарда? Нет, не помню такого. Ну ладно, мне пора. Что я могу для вас сделать?

— Ты говорил, что собираешься на Чаринг-Кросс-роуд?

— Да, в те края — в «Феникс».

— Загляни в какой-нибудь книжный магазин и купи мне историю Англии. Только серьезное издание, не для школьников. И биографию Ричарда Третьего прихвати, если сможешь найти.

— Конечно, о чем речь.

Выходя из палаты, сержант столкнулся с Амазонкой, с удивлением обнаружив, что та не уступает ему в росте. В замешательстве пробормотав приветствие, Уильямс вопросительно посмотрел на Гранта и скрылся в коридоре.

Амазонка объявила, что ей пора заняться больной из четвертой палаты, но она все же зашла к Гранту проверить, достаточно ли он убежден.

— Убежден? В чем?

— В благородстве Ричарда Львиное Сердце.

— Я еще не добрался до Ричарда Первого. Но пусть больная из четвертой палаты немного подождет, а вы расскажите мне, что знаете о Ричарде Третьем.

— Ах, эти бедняжки! — всплеснула руками Амазонка, и ее большие коровьи глаза преисполнились жалости.

— Кто?

— Два драгоценных молоденьких принца. В детстве мне даже кошмары снились — я сплю, а меня кто-то подушкой душит.

— Значит, их так вот и убили?

— Да, а вы разве не знали? Сэр Джеймс Тиррел прискакал в Лондон, когда весь двор находился в Уорике, и велел Дайтону и Форресту убить принцев, а затем они завалили их тела камнями под какой-то лестницей.

— Но в вашей книге таких сведений нет.

— Так это же учебник. Он годится разве что для зубрежки перед экзаменом, если вы понимаете, что я имею в виду. В таких книгах ничего действительно интересного не прочтешь.

— Где же вы откопали такую славную сплетню про Тиррела, разрешите спросить?

— Никакая это не сплетня, — обиженно возразила девушка. — Все это можно найти у сэра Томаса Мора в хронике его времени. А ведь во все времена не сыщешь более уважаемого и дотошного автора, чем сэр Томас Мор, не так ли?

— Верно, противоречить сэру Томасу считается дурным тоном.

— Во всяком случае, именно так пишет сэр Томас, а ведь он жил в то время и был знаком со всеми.

— С Дайтоном и Форрестом?

— Нет, разумеется, нет, но с Ричардом, с бедняжкой-королевой и другими.

— С королевой? Королевой — женой Ричарда?

— Да.

— А почему «бедняжкой»?

— Ричард устроил ей ужасную жизнь. Говорят, он отравил ее. Хотел жениться на своей племяннице.

— Зачем?

— Она была наследницей престола.

— Понятно. Избавился от обоих принцев, а потом решил жениться на их старшей сестре.

— Да. Не мог же он жениться на ком-нибудь из этих мальчиков!

— Справедливо. До такого, наверное, даже Ричард Третий не додумался бы.

— Так вот, он рассчитывал жениться на сестре принцев, чтобы закрепиться на троне. На самом-то деле кончилось тем, что она вышла замуж за его преемника и стала бабушкой королевы Елизаветы. Мне всегда нравилось, что в жилах Елизаветы текло немного крови Плантагенетов, — Тюдоры мне не по душе. Ну, пора идти, а то у старшей сестры скоро обход и мне влетит, если я не управлюсь вовремя в четвертой палате.

— Это будет концом света.

— Это будет моим концом, — вздохнула девушка и вышла.

Грант снова вытащил из стопки книг учебник, который она ему одолжила, и попытался разобраться в Войне Алой и Белой розы, но успеха не имел. Войска атаковали и контратаковали. Йорки и Ланкастеры попеременно одерживали верх в бесконечном калейдоскопе сражений и стычек. Следить за этим, казалось, не имело смысла: это как наблюдение за кружением бамперных машинок на ярмарке.

Но Грант все-таки сумел уяснить себе, что начало событиям было положено на сотню лет ранее, когда прямой порядок престолонаследия прервался со свержением Ричарда II. Грант знал об этом потому, что в юности добрых четыре раза смотрел «Ричарда Бордоского» в Новом театре. В течение трех поколений Англией правили узурпаторы Ланкастеры: свергший Ричарда Бордоского Генри Болингброк (будущий Генрих IV) — несчастливо, но весьма эффективно; шекспировский принц Хэл, заслуживший славу в битве при Азенкуре и получивший награду за рвение; его сын — в слабоумной суете и несчастьях. Неудивительно, что люди жаждали снова видеть на троне представителя законной династии, тем более став свидетелями того, как бездари, окружавшие беднягу Генриха VI, одно за другим сдавали все завоевания во Франции, в то время как король возился со своей новой игрушкой — только что основанным Итоном и упрашивал придворных дам носить декольте поскромнее.

Все трое упрямцев Ланкастеров отличались редким фанатизмом, резко контрастировавшим с либерализмом двора Ричарда II. Проявлявшаяся во всем терпимость Ричарда почти мгновенно сменилась сожжением еретиков. Еретиков жгли на публике в течение трех поколений, и неудивительно, что в сердцах обывателей разгорался менее явный огонь недовольства.

Особенно это проявлялось с тех пор, как перед ними разыгралась драма герцога Йоркского — способного, одаренного, разумного и влиятельного человека, кровного наследника Ричарда II. Возможно, его и не хотели видеть в короне вместо слабоумного Генриха VI, но все же предложили взять на себя управление страной и навести порядок.

Йорк попытался, но погиб на поле брани, семья же его в результате провела много лет в ссылке или в убежище. Но когда суматоха стихла, на английском троне оказался сын Йорка, сражавшийся с ним рука об руку, и в стране снова воцарилось счастливое спокойствие под властью высокого, белокурого, красивого и любвеобильного, но притом весьма умного и проницательного Эдуарда IV.

Этим в основном ограничивались сведения, которые почерпнул Грант о Войне Алой и Белой розы.

Когда он оторвался от книги, посредине палаты стояла старшая сестра.

— Я стучала, но вы были слишком погружены в чтение.

Стройная и неприступная, в элегантности она не уступала Марте; руки, выглядывавшие из белых манжет, сложены на уровне узкой талии; белоснежная косынка спускалась на плечи с неподражаемым достоинством; единственное украшение — маленький серебряный значок, полученный вместе с дипломом об образовании. Грант задавался вопросом, обладает ли хоть кто-то в этом мире более непоколебимым самообладанием, чем старшая сестра крупной больницы.

— Вот решил на досуге заняться историей, — сообщил Грант. — Лучше поздно, чем никогда.

— Похвальный выбор. История позволяет трезво взглянуть на вещи. — Она заметила фотографию. — Вы сторонник Йорков или Ланкастеров?

— Вы узнали портрет?

— Конечно. Практиканткой я проводила много времени в Национальной галерее. Денег у меня было очень мало, ноги вечно стерты, а в галерее тепло, тихо, да и кресел хватало. — Она слегка улыбнулась, вспоминая ту молоденькую, усталую и простодушную девчонку, которой была когда-то. — Портретная галерея нравилась мне больше всего, потому что она дает такое же ощущение соразмерности, как и книги по истории. Все эти деятели, которые считались в свое время такими важными персонами, всего лишь имена на табличках, всего лишь краски на холсте. В те дни я видела много портретов. — Ее внимание снова переместилось на снимок. — Какой несчастный человек!

— Мой хирург считает, что он страдал полиомиелитом.

— Полиомиелитом? — Старшая сестра на миг призадумалась. — Очень возможно. Но для меня этот портрет всегда выражал такое страдание, такую муку… У Ричарда самое несчастное лицо из всех, которые я видела, а повидала я их, поверьте, немало.

— Вы полагаете, портрет был написан уже после убийства принцев?

— Да, конечно. Ричард вовсе не был бездушным злодеем. Он был личностью. Он безусловно сознавал, как… отвратительно его преступление.

— Вы считаете, он принадлежал к тем людям, которые не могут жить в мире со своей совестью?

— Отличное определение. Да. Такие люди отчаянно чего-то хотят, а потом обнаруживают, что заплатили слишком дорогую цену.

— Значит, вы не считаете его законченным негодяем?

— О нет! Негодяев не мучает совесть, а это лицо исполнено ужасной муки.

Минуту или две они молча рассматривали портрет.

— Это выглядело, вероятно, как возмездие. Вскоре потерял единственного сына… И смерть жены… Лишиться всего в столь короткий срок. Ему, наверное, виделась в этом кара небесная.

— Он любил жену?

— Она приходилась ему двоюродной сестрой, и они знали друг друга с детства. Любил ее Ричард или нет, она была ему настоящим спутником жизни. Когда на голове корона, подобные отношения — редкая удача… Мне пора, надо посмотреть, как идут дела в больнице. Я даже не задала вопрос, с которым пришла: о вашем самочувствии. Но раз у вас появился интерес к человеку, умершему четыреста лет назад, значит все в порядке.

За все время разговора старшая сестра не изменила своей позы. Она снова улыбнулась своей туманной, сдержанной улыбкой и, по-прежнему сцепив перед собой руки, направилась к двери. Двигалась она величаво и спокойно. Как монахиня. Как королева.

Глава четвертая

После обеда в палате появился запыхавшийся сержант Уильямс, который принес два толстых тома.

— Мог бы оставить их внизу, у швейцара, — пожурил его Грант. — Не стоило самому утруждаться, взбираясь сюда.

— Я все равно должен был зайти, чтобы кое-что объяснить. У меня хватило времени посетить только один магазин, но зато самый большой на всей улице. Вот это лучшая история Англии из всех, имевшихся в наличии. Продавец даже сказал, что это вообще самая лучшая история. — Сержант положил перед Грантом внушительный серовато-зеленый том, всем своим видом показывая при этом, что никакой ответственности за содержание он не несет. — Отдельной биографии Ричарда Третьего там не нашли, но вот что мне дали. — Уильямс протянул красочно оформленное издание с ярким гербом на суперобложке. Книга называлась «Рэбская Роза».

— О чем здесь?

— Кажется, о его матери. Я имею в виду эту самую Розу. Ну, я побегу — должен быть в Ярде через пять минут, а то шеф мне голову оторвет. Извините, что не мог принести больше. Если эти книги не подойдут, постараюсь достать что-нибудь другое.

Грант от души поблагодарил сержанта.

Под звуки гулких торопливых шагов уходящего Уильямса Грант начал просматривать «лучшую историю Англии». Она оказалась из тех, что принято называть «конституционными»; солидная компиляция фактов, неплохие иллюстрации. Миниатюра из Псалтыря Латтрелла иллюстрировала ведение сельского хозяйства в XIV веке, а старинная карта Лондона красовалась рядом с описанием Великого пожара. Короли и королевы упоминались лишь от случая к случаю. «Конституционная история» Тэннера интересовалась только социальным прогрессом и политической эволюцией, Черной смертью, изобретением книгопечатания, использованием пороха, образованием ремесленных цехов и т. п. Но время от времени обстоятельства все же вынуждали автора вспомнить о каком-нибудь монархе или его близких. Одним из подобных обстоятельств было изобретение книгопечатания.

Некий выходец из Кента по фамилии Кэкстон поступил на работу учеником торговца мануфактурой к будущему лорд-мэру Лондона, а затем отправился в Брюгге, имея в кармане двадцать марок[44], завещанных ему бывшим хозяином. Позднее, когда серым и дождливым осенним днем на голландский берег высадились двое беженцев из Англии, приют им предоставил преуспевающий купец из Кента. Беженцами были Эдуард IV и его брат Ричард; и когда с поворотом колеса Фортуны Эдуард вернулся на трон в Англию, с ним возвратился и Кэкстон. Первые книги, напечатанные в Англии, были изготовлены для Эдуарда IV, и их автором был его шурин.

Грант переворачивал страницы и удивлялся, насколько скучна чистая информация, лишенная упоминаний об отдельных личностях, живших, любивших и страдавших. Горести всего человечества не трогают никого — это давным-давно поняли читатели газет. От известия о какой-нибудь ужасной катастрофе по спине могут забегать мурашки, но сердце остается спокойным. Тысячи человек, погибшие при наводнении в Китае, — всего лишь новость, но единственный ребенок, утонувший в пруду, — трагедия. Так что изложение Тэннером прогресса английской нации заслуживало всяческой похвалы, но не захватывало читателя. Правда, в некоторых местах, где автор не мог избежать упоминания об отдельных личностях и их частной жизни, текст сразу становился интереснее. Например, выдержки из знаменитой переписки семейства Пастон, которая велась на протяжении трех поколений. Пастоны имели обыкновение упрятывать обрывки исторических сведений между заказами на постное масло и расспросами о сыновних успехах в Кембридже. В одном из таких писем промелькнуло упоминание о том, что в лондонском доме Пастонов живут два мальчика из семейства Йорк, Георг и Ричард, и их старший брат Эдуард ежедневно навещает их.

«Да, — подумал Грант, на минуту отложив книгу и подняв глаза к невидимому в темноте потолку, — пожалуй, никто до этого не занимал английский трон с таким опытом жизни среди простых людей, как Эдуард IV и его брат Ричард. А после них, наверное, лишь Карл II. Но Карл, даже во времена бедности и скитаний, оставался сыном короля, избранником судьбы. Мальчишки же, жившие в доме Пастонов, были всего лишь малозначащими отпрысками Йорка, у которых в момент написания того письма не было ни своего дома, ни, возможно, даже будущего».

Грант полистал учебник Амазонки с целью выяснить, чем тогда занимался в Лондоне Эдуард, и обнаружил, что тот набирал себе армию. «Лондон всегда был йоркистским по духу, и люди с воодушевлением собирались под знамена молодого Эдуарда», — говорилось в учебнике.

И тем не менее юный Эдуард, которому едва исполнилось восемнадцать, кумир столицы, стоявший на пути к своим первым победам, ежедневно находил время, чтобы повидать своих младших братьев.

«Может быть, — подумал Грант, — тогда и родилась необыкновенная привязанность Ричарда к старшему брату?» Неизменная, оставшаяся на всю жизнь привязанность, которую авторы книг не только не отрицали, но и использовали для выведения морали: «До самой смерти своего брата Ричард был его верным товарищем во всех превратностях судьбы, но возможность завладеть троном оказалась для него слишком сильным искушением». Или же, как более простыми словами назидала «История в картинках»: «Ричард был хорошим братом Эдуарду, но, когда увидел, что может стать королем, алчность ожесточила его сердце».

Грант искоса взглянул на портрет и решил, что здесь «История в картинках» явно ошибалась. Что бы ни ожесточило сердце Ричарда — вплоть до убийства, — это была не алчность. Или же автор имел в виду жажду власти? Возможно, возможно…

Но ведь Ричард и так обладал всей властью, о которой может мечтать смертный. Он был братом короля и очень богат. Неужели подняться еще на одну маленькую ступеньку казалось ему настолько важным, что он готов был пойти на убийство детей любимого брата?

Какая-то странная получалась картина.

Грант раздумывал над этим, когда в палату вошла миссис Тинкер. Она принесла ему свежую пижаму и свое краткое изложение газетных заголовков. Миссис Тинкер не читала в газетных статьях больше трех строк, если только статьи не касались убийства. В подобном случае она внимательно изучала каждое слово и для удовлетворения своего любопытства покупала вдобавок и вечернюю газету.

Сегодня комментарии миссис Тинкер по поводу имевшего место в Йоркшире отравления мышьяком и последующей эксгумации жертвы текли непрерывным потоком, пока она не заметила утреннюю газету, лежащую нетронутой рядом с книгами. Это изменило ход ее мыслей.

— Вам нехорошо? — озабоченно спросила она.

— Все в норме, Тинк, в норме. А почему вы спрашиваете?

— Вы даже газету не раскрыли. Вот у моей племянницы тоже все с этого началось: перестала замечать, что в газетах пишут.

— Не беспокойтесь за меня, Тинк, я уже поправляюсь. Даже характер у меня исправился. А о газете я забыл потому, что читал книги по истории. Слышали когда-нибудь о принцах в Тауэре?

— Да кто же про них не слышал?!

— А вы знаете, как они умерли?

— Еще бы! Он задушил их во сне подушкой.

— Кто «он»?

— Дядюшка-злодей. Ричард Третий. Зря вы такое читаете в больнице. Надо бы что-нибудь повеселее.

— Послушайте, Тинк, вы не смогли бы по пути домой завернуть на Сент-Мартинс-лейн?

— Это в театр, к мисс Халлард? Но она там будет в лучшем случае к шести.

— Знаю. Вы только оставьте там записку.

Грант протянул руку за блокнотом и написал: «Достань мне, ради бога, „Историю Ричарда III“ Томаса Мора». Он вырвал листок, сложил и надписал фамилию Марты.

— Оставьте старине Сакстону у служебного входа. Он передаст.

— Если только смогу продраться сквозь толпу, — пробурчала миссис Тинкер скорее в шутку, чем всерьез. — Эта пьеса, похоже, будет идти до скончания века.

Она аккуратно спрятала записку в дешевую сумочку из искусственной кожи. Сумка эта, вся потершаяся на изгибах, была такой же неотъемлемой частью миссис Тинкер, как и шляпа. Год из года Грант дарил ей на Рождество по новой сумке, каждая из которых — отменный образец мастерства английских кожевенников, выполненный с таким вкусом, что и Марта Халлард не постеснялась бы пойти с такой сумочкой в ресторан. Но подарков своих Грант в дальнейшем никогда не видел. Поскольку миссис Тинкер считала ломбард местом чуть более позорным, чем тюрьма, Грант отбросил мысль, что она наживалась на его дарах. Скорее всего, сумки просто лежат в каком-нибудь дальнем ящике, все еще в оригинальной упаковке из папиросной бумаги. Быть может, иногда она вынимает их, чтобы показать гостям или полюбоваться самой; а может, ей просто приятно знать об их существовании, как некоторых радует, что они сумели накопить «гробовые». Грант решил, что на следующее Рождество откроет ее старенькую сумку и просто положит туда деньги. Миссис Тинкер, естественно, растратит их на всякие мелочи и в конце концов не сможет вспомнить, на что именно, но такие мелочи больше украсят ее жизнь, нежели коллекция прекрасных сумок в ящике комода.

Когда миссис Тинкер, скрипя туфлями и корсетом, ушла, Грант вернулся к Тэннеру и попытался позаимствовать у него хоть сколько-нибудь заинтересованности в судьбах человечества. Однако давалось это с трудом, ибо Грант по своей натуре и по профессии интересовался не человечеством в целом, а лишь отдельными личностями, представлявшими его. Грант пробирался сквозь дебри тэннеровской статистики и мечтал встретить короля, прячущегося на дубе, корабль с метлой, привязанной к мачте, или шотландского горца, повиснувшего на стремени атакующего английского кавалериста. Но по крайней мере, он узнал, что англичанин XV века пил воду «разве что в наказание» и что английские ремесленники времен Ричарда III вызывали зависть по всей Европе. Тэннер приводил написанное во Франции свидетельство современника:

«Король Франции разрешает употреблять только ту соль, которая куплена у него по им же установленной цене. Войска ничего не платят населению и жестоко обходятся с ним, если не получают требуемого. Все владельцы виноградников должны отдавать королю четверть урожая. Все города должны ежегодно платить королю крупные суммы на содержание его солдат. Крестьяне живут в тяжких трудах и в нищете. Шерстяного платья они не носят. Вся их одежда состоит из коротких холщовых курток и штанов до колен, которые оставляют ноги голыми. Женщины ходят босиком. Мясо они не едят, только свиной жир в супе. Дворяне живут немногим лучше. Если против них выдвигается какое-либо обвинение, то допрашивают их тайно, после чего они вообще могут исчезнуть.

В Англии дела обстоят иначе. Никого нельзя определить на постой без разрешения хозяина. Король не может ни устанавливать налоги, ни изменить старые законы, ни вводить новые. Англичане пьют воду разве что в наказание. Едят они всякое мясо и рыбу. Они одеваются в шерстяное платье и владеют разной домашней утварью. Судить англичанина можно только в обычном суде».

И как показалось Гранту, если англичанин того времени оказался бы в стесненных обстоятельствах далеко от дома и ему захотелось взглянуть на своего первенца, то ему не пришлось бы гадать, как наскрести денег на поезд, потому что он знал, что в каждом богобоязненном доме найдет пристанище и кусок хлеба. Та зеленая Англия, с мыслями о которой он засыпал вчера, заслуживала многих добрых слов.

Грант перелистывал относящиеся к XV веку страницы, пытаясь отыскать упоминания о жизни отдельных людей, упоминания, которые могли бы, словно огни рампы, осветить необходимые ему части исторической сцены. Но повествование было разочаровывающе общо. Согласно мистеру Тэннеру, единственный парламент Ричарда III являлся самым свободомыслящим и прогрессивным за всю эпоху, и достойный автор мог лишь сожалеть, что личное поведение короля расходилось с его стремлением ко всеобщему благу. Больше о Ричарде III Тэннер сказать, видно, ничего не мог. За исключением Пастонов, которые с неистребимой жизнерадостностью из века в век болтали обо всем на свете, в этом солидном труде не чувствовалось присутствия живых людей.

Грант позволил книге соскользнуть с груди и потянулся за «Рэбской Розой».

Глава пятая

«Рэбская Роза» оказалась сочинением художественным, но по меньшей мере ее было легче держать в руках, чем тэннеровскую «Конституционную историю Англии». Более того, книга представляла собой такую форму исторического романа, где сама история лишь несколько разнообразится диалогами; скорее беллетризированная биография, нежели чистый вымысел. Эвелин Пэйн-Эллис, кто бы она ни была, снабдила свою книгу портретами и генеалогическим древом, не допуская невнятных анахронизмов.

Эвелин Пэйн-Эллис проливала на жизнь Ричарда III больше света, чем Тэннер.

Гораздо больше.

Грант твердо верил, что если нельзя ничего выяснить о самом человеке, то следует разузнать все о его матери.

Поэтому, до тех пор пока Марта не раздобудет ему воспоминания о Ричарде III святого и непогрешимого Томаса Мора, Грант решил заняться Сесилией Невилл, герцогиней Йоркской.

Посмотрев родословное древо, он подумал, что два брата Йорка, Эдуард и Ричард, уникальны не только как монархи, узнавшие жизнь простолюдинов, но и как чистокровные англичане на английском троне. В них текла кровь Невиллов, Фитцаланов, Перси, Холландов, Мортимеров, Клиффордов, Одли, а также Плантагенетов. Королева Елизавета была полностью англичанкой (и любила этим хвастаться) — если считать примесь валлийской крови английской. Но среди всех других полукровок, сидевших на троне в период между Вильгельмом Завоевателем и Георгом III Фермером — полуфранцузов, полуиспанцев, полудатчан, полуголландцев, полупортугальцев, — Эдуард IV и Ричард III отличались своей домашней чистопородностью. И еще — королевским происхождением как по отцовской, так и по материнской линии. Дедом Сесилии Невилл был Джон Гонтский, первый из Ланкастеров, третий сын Эдуарда III. Оба деда ее мужа также приходились Эдуарду III сыновьями. Таким образом, трое из пяти сыновей Эдуарда III являлись предками двух братьев Йорков.

«Быть Невиллом, — писала Пэйн-Эллис, — означало быть человеком значительным, ибо Невиллы являлись крупнейшими землевладельцами. Быть Невиллом — значило почти наверняка блистать красотой, ибо качество это было в крови у всего семейства. Быть Невиллом — значило обладать индивидуальностью, ибо члены клана неизменно проявляли яркий характер и силу духа. Эти три дара Невиллов объединялись на самом высоком уровне в Сесилии Невилл, которая считалась единственной розой Севера задолго до того, как ему пришлось выбирать между розами Белой и Алой».

Пэйн-Эллис считала, что брак Сесилии Невилл с Ричардом Плантагенетом, герцогом Йоркским, был заключен по любви. Грант отнесся к подобной оценке скептически-презрительно, пока не прочитал об их совместной жизни. Ежегодное пополнение семьи в XV веке не свидетельствовало ни о чем, кроме как о плодовитости, и многочисленное потомство, произведенное на свет Сесилией Невилл, не могло служить доказательством ее любви к очаровательному супругу. Но в те времена, когда жене полагалось сидеть дома и присматривать за слугами, постоянные путешествия Сесилии вместе с мужем явно указывали на большее чувство, нежели простую привязанность. О размахе и постоянстве ее переездов свидетельствуют и места рождения детей. Анна, ее первенец, родилась в Фотерингее, родовом гнезде в Нортгемптоншире. Генрих, умерший младенцем, — в Хатфилде. Эдуард — в Руане, где герцог участвовал в военных действиях. Эдмунд и Елизавета — тоже в Руане. Маргарита — в Фотерингее. Джон, умерший молодым, — в Ните, Уэльс. Джордж — в Дублине (не это ли, подумал Грант, и объясняет почти ирландскую извращенность характера неподражаемого Джорджа?). Ричард — в Фотерингее.

Сесилия Невилл не сидела дома в Нортгемптоншире, ожидая, пока ее владыке и хозяину захочется навестить ее. Она повсюду сопровождала мужа. Мнение Пэйн-Эллис явно подтверждалось, и даже при самом строгом рассмотрении брак казался очень удачным.

Возможно, именно этим и объяснялась семейная привязанность Эдуарда, который ежедневно навещал маленьких братьев, живущих в доме Пастонов. Клан Йорков и до начала своих несчастий отличался спаянностью.

Это нашло неожиданное подтверждение в письме, приведенном в книге. Оно было написано двумя старшими сыновьями, Эдуардом и Эдмундом, своему отцу. Мальчики находились на обучении в замке Ладлоу, и в субботу на пасхальной неделе, воспользовавшись услугами возвращавшегося к отцу курьера, разразились жалобами на своего наставника и его «гнусности» и умоляли отца выслушать их посланника Уильяма Смита, который на словах сообщит все подробности их несчастий. Этот крик души начинался и завершался необходимыми формулами вежливости, изысканность которых слегка нарушалась упоминанием того, что отец забыл прислать им требник, хотя и прислал одежду.

Педантичная Пэйн-Эллис указала источник, по которому приводилось письмо (одна из коттоновских рукописей, как оказалось), и в поисках подобных ссылок Грант стал просматривать книгу внимательнее. Факты — хлеб полицейского.

Искомых фактов больше не попадалось, но внимание Гранта привлек литературный семейный портрет:

«Под холодным солнцем лондонского декабрьского утра герцогиня вышла на крыльцо проводить мужчин: мужа, брата, сына. Дирк с племянницами вели по двору коней, распугивая голубей и суетливых воробьев. Она видела, как муж, по обыкновению спокойный и уравновешенный, сел в седло, и подумала, что по его поведению можно было бы заключить, будто он отправляется в Фотерингей осмотреть новое стадо баранов, а не выступает в поход. Ее брат Солсбери проявлял невилльский фамильный темперамент, чувствуя важность момента и ведя себя соответствующим образом. Сесилия перевела глаза с одного на другого и мысленно улыбнулась. Но при взгляде на Эдмунда у нее защемило сердце. Семнадцатилетний Эдмунд, такой хрупкий, такой неопытный, такой беззащитный… Покрасневший от гордости и возбуждения, выступающий в свой первый поход. Ей хотелось крикнуть мужу: „Береги Эдмунда!“ — но она не могла этого сделать. Муж просто ее не поймет, а Эдмунд придет в ярость. Ведь если Эдуард, всего на год старше, в эту самую минуту командует собственной армией на валлийской границе, то уж и он, Эдмунд, достаточно взрослый, чтобы отправиться на войну.

Она оглянулась на вышедших следом трех младших детей: на белокурых Маргариту и Джорджа и, как всегда на шаг позади них, ее малыш-подменыш Ричард, темные брови и волосы которого делали его похожим на чужака. Добродушная неряха Маргарита смотрела на происходящее восторженными глазами четырнадцатилетней девочки; Джордж преисполнен зависти и кипит, возмущаясь тем, что ему только одиннадцать лет и его не пускают вершить ратные подвиги. Худенький маленький Ричард внешне не проявлял возбуждения, но его мать чувствовала, что он весь вибрирует, словно тетива туго натянутого лука.

Под топот копыт и звон снаряжения три всадника выехали со двора и присоединились к ожидавшим на дороге слугам. Дети кричали и махали им вслед руками.

А Сесилия, которая за всю жизнь видела столько сородичей, уходивших на войну, вошла в дом с непривычной тяжестью в груди. Кто из ушедших, вопрошал внутренний голос, кто из них не вернется домой?..

Она не могла представить — это было бы слишком страшно, — что назад не вернется никто. Что она больше не увидит никого из них. Что еще до конца года отрубленная голова ее мужа, издевательски увенчанная бумажной короной, будет прибита над Миклгейтскими воротами Йорка, а головы ее брата и ее сына — над двумя другими воротами».

Что ж, возможно, это и беллетризованный взгляд, но он выставляет Ричарда в необычном свете. Темноволосый в белокурой семье. «Похожий на чужака». «Подменыш».

Грант на время оставил Сесилию Невилл и принялся искать на страницах книги упоминание о ее сыне Ричарде. Впрочем, Ричард не слишком интересовал Пэйн-Эллис. Он был всего лишь самым младшим отпрыском в семействе. Ее фаворитом явно был другой — яркий и притягательный, блиставший среди остальных детей. Эдуард! Вместе со своим кузеном Невиллом Уориком, сыном Солсбери, он выиграл битву при Таутоне. В то время, когда еще была свежа память о жестокостях Ланкастеров, а голова его отца еще висела над воротами Йорка, он проявил терпимость, ставшую впоследствии одной из самых характерных черт его натуры. При Таутоне давали пощаду всем, кто просил о ней. Эдуард короновался в Вестминстерском аббатстве (а два маленьких изгнанника, вернувшиеся из Утрехта, стали герцогом Кларенсом и герцогом Глостером). Эдуард устроил пышные похороны отцу и брату Эдмунду в Фотерингейской церкви, хотя возглавлял печальную процессию, двигавшуюся пять июльских дней из Йоркшира в Нортгемптоншир, тринадцатилетний Ричард — почти через шесть лет после того, как он провожал их, стоя на крыльце замка в Лондоне.

Пэйн-Эллис возвратила Ричарда на страницы романа лишь через некоторое время после коронации Эдуарда. В то время Ричард получал образование вместе со своими кузенами Невиллами в Мидлхэме, в Йоркшире.

«Когда Ричард въехал верхом с солнечных и ветреных просторов Уэнслидейла в тень главной башни, ему показалось, что в замке царит непривычная, странная атмосфера. Стража, возбужденно переговаривавшаяся у ворот, в замешательстве умолкла при его приближении. Мимо внезапно онемевших стражников он въехал в необычайно тихий двор, в котором в этот час должна была кипеть жизнь. Наступало время ужина; голод и привычка ежедневно неодолимо влекли жителей замка Мидлхэм домой, отрывая их от различных занятий. Ричарда, например, от соколиной охоты. Тишина и безлюдье были совершенно необычны. Ричард проехал прямо на конюшню, но там никого не оказалось, чтобы принять поводья. Расседлывая лошадь, он заметил в соседнем деннике загнанного жеребца. Конь так устал, что не мог есть, и стоял, жалко и беспомощно повесив голову.

Ричард обтер своего коня, принес ему сена и свежей воды и вышел из конюшни, думая о загнанной лошади и жутковатой тишине. Замешкавшись в дверях, он услышал громкие голоса, раздававшиеся со стороны большого зала, и погадал, стоит ли зайти туда и выяснить причину шума до того, как подняться в свои покои. Пока Ричард раздумывал, с лестницы раздался приглушенный зов:

— Эй!.. Иди сюда!..

Он поднял глаза и увидел свесившуюся над перилами голову кузины Анны; две ее длинные косы болтались словно колокольные веревки.

— Ричард, — спросила она полушепотом, — ты уже слышал?

— Что-то стряслось?.. Что?

Когда Ричард начал подниматься по лестнице, Анна схватила его за руку и потащила наверх, к их комнате для занятий.

— Что такое? — спросил он, инстинктивно упираясь, внутренне протестуя против ее нажима. — Ты можешь наконец объяснить? Или все так ужасно, что здесь и сказать нельзя?

Она втащила его в комнату и закрыла дверь.

— Это из-за Эдуарда.

— Эдуарда? Он заболел?

— Нет… Такой скандал!

Ричард с облегчением вздохнул. Скандальные истории, связанные с Эдуардом, не были в семье новостью.

— Что, опять новая любовница?

— Хуже, гораздо хуже. Он женился.

— Женился? — переспросил Ричард спокойным тоном, ибо не мог поверить в подобное. — Это невозможно.

— Возможно. Известие пришло из Лондона час назад.

— Эдуард просто не мог жениться, — настаивал Ричард. — Королевский брак — дело долгое. Переговоры, соглашения. По-моему, это вообще парламент решает. Почему ты думаешь, что он женился?

— Я не думаю. — Спокойствие Ричарда при обсуждении столь сногсшибательной новости явно выводило девушку из себя. — Вся семья бушует из-за этого в большом зале.

— Анна! Ты подслушивала за дверью?!

— Не будь таким праведником. Да и прислушиваться особо не пришлось. Их, наверно, слышно с другого берега. Он женился на леди Грей!

— Что за леди Грей? Леди Грей Гробисская?

— Да.

— Быть не может! У нее двое детей, и она старая.

— Она на пять лет старше Эдуарда и удивительно хороша собой, так говорят.

— Когда это случилось?

— Пять месяцев назад. Они тайно обвенчались в Нортгемптоншире.

— Но ведь Эдуард собирался жениться на сестре французского короля!

— Мой отец тоже так считал, — многозначительно произнесла Анна.

— Да, да. Он попадает в неловкое положение… после всех этих переговоров.

— Курьер из Лондона говорит, что он просто обезумел. И не только потому, что в этой истории он выглядит дураком. У леди Грей полным-полно всяких родственников, а он ненавидит их всех.

— В Эдуарда вселился злой дух. — Эдуард был кумиром Ричарда, и он все и всегда делал правильно. Подобное безрассудство, подобное непростительное безрассудство можно объяснить только одержимостью. — Это разобьет сердце матери, — тихо вымолвил Ричард.

Он думал о мужестве, проявленном ею, когда были убиты его отец и Эдмунд, а войска Ланкастеров стояли почти у ворот Лондона. Его мать не рыдала и не пыталась уйти в себя, спрятавшись под траурным покровом горя. Она устроила отъезд его и Джорджа в Утрехт точно так, словно отправляла их в дальнюю школу. Они могли больше никогда не увидеться, но она спокойно и с трезвой практичностью собирала им теплую одежду для зимней переправы через Ла-Манш.

Как она перенесет новый удар? Это пагубное безрассудство… Эту безответственную глупость…

— Да… — расстроенным голосом продолжала Анна. — Бедная тетя Сесилия. Просто чудовищно со стороны Эдуарда причинять всем столько боли. Просто чудовищно!..

Но для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если он ошибался, то потому лишь, что был болен, или одержим, или околдован. Ричард был предан Эдуарду — предан всем сердцем и душой.

И через годы эта преданность — взрослая преданность понимания и приятия — не стала менее сердечной».

Далее следовал рассказ о невзгодах Сесилии Невилл и ее стараниях хоть как-то упорядочить отношения между сыном Эдуардом — наполовину довольным своим браком, наполовину стыдящимся его — и взбешенным племянником Уориком. Затем помещалось длинное описание той благодетельной «златокудрой красавицы», которая преуспела там, где многие менее решительные дамы получали отпор; ее коронации в Ридингском аббатстве (к трону ее вел, скрежеща зубами, Уорик, который не мог не видеть обширный клан Вудвиллов, съехавшийся посмотреть, как их сестру Елизавету возводят на английский престол).

В следующий раз Ричард появился на страницах романа, когда без гроша в кармане отплывал из Линна на попутном голландском корабле. Вместе с ним находились его брат Эдуард, друг Эдуарда лорд Гастингс и несколько сторонников. Денег ни у кого из них не было, так что после долгих уговоров капитан согласился взять в уплату за проезд отороченный мехом плащ Эдуарда.

Уорик в конце концов решил, что он сыт по горло семейством Вудвилл. Он помог посадить своего кузена Эдуарда на английский трон; он может с такой же легкостью и стащить его оттуда. В этом ему согласились помочь все Невиллы, и довольно неожиданно его активно поддержал непредсказуемый Джордж. Последний решил, что ему выгоднее жениться на Изабелле, дочери Уорика, и стать наследником половины земель Монтегю, Невиллов и Бошампов, нежели сохранить верность своему брату Эдуарду. В одиннадцать дней Уорик стал хозяином захваченной врасплох Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь на дороге между Алкмаром и Гаагой.

С этих пор Ричард оставался на заднем плане описываемых событий. Тяжелая зима в Брюгге. Пребывание у сестры в Бургундии — той самой сестры Маргариты, которая когда-то стояла на крыльце замка с Ричардом и Георгом, провожая отца, а теперь только что стала герцогиней Бургундской. Маргарита, добрая душа Маргарита, была опечалена и встревожена — как в последовавшие годы печалились и тревожились многие — непонятным поведением Джорджа и посвятила себя сбору средств для двух более достойных братьев.

Постоянный интерес Пэйн-Эллис к великолепному Эдуарду все же не позволил ей скрыть, что основную работу по снаряжению кораблей, нанятых на собранные Маргаритой деньги, проделал Ричард, которому не исполнилось еще и восемнадцати лет. А когда Эдуард с малой до смешного горсткой сторонников снова стал лагерем в зеленой английской долине и перед ним оказался брат Джордж с целой армией, именно Ричард отправился в лагерь к Джорджу и склонил того (правда, уже поддавшегося влиянию Маргариты) перейти на сторону Эдуарда, открыв таким образом последнему дорогу на Лондон.

Эта миссия, однако, вряд ли могла считаться особенно трудной. Джорджа можно было уговорить на что угодно. Слабоволием он отличался с рождения.

Глава шестая

Грант еще не до конца разделался с «Рэбской Розой», когда на следующее утро ему передали пакет от Марты с более солидным изложением исторических событий, записанных канонизированным сэром Томасом Мором.

В книгу была вложена записка, написанная крупным размашистым почерком Марты:

Книгу пришлось послать, сама принести не смогла. Жутко занята. Кажется, удалось уговорить М. М. написать пьесу о леди Блессингтон. В магазинах Т. Мора не нашла, пришлось взять в библиотеке. Странно, почему библиотеки сразу не приходят в голову. Наверное, потому, что книги там обычно все замызганные. Эта, по-моему, совсем чистая. У тебя есть четырнадцать дней. Похоже на приговор. Надеюсь, интерес к горбуну означает, что скука мучает тебя меньше. До скорого.

Марта

Книга действительно оказалась в хорошем состоянии, хотя и была старой. Но после изящного набора «Розы» ее шрифт выглядел тяжеловесным, а пригнанные друг к другу абзацы — устрашающими. Тем не менее Грант набросился на книгу с интересом. Ведь, в конце концов, это были прямые свидетельские показания, относящиеся к Ричарду III, — надежный источник.

К реальности он вернулся через час, весьма озадаченный. Удивили не факты — они были приблизительно такими, как он и ожидал. Удивило то, что святой Томас Мор писал совсем не так, как предполагал Грант:

«Ночами он плохо спал, подолгу ворочался, размышляя с открытыми глазами; затем, измученный бдением, скорее дремал, чем спал. Не знало покоя его сердце, постоянно мучимое воспоминаниями о свершенных им отвратительных деяниях».

Подобное читалось нормально. Но когда Мор добавил, что «узнал это по секрету от приближенных», Грант внезапно почувствовал отвращение. Со страницы пахнуло ароматом кухонной сплетни и замочной скважины. Еще до того, как читатель осознавал это, его симпатии переносились с самодовольного комментатора на измученного человека, метавшегося без сна. Убийца казался более порядочным человеком, нежели тот, кто писал о нем.

Что-то не сходилось…

Грант чувствовал ту же неудовлетворенность, что и при изучении с виду достоверных свидетельских показаний, в которых, он был уверен, таилась какая-то ошибка.

Грант был озадачен. Не мог же ошибаться в личных воспоминаниях Томас Мор, вот уже четыре столетия почитаемый за безупречную честность?

Ричард из книги Мора, подумал Грант, был таким, каким его представляла старшая больничная сестра. Человек, вознесшийся высоко и способный как на великое зло, так и на великие муки.

«Он никогда не чувствовал себя спокойно и в безопасности. Он всегда озирался вокруг, почти никогда не снимал доспехов, рука его всегда лежала на рукояти кинжала; в выражении лица и поведении ощущалась постоянная готовность нанести удар».

И конечно, приводилась драматическая, если не сказать истерическая, сцена, которую Грант запомнил со школьных дней и которую помнит, должно быть, каждый английский школьник. Сцена Совета в Тауэре перед тем, как Ричард предъявил свои права на корону. Его внезапная попытка выяснить у Гастингса, какая участь должна ждать того, кто замышляет убийство лорд-протектора королевства[45]. Безумное заявление, что причиной сухой руки у него послужило колдовство и жены, и любовницы (Джейн Шор) Эдуарда. Яростный разнос в щепки стола, что явилось сигналом для вооруженных сподручных Ричарда, которые ворвались в палату и схватили лорда Гастингса, лорда Стенли и Джона Мортона, епископа Илийского. Поспешная казнь Гастингса во дворе на первом подвернувшемся бревне, едва тот успел исповедаться первому попавшемуся священнику.

Рисовался портрет человека, который сначала действует — в гневе, в страхе, в порыве мстительности, — а уж затем кается.

Впрочем, Ричарду не отказывалось и в способности заранее замыслить злодеяние. Так, он распорядился, чтобы некий доктор Шоу, брат лорд-мэра, выступил 22 июня с проповедью на тему «Бастарды не укоренятся», в которой утверждал, что как Эдуард, так и Джордж были рождены герцогиней Йоркской от неизвестного мужчины, и следовательно Ричард — единственный законный наследник герцога и герцогини Йоркских.

Последнее было так непонятно, так абсурдно, что Грант еще раз перечитал эти строки. Но смысл не изменился: Ричард ради собственной выгоды оклеветал и опозорил свою мать, обвинив ее в столь невероятном бесчестье.

Что ж, так утверждает сэр Томас Мор. А если кто-нибудь и должен был знать все о происходившем, так это Томас Мор. И если кто-нибудь должен был уметь выбирать самые достоверные факты, так опять же Томас Мор, лорд-канцлер Англии.

Мать Ричарда, писал сэр Томас, горько жаловалась на сына, который втоптал ее имя в грязь. Вполне естественно, подумал Грант.

Что касается доктора Шоу, то его замучила совесть. Настолько, что «в течение нескольких дней он зачах и умер».

Удар хватил, вероятно, решил Грант. И неудивительно. Предстать перед лондонской толпой и наплести таких небылиц — испытание не из легких.

Рассказ сэра Томаса о принцах в Тауэре в общих чертах совпадал с поведанным Амазонкой, отличаясь только обилием подробностей. Ричард намекнул коменданту Тауэра Роберту Брэкенбери, что было бы неплохо, если принцы исчезнут, но Брэкенбери отказался участвовать в подобном деянии. Тогда Ричард, прибыв в Уорик во время поездки по стране после коронации, отправил в Лондон Тиррела с полномочиями получить на одну ночь все ключи от Тауэра. Той же ночью два негодяя, конюх Дайтон и стражник Форрест, задушили обоих мальчиков.

На этом месте чтение прервала Лилипутка, которая принесла второй завтрак и отобрала книгу.

Ковыряя вилкой картофельную запеканку с мясом, Грант снова всматривался в лицо подследственного. Преданный и терпеливый младший брат, превратившийся в чудовище.

Когда Лилипутка вернулась за подносом, Грант спросил:

— Вы знаете, что Ричард Третий пользовался большой популярностью в свое время? До того, как стал королем.

Лилипутка недоброжелательно воззрилась на портрет:

— В тихом омуте черти водятся. Притаился он тогда, вот что. Ждал своего часа.

«Ждал своего часа для чего?» — подумал Грант, когда девушка вышла, постукивая каблуками. Не мог же Ричард знать, что его брат Эдуард неожиданно скончается всего сорока лет от роду. Он не мог предвидеть (даже несмотря на то, что они были очень близки в детстве), что выходки Джорджа, герцога Кларенса, приведут к его осуждению за государственную измену и лишат обоих его детей права на престол. Ждать, пока пробьет его час, казалось бессмысленно, ведь ожидание ровным счетом ничего не сулило. Добродетельная златокудрая красавица оказалась прекрасной королевой и принесла Эдуарду целый выводок здоровых детей, в том числе двух мальчиков. Все это потомство, вместе с Джорджем, его сыном и дочерью, стояло между Ричардом и троном. Казалось невероятным, чтобы человек, управлявший Северной Англией или же воюющий (с поразительными успехами) против шотландцев, стремился «притаиться» или «ждать своего часа».

Что же тогда могло так резко изменить его за столь короткий срок?

Грант взял «Рэбскую Розу» — посмотреть, что говорит Пэйн-Эллис о зловещей метаморфозе младшего сына Сесилии Невилл. Но лукавая писательница обошла этот вопрос. Ей явно хотелось написать книгу со счастливым концом, а довести свой труд до логического завершения значило бы превратить его в настоящую трагедию. Поэтому она закончила книгу на бодрой мажорной ноте, посвятив последнюю главу описанию первого бала юной Елизаветы, старшего ребенка Эдуарда. Таким образом упоминания о трагедии двух младших братьев Елизаветы и гибели Ричарда на поле брани автору удалось избежать.

Итак, «Рэбская Роза» заканчивалась описанием бала во дворце, на котором молодая и счастливая Елизавета, ослепительная в роскошном белом платье и жемчугах, бесконечно кружилась в танце, как принцесса из волшебной сказки. Ричард и Анна прибыли ради этого случая из Мидлхэма со своим маленьким хрупким сыном. Но ни Джорджа, ни Изабеллы на балу не было. Изабелла умерла при родах несколько лет назад, умерла тихо, незаметно, не оплаканная никем, как и Джордж. Сам он тоже умер незаметно, и эта незаметность была, как и все его деяния, настолько эксцентричной, что обеспечила ему долгую память.

Жизнь герцога Кларенса представлялась цепью выходок одна безумнее другой. После каждой из них его семья, должно быть, решала: хватит, больше некуда, это переходит все границы, Джорджу уже не придумать ничего хуже. И каждый раз он преподносил новый сюрприз. Его сумасбродство казалось неистощимым.

Зерно было, видимо, брошено в почву во время первой, совместной с его тестем Уориком, измены, когда тот сделал Джорджа наследником слабоумного бедняги — короля-марионетки Генриха VI, вновь посаженного Уориком на трон в пику своему кузену Эдуарду. Но и надежды Уорика увидеть свою дочь королевой, и претензии Джорджа на трон испарились в тот вечер, когда Ричард отправился в ланкастерский лагерь и переговорил с ним. Однажды познавший вкус значительности, прирожденный сладкоежка уже не мог от нее отказаться. В последующие годы семья то и дело удерживала Джорджа от неожиданных выходок или спасала от неприятностей после очередной эскапады.

Когда умерла Изабелла, Джордж твердо решил, что ее отравила одна служанка, а младенца-сына — другая. Эдуард, посчитавший дело достаточно серьезным, чтобы отдать на рассмотрение лондонского суда, послал Джорджу соответствующее предписание. Тот, однако, уже самолично осудил обеих женщин и повесил их. Разозленный Эдуард дал ему нахлобучку и осудил двух приближенных Джорджа за измену, но тот отказался понять намек и стал повсюду громогласно возвещать, что это было просто узаконенное убийство, порочил его величество.

Затем Джордж решил жениться на самой богатой в Европе наследнице: ею слыла падчерица Маргариты юная Мария Бургундская. Добрая Маргарита считала, что было бы неплохо иметь брата под боком в Бургундии, но Эдуард решил поддерживать в сватовстве Максимилиана Австрийского, а Джорджу ставил всяческие препоны.

Когда бургундская затея провалилась, семья вздохнула с облегчением. В конце концов, Джорджу принадлежала половина всех земель Невиллов, и ему не было необходимости обзаводиться семьей — ни ради владений, ни ради детей. Но он замыслил новый план — жениться на Маргарите, сестре шотландского короля Якова III.

Наконец мания величия Джорджа привела его от тайных переговоров с иностранными дворами к открытому пренебрежению ланкастерским актом парламента, объявлявшим его наследником трона после Генриха VI. В результате ему пришлось предстать перед новым парламентом, настроенным куда менее сочувственно.

Судебное разбирательство в парламенте запомнилось главным образом резкой и многословной перепалкой между двумя братьями, Эдуардом и Джорджем, но когда был принят ожидаемый вердикт осуждения, последовала пауза. Ведь одно дело — лишить герцога Кларенса его прав и притязаний, что диктовалось необходимостью, но совсем другое дело — казнить его.

Поскольку дни проходили, а приговор в исполнение не приводился, палата общин послала напоминание. На следующий день было объявлено, что Джордж, герцог Кларенс, умер в Тауэре.

«Захлебнулся в бочке мальвазии», — прокомментировали острые на язык лондонцы бесславный конец пьяницы, и это выражение перешло в историю в прямом смысле и прославило недостойное имя Джорджа.

Итак, Джордж отсутствовал на балу в Вестминстере. В своей последней главе Пэйн-Эллис изображала Сесилию Невилл уже не как мать, а как бабушку прелестных внуков. Пусть Джордж умер в бесчестье, брошенный всеми друзьями, но его сын, молодой Уорик, рос симпатичным и честным юношей, а дочь Маргарита уже в десять лет обладала чертами фамильной невиллской красоты. Гибель на войне семнадцатилетнего Эдмунда могла показаться бессмысленной, но как бы для компенсации повзрослел болезненный малыш Ричард, которого Сесилия не надеялась вырастить, — и у него уже подрастал собственный сын. Ричард, которому шел теперь третий десяток, все еще выглядел таким хрупким, что его, казалось, можно переломить пополам, но на самом деле был крепок, как вересковый корень, и его щуплый с виду сын мог вырасти таким же. Что касается Эдуарда, ее высокого белокурого Эдуарда, то его красота грозила перерасти в тучность, а добродушие — в леность, хотя оба его маленьких сына и пять дочерей унаследовали всю широту характера и внешнюю привлекательность родителей.

Как бабушка она просто гордилась очаровательными малютками, а как английская принцесса — черпала в них уверенность в завтрашнем дне. На следующие поколения корона остается у Йорков.

Если бы какой-нибудь провидец сообщил на этом балу Сесилии Невилл, что через четыре года настанет конец не только Йоркам, но и всей династии Плантагенетов, она посчитала бы это либо сумасшествием, либо изменой.

Пэйн-Эллис отнюдь не делала тайны из присутствия многочисленных Вудвиллов на балу Невиллов-Плантагенетов:

«Сесилия оглядела зал и про себя пожелала, чтобы ее невестка Елизавета имела либо не столь великодушное сердце, либо поменьше родственников. Брак Эдуарда оказался гораздо более счастливым, чем можно было ожидать; Елизавета проявила себя восхитительной женой, но побочные результаты брака не так радовали. Было, видимо, неизбежно, что воспитателем обоих мальчиков станет Риверс, брат Елизаветы. Хотя Риверс иногда любил слишком выставлять себя напоказ и проявлял излишнее честолюбие, он был культурным и образованным человеком, вполне достойным присматривать за принцами в период их обучения в Ладлоу. Но что касается остальных (четырех братьев, семи сестер и двух сыновей от первого брака), то уж слишком много новых женихов и невест привела за собой Елизавета к ограниченному месту вокруг трона.

Сесилия перевела взгляд с гурьбы смеющихся детей, играющих в жмурки, на взрослых, обступивших стол с закусками. Анна Вудвилл вышла замуж за наследника графа Эссекского. Элеонора Вудвилл — за наследника графа Кентского. Маргарита Вудвилл — за наследника графа Арунделского. Екатерина Вудвилл — за герцога Бекингема. Жакетта Вудвилл — за лорда Стрейнджа. Мария Вудвилл — за наследника лорда Герберта. А Джон Вудвилл, к стыду остальных, женился на вдовствующей герцогине Норфолкской, которая годилась ему в бабушки. Хорошо, что новая кровь проникла в старые фамилии и укрепляет их, но никуда не годится, что эта новая кровь хлынула внезапно и таким широким потоком из одного-единственного источника. Похоже на лихорадку, проникшую в политическую кровь государства, на широкое вторжение иностранцев, трудно поддающихся ассимиляции. Неблагоразумно и достойно сожаления.

Однако за предстоящие долгие годы этот поток успеет рассосаться. Внезапно возвысившиеся Вудвиллы рассредоточатся, осядут на местах, потеряют связь между собой, перестанут представлять опасность и беспокоить. Несмотря на все добродушие, у Эдуарда хватает проницательности и здравого смысла; он и впредь будет уверенно править страной, как делает это почти двадцать лет. Никто еще не обладал в Англии такой прочной властью и не применял ее так разумно, как ее умный, ленивый и женолюбивый Эдуард.

Все устроится в конце концов.

Сесилия поднялась, готовая присоединиться к группе у стола, обсуждающей поданные сладости, — ее не должны считать заносчивой, — как вдруг из детской кучи-малы высвободилась ее внучка Елизавета и, запыхавшись и задыхаясь от смеха, плюхнулась на соседнее кресло.

— Я уже выросла из подобных игр, — заявила она, тяжело дыша, — к тому же они просто губительны для платья. Тебе нравится мое платье, бабушка? Пришлось выпросить у отца. Он говорил, что сойдет и мое старое из коричневого атласа. То самое, которое я надевала, когда к нам из Бургундии приезжала тетя Маргарита. Хуже нет, когда собственный отец всегда замечает, как женщина одета. Он слишком хорошо разбирается в туалетах. Ты слышала, что французский дофин отказался жениться на мне? Отец расстроился, а я наоборот, очень рада — даже поставила десять свечей святой Екатерине. Потратила на них все карманные деньги. Я никогда не хочу покидать Англию, никогда! Ты мне это устроишь, а, бабушка?

Сесилия улыбнулась и сказала, что постарается.

— Старая Анкарет, которая предсказывает судьбу, говорит, что я буду королевой. Но ведь раз нет принца, за которого можно выйти замуж, непонятно, как такое может статься? — Елизавета помолчала и тихонько добавила: — Старуха сказала — королевой Англии. Наверное, она просто слишком много выпила».

Пэйн-Эллис поступила несправедливо, если не сказать — не по-писательски, намекнув на будущее Елизаветы как жены Генриха VI, в то же время не упоминая о неприятностях, которые произойдут до того. Предположение, что читатели знают о браке Елизаветы с первым королем Тюдором, означало, что они знают и об убийстве ее братьев. Это грядущее событие отбрасывало мрачную тень на веселую и беззаботную сцену, которой Пэйн-Эллис решила закончить свой роман.

Но в целом, подумал Грант, судя по прочитанным отрывкам, книга оказалась неплохой. Возможно, он даже когда-нибудь вернется к ней и прочитает всю целиком.

Глава седьмая

Грант выключил лампу и уже начал засыпать, когда его внутренний голос произнес: «Но ведь Томас Мор — это Генрих Восьмой!»

От этой мысли сон как рукой сняло. Грант снова включил лампу.

Конечно, голос имел в виду не то, что Томас Мор и Генрих Восьмой — одна и та же личность. Но по обычаю соотносить эпохи с жизнью конкретного монарха Томас Мор принадлежал к эпохе царствования Генриха Восьмого.

Грант лежал, глядя на островок света, отбрасываемый лампой на потолок, и думал. Ведь если Томас Мор был канцлером Генриха VIII, то он должен был жить и во время всего долгого царствования Генриха VII, и во время правления Ричарда III. Что-то здесь не так.

Грант достал написанную Мором «Историю Ричарда III». В книге имелось предисловие, где давалась краткая биография автора, которую Грант не удосужился прочитать прежде. Теперь он занялся предисловием, желая выяснить, каким образом Мор одновременно мог быть биографом Ричарда III и канцлером Генриха VIII. Интересно узнать, в каком возрасте был Мор, когда Ричард сел на трон?

Мору исполнилось пять.

Итак, во время драматической сцены Совета в Тауэре Томасу Мору было всего лишь пять лет. Когда Ричард погиб при Босворте, Мору стукнуло восемь.

Вся написанная им биография Ричарда III основывалась на слухах.

А что полицейские ненавидят больше всего, так это слухи. Особенно когда речь идет о доказательствах.

Грант так возмутился, что швырнул сочинение досточтимого Мора на пол и только потом спохватился, что книга библиотечная и дана ему лишь на четырнадцать дней.

Мор никогда даже не был знаком с Ричардом III. Он вырос уже при Тюдорах. А историки считали его книгу хрестоматийным жизнеописанием Ричарда III! Из этого источника черпал сведения Холиншед, на основе чьих трудов Шекспир написал знаменитую трагедию. Но если не считать того, что Мор верил в написанное, его труд представлял не бóльшую ценность, чем правдивые истории барона Мюнхаузена. А подобные россказни Лора, кузина Гранта, именовала «бессовестным надувательством». «Истинная правда», которую знал кто угодно, но не рассказчик. То, что Мор обладал критическим умом и считался достойным и правдолюбивым человеком, не делало его сочинение приемлемым свидетельством. Немало достойных людей в свое время с готовностью поверили в утку о том, что русские армии высадились в Великобритании и на их ботинках не таял снег. Грант слишком долго имел дело с людьми, чтобы верить в пересказы чьих-то слов о том, что еще кто-то где-то видел или слышал.

Грант почувствовал отвращение.

При первой же возможности он попытается достать описание событий короткого правления Ричарда, сделанное его настоящим современником. Библиотека может получить обратно своего драгоценного сэра Томаса на полторы недели раньше срока. Пусть сэр Томас был мучеником и великим человеком — для него, Алана Гранта, это не имеет ни малейшего значения. Он, Алан Грант, знает, что многие великие люди мыслят некритически, что готовы поверить в ерунду, которая заставила бы покраснеть любого мошенника. Он знавал крупного ученого, уверовавшего в то, что кусок марли и есть сестра его бабушки лишь потому, что так ему сказал неграмотный медиум где-то на задворках Плимута. Он знал одного человека, считавшегося знатоком человеческой психологии, который «верил самому себе, а не полицейским басням» и которого ловкий мошенник обвел вокруг пальца и обобрал буквально до нитки. Что касается его, Алана Гранта, то он твердо верил, что никто не бывает подчас так глуп и доверчив, как великий человек. Что касается его, Алана Гранта, то с Томасом Мором он покончил раз и навсегда и с завтрашнего утра начинает собирать материалы заново.

Во сне Грант, вопреки всякой логике, продолжал испытывать раздражение и утром проснулся, так и не остыв окончательно.

— Вам известно, что ваш драгоценный сэр Томас Мор вообще ничего не знал о Ричарде Третьем? — напустился он на Амазонку, едва ее крупная фигура показалась в дверях.

Сестра даже растерялась — не столько от неожиданности, сколько от ярости, с которой был задан вопрос. Еще одно резкое слово — и слез не миновать.

— Да нет же, он знал! — запротестовала девушка. — Он ведь жил тогда.

— Мору было восемь лет, когда Ричард погиб, — безжалостно продолжил Грант. — И знал он все только по слухам. Как я. Как вы. Как блаженной памяти Уилл Роджер. В моровской истории Ричарда Третьего нет ничего, заслуживающего уважения. Сплошные сплетни и надувательство.

— Вам сегодня хуже? — спросила сестра с тревогой. — Температуры нет?

— Про температуру не знаю, а вот давление наверняка подскочило.

— Боже мой! — всплеснула руками девушка. — А ведь дело шло на поправку… Сестра Ингхэм очень расстроится. Она уже хвасталась вашим быстрым выздоровлением.

То, что он является предметом гордости Лилипутки, оказалось для Гранта новостью, которая, однако, не принесла ему никакого удовлетворения. Пусть бы у него и впрямь поднялась температура — назло Лилипутке.

Но приход Марты отвлек Гранта от мыслей о власти разума над материей.

Актриса, видимо, решила заботиться о его душевном здравии не меньше, чем Лилипутка заботилась о физическом. Марта пришла в восторг, увидев, что результаты ее совместных с Джеймсом раскопок в магазине гравюр не пропали даром.

— Значит, ты решил заняться Перкином Уорбеком? — спросила она.

— Нет, не Уорбеком. Скажи, почему ты принесла мне портрет Ричарда Третьего? Ведь с ним же не связано никакой загадки, верно?

— Да. Кажется, мы прихватили его для иллюстрации дела Уорбека. Нет, постой… Вспомнила. Когда Джеймс нашел этот портрет, он сказал: «Если ваш полицейский так любит изучать лица, то вот физиономия как раз для него!» Он еще сказал: «Это самый отъявленный убийца в истории, но все же я считаю, что у него лицо святого».

— Святого! — воскликнул Грант и затем добавил: — Слишком совестливый…

— Что?

— Ничего. Я просто вспомнил свое первое впечатление от этого лица. Тебе оно тоже показалось лицом святого?

Марта взглянула на портрет, прислоненный к стопке книг.

— Мне не видно против света, — сказала она и взяла портрет в руки, чтобы разглядеть получше.

В этот момент Грант сообразил, что для Марты лица представляют такой же профессиональный интерес, как и для сержанта Уильямса. Изгиб бровей, очертания рта говорили ей о человеке не меньше, чем полицейскому. Собственно, она создавала себе лица тех людей, которых изображала на сцене.

— Сестра Ингхэм считает его мрачным, сестра Дэррол — пугающим. Мой врач предполагает, что он переболел полиомиелитом. Сержант Уильямс решил, что Ричард — прирожденный судья. Старшая сестра видит в нем исстрадавшуюся душу.

Помолчав немного, Марта тихо промолвила:

— Знаешь, у него очень странное лицо. При первом взгляде оно кажется подлым, настороженным. Даже сварливым. Но если приглядеться, то все изменится. На самом деле у Ричарда спокойное лицо, неживое. Наверное, это и имел в виду Джеймс, когда говорил, что у него лицо как у святого.

— Нет… вряд ли. Скорее, он имел в виду… совестливость.

— Что бы там ни было, лицо это весьма примечательно! Не просто органы зрения, дыхания и рот в придачу. Удивительное лицо. Чуть измени — и получишь портрет Лоренцо Великолепного[46].

— Ты не думаешь, что это и впрямь Лоренцо и мы все время говорим о другом человеке?

— Конечно нет. Почему ты так решил?

— Потому что ничто в этом лице не соответствует известным фактам, а портреты случалось перепутывать и раньше.

— О да, такое бывало. Но это, несомненно, портрет Ричарда. Оригинал — во всяком случае, его считают оригиналом — висит в Виндзорском замке. Джеймс мне рассказал. Портрет был включен в опись, сделанную еще при Генрихе Восьмом, так что он хранится в Виндзоре уже около четырех столетий. Еще есть копии в Хэтфилде и Олбери.

— Да, это Ричард, — смирившись, вздохнул Грант. — Я просто ничего не понимаю в лицах. У тебя есть знакомые в Британском музее?

— В Британском? — переспросила Марта, все еще увлеченная изучением портрета. — Кажется, нет; сразу вспомнить не могу. Я туда ходила смотреть на египетские украшения, когда играла Клеопатру с Джеффри — ты же видел его в роли Антония? Это было превосходно, но меня музей скорее пугает. Такое нагромождение веков. Нечто вроде этого чувствуешь, когда смотришь на звезды: ты мал и ничтожен. А что тебе там понадобилось?

— Мне нужны сведения об исторических трудах эпохи Ричарда Третьего. Так сказать, информация из первых рук.

— А святой сэр Томас разве не подошел?

— Святой сэр Томас всего лишь старый сплетник, — проворчал Грант. Он явно невзлюбил этого уважаемого человека.

— Боже мой, а симпатичный библиотекарь так почтительно отзывался о нем!.. Житие Ричарда Третьего от святого Томаса Мора и все такое…

— Какое там к черту житие! — рассвирепел Грант. — Он записывал в тюдоровской Англии всякие бредни и россказни о событиях, происходивших в Англии Плантагенетов, ему самому было в ту пору пять лет от роду!

— Всего пять?

— Именно.

— Вот это да! Нельзя сказать, чтобы он был очевидцем.

— Даже ничего похожего. Если подумать, все его сведения не более надежны, чем подсказка букмекера на скачках. В любом случае он находился по другую сторону баррикад. Раз он служил Тюдорам, то не мог быть объективным по отношению к Ричарду.

— Да. Да, видимо, так. Что же ты хочешь выяснить о Ричарде, если с ним не связано никаких тайн?

— Я хочу знать, какие мотивы двигали им. Эта задача посложнее тех, с которыми я сталкивался последнее время. Что изменило его чуть ли не в один день? До самой смерти брата его поведение заслуживало самой высокой оценки. Он был так предан Эдуарду.

— Думается, верховная власть всегда бывает искушением.

— Он до совершеннолетия сына Эдуарда оставался бы лорд-протектором Англии. Если принять во внимание все предыдущее поведение Ричарда, этот титул вполне ему подходил. Казалось бы, регентство как раз то, что ему нужно: он стал опекуном как сына Эдуарда, так и всей Англии.

— А вдруг мальчишка вел себя так несносно, что Ричард просто мечтал избавиться от него? Удивительно, что мы всегда думаем о жертвах как о безобидных агнцах. Вроде библейского Иосифа: я уверена, что он был превредным юнцом и сам давно напрашивался на то, чтобы его спихнули в тот колодец[47]. Быть может, юный Эдуард сидел и буквально умолял, чтобы с ним потихоньку разделались?

— Мальчиков было двое, — напомнил Грант.

— Да, верно. Это нельзя оправдать. Какое варварство! Бедные кудрявые ягнятки! Ой!

— К чему относится твое «ой»?

— Я кое-что придумала. «Ягнятки» навели меня на мысль.

— И?..

— Не скажу, а то вдруг не получится. Лечу.

— Подожди. Скажи, удалось уговорить Мадлен Марч написать для тебя пьесу?

— Ну, контракт еще не подписан, но она вроде бы согласна. До свидания, мой милый.

Марта вышла из палаты, чуть не столкнувшись в дверях с зардевшейся Амазонкой.

Грант и думать забыл о кудрявых ягнятках, когда на следующий вечер в палате появился именно кудрявый ягненок. На молодом человеке были роговые очки, которые странным образом лишь усиливали сходство с вышеупомянутым животным. Грант слегка дремал, чувствуя себя гораздо спокойнее, чем раньше; изучение истории, как отмечала старшая сестра, изменяет перспективу. Стук в дверь был слишком робок, и Грант решил, что ему почудилось — в больницах так обычно не деликатничают. Но что-то заставило Гранта сказать: «Войдите», и в проеме двери возникло нечто, настолько похожее на Мартиного кудрявого ягненка, что Грант громко рассмеялся.

Молодой человек в замешательстве посмотрел на него, нервно улыбнулся, прочистил горло и начал:

— Мистер Грант? Моя фамилия Кэррэдайн, Брент Кэррэдайн. Надеюсь, я не помешал вашему отдыху?

— Нет-нет. Заходите, мистер Кэррэдайн. Рад вас видеть.

— Меня прислала Марта… то есть мисс Халлард. Она сказала, что я могу помочь вам.

— А она не сказала, каким образом? Присаживайтесь. За дверью есть стул, тащите его сюда.

Брент Кэррэдайн был высокого роста, с мягкими белокурыми завитками, обрамляющими высокий лоб, и в великоватом твидовом пальто, по американской моде распахнутом и свисающем небрежными складками. Собственно говоря, было ясно, что и сам он американец. Молодой человек принес стул и уселся на него, запахнув пальто, как королевскую мантию, и уставился на Гранта добрыми карими глазами, излучавшими обаяние, которое не могла затушевать даже роговая оправа.

— Марта, то есть мисс Халлард, сказала, что вам нужно кое-что разузнать.

— И вы этим собираетесь заняться?

— Я провожу здесь, в Лондоне, некоторые исследования. Я имею в виду исторические исследования. А она сказала, что вам нужно что-то в этой области. Она знает, что с утра я обычно работаю в Британском музее. Буду рад помочь вам, мистер Грант.

— Очень любезно с вашей стороны. А над чем вы работаете?

— Крестьянское восстание тысяча триста восемьдесят первого года.

— А, Ричард Второй.

— Да.

— Вас интересуют народные движения?

Кэррэдайн очень не по-научному ухмыльнулся и ответил:

— Нет, меня интересует возможность задержаться в Англии.

— А вы не можете остаться здесь просто так?

— Нет. Мне нужно алиби. Мой отец считает, что я должен заняться семейным бизнесом — оптовой торговлей мебелью. Знаете, заказываете по каталогу, доставка по почте. Не поймите меня превратно, мистер Грант, мебель у нас очень хорошая, стои`т вечно. Только не готов я посвятить этому жизнь.

— И решили, что в Британском музее отсидитесь, как в бомбоубежище?

— По крайней мере, там тепло. И мне в самом деле нравится история, в колледже это был мой основной предмет. Но раз уж вы настаиваете, то я отправился в Англию вслед за Атлантой Шерголд. Она глупенькая блондинка у Марты, то есть я имел в виду, что в пьесе у мисс Халлард она играет роль глупенькой блондинки. А вообще Атланта совсем не глупая.

— Верно, весьма одаренная особа.

— Вы видели ее?

— Вряд ли кто-нибудь в Лондоне не видел ее.

— Да, похоже, что так. Пьеса уже столько месяцев не сходит со сцены. Мы не думали, Атланта и я, что она продержится больше нескольких недель, поэтому мы просто попрощались ненадолго. Но когда оказалось, что пьеса все идет и идет, мне пришлось искать повод ехать в Англию.

— А сама Атланта разве не достаточный повод?

— Только не для моего отца! Мои родные смотрят на нее свысока, а отец и на дух не выносит. Если и упоминает о ней, то только как об «этой артисточке, твоей приятельнице». Понимаете, мой отец — уже Кэррэдайн Третий, а отец Атланты — едва ли Шерголд Первый. Бакалейная лавочка в провинциальном городке. И соль земли, если вам интересно. В Штатах к тому же у Атланты дела на сцене шли не блестяще. Здесь у нее первый большой успех. Вот почему она не хочет разрывать контракт и возвращаться домой. Собственно говоря, ее вообще непросто будет уговорить вернуться в Штаты. Она считает, там ее никогда не ценили.

— И вы решили заняться научной работой?

— Понимаете, мне требовалось придумать что-нибудь такое, чем можно заниматься только в Лондоне. А в колледже я серьезно интересовался историей. Так что Британский музей оказался вполне подходящим местом. Мне и самому интересно, и отец видит, что я при деле.

— Да, алиби не хуже других. Кстати, а почему именно крестьянское восстание?

— Да потому, что вообще тогда была интересная эпоха. К тому же я думал, что это понравится папе.

— Значит, его интересуют социальные реформы?

— Нет, но он ненавидит монархию.

— Кэррэдайн Третий?

— Да, смешно, не правда ли? Вполне в его духе держать в своем банковском сейфе корону. Бьюсь об заклад, иногда он забирает ее, пробирается на вокзал и примеряет в мужской уборной. Но, боюсь, я утомил вас, мистер Грант, — все болтаю о своих делах. Я же пришел…

— Зачем бы ни пришли, вы для меня просто посланец Божий. Посидите со мной, если не спешите.

— Я никогда не спешу, — сказал молодой человек, вытягивая ноги перед собой. Проделывая эту операцию, он задел тумбочку и уронил на пол портрет Ричарда.

— Ох, прошу прощения! Вечная моя неловкость! Никак не привыкну к длине собственных ног. К двадцати двум годам пора бы и освоиться. — Он поднял портрет и с интересом взглянул на изображение. — «Рикардус Третий. Анг. рекс.», — вслух прочитал он латинскую надпись.

— Вы первый, кто заметил надпись на заднем плане картины.

— Да, ее можно разглядеть, лишь когда всмотришься как следует. А вы первый из моих знакомых, у кого вместо фотографии какой-нибудь красотки — король.

— Он не красавец, верно?

— Не знаю, — медленно промолвил юноша. — У него неплохое лицо. У нас в колледже был профессор, довольно похожий на него. Он жил только на висмуте и молоке, так что обладал несколько желчным взглядом на жизнь, но по сути был добрейшим существом. Так вы хотели разузнать что-то о Ричарде?

— Да, но ничего необычного. Просто интересно, что писали о Ричарде его современники.

— Что ж, это нетрудно. Даже недалеко от моего собственного времени, то есть от изучаемого мной периода. Собственно говоря, один из ведущих специалистов по Ричарду Второму, сэр Катберт Олифант, писал и о Ричарде Третьем. Вы читали Олифанта?

Грант ответил, что знаком лишь со школьными учебниками и сэром Томасом Мором.

— Мором? Канцлером Генриха Восьмого?

— Да.

— Полагаю, он выступал с вполне определенных позиций.

— Именно. Мне его книга представилась партийной агиткой, — сказал Грант, впервые осознав, какой именно привкус оставило после себя сочинение Мора. Оно читалось не как записки государственного деятеля, а как тенденциозный агитационный памфлет. Скорее даже, как колонка журналиста, получающего свою информацию с черного хода. — А что вы знаете о Ричарде Третьем?

— Только то, что он прикончил своих племянников и предлагал отдать полцарства за коня. И еще у него было два приспешника с прозвищами Кот и Крыса.

— Кто?

— Помните, наверное, с детства присказку: «Англией правят при Борове Крыса и Кот с норовом».

— Да, конечно. А что, кстати, это означает, вы не знаете?

— Понятия не имею. Я не специалист по этому периоду. А как вы заинтересовались Ричардом Третьим?

— Марта посоветовала мне заняться каким-нибудь научным исследованием, ибо заниматься полицейскими делами я пока не могу. А поскольку меня интересуют человеческие лица, Марта принесла мне портреты героев различных исторических загадок. Ричард попал в их число чисто случайно, но оказался самой загадочной личностью.

— Правда? А каким образом?

— Он, как считают, совершил одно из отвратительнейших преступлений в истории, но при этом обладал лицом справедливого судьи и мудрого правителя. По всем данным, он был весьма образованным и добропорядочным человеком. Ричард превосходно управлял Северной Англией. Он был умелым полководцем и славным воином. Не известно ничего предосудительного о его личной жизни. А его брат — вы, вероятно, знаете — был, если не считать Карла Второго, самым большим бабником среди наших коронованных особ.

— Эдуард Четвертый? Да, знаю. Образец мужской красоты. Быть может, Ричард чувствовал постоянное унижение, сравнивая себя с братом? Тогда становится понятным его стремление уничтожить потомство Эдуарда.

Об этом Грант раньше не думал.

— Вы полагаете, Ричард в глубине души ненавидел брата?

— Почему в глубине души?

— Потому что даже злейшие клеветники признают его преданным Эдуарду. С тех пор как Ричарду исполнилось двенадцать или тринадцать лет, братья не расставались. Третий брат, Джордж, был как-то сам по себе.

— Что за Джордж?

— Герцог Кларенс.

— Которого утопили в бочке с мальвазией?

— Он самый. Так что, собственно говоря, братьев всего оставалось двое: Эдуард и Ричард. И у них была десятилетняя разница в возрасте — как раз столько, чтобы младший брат преклонялся перед старшим, видел в нем кумира.

— Будь я горбуном, — задумчиво начал юный Кэррэдайн, — я бы наверняка возненавидел брата, который отнимал у меня и успех, и женщин, и место под солнцем.

— Возможно, — согласился Грант после некоторого раздумья. — Это самое правдоподобное объяснение, которое я пока встретил.

— Такие чувства могли открыто не проявляться, Ричард мог их даже не осознавать. Они накапливались в его подсознании, пока вдруг не прорвались наружу, когда Ричарду представилась возможность заполучить корону. Он мог сказать себе, то есть его кровь могла сказать: «Вот мой шанс! Все эти годы я всегда находился на шаг позади брата, был у него на побегушках, а где благодарность? Теперь я получу все, что мне причитается».

Грант отметил, что по чистой случайности Кэррэдайн использовал в отношении Ричарда те же слова, что Пэйн-Эллис. Всегда на шаг позади. Именно так романистка представляла себе Ричарда, когда он вместе с белокурой Маргаритой и Джорджем провожал отца на войну, стоя на крыльце замка. На шаг позади, «как всегда».

— Любопытно, что вы говорите о том, как Ричард до самого преступления внешне оставался славным малым, — сказал Кэррэдайн, поправляя дужку очков указательным пальцем. — Так он кажется более живым. Шекспир изобразил его просто карикатурно. Будто и не человек вовсе. Я с радостью стану помогать вам, мистер Грант. Приятное разнообразие после крестьян.

— Кот и Крыса вместо Джона Болла и Уота Тайлера[48].

— Вот именно.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны. Буду благодарен за все, что вы сумеете откопать. Но в данный момент мне нужны описания событий того периода, сделанные во времена Ричарда. Ведь они потрясли всю страну, и о них тогда же должно быть немало написано. Я хочу познакомиться с записками именно современников, а не тех, кто что-то слышал от кого-то о событиях, имевших место, когда им самим было пять лет.

— Я найду, кто был тогда летописцем. Возможно, Фабиан. Или он работал при Генрихе Седьмом? Выясню. А пока вам, наверное, захочется посмотреть, что пишет Катберт Олифант. Как я понимаю, он сейчас главный эксперт по тому времени.

Грант объявил, что будет рад познакомиться с сэром Катбертом.

— Я занесу книгу завтра, по пути в библиотеку — можно будет оставить ее внизу? Как только разузнаю, что писали современники Ричарда, сразу прибуду с новостями. Вас это устраивает?

Грант согласился, что лучшего не придумать.

Кэррэдайн-младший внезапно смешался, вновь напомнив Гранту кудрявого ягненка. Гость тихонько пожелал доброй ночи и не спеша вышел из палаты, путаясь в полах своего несуразного пальто.

Грант подумал, что Атланта Шерголд сделала неплохой выбор.

Глава восьмая

— Ну, — спросила Марта, когда она снова появилась в палате, — как тебе понравился мой ягненочек?

— Как раз такой мне и нужен. Спасибо, что отыскала.

— Поисков не потребовалось. Он все время путается под ногами. Практически поселился в театре. Должно быть, смотрел «По морю в корыте» раз пятьсот; если он не в уборной у Атланты, то караулит у нее под дверью. Хоть бы они поженились, тогда бы он не мозолил нам глаза. Знаешь, он с ней даже не живет. Полнейшая идиллия. — Марта на минуту оставила свой «сценический» голос и продолжала: — Они чудесно смотрятся вместе. В некотором отношении они скорее близнецы, чем влюбленные. У них есть та абсолютная вера друг в друга, та взаимозависимость, которая превращает две половинки в единое целое. По моим наблюдениям, у них никогда не бывает ссор или даже размолвок. Как я сказала — чистейшая идиллия. Это тебе Брент принес? — Марта ткнула пальцем в солидный труд Олифанта.

— Да.

— Выглядит не слишком удобоваримым.

— Не слишком аппетитным, скажем так. Но если мне удастся проглотить его, то переварить потом труда не составит. История для специалиста. Тут все до мельчайших подробностей.

— Ух ты!

— По крайней мере, я обнаружил, от кого сэр Томас Мор набрался домыслов о Ричарде.

— От кого же?

— От некоего Джона Мортона.

— Никогда о таком не слышала.

— Я тоже, но это от нашей необразованности.

— И кем он был?

— Архиепископом Кентерберийским при Генрихе Седьмом. И злейшим врагом Ричарда.

— Так вот где собака зарыта! — воскликнула Марта.

— Да. Именно на этот первоисточник опирается все написанное впоследствии. На его основе Холиншед создал хроники, по которым позже Шекспир сочинил «Ричарда Третьего».

— Версия, изложенная человеком, который ненавидел Ричарда… Я этого не знала. А почему святой сэр Томас воспользовался сведениями именно Мортона, а не кого-нибудь другого?

— Чьими бы сведениями он ни пользовался, Мор должен был изложить вариант, выгодный Тюдорам. Но, похоже, Мор записывал все со слов Мортона. Ведь в детстве он жил у него. Кроме того, Мортон лично участвовал во всех основных событиях, так что было вполне естественным обратиться к очевидцу, к тому же хорошо знакомому.

Марта снова указала на лежащую на тумбочке книгу:

— А автор сего толстого и скучного трактата признает, что сочинение Мора необъективно?

— Олифант? Только косвенно. Честно говоря, он сам запутался с Ричардом. На одной и той же странице он пишет, что Ричард был достойным восхищения правителем и полководцем, обладал отличной репутацией, считался весьма добропорядочным человеком и пользовался гораздо большей популярностью, чем выскочки Вудвиллы, родственники королевы, и тут же сообщает, что он был «совершенно неразборчив в средствах и был готов утопить в крови всех, кто стоял между ним и манившей его короной». На одной странице Олифант неохотно признает: «Есть причины полагать, что он был не лишен совести» — и чуть позже пересказывает описанную Мором картину человека, так мучимого совестью, что он не может заснуть. И так далее.

— Значит, твой толстый скучный Олифант предпочитает Алые розы?

— Нет, не думаю. Вряд ли он сознательно принимает сторону Ланкастеров. Хотя теперь я вижу, что он очень терпимо относится к узурпации трона Генрихом Седьмым. Я не помню, чтобы Олифант где-нибудь написал прямо: у Генриха не было ни малейших прав на престол.

— Кто же тогда посадил его на трон? Я имею в виду Генриха.

— Остатки Ланкастеров и выскочки Вудвиллы, которых, по-видимому, поддерживал народ, возмущенный убийством принцев. Собственно говоря, их устроил бы любой, будь в его жилах хоть капля ланкастерской крови. Генрих был достаточно сообразителен, чтобы претендовать на корону в первую очередь «по праву победителя» и лишь во вторую — благодаря примеси ланкастерской крови. Его мать была всего лишь наследницей незаконнорожденного отпрыска третьего сына Эдуарда Третьего.

— А я знаю о Генрихе Седьмом лишь то, что он был фантастически богат и столь же фантастически подл. Помнишь чудесный рассказ Киплинга о том, как Генрих посвятил в рыцари одного ремесленника не за отличную работу, а за то, что тот сэкономил ему деньжат на каком-то украшении?

— Причем посвятил его ржавым мечом. Ты одна из немногих женщин, помнящих Киплинга.

— Я вообще необыкновенная женщина, во многих смыслах. Выходит, ты так и не узнал ничего нового о личности Ричарда?

— Нет. Я в таком же недоумении, как и уважаемый сэр Катберт Олифант, благослови его Господь. Единственная разница между нами заключается в том, что я понимаю это, а он — нет.

— Часто общаешься с моим кудрявым ягненочком?

— Не видел его ни разу после первой встречи три дня назад. Уже начинаю беспокоиться, не передумал ли он?

— Нет, что ты… Верность — это его знамя и кредо.

— Как у Ричарда.

— У Ричарда?

— Его девизом было: «Верность связывает меня».

Раздался робкий стук в дверь, и в ответ на приглашение Гранта в проеме возник Брент Кэррэдайн в своем невообразимом пальто.

— Я, кажется, помешал?.. Не знал, что вы здесь, мисс Халлард. Я там в коридоре встретил Статую Свободы, и ей казалось, что вы один, мистер Грант.

Грант без труда понял, что за Статуя Свободы встретилась посетителю. Марта заявила, что уже собиралась уходить и вообще теперь Брент стал более желанным посетителем, чем она. Потому она покинет их с тем, чтобы они спокойно исследовали душу убийцы.

Вежливо проводив актрису до двери, Брент уселся на стул с точно таким же видом, с каким англичанин усаживается за портвейн после того, как женщины выйдут из-за стола. Грант подумал, что даже влюбленный американец, наверное, чувствует подсознательное облегчение, оставаясь в чисто мужской компании. На расспросы Брента об Олифанте Грант ответил, что находит сэра Катберта весьма дотошным.

— Кстати, я обнаружил, кто такие Кот и Крыса. Они оказались вполне почтенными дворянами: Уильямом Кэтсби и Ричардом Рэтклиффом[49]. Кэтсби занимал пост спикера палаты общин, а Рэтклифф был одним из членов королевской парламентской комиссии по ведению мирных переговоров с Шотландией. Странно, как само звучание слов придает злобный оттенок простому политическому лозунгу. Боров был в гербе Ричарда. «Белый вепрь» — название пивной. Вы часто ходите по английским пабам?

— Конечно. По моему мнению, ваши пивные относятся к тем вещам, в которых англичане преуспели больше, чем американцы.

— Вы прощаете нам наши умывальники и ванны[50] ради возможности пить пиво в «Вепре»?

— «Прощаю» — это было бы крепко сказано. Скажем так: «Согласен не принимать во внимание».

— Очень великодушно. Однако вам придется не принимать во внимание и еще кое-что. Я имею в виду вашу теорию, что урод Ричард ненавидел брата за то, что тот был красив. По сэру Олифанту, горб Ричарда — всего лишь легенда, равно как и сухая рука. У него не было видимых признаков уродства, во всяком случае серьезных. Левое плечо у Ричарда было чуть ниже правого, только и всего. Вы не выяснили, кто был современным ему летописцем?

— Таких не существует.

— Вообще не существует?

— Не существует в нужном нам смысле. Все современники Ричарда писали о нем после его смерти, то есть уже для Тюдоров. Следовательно, они не в счет. Где-то есть современная Ричарду монастырская летопись, написанная на латыни, но я до нее пока не добрался. Одно я все-таки выяснил: автором жизнеописания Ричарда Третьего Томас Мор считается не потому, что написал его, а потому, что рукопись была найдена в его бумагах. Незаконченная копия некоего подлинника, который существует где-то в завершенном виде.

— Так-так… — Грант задумался о сказанном. — Она была сделана Мором?

— Да. Почерк его. Мору было тогда лет тридцать пять. В те дни, до широкого распространения книгопечатания, рукописные книги все еще копировались от руки.

— Значит, если все сведения исходят от Джона Мортона, то вполне вероятно, что и сочинил жизнеописание сам Мортон.

— Вполне.

— И это хорошо объясняет… непорядочность автора. Карьерист вроде Мортона не погнушается любыми сплетнями. Вам о нем что-нибудь известно?

— Нет.

— Так вот, Мортон начинал адвокатом, но потом переметнулся в священники и вообще отличался тем, что держал нос по ветру. Он стоял на стороне Ланкастеров, пока не стало ясно, что Эдуард Четвертый вновь занял в Англии прочную позицию. Тогда он помирился с Йорками, и Эдуард сделал его епископом Илийским и вдобавок викарием уже не знаю скольких приходов. Но после восхождения на трон Ричарда он поддерживал сначала Вудвиллов, а затем Генриха Тюдора и в конце концов получил от него кардинальскую шапку как архиепископ…

— Постойте! — вдруг прервал его Брент. — Конечно, я знаю Мортона. Это же он придумал «мортонову вилку». «Вы тратите мало, значит у вас много остается, — так как насчет денег для короля? Вы тратите много, значит вы очень богаты, — так как насчет денег для короля?»

— Да, тот самый Мортон. Никто не умел лучше его выжимать деньги для казны Генриха Седьмого. И я нашел возможную причину его личной ненависти к Ричарду задолго до убийства принцев.

— Да?

— Эдуард принял от Людовика Одиннадцатого крупную взятку и заключил с Францией невыгодный мирный договор. Ричард весьма отрицательно отнесся к этому — дельце и впрямь было позорное — и умыл руки. Но Мортон активно выступил и за договор, и за деньги. Даже получил от Людовика весьма приличную пенсию — две тысячи крон в год. Вряд ли он легко проглотил все нелестные высказывания Ричарда по этому поводу.

— Пожалуй, вы правы.

— И конечно, при гораздо более строгом Ричарде Мортону жилось похуже, чем при добродушном Эдуарде. Так что он занял бы сторону Вудвиллов даже без убийства мальчиков.

— Относительно этого убийства… — начал было молодой человек и замолчал.

— Слушаю вас.

— Относительно этого убийства, убийства двух принцев… Разве не странно, что никто не говорит о нем?

— Как это понимать: никто не говорит?

— Последние три дня я просматривал бумаги современников Ричарда — письма и тому подобное. И нигде ни слова о принцах.

— Быть может, люди просто боялись? В то время было опасно распускать язык.

— Хорошо. Тогда как вам понравится другой факт? Известно, что после битвы при Босворте Генрих созвал парламент, который по его требованию принял акт, обвиняющий Ричарда в государственной измене — Билль об опале. Там Ричарду в вину ставится жестокость и тирания, но никакого упоминания об убийстве принцев.

— Что?! — воскликнул пораженный Грант.

— Да-да! Ваше удивление вполне оправданно.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

— Но Генрих занял Тауэр немедленно по прибытии в Лондон после битвы. Если мальчики исчезли, он тут же поспешил бы возвестить об этом. Такой козырь! — Грант озадаченно умолк. Воробьи за окном громко ссорились. — Я не вижу здесь смысла, — продолжал он. — Как можно объяснить, что Генрих не пытался воспользоваться исчезновением принцев?

Брент поудобнее поставил свои длинные ноги.

— Существует единственное объяснение, — промолвил он. — Мальчики никуда не исчезали.

Наступило еще более долгое молчание, во время которого Грант и Кэррэдайн поедали друг друга глазами.

— Какая-то ерунда получается, — не выдержал наконец Грант. — Должно существовать какое-то очевидное объяснение, которого мы просто не видим.

— Например?

— Не знаю; не было времени подумать.

— У меня было почти три дня, но я так и не придумал ничего подходящего. Единственная гипотеза, объясняющая все факты, состоит в том, что принцы были живы, когда Генрих овладел Тауэром. Билль об опале составлен самым бессовестным образом. Генрих также обвиняет в измене сторонников Ричарда, оставшихся верными законному королю, сражающемуся против завоевателя. В акт были включены все обвинения, которые только мог сочинить Генрих. Худшими из них были обвинения в жестокости и тирании. Но о принцах там ни слова.

— Поразительно.

— Невероятно, но факт.

— Значит, при жизни Ричарда его в убийстве принцев не обвиняли.

— Правильно.

— Но… погодите. Ведь за это убийство повесили Тиррела. Перед смертью он во всем сознался. Вот, смотрите. — Грант взял книгу Олифанта и стал искать нужное место. — Тут где-то все написано. Никаких загадок. Даже Статуя Свободы знает об этом.

— Кто?

— Медсестра, которую вы встретили в коридоре. Убийство совершил Тиррел, его признали виновным, он сознался и взошел на эшафот.

— Это случилось сразу после вступления Генриха в Лондон?

— Сейчас посмотрим. Вот здесь. — Грант быстро просмотрел страницу. — Нет, его казнили в тысяча пятьсот втором году… — Тут он внезапно понял смысл названной даты и повторил, уже озадаченно: — В тысяча пятьсот втором году?

— Но ведь… но ведь это…

— Да. Спустя почти двадцать лет…

Брент пошарил в кармане, вытащил портсигар и затем торопливо спрятал его.

— Курите, если хотите, — сказал Грант. — А мне хорошо бы выпить чего-нибудь покрепче. Голова моя, похоже, работает не слишком уверенно. Сейчас я чувствую себя как в детстве во время игры в жмурки, после того как мне завязали глаза и хорошенько раскрутили.

— Да, — согласился Кэррэдайн, закуривая сигарету. — Полная тьма, и голова кружится.

Он сидел, уставившись на воробьев.

— Сорок миллионов школьных учебников не могут ошибаться, — через некоторое время произнес Грант.

— Разве?

— А разве могут?

— Раньше я тоже так думал, но теперь уже не столь уверен…

— Не слишком ли вы поспешны в своем скептицизме?

— Нет. Тут меня потрясла даже не наша история с Ричардом.

— А что же?

— Одно событие двухсотлетней давности, названное Бостонской бойней. Слышали о нем?

— Конечно.

— Так вот, учась в колледже, я совершенно случайно обнаружил, что Бостонская бойня — всего лишь мелкая уличная потасовка. Толпа швыряла камнями в часового. Пострадали четыре человека. А меня воспитывали на Бостонской бойне. Моя двадцативосьмидюймовая грудь просто раздувалась при одном воспоминании о ней. Кровь — красная, обогащенная шпинатом, — вскипала при мысли о том, как английские солдаты косили ружейным огнем беспомощных горожан. Вы не можете себе представить, каким ударом было узнать, что на самом деле все сводилось к драке, столь же обыденной, как нынешние стычки между полицией и забастовщиками, которым уделяется лишь несколько строк в местной газете.

Не услышав ответа, Кэррэдайн прищурился на свет, чтобы увидеть, как Грант воспринял его слова. Но Грант лежал неподвижно, уставившись в потолок, будто изучая невидимый рисунок.

— Вот почему меня так интересуют наши исследования. — Кэррэдайн попытался продолжить разговор, а потом снова принялся разглядывать чирикающих за окном воробьев.

Наконец Грант молча протянул руку, и Кэррэдайн дал ему сигарету и зажег ее. Они курили, не говоря ни слова.

— Тонипэнди, — вдруг прервал воробьиное выступление Грант.

— Что?

Но Грант был еще погружен в свои мысли.

— В конце концов я знаю, как такой же номер проделывали и здесь, — заметил Грант, обращаясь скорее к потолку, нежели к Кэррэдайну. — Это Тонипэнди.

— Что за таинственное Тонипэнди? — переспросил Брент. — Похоже на название патентованного лекарства. Ваш ребенок часто сердится? Краснеет ли маленькое личико, взрывается ли он, а может, легко устает? Дайте малышу Тонипэнди и получите непревзойденный результат! — И так как Грант молчал, юноша сказал: — Что ж, ладно. Оставьте себе Тонипэнди. Не больно-то и хотелось.

— Тонипэнди, — начал Грант тем же задумчивым тоном, — это местечко в Южном Уэльсе.

— Так и знал, что это нечто из медицины.

— Если попадете в те края, то наверняка услышите, как в тысяча девятьсот десятом году правительство послало войска расстреливать бастовавших валлийских шахтеров. Вам, возможно, расскажут еще, что ответственность несет Уинстон Черчилль, который в ту пору был министром внутренних дел. Южный Уэльс, скажут вам, никогда не забудет Тонипэнди!

Кэррэдайн посерьезнел.

— А как все обстояло на самом деле?

— Реальные факты таковы. Во время забастовки в долине Рондда ситуация стала выходить из-под контроля. Уже принялись громить магазины, уничтожать собственность. Начальник полиции графства запросил Министерство внутренних дел, чтобы ввели войска. А если уж сам начальник полиции считает, что без вмешательства войск не обойтись, то у Министерства внутренних дел выбора практически не остается. Тем не менее Черчилль наотрез отказался использовать воинские формирования против разгулявшейся толпы. Он приостановил продвижение войск и направил взамен отряд обычных лондонских полицейских, вооруженных лишь скатанными плащами. Войска оставались в резерве, и погромщиков утихомиривали безоружные полицейские. Все кровопролитие свелось к паре разбитых носов. Кстати, в палате общин министра внутренних дел подвергли критике за его «беспрецедентное вмешательство». Вот вам и все Тонипэнди. Вот вам и зверский расстрел, который Уэльс никогда не забудет!

— Да, — согласился Кэррэдайн после некоторого раздумья. — Вы правы. Это и впрямь напоминает бостонские события. Делают из мухи слона ради политических интриг.

— Дело, я думаю, даже не в сходстве. А в том, что все люди, до единого, которые присутствовали при том событии, знали, что выдуманная версия — стопроцентная ложь, но никто об этом и не заикнулся. И теперь уже ничего не исправить. Мы видим, как совершенно неправильная трактовка событий превращается в легенду, в то время как знающие люди предпочитают помалкивать.

— Очень любопытно, как стряпают историю.

— Да. Историю.

— В конце концов, правда о каком-нибудь событии кроется не в чьем-то рассказе о нем. О ней говорят нам мелкие штрихи эпохи. Неприметные факты. Объявление в газете. Продажа дома. Стоимость кольца.

Грант продолжал смотреть в потолок.

Наконец он повернул голову и, заметив выражение лица своего посетителя, спросил:

— Что вас забавляет?

— Я впервые заметил, что вы выглядите как настоящий полицейский.

— Я и чувствую себя как полицейский. Я думаю как полицейский. Я задаю себе вопрос, который задает каждый полицейский после каждого убийства: кому это выгодно? И впервые мне пришло в голову, что версия о том, будто Ричард избавился от мальчиков, чтобы укрепить свое положение на троне, — это полная ерунда. Предположим, он и в самом деле уничтожает мальчиков. Но ведь между ним и троном все равно остаются пять их сестер. Не считая двух отпрысков Джорджа, герцога Кларенса: мальчика и девочки. Эти двое, конечно, уже лишены права престолонаследия парламентским актом, осудившим их отца; но, как я понимаю, подобные акты, случается, и аннулируют… Если претензии Ричарда на корону не были достаточно вескими, все эти наследники — серьезная помеха для него.

— А они все его пережили?

— Не знаю. Придется это выяснить. Во всяком случае, старшая сестра принцев пережила Ричарда, потому что потом стала королевой Англии, выйдя замуж за Генриха Седьмого.

— Послушайте, мистер Грант, давайте взглянем на все с самого начала. Без учебников истории, современных трактовок, предвзятых мнений и расчетов. В конце концов, правда скрывается не в расчетах, а в счетáх.

— Складный каламбур, — похвалил Грант. — А он что-нибудь означает?

— Конечно! Настоящая история записывается там, где на нее не смотрят как на историю. В денежных счетах королевского гардероба и отчетах о тратах из королевского «личного кошелька», в конторских книгах и личных письмах. Если, скажем, какой-нибудь биограф настаивает, что у леди имярек никогда не было детей, а в записях ее эконома мы обнаружим: «Для сына, родившегося у миледи под Михайлов день: пять ярдов синей ленты, четыре с половиной пенса», то мы можем смело предполагать, что в канун дня святого Михаила наследник у миледи все-таки появился.

— Понимаю. Хорошо, так с чего же мы начнем? — осведомился Грант.

— Ну, следствие же ведете вы. Я только на побегушках.

— Не знаю, что бы я делал без вашей помощи…

— Благодарю. Так что же надо выяснить?

— Ну, для начала неплохо бы узнать, как главные герои нашего расследования отреагировали на смерть Эдуарда. Я имею в виду Эдуарда Четвертого. Ведь умер он внезапно, и его смерть застала всех врасплох. Я хотел бы знать реакцию людей, окружавших его.

— Как я понимаю, вас интересует, что они делали, а не что думали.

— Разумеется.

— Это биографы пишут о том, что они думали. Научных работников интересуют их действия.

— Именно это я и хочу знать. Я всегда считал, что поступки намного красноречивее слов.

— Кстати, что пишет сэр Томас Мор о действиях Ричарда, когда тот узнал о смерти своего брата? — спросил Брент.

— Святой сэр Томас (он же Джон Мортон) говорит, что Ричард стал подлизываться к королеве и уговаривать ее не посылать большой охраны для сопровождения наследного принца из Ладлоу, а сам одновременно строил планы похищения мальчиков по дороге в Лондон.

— Значит, согласно святому Мору, Ричард с самого начала намеревался занять место принца?

— Верно.

— Что ж, по меньшей мере мы выясним, кто где был и что делал, а возможно, сумеем сделать выводы о их намерениях.

— Этого я и хочу. В точности.

— Ох уж эти полицейские, — вздохнул юноша. — «Где вы находились в пять часов пополудни пятнадцатого числа сего месяца?»

— Этот метод работает, — заверил Грант. — Не сомневайтесь.

— Что ж, тогда я пойду. Вернусь, как только разузнаю что-нибудь полезное. Я очень благодарен вам, мистер Грант. Это куда интереснее, чем народные восстания.

Он вышел из палаты и растворился в сгущающихся сумерках зимнего вечера; похожее на мантию пальто придавало его худощавой молодой фигуре академическую солидность.

Грант включил лампу и принялся изучать отбрасываемый ею на потолок рисунок, словно видел его впервые.

Брент вот так невзначай подбросил ему поразительно занимательную задачку. Насколько неожиданную, настолько же и обескураживающую.

Почему Ричарда при жизни не обвиняли в убийстве принцев?

Генриху вовсе не требовалось доказывать, что виновен сам Ричард. Мальчики находились на попечении Ричарда. Если, захватив Тауэр, их и впрямь не нашли, то в руках Генриха оказывались куда более весомые козыри против мертвого Ричарда, нежели пустячные обвинения в жестокости и тирании.

Грант проглотил ужин, даже не ощутив вкуса поданных блюд.

Только когда Амазонка, унося поднос, с удовлетворением сказала: «Ну что ж, очень хороший знак! Обе котлеты съедены до последней крошки», Грант понял, что поужинал.

В течение следующего часа Грант глядел в потолок и напряженно думал, перебирая варианты, снова и снова выискивая хотя бы малейшую ниточку, которая могла привести к решению задачи.

Наконец он выбросил мучивший его вопрос из головы. Так он привык делать, когда орешек оказывался слишком твердым, чтобы раскусить его немедленно. Утро вечера мудренее. Возможно, на свежую голову решение придет само собой.

Он поискал что-нибудь, что могло бы отвлечь его от возвращения к этому парламентскому Биллю об опале, и увидел стопку писем, ожидающих прочтения. Добрые, доброжелательные письма от самых разных людей, включая нескольких старых жуликов. По-настоящему симпатичные старые преступники постепенно исчезали, с каждым днем их становилось все меньше и меньше. На их место пришли дерзкие головорезы, в эгоцентричных душах которых не мелькала и искра человечности: безграмотные, как щенки, и безжалостные, как циркулярная пила. Старый взломщик-виртуоз являлся яркой индивидуальностью, как и представитель любой другой профессии, а вовсе не исчадием ада. Тихие человечки — домашние, проявляющие интерес к семейным праздникам и детским болезням, или холостяки со странностями, увлеченные разведением птиц в клетках, или букинистическими магазинами, или разработкой сложных, не дающих сбоев систем ставок. Старомодные типы.

Никто из современных людей не написал бы, что ему жаль, что «дела» пришлось временно отложить. Современному головорезу подобная идея просто никогда не пришла бы в голову.

Писать, лежа на спине, дело трудоемкое, и Грант от него уклонялся. Но на верхнем в стопке конверте он узнал почерк своей кузины Лоры, а она забеспокоилась бы, не получив ответа. Детьми они проводили вместе летние каникулы и были одно лето в горах немного влюблены друг в друга, и это создало между ними никогда не прерывавшуюся связь. Ему лучше послать Лоре записку, дать знать, что он жив.

Он перечитал ее письмо, слегка улыбаясь: журчание Терли звучало у него в ушах, а воды скользили перед глазами, и он почувствовал сладкий холодный запах высокогорных вересковых пустошей зимой, и он ненадолго забыл, что заперт в больнице, что жизнь отвратительна, скучна и клаустрофобична.

Если бы Пэт был чуть старше, он передавал бы тебе дружеский привет. Но ему девять, поэтому он говорит: передай Алану, что я спрашивал о нем, а также сообщает, что изобрел собственную мушку и мечтает предъявить ее тебе, когда ты получишь отпуск по болезни. В школе у него сейчас непросто, так как он узнал, что шотландцы выдали Карла I англичанам, и решил, что больше не может считать себя частью этой нации. И потому, насколько я понимаю, он бастует в одиночку против всего шотландского и отказывается учить историю, петь песни и зазубривать географию, относящуюся к столь прискорбно известной стране. Прошлым вечером перед сном он заявил, что примет норвежское гражданство.

Грант взял со стола блокнот и написал несколько строк:

Дорогая Лора,

поразят ли тебя такие сведения: принцы в Тауэре пережили Ричарда III?

Всегда твой

Алан

P. S. Я снова почти здоров.

Глава девятая

— Вы знаете, что в парламентском акте о лишении Ричарда Третьего всех прав — Билле об опале — вовсе не упоминалось убийство принцев в Тауэре? — спросил Грант на следующее утро хирурга.

— Да ну? — удивился тот. — Странно, не правда ли?

— Весьма. Как вы это объясните?

— Быть может, они пытались приглушить скандал. Ради семейной чести.

— Нет. Ричард был последним в своей ветви. Ему наследовал первый Тюдор. Генрих Седьмой.

— Да-да, верно, я совсем забыл. История мне всегда плохо давалась. На уроках истории я делал домашние задания по алгебре. В школе историю вообще как-то скучно преподают. С портретами, наверное, было бы интереснее. — Он посмотрел на портрет Ричарда и снова занялся осмотром Гранта. — А вот это мне нравится куда больше, рад за вас. Болей больше нет?

Добродушный хирург вышел. Лица интересовали его постольку, поскольку являлись частью его ремесла, но история для него была лишь предметом, предназначавшимся совсем для других целей; предметом, на котором можно было решать задачи по алгебре под партой. У него на попечении находились живые люди, от него зависело их будущее; ему было не до академических проблем.

У старшей сестры тоже были более земные заботы. Она вежливо выслушала Гранта, но, как ему показалось, не слишком внимательно. Старшая сестра руководила кипучей и важной деятельностью огромного улья и вряд ли была способна сосредоточиться на событии четырехвековой давности. Ему хотелось сказать: «Но вам, как никому другому, должно быть интересно, что может произойти с королевской особой, как хрупка репутация. Любого может уничтожить шепоток за спиной». Но он уже почувствовал себя виноватым, что досужими беседами задерживает столь занятую даму во время утреннего обхода. Лилипутка не знала, что такое Билль об опале, и явно не стремилась узнать.

— Вы прямо-таки одержимы им, — сказала она, кивнув в сторону портрета. — Сплошной вред здоровью. Нет чтобы почитать какую-нибудь из этих чудесных книжек!

Даже Марта, на встречу с которой он так надеялся, чтобы поведать о своих открытиях и увидеть ее реакцию, обманула его ожидания, поскольку вся кипела от негодования после стычки с Мадлен Марч.

— И это после всех ее клятв и обещаний! После всех наших встреч, бесед, планов! Я даже успела поговорить с Жаком насчет костюмов! А теперь она решила, что ей надо сочинить свой очередной идиотский детектив. Говорит, что должна записать его, пока он свеж в голове… Интересно, что это значит?

Грант с сочувствием слушал причитания Марты — хорошие пьесы встречаются не часто и талантливые драматурги ценятся на вес золота, — но его не покидало ощущение, что слова актрисы доносятся до него как сквозь вату. В это утро XV век казался Гранту более реальным, нежели современный театральный мир со всей его суетой.

— Вряд ли ей потребуется много времени на детектив, — попытался утешить он Марту.

— Ты прав, она строчит их за полтора-два месяца. Но пока что она сорвалась с крючка, и кто знает, удастся ли мне снова подцепить ее… Тони Сэвилла хочет, чтобы она написала для него пьесу про Мальборо, а ты знаешь, что Тони кого хочешь сумеет уговорить. Он мог бы и голубей отучить от арки Адмиралтейства.

Уходя, она вдруг вспомнила о парламентском акте.

— Наверняка должно существовать какое-то объяснение, милый, — сказала она уже в дверях.

Конечно, оно существует, хотелось Гранту прокричать ей вслед, но что из того? Сам факт противоречит здравому смыслу. Летописцы утверждают, что убийство мальчиков вызвало массовое негодование, что английский народ возненавидел Ричарда за это преступление и потому приветствовал на троне чужака Генриха. И все же, когда парламент обвинял Ричарда, об убийстве принцев не было сказано ни слова.

Когда подготавливался парламентский акт, Ричард был уже мертв, его сторонники бежали или были изгнаны, так что противники были вольны обвинять его в любом злодеянии, которое могло взбрести в голову. Но они не обвинили Ричарда в таком злодейском убийстве.

Почему?

Ведь Англия, как указывают, кипела от возмущения в связи с исчезновением мальчиков. Скандал совсем свежий. Но когда противники Ричарда собирали доказательства о его предполагаемых преступлениях против нравственности и государства, они не включили в свой перечень самую эффектную подлость короля.

Почему?

Генрих нуждался в любых, даже самых легковесных доказательствах для укрепления своего шаткого положения на только что захваченном троне. В народе его почти не знали, и кровных прав на корону он не имел. И все же не использовал огромное преимущество, которое дало бы ему официальное признание преступления Ричарда!

Почему?

Генрих сменил на троне выдающегося правителя, известного по всей стране — от валлийских болот до шотландской границы, человека, пользовавшегося всеобщим признанием и восхищением до исчезновения его племянников. И все же Генрих не воспользовался своим единственным веским козырем против Ричарда — этим непростительным, отвратительным убийством.

Почему?

Только Амазонку, казалось, озаботило несоответствие, поставившее в тупик Гранта, и то не из сочувствия к Ричарду, а потому, что ее совестливая душа восставала против любой несправедливости или возможной ошибки. Она готова была пройти весь коридор и вернуться, чтобы навести порядок в отрывном календаре, если кто-то забыл вовремя сорвать листок. Но ее склонность беспокоиться была все же менее сильной, чем желание утешать.

— Не стоит вам волноваться об этом, — успокаивала она Гранта. — Найдется какое-нибудь самое простое объяснение, о котором вы не подумали. Оно само придет к вам, если вы станете думать о чем-нибудь другом. Я обычно так и вспоминаю, когда забуду, куда что-нибудь положила. Ставлю, скажем, чайник или пересчитываю стерильные бинты, и вдруг в голову придет: «Боже, да я же оставила это в кармане плаща». Так что и вам не надо зря беспокоиться.

Сержант Уильямс отправился в глушь Эссекса помогать местным полицейским выяснить, кто пристукнул медным безменом и ограбил старуху-лавочницу, так что Гранту нечего было ждать помощи и от Скотленд-Ярда.

Помощь подоспела лишь тремя днями позднее в лице молодого Кэррэдайна. Грант подумал, что сегодня его помощник выглядит довольным собой. Будучи хорошо воспитанным юношей, Кэррэдайн сначала вежливо осведомился о состоянии здоровья Гранта и, получив вполне оптимистичные заверения, вытащил из объемистого кармана пальто листки с записями и уставился сияющими сквозь линзы очков глазами на своего коллегу.

— Книгу Томаса Мора я не принял бы даже в подарок, — заявил он с приятной улыбкой.

— Вам ее и не предлагают.

— Ну и насочинял почтенный старец! И все не по делу.

— Я так и подозревал. Давайте займемся фактами. Вы можете начать со дня кончины Эдуарда?

— Конечно. Эдуард умер девятого апреля тысяча четыреста восемьдесят третьего года. В Лондоне. Точнее, в Вестминстере — тогда это было не одно и то же. Там жила королева с дочерьми и, кажется, с младшим сыном. Наследный принц обучался в замке Ладлоу под надзором брата королевы лорда Риверса. При королеве находилось немало ее родственников, все просто кишело Вудвиллами. Вы об этом знаете?

— Да, знаю. Продолжайте. А где был Ричард?

— На границе с Шотландией.

— Что?!

— Вот именно: на границе с Шотландией. Смерть брата застала его врасплох. Но вы думаете, что он требует коня и сломя голову мчится в Лондон? Ничуть.

— Что же он делает?

— Он устраивает поминальную мессу в Йорке и собирает на нее всех дворян Северной Англии, которые в его присутствии приносят присягу на верность юному принцу.

— Интересно, — сухо заметил Грант. — А как поступил Риверс? Брат королевы?

— Двадцать четвертого апреля он выехал в Лондон вместе с принцами. А также с двухтысячным конвоем и большим запасом оружия.

— Зачем ему оружие?

— Не спрашивайте меня. Я всего лишь провел исследование. Дорсет, старший из двух сыновей королевы от первого брака, занял в Тауэре арсенал и казну и принялся снаряжать корабли, чтобы контролировать Ла-Манш. Приказы Совета были изданы именем Риверса и Дорсета — «дяди короля» и «единоутробного брата короля», соответственно — без упоминания о Ричарде. Что было не очень-то красиво, когда вы вспомните — если вообще это знали, — что Эдуард в своем завещании назначал Ричарда лорд-протектором в случае вступления на престол принца несовершеннолетним. Одного Ричарда, заметьте, без всяких помощников.

— Да, это вполне логично. Эдуард, должно быть, всегда верил в Ричарда. Как в человека и правителя. Ричард направился на юг, тоже собрав армию?

— Нет. Ричард выехал с шестью сотнями дворян Северной Англии — все в глубоком трауре. Он прибыл в Нортгемптон двадцать девятого апреля — видимо, рассчитывал соединиться там с отрядом из Ладлоу; так, во всяком случае, думал летописец. Но процессия из Ладлоу — Риверс и юный принц — проследовала дальше в Стоуни-Стратфорд, не дожидаясь Ричарда. В Нортгемптоне Ричарда встретил герцог Бекингем с тремя сотнями людей. Вы знаете что-то о Бекингеме?

— Немного. Он был другом Эдуарда.

— Да. И спешно прискакал из Лондона.

— С новостями о том, что там творится?

— Об этом догадаться нетрудно. Вряд ли он стал бы приводить отряд в три сотни, чтобы только выразить свои соболезнования. Во всяком случае, сразу же на месте было проведено заседание Совета — у Ричарда теперь были все права для проведения законного заседания Совета, — и Риверс с тремя помощниками были взяты под стражу и высланы на Север, в то время как Ричард направился с молодым принцем в Лондон. В столицу они прибыли четвертого мая.

— Что ж, здесь все ясно и понятно. И яснее всего то, что, принимая во внимание время и расстояния, сообщение святого Мора о письмах, в которых Ричард уговаривал королеву не посылать с принцем большого эскорта, является чистейшей выдумкой.

— Согласен, полная чушь.

— На самом деле Ричард поступил так, как и следовало ожидать. Он наверняка знал условия завещания Эдуарда. Все его поступки так или иначе связаны с личной скорбью об усопшем и с заботой о мальчике. И поминальная месса, и присяга на верность.

— Да.

— Почему же Ричард вдруг начал меняться? Я имею в виду его поведение?

— Это произошло не сразу. Прибыв в Лондон, Ричард обнаружил, что королева, младший принц, дочери и сын от первого брака Дорсет — все укрылись в Вестминстере. В остальном все шло нормально.

— Ричард привез принца в Тауэр?

Кэррэдайн порылся в записях:

— Не припомню. Может, я этого не нашел. Я только… вот, есть. Нет, он поселил мальчика в епископском дворце у собора Святого Павла, а сам остановился с матерью в замке Бэйнард. Вы знаете, где это? Я — нет.

— Знаю. Это бывшая усадьба Йорков. На берегу Темзы чуть западнее собора.

— Итак, он жил там до пятого июня, когда с Севера приехала его жена. Затем Ричард вместе с ней поселился в доме, именуемом тогда Кросби-плейс.

— Он и сейчас так называется. В семнадцатом веке дом горел, потом его разобрали, а в начале нашего века собрали заново, в Челси. Окно, прорубленное Ричардом, возможно, не сохранилось, но само здание стоит.

— Не может быть! — удивленно воскликнул Кэррэдайн. — Сегодня же схожу посмотреть! А вообще, если подумать, то каким хорошим семьянином был Ричард… Оставался у матери до приезда жены, а потом стал жить вместе с женой. Кстати, Кросби-плейс принадлежал ему?

— Нет, одному из лондонских олдерменов. Ричард, видимо, арендовал дом. Итак, когда Ричард вернулся в столицу, никто не пытался помешать ему стать лорд-протектором и изменить планы?

— Нет. Ричарда признали регентом даже еще до его прибытия в Лондон.

— Как вы это узнали?

— В списках жалованных грамот он именуется регентом дважды… Дайте взглянуть… Двадцать первого апреля (меньше чем через две недели после смерти Эдуарда) и второго мая (за два дня до прибытия в Лондон).

— Отлично, вы меня убедили. Значит — никакого шума? Никаких намеков на беспорядки?

— Ничего такого я не нашел. Пятого июня Ричард назначил коронацию принца на двадцать второе число. Даже велел разослать приглашения сорока дворянам, которые должны были стать кавалерами ордена Бани. Согласно обычаю, король возводил их в рыцарское звание по случаю своей коронации.

— Пятое июня… — задумчиво протянул Грант. — А коронация назначена на двадцать второе… Не так-то много времени у него оставалось, чтобы переиграть все по-своему.

— Сохранилась даже запись о заказе коронационного одеяния принца.

— А что потом?

— Видите ли, — извиняющимся тоном сообщил Кэррэдайн, — я пока добрался только до сих пор. Что-то случилось на заседании Совета — восьмого июня, но отчет очевидца есть только в мемуарах Филиппа де Коммена, а их я еще не достал. Правда, мне обещали завтра показать издание тысяча девятьсот первого года. Похоже, что восьмого июня епископ Батский поведал Совету какие-то важные новости. Вы слышали о епископе Батском? Его фамилия была Стиллингтон.

— Не знаю такого.

— Он был собратом Всех Душ, что бы это ни значило, и каноником Йоркским, если это о чем-то вам говорит.

— И то и другое говорит, что он образованный и респектабельный.

— Посмотрим.

— А вы не нашли других современных Ричарду летописцев, кроме Коммена?

— Из тех, кто писал бы до смерти Ричарда, — ни одного. Коммен излагал ход событий с французской предвзятостью, но не с тюдоровской, так что он более достоверен, нежели англичанин, пишущий о Ричарде при Тюдорах. У меня, кстати, есть для вас чудесный образец того, как люди сочиняют историю. Я обнаружил это, когда искал современные событиям источники. Вы знаете, что Ричарду Третьему, помимо прочего, приписывают преднамеренное убийство единственного сына Генриха Шестого после битвы при Тьюксбери? Так вот, верьте или нет, это выдумка чистой воды. Ее можно проследить с того момента, когда она впервые была рассказана. Отличный ответ людям, утверждающим, будто нет дыма без огня. Уверяю вас, этот дым возник в результате трения друг о друга двух сухих палочек.

— Но Ричард же был еще мальчиком во время битвы при Тьюксбери!

— Ему было восемнадцать. И все современники называют его умелым бойцом. Они были ровесниками, сын Генриха и Ричард. Да, все современники, каких бы взглядов они ни придерживались, пишут, что наследник Генриха погиб во время битвы. А вот потом пошло-поехало. — Кэррэдайн быстро просмотрел свои записи. — Черт побери, где же это? Ага, нашел. Так вот, Фабиан, писавший для Генриха Седьмого, утверждает, что юношу захватили в плен и привели к Эдуарду Четвертому, который отвесил ему пощечину железной рукавицей, и мальчик был тут же зарублен слугами короля. Мило? Полидор Вергилий пошел дальше. Он говорит, что сына Генриха убивали собственноручно три вельможные особы: Джордж, герцог Кларенс, Ричард, герцог Глостер, и Уильям, лорд Гастингс. Холл к списку убийц добавляет Дорсета. Но Холиншеду и этого мало: он сообщает, что первый удар был нанесен Ричардом. Как вам это нравится? Первосортное Тонипэнди, а?

— Да, Тонипэнди чистой воды. Драматическая история без слова правды. Если вы можете выдержать несколько цитат из святого Мора, я приведу еще один пример того, как делается история.

— Меня тошнит от преподобного Мора, но я все-таки послушаю.

Грант отыскал нужный абзац и начал читать:

«Некоторые мудрые люди также полагают, что его (то есть Ричарда) пассивность, умело скрываемая, способствовала смерти его брата герцога Кларенса; на людях он открыто противился этому, хотя, как считают некоторые, несколько слабее, чем следовало. Думающие так полагают, что еще задолго до смерти короля Эдуарда Четвертого он возжелал сам сесть на трон в случае, если его брат король (чью кончину, как он полагал, приблизит беспутный образ жизни) умрет (как и случилось), пока его дети еще малы. Считают, что поэтому он был рад смерти своего брата Кларенса, чья жизнь нарушала его планы, так как Кларенс остался бы верным своему племяннику — юному королю или пожелал бы стать королем сам. Но во всем этом нельзя быть уверенным, и любые домыслы так и останутся домыслами».

— Мерзкий старый сплетник, — нежно подытожил Кэррэдайн. — Вы сумели заметить жемчужное зернышко в этой куче мусора?

— Да.

— Шутите? Вы поразительно умны. Мне пришлось прочитать кусок трижды, прежде чем я ухватился за единственный безоговорочный факт.

— Что Ричард открыто противился убийству своего брата Джорджа?

— Да.

— Конечно, — заметил Кэррэдайн, — если учесть все прочие рассуждения «мудрых людей», то впечатление создается прямо противоположное. Да, Мора мне и даром не надо.

— Пожалуй, нам все-таки следует помнить, что это сочинение Джона Мортона, а не Томаса Мора.

— Может, и так, но Мор переписал пасквиль Мортона, значит ему понравилось это сочинение.

Грант, в свое время тоже бывший солдатом, лежал и думал о том, как умело Ричард действовал в весьма скользкой ситуации в Нортгемптоне.

— Ловко он перехватил у Риверса две тысячи воинов без всякого открытого столкновения.

— Вероятно, когда дело дошло до выбора, брат короля оказался предпочтительнее брата королевы.

— Да. И конечно, у солдата было больше шансов получить поддержку войск, чем у писателя.

— А разве Риверс сочинял что-нибудь?

— Он автор самой первой книги, напечатанной в Англии. Ученый был человек.

— Н-да. Только это не научило его уму-разуму. Как он рассчитывал взять верх над человеком, который в восемнадцать лет командовал полком, а в двадцать пять — армией? Знаете, что меня здесь удивило?

— Военные способности Ричарда?

— Нет, его молодость. Я всегда представлял его ворчуном средних лет. А ему было лишь тридцать два года, когда он погиб под Босвортом.

— Скажите, когда Ричард взял принца под свою опеку в Стоуни-Стратфорде, он разогнал всю толпу, приехавшую с мальчиком из Ладлоу? Я хочу спросить, удалили ли от мальчика тех людей, в окружении которых он рос?

— О нет. Его наставник, доктор Элкок, к примеру, приехал с ним в Лондон.

— Значит, никто не спешил избавиться от сторонников Вудвиллов, от всех, кто мог настроить принца против Ричарда?

— Похоже, что нет. Разве что арестовали тех четверых во главе с Риверсом.

— Верно. Регент сработал четко. Я восхищаюсь Ричардом Плантагенетом.

— Мне он тоже определенно начинает нравиться. Ну а сейчас я, пожалуй, пойду осматривать Кросби-плейс. Ужасно хочется своими глазами увидеть дом, в котором жил Ричард. А завтра мне достанут мемуары Коммена, и я сообщу вам, что он пишет о событиях в Англии в тысяча четыреста восемьдесят третьем году и о том, что рассказал Совету Роберт Стиллингтон, епископ Батский, в июне того же года.

Глава десятая

В тот летний день 1483 года, как выяснилось, Стиллингтон сообщил Совету, что он обвенчал Эдуарда IV с леди Элеонорой Батлер, дочерью первого графа Шрусбери, еще до женитьбы Эдуарда на Елизавете Вудвилл.

— Почему же он молчал так долго? — спросил Грант, переваривая сенсацию.

— Эдуард велел ему держать язык за зубами. Вполне естественно.

— У Эдуарда, похоже, было пристрастие к тайным бракам, — сухо заметил Грант.

— Должно быть, ему тяжело пришлось, когда он столкнулся с такой неприступной добродетелью. Тут уж не могло помочь ничего, кроме женитьбы. А ведь Эдуард привык, что женщины от него просто падали — и внешность незаурядная, и корона на голове, — так что вряд ли он мог спокойно примириться с отказом.

— Да. Именно поэтому он и женился на Елизавете Вудвилл. Неприступная златокудрая красавица, тайный брак. Значит, если Стиллингтон говорил правду, то Эдуард пользовался такой тактикой и прежде. Кстати, говорил ли Стиллингтон правду?

— Во времена Эдуарда он занимал посты лорда — хранителя печати, затем — лорд-канцлера, а также ездил послом в Бретань. Так что Эдуард либо был обязан ему чем-то, либо просто благоволил к нему. А у Стиллингтона не было видимых причин интриговать против Эдуарда. Если, конечно, он был интриганом.

— Да, пожалуй, вы правы.

— В любом случае вопрос был поставлен перед парламентом, так что у нас имеется не только голословное утверждение Стиллингтона.

— Перед парламентом?!

— Именно. Все было честно и открыто. Девятого числа состоялось очень долгое заседание палаты лордов в Вестминстере. Стиллингтон представил доказательства и свидетелей, и был подготовлен доклад для парламента, который созывался двадцать пятого июня. Десятого числа Ричард обратился к городу Йорку с письмом, в котором просил прислать войска для своей охраны и поддержки.

— Ага! Наконец-то заваривается каша.

— Да. Одиннадцатого он посылает аналогичное письмо своему кузену Невиллу. Стало быть, Ричард почувствовал реальную опасность.

— И весьма серьезную. Человек, который так умело вышел победителем из неожиданного и очень неприятного положения в Нортгемптоне, не поднимал бы панику по пустякам.

— Двадцатого Ричард с небольшим отрядом направился в Тауэр — вы помните, что тогда Тауэр был королевской резиденцией, а совсем не тюрьмой?

— Да, конечно. В наши дни это слово означает тюрьму, и сегодня «отправиться в Тауэр» имеет лишь одно значение. Тауэр был королевским замком и единственной надежной крепостью; только поэтому серьезных преступников упрятывали туда. Так зачем Ричард поехал в Тауэр?

— Чтобы прервать встречу заговорщиков и арестовать лорда Гастингса, лорда Стенли и некоего Джона Мортона, епископа Илийского.

— Так и знал, что рано или поздно мы доберемся до Мортона!

— Была обнародована прокламация с деталями заговора против Ричарда, но до наших дней ни одного экземпляра не сохранилось. Был казнен лишь один из заговорщиков. Им, как ни странно, оказался старый друг Эдуарда и Ричарда, лорд Гастингс.

— Да, согласно уважаемому Мору, его спешно вывели во двор и обезглавили на первом подвернувшемся бревне.

— Как бы не так, — ухмыльнулся Кэррэдайн. — Его казнили неделей позже. Точная дата упоминается в одном из писем того времени. Более того, Ричардом двигало вовсе не чувство мести, потому что он возвратил конфискованные поместья Гастингса его вдове и восстановил его детей в наследственных правах, которые они иначе неизбежно потеряли бы.

— Да, казнь Гастингса была, видимо, неминуемой, — сказал Грант, перелистывая книгу Мора. — Даже Мор пишет: «Несомненно, лорд-протектор любил его и горевал о нем». А что случилось со Стенли и Джоном Мортоном?

— Стенли получил прощение. Что это вы застонали?

— Бедняга Ричард. Он подписал свой смертный приговор.

— Смертный приговор? При чем здесь прощение Стенли?

— Да ведь именно из-за внезапной измены Стенли, перешедшего на сторону противника, Ричард проиграл битву при Босворте.

— Надо же…

— Поразительно, ведь если бы Ричард казнил вместе со своим горячо любимым Гастингсом и Стенли, то выиграл бы битву при Босворте. Тюдоры никогда не появились бы на английском престоле и мир не знал бы легенды о горбатом монстре. Судя по поступкам Ричарда, его правление обещало стать самым справедливым, самым прогрессивным за всю эпоху. А что сделали с Мортоном?

— Ничего.

— Еще одна ошибка.

— Его отдали под надзор Бекингему. На плахе же оказались главари заговора, которых Ричард арестовал в Нортгемптоне: Риверс и компания. А Джейн Шор назначили покаяние.

— Джейн Шор? Какое отношение она имела к делу? По-моему, она была любовницей Эдуарда?

— Была. После Эдуарда она перешла, если не ошибаюсь, к Гастингсу… Нет… Сейчас посмотрю… К Дорсету… Она посредничала в заговоре между Гастингсом и его сообщниками, с одной стороны, и Вудвиллами — с другой. В одном из дошедших до нас писем Ричарда упоминается Джейн Шор.

— По какому поводу?

— Его главный судейский чиновник хотел жениться на ней; я имею в виду — когда Ричард еще был королем.

— И он дал согласие?

— Дал. Это чудесное письмо. Написано скорее в печали, чем в гневе, и все какое-то светлое.

— Боже, как бывают глупы смертные.

— Вот именно.

— Похоже, и в этом случае он не собирался мстить.

— Да. Совсем наоборот. Конечно, не мое дело обобщать и делать выводы — я всего лишь раскапываю архивы, — но я почти уверен, что главным стремлением Ричарда было раз и навсегда положить конец вражде между Йорками и Ланкастерами.

— Почему вы так решили?

— Я просматривал списки приглашенных на коронацию Ричарда. Кстати, такого стечения народа еще никогда не бывало. Трудно поверить, но присутствовали почти все. Как Ланкастеры, так и Йорки.

— Включая, возможно, даже оппортуниста Стенли?

— Возможно. Я еще не так хорошо знаком со всеми, чтобы помнить по именам.

— Видимо, вы правы в том, что Ричард и впрямь стремился прекратить грызню между Ланкастерами и Йорками. Пожалуй, его снисходительность к Стенли как раз этим и объясняется.

— Значит, Стенли поддерживал Ланкастеров?

— Нет, но он был женат на их ярой стороннице — Маргарите Бофорт. Бофорты были незаконной ветвью в ланкастерской фамилии. Но Маргариту такое положение не беспокоило. А ее сына и подавно.

— А кто был ее сын?

— Генрих Седьмой.

Кэррэдайн присвистнул, протяжно и в низком тоне.

— Вы хотите сказать, что Генрих был сыном леди Стенли?

— Уже сказал. От первого мужа, Эдмунда Тюдора.

— Да… но леди Стенли исполняла почетный долг на коронации Ричарда. Она несла шлейф королевы. Я запомнил, так как это мне показалось необычным. Нести шлейф. Мы в нашей стране не делаем такого. Это, как я понимаю, являлось честью.

— И преогромнейшей. Бедный, бедный Ричард… Оно не сработало.

— Что не сработало?

— Его великодушие. — Грант лежал и размышлял на эту тему, пока Кэррэдайн разбирал свои заметки. — Значит, парламент принял доказательства Стиллингтона?

— Больше того. Они были включены в акт, предлагавший Ричарду принять корону. Назывался он по-латыни «Титулус региус».

— Для служителя Господа Стиллингтон вел себя не очень-то достойно. Правда, он погубил бы сам себя.

— Вы слишком суровы к нему. Открывать рот раньше не было необходимости. Он не причинил никому вреда.

— А как же леди Элеонора Батлер?

— Она еще раньше умерла в монастыре. Похоронена в церкви Белых Кармелиток в Норидже, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, молчание Стиллингтона никому не вредило. Но когда встал вопрос о престолонаследии, он был обязан заговорить, чем бы это ни грозило ему самому.

— Да, пожалуй, вы правы. Итак, парламент объявил детей незаконнорожденными. А Ричарда короновали. В присутствии всего английского дворянства. Королева все еще была в убежище?

— Да. Но разрешила младшему сыну присоединиться к своему брату.

— Когда именно?

Кэррэдайн порылся в записях:

— Шестнадцатого июня. У меня записано: «По настоянию архиепископа Кентерберийского оба мальчика живут в Тауэре».

— Это уже после того, как их объявили незаконнорожденными?

— Да. — Кэррэдайн сложил свои листки и сунул в карман. — Вот пока и все. Еще только один факт на десерт… — Тут Кэррэдайн подобрал висящие с обеих сторон стула длинные полы своего пальто и запахнул их таким широким и величественным жестом, которому могли бы позавидовать и Марта Халлард, и сам король Ричард. — Помните этот акт, «Титулус региус»?

— Конечно. А что?

— Так вот, когда Генрих Седьмой сел на трон, он приказал отметить «Титулус региус» даже без чтения в парламенте. По его указанию оригинал уничтожили, а копии запретили хранить под страхом штрафа и тюремного заключения.

Грант в изумлении уставился на своего помощника:

— Генрих Седьмой?! Зачем? Ему-то это зачем?

— Понятия не имею. Но я намерен все выяснить еще до того, как состарюсь. А пока вот вам кое-что, чтобы не скучать до того момента, когда Статуя Свободы принесет вам чай.

Он положил на грудь Гранту лист бумаги.

— Что это? — спросил инспектор, глядя на вырванную из блокнота страницу.

— То самое письмо Ричарда о Джейн Шор. Ну, я пошел…

Оставшись один в тишине палаты, Грант взял листок и начал читать.

Контраст между крупным детским почерком Кэррэдайна и торжественным стилем Ричарда Третьего показался Гранту весьма занятным. Но современный облик письма не заслонил очарования старины, которое Грант сравнил про себя с букетом хорошо выдержанного вина. В переводе на современный язык письмо гласило:

К своему великому изумлению, я узнал, что Том Лайном желает жениться на вдове Уилла Шора. Очевидно, он совсем потерял от нее голову и твердо стоит на своем решении. Прошу вас, дорогой епископ, пошлите за ним и попытайтесь отговорить этого глупца. В случае неудачи, а также если нет препятствий к этому браку со стороны церкви, я даю свое согласие, но велите ему отложить свадьбу до моего приезда в Лондон. Пока же я полагаю возможным освободить Джейн Шор по причине хорошего поведения и предлагаю вам передать ее на попечение отца или любого другого человека, которого вы сочтете подходящим.

Было очевидно, что письмо, как и говорил Кэррэдайн, составлялось скорее в грусти, чем в гневе. Грант поразился доброжелательному тону, в котором Ричард пишет о женщине, нанесшей ему страшный вред; его доброта и хороший нрав бросались в глаза. Ко всему прочему, Ричард не получал никакой личной выгоды от своего великодушия. Конечно, король видел выгоду в правлении страной, не раздираемой больше распрями между Йорками и Ланкастерами, и со свойственной ему широтой взглядов стремился к тому, но в письме епископу речь шла об освобождении Джейн Шор — малозначительном деле, интересовавшем разве лишь влюбленного Тома Лайнома. Ричард ничего не выгадывал; его стремление осчастливить друга превосходило естественное желание отомстить.

Это отсутствие мстительности особенно поражало при сопоставлении с традиционным образом злодея и убийцы Ричарда III.

Глава одиннадцатая

Письмо Ричарда позволило Гранту приятно провести время до самого чая. Он слушал воробьев, галдевших на подоконнике его палаты двадцатого века, и дивился тому, что читает фразы, рожденные в голове другого человека более чем четыре столетия назад. Насколько фантастической показалась бы Ричарду мысль о том, что кто-то станет читать эту короткую записку и раздумывать о нем самом спустя четыреста лет!

— Вам письмо, — сообщила Амазонка, входя с двумя кусками хлеба с маслом и сладкой булочкой. — Разве это не мило?

Грант оторвал взгляд от бескомпромиссно целительной булочки и увидел, что письмо пришло от Лоры.

Он с удовольствием открыл его.

Дорогой Алан!

Ничто (повторяю — ничто) не может удивить меня в истории. В Шотландии есть памятники — большие памятники — двум женщинам-мученицам, утопленным за свою веру. При этом ни одна из них не была мученицей и ни одна не утонула. Их уличили в измене: думаю, «пятая колонна» готовила вторжение из Голландии[51]. В любом случае это было просто гражданское, светское обвинение. Они подали прошение о помиловании, и Тайный совет удовлетворил его, сведения об этом доступны среди документов этого Совета.

Это ничуть не отвратило шотландских собирателей мучеников, а рассказ о печальном конце этих женщин, аранжированный душераздирающими диалогами, можно найти в каждом книжном шкафу Шотландии. И в каждом диалоги разительно отличаются друг от друга.

На могиле одной из этих женщин, на кладбище Уигтауна, написано:

Убита за то, что обладала в сердце Христом Всевышним

И за его Церковь, и никакого больше преступления,

Но не обладала прелатством,

Не отрекалась от пресвитерия.

Привязанная к столбу в море,

Она пострадала ради Иисуса Христа.

Все это является поводом для прекрасных пресвитерианских проповедей — тут, правда, я могу судить только понаслышке. Но туристы приходят, сокрушенно качают головой над их памятниками с трогательными надписями, и все наилучшим образом проводят время.

И все это, невзирая на то обстоятельство, что первый исследователь материала, первоначально опрашивавший людей в Уигтауне всего через сорок лет после предполагаемой кончины мученицы и во время высочайшего пресвитерианского триумфа, жаловался, что «многие отрицают, что это вообще произошло», и не мог отыскать свидетелей происшествия.

Очень радует нас всех новость, что ты пошел на поправку; мы вздохнули с облегчением. Если дело идет так хорошо, отпуск по болезни может совпасть с весенним сезоном рыбалки. Сейчас воды очень мало, но к моменту твоей выписки река станет достаточно многоводной, чтобы понравиться и рыбе, и тебе.

С любовью — от всех нас

Лора.

P. S. Странно, что, когда опровергаешь фактами мифические рассказы, все возмущаются не первоначальными сочинителями историй, а тобой. Никто не хочет крушения идей. Думаю, они начинают ощущать смутное беспокойство, и это выводит из себя. И потому они отвергают сказанное и отказываются думать об этом. Естественно и понятно было бы, если б они остались равнодушны. Но все серьезнее — они злятся.

Очень странно, не правда ли?

«Еще одно Тонипэнди», — подумал Грант.

Вооружившись новыми фактами, Грант решил заново перечитать Мора и посмотреть, не изменится ли теперь его понимание некоторых отрывков.

Если прежде сообщения Мора казались ему сплетнями, к тому же иногда абсурдными, то теперь он считал эти откровения просто гнусными. Гранту, как имел обыкновение говорить сын Лоры Пэт, стало «вконец противно». Кроме того, он был озадачен.

Перед ним лежал отчет о событиях, сделанный Мортоном. Мортоном-свидетелем, Мортоном-участником, которому должно быть известно до мельчайших подробностей все, что имело место между началом и концом июня того года. И все же он не упоминал ни о леди Элеоноре Батлер, ни о «Титулус региус». Согласно Мортону, Ричард утверждал, что Эдуард был первоначально женат на своей любовнице Елизавете Люси. Но сама Елизавета Люси, подчеркивал Мортон, отрицала, что когда-либо была замужем за королем.

Зачем Мортону было выдумывать небылицу и тут же опровергать ее?

Зачем подменять Элеонору Батлер Елизаветой Люси?

Затем, что он мог отрицать, что Люси была замужем за королем, но не мог сделать того же в отношении Элеоноры Батлер?

Наверняка можно предположить, что кому-то было очень важно показать несостоятельность утверждения Ричарда о незаконнорожденности детей.

А поскольку Мортон — рукой Мора — писал для Генриха VII, то этим «кем-то», скорее всего, и был Генрих VII. Тот самый, который уничтожил «Титулус региус» и запретил хранить его копии.

Внезапно Грант вспомнил сказанную Кэррэдайном фразу: «Генрих велел аннулировать акт без его чтения».

Генриху было так важно не привлекать внимания к содержанию акта, что он специально позаботился о его быстрой отмене без чтения.

Отчего это оказалось так важно для Генриха VII?

Почему Генриха так беспокоили права Ричарда? Какие бы ничтожные основания претендовать на трон ни подыскал себе Генрих Тюдор, они были ланкастерскими, и наследники Йорков не имели к ним никакого отношения.

Тогда почему же Генриху было необходимо придать забвению содержание «Титулус региус»?

К чему прятать Элеонору Батлер и ставить на ее место любовницу, о браке которой с королем никто никогда и не заикался?

Грант сосредоточенно и упоенно размышлял над этой загадкой почти до самого ужина, когда швейцар принес ему записку.

— Ваш юный приятель-американец просил передать, — сообщил он, протягивая сложенный лист бумаги.

— Благодарю, — улыбнулся Грант. — А что вы знаете о Ричарде Третьем?

— Приз будет?

— За что?

— Это же викторина?

— Нет, я прошу лишь удовлетворить мое любопытство. Так что вам известно?

— Он был закоренелым убийцей. Столько народу отправил на тот свет!

— Да что вы? Я думал, только двоих племянников?

— Нет-нет. В истории я не силен, но это-то знаю наверняка. Укокошил родного брата, двоюродного и беднягу старого короля в Тауэре, а затем прикончил маленьких племянников. Оптом работал.

Грант на мгновение призадумался.

— А если я скажу, что он вообще никого не убивал, что тогда?

— Тогда я отвечу, что вы имеете полное право на собственное мнение. Некоторые считают, что Земля плоская. Некоторые — что конец света наступит в двухтысячном году. Некоторыечто все началось лишь пять тысяч лет назад. По воскресеньям в Гайд-парке можно и чего похлеще услышать.

— Значит, вы даже не хотите пораскинуть мозгами над моей гипотезой?

— Подумать-то можно, только уж больно она неправдоподобна. Лучше не связывайтесь со мной. Предложите ее кому-нибудь другому. Отправляйтесь в воскресенье в Гайд-парк и, бьюсь об заклад, найдете себе там сторонников. Может, даже начнете движение за реабилитацию Ричарда.

Он весело махнул рукой и вышел, мурлыкая что-то себе под нос, ничуть не усомнившийся в своей правоте.

Боже, смилуйся надо мной, подумал Грант. Если я пойду дальше, то и в самом деле окажусь в роли проповедника в Гайд-парке.

Грант развернул записку Кэррэдайна и прочитал:

Вы хотели знать, пережили ли Ричарда другие престолонаследники. Так же как и принцы, я имею в виду. Не составите ли для меня список наследников, чтобы я мог его проверить? Думаю, это может оказаться важным.

Что ж, если мир в целом устойчив в своих традиционных представлениях и совсем не заинтересован в его исследованиях, подумал Грант, то по крайней мере молодая Америка на его стороне.

Он отложил Мора с его смакованием сцен истерики и необоснованных обвинений, словно написанных для воскресной газеты, и взялся за труд более уравновешенного автора, с тем чтобы составить список возможных конкурентов Ричарда на престол.

Кладя на тумбочку Мора — Мортона, Грант вдруг вспомнил: ведь та скандальная сцена во время заседания Совета в Тауэре, описанная Мортоном, та безумная вспышка Ричарда против «колдовства», которое иссушило его руку, ведь она была направлена против Джейн Шор.

Контраст между изложенной сценой, бессмысленной и отвратительной, и доброжелательным тоном письма Ричарда об этой женщине глубоко поразил инспектора.

«Боже, помоги мне, — снова подумал Грант. — Если мне пришлось бы выбирать между человеком, написавшим эту книгу, и человеком, написавшим то письмо, я выбрал бы автора письма, что бы он еще ни натворил».

Мысль о Мортоне заставила Гранта отложить составление списка наследников из рода Йорков. Ему захотелось выяснить, как сложилась в конце концов судьба Джона Мортона. Оказалось, что, использовав свое пребывание у Бекингема для организации совместного вудвилловско-ланкастерского заговора (в результате которого Генрих Тюдор приведет из Франции корабли и войска, а Дорсет и все прочие Вудвиллы встретят его со всеми недовольными, которых им только удастся собрать), он сбежал к себе в Или, а оттуда на континент. В Англию он вернулся лишь после того, как Генрих выиграл битву при Босворте и обеспечил себе корону. Затем перед Мортоном открылась дорога в Кентербери к кардинальской шапке и бессмертию — после изобретения «мортоновской вилки», каковую любой школьник только и помнит из всего царствования Генриха VII.

Остаток вечера Грант со спокойной душой копался в исторических сочинениях, выискивая возможных наследников.

Недостатка в них не было. Пять детей Эдуарда, сын и дочь Джорджа. Даже если не принимать их во внимание, первых по причине незаконнорожденности, а вторых — из-за лишения их отца всех прав, то все равно оставался еще сын старшей сестры Ричарда — Елизаветы. Она носила титул герцогини Саффолк, ее сын — Джон де ла Поль, граф Линкольн.

Кроме того, среди членов семьи Грант обнаружил еще одного мальчика, о чьем существовании он не подозревал раньше. Оказалось, что хилый ребенок в Мидлхэме был не единственным сыном Ричарда. У него имелся и внебрачный ребенок; мальчик по имени Джон. Джон Глостер. Наследник без каких-либо прав, но всеми признанный и живущий в доме Ричарда. В те времена незаконнорожденных воспринимали спокойно. Ввел это в моду Вильгельм Завоеватель. С тех пор завоеватели вовсю пользовались этим, плодя бастардов. Компенсация, наверное.

Грант составил себе небольшую таблицу:

Переписав таблицу для молодого Кэррэдайна, Грант изумился, как могло прийти кому-нибудь в голову — и в первую очередь Ричарду, — что, уничтожив двух сыновей Эдуарда, можно обеспечить себе спокойное царствование. Ведь наследники просто, как сказал бы Кэррэдайн, кишмя кишели. И каждый — потенциальный очаг недовольства.

Грант впервые сообразил, что убийство мальчиков было бы не просто бесполезно, но и глупо.

Кем-кем, но глупцом-то Ричард Глостер безусловно не был.

Грант посмотрел, как Олифант объясняет это явное несоответствие.

«Кажется странным, — писал Олифант, — что Ричард не обнародовал никакого объяснения их смерти».

Более чем странным: непостижимым.

Если бы Ричард хотел умертвить своих племянников, он наверняка сделал бы это более умело. Мальчики могли умереть, скажем, от лихорадки, и их тела были бы выставлены для обозрения, как это было принято в те времена, чтобы весь народ мог убедиться в их смерти.

Никто не может утверждать, что некий человек не способен на убийство — долгие годы работы в Скотленд-Ярде убедили Гранта в этом, но совсем другое дело уверенность в том, что некто не будет совершать очевидную глупость.

Тем не менее Олифант в убийстве не сомневался и считал Ричарда чудовищем. Возможно, когда историку приходится писать о столь обширном периоде, как Средние века и Возрождение, у него не остается времени, чтобы остановиться и проанализировать детали. Олифант опирался на Мора, хотя иногда и указывал на несоответствие то здесь, то там; не замечая, впрочем, что эти несоответствия подрывают всю излагаемую версию в целом.

Поскольку сочинение Олифанта уже попало в руки к Гранту, он решил заняться им подробнее. Триумфальное шествие по всей Англии после коронации. Оксфорд, Глостер, Вустер, Уорик. За все путешествие ни одного недовольного возгласа. Только хор благословений и благодарений. Радость, что наконец-то всерьез и надолго установилось прочное правительство. Что в конце концов внезапная смерть Эдуарда не привела к новой междоусобице.

И все же именно во время этого триумфа, этого единодушного одобрения и всеобщего ликования Ричард (согласно Олифанту, шедшему на поводу у Мора) отправил Тиррела назад в Лондон с приказом покончить с мальчиками, которые обучались в Тауэре. Между 7 и 15 июля. Находясь в полной безопасности, в сердце йоркистской Англии, Ричард замышлял убийство племянников.

Совершенно неправдоподобно.

Нужно немедленно выяснить, почему, если Тиррел совершил свое кровавое преступление в июле 1483 года, его привлекли к ответу лишь двадцатью годами позже. Где он провел эти годы?

То лето казалось Ричарду одним апрельским днем — весной, полной надежд, которые, однако, так и не оправдались. Осенью ему пришлось встретить вудвиллско-ланкастерское вторжение, которое Мортон подготовил перед тем, как покинуть Британию. Ланкастерской частью заговора Мортон мог гордиться: Ланкастеры прибыли с французским флотом и французской армией. Вудвиллы же смогли обеспечить лишь отдельные небольшие выступления в разрозненных центрах: Гилдфорде, Солсбери, Мейдстоне, Ньюбери, Эксетере и Бреконе. Англичане не хотели ни Генриха Тюдора, которого они не знали, ни Вудвиллов, которых они знали слишком хорошо. Даже английская погода не хотела их принимать. И надежда Дорсета увидеть свою сводную сестру Елизавету на английском троне как жену Генриха Тюдора канула с бурными водами вышедшей из берегов реки Северн. Генрих пытался высадиться на Западе, но жители Девона и Корнуолла встретили его с оружием в руках. Тогда он повернул назад во Францию — дожидаться более удачного дня. А Дорсет присоединился ко все возраставшей толпе Вудвиллов, бежавших из Англии и болтавшихся при французском дворе.

Итак, планы Мортона захлебнулись в осеннем половодье и английском безразличии, и Ричард мог пока царствовать спокойно; но весна принесла ему безутешное горе. Смерть сына.

«Уверяют, что король проявлял признаки глубочайшей скорби; он был чудовищем, но не лишенным отцовских чувств», — писал Олифант.

То же можно сказать и о его супружеских чувствах. О таких же признаках глубокой печали сообщается и годом позже, когда умерла Анна.

К тому же Ричарду приходилось готовиться к возможному повторению попытки неудавшегося вторжения, поддерживать Англию в состоянии боевой готовности и беспокоиться за быстро пустеющую из-за этого казну.

Ричард сделал все добрые дела, какие только мог. Он дал свое имя образцовому парламенту. Он наконец заключил мир с Шотландией и устроил брак между своей племянницей и сыном Якова III. Он изо всех сил старался достичь мира с Францией, но тщетно. При французском дворе находился Генрих Тюдор, на которого французы делали ставку. Его новая высадка в Англии была лишь вопросом времени.

Грант внезапно вспомнил о леди Стенли, ярой стороннице Ланкастеров и матери Генриха. Какую роль она играла в том осеннем вторжении, которое положило конец спокойствию Ричарда?

Инспектор перелистал страницы увесистого труда.

Леди Стенли была признана виновной в изменнической переписке со своим сыном.

Но Ричард вновь, на собственную голову, проявил чрезмерную снисходительность. Владения леди Стенли были конфискованы, но переданы ее же мужу. Как и сама леди Стенли. Под надзор. Грустная шутка заключалась в том, что Стенли почти наверняка знал о готовящемся вторжении не хуже жены.

Да, поступки Ричарда шли вразрез с его устоявшейся репутацией чудовища.

Когда Грант засыпал, его внутренний голос произнес: «Если мальчиков убили в июле, а вудвиллско-ланкастерское вторжение случилось в октябре, почему соперники Ричарда не воспользовались убийством принцев для привлечения к себе сторонников?..»

Вторжение, разумеется, начали планировать задолго до предполагаемого убийства; это была серьезная военная операция с участием пятнадцати кораблей и пяти тысяч наемников, требовавшая продолжительной подготовки. Но к октябрю слухи о злодеянии Ричарда, если они вообще имели место, должны были широко распространиться. Почему же его противники не трубили о преступлении по всей Англии, этим самым собирая людей под свои знамена?

Глава двенадцатая

«Спокойнее, спокойнее, — сказал себе Грант, проснувшись на следующее утро, — ты становишься пристрастным. Следствие так не ведется».

Теперь для поддержания дисциплины мышления он решил стать обвинителем.

Предположим, история с женитьбой Эдуарда на Элеоноре Батлер — умышленная выдумка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, что и палата лордов, и палата общин были готовы посмотреть на кое-что сквозь пальцы в надежде обеспечить устойчивое правительство.

Делает ли это более вероятным убийство мальчиков?

Отнюдь нет.

Если этот брак явился плодом досужей выдумки Стиллингтона, то избавляться следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора давно уже скончалась в монастыре и не могла разнести в прах доводы «Титулус региус». А Стиллингтон мог. Но он, по всей очевидности, жил без всяких забот и даже пережил человека, которого посадил на трон.

Столь внезапное прекращение подготовки к коронации либо было великолепно срежиссировано, либо стало следствием естественного хода событий, вызванного громовым раскатом откровений Стиллингтона. Ричарду исполнилось — сколько — одиннадцать? двенадцать? — когда был подписан брачный контракт с Элеонорой Батлер; вряд ли он был в курсе событий.

Если историю с браком Эдуарда и Элеоноры Батлер выдумали, чтобы помочь Ричарду, то последний должен был отблагодарить Стиллингтона. Однако нет никаких указаний на то, что Стиллингтон получил награду в виде кардинальской шапки, другого высокого церковного сана либо какой-нибудь доходной должности.

Но наиболее убедительно правдивость истории о браке с Батлер доказывали поспешные и настойчивые старания Генриха VII стереть все его следы. Если эта история была выдумкой, тогда для дискредитации Ричарда достаточно было обнародовать ее и заставить Стиллингтона подавиться собственными словами.

Здесь Грант, к своему неудовольствию, обнаружил, что снова перешел на сторону защиты, и решил на время оставить следствие. Пожалуй, он обратится к Лавинии Фитч, Руперту Ружу или кому-нибудь еще из этих модных писателей, творения которых лежали в стопке на столике, и выкинет из головы Ричарда Плантагенета до появления Кэррэдайна.

Положив схему генеалогического древа потомства Сесилии Невилл в конверт, он надписал на нем адрес Кэррэдайна и попросил Лилипутку отправить. Затем перевернул прислоненный к книгам портрет, с тем чтобы не соблазняться лицом человека, которого сержант Уильямс без промедления поместил в судейское кресло, и протянул руку к «Поту и борозде» Сайласа Уикли.

С растущим раздражением Грант переходил от грязной борьбы в творениях Сайласа к чаепитиям Лавинии, а потом и к выкрутасам Руперта в театральном закулисье, пока наконец в палате вновь не появился Брент Кэррэдайн.

Молодой человек с беспокойством оглядел Гранта:

— Что-то вы не так весело выглядите по сравнению с прошлым разом, мистер Грант. Плохо настроены?

— По отношению к Ричарду — нет, — ответил Грант. — Но я получил новую версию Тонипэнди.

И он протянул ему письмо Лоры об утопленницах, которые никогда не тонули.

Кэррэдайн читал его со все возрастающим восторгом, пока наконец просто не засиял.

— Боже мой, это же замечательно. Превосходный Тонипэнди первого сорта. Великолепно. Вы не знали об этом? А вы шотландец?

— Я удаленный шотландец, — заметил Грант. — Конечно, я знал, что никто из ковенантеров[52] не умер «за веру», но то, что они — или только двое из них — не умерли вовсе, стало для меня сюрпризом.

— Не умерли за веру? — Кэррэдайн повторил с удивлением. — Вы хотите сказать, что это Тонипэнди в полном смысле этого слова?

Грант рассмеялся:

— Полагаю, что так и есть. Я никогда раньше не задумывался об этом. — Похоже, он сам этому удивился. — Но я давно знаю, что так называемые мученики были не бóльшими мучениками, чем бандит, приговоренный к смерти за убийство старого лавочника в Эссексе. Поэтому и упустил это из виду. Ни один шотландец не погиб, кроме как за обычное преступление.

— Но я считал, что сторонники «Национального ковенанта» — святые люди.

— Вы насмотрелись на картинки собраний из девятнадцатого века. Маленькое благоговейное собрание на вересковой пустоши, почтительно слушающее проповедника; юные восторженные лица и седые волосы, развевающиеся на ветру Господа. На самом деле ковенантеры были точным аналогом Ирландской республиканской армии. Крохотное непримиримое меньшинство, жадное до крови, — настоящий позор для любой христианской нации. Если бы вы вместо похода на собрание отправились в воскресенье в церковь, то уже в понедельник могло оказаться, что ваш сарай сгорел и все ваши лошади охромели. Если бы вы высказывались по поводу «Ковенанта» неодобрительно, это могло стоить вам жизни. Героями движения были люди, застрелившие архиепископа Шарпа по дороге в Файф, средь бела дня, на глазах у его дочери. «Храбрецы, преисполненные рвения к делу Божьему», — по оценке восхищенных последователей. Они годами жили на Западе в безопасности и самодовольстве среди одобрявших их деятельность поклонников. «Проповедник Евангелия», застреливший епископа Хонимана на улице в Эдинбурге. Еще одной их жертвой был старый приходской священник Карсферн — его убили на пороге собственного дома.

— И правда, звучит как ирландская история, — сказал Кэррэдайн.

— На самом деле они были хуже Ирландской республиканской армии, потому что были своего рода «пятой колонной». Они финансировались из Голландии, оттуда же приходило оружие. Они никогда не были автономным движением, знаете ли. Они надеялись со дня на день взять верх над правительством и править Шотландией. Вся их проповедь — чистая крамола. Самое откровенное подстрекательство. Сегодня ни одно правительство не позволило бы себе быть настолько терпимым по отношению к подобной угрозе. Сторонников «Ковенанта» постоянно с готовностью амнистировали.

— Ну и ну. А я-то думал, что они борются за свободу поклоняться Богу по-своему.

— Им никто не запрещал поклоняться Богу так, как они того пожелают. Они хотели распространить свой метод церковного управления не только на Шотландию, но и на Англию, хотите верьте, хотите нет. Вам надо бы потратить пару дней на чтение «Национального ковенанта». Никому, кроме самих ковенантеров разумеется, не должна была предоставляться свобода вероисповедания по их учению.

— А все эти надгробия и памятники — приманка для туристов…

— Тонипэнди. Если вы когда-то прочтете на надгробном камне, что Джон Имярек «претерпел смерть ради приверженности слову Божию и причастности к Шотландскому реформационному ковенанту», с трогательным дополнением о «прахе, принесенном в жертву тирании», сомневаться не стоит — Джона казнили за преступление, виновным в котором его признал суд, и кончина эта не имеет никакого отношения к слову Божьему. — Грант негромко рассмеялся. — И самое занятное, что группка, которую в свое время проклинала вся остальная Шотландия, теперь возвеличивается до небес: все-то в ней святые да мученики.

— Не удивлюсь, если это окажется своего рода эхом, — задумчиво произнес Кэррэдайн.

— Как это?

— Как Кот и Крыса, знаете ли.

— О чем это вы?

— Помните, вы сказали о памфлете про Кота и Крысу, что это звучит оскорбительно.

— Ну да, ядовито.

— То же самое со словом «драгун». Я так понимаю, что драгуны — полицейские того времени.

— Да, пехота, которая могла перемещаться верхом.

— А для меня, и я подозреваю, что и для каждого человека, который читает об этом, это слово звучит ужасно. То есть здесь появилось какое-то значение, которого раньше не было.

— Да, понимаю. Главная сила в действии. На деле правительство располагало лишь горсткой людей для охраны необозримой территории, так что перевес был на стороне ковенантеров. И не в одном отношении, а во многих. Драгун (он же полицейский) без ордера никого арестовать не мог, и даже лошадь свою в стойло поставить мог только с разрешения владельца дома, если уж на то пошло. Но ковенантерам ничего не мешало полеживать в вереске и на досуге отстреливать этих самых драгун. Что они и делали, конечно. А теперь бедным, вооруженным пистолетами святым, если с ними плохо обошлись в вереске, посвящена целая литература, а драгун, погибший при исполнении служебных обязанностей, выглядит настоящим чудовищем.

— Подобно Ричарду.

— Да. Удалось вам что-то разузнать о нашем частном Тонипэнди?

— Ну, мне еще не удалось выяснить, почему Генрих так стремился не только отменить тот парламентский акт, но и стереть его из памяти англичан. В общем, это ему удалось, и в течение многих лет про акт никто не вспоминал, пока в архиве Тауэра случайно не обнаружили черновики. Их опубликовали в тысяча шестьсот одиннадцатом году. Спид напечатал полный текст в своей «Истории Великобритании».

— Понятно. Значит, вопрос о «Титулус региус» снимается с повестки дня. Ричард получил корону, как и говорилось в акте, а все описание Мора — ерунда. Никакой Елизаветы Люси в деле не было.

— Люси? Что еще за Елизавета Люси?

— Ах, совсем забыл, вы же не в курсе! Согласно достопочтенному Мору, Ричард утверждал, будто Эдуард состоял в законном браке с одной из своих любовниц, некой Елизаветой Люси.

При упоминании о Море на лице молодого Кэррэдайна отразилось уже привычное отвращение.

— Что за чепуха!

— Святой Мор это самодовольно подчеркнул.

— Почему они хотели скрыть Элеонору Батлер?! — воскликнул Кэррэдайн, быстро ухватив суть дела.

— Потому что она и впрямь была замужем за Эдуардом, и его дети от Елизаветы Вудвилл и в самом деле являлись незаконнорожденными. А раз так, то никто не стал бы восставать в их поддержку, и они не представляли опасности для Ричарда. Вы заметили, что вудвиллско-ланкастерское вторжение совершалось в поддержку Генриха, а не принцев, хотя Дорсет был их братом по матери? И это было еще до того, как слухи об их исчезновении могли достичь его ушей. Для главарей восстания — Дорсета, Мортона и других — мальчики не представляли интереса. Они поддерживали Генриха. Таким образом Дорсет имел бы шурина на английском престоле, а королевой стала бы его сводная сестра. Такое положение вполне устроило бы нищего изгнанника.

— Верно. Что ж, вполне логично, что Дорсет не стал бы сражаться ради того, чтобы посадить на трон своего сводного брата. Он поддержал бы его, лишь если бы был уверен, что вся Англия станет на сторону мальчика. Расскажу об еще одной интересной детали, которую я обнаружил. Королева с дочерьми покинула монастырское убежище весьма скоро. Более того, она зажила, словно ничего не случилось. Ее дочери посещали празднества во дворе. И вы знаете, в чем вся соль?

— Да?

— Это произошло после того, как принцы были якобы убиты. Да! И я скажу вам кое-что еще. В то время как двух ее сыновей «прикончил» дядюшка-злодей, она пишет своему другому сыну во Францию, Дорсету, и приглашает его вернуться домой и помириться с Ричардом, который настроен к нему вполне миролюбиво.

Наступило молчание.

Сегодня воробьи за окном не щебетали. Только капли дождя мягко стучали по стеклу.

— Комментариев не будет? — наконец спросил Кэррэдайн.

— Вы знаете, — начал Грант, — с юридической, полицейской точки зрения обвинения против Ричарда не существует вообще. Буквально. Не то чтобы обвинение недоработано для передачи в суд, нет — оно попросту не существует.

— Вот именно. Тем более после того, как я узнал, что все те люди, список которых вы мне послали, были живы, здоровы и на свободе, когда Ричард погиб в битве при Босворте. И не просто на свободе — о них хорошо заботились. Дети Эдуарда не только танцевали на балах во дворце, они получали пенсии. Когда умер его сын, Ричард назначил своим наследником одного из этих родственников.

— Которого?

— Сына Джорджа, герцога Кларенса.

— Значит, он хотел восстановить в правах детей своего брата?

— Да. Если помните, Ричард с самого начала протестовал против осуждения.

— С этим соглашается даже Мор. Итак, во время правления Ричарда Третьего Ужасного все наследники английского престола жили себе на свободе и припеваючи.

— Да. И в полном согласии с прочими членами королевского дома. Я читал сборник архивных документов Йорка, составленный неким Дэвисом. Я имею в виду город Йорк. И младший Уорик — сын Джорджа, и его двоюродный брат — младший Линкольн являлись членами Совета. Город направил им официальное письмо. В тысяча четыреста восемьдесят пятом году. Более того, Ричард посвятил в рыцари юного Уорика одновременно со своим сыном на пышной церемонии в Йорке. — Молодой человек замолчал, затем выпалил: — Мистер Грант, вы не собираетесь написать об этом книгу?

— Книгу?! — с удивлением воскликнул Грант. — Боже упаси! Зачем?

— А мне самому хотелось бы сделать это. Такая книга вышла бы куда лучше, чем про крестьянское восстание.

— Валяйте.

— Понимаете, мне надо что-нибудь показать отцу. Он считает, что я ни на что не годен, раз меня не интересуют мебель, маркетинг и торговое дело. А увидев написанную мной книгу, он поверил бы, что я не так уж безнадежен. Он даже, пожалуй, стал бы этим хвастать.

Грант смотрел на Кэррэдайна с доброй улыбкой.

— Забыл спросить, как вам понравился Кросби-плейс?

— Чудесный дом. Попадись он на глаза Кэррэдайну Третьему, тот непременно захотел бы увезти его с собой в Америку и вновь собрать где-нибудь на Адирондаке.

— Если вы напишете книгу о Ричарде, так и случится. Он почувствует себя совладельцем. Как вы ее назовете?

— Книгу?

— Да.

— Я позаимствую выражение у Генри Форда и назову ее «История — вздор».

— Отлично.

— Однако, прежде чем сесть и написать ее, мне придется еще немало прочесть и покопаться в документах.

— Наверняка. Ведь вы даже не подошли к главному вопросу.

— Какому?

— Кто же на самом деле убил мальчиков?

— Да, конечно.

— Если мальчики были живы, когда Генрих захватил Тауэр, что случилось с ними потом?

— Доберусь и до этого. Но сначала я хочу узнать, почему Генриху было так важно замолчать содержание «Титулус региус».

Кэррэдайн собрался уходить, но заметил, что портрет Ричарда лежит на тумбочке лицом вниз. Он поднял его и аккуратно прислонил к стопке книг.

— Стой пока здесь, — молодой человек обратился к портрету. — Скоро я верну тебя на место.

Когда посетитель был уже в дверях, Грант сказал:

— Я сейчас подумал об эпизоде истории, который не был Тонипэнди.

— Да?

— Резня в Гленко.

— Это было на самом деле?

— Да, это произошло. И… Брент!

Голова молодого человека снова возникла в проеме двери:

— Да?

— Человек, отдавший приказ об этом, был ярым сторонником «Ковенанта».

Глава тринадцатая

Не прошло и двадцати минут после ухода Кэррэдайна, как появилась сияющая Марта с охапками цветов, книгами и сластями. Грант был глубоко погружен в события XV века, как их описывал сэр Катберт Олифант, и потому приветствовал актрису с удивившей ее рассеянностью.

— Слушай, если бы твой деверь убил двух твоих сыновей, ты бы приняла от него пенсию?

— Вопрос, как я понимаю, чисто риторический, — сказала Марта, кладя на стол охапку цветов и озираясь по сторонам в поисках подходящей вазы.

— Честно говоря, по-моему, у всех историков неладно с головой. Послушай-ка:

«Поведение вдовствующей королевы труднообъяснимо; нельзя с уверенностью сказать, опасалась ли она, что ее насильственно заберут из убежища, или же просто устала одиноко жить в Вестминстере и потому с бездушной апатией решила помириться с убийцей сыновей».

— Боже милостивый! — воскликнула Марта, замерев с делфтским кувшином в одной руке и стеклянным цилиндром в другой. — А кто была эта вдовствующая королева?

— Елизавета Вудвилл, жена Эдуарда Четвертого.

— Ах да. Я ее играла. Эпизодическая роль в пьесе про графа Уорика — «делателя королей».

— Я, конечно, всего лишь полицейский, — начал Грант, — и, возможно, никогда не вращался в соответствующих кругах. Быть может, поэтому я встречался только с приличными людьми. Где можно найти женщину, которая заводит дружбу с убийцей двух своих сыновей?

— В Греции, пожалуй, — сказала Марта. — В Древней Греции.

— Я не могу припомнить примеров и оттуда.

— Или, скорее всего, в сумасшедшем доме. Елизавета Вудвилл не проявляла никаких признаков безумия?

— Не замечено. А она царствовала лет двадцать.

— Вот видишь, вся эта история — фарс, а совсем не трагедия, — заявила Марта, собираясь расставлять цветы. — Да, я знаю, что он убил Эдуарда и маленького Ричарда, но все-таки он такой душка, а для моего ревматизма совсем не годится жить в комнате окнами на север!..

Грант рассмеялся; хорошее настроение вернулось к нему.

— Да, конечно. Театр абсурда, а не трезвая историческая наука. Вот почему историки меня поражают. У них, кажется, совсем нет чувства реальности; людей они видят как плоские картонные фигурки на схематичном фоне.

— Наверное, когда все время возишься с древними рукописями, до людей просто руки не доходят. Я имею в виду не персонажей этих рукописей, а просто живых людей. Из плоти и крови. И как они ведут себя в жизни.

— Как бы ты сыграла ее? — спросил Грант, помня, что Марта должна профессионально разбираться в мотивации человеческих поступков.

— Кого?

— Женщину, добровольно покинувшую монастырь и примирившуюся с убийцей своих детей за семьсот марок в год и право присутствовать на королевских приемах.

— У меня бы не получилось. Такие попадаются разве что у Эврипида или в сумасшедшем доме. Ее можно играть только как последнюю дрянь. Знаешь, из этого выйдет отличная пародия на романтическую трагедию. Из тех, которые пишут белым стихом. Надо будет как-нибудь попробовать — на благотворительном утреннике или еще где-нибудь… Надеюсь, ты любишь мимозу… И кто только придумал женщину, которая водится с убийцей своих детей?!

— Никто ее не придумывал. Елизавета Вудвилл в самом деле приняла пенсию от Ричарда. Ее дочери посещали балы во дворце, а она писала другому своему сыну, от первого брака, Дорсету, чтобы он возвращался домой из Франции и помирился с Ричардом. Как предполагает Олифант, она либо боялась, что ее силой вытащат из убежища (ты когда-нибудь слышала, чтобы человека насильно лишали церковной защиты? За такое сразу же полагалось отлучение, а Ричард был весьма примерным католиком), либо ей наскучила монастырская жизнь.

— А что ты думаешь по поводу этих странностей?

— Совершенно очевидно, что принцы были еще живы и здоровы. На другое никто из современников и не намекает.

Марта придирчиво осмотрела расставленные веточки мимозы.

— Да, верно. Ты рассказывал, что подобного обвинения не было и в том Билле об опале… После смерти Ричарда, я хочу сказать, — поправилась актриса, переведя взгляд с мимозы на портрет, затем на Гранта. — Значит, ты и в самом деле думаешь, что Ричард не имеет никакого отношения к смерти мальчиков?

— Я совершенно уверен, что они были в полном здравии, когда Генрих прибыл в Лондон. Ничто не может объяснить тот факт, что он не воспользовался случаем поднять шумиху, если мальчики и в самом деле исчезли. У тебя есть другие предположения?

— Нет, конечно нет. Это совершенно необъяснимо. Я всегда полагала, что разразился жуткий скандал и что смерть принцев стала основным пунктом обвинений против Ричарда. Да, ты и мой кудрявый ягненочек чудесно проводите время! Предлагая тебе заняться расследованием, чтобы скоротать время, я и не думала, что вношу вклад в переосмысление нашей истории. Да, чуть не забыла — за тобой охотится Атланта Шерголд.

— За мной? Мы никогда не встречались.

— Да. Она просто мечтает растерзать тебя. Говорит, что Брент пристрастился к Британскому музею, как наркоман к своему зелью. Никакими силами не вытащить его оттуда. А когда это ей удается, мысли его все равно витают в Старой Англии. На нее не обращает внимания, даже перестал бывать на каждом представлении «По морю в корыте». Ты часто видишь Брента?

— Он ушел за несколько минут до тебя. Но в ближайшие дни он вряд ли даст о себе знать.

Грант, однако, ошибся.

Перед самым ужином ему принесли телеграмму от Брента.

ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ ПРОКЛЯТЬЕ ТЧК СЛУЧИЛОСЬ НЕПОПРАВИМОЕ ТЧК ВЫ ПОМНИТЕ ХРОНИКУ ЛАТЫНИ КОТОРОЙ Я ГОВОРИЛ КОТОРУЮ ПИСАЛ МОНАХ КРОЙЛЕНДСКОМ АББАТСТВЕ ТЧК ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ ЕЕ ТЧК ПРИВЕДЕНЫ СЛУХИ СМЕРТИ МАЛЬЧИКОВ ТЧК ХРОНИКА НАПИСАНА РАНЬШЕ СМЕРТИ РИЧАРДА ТЧК МЫ ПОГИБЛИ ТЧК ОСОБЕННО Я ТЧК МОЯ КНИГА НИКОГДА НЕ БУДЕТ НАПИСАНА ТЧК РАЗРЕШАЕТСЯ ЛИ ИНОСТРАНЦАМ ТОПИТЬСЯ ТЕМЗЕ ИЛИ ЭТО ПРИВИЛЕГИЯ АНГЛИЧАН ТЧК БРЕНТ

Наступившую тишину нарушил швейцар, принесший телеграмму:

— Она с оплаченным ответом, сэр. Вы будете отвечать?

— Что? Нет, нет… не сейчас. Потом.

— Очень хорошо, сэр, — промолвил швейцар, уважительно взглянув на телеграмму в два листа; в его семье обычно удавалось ограничиться одним листом. И он удалился, на этот раз не напевая.

Грант стал размышлять над сведениями, переданными ему с истинно американской экстравагантностью. Он снова перечитал телеграмму.

— Кройленд… — протянул он в задумчивости. Почему это название встревожило его? Оно ему еще не встречалось. Кэррэдайн упоминал просто о какой-то монастырской хронике.

В своей профессиональной деятельности Грант слишком часто натыкался на факты, которые противоречили созданным до того гипотезам, и потому он не так легко поддавался панике. На новую информацию он отреагировал так, как сделал бы при проведении настоящего следствия. Он принялся рассматривать противоречивый факт со всех сторон. Холодно. Беспристрастно. Не впадая в отчаяние, подобно бедняге Кэррэдайну.

— Кройленд, — повторил он вслух. Кройленд находится где-то в Кембриджшире. Или в Норфолке? Где-то там, на границе, среди болот.

В палату вошла Лилипутка и поставила широкий поднос с ужином на грудь Гранта, но тот ничего не замечал.

— Вам так удобно? — спросила сестра. Не услышав ответа, она повторила вопрос: — Вы дотянетесь до пудинга, если я оставлю его на краю?

— Или![53] — закричал Грант на девушку.

— Что?

— Или, — прошептал он, уставившись в потолок.

— Мистер Грант, вам нехорошо?

Инспектор увидел озабоченное лицо Лилипутки, заслонившее знакомые трещины на потолке.

— Нет, напротив! Мне замечательно! Погодите минутку, сделайте одолжение, отправьте телеграмму. Дайте-ка блокнот. Из-за этого пудинга я не могу до него дотянуться.

Сестра подала ему блокнот и карандаш, и Грант написал:

Можно ли найти упоминание о подобных же случаях во Франции приблизительно в то же время?

Грант

Затем с аппетитом съел ужин и приготовился насладиться глубоким сном. Грант уже почти заснул, когда вдруг почувствовал, что кто-то склонился над ним. Приподняв веки, он увидел прямо над собой встревоженные глаза Амазонки — в свете лампы они казались больше и еще сильнее походили на коровьи. Сестра держала в руке желтый конверт.

— Я не знала, что делать, — стала объяснять девушка. — Не хотела тревожить вас, но подумала, вдруг что-нибудь важное. Телеграмма, сами понимаете… Никогда не знаешь… Если не вручить сейчас, то потом только через двенадцать часов. Сестра Ингхэм уже ушла, спросить не у кого. Сестра Бриггс придет только в десять. Надеюсь, я вас не разбудила?

Грант заверил сестру, что она поступила правильно, и та с облегчением вздохнула, едва не сдув на пол портрет Ричарда. Пока инспектор читал телеграмму, девушка стояла рядом, готовая поддержать его на случай дурных вестей, — для нее телеграммы всегда означали неприятности.

Телеграмма была от Кэррэдайна.

НЕУЖЕЛИ ВАМ ХОЧЕТСЯ ПОВТОРЕНИЯ? ЕЩЕ ОДНО ОБВИНЕНИЕ? БРЕНТ

Грант тут же настрочил ответ: «Да. Желательно во Франции» — и попросил Амазонку отправить поскорее.

— А теперь, пожалуй, свет можно выключить совсем. Я отлично посплю до самого утра.

Он заснул, думая о том, каковы шансы обнаружить столь теперь желанное второе упоминание о виновности Ричарда и когда он вновь увидит Кэррэдайна.

Но тот явился на следующий же день, теперь совершенно не напоминая самоубийцу. Наоборот, он как-то посветлел, и даже его пальто стало больше похоже на нормальную верхнюю одежду.

— Мистер Грант, вы просто чудо! Неужели у вас в Скотленд-Ярде все такие? Или это вы такой особенный?

Грант смотрел на него, едва веря удаче:

— Неужели удалось откопать французские сплетни?

— Разве не вы этого хотели?

— Еще как хотел! Но не надеялся. Шансы были мизерные. Так какую же форму слухи приняли во Франции? Хроника? Письмо?

— Нет. Нечто более удивительное. Собственно говоря, более серьезное. Похоже, что канцлер Франции упомянул об этих слухах в речи перед Генеральными штатами в Туре. И был весьма красноречив. Пожалуй, его краснобайство меня и утешило.

— Почему?

— Ну, его речь звучит совсем как выступление американского сенатора, во всю мочь охаивающего перед своими избирателями внесенный коллегой законопроект, который им явно не нравится. В общем, хочу сказать, похоже на политиканов в Штатах.

— Вам бы работать в Скотленд-Ярде, Брент. И что же заявил досточтимый канцлер?

— Это, к сожалению, по-французски, а я в нем не слишком силен. Так что вам лучше прочесть самому.

Он протянул Гранту листок, исписанный детским почерком.

Грант прочитал:

Reqardez, je vous prie, les événement qui après la mort du roi Edouard sont arrivés dans ce pays. Contemplez ses enfants, déjà qrands et braves, massacrés impunément, et la couronne transportée a l’assassin par la faveur des peuples[54].

— «В этой стране», — повторил вслух Грант. — Значит, уже тогда он отнюдь не симпатизировал англичанам. Он даже предполагает, что мальчики были «зверски убиты» с согласия народа. Так что нас почитают за нацию варваров.

— Точно. Именно это я и имел в виду. Точь-в-точь как конгрессмен, пытающийся доказать свою правоту во что бы то ни стало. А на самом деле французы в том же году, приблизительно через шесть месяцев, отправили к Ричарду послов, видимо выяснив, что слухи не соответствуют действительности. Ричард сам подписал посольству охранную грамоту. Вряд ли он поступил бы так, если французы все еще продолжали бы славить его как злодея и убийцу.

— Резонно. У вас есть даты появления слухов в Англии и во Франции?

— Конечно. Кройлендский монах описывал события в конце лета тысяча четыреста восемьдесят третьего года. Он упомянул, что распространился слух о том, будто принцев убили, но никто не знает как. Инцидент на заседании Генеральных штатов произошел в январе тысяча четыреста восемьдесят четвертого года.

— Великолепно! — воскликнул Грант.

— Почему вы хотели найти второе упоминание о виновности Ричарда?

— В качестве дополнительного доказательства. Знаете, где находится Кройленд? Близ Или. Именно в тех краях Джон Мортон, епископ Илийский, скрывался после своего побега от Бекингема.

— Мортон! Ну конечно…

— Если слухи исходили от Мортона, они должны были появиться и на континенте, когда он перебрался туда. Мортон бежал из Англии осенью тысяча четыреста восемьдесят третьего года, а слухи во Франции датированы январем тысяча четыреста восемьдесят четвертого.

— Мортон! — воскликнул Кэррэдайн, со вкусом произнося это имя. — Как только в этом деле что-нибудь нечисто, мы наталкиваемся на Мортона!

— Вы тоже это заметили?

— Он принимал участие в заговоре с целью убить Ричарда до его коронации, он стоял за восстание против Ричарда после его коронации, а его бегство на континент — чистое предательство.

— Ну, это всего лишь домыслы, никакой суд не примет их за отсутствием прямых улик. Но после того, как Мортон перебрался через Ла-Манш, его уже можно документально уличить в предательской деятельности. Он со своим приятелем, неким Кристофером Эрсвиком, работал в интересах Генриха не покладая рук, «отправляя подметные письма и тайных посланников» в Англию с целью мутить народ против Ричарда.

— Да? Я не так хорошо знаком с судопроизводством, как вы, но, по-моему, подрывная деятельность Мортона в Англии не домысел, а факт. Он не стал бы дожидаться своего прибытия во Францию, чтобы начать агитацию против Ричарда.

— Конечно нет. Для Мортона уход Ричарда со сцены был вопросом жизни или смерти. Останься Ричард — судьба Мортона была бы решена. Ему пришел бы конец. Он не только не занимал бы высокого положения в церкви, но вообще стал бы никем. Лишился бы своих многочисленных приходов и превратился в рядового священника. И кто?! Он, Джон Мортон! Мортон, которому было рукой подать до архиепископства. А если он поможет Генриху Тюдору взойти на престол, то сможет стать не только архиепископом Кентерберийским, но и кардиналом. Мортону позарез нужно было, чтобы Ричард не взошел на английский престол.

— Что ж, — произнес Брент, — для подрыва власти человек, пожалуй, и впрямь подходящий. Не думаю, чтобы его мучила совесть. Распустить какой-нибудь слушок, обвинить в детоубийстве ему ничего не стоило.

— А вдруг он заблуждался или же искренне верил в это…

Несмотря на свою неприязнь к Мортону, Грант не изменил привычке взвешивать все за и против.

— Верил в то, что принцы были умерщвлены?

— Да. Ведь слух мог распустить кто-то другой. В конце концов страна, по-видимому, была наводнена измышлениями Ланкастеров, возникшими по злобе и в целях пропаганды. И он мог просто передавать услышанное дальше.

— Гм! Я бы не оставлял мысли о том, что Мортон мостил дорогу к их будущему убийству, — язвительно заметил Брент.

— Я тоже, — рассмеялся Грант. — Что еще вы вычитали у вашего кройлендского монаха?

— Мало утешительного. После того как я отправил ту паническую телеграмму, выяснилось, что особенно доверять этому монаху нельзя. Он только записывал слухи, которые до него доходили. Например, он пишет, что Ричард вторично короновался в Йорке, а ведь это полная чепуха. Если он допускает ошибки и искажает такой общеизвестный факт, как коронация, то как летописец не заслуживает доверия. Однако он знал «Титулус региус». Он подробно записал все, связанное с ним, включая леди Элеонору.

— Занятно. Даже монах в Кройленде был наслышан, на ком, как предполагалось, Эдуард женился в первый раз.

— Да. Мор измыслил Елизавету Люси много позже.

— Не говоря об отвратительном вымысле, что Ричард ради притязаний на корону опозорил собственную мать.

— Что?

— Монах пишет, что Ричард настоял на публичной проповеди, в которой утверждалось, будто Эдуард и Джордж были сыновьями его матери от другого отца и что поэтому он, Ричард, единственный законный наследник.

— Мор мог бы выдумать и более убедительную байку, — сухо заметил молодой Кэррэдайн.

— А ведь Ричард жил в доме у матери, когда возникли эти слухи!

— Да, верно, он действительно жил у нее. Я и забыл. У меня не такой аналитический склад ума, как у вас, полицейского. Вы, вероятно, правы, говоря, что Мортон был распространителем этой сплетни. Но слухи могли пойти и из другого источника…

— Что ж, возможно. Но готов побиться об заклад, что это не так. Я вообще не верю, что возникла широкая молва об исчезновении мальчиков.

— Почему?

— Сам пока не понимаю. Мне кажется, прими дело серьезный оборот, например в случае обострения положения в стране, Ричард немедленно предпринял бы какие-либо контрдействия. Вот когда распространилась выдумка о том, будто он собирается жениться на своей племяннице Елизавете — старшей сестре принцев, он взвился до небес. Он не только рассылал письма в разные города, решительно опровергая эти слухи, но был в такой ярости (очевидно, понимая возможные последствия клеветы), что созвал Совет Лондона в самом большом зале, который только мог найти, чтобы собрать сразу всех вместе, и без обиняков заявил им, чтó думает обо всем этом.

— Да, конечно, вы правы. Ричард всенародно опроверг бы эту клевету об убийстве, если бы она получила широкое распространение. Ведь она была куда более ужасна, чем измышления о его женитьбе на племяннице.

— Да. Тем более что в те времена вы вполне могли получить церковное благословение на брак с племянницей. И если уж Ричард пошел на крайние меры, чтобы опровергнуть слухи о женитьбе, то еще более решительно пресек бы молву об убийстве принцев, если бы она имела место. Вывод очевиден: никаких слухов об исчезновении мальчиков или их убийстве не было.

— Лишь одинокий слушок, перекочевавший из Англии во Францию…

— Да, только мортоновская сплетня. Но в целом ничто не дает оснований тревожиться о мальчиках. Я имею в виду вот что: во время полицейского расследования обычно ищут какие-либо отклонения от нормы в поведении лиц, подозреваемых в преступлении. Почему Икс, который обычно ходит в кино по четвергам, именно в тот вечер в кино не пошел? Почему доход Игрека оказался вполовину меньше обычного, а он им вопреки всему не воспользовался? И все такое прочее. Но в короткий промежуток времени между коронацией Ричарда и его гибелью все без исключения ведут себя вполне нормально. Мать мальчиков возвращается из своего уединения и мирится с Ричардом. Девочки возобновляют свой обычный образ жизни при дворе. Принцы, вероятно, продолжают занятия, прерванные смертью отца. Их молодые кузены занимают места в Совете и, очевидно, пользуются авторитетом в городе Йорке, благо им адресуют разные прошения. Совершенно обыденная, мирная картина: все занимаются своими повседневными делами, и нет никаких намеков на то, что в семье произошло убийство.

— Похоже, что я все-таки возьмусь за книгу, мистер Грант.

— И наверняка напишете ее. Вам нужно не только обелить Ричарда, но и снять с Елизаветы Вудвилл обвинение в том, что она смирилась с убийством сыновей за семь сотен марок в год и льготы.

— Конечно, я не могу обойти этот вопрос. Но у меня должна быть своя теория относительно судьбы мальчиков.

— Она у вас будет.

Кэррэдайн отвел взор от похожих на клочья ваты облачков, плывущих над Темзой, и вопросительно взглянул на Гранта.

— Откуда такая уверенность? — спросил он. — Вы похожи на кота у миски со сметаной.

— Просто в течение одиноких дней, пока вы не навещали меня, я вел следствие полицейскими методами.

— Полицейскими методами?

— Вот именно. Кому что выгодно и так далее… Мы обнаружили, что смерть мальчиков не принесла бы Ричарду ни малейшей пользы. Вот я и пытался понять, кому была выгодна их гибель. Тут-то и выплывает «Титулус региус».

— Что общего может иметь «Титулус региус» с этим убийством?

— Генрих Седьмой женился на Елизавете, старшей сестре мальчиков.

— Так…

— Благодаря этому он вынудил лагерь Йорков смириться с тем, что он занял трон.

— Ну и что?

— А то, что, отменив «Титулус региус», он сделал ее законным ребенком.

— Да, конечно.

— Тем самым он снял обвинение в незаконнорожденности и с ее братьев; у них появилось преимущественное перед ней право на престол. Иными словами, отменив «Титулус региус», Генрих сделал старшего из принцев королем Англии!

Кэррэдайн даже прищелкнул языком. Его глаза за линзами очков в роговой оправе заблестели от удовольствия.

— Итак, — произнес Грант, — я предлагаю продолжить расследование в этом направлении.

— Согласен! Что вы хотите узнать?

— Я хочу узнать как можно больше о признании Тиррела. И что произошло в действительности, а не в чьих-то рассказах со всеми заинтересованными лицами. Как мы разбирались с делом о вступлении на престол Ричарда после неожиданной смерти брата.

— Отлично!

— Но прежде всего надо выяснить, какова дальнейшая судьба всех наследников престола из рода Йорков, которых Ричард оставил живыми, здоровыми и преуспевающими. Всех без исключения. Вы можете это сделать для меня?

— Конечно. Это просто.

— И я бы не прочь иметь побольше сведений о Тирреле. Как о человеке, я имею в виду. Кто он был, что делал…

— Понял. — Кэррэдайн поднялся таким заряженным, что в один момент Грант подумал, что он действительно готов даже застегнуть свое вечно распахнутое пальто. — Мистер Грант, я так вам благодарен за это… это…

— Развлечение, игру?

— Когда вы снова встанете на ноги, я… я… Я проведу вас вокруг лондонского Тауэра.

— Поплывем лучше до Гринвича и обратно. Наша островная нация имеет страсть к судоходству.

— Когда они выпустят вас из постели, вы уже знаете?

— Вероятно, я встану на ноги, когда вы принесете мне новости о наследниках и Тирреле.

Глава четырнадцатая

К следующему посещению Кэррэдайна Грант уже сидел в постели.

— Вы не можете себе представить, — сказал он Бренту, — до чего ласкает взор противоположная стена после этого осточертевшего потолка. И каким маленьким и странным выглядит мир, когда ты поднялся.

Его тронула искренняя радость Кэррэдайна, и некоторое время они толковали о здоровье Гранта, после чего перешли к делу. Начал Грант:

— Ну, как жилось Йоркам — наследникам престола при Генрихе Седьмом?

— Сейчас расскажу, — отозвался молодой человек, вытаскивая из кармана обычную пачку записей. Он придвинул к себе стул, подцепив его носком ботинка за перекладину, и уселся. — С чего начать?

— О Елизавете нам все известно. Генрих женился на ней, и она была английской королевой до самой смерти. После чего он сделал предложение безумной Хуане Испанской.

— Да. Елизавета вышла за Генриха весной тысяча четыреста восемьдесят шестого года, вернее, в январе, через пять месяцев после Босвортской битвы, и умерла весной тысяча пятьсот третьего года.

— Семнадцать лет… Бедная Елизавета. Эти годы с Генрихом должны были показаться ей семью десятилетиями. Он был, мягко говоря, не лучшим мужем. Давайте пройдемся по всему семейству. Я имею в виду детей Эдуарда. Судьба двух мальчиков неизвестна. Начнем с Сесилии.

— Ее выдали замуж за старого лорда Уэллса и отправили на жительство в Линкольншир. Анна и Екатерина подросли, вышли замуж и стали добрыми ланкастерианками. Бриджит, самая младшая, постриглась в монахини в монастыре Дартфорда.

— Пока что все весьма обыденно. Кто следующий? Сын Джорджа?

— Да. Юный Уорик. Заключен пожизненно в Тауэр и казнен по сомнительному обвинению в попытке к бегству.

— Так. А дочь Джорджа, Маргарита?

— Она стала графиней Солсбери. Ее казнь Генрихом Восьмым по сфабрикованному обвинению является, пожалуй, классическим образцом юридического убийства.

— А сын Елизаветы? Еще один наследник?

— Джон де ла Поль. Он отправился жить к своей тетушке в Бургундию.

— К Маргарите, сестре Ричарда?

— Да. Он погиб во время бунта Симнела. Но у него остался младший брат, которого вы не поместили в свой список и который был казнен Генрихом Восьмым. Поверив обещаниям Генриха Седьмого, он сдался ему на милость, и король, по-видимому, счел, что нарушить договоренность будет дурным знамением. А вот Генрих Восьмой решил не рисковать. Кстати, одним де ла Полем он не ограничился. В нашем списке не хватает еще Эксетера, Суррея, Бекингема и Монтегю. Он избавился от всех четверых.

— А сын Ричарда? Джон? Тот, незаконный?

— Хотя Генрих Седьмой и выделил ему пенсию в двадцать фунтов в год, с ним покончили в первую очередь.

— В чем его обвинили?

— Якобы в получении приглашения в Ирландию.

— Шутите!

— Нисколько. Ирландия являлась центром притяжения всех сил, сохранивших верность Йоркам. Они пользовались там популярностью, и получить оттуда приглашение было равносильно смертному приговору. Хотя я не могу представить себе, почему Генрих так опасался юного Джона. Он был «активным, доброжелательным мальчиком» по документам.

— Он имел больше прав на трон, чем Генрих, — усмехнулся Грант. — Он являлся хоть и незаконнорожденным, но единственным сыном короля, в то время как Генрих был правнуком незаконнорожденного сына младшего сына короля.

На некоторое время в палате воцарилось молчание.

Затем в тишине послышался вздох Кэррэдайна:

— Да.

— О чем вы?

— О том же, что и вы.

— Похоже на правду, да? Только их и нет в списке.

Они еще немного помолчали вдвоем.

— Узаконенные убийства, — произнес Грант. — Убийства под прикрытием закона. А вот двум детям серьезное обвинение не предъявишь.

— Да, вы правы, — согласился Кэррэдайн, наблюдая за воробьями. — Следовало найти какой-либо иной путь. В конце концов, дети являлись весьма важными фигурами.

— Я бы сказал — ключевыми.

— С чего начнем?

— С того же, с чего начинали, рассматривая наследников Ричарда. Надо узнать, где находились все замешанные лица в первые месяцы царствования Генриха и чем они занимались. Ну, хотя бы в первый год его правления. Где-то нормальный ход событий должен будет нарушиться, так же как это случилось при подготовке коронации юного наследника.

— Совершенно верно.

— Вам удалось что-нибудь разузнать про Тиррела? Кем он был?

— Удалось. Он был вовсе не тем, за кого я его принимал. Он представлялся мне каким-нибудь прихлебателем. А вам?

— И мне тоже. А разве не так?

— Нет. Он был важной персоной. Сэр Джеймс Тиррел Гиппингский. Состоял в различных… комитетах, если можно так выразиться, при Эдуарде Четвертом. А при осаде Бервика был удостоен звания «рыцаря-знаменосца», не знаю, правда, что это значит. И при Ричарде он вполне благоденствовал, хотя я нигде не нашел сведений, принимал ли он участие в битве при Босворте. Туда многие подоспели слишком поздно — вы знаете? Так что не думаю, чтобы это имело какое-либо значение. Во всяком случае, придворным угодником, как я считал, он не был.

— Интересно. А как ему жилось при Генрихе Седьмом?

— А вот это и в самом деле интересно. Для столь верного и удачливого слуги Йорков он неожиданно стал процветать и при Генрихе. Тот назначил его комендантом замка Гисне, что в английских владениях во Франции. Затем его отправили послом в Рим. Он входил в состав комиссии, готовившей Этапльский договор. Генрих даровал ему пожизненную ренту с некоторых земель в Уэльсе, но потом сменил на равноценные доходы в графстве Гисне — не могу понять почему…

— А я могу, — сказал Грант. — Не обратили ли вы внимание, что все почести и поручения, которыми его удостаивали, были вне Англии? Даже рента с земельных доходов?

— Ну и что? Что вы хотите этим сказать?

— Пока что ничего… Может быть, он просто считал, что для его бронхита климат Гисне лучше подходит. Вообще-то, когда начинаешь знакомиться с событиями тех лет, видишь, что любое из них может трактоваться по-разному. Как шекспировские пьесы, они могут вызывать бесконечные интерпретации. И долго продолжался этот «медовый месяц» Тиррела с Генрихом Седьмым?

— О, довольно долго. Все шло отлично до тысяча пятьсот второго года.

— А что случилось в тысяча пятьсот втором?

— Генрих прослышал, будто Тиррел готовился помочь одному из йоркских арестантов в Тауэре бежать в Германию. Тогда он отправил весь гарнизон Кале осадить замок Гисне. Этого ему показалось недостаточно, поэтому он послал еще и своего лорда — хранителя печати… вы знаете, что это значит?..

Грант кивнул.

— Отправил своего лорда — хранителя печати (что за звание вы, англичане, придумали!), чтобы тот предложил Тиррелу, гарантируя ему безопасность, подняться на борт корабля в Кале для беседы с канцлером казначейства.

— Что вы говорите?!

— Представьте себе! Ну и Тиррел оказался в подземелье Тауэра и был обезглавлен «в большой спешке и без суда» шестого мая тысяча пятьсот второго года.

— Ну а что известно о его пресловутом признании в убийстве принцев?

— Такого не было.

— Что?!

— Не смотрите на меня так. Я тут ни при чем.

— Но я думал, что он признался в убийстве!

— Да, судя по различным источникам. Но в них только упоминается самый факт признания, и все… Самого признания, понимаете, его протокола — нет! И видимо, не было.

— Вы хотите сказать, что Генрих ничего не обнародовал?

— Ни единого слова. Его придворный летописец, Полидор Вергилий, сочинил рассказик о том, как убили принцев. Уже после казни Тиррела.

— Но если Тиррел признался, что умертвил мальчиков по наущению Ричарда, почему же он не был публично казнен за это преступление?

— Представления не имею.

— Позвольте уточнить. Никто не слышал признаний Тиррела до того, как он умер.

— Никто.

— Тиррел якобы признался в том, что давным-давно, в тысяча четыреста восемьдесят третьем году, почти двадцать лет назад, он примчался в Лондон из Уорика, взял ключи от Тауэра у его коменданта — забыл его имя…

— Брэкенбери. Сэр Роберт Брэкенбери.

— На одну ночь получил ключи от Тауэра у сэра Роберта Брэкенбери, умертвил мальчиков, отдал ключи и вернулся к Ричарду. Такое признание должно было, видимо, положить конец нашумевшей загадке двадцатилетней давности, но почему-то с Тиррелом ничего не делают публично.

— Вот именно, ничего.

— Н-да, мне бы было неловко передавать в суд такое сырое дело.

— Мне тоже неловко все это видеть. Самая несусветная чушь.

— Они хотя бы допросили Брэкенбери, чтобы он подтвердил факт передачи ключей?

— Брэкенбери погиб при Босворте.

— Значит, и он умер весьма кстати. — Грант задумался. — А знаете, если Брэкенбери погиб при Босворте, то появилась еще одна маленькая улика в нашу пользу.

— Что за улика?

— Если, конечно, все случилось именно так. Я хочу сказать, если по приказанию Ричарда ключи были отданы на одну ночь, тогда многие служители Тауэра должны были знать об этом. Просто непостижимо, что хотя бы один из них не донес об этом Генриху, когда тот захватил Тауэр. Особенно если мальчики исчезли. Брэкенбери погиб. Ричард погиб. Тот, кто завладел Тауэром, должен был представить мальчиков народу. Либо заявить: «Комендант однажды ночью отдал ключи, и с тех пор принцев никто не видел». Требовалось во что бы то ни стало найти человека, получившего тогда ключи. Он был бы уликой номер один в деле против Ричарда, и такая улика стала бы козырным тузом Генриха.

— К тому же Тиррел был хорошо известен в Тауэре, и его бы безусловно узнали. В небольшом Лондоне того времени он был приметной особой.

— Да. Будь эта история правдой, Тиррела открыто судили бы за убийство мальчиков и казнили бы еще в тысяча четыреста восемьдесят пятом году, защитить его было некому. — Грант потянулся за сигаретами. — А нам известно, что Генрих казнил Тиррела лишь в тысяча пятьсот втором году и возвестил через своих летописцев, будто Тиррел признался, что двадцатью годами раньше умертвил принцев.

— Совершенно верно.

— И он никак не объяснил, почему Тиррела не судили за это зверское деяние в свое время.

— Да, вы правы. Генрих крался бочком, как краб. Он никогда не шел к цели прямо, даже к убийству. Генриху требовалось представить его чем-то иным. Он годами ждал любого мало-мальски законного оправдания, чтобы закамуфлировать убийство. Знаете ли вы, чтó Генрих сделал в первую очередь, став королем?

— Нет.

— Казнил тех, кто при Босворте сражался за Ричарда, обвинив их в измене. И знаете, как он умудрился обосновать это юридически? Объявив задним числом дату своего вступления на престол — за день до битвы! Человек, который мог придумать такое, способен на все. Но он недолго торжествовал, — прибавил Кэррэдайн с саркастической усмешкой и взял сигарету, предложенную Грантом. — Отнюдь. Англичане, благослови их Бог, помешали ему.

— Каким образом?

— Вежливо, типично по-английски, преподнесли ему акт парламента. В нем говорилось, что за верную службу законному суверену, каковым Ричард оставался до самой смерти, никого нельзя ни обвинить в измене, ни заключить под стражу. Тот же акт не позволял конфисковывать их имущество. Генрих был вынужден подчиниться. Чисто английская безжалостная вежливость. Никаких тебе уличных демонстраций или швыряния камней из-за того, что им не по душе пришелся его обман. Просто вежливый убедительный парламентский акт, который Генрих был вынужден проглотить. Бьюсь об заклад, он кипел от ярости… Что ж, мне пора. Приятно видеть, что вы уже сидите, наблюдаете. Думаю, скоро можно будет отправиться в Гринвич. А что там?

— Кое-какая прекрасная архитектура, отрезок мутной реки.

— И все?

— Несколько хороших пабов.

— Все, собираемся в Гринвич.

Когда Кэррэдайн ушел, Грант улегся под одеяло и принялся курить одну сигарету за другой, размышляя о наследниках Йорков, которые процветали при Ричарде III и нашли свой конец при Генрихе VII.

Кое-кто из рода Йорков, возможно, «сам напросился». Отчет американца, в конце концов, был кратким изложением — без важных оговорок, без внимания к полутонам. Но все же… Удивительное совпадение: все, кто стоял между троном и Тюдорами, исчезали — весьма кстати для последних.

На книгу, которую принес Кэррэдайн, Грант поначалу взглянул без особого энтузиазма. Называлась она «Жизнь и царствование Ричарда III» и принадлежала перу некоего Джеймса Гэйрднера. Кэррэдайн уверял, что Грант найдет сей труд весьма стоящим. «Просто писк», — заверил он.

Поскольку любые сведения о Ричарде казались Гранту любопытными, он принялся листать книгу. Вскоре он понял, что означало брентовское «просто писк». Доктор Гэйрднер упорно верил в то, что Ричард убийца, но поскольку был честным ученым и, вероятно, считал себя беспристрастным, то не мог замалчивать факты. Правда, чтобы приспособить их к своей теории, Гэйрднеру пришлось изрядно повертеться. Такой акробатики Гранту давно не доводилось наблюдать.

Доктор Гэйрднер, не боясь обвинения в непоследовательности, признавал за Ричардом мудрость, отвагу, ум, обаяние, а также популярность и доверие, которыми он пользовался даже у поверженных им врагов; тут же, не переводя дыхания, автор сообщал, что Ричард распустил гнусные сплетни о собственной матери и умертвил двух беззащитных детей. Такова традиция, твердил достойный ученый муж и торжественно подписывался под этим. Ничего дурного и злобного в характере Ричарда, согласно Гэйрднеру, не было, и все же он расправился с невинными детьми… Даже враги доверяли его справедливости, полагались на его милосердие, однако он убил собственных племянников… Его честность была вне сомнений — и все же он убил ради собственной выгоды…

В качестве акробата доктор Гэйрднер был просто чудом, человеком без костей. Грант дивился, какой частью мозга думают историки, делая тот или иной вывод, абсолютно вопреки логике простых смертных. Нигде на страницах художественной или документальной литературы и, конечно, никогда в жизни он не встречал людей, хотя бы отдаленно напоминавших Ричарда в изображении Гэйрднера или Елизавету Вудвилл в изображении Олифанта.

Возможно, было что-то в теории Лоры о том, что человеческой натуре трудно отказаться от укоренившихся убеждений. Что есть какой-то смутный внутренний протест и негодование по поводу покушения на общепринятый факт. И доктор Гэйрднер, как испуганный ребенок, из всех сил держался за руку, которая тащила его в сторону неизбежного.

Грант, конечно, хорошо знал, что убийства совершают и вполне приличные люди. Но не такие убийства и не по таким причинам. Человек, которого изобразил Гэйрднер в «Жизни и царствовании Ричарда III», мог убить только в состоянии аффекта. Такой человек мог убить жену за неожиданно открывшуюся неверность. Убить компаньона, чьи тайные спекуляции разорили их фирму и оставили его детей без средств к существованию. Лишь дикая вспышка страстей могла заставить его убить, но запланировать убийство заранее либо убить подло, из низменных побуждений, он не мог.

Нельзя сказать: поскольку Ричард обладал такими-то качествами, он не был способен на убийство. Но вполне можно утверждать: поскольку Ричард обладал этими качествами, он не был способен на такое убийство.

Убийство юных принцев было бы актом глупым, а Ричард был личностью одаренной. Это было бы низким убийством, а он был человеком большой честности. Это было бы бездушным убийством, а он славился своей добротой.

Можно пройтись по списку его признанных добродетелей и понять, что любая из них делала его участие в убийстве мальчиков маловероятным. Взятые же вместе, они практически исключали такую версию.

Глава пятнадцатая

— Вы забыли спросить про одну личность, — сказал Кэррэдайн, врываясь в палату несколько дней спустя, словно весенний ветер, счастливый и радостный.

— Привет! Кого это я позабыл?

— Стиллингтона.

— А ведь правда! Достопочтенный епископ Батский!.. Если Генриху так не нравился «Титулус региус» как свидетельство правоты Ричарда и незаконнорожденности его собственной жены, ему еще больше должны были быть ненавистны стоявшие за ним люди. Что же произошло со стариной Стиллингтоном? Он тоже пал жертвой юридически оправданного убийства?

— Да. Старик не хотел играть.

— Играть? Во что?

— В любимую игру Генриха. Он вышел из нее. Либо он был стреляным воробьем, либо же таким наивным, что вообще не заметил ловушки. Я полагаю, что он был таким простаком, что никому не удалось его спровоцировать на что-нибудь серьезное. Караемое смертной казнью.

— Хотите сказать, он взял над Генрихом верх?

— Ну нет. Никто не мог победить Генриха. Генрих обвинил его по мелочи, осудил и забыл освободить. Стиллингтон так и не вернулся домой… Кто это был? Мэри на песках реки Ди?

— Что-то вы сегодня разошлись. Волнуетесь, кажется?

— Не говорите это таким подозрительным тоном. Еще не все открыто. Это волнение, которое вы заметили во мне — интеллектуальное коксование. Душевное ликование. Исключительно умственное мерцание.

— Садитесь и успокойтесь. Неужели нам наконец повезло? Или я ошибаюсь?

— Повезло — не то слово! Случилось нечто прекрасное, невообразимо прекрасное!..

— Думаю, вы выпили сегодня.

— Я не мог бы, даже если б попытался. Я сегодня сыт, полон до краев одним лишь удовлетворением.

— Нашли тот разрыв в цепи, который мы искали?

— Да, нашел, но он случился позже, чем мы думали. Итак, дальше. В первые месяцы все шло своим чередом, как и можно было предполагать. Генрих одержал верх, ни словом не упоминая о мальчиках, обустроился и женился на их сестре. Парламентским актом превратил сторонников Ричарда в изменников, подтасовав всего только одну дату. Это принесло ему кучу конфискованных поместий. Между прочим, кройландский монах был совершенно возмущен этим деянием Генриха. «Боже, — писал он, — на кого опереться королю в день битвы, если его сторонников в случае поражения могут лишить жизни, состояния и наследственных прав».

— Генрих не полагался на своих соотечественников.

— Да. Он понимал, что англичане раньше или позже докопаются до истины. Он ведь был чужак. Однако в начале правления Генриха все шло именно так, как и можно было бы предположить. Он одержал победу в августе тысяча четыреста восемьдесят пятого года и женился на Елизавете в январе следующего года. Первый ребенок родился у Елизаветы в сентябре тысяча четыреста восемьдесят шестого года в Винчестере, и при родах и крещении присутствовала ее мать. Затем осенью она вернулась в Лондон — я имею в виду вдовствующую королеву. Осенью. А в феврале — примечаете? — ее до конца дней заточили в монастырь.

— Елизавету Вудвилл?! — воскликнул Грант, пораженный услышанным. Такого он ожидал меньше всего.

— Да. Елизавету Вудвилл. Мать принцев.

— А вдруг она отправилась в монастырь добровольно? — спросил Грант после некоторого раздумья. — Не столь уж необычный поступок для знатных дам, утомленных придворной жизнью. Знаете, жизнь в монастыре не была такой уж тяжелой. Для богатых, по крайней мере…

— Генрих отнял все, чем она владела, и сослал ее в монастырь в Бермондси. Это, кстати, вызвало тогда немалую шумиху. Похоже, возникло много вопросов.

— Неудивительно. И как он это объяснил?

— Тем, что она благоволила Ричарду.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

— Это официальное объяснение?

— Нет. Такова версия любимого летописца Генриха.

— Полидора Вергилия?

— Да. В указе Совета, который приговорил ее к заточению, говорилось: «По различным причинам».

— Вы цитируете? — не веря своим ушам, спросил Грант.

— Да, слово в слово. Так и сказано: «По различным причинам».

На мгновение Грант опешил.

— М-да, он был не мастак выносить вердикты. Я бы на его месте придумал полдюжины куда лучше.

— Либо он не желал напрягаться, либо считал, что кругом доверчивые идиоты. Обратите внимание, доброе отношение Елизаветы к Ричарду не тревожило его все восемнадцать месяцев с тех пор, как он занял трон. Видно, до поры до времени все шло гладко. Он даже делал ей подарки — поместья и все такое прочее.

— Но какова была истинная причина? Ваши предположения?

— Я подметил маленькую деталь, которая может вам кое-что подсказать. Меня лично она натолкнула на одну идею.

— Говорите.

— В июне того года…

— Которого?

— Тысяча четыреста восемьдесят шестого, первого года замужества Елизаветы. В январе она вышла замуж за Генриха и в сентябре родила принца Артура, а ее мать суетилась вокруг нее.

— Ну и что?

— В июне того же года сэр Джеймс Тиррел получил общее помилование. А точнее, шестнадцатого июня.

— Но в то время это ничего не значило, скажу я вам. Довольно обычная процедура. Особенно по завершении службы. Или при назначении на новую должность.

— Знаю. В первом помиловании не было ничего удивительного.

— В первом? А что, было и второе?

— Да. Второе помилование сэра Джеймса последовало ровно через месяц после первого. А точнее, шестнадцатого июля тысяча четыреста восемьдесят шестого года.

— Так, так… Это и впрямь удивительно.

— Во всяком случае, весьма необычно. Я спрашивал у одного старичка-историка — он обычно сидит рядом со мной в библиотеке Британского музея и всегда готов помочь — так вот, он говорит, что никогда не встречал ничего подобного. Очень удивился, когда я показал ему записи в «Воспоминаниях о Генрихе VII».

— Шестнадцатого июня Тиррел получил прощение, — задумчиво произнес Грант. — Шестнадцатого июля он помилован вновь. В ноябре или около того мать мальчиков возвращается в город. А в феврале ее приговаривают к пожизненному заключению.

— Это наводит вас на размышления?

— Конечно.

— Думаете, он сделал это? Тиррел?

— Возможно. Не правда ли, весьма примечательно, что стоит нам обнаружить нарушение нормального хода событий, как Тиррел тут как тут. Причем с очередной необъяснимой переменой в судьбе. Когда возникли слухи об исчезновении мальчиков? Я имею в виду — когда об этом заговорили в открытую?

— Кажется, в самом начале царствования Генриха.

— Да, сходится… Вот что может объяснить то, что озадачивало нас в начале изысканий.

— Что вы имеете в виду?

— Этим может объясняться отсутствие волнений, когда мальчики пропали. Это было загадкой даже для тех, кто считал, что в случившемся повинен Ричард. Если подумать, ему это с рук не сошло бы. В самом деле, у Ричарда полно противников, а он оставил их всех на свободе и позволил разъехаться по стране и плести заговоры. В случае исчезновения мальчиков ему пришлось бы иметь дело со всей вудвиллско-ланкастерской кликой. Генрих, в отличие от Ричарда, не церемонился с оппозиционерами, когда дело касалось вмешательства в дела, неуместного любопытства. Все его противники быстрехонько очутились за решеткой. Опасность для него на самом деле представляла только теща, но в тот миг, когда она могла что-то предпринять, изолировали и ее.

— А вы не считаете, что она могла что-нибудь натворить, когда поняла, что у нее нет известий о детях?

— Возможно, она так и не узнала об их исчезновении. Генрих мог просто заявить: «Я не хочу, чтобы вы их видели. Такова моя воля. Вы оказываете на них дурное влияние».

— Может быть… Ему даже не нужно было выжидать, покуда она начнет подозревать недоброе. Он мог решить все одним ходом. «Вы дурная женщина и дурная мать; я отправляю вас в монастырь, дабы спасти ваших детей от скверны вашего присутствия».

— Да, вы правы. Что до остальных англичан, то он был в безопасности. После счастливой мысли обвинить сторонников Ричарда в «измене» никто не смел и голову высунуть и уж тем более любопытствовать о судьбе принцев. Где гарантия, что Генрих не обвинит их в чем-нибудь задним числом, чтобы отправить в заточение и прибрать к рукам их поместья? Нет, то было неподходящее время проявлять излишнее любопытство.

— Притом, что мальчики находились в Тауэре, вы это имеете в виду?

— Да, притом что мальчики жили в Тауэре, под надзором людей Генриха. О Генрихе не скажешь, что он обладал терпимостью Ричарда. Он и мысли не допускал о возможности союза Йорков и Ланкастеров. В Тауэре, конечно же, были только люди Генриха.

— Похоже, вы правы. Знаете ли вы, что Генрих был первым английским королем, который завел личную охрану?.. Вот бы узнать, чтó он рассказывал жене о ее братьях?

— В самом деле. Возможно даже, что он говорил ей правду.

— Генрих?! Никогда! Что вы, мистер Грант, Генриху стоило бы душевной борьбы признать, что дважды два четыре. Уверяю вас, он был сущим крабом: к любой цели всегда подбирался бочком.

— А вдруг он был садист? Ведь Елизавета ничего не могла поделать, даже если бы захотела. Впрочем, вряд ли она хотела. Она только что произвела на свет наследника английского престола и была готова дать жизнь второму. У нее просто не было свободного времени на серьезные интриги, особенно такие, которые могли закончиться для нее плачевно.

— Нет, Генрих не был садистом, — печально произнес молодой Кэррэдайн, словно сожалея, что приходится признать отсутствие у Генриха хотя бы этого порока. — Скорее наоборот. Он вовсе не получал удовольствия от убийства. Он должен был привыкнуть к мысли об убийстве, облачить его в законное одеяние. Если вы считаете, что Генрих наслаждался, в постели описывая Елизавете, что сотворил с ее братьями, то вы заблуждаетесь…

— Возможно, — согласился Грант и примолк, продолжая размышлять о Генрихе. — Сейчас я подбирал для Генриха подходящее определение, — проговорил он наконец. — Ничтожный. Да, да. Он был ничтожеством. Все его поступки — поступки ничтожества.

— Точно. И даже волосы у него были тоненькие и редкие.

— Я не имел в виду его внешность.

— Знаю.

— Пожалуй, все, что он делал, оказывалось жалким. Если поразмыслить, «вилка Мортона» — самый убогий способ получать доход. Но дело не только в его скаредности. Все в нем убого, правда?

— Да. Доктору Гэйрднеру в случае с Генрихом не составило бы никакого труда увязать поступки персонажа с его характером. Кстати, как продвигается знакомство с книгой?

— На редкость занимательное чтиво! Только порой мне кажется, что почтенный доктор мог бы зарабатывать себе на жизнь как преступник.

— Что, надувает читателя?

— Напротив, не надувает. Честен, как бойскаут. Просто, сказав «Б», не может додуматься до «В».

— Продолжайте…

— От «А» к «Б» логически перейти может любой — даже ребенок. И большинство взрослых могут продолжить связь от «Б» к «В». Большинство, но не все. Например, многие преступники. Вы мне не поверите — это такое разочарование после популярного представления о преступнике как о незаурядной и хитроумной личности, — но преступный ум в принципе прост. Даже не представляете насколько! Надо поработать с преступниками, чтобы убедиться в отсутствии у большинства из них способности логически мыслить. Они подходят к «Б», но сделать скачок дальше к «В» не могут… Они совместят две совершенно несовместимые вещи, и никаких вопросов или сомнений у них не возникнет. Вы не убедите их, что и то и другое вместе невозможно, как не убедите человека, лишенного вкуса, что прибитая фанера не может служить достойной заменой балок эпохи Тюдоров. Кстати, вы начали писать книгу?

— Ну… только приступил. Во всяком случае, я уже знаю, какой она должна быть. Я имею в виду форму. Надеюсь, вы не станете возражать…

— А почему я должен возражать?

— Я хочу написать ее, изложив по порядку, как все случилось в действительности… Как я пришел сюда и как по чистой случайности мы занялись Ричардом, даже не предполагая, куда это нас заведет. Как мы придерживались только реальных фактов, не обращая внимания на то, что кто-то сочинял задним числом, и как мы искали нарушения в цепи событий, которые навели бы нас на след истины, словно пузырьки воздуха, поднимающиеся на поверхность от ныряльщика, и все такое…

— Отличный замысел.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. Спасибо. В качестве гарнира я приведу кое-какие исследования о Генрихе. Хотел бы я сравнить жизнеописания Генриха и Ричарда на основе их подлинных дел, чтобы люди сами могли прочесть и сопоставить их. Знаете ли вы, что это Генрих учредил Звездную палату?

— Неужели? Я и позабыл об этом. «Мортонова вилка» и Звездная палата… Классические примеры финансового вымогательства и судебного произвола. Вам не составит труда изобразить две совершенно разных личности. «Вилка Мортона» и Звездная палата у Генриха лежат на разных чашах весов с введенными Ричардом правами на освобождение под залог и гарантиями против оказания давления на присяжных.

— Так это дело парламента при Ричарде? Боже, сколько же мне предстоит прочесть! Атланта уже не разговаривает со мной. А вас она просто возненавидела. Говорит, что от меня для девушки столько же пользы, как от прошлогоднего журнала мод. Но, честное слово, мистер Грант, это самое увлекательное событие в моей жизни. Точнее, самое важное. Увлекательнее Атланты ничего быть не может. В ней вся моя радость. Но ни один из нас двоих как будто тут не важен… Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю. Наконец-то вы нашли нечто такое, чем стоит заняться.

— Вот именно. Я нашел нечто такое, чем стоит заняться. Это замечательно. Для меня. Малыша миссис Кэррэдайн. Я приехал сюда, чтобы не расставаться с Атлантой, под предлогом научных исследований, которые мне даром не нужны, разве лишь для того, чтобы утихомирить родителя, и вдруг нашел миссию. Вас это не приводит в трепет? — Он испытующе посмотрел на Гранта. — Вы совершенно уверены, мистер Грант, что не хотите написать эту книгу сами?

— Я никогда не буду писать книг, — отрезал Грант. — Даже таких, как «Двадцать лет в Скотленд-Ярде».

— Как? Вы против мемуаров?

— Конечно! По-моему, и без того слишком много понаписано.

— Но книгу о Ричарде просто необходимо написать! — горячо воскликнул Кэррэдайн, слегка задетый.

— Бесспорно. Эту написать надо. Да, забыл спросить вас: как скоро после своего двойного прощения Тиррел получил назначение во Францию? И как скоро после предполагаемой услуги, оказанной им Генриху в июле тысяча четыреста восемьдесят шестого года, он стал комендантом замка Гисне?

На лице Кэррэдайна появилось лукавое выражение.

— Долго же мне пришлось ждать этого вопроса, — улыбнулся он. — Думал уже, что придется самому выложить вам всю подноготную перед уходом, если не спросите. А ответ таков: почти сразу же.

— Так… Еще один подходящий камешек в мозаике. Интересно, было ли это место коменданта просто вакантно, или же Тиррела отправили во Францию специально по указанию Генриха, который хотел, чтобы Тиррел находился подальше от Англии.

— Готов держать пари, что все было наоборот: это сам Тиррел хотел оказаться подальше от Англии. Если бы я был подданным Генриха Седьмого, я бы безусловно хотел, чтобы он правил мной издалека. Особенно если бы мне довелось выполнить тайное поручение Генриха, который мог и не пожелать, чтобы я угасал от старости.

— Да, вероятно, вы правы. Он не только отправился за границу, но и остался там, как мы уже выяснили. Любопытно.

— Он был не одинок. За границей оставался и Джон Дайтон. Я не сумел установить личности тех людей, что могли играть ту или иную роль в убийстве принцев. Письменные свидетельства времен Тюдоров весьма противоречивы, как вам известно. Многие категорически противоречат друг другу. Придворный летописец Генриха — Полидор Вергилий — утверждает, что убийство произошло, когда Ричард находился в Йорке. Согласно святому Мору, это случилось еще раньше, когда Ричард был в Уорике. И действующие лица в каждом таком сообщении меняются. Не знаю, например, кто такой Уилл Слейтер или Майлс Форест. Но Джон Дайтон и впрямь существовал. Графтон пишет, что он долгое время проживал в Кале, «презираемый всеми», и умер там в полной нищете. Какие моралисты, так ведь?

— Если Дайтон так нуждался, непохоже, чтобы он служил Генриху. Кем он был?

— Ну, если это тот самый Джон Дайтон, то уж он, во всяком случае, не нуждался. Он был священником и жил совсем неплохо за счет своей синекуры. Второго мая тысяча четыреста восемьдесят седьмого года Генрих даровал некоему Джону Дайтону все доходы с Фулбека — это в Линкольншире, неподалеку от Грантэма.

— Так, так… — протянул Грант. — В тысяча четыреста восемьдесят седьмом году. И он тоже живет за границей и не бедствует…

— Угу. Очень мило, не правда ли?

— Превосходно. А кто-нибудь объясняет, почему этого самого Дайтона не притащили за загривок домой, чтобы повесить за цареубийство?

— Нет, никто… Кажется, никто из пишущих о Тюдорах историков не способен перейти от «Б» к «В».

— Вижу, вы начали усваивать мои уроки, — рассмеялся Грант.

— Еще бы. Ведь сейчас я изучаю не только историю, но и методы Скотленд-Ярда в области человеческого мышления… Ну, на сегодня, кажется, все. А в следующий раз, если будете хорошо себя чувствовать, я прочитаю вам две первые главы из своей книги. — Кэррэдайн помолчал и спросил: — Вы не против, мистер Грант, если я посвящу книгу вам?

— Мне кажется, лучше бы посвятить ее Кэррэдайну Третьему, — пошутил Грант.

Но младший Кэррэдайн, очевидно, относился к этому вопросу серьезно.

— Я не собираюсь использовать посвящение, чтобы подлизаться, — твердо заявил он.

— Ну что вы, — поспешил исправиться Грант. — Просто из уважения…

— Не будь вас, я бы никогда не взялся за это дело, мистер Грант, — сказал юноша, стоя посередине палаты — одновременно серьезный, взволнованный и даже величественный американец в пальто с развевающимися длинными полами. — Я хотел бы выразить вам в посвящении всю признательность…

— Я буду рад, конечно, — пробормотал Грант.

В конце концов, царственная фигура в центре палаты вновь приобрела мальчишеские очертания, неловкий миг прошел. В итоге Кэррэдайн ушел из больницы не только таким же радостным и оживленным, каким пришел, но и окрыленным; он выглядел более мужественным и весомым, чем три недели назад, и как будто раздался в груди.

А Грант еще раз перебрал в уме новые факты, мысленно разложил их по полочкам на противоположной стене и принялся за работу.

Глава шестнадцатая

Она была изолирована от внешнего мира, эта добродетельная златокудрая красавица.

Впервые обратив внимание на золотые кудри, Грант удивился. Может быть, скорее тронутые серебром? Жаль, что слово «блондинка» давно уже обрело некий вульгарный оттенок.

Итак, ее заточили до конца дней, чтобы избавиться от возможных неприятностей. Водоворот бурных событий сопровождал ее всю жизнь. Ее брак с Эдуардом потряс Англию. Она невольно стала причиной гибели Уорика. Ее любовь к своему роду привела к созданию в Англии новой партии и помешала Ричарду мирно взойти на престол. Трагедия при Босворте также имела косвенное отношение к скромной церемонии бракосочетания в глуши Нортгемптоншира, когда она стала женой Эдуарда. Никто не желал ей зла; даже Ричард, против которого она так согрешила, простил ей все содеянное. Никто — пока не появился Генрих.

Она словно канула в вечность. Елизавета Вудвилл. Вдовствующая королева, мать царствующей королевы Англии. Мать принцев в Тауэре, которая при Ричарде III жила свободно и припеваючи.

Серьезное нарушение нормального хода событий, не правда ли?

Грант оставил мысли о судьбах отдельных личностей и принялся размышлять по-полицейски. Настало время завершать следствие. Привести дело в должный вид для передачи в суд. Это поможет юноше написать книгу и, главное, позволит ему самому обрести ясный взгляд на всю эту историю.

Грант потянулся за блокнотом и принялся писать: «ДЕЛО. Исчезновение двух мальчиков (Эдуарда, принца Уэльского, и Ричарда, герцога Йоркского) из лондонского Тауэра приблизительно в 1485 г.».

Здесь Грант помедлил, задумавшись над тем, как будет лучше сравнивать двух подозреваемых — в параллельных столбцах или последовательно? Пожалуй, будет лучше сначала разобраться с Ричардом.

Грант вывел аккуратный заголовок и начал подводить итоги.

РИЧАРД III

ХАРАКТЕРИСТИКА. Добродетельный. Отличный послужной список, хорошая репутация в частной жизни. Самая характерная черта, подтверждаемая поступками: здравый смысл.

ПО СУЩЕСТВУ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

1. Оно не приносило ему никакой выгоды: существовало девять других наследников престола из рода Йорков, из них трое мужского пола.

2. Современные ему обвинения отсутствуют.

3. Мать мальчиков продолжала состоять с ним в дружеских отношениях вплоть до самой его смерти, а ее дочери посещали празднества при дворе.

4. Он никак не опасался других престолонаследников из рода Йорков, щедро обеспечивая их и признавая за ними права членов королевской семьи.

5. Его собственное право на корону было неоспоримо, подтверждено парламентским актом и встречено всенародным одобрением; оба мальчика не являлись престолонаследниками и не представляли для него никакой опасности.

6. Если он опасался соперников, то избавиться должен был не от мальчиков, а от подлинного наследника престола — юного Уорика. От того, кого он публично объявил своим преемником после смерти собственного сына.

ГЕНРИХ VII

ХАРАКТЕРИСТИКА. Авантюрист, живший при иностранных дворах. Сын честолюбивой матери. Никаких сведений о частной жизни. Государственных постов и должностей ранее не занимал. Самая характерная черта, подтверждаемая его поступками: хитрость.

ПО СУЩЕСТВУ ПРЕДПОЛАГАЕМОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

1. Для него было чрезвычайно важно убрать мальчиков. Аннулировав парламентский акт, подтверждавший в том числе и незаконнорожденность детей, он тем самым сделал старшего из них королем Англии, а младшего — его прямым наследником.

2. В акте, проведенном Генрихом VII через парламент, Ричард обвинялся в тирании и жестокости, но принцы не упоминались. Неизбежный вывод: оба мальчика в то время были живы и их местопребывание известно.

3. Мать мальчиков была лишена всех средств к существованию и отправлена в монастырь спустя восемнадцать месяцев после восшествия Генриха на престол.

4. Став королем, он немедленно предпринял шаги, чтобы обезопасить себя от всех остальных претендентов на корону, и содержал их под строгим надзором до тех пор, пока не представилась возможность без лишнего шума избавиться от них.

5. У него не было никаких прав на престол. После смерти Ричарда королем Англии де-юре являлся юный Уорик.

Когда Грант кончил писать, ему впервые пришло в голову, что во власти Ричарда было узаконить своего внебрачного сына Джона и навязать его стране в качестве наследника. Прецедентов было предостаточно. В конце концов, все представители рода Бофортов, включая и мать Генриха, являлись потомками не только внебрачного союза, но и двойного адюльтера. Не существовало ничего, что могло бы воспрепятствовать Ричарду узаконить «активного и жизнерадостного» мальчика, который признанным сыном жил в его замке. И то, что подобное даже не приходило Ричарду в голову, говорит о нем многое. Престолонаследником он объявил сына своего брата. Даже в горе здравомыслие не оставляло его и оставалось его характерной чертой. Здравомыслие и родственные чувства. На престол Плантагенетов должен будет взойти не его незаконнорожденный сын, каким бы «активным и жизнерадостным» он ни был, а законный сын его брата.

Поразительно, как сильно родственные чувства пронизывали всю эту историю. Начиная с поездок Сесилии, повсюду сопровождавшей своего мужа, до добровольного волеизъявления Ричарда, провозгласившего своего племянника наследником престола.

И вдруг Гранта впервые осенило, как эта мощь родственных чувств усиливала доводы в пользу невиновности Ричарда. Мальчики, которых, по предположению, он бездушно уничтожил, были сыновьями Эдуарда, детьми, которых он должен был знать близко и хорошо. Для Генриха, напротив, они являлись всего лишь безликими символами, помехой на пути к трону. Возможно, он никогда и не видел их. Даже если не принимать во внимание все остальное, подумал Грант, вопрос о причастности к убийству можно было бы решить, основываясь только на этом.

Видя все пункты, аккуратно расписанные по порядку, Грант чувствовал, как все в его голове постепенно проясняется. Прежде он не замечал, насколько подозрительным было поведение Генриха по отношению к «Титулус региус». Если, как настаивал Генрих, притязания Ричарда на престол были необоснованными, то совершенно очевидно, что ему следовало всенародно огласить этот факт и показать его несостоятельность. Но Генрих этого не сделал. Он приложил немало усилий, чтобы стереть в народе даже память о существовании этого документа. Из чего неизбежно следует, что право Ричарда на корону, подтвержденное в «Титулус региус», было неопровержимо.

Глава семнадцатая

В тот день, когда Кэррэдайн снова появился в больнице, Грант самостоятельно прошел до окна и обратно и настолько возликовал из-за этого, что Лилипутка сочла необходимым охладить его восторг. Она спокойно заметила, что такой подвиг мог совершить и полуторагодовалый ребенок. Но ничто не могло испортить Гранту настроение.

— А вы рассчитывали держать меня здесь годами, не так ли? — проворчал он.

— Напротив, мы очень рады, что вы поправляетесь, — строго сказала сестра и застучала каблучками в коридоре — сплошь кудряшки и крахмал.

Грант лег на постель и оглядел свою маленькую темницу с чувством сродни благодарности. Счастью человека, достигшего Северного полюса, человека, покорившего Эверест, было далеко до чувств счастливчика, доковылявшего до окна своей палаты после двенадцати недель подвижности. По крайней мере, так казалось сейчас Гранту.

Завтра он отправится домой. Там его будет обихаживать миссис Тинкер. Правда, половину дня ему придется лежать, а передвигаться он пока сможет только на костылях, но все равно он снова будет принадлежать самому себе. Никто не будет ему приказывать, требовать стараний, никакой больше чрезмерной опеки.

Будущее казалось прекрасным.

Грант уже излил все восторги перед сержантом Уильямсом, который навестил его, завершив свои дела в Эссексе, и теперь с нетерпением поджидал Марту, чтобы распустить хвост перед ней.

— Как продвигаются исторические книги? — спросил его Уильямс.

— Прекрасно. Я доказал, что они все врут.

Уильямс ухмыльнулся.

— Мне думается, что на этот счет существует закон, — сказал он. — МИ-5[55] это придется не по вкусу. Государственная измена или оскорбление монарха либо что-нибудь в этом роде — вот во что это может вылиться. В наши дни ничего нельзя знать наперед. Я бы поостерегся на вашем месте.

— Впредь не буду верить ничему, что вычитаю из книг по истории.

— Вам придется делать исключения, — со своей обычной дотошностью заметил Уильямс. — Королева Виктория все-таки была английской королевой, и, мне кажется, Юлий Цезарь и впрямь вторгался в Британию. Ну и потом еще норманнское вторжение в тысяча шестьдесят шестом году…

— Да? А то я уже начал сомневаться насчет тысяча шестьдесят шестого года, — улыбнулся Грант. — Я вижу, вы разделались с делом в Эссексе. Ну и кто же убил вашу лавочницу?

— Один молодой подонок. Все его раньше жалели, воспитывали, с тех пор как в девять лет он начал воровать мелочь у собственной матери. Хорошая порка в двенадцать лет могла бы спасти ему жизнь. А теперь будет дрыгать ногами на виселице еще до того, как отцветет миндаль. — Тут Уильямс сменил тему. — Весна в этом году ранняя. Теперь, как дни стали длиннее, я каждый вечер в саду копаюсь. Вам тоже будет приятно снова подышать свежим воздухом.

И сержант ушел, розовощекий и здравомыслящий, как и подобает человеку, которого в детстве пороли для его же пользы.

Итак, Грант томился в ожидании следующего пришельца из внешнего мира, вернуться в который он и сам вскоре собирался, и очень обрадовался, когда послышался знакомый робкий стук в дверь.

— Заходите, Брент! — весело воскликнул он.

И Брент вошел.

Но это был не тот Брент, которого он видел в прошлый раз.

Где его радостный взор? Где новоприобретенная осанистость?

Куда подевался Кэррэдайн — пионер Кэррэдайн! — покоритель прерий, первопроходец?

Вместо него в дверях стоял худой юноша в длинном, висящем как на вешалке пальто, удрученный и потерянный. Из кармана, против обыкновения, не торчали никакие бумаги.

Ну что ж, философски подумал Грант, эта игра доставила немало волнующих минут. Но, конечно, рано или поздно должен был произойти срыв; нельзя заниматься серьезным расследованием по-дилетантски легковесно и надеяться что-то доказать. Ведь нельзя же ожидать, что случайный прохожий, оказавшись в Скотленд-Ярде, разрешит задачу, над которой безуспешно ломали головы сыщики-профессионалы. Почему же он возомнил себя умнее ученых мужей-историков? Ему хотелось доказать себе, что он правильно прочитал лицо на портрете; что не ошибся, поместив этого человека в судейское кресло, а не на скамью подсудимых. Теперь придется признать свою ошибку. Пожалуй, он сам напрашивался на то, чтобы получить щелчок по носу. Видно, в глубине души он переоценивал свое умение читать по лицам.

— Здравствуйте, мистер Грант.

— Привет, Брент.

Да, юноше было худо. Он все еще пребывал в том возрасте, когда ждут чуда, верят, а лопнувший воздушный шарик означает крах надежд и личную трагедию.

— Вы выглядите расстроенным, — обратился к нему Грант. — Что-нибудь не так?

— Все не так.

Юноша сел и уставился в окно.

— Вам эти проклятые воробьи не действуют на нервы? — раздраженно буркнул он.

— Что с вами? Может быть, вы узнали, что слухи о смерти мальчиков распространились все-таки до гибели Ричарда?

— О, куда хуже!

— Что же? Это были не слухи, а письменное свидетельство? Какое-нибудь письмо?

— Нет, ничего такого. Гораздо хуже… Не знаю, как и сказать… — Он сердито взглянул на ссорящихся воробьев. — Дурацкие птицы… Я никогда не напишу эту книгу, мистер Грант…

— Почему же, Брент?

— Потому что все это ни для кого не новость. Это уже давно известно.

— Известно? Что именно?

— А то, что Ричард вовсе не убивал мальчиков… и все такое.

— И как давно это известно?

— О, сотни и сотни лет.

— Возьмите себя в руки, дружок. С тех пор всего-то прошло четыреста лет.

— Знаю. Да какая разница! Люди знали о невиновности Ричарда сотни и сотни…

— Перестаньте хныкать и говорите толком. Когда… когда началась эта реабилитация?

— Началась? Да чуть ли не в первый удобный миг.

— Когда именно?

— Как только Тюдоры ушли с престола и говорить стало безопасно.

— Во время Стюартов, что ли?

— Да. Скорее всего. Некто Бэк письменно оправдал Ричарда в семнадцатом веке. А Хорас Уолпол в восемнадцатом. А еще один сочинитель, Маркхэм, в девятнадцатом.

— А кто в двадцатом?

— Насколько я знаю — никто.

— Тогда почему бы вам не стать этим человеком?

— Но ведь это не то же самое, неужели вы не видите! Это уже не будет великим открытием!

Грант улыбнулся:

— Перестаньте! Великие открытия на дороге не валяются. Если нельзя стать первооткрывателем, то почему бы вам не организовать крестовый поход?

— Крестовый поход?

— Вот именно.

— А против чего?

— Против Тонипэнди.

Лицо юноши заметно оживилось. Оно приобрело выражение человека, до которого наконец дошел смысл анекдота.

— Чертовски глупое название, верно? — заметил он.

— Если люди в течение трех с половиной столетий указывали, что Ричард не убивал своих племянников, а школьные учебники по-прежнему безапелляционно обвиняют его, то, как мне кажется, вы вовсе не опоздали заняться борьбой с Тонипэнди. Беритесь за дело!

— Но что могу сделать я, если даже таким людям, как Уолпол, не удалось никого переубедить?!

— Капля камень точит.

— Знаете, мистер Грант, сейчас я чувствую себя ужасно маленькой капелькой.

— Ну, дружок, и с таким настроением вы хотите переубедить британскую публику? У вас и так небольшая весовая категория.

— Потому что я не написал ни одной книги раньше, вы это хотите сказать?

— Нет, это-то как раз и не важно. Первые книги у большинства авторов часто бывают самыми лучшими, потому что именно их хотелось написать больше всего. Я имею в виду то, что большинство читателей, которые не открывали после школы ни одной книги по истории, будут считать себя вправе судить — и осуждать — вас. Осуждать за то, что вы стараетесь обелить Ричарда. «Обелить» звучит гораздо неприятнее, чем «реабилитировать», так что будут употреблять именно это слово. Кто-то, быть может, потрудится заглянуть в энциклопедию — и уж в этом случае будет к вам совершенно безжалостен. А серьезные историки вас не заметят.

— Пусть только попробуют! Я их заставлю обратить на себя внимание!

— Вот так-то лучше! Вижу боевой дух. Кстати, вы уже успели что-нибудь написать до того, как узнали, что вы не первооткрыватель?

— Да, две главы…

— И что вы с ними сделали? Надеюсь, не выкинули?

— Ну… я чуть было не бросил их в камин…

— Что же вас остановило?

— Камин был электрическим. — Кэррэдайн вытянул длинные ноги и рассмеялся. — Мне не терпится ткнуть в нос британской публике парочку фактов из ее же истории. Чувствую уже, как закипает в жилах кровь Кэррэдайна Первого.

— Наверное, весьма активный был человек?

— Да уж, и безжалостный вдобавок. Старик начал простым лесорубом, а под конец жизни у него был замок в стиле ренессанс, и две яхты, и собственный вагон. Железнодорожный. Зеленые шелковые занавески с бомбошками и такая инкрустация по дереву, что видеть надо! Но в последнее время кое-кто начал поговаривать — и среди них не последним Кэррэдайн Третий, — что фамильная кровь стала совсем жидкой. Это они меня в виду имеют. Но сейчас я — Кэррэдайн Первый. Теперь знаю, как чувствовал себя старик, когда хотел купить какой-нибудь очередной лес, а ему отказывали… Все, отправляюсь работать!

— Вот и прекрасно, — похвалил Грант. — А я буду с нетерпением ждать обещанного посвящения. — Он взял со стола блокнот и протянул юноше. — Я тут кое-что нацарапал, нечто вроде полицейского досье. Возможно, вам пригодится.

Кэррэдайн с уважением посмотрел на блокнот.

— Выдирайте нужные страницы и забирайте. Я уже покончил со всем этим.

— Теперь вы, конечно, займетесь настоящими делами и позабудете про наше исследование, — с тоской произнес Кэррэдайн.

— Никакое дело не доставит мне столько удовольствия, как наше, — чистосердечно признался Грант. Он посмотрел на портрет, который все еще стоял на тумбочке, прислоненный к стопке книг. — Марта считает, что он похож на Лоренцо Великолепного. Ее приятель Джеймс говорит, что это лицо святого, а мой хирург — что это лицо калеки. Сержант Уильямс думает, что он походит на судью. Но мне кажется, что ближе всех к истине была старшая сестра.

— А как она считает?

— Она заявила, что лицо говорит о тяжких страданиях.

— Да, пожалуй, что так. И после всего, что мы выяснили, вас это удивляет?

— Нет. События последних двух лет его жизни обрушились на него как снежная лавина. А ведь до этого все шло так хорошо. Англию наконец-то не раздирали междоусобицы. Гражданская война забывалась, здравое правление сохраняло мир, торговля приносила стране процветание. И вдруг в два коротких года — его жена, сын и покой…

— Я знаю, от чего он был избавлен.

— От чего?

— От мысли о том, что его имя в последующих веках станет притчей во языцех.

— Подобная мысль разбила бы его сердце. Знаете, какой довод более всего убеждает меня в том, что Ричард вовсе не стремился узурпировать власть?

— Нет. Какой?

— То, что ему пришлось посылать на Север за войсками, когда Стиллингтон сообщил ему новость. Знай он заранее, чтó поведает Стиллингтон, он привел бы эти войска с собой. Если не в Лондон, то в соседние графства, чтобы иметь их под рукой. Тот факт, что он срочно послал в Йорк, а затем к своим кузенам Невиллам за помощью, доказывает, что признание Стиллингтона оказалось для него совершенно неожиданным.

— Да. Ричард не спеша двигался со своей свитой в Лондон, где должен был стать регентом, лорд-протектором при юном короле. Подъезжая к Нортгемптону, он узнает о неприятностях, которыми грозит ему двухтысячный вудвилловский отряд, но это его не смущает. Ричард переманивает отряд на свою сторону и продолжает путь в столицу как ни в чем не бывало. Там его ожидает, как он думает, лишь участие в обычной церемонии коронации. И лишь после признания Стиллингтона он посылает за собственными войсками. Причем в критический момент посылать приходится очень далеко, на самый Север Англии. Да, вы, конечно, правы. Он был застигнут врасплох. — Кэррэдайн приподнял по-прежнему неуверенно указательным пальцем дужку своих очков. — Знаете, что я нахожу самым убедительным в доказательстве вины Генриха?

— Что же?

— Скрытность.

— Скрытность?

— Да. Скрытность его поступков, шушуканье и возню за углом.

— Вы хотите сказать, что это было в его натуре?

— Нет, никаких таких тонкостей. Разве вы не видите — Ричарду не было нужды действовать скрытно, в то время как у Генриха все зависело от того, чтобы кончина мальчиков оставалась тайной за семью печатями. Никто так и не смог придумать объяснение тому тайному способу убийства, к которому Ричард якобы прибег. Для него действовать подобным образом было бы безумием. Он не мог надеяться сохранить содеянное в тайне. Раньше или позже ему пришлось бы отчитываться за то, почему мальчиков не оказалось в Тауэре. А ведь он, конечно, рассчитывал на долгое царствование. Никто так и не объяснил, зачем ему было избирать такой сложный и опасный путь. Ведь он мог действовать куда проще: удушить мальчиков и выставить их напоказ всему Лондону, который рыдал бы над телами двух юных принцев, безвременно скончавшихся от лихорадки. Так бы он все и проделал — если бы потребовалось. Ведь для Ричарда смысл убийства мальчиков мог заключаться единственно в том, чтобы предотвратить возможные мятежи в их пользу. Поэтому, если бы он собирался как-то выгадать от их убийства, самый факт смерти следовало придать огласке возможно скорее. А теперь посмотрим на Генриха. Генрих должен был отыскать способ убрать мальчиков с дороги, а самому при этом остаться в тени. И он должен был скрыть, когда и как они умерли. Судьба Генриха целиком и полностью зависела от того, чтобы никто точно не знал, что именно случилось с мальчиками.

— Так оно и было, Брент, так оно и было, — улыбаясь, проговорил Грант, глядя на раскрасневшееся от возбуждения лицо собеседника. — Вам следовало бы служить у нас в Скотленд-Ярде, мистер Кэррэдайн!

Брент рассмеялся:

— Ограничусь расследованием Тонипэнди. Бьюсь об заклад, что есть еще куча подобных случаев, о которых мы слыхом не слыхивали. Книги по истории небось кишат ими…

— Да, между прочим, не забудьте забрать своего сэра Кэтберта Олифанта. — Грант взял с тумбочки солидный фолиант. — Историков следует в принудительном порядке обязывать пройти курс психологии, прежде чем разрешать им сочинять свои труды.

— Ну, это им не поможет. Человек, который на самом деле интересуется поведением других людей, не станет тратить время на историю. Он будет писать романы, или изучать психиатрию, или сделается судьей…

— …или мошенником.

— Или мошенником. Или предсказателем будущего. Человека, который разбирается в людях, не тянет в историю… История — как игра в оловянных солдатиков.

— Ну что вы! Это уж слишком строго… Все-таки такое ученое занятие…

— Нет, я о другом, — заметил Кэррэдайн и пояснил: — Я имею в виду, что это похоже на передвижение маленьких фигурок по плоскости. Почти математика… или шахматы, если задуматься.

— Если это математика, то какого черта они пользуются закулисными сплетнями! — рявкнул Грант, внезапно разозлившись. Воспоминания о «святом» Море все еще раздражали его. На прощание он быстро перелистал толстого и уважаемого сэра Кэтберта, пока, почти в самом конце, не остановился на одной из страниц.

— Странно, — произнес Грант. — Как они все готовы признать за человеком храбрость в битве. Осталось только устное предание, но ни один из противников Ричарда не ставит под сомнение его отвагу. Наоборот, все в один голос восхваляют ее.

— Похвала побежденному, возвышающая победителя, — напомнил Кэррэдайн. — Кстати, эта традиция началась с баллады, написанной кем-то из стана Тюдоров.

— Да, одним из людей Стенли, — добавил Грант.

Перевернув пару страниц, он разыскал балладу и принялся декламировать странные звучные строки:

«Никто не может вынести их натиск. Сильней ударов Стенли — лишь гордыня.

Оставьте нам случайности усобиц, боюсь, вы слишком мешкаете ныне.

Ваш конь оседлан — ржет нетерпеливо, а в день другой — победу вырвав сами,

Наденете английскую корону и станете вновь царствовать над нами».

«Мой боевой топор меня заждался. Корону водрузите мне на шлем.

Создатель наш, клянусь всуе тобою, что я умру — сегодня — Королем!

Покуда жив — не отступлю и шагу. Пусть враг бежит, меня завидев близко!» —

Так он сказал — и сделал, перед Богом Представ наутро королем английским»[56].

— «Мой боевой топор меня заждался… Корону водрузите мне на шлем», — повторил Кэррэдайн слова Ричарда перед роковой битвой. — Кстати, знаете, эту корону потом нашли в кусте боярышника.

— Кто-то, видимо, уже успел припрятать.

— Раньше я представлял себе эту корону такой внушительной, роскошной, вроде той, которой у нас пользуются теперь… А оказывается, она была просто золотым обручем.

— Да. Ее можно было надевать поверх боевого шлема.

— Черт побери! — внезапно воскликнул Кэррэдайн. — На месте Генриха мне было бы противно носить эту корону! — Он помолчал и добавил: — Знаете, что в городе Йорке написали в своей хронике про битву при Босворте?

— Нет.

— «В этот день наш добрый король Ричард был подло сражен и убит, к великой печали жителей города».

В наступившей тишине раздавалось лишь чириканье воробьев за окном.

— Мало похоже на сообщение о смерти ненавистного узурпатора, — сухо заметил Грант.

— Совсем не похоже. «К великой печали жителей города», — медленно повторил Кэррэдайн, задумавшись над фразой. — Они, пожалуй, относились к Ричарду так, что, даже несмотря на новый режим и очень неопределенное будущее, записали в хронике черным по белому свое мнение о том, что это было подлое убийство и что они скорбят по убитому…

— Быть может, они как раз узнали, как победители надругались над мертвым телом короля, и им стало не по себе…

— Да, да. Не очень-то приятно узнать, что человека, которого они знали и которым восхищались, подобрали мертвым и, раздев донага, бросили поперек седла, как охотничий трофей…

— Такое и о враге узнать неприятно. Правда, чувствительность не то качество, которое можно искать у Генриха, Мортона и прочей компании.

— Хм, Мортон! — Брент процедил это имя сквозь зубы, словно сплюнул. — Когда Мортон умер, печали, поверьте мне, никто не испытывал. Знаете, что написали про него в лондонской хронике? «В наше время даже сравнивать с ним почиталось оскорблением; и жил он, вызывая великое презрение и ненависть у всех людей».

Грант повернулся и взглянул на портрет, составлявший ему компанию столько дней и ночей.

— Вы знаете, — произнес он, — несмотря на все свои успехи и кардинальскую шапку, Мортон, по-моему, проиграл в споре с Ричардом. Пусть Ричард погиб и был потом оклеветан, все же ему повезло больше. Его любили при жизни.

— Неплохая эпитафия, — серьезно произнес юноша.

— Совсем неплохая, — согласился Грант, закрывая Олифанта в последний раз. — Немногие могли бы желать лучшей. — Он протянул книгу ее владельцу. — И мало кто по праву заслужил такую.

Когда Кэррэдайн ушел, Грант взялся наводить порядок на тумбочке, готовясь к завтрашней выписке. Непрочитанные модные романы пойдут в больничную библиотеку, пусть потешат других больных. И надо не забыть вернуть Амазонке оба учебника, когда она принесет ужин. Он перечел (впервые с тех пор, как принялся расследовать дело Ричарда) школьный вариант описания его злодейств. Вот он, безапелляционный, черным по белому, бесславный рассказ. Без тени сомнений в его правдивости.

Грант собрался было закрыть учебник, когда взор его упал на начало царствования Генриха VII, и он прочитал: «Обдуманная политика Тюдоров состояла в устранении всех соперников, претендующих на трон, в особенности потомков Йорков, оставшихся в живых ко времени воцарения Генриха VII. В этом Тюдоры вполне преуспели, хотя от самых последних пришлось избавляться уже Генриху VIII».

Грант воззрился на это неприкрытое, откровенное признание массового убийства, подтверждение уничтожения целого рода.

Ричарду III приписали убийство двух племянников, и его имя стало символом злодейства. Но Генриха VII, чья «обдуманная политика» заключалась в уничтожении целого рода, рассматривали как проницательного и дальновидного монарха. Не очень, быть может, любимого подданными, но делового, усердного и к тому же преуспевающего в своих начинаниях.

Грант сдался. Понять историю ему, похоже, не удастся. Логика историков коренным образом отличалась от той, к которой он привык, и, видимо, им просто не суждено найти общий язык… Нет, он возвращается в Скотленд-Ярд, где убийца именуется убийцей — и точка!

Грант аккуратно положил учебники на край тумбочки, и, когда появилась Амазонка с ужином, протянул ей обе книги с краткой благодарственной речью. Он и в самом деле был чрезвычайно благодарен Амазонке. Если бы она не сберегла своих школьных учебников, он, возможно, никогда не ступил бы на путь, который привел его к знакомству с Ричардом Плантагенетом.

Девушку, казалось, смутила доброта Гранта. Это заставило его подумать: неужели как больной он был таким грубияном, что она ожидала с его стороны лишь упреков и ворчанья? Мысль была унизительной.

— Нам будет недоставать вас, — сказала Амазонка, и ее большие глаза как будто подернулись влагой. — Мы привыкли, что вы здесь. Привыкли даже к этому. — И она повела локтем в сторону портрета.

Гранта вдруг осенило.

— Не сделаете ли вы мне одолжения? — попросил он.

— Конечно. Все, что в моих силах.

— Поднесите, пожалуйста, эту фотографию поближе к свету и рассмотрите ее хорошенько в течение времени, которое вам нужно, чтобы сосчитать пульс.

— Если вам угодно… Но зачем?

— Не важно. Сделайте ради меня. Я засеку время.

Медсестра взяла портрет и подошла к окну.

Грант следил за бегом секундной стрелки по циферблату. Через сорок пять секунд он спросил:

— Ну как?

Ответа не последовало, и он переспросил:

— Ну как?

— Вот чудеса, — сказала девушка. — Когда приглядишься повнимательнее, у него довольно приятное лицо, верно?

Поющие пески

Глава первая

Март, шесть часов утра. Еще совсем темно. Длинный поезд, слегка позвякивая на стыках, приближается к станции, проходя сквозь мутноватый свет фонарей на подъездных путях. Вот проплыло яркое пятно, отбрасываемое огнями сортировочной, состав скользнул под единственный изумруд среди россыпи рубинов сигнального моста и стал подходить к ожидавшей его серой пустынной платформе под стальными аркадами.

Лондонский почтовый заканчивал свой рейс.

Пятьсот миль промчался он в темноте, отойдя накануне вечером от Юстонского вокзала. Пятьсот миль мимо залитых лунным светом полей и спящих деревень, мимо утонувших во тьме городов с никогда не гаснущим над ними заревом заводских труб, пятьсот миль дождя, тумана, мороза, водяной хляби и снежных шквалов, туннелей и виадуков. Но вот в холодном раннем мартовском утре на его пути появились холмы, и поезд неторопливо замедлил ход, чтобы, придя к конечной цели, отдохнуть наконец после долгих трудов. И только одному человеку в переполненном длинном составе не дано было вздохнуть с облегчением, что путь позади.

Среди тех, кто все же вздохнул, двое испытали неизъяснимую радость, граничащую с восторгом. Один был пассажиром, другой — железнодорожным служащим. Пассажира звали Алан Грант, служащего — Мердо Галлахер.

Мердо Галлахера, проводника спального вагона, на пути от Терсо до Торки единодушно ненавидели все, потому что целых двадцать лет Мердо держал пассажиров в страхе и нагло вымогал у них мзду. Разумеется, звонкой монетой. Словесную дань каждый мог приносить, как ему заблагорассудится. В вагонах первого класса Мердо был известен под кличкой Йогурт. (О господи, опять старый Йогурт! — говорили там, когда его кислая физиономия показывалась в заполненном клубами пара мраке Юстона.) Пассажиры третьего класса наделяли его многими прозвищами, весьма откровенными и образными. До того, как звали Мердо его коллеги, никому не было дела. Только три человека за все годы сумели чего-то добиться от Мердо: ковбой из Техаса, ефрейтор Шотландского Камероновского полка ее величества и оставшаяся неизвестной маленькая кокни из вагона третьего класса, которая пригрозила стукнуть его по лысине бутылкой из-под лимонада. Ни занимаемое положение, ни личная доблесть не действовали на Мердо: он ненавидел первое и отрицал второе; однако он очень боялся физической боли.

Все двадцать лет Мердо Галлахер выполнял лишь абсолютный минимум того, что ему полагалось. Не успел он поработать и неделю, как работа наскучила ему; однако он нашел, что это богатая жила, и остался разрабатывать ее. Если вы получали утренний чай от Мердо, чай был жидким, сухарики мокрыми, сахар грязным, поднос заляпанным, ложка отсутствовала; однако, когда Мердо приходил собирать подносы, протесты, которые вы намеревались произнести, замирали у вас на устах. Время от времени какой-нибудь адмирал флота или еще кто-нибудь подобного ранга рисковал высказать мнение, что чай отвратителен, черт побери, но в массе своей публика улыбалась и платила за все сполна. Двадцать лет они платили, запуганные и подавленные наглым вымогательством. А Мердо собирал. Теперь он был владельцем виллы в Дануне, сети торгующих рыбой лавочек в Глазго и весьма солидного счета в банке. Он мог уйти на покой уже несколько лет назад, но ему была невыносима мысль, что он потеряет полную пенсию, и потому он продолжал терпеть скуку, а в качестве утешения не беспокоил себя приготовлением утреннего чая, пока пассажиры не напоминали ему об этом; иногда же, когда ему очень хотелось спать, он и вовсе забывал о своих обязанностях. Каждый раз он с облегчением приветствовал конец рейса, как отбывающий наказание человек, которому осталось сидеть совсем недолго.

Алан Грант, глядя на проплывающие мимо запотевших окон подъездные огни и прислушиваясь к мягкому перестуку колес, радовался, потому что для него конец пути означал конец ночных мучений. Грант провел ночь, всеми силами стараясь удержаться и не открыть дверь в коридор. Не заснув ни на мгновение, он лежал в своем дорогом купе первого класса и потел. Он потел не потому, что в купе было жарко — кондиционер работал прекрасно, — а потому (о несчастье! о стыд! о горе!), что это купе представляло собой Тесное Замкнутое Пространство. С точки зрения обычного человека, купе было аккуратным небольшим помещением с полкой для лежания, умывальником, зеркалом, сетками разного размера для багажа, полочками, которые по желанию легко могли выдвигаться и убираться, ящичком для ценностей, которые могут оказаться у пассажира, и крючком для отстегнутых карманных часов на цепочке. Однако для несчастного, заболевшего клаустрофобией, преследуемого страхами, оно было Тесным Замкнутым Пространством. Переутомление — так назвал это доктор.

«Побездельничать немного, попастись на воле», — рекомендовал доктор с Уимпол-стрит, кладя одну ногу на другую и с наслаждением разглядывая свои элегантные брюки.

Грант не мог представить себя без дела, а «попастись» считал отвратительным словом и презренным занятием. «Попастись». Откармливаться. Бездумное удовлетворение животных желаний. Еще чего — пастись! Сам звук этого слова был оскорбителен. Как храп.

— У вас есть какое-нибудь хобби? — спросил доктор, переводя свой восхищенный взгляд с брюк на ботинки.

— Нет, — коротко ответил Грант.

— А что вы делаете в отпуске?

— Ловлю рыбу.

— Ловите рыбу? — произнес психотерапевт, отрываясь от своего нарциссианского занятия. — И вы не рассматриваете это как хобби?

— Конечно нет.

— Что же это, как вы считаете?

— Что-то между спортом и религией.

На что Уимпол-стрит улыбнулась, стала выглядеть совершенно человечной и начала убеждать Гранта, что его излечение — всего лишь дело времени. Времени и отдыха.

Ладно, в конце концов он все-таки справился с этим и не открыл дверь прошлой ночью. Но триумф достался ему дорогой ценой. Грант был опустошен, вычерпан до дна, он стал ходячим ничто. «Не боритесь с этим, — сказал доктор. — Если захочется выйти наружу, выходите». Однако открыть дверь прошлой ночью означало бы равносильное смерти полное поражение, после которого, Грант чувствовал, исцеления быть не могло. Это была бы безоговорочная капитуляция перед силами Иррационального. Поэтому он лежал и потел. И дверь оставалась закрытой. Теперь же, в темноте раннего утра, холодной, равнодушной темноте, Грант вовсе не воспринимал это как свое достижение, скорее так, будто он все же проиграл. «Наверное, так чувствуют себя женщины после долгих родов, — подумал он с присущей ему способностью беспристрастно рассуждать, которую заметила и одобрила Уимпол-стрит. — Но там, по крайней мере, появляется ребенок, которого можно показать. А что у меня?»

«Моя гордость», — предположил он. Гордость тем, что он не открыл дверь, которую не было никаких причин открывать. О боже!

Он открыл дверь теперь. Открыл неохотно — с иронией отметив эту неохоту и одновременно радуясь ей. Как отвратительно, что наступило утро, что надо дальше жить. Хотелось броситься обратно на скомканную постель и спать, спать, спать.

Грант поднял свои два чемодана (Йогурт и не подумал предложить вынести их), сунул под мышку пачку непрочитанных газет и вышел в коридор. Маленький тамбур в ближнем конце вагона был почти до потолка забит багажом тех, кто дал проводнику щедрые чаевые, так что дверь была еле видна; поэтому Грант направился во второй вагон первого класса. Его ближний тамбур тоже оказался чуть не по пояс загроможден вещами «привилегированных», и Грант двинулся к двери в дальнем конце вагона. В это время из своей норы в другом конце коридора появился сам Йогурт, который собирался довести до сведения номера Б-Семь, что они уже подъезжают к вокзалу. Законным правом номера Б-Семь, как и любого другого пассажира, было оставаться в поезде после его прибытия и покинуть его тогда, когда ему это будет удобно, но Йогурт, конечно же, не намеревался торчать тут, пока кто-то высыпается. Поэтому он громко постучал в дверь купе Б-Семь, открыл ее и вошел.

Когда Грант поравнялся с открытой дверью, Йогурт дергал за рукав лежавшего на полке полностью одетым пассажира Б-Семь и повторял, задыхаясь от раздражения:

— Ну, сэр, ну же! Мы приехали!

Когда тень Гранта заслонила дверной проем, Йогурт оглянулся и произнес с отвращением:

— Пьян в стельку!

В купе, заметил Грант, пахло виски так, что хоть топор вешай. Машинально Грант поднял газету, которая от дерганий, производимых Йогуртом, соскользнула на пол, и расправил пиджак на лежавшем.

— Вы что, не видите, что он мертв? — спросил Грант. Сквозь туманную завесу собственной усталости он услышал свой голос, говоривший: «Вы что, не видите, что он мертв?» — как будто это было нечто само собой разумеющееся. Вы что, не видите, что это подснежник? Вы что, не видите, что это Рубенс? Вы что, не видите, что это мемориал Альберта?

— Мертв! — взвыл Йогурт. — Не может быть! Мне же нужно уходить!

«Вот и все, что это означает для мистера Пропади-Его-Душа-Галлахера», — отметил Грант из своего очень далекого далека. Кто-то покончил счеты с жизнью, сменил тепло, чувства, ощущения на небытие, а для Пропади-Его-Душа-Галлахера это означало только то, что ему придется задержаться на работе.

— Что мне делать?! — простонал Йогурт. — Откуда я мог знать, что кто-то допьется до смерти у меня в вагоне! Что мне делать?

— Сообщить в полицию, конечно, — сказал Грант и впервые за долгое время осознал, что от жизни можно получать удовольствие. Он испытывал извращенное, мрачное удовольствие оттого, что Йогурт в конце концов встретил достойного противника: человека, которому нет необходимости давать ему на чай, человека, который доставит ему больше неудобств, чем это удалось кому бы то ни было за все двадцать лет службы Мердо Галлахера на железной дороге.

Грант снова посмотрел на молодое лицо под взъерошенными темными волосами, вышел из купе и пошел по коридору. Мертвецы не входили в круг его обязанностей. В свое время он достаточно занимался ими, и хотя сердце его так и не потеряло способности сжиматься оттого, что отменить смерть невозможно, все же она не могла больше потрясти его.

Колеса перестали постукивать, послышался долгий глухой звук, который издает поезд, подходя к перрону. Грант опустил окно и стал смотреть, как убегает назад серая лента платформы. Холод подействовал как удар в лицо, он задрожал и не мог справиться с дрожью.

Опустив оба свои чемодана на платформу, Грант стоял (трясясь, как проклятая обезьяна, подумал он с обидой на самого себя) и мечтал на время умереть. Каким-то самым дальним уголком своего мозга он понимал, что дрожать от холода и болезни нервов на станционной платформе в шесть часов утра зимой в конечном счете было привилегией живых, доказательством того, что он жив; только ох как прекрасно было бы временно умереть и потом ожить в какой-нибудь более счастливый момент.

— В отель, сэр? — спросил носильщик. — Я отнесу, только вот разделаюсь с этим багажом на тачке.

Грант стал подниматься по деревянным ступеням виадука, которые вздыхали под его ногами, как глухой барабан; большие клубы пара поднимались снизу и плавали вокруг него. Звуки отдавались эхом от темного свода над его головой. Все, кто писал про ад, ошибались, подумал Грант. Ад — это не уютное местечко, где вас поджаривают. Ад — это огромная гулкая холодная пещера, где нет ни прошлого, ни будущего; черная, отзывающаяся эхом пустота. Ад — это квинтэссенция зимнего утра после бессонной ночи, полной отвращения к самому себе.

Он вышел на пустую площадь, и ее неожиданная тишина успокоила его. Темнота была холодной, но ясной. Слабый сероватый свет говорил о приближении утра, а доносившееся дыхание снегов с их чистотой — о близости «вершин». Позже, когда наступит день, в отель придет Томми, заберет его, и они уедут прочь отсюда — в огромную ясную страну гор, в просторный, неизменный, не задающий вопросов мир, где люди умирают только в своих постелях и где никто и не думает закрывать двери просто потому, что это слишком хлопотно.

В ресторане отеля лампы горели только в одном углу зала, и в сумраке неосвещенного пространства виднелись ряды голубых столов с обтянутыми байкой столешницами. Никогда раньше, подумал Грант, он не видел ресторанные столы непокрытыми. Лишенные своих белых доспехов, они выглядели очень жалкими, ободранными. Как официанты без манишек.

Девочка в черном форменном платье и зеленом, вышитом цветами вязаном пальто высунула голову из-за ширмы и, казалось, была поражена, увидев Гранта. Он спросил, что можно получить на завтрак. Она вынула из буфета графинчик и поставила его на скатерть перед Грантом с таким видом, как будто подняла занавес над сценой.

— Я пошлю к вам Мэри, — улыбнувшись, сказала девочка и ушла за ширму.

Сервис, подумал Грант, потерял церемонность и блеск. Он стал тем, что домашние хозяйки называют «высушено, но не выглажено». А обещание «прислать Мэри» иногда маскирует вышитые пальто-джерси и тому подобные вольности.

Мэри оказалась пухлой спокойной девушкой, которую неизбежно звали бы Нанни, если бы Нанни не вышли из моды; при ней Грант почувствовал, что расслабился, как расслабляется ребенок в присутствии доброжелательного взрослого. Хорошенькое дело, подумал Алан с горечью, если мне так нужна страховка, что даже толстушка-официантка из отеля может дать мне ее.

Однако он съел все, что она поставила перед ним, и почувствовал себя лучше. Потом она вернулась, убрала нарезанный кусками хлеб и поставила вместо него тарелку со свежими местными булочками.

— Это вам бапы, — сказала она. — Их только что привезли. Теперь они стали не те, жевать в них нечего. Но они лучше, чем этот хлеб.

Она подвинула джем поближе к Гранту, посмотрела, хватит ли ему молока, и опять ушла. Грант, который не собирался больше есть, намазал бап маслом и потянулся за одной из не прочитанных накануне газет. В руки ему попалась лондонская вечерняя, и он посмотрел на нее с удивлением. Разве он покупал вечернюю газету? Да нет же, он, конечно, прочел вечернюю газету в обычное время — в четыре часа пополудни. Зачем же покупать еще одну в семь часов вечера? Или покупка вечерней газеты стала рефлекторным действием, таким же автоматическим, как чистка зубов? Освещенный киоск — вечерняя газета. Так, что ли?

Это был «Сигнал», вечерний голос утренней «Клэрион». Грант снова просмотрел заголовки, виденные накануне, и подумал, как постоянен их подбор. Газета была вчерашней, но могла быть прошлогодней или будущего месяца. Заголовки вечно будут одни и те же: заседание Кабинета, труп блондинки в Мейда-Вейл, скандал на таможне, грабеж с применением оружия, приезд американского актера, уличное происшествие. Грант отодвинул газету, но, протягивая руку к тарелке за еще одним бапом, заметил, что на полях ее что-то нацарапано карандашом. Грант перевернул газету, чтобы посмотреть, что это за расчеты. Однако оказалось, что это не спешные подсчеты мальчишки-газетчика, а набросок стихов. О том, что эти стихи кто-то написал сам, а не пытался вспомнить что-то забытое, можно было судить по нетвердому почерку и по тому, что автор заполнил две недостающие строки точками по числу необходимых слогов — прием, к которому прибегал и сам Грант в те дни, когда считался лучшим в шестом классе сочинителем сонетов.

Однако на сей раз стихотворение было не его.

И вдруг Грант понял, откуда взялась газета. Он подобрал ее, и это было еще более машинальным действием, чем покупка вечернего выпуска. Она соскользнула на пол в купе Б-Семь, а он ее подобрал и сунул себе под мышку. Сознательная часть его мозга — или то, что от нее оставалось после прошедшей ночи, — протестовала против беспорядка, который устраивал Йогурт среди вещей беспомощного человека. В качестве как бы намеренного упрека Йогурту Грант стал расправлять пиджак на лежащем, а для этого ему потребовалась свободная рука, вот газета и перекочевала под мышку — к другим.

Значит, молодой человек со взъерошенными темными волосами и бесшабашным разлетом бровей был поэтом — так, что ли? Грант с интересом взглянул на нацарапанные карандашом слова. Похоже, автор намеревался написать стихотворение из восьми строк, но не смог придумать пятую и шестую, и потому весь набросок выглядел так:

Звери заговорившие,

Реки застывшие,

Шевелящиеся скал куски,

Поющие пески —

. . . . . . .. . . . . . .

Вот что охраняет

Дорогу в рай.

Да, очень странно во всех отношениях. Начало белой горячки? Естественно, обладатель такого неординарного лица вряд ли увидит в своих алкогольных снах что-нибудь банальное, например розовых крыс. Природа сама повернет рулевое колесо для молодого человека с такими бровями. Что это за рай, который охраняется такими устрашающими чудовищами? Забытье? Почему ему так требовалось забытье, что оно представлялось ему раем? Он что, был готов пройти через все ужасы, ожидающие путника на подходах к нему?

Грант ел вкусный свежий бап, в котором «нечего было жевать», и обдумывал эту загадку. Писал взрослый, почерк которого был нетвердым не потому, что координация была нарушена, а потому, что человек так никогда и не стал взрослым. По существу, он оставался школьником и продолжал писать так, как его научили в первом классе. Заглавные буквы были совершенно такими же, как в тетрадях для прописей. Странно, что у такого нестандартного человека индивидуальность в написании букв не проявилась. Ведь очень мало кто не приспосабливает бессознательно форму школьных прописей соответственно своим вкусам.

Одним из побочных интересов Гранта многие годы было изучение почерков, да и в основной работе он с успехом применял результаты своих многолетних наблюдений. Конечно, иногда его уверенности в правоте собственных умозаключений наносился удар — оказывалось, что многократный убийца, растворявший трупы своих жертв в кислоте, имел почерк, свидетельствовавший о крайней логичности (что, впрочем, было не так уж нелепо), — однако, как правило, почерк являлся неплохим критерием характера. Причин же, по которым человек продолжал писать буквы так, как его научили в школе, могло быть две: либо он был неумен, либо писал так редко, что его почерк просто не мог впитать в себя характерные особенности его личности.

Учитывая высокую степень интеллекта, обратившего в слова странные видения у врат рая, было ясно, что немалая степень индивидуальности была причиной того, что у человека сохранился почерк подростка. Его личность — его отношение к жизни, его интересы — выразилась в чем-то другом.

В чем же?

Вероятно, активный, вероятно, экстраверт. Скорее всего, человек, который писал, только когда заполнял вахтенный журнал или посылал сообщения типа: «Встретимся в Кэмберленд-баре в 6:45, Тони».

Однако он был достаточно интровертом, чтобы проанализировать и выразить словами как будто на луне увиденный пейзаж, лежащий на пути в его рай. Достаточно быть интровертом, чтобы посмотреть на этот пейзаж со стороны и захотеть запечатлеть увиденное.

Грант пребывал в состоянии приятного недоумения, он жевал и размышлял. Он отметил четко соединенные верхушки букв «m» и «n». Лжец? Или просто скрытный человек? Поразительно неожиданная черта почерка у человека с такими бровями. Измените на один градус угол их разлета в ту или другую сторону — и впечатление становится совершенно другим. Магнаты кино брали хорошеньких девочек из Белхема или Масвелл-Хилла, убирали их брови, рисовали им другие — и девочки превращались в абсолютно загадочных существ из Омска или Томска. Трэбб, карикатурист, как-то сказал Гранту, что именно брови лишили Эрни Прайса шанса стать премьер-министром. «Его брови им не понравились, — говорил Трэбб, тараща, как сова, глаза из-за кружки с пивом. — Почему? Не спрашивайте меня. Я ведь только рисую. Может, им казалось, что они выражают плохой характер. Им не нравится человек с плохим характером. Не верят они ему. Это и лишило его шанса, поверьте мне. Его брови. Они им не нравились». Брови, отражающие плохой характер, высокомерные брови — именно брови являются доминантой в лице. Именно разлет бровей придавал тому бледному лицу на подушке бесшабашный вид даже в смерти.

Да, человек был трезв, когда писал те слова, это, по крайней мере, ясно. Обстановка пьяного угара в купе Б-Семь — спертый воздух, скомканные одеяла, пустая бутылка, катающаяся по полу, опрокинутый стакан на полке — это могло быть раем, который он искал, но, когда он выражал словами путь к нему, он был трезв.

Поющие пески.

Жутко, однако чем-то притягательно.

Поющие пески. А ведь где-то и правда есть поющие пески. Эти слова звучали туманно, но знакомо. Поющие пески. Они кричат у вас под ногами, когда вы идете по ним. Или это делает ветер, или еще что-нибудь. Мужская рука, высунувшаяся из рукава твидового пиджака, протянулась перед носом Гранта к тарелке и взяла с нее бап.

— Похоже, ты совсем неплохо проводишь время, — произнес Томми, отодвигая стул и усаживаясь. Он разрезал бап и намазал его маслом. — В этих штуках теперь абсолютно нечего жевать. Когда я был мальчишкой, можно было запустить в них зубы и тянуть. Иногда сдавался бап, иногда — твои зубы. Но если побеждали зубы, ты получал действительно что-то стоящее. Полный рот вкуснейшего теста, и того хватало на добрых пару минут. А у теперешних нет никакого вкуса, и их можно сложить вдвое и целиком отправить в рот, не опасаясь, что задохнешься.

Грант молча с любовью смотрел на Томми. Не бывает друга ближе, чем человек, с которым ты спал в одной комнате в подготовительной школе, подумал он. Потом они с Томми вместе учились в закрытой средней, но именно подготовительную он вспоминал всякий раз, встречаясь с Томми. Может быть, потому, что это свежее розово-загорелое лицо с круглыми ясными голубыми глазами в главном не изменилось по сравнению с тем, которое в детстве торчало над воротом коричневой спортивной, криво застегнутой курточки. Томми всегда застегивал курточку удивительно небрежно.

Это было так похоже на Томми — не тратить время и жизненные силы на условности вроде вопросов, как прошла поездка, как здоровье. И Лора, конечно, тоже не станет его расспрашивать. Они примут его таким, каков он есть, как будто он находится здесь уже давно, как будто он и не уезжал вовсе, как будто просто продолжается его предыдущий визит. Удивительная атмосфера покоя, в которую ему снова предстоит погрузиться.

— Как Лора?

— Лучше не бывает. Прибавила немного в весе. По крайней мере, так она говорит. Я этого не вижу. Никогда не любил костлявых женщин.

Когда-то им обоим было по двадцать лет, и Грант подумывал о женитьбе на своей кузине Лоре; и она — он был в этом совершенно уверен — подумывала о том, чтобы выйти за него замуж. Но прежде чем было произнесено хоть одно слово, чары исчезли, и они вернулись к чисто дружеским отношениям. Чары были частью того длинного пьянящего горного лета. Утренние часы среди холмов, пахнущих сосновыми иглами, и бесконечные сумерки со сладким привкусом клевера. Для Гранта его кузина Лора навсегда осталась связана со счастливыми днями летних каникул; они вместе росли, вместе впервые шлепали веслами по воде, вместе впервые взяли в руки удочки, вместе поднимались на Ларинг, вместе в первый раз стояли на вершине Брериаха. Только в то лето счастье сконцентрировалось именно в Лоре, само лето сфокусировалось в существе, которое звалось Лорой Грант. У него до сих пор слегка сжималось сердце, когда он думал о том лете. Оно было полно дивной светлой красоты, радужной переливчатости мыльного пузыря. Но поскольку ни одного слова сказано не было, пузырь так никогда и не лопнул. Он оставался легким, прекрасным, радужным, висящим в воздухе там, где они его оставили. Они оба ушли к другим делам, другим людям. Лора порхала от одного к другому с веселым безразличием ребенка, играющего в классы. А потом он пригласил ее на танцы к «Старикам». И там она встретила Томми Рэнкина. Вот так это и случилось.

— Что там за суматоха на станции? — спросил Томми. — «Скорая помощь» и всякое такое.

— Человек умер в поезде. Наверное, потому.

— О-о, — произнес Томми, как бы отстраняясь. — На сей раз это не твоя забота, — добавил он, как бы поздравляя Гранта.

— Угу, не моя, слава богу.

— Им будет не хватать тебя там, на Набережной.

— Сомневаюсь.

— Мэри, — позвал Томми, — я бы не отказался от чашки хорошего крепкого чая. — Он презрительно постучал пальцем по тарелке с бапами. — И еще парочку этих жалких штучек. — Томми повернулся к Гранту и, сохраняя на лице одновременно серьезное и детское выражение, повторил: — Нет, им точно будет недоставать тебя. Ведь у них станет на одного человека меньше?

Вздох, который испустил Грант, больше напоминал смех, чем что-нибудь другое за последние несколько месяцев. Томми выражал соболезнование Управлению не потому, что они лишились его, Гранта, талантов, а потому, что на время у них оказалось на одну штатную единицу меньше. Такая «семейная» позиция была почти идентична реакции его начальника. «Отпуск по болезни! — проворчал Брюс, и его маленькие слоновьи глазки пробежали по фигуре Гранта, казалось излучавшей здоровье, и с негодованием вернулись к его лицу. — Ну-ну! До чего дошла полиция! В дни моей молодости службу не покидали до тех пор, пока держались на ногах. И продолжали писать отчеты, пока „скорая“ не подбирала тебя с пола».

Гранту нелегко было повторить Брюсу все, что сказал доктор, и Брюс отнюдь не облегчил ему эту задачу.

У Брюса просто не было нервов ни в одном уголке его тела; он являл собой чисто физическую силу, одушевленную хитрым, хоть и ограниченным умом. В том, как он принял сообщение Гранта, не выразилось ни понимания, ни сочувствия. Право, ощущался даже еле уловимый намек, легчайшая тень подозрения, что Грант симулирует, что такой странный приступ, при котором он продолжает прекрасно выглядеть, имеет какое-то отношение к весеннему ходу рыбы в реках Шотландии, что Грант собрал свои блесны еще до того, как отправился на Уимпол-стрит.

— Что они будут делать, чтобы заполнить прореху? — спросил Томми.

— Может быть, повысят сержанта Уильямса. Срок его повышения уже давно подошел.

Объяснить все верному Уильямсу было нисколько не легче. Когда ваш подчиненный долгие годы открыто боготворит вас, не очень-то приятно представать перед ним в роли несчастного создания с раздерганными нервами, отданного на милость несуществующим демонам. У Уильямса тоже никогда не было ни одного нерва во всем теле. Он принимал все так, как оно есть, спокойно, безмятежно и ни о чем не спрашивая. Трудно было рассказать обо всем Уильямсу и видеть, как восхищение сменяется сочувствием. Или — жалостью?

— Положи сверху джем, — сказал Томми.

Глава вторая

Мир снизошел на душу Гранта от того, как спокойно его принял Томми, и это ощущение укрепилось, когда дорога пошла между холмов. Холмы тоже приняли его; они возвышались вокруг с отстраненной благожелательностью, со своим обычным спокойствием наблюдая за его появлением. Утро было серым, безмолвным. Аккуратный голый пейзаж. Аккуратные серые стенки, окружающие голые поля. Голые ограды вокруг аккуратных канав. Еще ничего не начало прорастать в ожидающей тепла природе. Только ивы тут и там в полутени выходов дренажных труб были живыми, зелеными.

Все будет хорошо. Здесь все, что ему необходимо, — разлитая повсюду тишина, простор, безмятежность. Он уже забыл, как благотворна эта природа, как умиротворяюща. Ближние холмы — округлые, зеленоватые, мягкие; за ними — более дальние, на расстоянии кажется, что они покрыты голубыми пятнами; и за всем этим — длинный ряд далеких гор, белеющих на фоне спокойного неба.

— Вода в реке стоит очень низко, да? — проговорил Грант, когда они спустились в долину Терли. И в ту же секунду был охвачен паникой.

Так это всегда и случалось. Вот ты — здоровый, свободный, владеющий собой человек, и в следующее мгновение — беспомощное создание, бьющееся в тисках безумия. Грант сцепил руки, чтобы не распахнуть дверцу, и старался прислушаться к тому, что говорил Томми.

Дождей не было несколько недель. Думать о том, что не было дождей. Это важно — отсутствие дождей. Это губило рыбную ловлю. Он приехал в Клюн, чтобы ловить рыбу. Если не будет дождей, не будет хода рыбы. Не будет воды для нее. О боже, помоги мне не попросить Томми остановиться! Не будет воды. Думать сосредоточенно о рыбной ловле. Если дождей не было несколько недель, они должны пойти, не так ли? Почему можно попросить друга остановить машину, если тебя тошнит, и нельзя попросить остановиться, чтобы ты мог выйти из этого тесного замкнутого пространства? Смотреть на реку. С-м-о-т-р-е-т-ь на реку. Вспоминать то, что с ней связано. Здесь ты поймал свою лучшую в прошлом году рыбу. А здесь Пэт соскользнул со скалы, на которой сидел, и повис, зацепившись штанами.

— Славный ход рыбы, просто как никогда, — говорил Томми.

Орешник у реки выглядел большим красноватым пятном на серо-зеленом фоне вереска. Потом, когда наступит лето, прохладный шелест его листвы будет звучать аккомпанементом песне реки, а сейчас голые розовые кусты стояли вдоль берега молчаливой кучей. Томми тоже поднял глаза посмотреть, каков уровень воды в реке, и заметил голые ветки орешника, однако в его душе, душе родителя маленького сына, они пробудили мысли отнюдь не о летних вечерах.

— Пэт скрыл, что он лозоходец, — сказал Томми.

«Так лучше. Думай о Пэте. Говори о Пэте».

— Дом засыпан ветками всех размеров и видов.

— Нашел он что-нибудь?

Если бы удалось сосредоточиться на мыслях о Пэте, это было бы хорошо.

— Он нашел золото под камином в гостиной, труп под, как бы это назвать, ванной, которая внизу, и два источника.

— А где источники?

«Теперь уже не так далеко. Пять миль до горла долины — и Клюн».

— Один под полом столовой, а другой — под коридором в кухню.

— Надеюсь, вы не стали копать под камином в гостиной.

Стекло было полностью опущено. Что тут беспокоиться? Это же в действительности не замкнутое пространство, вовсе не замкнутое пространство.

— Нет, не стали. Он ужасно ругался из-за этого. Сказал, что я — единожды рожденный.

— Единожды рожденный?

— Да. Это его последнее выражение. Пожалуй, на ступеньку пониже рангом, чем «вонючка», я так понимаю.

— Откуда он взял его?

Он будет цепляться за это, пока они не доедут до той березы на повороте. Там он попросит Томми остановиться.

— Не знаю. Кажется, от женщины-теософа, которая прошлой осенью читала лекции.

Почему ему не хочется, чтобы Томми узнал? Ничего постыдного в этом нет. Если бы он был парализованным сифилитиком, то принял бы от Томми помощь и сочувствие. Почему же он хочет скрыть от Томми тот факт, что он покрывается потом от ужаса перед несуществующим? Может, соврать? Ведь можно просто попросить Томми остановиться ненадолго, чтобы полюбоваться видом.

Вот и береза. По крайней мере, до нее он дотянул.

Он сделает это там, где дорога спустится к излучине реки. Оправданием будет желание посмотреть на уровень воды. Гораздо правдоподобнее, чем любоваться пейзажем. Предложение взглянуть на реку найдет у Томми живое понимание, а вот на открывшийся вид — вызовет, пожалуй, молчаливое недоумение.

Еще примерно пять-десять секунд. Одна, две, три, четыре…

Вот.

— В этой луже мы зимой потеряли двух овец, — сообщил Томми, проносясь мимо излучины реки.

Слишком поздно.

Какое еще оправдание можно придумать? Теперь они слишком близко от Клюна, чтобы легко можно было отыскать предлог.

Он даже не мог закурить сигарету из страха, что руки будут дрожать слишком заметно.

Может, если что-нибудь сделать, самое тривиальное…

Грант взял пачку газет с сиденья рядом с собой, стал деловито, но бесцельно перекладывать их и заметил, что «Сигнала» среди них нет. Он собирался взять газету с собой из-за странного стихотворного наброска на полях, но, наверное, оставил в ресторане отеля. Ну ладно. Не важно. Она сослужила свою службу, скрасила ему завтрак. А владельцу газеты она уже не нужна. Он достиг своего рая, своего забытья, если это было то, к чему он стремился. Ему теперь безразлично, что руки могут стать неуправляемыми, а кожа вспотевшей. Не для него борьба с демонами. Не для него ясное утро, мягкая земля, красота силуэта гор на фоне неба.

Впервые Гранту пришло в голову поинтересоваться, что же привело молодого человека на север.

Ведь не для того же он купил билет в спальный вагон первого класса, чтобы напиться там до бесчувствия. Он ехал в определенное место. У него были дело и намерение. Цель.

Зачем поехал он на север в это холодное, не модное для туристов время года? Половить рыбу? Пойти в горы? В купе, как помнилось Гранту, не было никаких вещей, но багаж мог находиться под полкой. Или в багажном вагоне. Что это могло быть, если не спорт?

Не с таким лицом, нет.

Актер? Художник? Возможно.

Моряк, возвращающийся на свой корабль? Ехал на какую-нибудь военно-морскую базу за Инвернесом? Может быть. Такое лицо очень хорошо смотрелось бы на мостике корабля. Маленький корабль, очень быстрый, выдерживающий любой шторм.

Что еще? Что могло привести темноволосого молодого человека с разлетом бровей, свидетельствующим о беспечности, и страстью к алкоголю в горы Шотландии в начале марта?

Разве только он надумал теперь, когда вышел запрет на торговлю виски, заняться нелегальным промыслом?

А это неплохая идея. Легко ли было бы ее осуществить? Не так легко, как в Ирландии, потому что здесь мало кто захочет нарушать закон; но если уж вам удавалось добыть виски, оно оказывалось намного лучше ирландского. Гранту почти захотелось высказать эту идею молодому человеку. Если бы он мог посидеть напротив него за столиком накануне вечером, например понаблюдать, как заблестят его глаза при мысли о таком восхитительном способе обойти закон. Гранту захотелось хотя бы просто поговорить с ним, обменяться мнениями, узнать о нем что-нибудь. Если бы кто-нибудь поговорил с ним вчера вечером, может, мальчик сейчас оставался бы частью этого живого утра, этого ясного доброго мира с его дарами и обещаниями, вместо того…

— И плюхнул его в воду у самой опоры моста, — сказал Томми, заканчивая рассказ.

Грант посмотрел на свои руки и обнаружил, что они не дрожат.

Мертвый юноша, который не мог спасти себя, спас его.

Он поднял глаза и увидел перед собой Клюн и его белый дом. Он стоял в глубокой зеленой чаще между холмами совершенно один, если не считать росшей рядом раскидистой ели, похожей на темно-зеленое руно, брошенное на голую землю. Синий дымок вился над трубой, поднимаясь в тихое небо. Квинтэссенция мира и покоя.

Когда они съехали с шоссе на песчаную дорожку, Грант увидел, что Лора вышла из дома и стоит на пороге, ожидая их. Она помахала им и, опуская руку, откинула упавшую на лоб прядь волос. Знакомый жест согрел все его дрожащее от озноба нутро. Точно так же она обычно ждала его на маленькой платформе Бэйдноха, когда была девочкой, так же махала рукой и так же убирала со лба прядь волос. Ту же самую прядь.

— Черт, — сказал Томми, — я забыл отправить ее письма. Не говори, пока не спросит.

Лора расцеловала Гранта в обе щеки, взглянула на него и сказала:

— Я приготовила вам к ланчу славную птичку, но, похоже, тебе будет полезнее хорошенько выспаться. Так что отправляйся прямо наверх, ложись и забудь о еде, пока не проснешься. У нас впереди много недель — хватит времени, чтобы посплетничать, так что не обязательно начинать сию минуту.

Только Лора, подумал Грант, может так деликатно подчинить свою роль хозяйки дома нуждам гостя. Ни малейшей попытки навязать завтрак, который она наверняка тщательно обдумывала, ни намека на скрытый шантаж. Она не станет соблазнять ненужной чашкой чая, не станет предлагать воспользоваться ее замечательной ванной. Ей не нужен даже обязательный по прибытии вежливый обмен фразами. Не спрашивая и не колеблясь, она предоставила ему то, в чем он нуждался. Подушку.

Интересно, подумал Грант, это потому, что он выглядит совершенной развалиной, или потому, что Лора так хорошо его знает? Ему пришло в голову, что он не против того, чтобы Лора узнала о его рабской зависимости от страха. Странно, он так корчился, только бы не проявить свою слабость перед Томми, и при этом останется совершенно спокоен, если Лора обнаружит ее. А должно было бы быть наоборот.

— Я поместила тебя на этот раз в другую комнату, — говорила Лора, поднимаясь впереди него по лестнице, — потому что западную только что отремонтировали и там еще немного пахнет краской.

Она и правда слегка поправилась, отметил Грант, однако ее щиколотки изящны, как и прежде. И тут же с врожденной способностью смотреть на все со стороны, способностью, которая его никогда не покидала, понял, что отсутствие желания скрыть от Лоры свои панические атаки было доказательством того, что ни одной самой маленькой своей частичкой он больше не был влюблен в Лору. Потребность мужчины достойно выглядеть в глазах любимой никак не присутствовала в его отношении к Лоре.

— О комнатах, выходящих на восток, всегда говорят, что они ловят утреннее солнце, — продолжала она тем временем, стоя на середине восточной комнаты и оглядывая ее, точно видела впервые. — Как будто это достоинство. А мне кажется, гораздо приятнее взглянуть и увидеть залитый солнцем пейзаж, чего нельзя сделать, если солнце бьет тебе в глаза. — Она засунула большие пальцы за пояс и немного растянула его — он становился туговат. — Но через пару дней в западной комнате уже можно будет жить, так что ты сможешь перебраться, если захочешь. Как поживает мой дорогой сержант Уильямс?

— Цветет и благоухает.

Перед мысленным взором Гранта предстало видение — Уильямс, как молчаливый монумент, восседает за столиком в «Уэстморленде». Он шел домой после совещания у начальника отдела, наткнулся на Лору и Гранта, пьющих чай, и был немедленно приглашен присоединиться к ним. Он имел большой успех у Лоры.

— Знаешь, когда нашу округу периодически начинает трясти, я думаю о сержанте Уильямсе и сразу же обретаю уверенность, что все будет в порядке.

— А я, значит, вовсе не вселяю в тебя такую уверенность? — спросил Грант, расстегивая ремни чемодана.

— Не слишком. Во всяком случае, не так. Ты только будешь служить утешением, если все полетит кувырком. — С этим загадочным замечанием она направилась к двери. — Не спускайся, пока не захочется. Вообще не спускайся, если будет неохота. Просто позвони, когда проснешься.

Замер звук ее удаляющихся по коридору шагов, и все заполнила тишина. Грант стащил с себя одежду и, не позаботившись о том, чтобы задернуть занавески, свалился в постель. Подумал: «Надо бы задернуть шторы, а то солнце разбудит меня слишком рано».

Он неохотно открыл глаза, только чтобы посмотреть, насколько стало светлее, и обнаружил, что свет из окна в дом не льется. Свет просто оставался снаружи. Грант приподнял голову с подушки, чтобы разобраться в этом странном явлении, и сообразил, что солнце клонится к закату и вот-вот наступит вечер.

Приятно удивленный, расслабленный, он повернулся на спину и лежал, прислушиваясь к тишине. Такой, какую не мог припомнить. Он упивался покоем, наслаждаясь длительной передышкой. Не существует замкнутого пространства отсюда до Пентланд-Ферта. Отсюда до Северного полюса, если уж на то пошло. Сквозь широкое, ничем не задернутое окно Гранту было видно предвечернее небо, все еще серое, но слегка посветлевшее, с полосками низких облаков. Дождя такое небо не обещало, в нем был только отзвук покоя, наполнившего мир этой благословенной тишиной. Ну и ладно, если нельзя будет ловить рыбу, он будет гулять. На самый худой конец, он может поохотиться на кроликов.

Он наблюдал, как темнеют облака, и гадал о том, кого Лора на сей раз приготовила ему в невесты. Удивительное дело, но все замужние женщины выступают единым фронтом против холостяцкого положения мужчины. Если женщины счастливы в замужестве, как Лора, они полагают женитьбу единственным удовлетворительным состоянием для взрослого человека, не страдающего каким-либо заметным изъяном или не имеющего для этого особых помех. Если же они стонут под брачным ярмом, они испытывают неприязнь ко всякому, кто избежал такого наказания. Каждый раз, когда Грант приезжал в Клюн, Лора обычно представляла ему для рассмотрения очередную, тщательно отобранную особу женского пола. Конечно же, ничего не говорилось о том, в каком качестве ее хотели бы видеть, просто они проходили перед его глазами, так чтобы он мог их оценить. Когда же он не выказывал никакого особого интереса к кандидатке, в атмосфере дома не появлялось никакого явного сожаления, никакого намека на упрек. Просто в следующий раз у Лоры возникала новая идея.

Откуда-то издалека донесся звук — то ли лениво клевала курица, то ли звякали собираемые к чаю чашки. Он немного послушал, надеясь, что это курица, но с сожалением понял, что готовился чай.

Надо вставать. Пэт, наверно, уже вернулся из школы, и Бриджит проснулась после дневного сна. Это было так типично для Лоры — не потребовать от него должного восхищения ее дочерью; от него не ждали никаких восклицаний по поводу того, как она выросла за последний год, какая она умненькая, как хорошо она выглядит. Она была просто маленьким созданием, существующим где-то вне поля его зрения, как вся остальная живность на ферме. Грант встал и пошел принять ванну. Через двадцать минут он спускался по лестнице, ощущая — впервые за много месяцев, — что голоден.

Через открытую дверь гостиной он увидел семейную сцену, которая выглядела, подумал Грант, совсем как настоящий Зоффани[57]. Гостиная в Клюне занимала почти все, что некогда было старым фермерским домом, а теперь стало только небольшим крылом главного строения. Когда-то здесь была не одна комната, а несколько, поэтому окон было больше, чем обычно в таких помещениях; толстые стены делали ее теплой и создавали чувство надежной защищенности, а поскольку окна были обращены на юго-запад, она была светлее многих других. Вся жизнь концентрировалась здесь, как в холле какого-нибудь средневекового замка. Другими комнатами хозяева пользовались только во время ужина или ланча. За большим круглым столом, стоявшим возле очага, очень удобно было завтракать и пить вечерний чай, а остальная часть помещения представляла собой одновременно кабинет, гостиную, музыкальную комнату, школьную комнату и оранжерею. Йохану не пришлось бы менять здесь ни одной детали, подумал Грант. Все было на месте, даже попрошайничающий у стола терьер и Бриджит, распластавшаяся лягушкой на ковре у камина.

Бриджит была трехлетним белокурым молчаливым ребенком и проводила дни, бесконечно переставляя по-новому одни и те же предметы. «Никак не могу решить, умственно она отсталая или гений», — говорила Лора. Однако Грант подумал, что взгляд, на две секунды подаренный ему Бриджит, полностью оправдывал бодрый тон, которым она это говорила; все было в порядке с интеллектом Малышки, как называл ее Пэт. Это прозвище в устах Пэта вовсе не носило презрительного оттенка, даже не звучало снисходительно, просто оно подчеркивало его собственную принадлежность к миру взрослых, к которым он, будучи старше сестры на шесть лет, причислял себя.

У Пэта были рыжие волосы и серые, пугающе светлые глаза. На нем были рваный зеленый килт, дымчато-голубые носки и чиненый-перечиненый черный вязаный свитер. Он приветствовал Гранта не церемонно, но с милой неуклюжестью. Пэт по собственному выбору говорил на диалекте, который его мать называла «сгустком пертширского», потому что лучший друг Пэта по деревенской школе, сын пастуха, был родом из Киллина. Когда хотел, Пэт, конечно же, умел говорить на чистом английском, но это всегда было плохим знаком. Если Пэт «не разговаривал» с кем-либо, он всегда «не разговаривал» на безупречном английском языке.

За чаем Грант спросил Пэта, решил ли он, кем будет. Начиная с четырехлетнего возраста, Пэт неизменно отвечал: «Я нахожусь в процессе avizandum»[58]. Фраза, заимствованная у отца, мирового судьи.

— Угy, — заявил Пэт, щедрой рукой накладывая джем, — я пр’нял р’ш’ние.

— Да? Замечательно. И кем ты станешь?

— Р’волюционером.

— Надеюсь, мне не придется арестовывать тебя.

— Ты н’см’жешь.

— Почему?

— Я буду чт’надо, п’нятно? — ответил Пэт, снова погружая ложку в джем.

— Я уверена, что королева Виктория употребляла это слово именно в таком смысле, — произнесла Лора, забирая джем от сына.

Вот за это он и любил ее. Легкая, мерцающая отстраненность, которая просвечивала сквозь флер ее материнских чувств.

— Я присмотрел рыбу для тебя, — объявил Пэт, сдвигая джем на край куска хлеба, чтобы хотя бы на половине поверхности его слой достиг требуемой толщины. (В действительности Пэт произнес: «Я пр’смтр’л р’бу дльт’бя», однако фонетика Пэта для глаза нисколько не приятнее, чем для уха, и мы оставляем простор воображению читателя.) — Под выступом скалы в Кадди-Пул. Можешь взять мою блесну, если хочешь.

Поскольку Пэт был обладателем большой жестяной коробки, наполненной рассортированными приспособлениями для убиения рыбы, выражение «моя блесна», употребленное в единственном числе, могло означать только «блесна, которую я изобрел».

— Что представляет собой блесна Пэта? — спросил Грант, когда Пэт удалился из-за стола.

— Весьма впечатляющая, должна сказать, — ответила его мать. — Устрашающий предмет.

— Поймал ли он что-нибудь с ее помощью?

— Как ни странно, поймал, — сказал Томми. — Я полагаю, молокососы существуют и в рыбьем мире, так же как в любом другом.

— Просто бедняги при виде ее разевают рты от удивления, — сказала Лора, — и прежде чем они успевают их закрыть, течение заносит туда приманку. Завтра воскресенье, так что ты все это сможешь увидеть в действии. Только я не думаю, чтобы что-либо, даже дьявольское творение Пэта выманило этого шестифунтовика из Кадди-Пул на поверхность при том, какая сейчас стоит вода.

И Лора была права. Субботнее утро было ясным и безоблачным, и шестифунтовик из Кадди-Пул был слишком напуган своим тюремным заключением в заводи и слишком охвачен желанием подняться вверх по реке, чтобы интересоваться каким-то там возмущением поверхности. Поэтому Гранту было предложено отправиться ловить форель в лохе[59] с Пэтом в роли гида. Лох лежал в двух милях от Клюна, в холмах, — плоская лужа на открытой всем ветрам вересковой пустоши. Когда на Лохан-Ду задувал ветер, его порыв выдергивал вашу леску из воды и она держалась строго параллельно ей, несгибаемая, как телефонный провод. В спокойную погоду комары устраивали из вас пиршественное блюдо, а форель выходила к поверхности и в открытую смеялась. Однако, если ловля форели и не была в представлении Гранта самым заманчивым занятием, играть роль гида было, по мнению Пэта, равносильно пребыванию на небесах. Пэт мог позволить себе все, что угодно, начиная от путешествия из Далмора домой верхом на черном быке и кончая тем, что выпрашивал на почте у миссис Майр трехпенсовые сладости за полпенни, присовокупляя к этому разнообразные угрозы. Правда, удовольствия болтаться одному в лодке на озере он все еще лишен. Лодка находилась в сарайчике под замком.

Грант поднимался по песчаной тропинке среди сухого вереска, а Пэт шел сбоку и на шаг сзади, как воспитанная охотничья собака, которая ведет себя наилучшим образом. Но по дороге Грант осознал, что идет с неохотой, и удивился этому ощущению.

Что мешает ему радоваться утру, наслаждаться тем, что он идет на рыбалку? Коричневая форель, может, и не соответствовала его представлениям о предмете спортивных состязаний, однако перспектива провести день с удочкой в руках сулила большое удовольствие, даже если он ничего не поймает. Он был необыкновенно рад тому, что оказался на природе, живой, свободный ото всех дел, был рад ощущать, как пружинит под ногами торфяник, видеть холмы вокруг. Откуда это легкое недовольство, гнездящееся в глубине его сознания? Почему, вместо того чтобы уйти на лодке в Лохан-Ду на весь день, ему хотелось бы крутиться вблизи фермы?

Они прошли около мили, пока причина этого ощущения не всплыла из глубин его подсознания. Ему хотелось бы остаться сегодня в Клюне, чтобы прочесть утреннюю газету, как только она придет.

Ему хотелось узнать о Б-Семь.

Сознательная часть его мозга отодвинула Б-Семь назад вместе с воспоминаниями о неприятной поездке и собственном унижении. С той самой минуты, как он свалился в постель по приезде почти двадцать четыре часа назад, и до настоящего момента Грант не вспоминал о Б-Семь. Однако похоже на то, что Б-Семь все еще был с ним.

— Когда теперь утренняя газета приходит в Клюн? — спросил Грант Пэта, который, следуя правилам идеального поведения, все еще молча шел сзади.

— Если это Джонни, то в двенадцать, а если Кенни, то частенько не раньше часа. — И добавил, как будто обрадовавшись возможности беседой нарушить однообразие их продвижения: — Кенни останавливается выпить чашечку в Далморе, восточнее дороги. Он бегает за Кирсти Мак-Фадьян.

Грант подумал, что мир, где новости о бурной жизни страны ждут, пока Кенни получит свою чашку чая от Мак-Фадьяновой Кирсти, очень славный мир. Во дни до изобретения радио он, наверно, находился у самых-самых границ рая.

Вот что охраняет дорогу в рай…

Звери заговорившие,

Реки застывшие,

Шевелящиеся скал куски,

Поющие пески…

Что это такое? Пригрезившаяся страна?

Здесь, на природе, в нетронутом цивилизацией краю, эти слова приобретали оттенок, каким-то образом уменьшающий их странность. В такое утро вполне можно поверить, что есть места на этой планете, где камни могут шевелиться. Разве нет мест, хорошо известных мест, даже здесь, в Шотландии, где при ясном солнечном свете в летний день человека вдруг охватывало чувство, будто за ним следят невидимые наблюдатели, да так охватывало, что на него нападал беспредельный ужас и он в панике убегал оттуда? Да, да, и к тому же без предварительных бесед на Уимпол-стрит. В «древних» местах все возможно. Даже заговорившие звери.

Откуда пришли к Б-Семь мысли о чудесах?

Они протащили легкую лодочку по деревянным сходням, Грант спустил ее на воду и направил носом по ветру. Погода была абсолютно ясной, однако ощущавшееся в воздухе легкое дуновение могло превратиться в бриз, достаточно сильный, чтобы вода покрылась рябью. Глядя, как Пэт собирает удилище и привязывает блесну к леске, Грант подумал, что если Бог не благословил его сыном, маленький рыжеволосый кузен может неплохо заменить его.

— Ты когда-нибудь вручал букет, Алан? — спросил Пэт, возясь с блесной. Он произнес «буки».

— Не могу припомнить, кажется, нет, — осторожно ответил Грант. — А что?

— Они пристают ко мне, чтобы я вручил буки виконтессе, которая придет открывать Далмор-холл.

— Холл?

— Тот сарай у перекрестка, — с горечью произнес Пэт. Он помолчал минуту, явно распаляя себя. — Это жутко девчоночье дело — вручать буки.

Грант, связанный долгом перед отсутствующей Лорой, попытался что-нибудь придумать.

— Это большая честь, — объявил он.

— Тогда пусть Малышка и имеет эту честь.

— Она еще мала для такого ответственного дела.

— Ну, если она еще мала, то я слишком большой для таких штучек. Так что им придется найти для этого другую семью. И вообще, все это липа. Холл открыт уже несколько месяцев.

На эту разочарованную констатацию притворства взрослых Гранту нечего было возразить. Они рыбачили, сидя спиной друг к другу, исполненные чувства истинной мужской дружбы. Грант закидывал свою удочку с ленивым безразличием, Пэт — со свойственным ему неистребимым оптимизмом. К полудню их лодочка придрейфовала обратно к мысу, и они направили ее к берегу, чтобы в небольшом сарайчике вскипятить на спиртовке чай. Подгребая веслами последние несколько ярдов, Грант заметил, что взгляд Пэта устремлен на что-то на берегу, и повернулся посмотреть, что могло вызвать у мальчика такое явное отвращение. Увидев приближающуюся фигуру — вихляющая походка и дурацки-величественный вид, — он спросил, кто это.

— Крошка Арчи, — ответил Пэт.

Крошка Арчи размахивал пастушьим посохом, который, как потом заметил Томми, ни один пастух не согласился бы взять в руки; на нем был килт, какой не надел бы ни один живой горец. Посох возвышался у него над головой почти на два фута, а килт волочился, свисая сзади с несуществующих бедер, как дамская нижняя юбка. Однако было ясно видно, что их обладатель считает, что все в порядке. Тартан его несчастной юбочки при ходьбе скрипел, волочась по вереску, и этот звук был похож на крик павлина, хриплый и странный. Маленькая головка, похожая на голову угря, была увенчана бледно-голубым балморалем[60] с клетчатой лентой, причем он был сдвинут набок так отчаянно, что лента, свисая, закрывала правое ухо владельца балмораля. На той его стороне, что торчала вверх, под ленту был засунут пучок каких-то растений. На тоненьких, как булавочки, ножках были ярко-синие носки, связанные из такой мохнатой шерсти, что производили впечатление какого-то болезненного нароста. Грубые башмаки крепились перекрещивающимися вокруг тощих икр подвязками такой яркой расцветки, какие не снились даже Мальволио[61].

— Что он тут делает? — спросил пораженный Грант.

— Он живет в гостинице в Моймуре.

— A-а. А чем он занимается?

— Он революционер.

— Правда? И вы с ним собираетесь устраивать одну и ту же революцию?

— He-а, — ответил Пэт с крайним презрением. — Ну, не знаю, может, он и подсунул мне эту идею, но на таких никто никогда не станет обращать внимание. Он пишет стихи.

— Я так понимаю, что он — единожды рожденный.

— Он-то! Он вообще нерожденный, знаешь. Он — яйцо!

Грант решил, что слово, которое искал Пэт, было «амеба», но что так далеко его знания не распространялись. Самой низшей формой жизни, какую знал Пэт, было яйцо.

«Яйцо» весело двигалось в их сторону по каменистому берегу, размахивая подолом своего жалкого килта с явным хвастовством, которое никак не подходило к его ковылянию по камням. Грант почему-то вдруг решил, что у Арчи мозоли. Мозоли на тонких розоватых, легко потеющих ногах. Ноги, о которых постоянно пишут в медицинских колонках газет («Мыть каждый день обязательно и хорошенько вытирать, особенно между пальцами. Тщательно припудрить тальком и каждое утро надевать чистые носки»).

— Cia mar tha si? — прокричал Арчи, подойдя на такое расстояние, чтобы его можно было услышать.

Случайность ли это, подумал Грант, что у всех людей «с приветом» такой тонкий бестелесный голос? Или, наоборот, тонкий бестелесный голос — характерная принадлежность неудачников и ничтожеств, а неудачи и ничтожность порождают желание выделиться из общего стада?

Грант не слышал гэльской речи с детства, а аффектация приветствия охладила его радушие. Он пожелал Арчи доброго утра.

— Пэтрику следовало бы объяснить вам, что сегодня слишком ясная погода для ловли рыбы, — заявил тот и, по-прежнему раскачиваясь, подошел к ним. Грант не мог определить, что ему неприятнее — отвратительный глазговский акцент или непрошеное покровительство.

Пэт залился краской так, что перестали быть видны веснушки на его белой коже. Слова дрожали у него на губах.

— Я полагаю, он не хотел лишать меня удовольствия, — мягко сказал Грант и увидел, как краска стала бледнеть, а радость от услышанного медленно разгораться. Пэт совершал открытие, что существуют более эффективные способы борьбы с глупостью, чем прямая атака. Это была совершенно новая мысль, и он пробовал ее на вкус, обкатывая на языке.

— Вы приплыли к берегу выпить свой одиннадцатичасовой чай, так я понимаю, — сияя, объявил Арчи. — Был бы рад присоединиться к вам, если вы не возражаете.

Они налили Арчи чаю, мрачно и вежливо. Тот достал собственные сэндвичи и, пока все ели, прочел им лекцию о славе Шотландии, ее могуществе в прошлом и о ее ослепительном будущем. Он не спросил имени Гранта и обманулся его выговором, приняв за англичанина. С удивлением услышал Грант о беззакониях, творимых Англией в отношении плененной беспомощной Шотландии. (Что-либо более далекое от плененности и беспомощности, чем Шотландия, которую он знал, Грант с трудом мог себе представить.) Англия, оказывается, кровопийца, это вампир, высасывающий здоровую кровь Шотландии, после чего та остается обессиленной и бледной как смерть. Шотландия стонет под чужеземным игом; она, шатаясь, плетется за колесницей победителя; она платит дань и растрачивает свои таланты на потребу тирана; но она вот-вот сбросит ярмо, разорвет путы; огненный крест готов вспыхнуть, и скоро вереск загорится. Не осталось ни одной банальности, которую Крошка Арчи не выложил им.

Грант наблюдал за ним с любопытством, с каким разглядывают новый экспонат в коллекции. Он решил, что этот человек старше, чем ему показалось сначала. По меньшей мере сорок пять; возможно, ближе к пятидесяти. Слишком много, он неизлечим. Никакого успеха, которого так жаждет, он уже не достигнет; у него уже никогда не будет ничего, кроме его жалкого маскарада и его банальностей.

Грант обернулся посмотреть, какое действие оказала эта извращенная версия патриотизма на юную Шотландию, и душа его возрадовалась. Представитель юной Шотландии сидел, уставившись прямо на озеро, как будто вид Крошки Арчи был ему невыносим. Он жевал, упорно не желая замечать ничего вокруг, а его глаза напомнили Гранту фразу из Фларри Нокса[62]: «Глаз как каменная стена, верх которой усыпан битым стеклом». Революционерам потребуется более тяжелая артиллерия, чем Арчи, чтобы произвести впечатление на своих соотечественников. Интересно, подумал Грант, чем это существо зарабатывает на жизнь. Стишки не прокормят. Не прокормит и «дикая» журналистика; вернее, журналистика того типа, какой, похоже, занимается Арчи. Может, он наскребает на хлеб с помощью критики. Критики самого низкого ранга набирались как раз из рядов безработных. Конечно, всегда оставалась вероятность, что кто-то Арчи субсидировал; если не свои оппозиционеры, жаждущие власти, то какое-нибудь иностранное агентство, заинтересованное в беспорядках. Арчи принадлежал к типу, хорошо знакомому специальному отделу Скотленд-Ярда: неудачник, больной прокисшим тщеславием.

Грант, по-прежнему страстно желавший посмотреть утреннюю газету, которую Джонни и Кенни должны были доставить в Клюн, собирался предложить Пэту сдаться и перестать соблазнять рыбу, которая вовсе не выказывала намерения клевать. Но если они уйдут сейчас, им придется возвращаться в компании Крошки Арчи, а этого хотелось бы избежать. И Грант приготовился снова начать лениво взбаламучивать воды озера. Однако оказалось, что Арчи не прочь был присоединиться и к рыболовам. Он заявил, что, если в лодке есть место для третьего, он был бы рад составить им компанию. И снова слова дрожали у Пэта на губах.

— Ладно, — сказал Грант, — поехали. Будете помогать вычерпывать.

— Вычерпывать? — переспросил спаситель Шотландии, бледнея.

— Ну да. Она, похоже, здорово прохудилась. Набирает полно воды.

Арчи тут же решил, что, пожалуй, пора направить свои стопы (Арчи никогда никуда не шел, он всегда направлял свои стопы) к Моймуру. Почта, наверно, уже пришла, и его корреспонденция ждет, чтобы он ею занялся. Потом, чтобы им в голову не пришло, что он не в ладах с лодками, Арчи рассказал, как здорово он управляется с лодкой. Только благодаря его умению он и еще четверо мореплавателей добрались прошлым летом живыми до побережья Гебрид. Он рассказывал свою историю с нарастающим пафосом, что заставляло заподозрить, что он придумал ее походя; закончив, он, как будто опасаясь вопросов, немедленно переключился на другую тему и поинтересовался, знает ли Грант острова.

Грант, запирая будочку на замок и засовывая ключ в карман, сказал, что не знает. На что Арчи с великодушием щедрого хозяина раскрыл перед ним все их прелести: сельдевые бухты Льюиса, скалы Мингюлея, пески Барры, холмы Харриса, дикие цветы Бенбекулы и пески, бесконечные дивные белые пески Беннерея.

— Но пески не поют, я полагаю, — проговорил Грант, прерывая это хвастливое перечисление. Он ступил в лодку и оттолкнулся.

— Нет, — ответил Крошка Арчи, — нет. Поющие пески — на Кладда.

— Что? — спросил пораженный Грант.

— Поющие пески. Ну, пока, хорошего вам улова, но это плохой день для ловли рыбы, знаете ли. Слишком уж ясно.

С этими словами он вежливо приложил руку к берету, поднял свой посох и, раскачиваясь, стал удаляться в сторону Моймура и своей корреспонденции. Грант недвижно стоял в лодке, глядя, как Арчи уходит. И когда тот был уже почти вне пределов слышимости, он вдруг громко крикнул:

— А шевелящиеся камни на Кладда есть?

— Что? — донесся писк Арчи.

— Есть ли на Кладда шевелящиеся камни?

— Нет. Они на Льюисе.

И похожая на стрекозу фигура с голосом как у москита пропала в бурой дали.

Глава третья

Домой к чаю они пришли с пятью невыразительными форелями и огромным аппетитом. Пэт, извиняясь за тощую форель, заявил, что в такой день нельзя ожидать, что поймаешь что-нибудь, кроме тех рыб, которых он назвал «дурочками»; у уважающей себя рыбы хватит ума, чтобы не позволить себя поймать в такую погоду. Последние полмили до Клюна они спускались с холмов бегом, как несущиеся домой лошади. Пэт прыгал с кочки на кочку, как молодой козленок, и болтал не умолкая, как будто награждал себя за молчание, в которое был погружен по дороге из дома. Весь мир и Лондон-Ривер, казалось, затерялись в далеком, далеком звездном пространстве, и Грант чувствовал себя так, будто ему сам король не брат.

Однако, когда в Клюне, соскребая со своих подошв грязь, они стали тереть их о железную скобку у выложенной плитняком дорожки, он обнаружил, что ему отчаянно не терпится поскорее заглянуть в газету. Необъяснимое желание. А поскольку он не выносил необъяснимого в ком бы то ни было и тем более не прощал эту черту самому себе, он старательно еще и еще раз вытирал свои сапоги.

— Слушай, ты уж слишком, — объявил Пэт, слегка пошаркав подошвами о скобки.

— Только деревенщина лезет в дом, не счистив грязь с обуви.

— Деревенщина? — переспросил Пэт, который, как полагал Грант, считал, что чистота — «девчоночество».

— Да. Значит, он неряха и не взрослый человек.

— У-у, — пробурчал Пэт и потихоньку снова пошаркал подошвами. — Что это за дом, куда нельзя притащить несколько кусков грязи, — произнес он под конец и, отстояв таким образом свою независимость, влетел в гостиную, как армия завоевателей.

В гостиной Томми мазал медом горячий скон[63], Лора разливала чай, Бриджит выкладывала на полу очередную комбинацию из нового набора предметов, а терьер носился вокруг стола. Если не считать того, что к свету огня в камине добавился солнечный свет, картина была та же, что накануне вечером. С одной только разницей. Где-то в комнате лежала утренняя газета, и это было очень важно. Лора, заметив взгляд, которым Грант обежал гостиную, спросила, что он ищет.

— Утреннюю газету.

— О, она у Бэллы. — (Бэллой звали кухарку.) — Я заберу ее у нее после, если ты хочешь ее прочесть.

Грант на секунду почувствовал раздражение против Лоры. Слишком уж она всем довольна. Слишком она счастлива здесь, в своей крепости, со своим накрытым к чаю столом, небольшой складкой жирка под поясом, здоровыми детьми, славным Томми — в своем надежно защищенном мире. Ей было бы полезно время от времени повоевать с какими-нибудь демонами, быть выброшенной в пустое пространство, повиснуть над бездонной пропастью. Однако абсурдность собственных мыслей спасла Гранта; он знал, что все это не так. В счастье Лоры не было самодовольства, а Клюн вовсе не был изолированным от действительности убежищем. Две молодые черно-белые овчарки, которые приветствовали его у ворот, неистово извиваясь всем телом и отчаянно размахивая хвостами, в давние времена звались Мосс, или Глен, или Трим, или еще как-нибудь вроде того. Теперь же, как отметил Грант, они откликались на имена Тонг и Занг. Воды Чиндвина давным-давно стали водами Терли. Не было больше башен из слоновой кости.

— Есть еще, конечно, «Таймс», но она всегда вчерашняя, и ты ее наверняка уже читал, — сказала Лора.

— Кто этот Крошка Арчи? — спросил Грант, садясь к столу.

— Ага, значит, вы встретили Арчи Брауна? — произнес Томми, прихлопнув верхней половиной нижнюю сложенного вдвое горячего скона и слизывая потекший из-под нее мед.

— Так его зовут?

— Так его звали. С тех пор как он произвел сам себя в борцы за Гэлию, он называет себя Гиллсасбуиг Мак-а-Бруитхаинн. Его ужасно не любят в отелях.

— Почему?

— А тебе понравилось бы записывать в книгу того, кого зовут Гиллсасбуиг Мак-а-Бруитхаинн?

— Мне вообще не хотелось бы видеть его в своем доме. Что он тут делает?

— Он пишет эпическую поэму на гэльском, так он говорит. Еще два года назад он ни слова не знал по-гэльски, так что я не думаю, чтобы у него что-нибудь получилось со стихами. Раньше он принадлежал к школе «режь — раскалывай — звени» (cleesh — clavers — clatter). Знаешь, эти парни из Нижней Шотландии. Несколько лет он был одним из них. Но он и там не многого добился. Слишком сильная была конкуренция. Поэтому он решил, что нижние шотландцы — это просто англичане самого низкого уровня, достойные всяческого порицания, и что они вовсе не стремятся вернуться к «древнему наречию», к истинному языку. Вот он и пристроился к одному банковскому клерку в Глазго, парню родом из Уиста, и поднатаскался у него слегка гэльскому. Время от времени он приходит к заднему крыльцу и беседует с Бэллой, но она говорит, что не понимает ни слова. Она думает, что у него не в порядке с головой.

— У Арчи Брауна с головой все в порядке, — едко заметила Лора. — Если б у него не хватило смекалки придумать себе эту роль, ему пришлось бы работать школьным учителем в какой-нибудь забытой богом глуши и даже школьный инспектор не знал бы, как его зовут.

— Он дико выглядит на пустоши.

— И еще хуже на эстраде. Похож на одну из этих ужасных сувенирных кукол, которых покупают и увозят с собой туристы; настолько же шотландский.

— Он не шотландец?

— Нет. В нем нет ни капли шотландской крови. Его отец родом из Ливерпуля, а фамилия матери — О’Ханраан.

— Странно, только самые фанатичные патриоты обязательно чужеземцы, — проговорил Грант. — Я не думаю, что он многого достиг у этих ксенофобов-гэльцев.

— Ему гораздо больше вредит еще одно, — сказала Лора.

— Что именно?

— Его глазговский акцент.

— Да, акцент достаточно отталкивающий.

— Я не это имела в виду. Просто каждый раз, когда он открывает рот, его слушателям как бы напоминают о возможности, что ими станут управлять из Глазго, а такая судьба хуже смерти.

— Когда он болтал о красоте островов, он упомянул какие-то пески, которые «поют». Вы что-нибудь знаете об этом?

— Кажется, слышал, — ответил Томми совершенно незаинтересованно. — На Барра, или Беннерее, или еще где-то.

— Он сказал — на Кладда.

— Возможно, и на Кладда. Как ты считаешь, лодка на Лохан-Ду продержится еще сезон-два?

— Можно, я теперь пойду возьму у Бэллы «Клэрион»? — спросил Пэт, успевший проглотить четыре скона и большой ломоть пирога с такой же деликатной скоростью, с какой овчарка глотает украденный лакомый кусок.

— Если она его уже прочла, — ответила мать.

— Ух, она прочла его давным-давно, — заявил Пэт. — Она читает только про звезды.

— Звезды? — поинтересовался Грант, когда дверь за Пэтом закрылась. — Кинозвезды?

— Нет, — сказала Лора, — о Большой Медведице и Ко.

— О-о! Как Сириус, Вега и Капелла определяют дни?

— Да. Бэлла говорит, что на Льюисе следует ждать второго пришествия. Очень удобно, когда газета каждый день сообщает, чего ожидать в будущем.

— А что интересует Пэта в «Клэрион»?

— Приключения в картинках, конечно. Парочка, которую зовут Толли и Сниб. Не помню, то ли они утята, то ли кролики.

Так что Гранту пришлось ждать, пока Пэт покончит с Толли и Снибом; к этому времени и Лора, и Томми ушли, одна — на кухню, другой — во двор, и он остался один на один с молчаливой Бриджит, бесконечно переставляющей на ковре свои сокровища. Грант церемонно взял у Пэта из рук аккуратно сложенную газету и, когда Пэт ушел, развернул ее, сдерживая нетерпение. Это шотландское издание, и, помимо очерков на литературные, социальные и этические темы, газета была напичкана сугубо местными новостями, однако, похоже, там не было ничего о вчерашнем случае на железной дороге. Грант просматривал ее снова и снова, продираясь сквозь джунгли мелочей, как терьер сквозь заросли, и в конце концов нашел то, что искал: крошечную заметку в самом низу колонки, среди сообщений о велосипедных авариях и столетних юбилярах. «Человек умирает в поезде» — гласил малозаметный заголовок. А под заголовком шел краткий текст:

Вчера утром, когда «Летучий Шотландец» пришел на станцию назначения, оказалось, что один из пассажиров, молодой француз Шарль Мартин, ночью умер. Установлено, что смерть наступила вследствие естественных причин, но, поскольку это произошло в Англии, тело будет отправлено обратно для расследования.

— Француз! — произнес вслух Грант, и Бриджит подняла глаза от игрушек и посмотрела на него.

Француз? Да нет же! Нет?

Лицо — да. Возможно. Но не почерк. Такой типичный почерк ученика английской школы.

А может быть, газета вовсе не принадлежала Б-Семь?

Может быть, он ее просто поднял? В ресторане, где он обедал, перед тем как сесть в поезд? На стульях в ресторанах вокзалов всегда валяется масса газет, брошенных посетителями. А может, подобрал в доме, в гостинице, или где он там жил. Он с успехом мог наткнуться на эту газету тысячью способов. Конечно, может быть, это француз, получивший образование в Англии, вот почему округлые неаккуратные буквы заменили наклонную паутинно-тонкую скоропись его родного языка. Ничего не совместимого с тем, что Б-Семь — автор нацарапанных карандашом строк, в этом нет.

И все же странно.

А в случаях внезапной смерти, даже если она наступила вследствие естественных причин, все странное приобретает важное значение. Когда Грант впервые столкнулся с Б-Семь, он был так далек от своего профессионального «я», так отторгнут от всего мира в целом, что отнесся к происшедшему, как это сделал бы любой человек, который еще не совсем проснулся. Б-Семь был для него просто мертвым, лежавшим в пропахшем виски купе молодым человеком, которого изо всех сил тряс раздраженный проводник. Теперь же он стал чем-то совершенно иным — он стал Объектом Расследования. Профессиональное дело; дело, связанное с законами и правилами; дело, к которому надо подходить осмотрительно, с соблюдением соответствующих установок, законов. И Грант впервые осознал, что то, что он забрал эту газету, можно рассматривать в некотором роде как нарушение порядка, если подойти к этому с крайней степенью ортодоксальности. Он забрал газету совершенно неумышленно, машинально, это был абсолютно необдуманный поступок. Однако, если кто-нибудь стал бы анализировать его действия, это выглядело бы как изъятие вещественного доказательства.

Пока Грант размышлял над всем этим, из кухни вернулась Лора и сказала:

— Алан, мне бы хотелось, чтобы ты помог мне.

Она взяла свою корзинку с рукоделием и поставила на стул рядом с Грантом.

— Все, что смогу.

— Пэт встает на дыбы и отказывается сделать то, что он должен сделать, а я хочу, чтобы ты уговорил его. Ты — его герой, и он послушается тебя.

— Это не о вручении букета, случайно?

— Откуда ты знаешь? Он уже говорил тебе?

— Он упомянул об этом сегодня утром на озере.

— Ты не принял его сторону, а?

— За твоей спиной?! Нет, я выразил мнение, что это большая честь.

— Это его убедило?

— Нет. Он считает, что все это липа.

— Так оно и есть. Холл неофициально используется уже несколько недель. Однако люди из долины потратили кучу денег и энергии, чтобы торжество состоялось, и будет только справедливо, если зал откроется с помпой.

— И обязательно Пэт должен вручать букет?

— Да. Если не он, то это будет Уилли Мак-Фадьян.

— Лора, ты меня потрясаешь.

— Если бы ты видел Мак-Фадьянового Уилли, ты бы так не говорил. Он похож на лягушку, у которой слоновая болезнь. И носки у него вечно спущены. Вообще-то, дело для девочки, но во всей долине нет ребенка женского пола соответствующего возраста. Так что остается выбирать между Пэтом и Уилли Мак-Фадьяном. Не говоря уже о том, что Пэт выглядит гораздо симпатичнее, будет только справедливо, если это сделает ребенок из Клюна. И не спрашивай почему и не говори, что я тебя потрясаю. Просто постарайся уговорить Пэта.

— Попробую, — сказал Грант, улыбаясь. — А кто эта виконтесса?

— Леди Кенталлен.

— Мать?

— Вдова, ты хочешь сказать. Есть только одна леди Кенталлен. Ее сын слишком юн, чтобы жениться.

— Как вы добрались до нее?

— Мы учились вместе в школе. У Святой Луизы.

— О-о, шантаж. Тирания ста-арого давнего знакомства.

— Никакая не тирания, — возразила Лора. — Она сказала, что рада будет приехать и участвовать в представлении. Она душка.

— Самый лучший способ уговорить Пэта — сделать ее привлекательной в его глазах.

— Она необыкновенно привлекательна.

— Я не это имел в виду. Я имею в виду, пусть она умеет делать что-нибудь, чем он восхищается.

— Она, кажется, эксперт по блеснам, — с сомнением сказала Лора, — но я не знаю, достаточно ли это впечатлит Пэта. Ведь он считает, что всякий, кто не умеет ловить рыбу, ненормальный.

— Мне кажется, ты можешь наделить ее кое-какой склонностью к революции.

— К революции! — воскликнула Лора, и ее глаза заблестели. — Слушай, это идея! Революционерка. Она даже и была слегка розовой. Чтобы «подразнить Майлса и Джорджиану», как она говорила. Это ее родители. Она никогда к этому серьезно не относилась, она была слишком хорошенькой, чтобы испытывать необходимость в чем-либо подобном. Но я, пожалуй, смогу что-нибудь построить на этой основе. Да, попробуем сделать из нее революционерку.

Как женщины умеют изворачиваться, подумал Грант, глядя, как мелькает иголка Лоры, штопающей шерстяной носок, и вернулся к размышлениям над собственной проблемой. Отправляясь спать, он продолжал обдумывать ее и, прежде чем улечься в кровать, решил, что утром напишет Брюсу. Главной целью письма будет доложить о прибытии в эти благословенные места и выразить надежду, что он поправится скорее, чем предположил доктор; а между прочим он воспользуется возможностью оправдаться перед самим собой, дав знать о существовании газеты тем, кому следует об этом знать.

Он спал глубоким, ничем не потревоженным сном, следствием свежего воздуха и незапятнанной совести, и проснулся в абсолютной тишине. Тихо было не только во дворе, сам дом как бы замер в молчании. И Грант вдруг вспомнил — сегодня воскресенье. Сегодня не будет почты из долины. Ему придется добираться до Скоона со своим письмом самому.

За завтраком он спросил у Томми, можно ли ему взять машину, чтобы съездить в Скоон отправить важное письмо, и Лора предложила отвезти его. Как только кончили завтракать, Грант вернулся к себе в комнату и сочинил письмо, которым в конце концов остался доволен. Он ввел рассказ о Б-Семь в текст письма так незаметно, что он выглядел как умело поставленная заплатка, подходящая к ткани одежды. Он не мог так быстро, как хотелось бы, перестать думать о работе, потому что первое, с чем он столкнулся в конце поездки, было мертвое тело. Это тело отчаянно тряс крайне раздраженный проводник, который решил, что человек просто заспался. Вообще-то, слава богу, все это никак его, Гранта, не касалось. Его участие заключалось единственно в том, что он совершенно неумышленно похитил из купе газету. Он обнаружил ее среди своих газет, когда завтракал. Это был «Сигнал», и он вообще посчитал бы ее своей, если бы на полях кто-то не нацарапал карандашом набросок стихов. Стихи были написаны по-английски и английским почерком, и вообще-то, вовсе не обязательно, что их написал умерший. Он, Грант, узнал, что расследование будет проводиться в Лондоне. Если Брюс считает, что это может иметь какое-нибудь значение, он может передать указанную маленькую информацию тому, кто будет этим заниматься.

Спустившись, Грант обнаружил, что мирная атмосфера, царившая в субботу, разлетелась, разбитая вдребезги. Дом сотрясался, охваченный войной и бунтом. Пэт узнал, что кто-то едет в Скоон (который в его глазах, глазах деревенского жителя, представлялся даже в воскресные дни столицей с восхитительным набором развлечений), и тоже захотел ехать. А его мать настаивала, что он, как обычно, пойдет в воскресную школу.

— Ты бы радовался, что тебя подбросят, — говорила она, — а не ворчал и не заявлял, что не хочешь идти.

Грант подумал, что «ворчать» совершенно неадекватное слово для описания той вспышки протеста, которой, как факел, пылал Пэт. Мальчик просто дрожал, как остановившаяся машина с невыключенным двигателем.

— Если бы нам не надо было в Скоон, тебе пришлось бы идти в церковь пешком, как всегда, — напомнила Пэту Лора.

— Уф, а кто против — идти пешком! Мы с Дугги очень здорово беседуем, пока идем. — Дугги был сыном пастуха. — Пустая трата времени эта воскресная школа, вот что, а я мог бы поехать с вами в Скоон! Это нечестно.

— Пэт, я не разрешаю тебе говорить о воскресной школе как о трате времени.

— А тебе вообще будет некому разрешать, если ты не будешь поосторожнее. Я умру от упадка сил.

— И что приведет к этому?

— Недостаток свежего воздуха.

Она расхохоталась. «Пэт, ты просто чудо!» Однако смеяться над Пэтом не позволялось никому. Он относился к себе так серьезно, как это делают животные.

— Ладно, смейся! — заявил он горько. — Будешь по воскресеньям ходить в церковь и класть венок на мою могилу, вот что ты будешь делать по воскресеньям, а не ездить в Скоон.

— И не надейся на такое сумасбродство. Несколько диких ромашек время от времени, когда буду проходить мимо, вот и все, что ты будешь получать от меня. Иди возьми свой шарф, он тебе понадобится.

— Шарф! В марте!

— Еще холодно. Возьми шарф. Он поможет тебе избежать упадка сил.

— Очень ты беспокоишься о моем упадке сил; ты и твои ромашки. Гранты всегда были скаредами. Несчастные жмоты. Я очень рад, что я Рэнкин, и я очень рад, что мне не надо носить этот ужасный красный тартан…

Зеленый рваный килт Пэта был цвета рода Макинтайр, который лучше шел к его рыжим волосам, чем алый цвет Грантов. Этот тартан когда-то соткала мать Томми, и она, как настоящая Макинтайр, была рада видеть своего внука, как она говорила, в цивилизованном платье.

Пэт протопал к машине, забрался на заднее сиденье и сидел там, еле сдерживая клокочущий гнев, а презренный шарф, смятый в бесформенный комок, был запихнут в самый дальний угол сиденья.

— Язычникам не надо ходить в церковь, — заявил Пэт, когда они покатились по посыпанной песком дорожке к воротам и мелкие камешки полетели у них из-под колес.

— А кто здесь язычник? — спросила мать, внимание которой было сосредоточено на дороге.

— Я. Я магометанин.

— Тем более тебе необходимо ходить в христианскую церковь и принять крещение. Открой ворота, Пэт.

— Я не хочу принимать крещение. Мне и так хорошо.

Он подержал ворота, пока они проехали, и потом снова закрыл их.

— Я не признаю Библию, — объявил он, залезая обратно в машину.

— Тогда ты не можешь быть настоящим магометанином.

— С чего это?

— У них тоже есть своя Библия.

— Спорю, у них нет Давида!

— Тебе не нравится Давид?

— Несчастный размазня, плясал и пел, как девчонка! В Ветхом Завете нет ни одной души, с кем бы я пошел на овечий рынок!

Пэт сидел на середине заднего сиденья выпрямившись, слишком переполненный мятежным духом, чтобы быть в состоянии расслабиться, с отсутствующим видом широко открытыми глазами уставившись вперед, на дорогу, весь во власти еще не прошедшего гнева. А ведь он мог бы забиться в угол и всхлипывать, подумалось Гранту. Он был рад, что его маленький кузен являл собой мощное бушующее пламя негодования, а не был свернувшимся в клубок комочком, исполненным жалости к самому себе.

Оскорбленный язычник вылез у церкви, по-прежнему прямой и несгибаемый, и, не оглянувшись, направился к группе детей, собравшихся у боковой двери.

— Теперь, когда он там, он будет вести себя как следует? — спросил Грант, когда Лора снова тронулась с места.

— О да. Знаешь, в действительности ему там нравится. И конечно, там Дуглас — его Ионатан. День, когда Пэт хоть словом не перемолвится с Дугги, — потерянный день. Он вовсе не надеялся, что я разрешу ему ехать вместо школы в Скоон. Это просто была попытка.

— Весьма эффектная попытка.

— Да. В Пэте есть много актерского.

Мысли о Пэте вертелись в голове Гранта еще целых две мили. А потом внезапно оставленное ими свободное место заполнило осознание того, что он в машине. Что он заперт в машине. И в одно мгновение он перестал быть взрослым человеком, терпеливо и с улыбкой наблюдающим неразумные выходки ребенка, и превратился в ребенка, который, захлебываясь от ужаса, видит, как на него надвигаются злые великаны.

Грант полностью опустил стекло со своей стороны.

— Скажи, если почувствуешь, что слишком сильно дует, — проговорил он.

— Ты слишком долго пробыл в Лондоне, — ответила Лора.

— Как это?

— Только люди, живущие в городе, тянутся к свежему воздуху. Деревенские жители любят, чтобы иногда хорошенький выхлоп сменил всегдашний чистый воздух.

— Я закрою, если хочешь, — произнес он, хотя слова с трудом сходили с его одеревеневшего языка.

— Нет, нет, что ты, не надо, — запротестовала Лора и стала рассказывать о машине, которую они собирались купить.

Итак, старая битва началась. Старые доводы, старые трюки, старые попытки подольститься. Обрати внимание, окна открыты, вспомни, это просто машина, которую можно остановить в любой момент, подумай о чем-нибудь совершенно далеком от того, что происходит сейчас, убеждай себя, что тебе повезло, что ты вообще жив. Однако прилив панического страха, мерзко угрожая, медленно накатывал. Черный дурной прилив, пенистый и отвратительный. Вот он добрался до груди, сжал ее и держит так, что почти невозможно дышать. Вот он уже у горла, охватил гортань, сдавил затылок. Через минуту это вырвется у него изо рта.

— Лалла, стоп!

— Остановиться? — спросила она удивленно.

— Да.

Она затормозила, и он выбрался из машины. Ноги его дрожали, он повис на сложенной из камней ограде, жадно глотая открытым ртом чистый воздух.

— Тебе плохо, Алан? — спросила Лора озабоченно.

— Нет, просто я хотел выйти из машины.

— О, — сказала она с облегчением. — И только!

— Это называется «только»?

— Ну да — клаустрофобия. Я испугалась, что ты заболел.

— А ты не считаешь это болезнью? — с горечью спросил Грант.

— Конечно же нет. Я однажды чуть не умерла от страха, когда меня потащили смотреть Чеддарские пещеры. Я никогда раньше не бывала в пещере. — Лора выключила зажигание и села на камень у дороги вполоборота к Гранту. — Если не считать кроличьих нор, которые мы в детстве называли пещерами.

Она протянула Гранту пачку сигарет.

— Я действительно никогда раньше не была под землей, и мне очень хотелось пойти. Я и отправилась, предвкушая удовольствие. Я отошла на добрых полмили от входа, когда это нашло на меня. Я вспотела от ужаса. У тебя это часто бывает?

— Да.

— Знаешь, ведь ты единственный человек, который еще называет меня иногда Лалла. Мы стареем.

Грант посмотрел вокруг, потом на сидящую Лору; напряжение понемногу сходило с его лица.

— Я не знал, что ты боишься чего-то, кроме крыс.

— Ох, многого. Я думаю, все боятся. По крайней мере, те, кто не совсем дубина. Я спокойна, потому что веду спокойную жизнь и набираю жирок. Если бы я работала, сколько ты, я стала бы маньяком-грабителем. У меня, наверное, была бы клаустрофобия плюс агорафобия, и я вошла бы в историю медицины. Это, конечно, очень утешительно — знать, что о тебе напечатают в «Ланцете».

Грант отошел от стенки и сел рядом с Лорой.

— Смотри, — сказал он и, протянув к ней руку с зажатой в пальцах сигаретой, показал, как она дрожит.

— Бедняжка Алан.

— Действительно, бедняжка Алан, — согласился он. — И это не оттого, что ты на полмили под землей, в темноте, а оттого, что ты едешь в машине с полностью открытыми окнами по открытой местности в свободной стране.

— Это не от этого, конечно.

— А от чего?

— От четырех лет постоянного переутомления на работе и чрезмерно развитой совести. Ты всегда был фанатиком там, где дело касалось совести. Ты мог быть очень утомителен. А что бы ты предпочел — немного клаустрофобии или удар?

— Удар?

— Если ты вырабатываешься до полусмерти, ты должен платить за это тем или другим образом. Ты бы предпочел платить более распространенным способом — высоким давлением и болями в сердце? Лучше страх оказаться в закрытой машине, чем тебя будут возить в кресле на колесиках. По крайней мере, у тебя есть возможность со временем избавиться от страха. Если тебе невыносима мысль снова сесть в машину, я могу съездить в Скоон с твоим письмом и забрать тебя на обратном пути.

— Нет-нет, я поеду.

— Мне казалось, с этим лучше не бороться.

— А ты орала и пищала, когда была на полмили под землей в Чеддарской пещере?

— Нет, но я не была патологическим образцом больного, страдающего переутомлением от работы.

Внезапно Грант улыбнулся:

— Удивительно, как успокаивает, когда тебя называют патологическим образцом. Или, вернее, называют патологическим образцом таким тоном.

— Помнишь день в Верезе, когда шел дождь и мы пошли в музей и смотрели там экспонаты в банках?

— Да, а потом тебя стошнило на тротуаре.

— Зато тебя стошнило, когда у нас на ланч было сердце овцы, потому что ты видел, как его фаршировали, — немедленно парировала она.

— Лалла, милая, — произнес Грант, начиная хохотать, — ты совсем не повзрослела.

— Слушай, это очень хорошо, что ты еще можешь смеяться, даже если ты смеешься надо мной, — захваченная этим всплеском детского соперничества, заявила она. — Скажи, когда захочешь ехать дальше.

— Сейчас.

— Сейчас? Ты уверен?

— Совершенно. Я обнаружил, что определение «патологический образец» имеет необыкновенные целительные свойства.

— Ладно, в следующий раз не жди, когда дойдешь до точки и вот-вот задохнешься, — сказала Лора совершенно обыденным тоном.

Грант не знал, что действовало более успокаивающе — убежденность Лоры, что это просто нечто вроде удушья, или ее трезвое восприятие иррационального.

Глава четвертая

Если Грант воображал, что его шеф выразит удовлетворение ввиду вероятности его более быстрого выздоровления или по поводу его пунктуальности в том, что касалось газеты, он ошибался. Брюс как был, так и остался скорее противником, чем коллегой. В его ответе дело рассматривалось поистине всеобъемлюще, что было типично для Брюса. Читая его письмо, Грант думал, что только Брюсу с таким успехом удавалось съесть один и тот же пирог дважды. Первым пунктом Брюс делал Гранту выговор за его непрофессиональное поведение, выразившееся в изымании предмета, который находился рядом с умершим по неустановленной причине. Вторым пунктом Брюс выражал удивление, что Грант решился обеспокоить занятый делами департамент по такому тривиальному поводу, как изъятая газета, и высказывал предположение, что разрыв с привычным каждодневным окружением, без сомнения, стал причиной его, Гранта, потери способности принимать правильные, соответствующие обстоятельствам решения. Третьего пункта не было.

От письма Брюса, написанного на так хорошо знакомом тонком бланке, у Гранта создалось четкое впечатление, что его не просто поставили на место, а выставили. В действительности письмо означало: «Не могу себе представить, почему вы, Алан Грант, беспокоите нас как докладывая о своем здоровье, так и интересуясь нашими делами. Нам неинтересно первое, и вы не имеете никакого отношения ко второму». Он был аутсайдером. Ренегатом.

Только теперь, читая это письмо, в котором ему сделали выговор и хлопнули дверью перед его носом, Грант осознал, что помимо потребности оправдаться перед своим отделом по поводу взятой газеты, что было вызвано его добросовестностью, им двигало желание сохранить связь с Б-Семь. Получить информацию из прессы надежды больше не было. Б-Семь перестал быть новостью. Люди умирают в поездах ежедневно. В этом не было ничего, что могло бы заинтересовать газетчиков. Для прессы Б-Семь умер дважды, первый раз — фактически, второй — как новость. Но Грант хотел больше узнать о Б-Семь и, не отдавая себе в том отчета, надеялся, что коллеги, может быть, поболтают об этом деле.

«Мне следовало лучше знать Брюса», — подумал Грант, разрывая его письмо на клочки и бросая их в корзину для бумаг. Однако, благодарение Богу, оставался сержант Уильямс, верный Уильямс. Уильямс удивится, отчего это человек его, Гранта, ранга и опыта интересуется безымянным покойником, которого он случайно видел в течение одной-двух минут, но, скорее всего, отнесет это на счет скуки. В любом случае Уильямс выложит все. И Грант написал Уильямсу. Не выяснит ли Уильямс, каков был результат расследования о молодом человеке, Шарле Мартине, который умер в поезде, шедшем в Шотландию в ночь на четверг на прошлой неделе, а может быть, что-нибудь еще об этом молодом человеке, что могло появиться в процессе расследования? И сердечные приветы миссис Уильямс, и Анджеле, и Леонарду.

И на целых два дня он успокоился, погрузившись в состояние какого-то радостного ожидания ответа Уильямса. Заводь за заводью исследовал он Терли, в которой не было рыбы; проконопатил лодку на Лохан-Ду; бродил по холмам в компании с Грэхемом, пастухом, а Тонг и Занг следовали за ними по пятам; он выслушивал планы Томми устроить собственную девятилуночную площадку для гольфа между домом и склоном холма. На третий день ко времени прихода почты он уже был дома, горя страстным нетерпением, какого не испытывал с тех пор, как ему было девятнадцать лет и он рассылал по журналам свои стихи.

И так же тупо не хотел поверить, что в почте для него ничего нет, как это бывало в годы его неоперившейся юности.

Он твердил себе, что его поведение неразумно (непростительный грех, по его, Гранта, мнению). Расследование не имело никакого отношения к их отделу; он даже не знал, какому департаменту могли поручить эту работу. Уильямсу придется это выяснить. У Уильямса своей работы полно — на все двадцать четыре часа в сутки. Неразумно ожидать, что он все бросит и кинется удовлетворять пустое любопытство пребывающего на отдыхе коллеги, отвечая на его вопросы.

Он ждал два дня, и письмо пришло.

Уильямс надеялся, что Грант не тоскует по работе. Ведь ему предписано как следует отдыхать, и все в департаменте надеются, что он так и делает (не все! — подумал Грант, вспомнив Брюса) и потому чувствует себя лучше. Им его очень не хватает. Что же касается Шарля Мартина, никакой таинственности тут нет. То есть нет в его смерти, если именно это имел в виду Грант. Мартин ударился затылком о край фарфорового умывальника и, хотя смог немного проползти на четвереньках и даже добраться до постели, очень скоро умер от кровоизлияния, бывшего результатом падения. А тот факт, что он упал навзничь, был следствием изрядного количества проглоченного им чистого виски. Не так много, чтобы быть совсем пьяным, но вполне достаточно, чтобы не очень твердо держаться на ногах; и когда вагон на повороте качнуло, это довершило дело. Ничего таинственного в личности этого человека тоже нет; при нем был обычный набор французских документов, а его родные и сейчас живут в окрестностях Марселя; это и его домашний адрес. Родные не видели его уже несколько лет (он уехал из дома после неприятностей с полицией — в припадке ревности он ударил свою девушку ножом), однако они послали деньги на его похороны, так что его не будут хоронить в могиле для нищих.

Все это скорее разожгло, чем утолило аппетит Гранта. Он подождал, пока, по его расчетам, Уильямс благополучно устроится в кресле со своей трубкой и своей газетой, миссис Уильямс — со своей починкой, а Анджела и Леонард станут делать домашние уроки, и заказал разговор по телефону. Конечно, могло случиться, что Уильямса нет дома, что он занят преследованием преступника по самым запутанным улочкам города, однако существовала вероятность и того, что он дома.

Он был дома.

Выслушав сердечную благодарность за свое письмо, Грант сказал:

— Вы говорите, родные послали деньги на похороны. А кто-нибудь приезжал опознать его?

— Нет, они опознали его по фотографии.

— По фотографии его живого?

— Нет, по фотографии тела.

— А в Лондоне никто не пришел опознать его?

— Похоже, ни одна душа.

— Странно.

— Не так и странно, если он был парнем, который ловчил. Такие обычно не хотят иметь неприятностей с полицией.

— Что, есть предположение, что он ловчил?

— Нет, думаю, что нет.

— А кто он был по профессии?

— Механик.

— У него был паспорт?

— Нет, просто бумаги. И письма.

— О, у него были письма?

— Да, два или три письма, которые люди обычно носят с собой. Одно — от девушки, где она пишет, что будет его ждать. Ей придется ждать долго.

— Письма написаны по-французски?

— Да.

— А какие деньги были у него?

— Подождите минутку, я возьму свой блокнот. Ум-м-м… Двадцать два, десять — в разных банкнотах; восемнадцать и два с половиной пенса — в серебре и меди.

— Все английские?

— Да.

— По отсутствию паспорта и английским деньгам похоже, что он был в Англии достаточно давно. Удивляюсь, почему никто не заявил о его исчезновении.

— Может, еще никто не знает, что он умер. Большой огласки все это не получило.

— У него был какой-нибудь адрес в Британии?

— При нем такого адреса не было. Письма были без конвертов, просто в бумажнике. Может быть, друзья еще явятся.

— Кто-нибудь знает, куда он поехал? Или почему?

— Похоже, нет.

— Что было у него с собой?

— Саквояж с самым необходимым. Рубашка, носки, пижама, домашние шлепанцы. Марки прачечной нет.

— Что? Все вещи новые?

— Да нет, нет. — Уильямса, казалось, забавляла подозрительность, высказываемая Грантом. — Все ношеное.

— На шлепанцах есть марка обувной фирмы?

— Нет, это тапки ручной работы из толстой кожи, какие можно найти на базарах в Северной Африке или средиземноморских портов.

— Что еще?

— В саквояже? Новый Завет на французском и роман в желтой бумажной обложке. Оба изрядно потрепанные.

— Ваши три минуты истекли, — сказала телефонистка.

Грант попросил еще три минуты, однако ничего больше о Б-Семь не узнал. Помимо того факта, что полиция ни во Франции, ни в Англии им не интересовалась (удар ножом, похоже, был чисто семейным инцидентом), о Б-Семь не было известно ничего. Ответ на все вопросы был один — отрицательный.

— Кстати, — сказал Уильямс, — когда я писал вам, я совсем забыл ответить на ваш постскриптум.

— Какой постскриптум? — спросил Грант, но тут же вспомнил, что это была пришедшая ему напоследок мысль: «Если вам нечем будет заняться, может быть, вы спросите в специальном отделе, интересует ли их в каком-либо отношении человек по имени Арчибальд Браун. Найдите Тэда Ханну и скажите ему, что это я спрашиваю».

— Ох да, конечно. О патриоте. У вас нашлось время что-нибудь разузнать? Это было не очень важно.

— Я случайно встретил того, к кому вы меня адресовали, в автобусе в Уайтхолл позавчера. Он сказал, что у него о вашей птичке ничего нет, но что они будут рады узнать, на кого он работает. Вы понимаете, о чем он говорил?

— Думаю, да, — ответил Грант с улыбкой. — Я постараюсь обязательно разузнать. Это просто будет небольшое домашнее задание на каникулы, скажите ему.

— Не забивайте, пожалуйста, голову работой, поправляйтесь скорее и возвращайтесь, пока здесь без вас все не развалилось на части.

— А где сделаны туфли, которые были на нем?

— На ком? Ах да. Карачи.

— Где?

— Карачи.

— Да, мне так и послышалось. Похоже, он побывал всюду. А на форзаце Нового Завета никакого имени?

— Не думаю. Кажется, я ничего такого не записал, когда читал заключение. Подождите минутку. Вот, записал. Имени нет.

— И никто из «пропавших» не подходит?

— Нет, никто. Кажется, никого даже приблизительно похожего. Он ниоткуда не «пропадал».

— Ладно, вы просто молодчина, что все это разузнали, вместо того чтобы сказать мне, чтобы я шел ловить рыбу в свою заводь. Когда-нибудь я сделаю для вас то же самое.

— А рыба в вашем омуте клюет?

— Тут вообще нет омутов, и рыба прячется в самой глубокой из оставшихся заводей. Поэтому-то я и дошел до того, что стал интересоваться делами, не стоящими, чтобы ради них и пальцем пошевелили в таких загруженных работой отделах, как первый юго-западный.

Однако Грант знал, что это не так. Не скука вызвала его интерес к Б-Семь, он чуть было не сказал — его родство с ним. У Гранта было странное чувство отождествления себя с Б-Семь. Не в смысле того, что они — одно существо, а в том смысле, что у них одинаковые интересы. Учитывая, что он видел Б-Семь всего один раз и ничего о нем не знал, это было совершенно неразумно. Происходило ли это оттого, что он думал о Б-Семь как о человеке, тоже боровшемся с демонами? Может быть, отсюда возникло чувство личной заинтересованности, как будто ему бросили вызов?

Грант поначалу предположил, что рай, о котором писал Б-Семь, — это забытье. Он предположил это из-за тяжкой, пропитанной парами виски атмосферы в купе. Но молодой человек вовсе не был набравшимся по уши. В действительности он не был даже очень пьян. Просто слегка навеселе. А что он упал навзничь и разбил голову об умывальник — такое может случиться с каждым. Значит, его так странно охраняемый рай вовсе не означал забытье. Грант заставил себя прислушаться к тому, что говорит Уильямс.

— Что-что?

— Я забыл сказать, что проводник спального вагона считает, что Мартина кто-то провожал в Юстоне.

— Почему же он раньше молчал?

— Ну, мне сдается, от него вообще было мало проку, от этого типа. Кажется, он смотрел на все это дело как на личное оскорбление — сержант, который был там, рассказывал.

Старый Йогурт очень подходил под такое описание.

— А что он сказал?

— Он сказал, что когда он шел по коридору в Юстоне, в купе кто-то был. Еще один человек. Проводник не видел этого человека, потому что Мартин стоял к нему лицом, а дверь была полуоткрыта, так что он заметил только, что Мартин с кем-то разговаривает. Они, похоже, были в прекрасном настроении. Говорили они о том, как ограбить отель.

— Что?!

— Вы понимаете, что я хочу сказать? Следователь тоже заорал: «Что?!» Этот проводник говорит, что они болтали о том, чтобы «ограбить „Кэйли“», а поскольку нельзя ограбить футбольную команду, то это, должно быть, отель. В Шотландии все отели, если они не называются «Вэверли», называются «Каледониан». Они болтали не всерьез, говорит проводник.

— И это все, что он сказал о провожающем?

— Да, все.

— Это мог быть вовсе не провожающий. Это мог быть его приятель, с которым они встретились в поезде. Тот мог увидеть его имя в списке пассажиров или заметить его на перроне.

— Да, если не считать того, что приятель должен был бы снова прийти утром.

— Не обязательно. Тем более если он был в каком-нибудь дальнем вагоне. А тело вынесли так тихо, что сомневаюсь, узнал ли кто-нибудь из пассажиров, что кто-то умер. На станции давно уже никого не осталось, когда приехала «скорая». Я знаю, потому что суматоха с ее приходом происходила как раз тогда, когда я уже кончил завтракать.

— Угу. Проводник заявил, что он решил, что это провожающий, потому что тот был в пальто и шляпе. Как он говорит, в большинстве своем мужчины, когда идут по поезду в вагон-ресторан, шляпы не надевают. Он говорит, что первое, что они делают, — бросают свои шляпы в сетку. То есть как только заходят в свое купе.

— А судя по списку пассажиров спального вагона — как был заказан билет?

— По телефону, но брал его сам Мартин. По крайней мере, кто-то худой и черноволосый. Заказ был сделан за неделю.

— Хорошо. Давайте дальше про Йогурта.

— Про кого?

— Про проводника спального вагона.

— A-а. Так вот. Он говорит, что когда шел по вагону собирать билеты минут через двадцать после Юстона, Мартин ушел в туалет, но его спальная плацкарта и половинка билета до Скоона, «туда», лежали приготовленные на полочке под зеркалом. Проводник забрал их и, проходя мимо туалета, постучал в дверь и спросил: «Вы из Б-Семь, сэр?» Мартин ответил: «Да». Тогда проводник сказал: «Я взял ваши билеты, спасибо, сэр. Вы хотите утром чай?» И Мартин ответил: «Нет, спасибо. Доброй ночи».

— Значит, у него был обратный билет.

— Да. Половинка «обратно» лежала у него в бумажнике.

— Ладно. Похоже на то, что все так и было. Даже то, что никто не поинтересовался им, не пришел опознать тело, — может, все объясняется тем, что он уехал и никто не ждал от него известий.

— Этим и отсутствием объявления о смерти. Не думаю, чтобы его родные поместили траурное объявление в английской прессе; скорее они сообщат об этом в своей местной газете, там, где люди его знали.

— А что показало вскрытие?

— О, все как обычно. Легкий ужин примерно за час до смерти, большое количество виски в желудке, но совсем немного в крови. Достаточно, чтобы он опьянел.

— Никаких предположений, что он был пьяница?

— О нет. Отсутствие дегенеративности любого рода. Следы более ранних травм головы и плеч, а в остальном совершенно здоровый экземпляр. Не назовешь головорезом.

— Значит, у него раньше были травмы?

— Да, но очень давно. Я думаю, это к делу не относится. Когда-то у него был проломлен череп и сломана ключица. Скажите, это будет очень нескромно и невоспитанно с моей стороны, если я спрошу, откуда такой интерес к совсем простому делу?

— Честное слово, сержант, если бы я знал, я бы сказал вам. Думаю, что я впадаю в детство.

— Скорее, вам просто скучно, — заявил Уильямс сочувственно. — Я-то вырос в деревне и то никогда не любил наблюдать всякую там травку. Слишком ее перехваливают, деревню. Когда эти ваши омуты наполнятся водой и забурлят, вы забудете про мистера Мартина. Здесь льет как из ведра, так что, может, и вам недолго осталось ждать дождя.

В эту ночь в долине Терли дождь еще не пошел, но что-то все же произошло. Холодную ясную тишину сменил легкий ветер. Он был нежный и теплый; между его порывами воздух как бы повисал, влажный и тяжелый; земля стала сырой и скользкой, а в горах началось таяние, и снеговая вода понеслась вниз, заполняя русло реки от берега до берега. И вместе с коричневым мчащимся потоком пошла рыба, сверкая на солнце серебром, перепрыгивая через острые, торчащие из воды камни или пробираясь по узким проходам между валунами. Пэт вынул свое драгоценное изобретение из коробки с блеснами (где для него отводилось специальное отделение) и вручил его Гранту с видом мастера, милостиво вручающего ученику сертификат.

— Аккуратно, ладно? — сказал он. — Мне пришлось с ней здорово повозиться.

Штука была, как заметила мать Пэта, весьма устрашающей. Грант подумал, что, скорее всего, она похожа на булавку для дамской шляпы, но он понимал, что избран среди всех людей как единственно достойный подобной чести, и принял дар с соответствующей случаю благодарностью. Он осторожно убрал ее в свою сумку, надеясь, что Пэт не будет следить, пользуется ли он ею. Но в последующие дни всякий раз, доставая новую блесну, он смотрел на устрашающий предмет, и доверие, оказанное ему маленьким кузеном, наполняло его душу теплым чувством.

Грант проводил на Терли целые дни, счастливый, размягченный от вида коричневой бурлящей воды. Вода была прозрачна, как пиво, и покрыта такими же хлопьями белой пены; она наполняла его слух музыкой, а дни — восторгом. Влажный мягкий воздух пропитывал его твидовый костюм нежной росой, а с веток орешника ему за ворот капала вода.

Почти целую неделю он думал о рыбе, говорил о рыбе, ел рыбу. А потом вдруг однажды вечером, сидя у своей любимой заводи под висячим мостиком, он вздрогнул, как будто очнувшись от этого состояния полного блаженства.

Он увидел в воде лицо человека.

Сердце Гранта колотилось в горле, прежде чем он осознал, что это лицо находится не под поверхностью воды, а как бы на заднике его собственного зрения. Это было мертвое лицо с бесшабашным разлетом бровей.

Грант выругался и рывком забросил своего Джока Скотта на дальний край заводи, так что леска сердито пропела в воздухе. Он покончил с Б-Семь. Его интерес к Б-Семь родился от совершенно неверного понимания ситуации. Он решил, что за Б-Семь тоже гнались демоны. Он создал для себя совершенно ложный образ Б-Семь. Рай пьяницы в купе Б-Семь, который свелся к опрокинутой бутылке виски. Ему, Гранту, больше не интересен Б-Семь, совершенно ординарный молодой человек, абсолютно здоровый, отчего и докатился до крайней распущенности и, перебрав ночью в поезде, закончил свою жизнь совершенно недостойным образом, свалившись навзничь, после чего полз на четвереньках, пока не перестал дышать.

«Но он написал эти строчки про рай», — сказал Гранту его внутренний голос.

«Нет ни малейшего доказательства, — возразил он голосу, — что это сделал он».

«Его лицо. Неординарное лицо. Именно лицо покорило тебя раньше всего. Задолго до того, как ты вообще начал думать о его рае».

«Оно не покорило меня, — запротестовал Грант. — При моей работе автоматически начинаешь интересоваться людьми».

«Вот как? Значит, если бы в этом пропахшем виски купе лежал жирный коммивояжер с похожими на плохо постриженную живую изгородь усами и лицом как клокочущий на огне пудинг, ты бы тоже заинтересовался?»

«Очень может быть».

«Ты лживый, нечестный ублюдок. Ты стал защитником Б-Семь в ту самую минуту, когда увидел его лицо и заметил, как Йогурт трясет его. Ты вырвал мальчика из его лап и начал расправлять на нем пиджак, как мамаша, укрывающая шалью свое дитя».

«Заткнись!»

«Ты стал интересоваться им не потому, что думал, что в его смерти есть что-то странное, а просто потому, что хотел узнать, кто он. Он был молод и мертв, а до того был живым и бесшабашным. Тебе хотелось знать, каким он был, когда был живым и бесшабашным».

«Ладно, хотелось. Мне также хочется знать, кто победит на скачках в Линкольншире, и сколько стоят сейчас мои акции на бирже, и какой получится картина, в которой снимается Джун Кей, но я не теряю сон из-за всего этого».

«Не теряешь, но и не видишь лицо Джун Кей между поверхностью реки и собой».

«Я не желаю видеть ничье лицо между рекой и собой. Ничто не сможет встать между мной и рекой. Я приехал сюда ловить рыбу и не позволю испортить себе удовольствие.

«Б-Семь тоже зачем-то поехал на север. Я вот думаю — зачем?»

«Откуда мне знать?»

«Во всяком случае, не на рыбную ловлю».

«А почему бы и нет?»

«Кто же отправляется за пять или шесть сотен миль ловить рыбу, не взяв с собой хоть какую-нибудь снасть? Будь он настоящим рыболовом, он по крайней мере захватил бы свои любимые блесны, даже если собирался одолжить где-то удочку».

«Угу».

«Может, его раем был Тир-на-Ног. Знаешь, гэльский рай. Это бы подошло».

«Каким образом?»

«Считается, что Тир-на-Ног лежит к западу от самого крайнего острова. Страна юных. Страна вечной молодости — вот что такое гэльский рай. А что „охраняет дорогу“ к нему? Похоже, острова с поющими песками. Острова с торчащими скалами, похожими на шагающих людей».

«А говорящие звери? Их ты тоже найдешь на островах?»

«Найдешь».

«Да? И кто же это?»

«Тюлени».

«Ох, убирайся и оставь меня в покое. Я занят. Я ловлю рыбу».

«Ты можешь ловить рыбу, но ни черта не поймаешь. Твоего Джока Скотта можно было бы с таким же успехом воткнуть тебе в шляпу. А теперь послушай меня».

«Не хочу тебя слушать! Ну ладно, есть поющие пески на островах! Ладно, скалы есть, которые ходят! И бормочущие тюлени! Ко мне это не имеет никакого отношения. И я не думаю, что это имело какое-то отношение к Б-Семь».

«Не думаешь? А зачем он ехал на север?»

«На похороны родственника, к любовнице, полазать по горам! Откуда мне знать? И какое мне до этого дело?»

«Он собирался остановиться где-то в отеле „Каледониан“».

«Нет, не собирался».

«Откуда ты знаешь, где он собирался остановиться?»

«Я не знаю. Никто не знает».

«Почему один из них шутил по поводу ограбления „Каледониан“, если он собирался остановиться в „Вэверли“?»

«Если он направлялся на Кладда — а я ручаюсь, что на Кладда нет гостиницы, название которой так отдавало бы материком, как „Каледониан“, — если он направлялся на Кладда, ему надо было ехать через Глазго или Обан».

«Не обязательно. Через Скоон не дольше и не менее удобно. Может быть, он чувствовал отвращение к Глазго. Многие чувствуют. Почему бы тебе, когда вечером вернешься домой, не позвонить в „Каледониан“ в Скоон и не выяснить, ждали ли они Шарля Мартина».

«И не подумаю».

«Если ты будешь так шлепать по воде, ты распугаешь всю рыбу в реке».

Грант пришел домой к ужину в очень плохом настроении. Он ничего не поймал и потерял покой. А когда все дела были закончены и дети уложены в постель, в дремотной тишине, наполнившей гостиную, он вдруг обнаружил, что его взгляд переместился с книги, которую он читал, на телефон, находившийся в другом конце комнаты. Аппарат стоял на столе Томми и дразнил скрытыми в нем возможностями, обещая исполнить любую просьбу. Надо было только снять трубку, и можно было поговорить с человеком с тихоокеанского побережья Америки, или пересекающим Атлантику, или находящимся на две мили над землей. Можно было поговорить со служащим из отеля «Каледониан» в Скооне.

Грант целый час отгонял эту мысль, все больше досадуя на самого себя. А потом Лора пошла приготовить питье перед сном, Томми вышел выпустить собак, и Грант одним прыжком (больше похожим на маневр рэгбиста, чем на цивилизованный способ передвижения по комнате) оказался у телефона.

Он снял трубку и тут сообразил, что не знает номера. Он положил трубку обратно, почувствовав, что спасен, повернулся, чтобы снова взять свою книгу, но вместо этого взял телефонный справочник. Ему не будет покоя, пока он не поговорит с «Каледониан» в Скооне; в общем, это ведь достаточно дешевая плата — совершить небольшую глупость, чтобы обрести покой.

— Скоон, четырнадцать-шестьдесят… Отель «Каледониан»? Не можете ли вы сказать, заказывал ли у вас номер на прошлой неделе некий мистер Шарль Мартин? Да, спасибо, я подожду… Нет? Никого с такой фамилией?.. О-о… Благодарю вас. Извините за беспокойство.

Вот и все, подумал он, бросая трубку на рычаг. Конец дела Б-Семь, во всяком случае, в том, что касается его, Гранта.

Он проглотил вкусное успокаивающее питье и отправился спать, но долго не мог заснуть и лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок. Свет он выключил и прибегнул к своему излюбленному способу борьбы с бессонницей: убеждал самого себя, что должен бодрствовать. Он изобрел этот метод давно, исходя из простой предпосылки, что человеческая природа всегда стремится к тому, что ей запрещают. До сих пор этот способ его никогда не подводил. Стоило ему начать убеждать себя, что нельзя засыпать, как глаза закрывались. Такое притворство одним махом сметало самое большое препятствие, мешавшее уснуть, — страх, что это не удастся сделать; тем самым берег оказывался свободным и накатывающиеся волны могли заливать его.

И сегодня, как обычно, веки Гранта сомкнулись, но в его мозгу продолжали бесконечно звенеть и кружиться, как крыса в клетке, строчки:

Звери заговорившие,

Реки застывшие,

Шевелящиеся скал куски,

Поющие пески…

Что такое застывшие реки? Есть ли на островах что-нибудь соответствующее этим словам?

Это не замерзшие реки. На островах бывает мало снега и морозы слабые. Тогда что? Реки, которые останавливаются, попав в песок? Нет. Слишком причудливо. Застывшие реки. Реки, которые застыли? Может, библиотекарь знает? В Скооне должна быть неплохая публичная библиотека.

«А я думал, тебе больше это не интересно», — сказал голос.

«Иди ты к черту».

«Он был механиком. Что это значит? Mechanicien[64]. Бесконечное число возможных вариантов».

«Чем бы он ни занимался, дела у него шли достаточно успешно, если он мог путешествовать в Англии по железной дороге первым классом. В наши дни это дает повод считать человека миллионером. И судя по содержимому саквояжа, он потратил все эти деньги на очень краткий визит».

«Быть может, девушка? Девушка, которая обещала ждать. Но она француженка».

«Женщина? Ни один англичанин не отправится за пятьсот миль ради женщины, но француз может. Особенно француз, который ударил свою девушку ножом за то, что она случайно посмотрела в сторону.

Звери заговорившие,

Реки застывшие…»

«О господи! Хватит! Крошка мисс Муффи сидела на пуфе и ела творог с молоком… Хикори, дикори, док… Простак Саймон пекаря встретил, он нес булки на базар. Эй, сказал Саймон, ну-ка дай мне попробовать твой товар… Скачи на лошадке по Бенбери-кросс. Когда вас начинает сжигать потребность что-то сочинить, следует сдерживать свое воображение. При живом воображении можно дойти до состояния, когда становишься рабом какой-нибудь одной мысли. Тогда она превращается в idée fixe[65]. Вас может так восхитить величие ступеней, ведущих к какому-нибудь храму, что вы много лет будете трудиться, чтобы заработать денег и позволить себе на досуге отправиться туда. В экстремальных случаях это становится наваждением, человек все бросает и едет взглянуть на то, что покорило его: гору, бюст из зеленого камня, стоящий в музее, реку, не нанесенную на карту, обрывок паруса».

«Как далеко завели Б-Семь его видения? Настолько далеко, что он отправился на их поиски? Или только ограничился тем, что написал о них?»

«Потому что эти слова написаны им».

«Конечно, им».

Они принадлежат ему, Б-Семь, так же как его брови, как эти ученические заглавные буквы.

«Эти английские заглавные буквы?» — с вызовом задал вопрос голос.

«Да, английские».

«Но он уроженец Марселя?»

«Он мог учиться в Англии, разве не так?»

«Еще два слова, и ты заявишь, что он вообще не француз».

«Еще два слова — и заявлю».

Но это уже означало перейти в мир фантазий.

Не было никакой таинственности в случае с Б-Семь. Тело его идентифицировали, у него был дом, родные, девушка, которая ждала его. Было доказано, что он француз, а то, что он написал стихи по-английски английским почерком, было совершенной случайностью.

«Может, он ходил в школу в Клапеме», — ядовито сказал Грант голосу и тут же заснул.

Глава пятая

Утром он проснулся с сильной болью в правом плече. Ревматизм. Грант полежал, не спеша раздумывая над этим и улыбаясь своим мыслям. Согласованность между работой подсознания человека и реакцией его тела беспредельна. Если вы того пожелаете, вас снабдят отговоркой. Прекрасной, честной отговоркой. Грант знал мужей, у которых каждый раз, когда их жена собиралась в гости к своим родственникам, перед самым уходом поднималась температура и появлялись все симптомы простуды. Он знавал женщин, самообладание которых было достаточным, чтобы бесстрастно наблюдать драку на ножах, и при этом они падали в обморок, притом глубочайший, если им нужно было ответить на щекотливый вопрос. («Была ли обвиняемая так перепугана допросом в полиции, что на пятнадцать минут потеряла сознание?» — «Да, несомненно, она упала в обморок». — «Не подозревалась ли симуляция обморока?» — «Доктор говорит, что он видел ее в этот момент и что ее очень трудно было привести в чувство. И что этот обморок был прямым следствием допроса в полиции, которому она…» — и так далее.) О да. Не было предела тому, о чем могут сговориться между собой подсознание человека и его тело. Вот сегодня они и приготовили кое-что, чтобы не пустить его на реку. Его подсознание хотело поехать сегодня в Скоон и поговорить с работником библиотеки. Более того, его подсознание вспомнило, что сегодня базарный день и что Томми поедет в Скоон на машине. И вот оно принялось трудиться над вечным своим подхалимом, его телом, они договорились между собой и превратили его перетруженную плечевую мышцу в неработоспособный элемент. Очень мило.

Грант встал, оделся, морщась всякий раз, когда приходилось поднимать руку, спустился вниз и попросил Томми, чтобы тот взял его с собой. Томми страшно огорчила его временная инвалидность, но привело в восторг намерение Гранта составить ему компанию, и в это теплое весеннее утро им было так весело вдвоем, и Грант был так переполнен радостью, которую он всегда испытывал, собирая информацию, что, только когда они уже катили по окраинам Скоона, он вспомнил, что находится в машине. Что он заперт в машине.

Грант был необыкновенно доволен.

Они договорились встретиться за ланчем в «Каледониане», и Грант пошел искать библиотеку. Но не успел пройти несколько шагов, как новая мысль пришла ему в голову. «Летучий Шотландец», позвякивая на стыках, пришел в Скоон лишь несколько часов назад. Каждые двадцать четыре часа, изо дня в день, из года в год, «Летучий Шотландец» совершал свой ночной рейс и утром приходил в Скоон. А поскольку бригады проводников закреплялись за определенным поездом, только работали они в разные смены, существовала вероятность того, что один из тех, кто сегодня утром прибыл в Скоон на «Летучем Шотландце», был Мердо Галлахер.

Так что Грант вместо библиотеки пошел на станцию.

— Это вы дежурили, когда утром пришел лондонский почтовый? — спросил он носильщика.

— Нет, Лэчи, — ответил тот, растянул губы так, что они превратились в прямую линию, издал свист, который сделал бы честь любому паровозу, качнул головой, откинув ее назад на целый дюйм, призывая отошедшего коллегу, и вернулся к чтению страницы «Клэрион», посвященной скачкам.

Да, Лэчи на дежурстве был.

— Не можете ли вы сказать, был ли среди проводников спальных вагонов Мердо Галлахер?

Лэчи ответил, что да, Старая Кислятина был в поезде.

Не знает ли Лэчи, где Старую Кислятину можно найти сейчас?

Лэчи поднял глаза на станционные часы. Было чуть больше одиннадцати.

Да, Лэчи знает, где он может быть. Он наверняка сидит в Игл-баре и ждет, не поставит ли ему кто-нибудь выпить.

Так что Грант пошел к Игл-бару, находившемуся на задах станции, и обнаружил, что Лэчи был прав. Йогурт действительно сидел там, уставившись на свои полпинты. Грант заказал себе виски и увидел, как навострились уши Йогурта.

— Добрый день, — приветливо обратился Грант к нему. — Я неплохо порыбачил с тех пор, как мы виделись в последний раз. — Он с удовольствием отметил, что на лице Йогурта отразилась надежда.

— Рад, сэр, очень рад, — ответил тот, делая вид, что помнит Гранта. — Тай?

— Нет, Терли. Кстати, от чего умер этот ваш молодой человек? Тот, которого вы пытались разбудить, когда я уходил?

На лице Йогурта нетерпение начало вытесняться неприязнью.

— Не хотите ли присоединиться? — добавил Грант. — Виски?

Йогурт размяк.

После этого дело пошло как по маслу. Йогурт все еще исходил негодованием по поводу беспокойств, которые ему причинили. Ему даже пришлось в свое свободное время явиться на расследование. С ним так же просто, подумал Грант, как с ребенком, который только что научился ходить. Чуть-чуть подтолкни, и он будет двигаться в нужном вам направлении. Йогурту была ненавистна не только необходимость присутствовать при расследовании, ему было ненавистно само расследование, ненавистен каждый, кто был связан с расследованием. В промежутках между проявлениями своей ненависти и двумя двойными порциями виски он дал Гранту подробный отчет обо всех и обо всем. Йогурт окупил потраченные на него деньги полнее, чем кто-либо когда-либо. Он был в курсе этого дела от начала и до конца: от первого появления Б-Семь на Юстонском вокзале до заключения следователя. Он был истинным первоисточником информации, и она из него лилась, как будто из пивного бочонка выбили затычку.

— Он ездил у вас раньше? — спросил Грант.

Нет, Йогурт до этого никогда его не видел и выразил радость, что никогда больше не придется его увидеть.

В этот момент удовлетворение, которое испытывал Грант, внезапно перешло в пресыщение. Еще полминуты в компании Йогурта — и его стошнит. Грант оттолкнулся от стойки бара и ушел искать библиотеку.

Дом, в котором помещалась библиотека, был так уродлив, что и описать невозможно: сложенное из камня чудовищное здание, выкрашенное в цвет сырой печенки; однако после Йогурта и оно воспринималось как чистый цветок цивилизации. Сотрудники были очаровательны, а главный библиотекарь оказался маленьким худеньким человеком — воплощением увядшей элегантности, с галстуком не шире, чем черный шелковый шнурок у его пенсне. В качестве противоядия слишком большой дозе Мердо Галлахера ничего не могло быть лучше.

Маленький мистер Таллискер был шотландцем с Оркнейских островов — что, как он отметил, означало не быть шотландцем вовсе, — и он интересовался островами и хорошо знал их. Он знал все о поющих песках на Кладда. Были, по слухам, еще и другие поющие пески (каждый остров непременно желал обладать тем же, что имелось у его соседей, притом немедленно, сразу же, как дойдут слухи о чем-нибудь новом, будь то пристань или легенда), но пески Кладда были подлинными. Как и на большинстве островов, они тянулись по атлантической стороне, были обращены к открытому океану и смотрели на Тир-на-Ног. Который, как мистер Грант, наверное, знает, является гэльским раем. Страна вечно юных. Интересно, не правда ли, как разные народы выражают свою идею рая? Для одного это пир в обществе прекрасных женщин, для другого — забвение, для третьего — непрерывно звучащая музыка и отсутствие работы, для четвертого — добрые охотничьи угодья. У гэлов, полагает мистер Таллискер, самая чудесная идея. Страна юности.

— А что в них поет? — спросил Грант, прерывая сравнительное анатомирование блаженства.

— Это спорный вопрос, — ответил мистер Таллискер. На него и правда можно ответить по-разному. Он сам ходил по ним. Бесконечные мили чистого белого песка у сверкающего моря. Они «поют», когда ступаешь по ним, но он сам считает, что «скрипят» — более точное слово. С другой стороны, когда дует устойчивый ветер, а такие дни на островах не редкость, он срывает тонкий, почти невидимый слой песка и несет его вдоль побережья, так что песок действительно «поет».

От песков Грант перевел разговор на тюленей (на островах, оказывается, рассказывали массу историй о тюленях; перевоплощение тюленей в людей и наоборот; если верить этим сказкам, у половины населения островов есть значительная доля тюленьей крови), с тюленей — на шагающие скалы, и обо всем мистер Таллискер говорил интересно и со знанием дела. Только на реках он сдал.

Кажется, единственное, что на Кладда было точно таким же, как в любом другом месте на земле, были реки. За исключением того, что почти все они впадали в маленькие озера или терялись в болотах, реки на Кладда были просто реками — водой, которая нашла свой путь.

Ладно, думал Грант, расставшись с мистером Таллискером и направляясь к ресторану, где они договорились встретиться с Томми, может, это и есть «застывшие». Текущие в застывшую воду, в болото. Быть может, Б-Семь употребил это слово потому, что ему нужна была рифма. Ему требовалось слово, рифмующееся с «заговорившие».

Грант только вполуха прислушивался к рассказам двух фермеров-овцеводов, которых Томми привел к ланчу, и завидовал ничем не омраченному выражению их глаз, их беспредельной невозмутимости. Никакие демоны не гнались за этими крупными спокойными мужчинами. Время от времени на них обрушивались удары судьбы, у них в стадах гибла каждая десятая овца от сильных снегопадов или от неожиданной болезни. Однако сами они оставались здоровыми и незыблемыми, как холмы, на которых они выросли. Сильные неторопливые люди, любящие шутки и довольствующиеся малым. Грант очень хорошо сознавал, что его одержимость Б-Семь неразумна, ненормальна, что это просто часть его болезни, что в здравом уме он бы и не вспомнил о Б-Семь. Он отвергал это наваждение и держался за него. Это было одновременно его пагубой и его прибежищем.

Однако, когда они с Томми ехали домой, настроение Гранта было явно более бодрым, чем утром. Не оставалось почти ничего в расследовании дела Шарля Мартина, француза, механика, чего бы он теперь не знал. Этого он добился. И это было уже кое-что.

В этот вечер после ужина он отложил в сторону книгу о европейской политике, с которой накануне вечером переключил свое внимание на телефонный аппарат Томми, и стал рыться на книжных полках в поисках чего-нибудь об островах.

— Ты ищешь что-то определенное, Алан? — спросила Лора, подняв глаза от «Таймс».

— Я ищу что-нибудь об островах.

— Гебридах?

— Да. Наверное, есть какая-нибудь книжка о них.

— Ха! — воскликнула Лора, ухмыльнувшись. — Есть ли о них книжка! Целая литература, дорогой мой. В Шотландии редко кто не написал книгу об островах.

— У вас есть какие-нибудь из них?

— У нас есть практически все. Все, кто приезжал сюда погостить, привозили с собой по книге.

— А почему они не забирали их с собой, уезжая?

— Ты поймешь это, когда попробуешь почитать их. Ты найдешь их на нижней полке. Их там целый ряд.

Грант начал просматривать этот ряд, пробегая книги быстрым натренированным взглядом.

— А откуда этот внезапный интерес к Гебридам? — спросила Лора.

— Поющие пески, о которых говорил Крошка Арчи, застряли у меня в голове.

— Наверное, это первый случай, когда то, что говорил Крошка Арчи, застряло у кого-то в голове.

— Думаю, все же его мать помнит его первое слово, — произнес Томми из-за «Клэрион».

— Оказывается, Тир-на-Ног находится лишь чуть западнее поющих песков.

— И Америка тоже, — заметила Лора. — И она гораздо ближе идее островитян о рае, чем Тир-на-Ног.

Грант, повторяя монолог мистера Таллискера по поводу сравнения различных представлений о рае, сказал, что гэлы — единственный народ, который видел рай как страну юных, что очень мило с их стороны.

— Гэлы — единственный народ, у которого отсутствует слово для понятия «нет», — сухо сказала Лора. — Это гораздо более точная характеристика, чем их понятие о вечности.

Грант вернулся к горящему камину с целой охапкой книг и начал пролистывать их.

— Трудно представить себе мозг, который не изобрел слова для понятия «нет», не так ли? — с усмешкой сказала Лора и вернулась к «Таймс».

Книги были самые разные — научные, сентиментальные, чисто фантастические. От советов, как жечь водоросли, до описания святых и героев. От наблюдений за птицами до рассказов о переселении душ. Были среди них превосходные, но скучные, были и невообразимо плохие. Казалось, ни один человек, когда-либо посетивший острова, не удержался, чтобы не написать о них. Библиография в конце самых серьезных из них сделала бы честь литературе о Римской империи. С одним только соглашались все: острова волшебны. Острова — последнее прибежище цивилизации в обезумевшем мире. Острова прекрасны сверх пределов воображения, это земля, покрытая ковром диких цветов, окруженная морем, россыпью сапфиров, разбивающихся на серебристых берегах. Страна блистающего солнечного света, красивых людей и хватающей за сердце музыки. Дикой прекрасной музыки, идущей от начала времени, от эпохи, когда боги были молодыми. И если вы захотели туда поехать, смотрите расписание Мак-Брэйна на странице 3 Приложения.

Книг Гранту хватило как раз до того момента, когда надо было идти спать. И когда они пили полагающееся перед сном питье, он сказал:

— Мне бы хотелось взглянуть на острова.

— Запланируй на будущий год, — поддержал его идею Томми. — На Льюисе довольно хорошая рыбалка.

— Нет, я имею в виду — теперь.

— Ехать теперь! — воскликнула Лора. — Никогда не слышала ничего столь безумного!

— Почему? Ловить рыбу я не могу, пока моему плечу не станет лучше, так что я прекрасно мог бы отправиться в экспедицию.

— При моем лечении твое плечо поправится через два дня.

— А как попадают на Кладда?

— Думаю, через Обан, — ответил Томми.

— Алан Грант, не сходи с ума. Если ты не можешь ловить рыбу, есть тысяча других занятий; только не болтаться в море, пересекая Минч, в марте.

— Говорят, на островах весна наступает рано.

— Это не относится к Минчу, поверь мне.

— Конечно, ты можешь лететь, — сказал Томми, обсуждая эту проблему с добродушной дотошностью, как и все, перед которыми он оказывался. — Ты можешь вылететь сегодня и вернуться на следующий день, если захочешь. Обслуживающая линия работает там неплохо.

Наступило короткое молчание, во время которого Грант встретился взглядом со своей кузиной. Она знала, что летать он не может, и знала почему.

— Брось, Алан, — сказала она мягче, — можно заняться гораздо более приятными вещами, чем стоять на голове посреди Минча в марте. Если тебе просто хочется сбежать из Клюна ненадолго, почему не взять машину — в Скооне есть теперь приличный гараж — и не отправиться покататься по материку недельку или около того? Сейчас, когда погода такая мягкая, на западе, должно быть, уже зелено.

— Вовсе я не хочу сбегать из Клюна. Наоборот, если бы я мог захватить с собой Клюн in toto[66], я бы сделал это. Просто меня заела мысль об этих песках.

Грант увидел, что Лора стала рассматривать эту идею с другой точки зрения; он легко проследил ход ее мыслей: если этого хотел его больной мозг, то пытаться отговаривать его не следует. Интерес к месту, которое он никогда раньше не видел, будет прекрасным противодействием копанию в самом себе.

— Ладно, тебе нужен Брэдшоу, я полагаю. У нас есть экземпляр, но мы припирали им двери, а еще он служил ступенькой, чтобы доставать до верхних полок, так что он немного потрепан.

— Что касается сервиса на Внешних островах, время года не имеет значения, — сказал Томми. — Законы мидян и персов подвержены изменениям не более, чем расписание Мак-Брэйна. Как кто-то заметил, они впрямую не посягают на вечность, однако живут почти вне времени.

Грант нашел Брэдшоу и, отправляясь спать, взял его с собой.

Утром он одолжил у Томми небольшой чемодан и сложил туда только самое необходимое примерно на неделю. Грант всегда очень любил путешествовать налегке, и ему нравилось уезжать одному даже от людей, которых он любил (черта, которой он в большой степени был обязан тем, что до сих пор оставался не женат), и он поймал себя на том, что, укладывая вещи, насвистывает себе под нос. Он не насвистывал ни разу с тех пор, как тень безумия нависла над ним и заслонила собой солнечный свет.

Он снова обретал свободу передвижения. Свобода передвижения — это прекрасно. Лора обещала отвезти его в Скоон, чтобы он успел к поезду на Обан, но Грэхем запоздал, возвращаясь на машине из деревни Моймур, так что неясно было, успеет ли он вообще к поезду. Они примчались за полминуты до отхода, запыхавшаяся Лора сунула ему в окно пачку газет, когда поезд уже тронулся, и выдохнула:

— Развлекайся, дорогой. Морская болезнь творит чудеса с печенью.

Грант сидел один в купе, удивляясь испытываемому чувству удовлетворения, оставив без внимания журналы, лежавшие рядом на полке. Он смотрел на проплывающий мимо голый ландшафт, который становился все зеленее по мере того, как они продвигались на запад. Грант совершенно не знал, зачем он едет на Кладда. Конечно же, не для того, чтобы собрать информацию с точки зрения полиции. Он ехал — чтобы найти Б-Семь. Такова была его цель, если ее можно было облечь в слова. Он хотел поехать и увидеть место, так точно воспроизведенное в пейзаже из стихотворения. Погружаясь в сонное блаженство, Грант размышлял, говорил ли когда-нибудь Б-Семь кому-либо о своем рае. Он вспомнил почерк и решил: нет. Эти закругленные вверху узкие «m» и «n» выглядели слишком оборонительно сомкнутыми, чтобы принадлежать разговорчивому человеку. Во всяком случае, не имело значения, скольким людям Б-Семь говорил об этом, поскольку не было возможности связаться с ними. Не мог же Грант поместить объявление в газете: «Прочтите это стихотворение и сообщите мне, не знаете ли вы его».

А впрочем, почему бы нет?

Сон слетел с Гранта, пока он обсуждал сам с собой эту новую идею.

Он обдумывал ее всю дорогу до Обана.

В Обане он пошел в отель, заказал виски, желая поздравить самого себя, и, пока пил, написал во все лондонские утренние газеты одно и то же обращение, попросив напечатать его в колонке для писем и приложив чек. Обращение гласило:

Звери заговорившие, реки застывшие, шевелящиеся скал куски, поющие пески… Если кто-нибудь узнает эти строчки, пожалуйста, свяжитесь с А. Грантом, почт. ст. Моймур, Комришир.

Он не послал это обращение только в «Клэрион» и «Таймс». Ему не хотелось, чтобы в Клюне подумали, что он вовсе сошел с ума.

Идя по причалу к скорлупке, в которой ему предстояло храбро отправиться в плавание через Минч, Грант подумал: «Поделом мне будет, если кто-нибудь напишет и сообщит, что это строки о Ксанаду одной из самых известных подделок под Кольриджа и что я, должно быть, совершенный невежда, если не знаю этого».

Глава шестая

На обоях были изображены огромные розы, слишком тяжелые для тонюсеньких трельяжей, с которых они свисали, причем неустойчивость всей картины усугублялась тем, что обои не только отставали от стен, но они еще и шевелились от сквозняка. Откуда брался сквозняк, понять было трудно, потому что крошечное окошко не просто было плотно закрыто, оно явно не открывалось с того времени, как было изготовлено и вставлено в стену дома где-то в начале века. Маленькое качающееся зеркало, стоявшее на комоде, отвечало первой половине своего определения, но никак не второй. Легкий толчок — и оно начинало вращаться на все триста шестьдесят градусов, однако, что оно отражало, различить было невозможно. Сложенный вчетверо прошлогодний картонный календарь не позволял зеркалу проявлять его гироскопические наклонности, но ничего нельзя было поделать, чтобы усилить его отражательную способность.

Из четырех ящиков комода открыть можно было два. Третий не открывался, потому что утратил свою ручку-шишечку, а четвертый — потому что потерял желание открываться. Над камином с чугунной решеткой, обрамленным бумажным красным жабо, ставшим от времени коричневым, висела гравюра, изображавшая слегка одетую Венеру, утешающую совсем раздетого Купидона.

Если холод, подумал Грант, еще не пробрал его до костей, картина докончит этот процесс.

Он взглянул в окно и увидел внизу небольшую гавань с рядом рыбачьих лодок, серое море, бьющееся о волнорез, серый дождь, барабанящий по булыжной мостовой, и подумал об огне, горящем в камине гостиной Клюна. Грант потешился было мыслью забраться в постель как способом согреться быстрее всего, однако, посмотрев еще раз на кровать, отбросил эту идею. Кровать была плоской, как поднос, и ее сходство с подносом усугублялось тощим белым пикейным покрывалом с рисунком сотами. В ногах лежало тщательно сложенное стеганое одеяло ярко-красного цвета, размерами подходившее разве что для кукольной коляски. На спинке кровати было столько совершенно разных медных шишечек, что такой коллекции Гранту никогда раньше видеть не приходилось.

Отель Кладда. Ворота в Тир-на-Ног.

Грант спустился в гостиную и попробовал помешать кочергой в дымящем камине. Кто-то бросил на огонь картофельные очистки, оставшиеся после приготовления ланча, так что усилия Гранта оживить пламя не увенчались успехом. Его охватил спасительный гнев, и он изо всех сил дернул за шнур звонка. Где-то в стене дико заплясала проволока, но колокольчик так и не зазвонил. Грант вышел в прихожую, в которой свистел ветер, врывавшийся из-под входной двери, и заорал. Никогда, даже будучи в своей лучшей форме на «площадке», не пользовался он своим голосом с такой страстной решимостью добиться результата. Из глубин дома появилось юное существо женского пола и уставилось на него. У девушки было лицо как у сошедшей на землю Мадонны, а ноги такой же длины, как все ее остальное тело.

— Фы критшали? — спросила она.

— Нет, я не кричал. Звук, который вы услышали, издавали мои стучащие зубы. Там, где я живу, каминами в гостиных пользуются для обогревания, а не для того, чтобы сжигать отбросы.

Девушка чуть дольше задержала взгляд на лице Гранта, как будто переводя его слова на более понятный язык, а потом прошла за его спиной посмотреть, что происходит в камине.

— О нет, — произнесла она, — так не пойдет. Подождите, я добуду вам огонька.

Она ушла, но тут же вернулась, неся на совке, похоже, бóльшую часть того, что горело в кухонном очаге. Прежде чем Грант успел отодвинуть слежавшийся мусор и овощные очистки, она плюхнула пылающую массу поверх всего.

— Я принесу чаю, чтобы вам согреться, — проговорила она. — Мистер Тодд там внизу, на пристани, смотрит, как там дела с лодкой. Он вот-вот придет.

Она сказала это успокаивающим тоном, как будто присутствие хозяина автоматически должно было оказать согревающее действие. Грант принял это как извинение за то, что никто не приветствовал гостя официальным «добро пожаловать».

Он сидел и смотрел, как принесенный из кухни огонь постепенно умирал на ложе из картофельных очисток, на которое был брошен. Чтобы немного прочистить путь тяге, Грант всячески пытался выгрести хотя бы часть мокрой темной массы, но она только безнадежно оседала все ниже и ниже. Он смотрел, как исчезает пламя, пока в камине не остались только красные раскаленные червячки, то и дело пробегавшие по поверхности, когда ветер засасывал воздух из комнаты в трубу камина. Грант подумал было надеть свой плащ и выйти на улицу в дождь; идти под дождем — это было восхитительно. Однако мысль о горячем чае удержала его на месте.

Прошел почти час; он сидел и смотрел в камин, а чая все не было. В сопровождении мальчика в синем свитере, который толкал перед собой тачку на колесах, груженную большими картонными коробками, вернулся с пристани «Н. Тодд, влад.» и вошел приветствовать гостя. Они не ждали гостей в это время, сказал он, и, увидев сходящего с лодки Гранта, он подумал, что тот приехал к кому-нибудь на острове. Собирать песни или еще что-нибудь.

Было что-то в том, как он сказал «собирать песни», — отстраненный, пресекающий дальнейшие комментарии тон, отчего у Гранта родилась уверенность, что он не местный.

Да, сказал мистер Тодд в ответ на вопрос, он не здесь родился. Когда-то у него был славный маленький отель в Нижней Шотландии, но здесь ему больше по вкусу. Увидев удивление на лице гостя, он добавил:

— Сказать вам правду, мистер Грант, я устал от тех, кто стучит по стойке. Знаете, такие парни, которые не желают ждать ни минуты. Здесь никто и не подумает барабанить по стойке. Сегодня, завтра или на следующей неделе — для островитянина все равно. Временами это слегка бесит, когда вам что-нибудь нужно, но в основном это хорошо и покойно. Кровяное давление у меня пришло в норму. — Тут он заметил, что делалось в камине. — Ну, плохой же огонь развела для вас Кэти-Энн. Пойдемте лучше ко мне в кабинет, согреетесь.

В этот момент Кэти-Энн просунула в дверь голову и заявила, что все это время ушло на то, чтобы вскипятить котел, что очаг в кухне вывел ее из себя и не согласится ли мистер Грант получить свой чай и ужин одновременно. Грант согласился и, когда девушка ушла готовить этот ужин, спросил у хозяина, нельзя ли ему купить чего-нибудь выпить.

— Магистрат забрал лицензию у моего предшественника, и я еще не получил ее обратно. Я получу ее на следующем заседании лицензионного суда. Поэтому продать вам выпить я не могу. На острове ни у кого нет лицензии. Но если вы пройдете ко мне в кабинет, я буду рад угостить вас виски.

Кабинет представлял собой маленькую комнатку, где трудно было дышать от почти тропической жары. Грант с наслаждением погрузился в атмосферу, напоминающую атмосферу раскаленной печи, и так же вежливо, как оно ему было предложено, выпил плохое виски. Он уселся на указанный ему хозяином стул и протянул ноги к огню.

— Значит, вы не знаток острова, — проговорил он.

Мистер Тодд ухмыльнулся.

— В каком-то смысле знаток, — зло сказал он. — Но, наверное, не в том, о каком вы думаете.

— К кому мне пойти, чтобы узнать побольше об острове?

— Ну, здесь есть два человека. Отец Хеслоп и преподобный мистер Мак-Кей. Наверное, в целом отец Хеслоп будет лучше.

— Вы думаете, он более знающий?

— Нет, они, пожалуй, на равных, если уж на то пошло. Но две трети островитян католики. Если вы пойдете к падре, против вас будет только одна треть населения, а не две. Конечно, пресвитерианская треть более вредные клиенты, чтобы портить с ними отношения, но если численность что-нибудь значит для вас, то лучше вам повидать отца Хеслопа. Лучше идите к отцу Хеслопу. Сам я язычник, так что я вне обеих партий, но отец Хеслоп за лицензию, а мистер Мак-Кей стоит насмерть против.

Он опять ухмыльнулся и снова наполнил стакан Гранта.

— Я так понимаю, падре предпочитает, чтобы зелье продавалось открыто, тому, чтобы его пили втихую.

— Именно так.

— Приезжал ли сюда когда-нибудь человек по имени Шарль Мартин?

— Мартин? Нет. При мне — нет. Но если хотите просмотреть регистрационную книгу отеля, она на столе в прихожей.

— Если приезжий не остановился в отеле, где он может остановиться? В меблированных комнатах?

— Нет, никто на острове не сдает комнаты. Все дома слишком малы для этого. Приезжие могут остановиться или у отца Хеслопа, или в доме пастора.

К тому времени, когда Кэти-Энн пришла сказать, что чай ждет в гостиной, кровь уже свободно циркулировала в дотоле чуть было не окоченевшем теле Гранта, и он почувствовал, что голоден. Он предвкушал свою первую трапезу в этом «маленьком оазисе цивилизации в варварском мире» (см.: Острова Мечты. Г. Дж. Ф. Пинч-Максвелл, Бил энд Баттер, 15/6). Грант надеялся, что это не будет ни лосось, ни морская форель, потому что за последние восемь-девять дней вполне наелся и того и другого. Конечно, он не станет воротить нос от куска морской форели на гриле, если уж это будет она. Поджаренной на каком-нибудь местном масле. Однако он надеялся на устрицы — остров был знаменит своими устрицами — или на свежую сельдь, только что из моря, разделанную, обвалянную в овсяной муке и зажаренную.

Первая трапеза Гранта на островах блаженства состояла из пары кусков рыбы из Абердина, плохо прокопченной и щедро окрашенной в ярко-оранжевый цвет, хлеба, сделанного в Глазго, овсяных лепешек, испеченных на фабрике в Эдинбурге и после того ни разу не разогревавшихся, джема, изготовленного в Данди, и масла из Канады. Единственным местным продуктом была бледная горка приправы белого цвета без вкуса и запаха, напоминавшая по форме шотландский пудинг с телячьей требухой.

Гостиная, освещаемая голой лампочкой, выглядела еще менее привлекательно, чем при сером свете дня, и Грант удрал оттуда в свою маленькую промерзшую комнату. Он потребовал две бутылки с горячей водой и предложил Кэти-Энн, чтобы она собрала одеяла из всех других комнат и отдала ему, поскольку он единственный постоялец. Она проделала это с удовольствием, которое прирожденные кельты испытывают от всего необычного, и, задыхаясь от хихиканья, накидала на его кровать эту взятую напрокат роскошь.

Грант лежал под пятью тощими ватными одеялами, поверх которых были брошены еще его пиджак и плащ, и притворялся, что вся эта куча заменяет одну добрую английскую перину из гагачьего пуха. По мере того как он согревался, до него стало доходить, что он как бы засунут в тесную холодную комнату. Это было последней соломинкой, и внезапно Грант расхохотался. Он лежал и смеялся, как не смеялся уже почти целый год. Смеялся, пока на глазах не выступили слезы, смеялся до полного изнеможения, так, что больше смеяться не мог и лежал, очистившийся смехом и счастливый, под своими разномастными одеялами.

Смех, наверное, проделывает непредсказуемые вещи с эндокринными железами человека, думал Грант, ощущая прилив нахлынувших здоровых жизненных сил. Особенно если смеешься над самим собой. Над удивительной нелепостью положения, которое ты занимаешь относительно окружающего мира. Отправиться к воротам Тир-на-Ног для того, чтобы тебя тошнило в отеле Кладда, — в этом было что-то утонченно-комическое. Если даже острова не подарят ему ничего другого, он будет чувствовать себя вполне вознагражденным.

Грант перестал ощущать, что в комнате душно и что одеяла не греют. Он лежал, глядя на тяжеленные розы на обоях, и жалел, что не может показать это Лоре. Он вспомнил, что в Клюне его так и не переместили в заново отделанную спальню, в которой он всегда жил раньше. Не ждала ли Лора еще одного гостя? Может ли быть, чтобы очередную кандидатку на «партию» для Гранта поселили с ним под одной крышей? До сих пор ему счастливо удавалось избегать женского общества; вечера в Клюне были по-семейному мирными и покойными. А что, если Лора воздерживалась говорить о своих планах, ожидая, пока он не поднимет голову и не заметит того, что происходит? Лора была подозрительно огорчена, что его не будет на открытии нового холла в Моймуре. При ее обычном ходе мыслей она и не рассчитывала на его присутствие при подобной церемонии. Не ждала ли она гостью к открытию? Комната не могла предназначаться для леди Кенталлен, потому что та должна была приехать из Ангуса и вернуться туда тем же вечером. Тогда для кого же ее заново отделали и держали свободной?

Прокручивая так и сяк этот вопросик в своем мозгу, Грант заснул. И только утром понял, что закрытое окно ненавистно ему, потому что из-за него в комнате душно, а не потому, что оно было закрытым.

Он умылся двумя пинтами теплой воды, которую принесла Кэти-Энн, и в хорошем настроении спустился в гостиную. Он чувствовал себя на седьмом небе. Он ел хлеб из Глазго, в это утро постаревший еще на одни сутки, и эдинбургские овсяные лепешки, и джем из Данди, и канадское масло, и при этом еще колбасу, привезенную откуда-то из Центральной Англии, и получал удовольствие от всего. Перестав надеяться на элегантность примитива, он был готов принять примитивное существование.

Грант обрадовался, обнаружив, что, несмотря на холодный ветер, сырую погоду и тощую постель, ревматизм полностью прошел, так как его подсознанию больше не нужно было искать оправданий. Ветер по-прежнему выл в трубе, и волны перехлестывали через мол, но дождь прекратился. Грант надел плащ и направился вдоль набережной в лавочку. В домах, выходивших фасадами на гавань, размещались обе деловые точки: почта и продуктовая лавка. Они снабжали остров всем необходимым. Почта была одновременно и агентством новостей, а в лавке торговали бакалеей, скобяными и аптечными товарами, тканями, обувью, табачными изделиями, фарфором и корабельными принадлежностями. Рулоны ситца с узором из веточек на занавески и на платья лежали на полках рядом с жестяными банками с печеньем, а окорока свисали с потолка вперемежку с пачками шерстяного белья. А в этот день здесь стоял еще большой деревянный поднос с двухпенсовыми булочками с изюмом, испеченными, если верить обертке на них, в Обане. Многие булочки помялись и выглядели совсем грустно, как будто картонную коробку, в которой их везли, без конца швыряли по пути (картонные коробки были неотъемлемой частью островной жизни); кроме того, они слегка пахли парафином, но Грант решил, что, пожалуй, они сойдут как замена хлебу из Глазго.

В лавке находились несколько мужчин с рыбачьих лодок, стоявших в гавани, и маленький кругленький человечек в черном дождевике, который не мог быть не кем иным, как священником. Это была удача. Даже пресвитерианская треть населения вряд ли сможет поставить ему в вину случайную встречу в общественном месте. Грант пристроился за его преподобием и вместе с ним стал ждать, пока обслуживали рыбаков. А потом все было просто. Священник подцепил его, и тому было пять свидетелей. Более того, отец Хеслоп ловко втянул в разговор хозяина, некоего Дункана Тэвиша, и из того факта, что отец Хеслоп называл его мистер Тэвиш, а не Дункан, Грант сделал вывод, что владелец лавки не принадлежит к числу его прихожан. Так что Гранту на глазах у островитян благополучно был вручен пакет с маргарином и отдающими парафином булочками, и междоусобная война за обладание его, Гранта, персоной острову не угрожала.

На улицу, где свирепствовал ветер, он вышел вместе с отцом Хеслопом и вместе с ним зашагал домой. Вернее, они вместе стали бороться с ветром, делая за один прием несколько шагов вперед; при этом они бросали друг другу отрывистые фразы, пытаясь перекричать шум, создаваемый хлопающими полами их одежд. У Гранта было преимущество перед его спутником — на нем не было шляпы, но отец Хеслоп был не только ниже ростом, а следовательно, ближе к земле, но и фигуру имел обтекаемой формы, идеально приспособленную для передвижения в непогоду. У него нигде не было углов.

Хорошо было после бушующего ветра войти в тишину и тепло, распространяемое камином, в котором горел торф.

— Мораг! — крикнул отец Хеслоп куда-то в глубину дома. — Принеси чаю для меня и моего друга, и, может, сконов тоже, будь хорошей девочкой!

Но Мораг в тот день ничего не пекла, как и Кэти-Энн. Было подано печенье «Мария», немного отмякшее в островной сырости. Однако чай был восхитительный.

Зная, что для отца Хеслопа, как и для всех на острове, он объект, возбуждающий любопытство, Грант рассказал, что он ловил рыбу в Шотландии, у родственников, но вынужден был прервать это занятие из-за разболевшегося плеча. А поскольку он давно был одержим мыслями об островах, особенно о поющих песках на Кладда, он воспользовался случаем и приехал посмотреть на них, потому что такого случая может больше никогда не представиться. Он надеется, отец Хеслоп знает эти пески?

О да, конечно, отец Хеслоп знал пески. Он на острове уже пятнадцать лет. Пески находятся на западной стороне острова, обращенной к Атлантике. Через остров до них совсем недалеко. Грант может дойти туда сегодня во второй половине дня.

— Я бы подождал хорошей погоды. Ведь лучше смотреть их при солнце, не правда ли?

— В это время года можно прождать несколько недель, пока вы сможете увидеть их при солнце.

— Я полагал, весна рано приходит на острова.

— О, мне кажется, так считают те, кто пишет книги об островах. Это моя шестнадцатая весна на Кладда, и ни одна не пришла раньше своего срока. Весна — тоже островитянка, — добавил отец Хеслоп с легкой улыбкой.

Они поговорили о погоде, о зимних штормовых ветрах (которые в последние годы, по мнению отца Хеслопа, стали совсем слабыми, как легкий зефир), о пронизывающей сырости, о редко выпадающих идиллически ясных днях.

Грант поинтересовался, почему такое малопривлекательное место завладело воображением стольких людей.

Ну, отчасти потому, что они видели острова только в разгар лета, а отчасти потому, что, приезжая и оказываясь разочарованными, люди стремились скрыть свое разочарование и от самих себя, и от своих друзей, оставшихся дома. Они вознаграждали себя восторженными рассказами. У отца Хеслопа была, однако, и собственная теория, согласно которой большинство приезжающих неосознанно бежали от жизни и находили то, что подготовило для них их воображение. В глазах этих людей острова были прекрасны.

Грант поразмыслил немного над такой точкой зрения, а потом спросил, не знал ли отец Хеслоп некоего Шарля Мартина, интересовавшегося поющими песками.

Нет, насколько он помнит, отец Хеслоп не встречал Шарля Мартина. А он приезжал на Кладда?

Этого Грант не знал.

Выйдя на улицу, он снова оказался во власти ветра, и тот донес его до отеля, причем аллюр Гранта был лишен всякого достоинства — он бежал зигзагами, на цыпочках, как какой-нибудь старый пьяница. В пустом холле пахло горячей пищей, но определить какой было невозможно, и на разные голоса пел ветер, врываясь из-под входной двери. Под вопли ветра в коридоре и завывания в трубе Грант съел мясо, прибывшее из Южной Америки, консервированную морковь, заключенную в жестяные банки в Линкольншире, картофель, выращенный в Морее, молочный пудинг из пакета, сделанный в северной части Лондона, сок, налитый в бутылку в долине Ившэма. Теперь, когда он больше не зависел от иррационального, Грант с удовольствием наполнял свой желудок всем, что было поставлено перед ним. Кладда отказал ему в том, чтобы обрадовать духовно, зато одарил прекрасным аппетитом.

— Вы печете когда-нибудь сконы, Кэти-Энн? — спросил Грант, договариваясь о времени ужина.

— Значит, вам сконов надо? — произнесла она удивленно. — Вообще-то, да; ладно, испеку для вас немного. А мы купили у лавочника вам к чаю булочки. И печенье, и имбирный пряник. А вы хотите вместо этого сконов?

Вспомнив «булочки от лавочника», Грант с энтузиазмом подтвердил, что да, хочет.

— Ну ладно, — любезно согласилась девушка, — испеку я вам сконы.

Целый час Грант шел по плоской серой дороге через плоское серое безлюдье. Справа от него далеко в тумане виднелся холм, единственное просматривавшееся возвышение. Местность вокруг выглядела столь же мало вдохновляющей, как линкольнширские болота в мокрый январский день. Время от времени порыв ветра, дувшего ему в левый бок, заставлял Гранта вертеться, пытался смести с дороги, и он боролся с ним, полузабавляясь, полусердясь. Вдали виднелись странные домики, прижатые к земле, слепые, похожие на плоских моллюсков, без всяких признаков того, что здесь живут люди. У некоторых домов с крыш свисали подвешенные на веревках камни, которые должны были уравновешивать порывы ветра. Ни у одного из домов не было ни ограды, ни каких-нибудь дворовых построек, ни садика, ни кустика.

Здесь шла жизнь в ее самом примитивном виде — внутри четырех стен; все заключалось в пространстве между крышей из дранки и полом из реек.

А потом вдруг ветер принес запах соли.

И меньше чем через полчаса он вышел к нему. Он вышел к нему неожиданно, после того как пересек широкую полосу мокрой зеленой травы, которая летом, наверное, пестрела цветами. Казалось, не было никакой видимой причины, почему бы этой полосе поросшей травой земли не тянуться вечно, до самого горизонта; ведь все это было частью бесконечного серого плоского мира болот. Грант приготовился идти и идти, долго, до самого горизонта, и был поражен, обнаружив, что горизонт находится в каких-то десяти милях от него, в море. Вот она, Атлантика, перед ним; и хотя красивой она не была, но, несомненно, впечатляла своим размахом и простотой. Зеленая вода, грязная и взбаламученная, с шумом налетала на берег и разбивалась злыми белыми брызгами. Справа и слева, насколько хватало глаз, тянулась полоса разбивающейся воды и бледного песка. Ничего больше не было во всем мире, только зеленое, разорванное на клочки море и пески.

Грант стоял на берегу и смотрел на эту картину, все время ощущая, что ближайшая земля — это Америка. Ни разу после североафриканской пустыни не испытывал он жуткого смущения, порождаемого безграничным пространством, ощущения ничтожности человека.

Море открылось так неожиданно, его ярость и простор были настолько подавляющи, что Грант простоял недвижимо довольно долго, прежде чем понял, что перед ним пески, ради которых он в марте приехал на край западного мира. Поющие пески.

Сегодня ничего не пело, кроме ветра и Атлантики. Вместе они создавали вагнеровский грохот, который сотрясал человека почти так же физически ощутимо, как порывы ветра и водяные брызги. Весь мир был одно безумное буйство серо-зеленого и белого да еще дикого шума.

Грант прошел по тонкому белому песку к краю воды, и грохот поглотил его. Вблизи грохот терял свою осмысленность, и это снимало неприятное чувство собственной ничтожности и давало ощущение человеческого превосходства. Грант почти с презрением повернулся спиной к океану, как это делают по отношению к плохо воспитанному ребенку, который всячески старается показать себя. Ему было тепло, он чувствовал, что живет, что полностью владеет собой; восхитительное удовлетворение давало сознание способности ясно мыслить и воспринимать окружающее. Грант пошел по песку обратно, до нелепости непомерно радуясь тому, что он живое человеческое существо. Повернувшись спиной к бесплодному соленому ветру с моря, он ощутил воздух, который поднимался от земли, мягкий и теплый. Как будто открывали дверь в дом. Грант, не оборачиваясь, пересек заросшую травой полосу. Ветер по-прежнему гнал его вдоль плоских болот, но теперь он не дул ему в лицо и соль не забиралась ему в ноздри. Его ноздри были полны добрым запахом влажной земли, запахом растущей травы.

Грант был счастлив.

Когда он наконец спустился с откоса к пристани, он посмотрел на холм, виднеющийся в тумане, и решил, что завтра он взберется на него.

В отель Грант вернулся, умирая от голода, и был вознагражден тем, что ему к ужину подали два вида местных яств. Одним была тарелка сконов, испеченных Кэти-Энн, другим — sleeshacks, деликатес, который ему приходилось есть в детстве. Sleeshacks — это размятый картофель, поджаренный кусочками; он, несомненно, сделал гораздо аппетитнее холодное мясо, оставшееся от ланча, которое должно было представлять собой говядину, приготовленную на ужин. Однако, поедая его, Грант все время ощущал какой-то запах, который гораздо сильнее, чем даже sleeshacks, пробуждал воспоминания о детских годах в Стратспее. Запах, одновременно острый и тонкий, плавал, кружился в его мозгу, вызывая ностальгические муки. Так продолжалось до того момента, пока Грант не разрезал один из сконов Кэти-Энн, — тогда он понял, что это было. Скон был желтым от соды и почти несъедобным. Поблагодарив Кэти-Энн за то, что она напомнила ему детство (полные тарелки желтых от соды сконов стояли на столах в деревенских кухнях, приготовленные работникам к чаю, — о, Тир-на-Ног!), Грант с сожалением похоронил два скона под тлеющими углями в очаге и принялся за хлеб из Глазго.

Этим вечером он заснул, не взглянув на обои и даже не вспомнив о закрытом окне.

Глава седьмая

Утром на почте Грант наткнулся на преподобного мистера Мак-Кея и понял, что ему повезло; получалось, он поровну раздает свои милости. Мистер Мак-Кей направлялся на пристань узнать, придет ли в церковь команда стоявшего в гавани шведского рыболовецкого судна, если до послезавтра они еще не уйдут. Кроме того, узнал Грант, было еще датское судно с экипажем, предположительно придерживавшимся пресвитерианских убеждений. Если они соберутся прийти, Мак-Кей подготовил бы для них проповедь на английском.

Он выразил Гранту соболезнования по поводу плохой погоды. Для посещения островов это слишком раннее время года, однако преподобный высказал предположение, что отпуск приходится брать тогда, когда его дают.

— Вы, вероятно, школьный учитель, мистер Грант?

Нет, ответил Грант, он на государственной службе. Так он обычно отвечал на вопрос о своей профессии. Люди готовы верить, что государственные служащие тоже люди, но никто не согласился бы с тем, что полисмен тоже человек; в их представлении это вырезанные из картона фигуры с серебряными пуговицами на мундире и блокнотами в руках.

— Вы бы изумились, мистер Грант, вы, который никогда раньше здесь не был, если бы увидели, как выглядят острова в июне. На небе ни облачка день за днем, а воздух такой горячий, что видно, как он пляшет перед тобой. И миражи — такие же безумные, как те, что бывают в пустыне.

— Вы бывали в Северной Африке?

О да, мистер Мак-Кей бывал в Северной Африке с шотландскими полками.

— И поверьте мне, мистер Грант, из окна своего дома здесь я видывал более странные вещи, чем между Аламейном и Триполи. Я видел, как маяк там, на мысу, повис в воздухе. Да, наполовину поднялся в небо. Я видел, как вон тот холм медленно менялся, пока не стал похож на гигантский гриб. А что касается скал в море, этих огромных каменных колонн, они могут стать легкими и прозрачными и начать двигаться, как будто танцуют лансье.

Грант счел это интересным, отметил про себя — и перестал прислушиваться к тому, что продолжал рассказывать мистер Мак-Кей. Расставаясь с Грантом у борта «Анн Лефквист» из Гетеборга, мистер Мак-Кей выразил надежду, что сегодня вечером Грант придет на ceilidh. Весь остров будет там, и он сможет услышать красивое пение.

Грант спросил у своего хозяина мистера Тодда, что такое ceilidh и где это будет происходить, и мистер Тодд объяснил, что ceilidh — это обычно вперемежку песни и речи, кончается все, как правило, танцами, а происходит это в единственном месте на острове, подходящем для подобного собрания, — Перегрин-Холле.

— Почему Перегрин?

— Так звали леди, которая его построила. Она обычно приезжала на остров летом, ратовала за развитие торговли, чтобы островитяне могли сами себя содержать, и построила длинный барак, весьма добротный, с большими окнами и застекленными проемами в крыше, чтобы женщины могли собираться там и ткать, не портя себе глаза над ткацкими станками в своих крошечных темных комнатках. Они должны объединиться, говорила она, получить для своего твида марку Кладда и добиться спроса на него, как это сделал Харрис. Бедняжка, она могла не тратить свой пыл и свои деньги. Ни один островитянин и ярда не пройдет, когда это касается работы. Они лучше ослепнут, чем выйдут из своих комнат. Однако барак оказался очень удобным для островных собраний. Почему бы вам не заглянуть туда сегодня вечером и не посмотреть, как это происходит?

Грант ответил, что так он и сделает, и ушел; остаток дня он провел на единственном холме Кладда. Тумана не было, хотя ветер по-прежнему был напоен влагой, и когда Грант взобрался на вершину, ему открылись внизу море и разбросанные по нему острова, о которые разбивался прибой. Тут и там видны были короткие штрихи, неестественно прямые на фоне окружающей природы, — идущие суда. У ног Гранта лежал весь мир Гебрид. Он сидел и смотрел на этот скудный, пропитанный водой мир, и он казался ему крайним выражением заброшенности. Мир, только наполовину возникший из хаоса, бесформенный и пустой. Глядя вниз на Кладда, нельзя было сказать, смотришь ли на сушу с огромным количеством озер или на море с массой островов, — так перемешаны были море и земля. Это место лучше всего было бы оставить серым гусям и тюленям.

И все же, сидя здесь, наблюдая за меняющимися картинками на поверхности моря, лилового, серого, зеленого, за чайками, пикирующими, чтобы разглядеть его, Гранта, за хлопающими крыльями зуйками, которые устраивали свои гнезда внизу, на земле, Грант был счастлив. Он думал о миражах мистера Мак-Кея и шагающих скалах. Думал, как он и не переставал думать все последнее время, о Б-Семь. Здесь был мир Б-Семь, если следовать его описанию. Поющие пески, говорящие звери, шевелящиеся скалы, реки, которые перестали течь. Что собирался делать здесь Б-Семь? Просто приехать, как приехал он, Грант, и смотреть? Внезапный порыв, только саквояж с самыми необходимыми вещами. Несомненно, это могло означать одно из двух: или встречу с кем-то, или осмотр. Поскольку никто не хватился его, это не было рандеву. Значит, осмотр. Можно осматривать множество вещей: дом, проект, картину. Но если человек писал en route[67] стихи, эти стихи, несомненно, указывали на предмет осмотра.

Что связывало Б-Семь с этим суровым краем? Может быть, он прочел слишком много книг Г. Дж. Ф. Пинч-Максвелла или ему подобных? И забыл, что серебряные пески, дикие цветы и сапфировое море — вещи сугубо сезонные?

С вершины холма на Кладда Грант посылал Б-Семь привет и благословение. Если бы не Б-Семь, он бы не сидел сейчас здесь, над этим сырым миром, чувствуя себя прямо по-королевски, заново родившимся человеком, человеком с полностью вернувшимся самообладанием. Теперь он был не только защитником Б-Семь, он был его должником, его слугой.

Когда Грант покинул найденное им укрытие, ветер ударил его в грудь, и, спускаясь с холма, он опирался на ветер, как делал это, будучи мальчиком, так что ветер поддерживал его, и он мог самым невероятным способом почти свалиться с холма и при этом остаться невредимым.

— Как долго длятся штормы в этой точке земли? — спросил Грант своего хозяина, когда после ужина в темноте они шли, качаясь, на ceilidh.

— Как минимум три дня, — ответил мистер Тодд, — но это бывает редко. В конце последней зимы ветер дул почти месяц. Настолько привыкаешь к этому реву, что, когда он на минуту стихает, кажется, что ты оглох. Когда вы соберетесь обратно, вам лучше лететь, а не пересекать Минч в такую погоду. Теперь большинство летают, даже старики, которые и поезда никогда не видели. Они считают самолеты чем-то само собой разумеющимся.

Гранту пришло в голову, что действительно обратно он может лететь, что, если он подождет еще несколько дней, если он чуть попривыкнет к своему вновь обретенному здоровью, путешествие самолетом может стать для него экзаменом. Это будет очень серьезный экзамен, самый серьезный, какому только он может подвергнуть самого себя. Для каждого подверженного клаустрофобии перспектива оказаться запертым в тесном помещении и беспомощно повиснуть в воздухе по-настоящему ужасна. Если он сможет не моргнув глазом вынести это и испытание не закончится катастрофой, значит он может считать себя выздоровевшим. Он снова станет человеком.

Только он немного подождет: было еще слишком рано задавать вопросы самому себе.

Когда они пришли, ceilidh шел уже около двадцати минут, и они встали сзади вместе с остальной частью мужского населения. Стулья в холле были заняты только женщинами и стариками. За исключением нескольких мужских голов, видневшихся в самом переднем ряду, где сидели важные лица острова (Дункан Тэвиш, торговец, некоронованный король Кладда, два священника и несколько светил меньшего ранга), мужское население стояло у стен и толпилось у входа. Стоящие снаружи расступились, давая им дорогу, и, войдя, Грант отметил, что сборище было совершенно космополитическое: шведы и голландцы в полном составе, а кроме того, можно было услышать акцент, характерный для жителей абердинского побережья.

Пела девушка — высоким сопрано. Голос ее был приятным и чистым, но без всякого выражения. Как будто кто-то настраивал флейту. После нее пел самоуверенный моложавый человек, заслуживший овацию, к которой он отнесся настолько ревниво, что это было забавно; казалось, он сейчас начнет, как птица, любовно приглаживать перышки на груди. Как выяснилось, он был любимцем аудитории перебравшихся с материковой Шотландии гэлов и проводил больше времени, бисируя на концертах, чем на своей пришедшей в запустение ферме. Дребезжащим перетруженным тенором он спел любовную песенку и был награжден аплодисментами. Грант слегка удивился тому, что этот человек не удосужился постичь даже самые азы искусства пения. В своих вылазках на материк ему наверняка приходилось слышать настоящих, обученных певцов, которые умели пользоваться своим голосом; удивительно, как даже такому очень тщеславному человеку не пришло в голову научиться хотя бы самым основам того искусства, которым он занимался.

Потом другая женщина спела контральто еще одну совершенно невыразительную песню, а мужчина прочел забавный рассказ. За исключением нескольких фраз, которым он в детстве научился у стариков в Стратспее, Грант не понимал гэльской речи, поэтому он слушал так, как слушал бы чтение на итальянском или тамильском. Если не считать удовольствия, испытываемого самими выступавшими, все это выглядело достаточно скучным. По музыке песни были очень неинтересны, некоторые просто жалки. Если именно их приезжали «собирать» на Гебриды, то вряд ли они того стоили. Несколько действительно хороших песен, как и все талантливо созданное, разлетелись по свету на собственных крыльях. А эти слабые подражания лучше было оставить умирать.

Во время концерта мужчины в конце зала все время входили и выходили, но Грант не обращал на это особого внимания, пока чья-то рука не сжала его локоть, а чей-то голос не прошептал ему в ухо: «Может быть, хотите капельку?» Тут он понял, что островное гостеприимство предлагает ему принять участие в дележе самого редкостного в их хозяйстве продукта. Поскольку отказываться было некрасиво, Грант поблагодарил своего благодетеля и, последовав за ним, вышел из зала в темноту. Прислонившись к стене с подветренной стороны здания, в котором происходило собрание, в согласном молчании стояли представители мужского населения Кладда. В руках у Гранта оказалась бутылка вместимостью с полпинты. «Slainte!» — сказал он и, поднеся ее ко рту, сделал глоток. Рука, направляемая глазами, лучше адаптировавшимися к темноте, чем его собственные, забрала у него бутылку, а голос пожелал здоровья. Затем Грант вслед за своим неизвестным другом вернулся в освещенный зал. И сразу же увидел, как мистера Тодда тоже украдкой тихонько постучали по руке, и мистер Тодд тоже вышел в темноту, чтобы подкрепиться содержимым бутылки. Нигде больше такое происходить не могло, подумал Грант. Разве только в Штатах в годы «сухого закона». Неудивительно, что в отношении шотландцев к виски присутствуют одновременно и глупость, и лукавство, и скромность. (За исключением Стратспея, конечно, где зелье изготавливается. В Стратспее бутылку ставят на середину стола так же прозаично, как это сделал бы англичанин, может быть, только чуть более гордо.) Неудивительно, что они ведут себя так, будто, делая глоток виски, совершают лихой, чтобы не сказать дерзкий, поступок. Поразительное отношение, как хитрый взгляд искоса, среднего шотландца к своему национальному напитку может проистекать только от унаследованного от предков сознания запретности спиртного, запрета, наложенного либо Церковью, либо Законом.

Согретый добрым глотком из плоской фляжки, Грант терпеливо выслушал скучное выступление на гэльском Дункана Тэвиша, самоуверенное и длинное. Он представил собранию гостя, приехавшего издалека, чтобы поговорить с ними, гостя, который не нуждается в том, чтобы его представляли ни он, Дункан Тэвиш, ни кто-либо другой; гостя, подвиги которого говорили сами за себя. (Тем не менее Дункан довольно долго говорил о них.) Грант не уловил гэльское имя гостя, но отметил, что те, кто выходил наружу, стали проталкиваться обратно, когда раздались одобрительные восклицания, приветствующие заключительную часть речи мистера Тэвиша. Либо оратор действительно был гвоздем вечера, либо виски кончилось.

С ленивым удивлением Грант наблюдал, как от сидевших в переднем ряду отделилась маленькая фигурка, взобралась, цепляясь за рояль, на эстраду и направилась к ее центру.

Это был Крошка Арчи.

На Кладда Крошка Арчи выглядел еще более дико, чем на пустошах Клюна; его вид еще более не соответствовал обстановке, попугайная яркость его костюма поражала еще больше. На островах не носили килт, и среди всех этих мужчин в одежде из толстой грубой материи спокойных тонов он более чем когда-либо выглядел «сувенирной куклой». Без своего лихо заломленного балмораля с пучком травы он казался как бы неодетым, как полисмен без шлема. Волос у него было очень мало, и их жидкие прядки были зачесаны поперек головы, чтобы скрыть лысину. Он был похож на игрушку, вытащенную из чулка с не очень дорогими рождественскими подарками.

Однако приветствовали его с необыкновенным радушием. Грант не мог вообразить, чтобы кто-нибудь, помимо королевской семьи, каждого ее члена в отдельности и всех вместе, удостоился такого приема, какой сейчас был оказан Крошке Арчи. Даже если учесть действие выпитого на задние ряды, это было удивительно. А какая тишина наступила, когда Крошка Арчи начал говорить! Грант жалел, что ему не видны лица. Он вспомнил, что Бэлла из Льюиса не ответила на попытки Арчи у заднего крыльца обратить ее в свою веру, вспомнил, что то, что думал Пэт Рэнкин о Крошке Арчи, не могло быть воспроизведено на бумаге. Что же эти островитяне, отрезанные от мира и лишенные разнообразия впечатлений, которое только и может научить человека выбирать между одним и другим, — что эти островитяне думают о нем? Здесь присутствовал материал, о котором Арчи мечтал: наивные, восприимчивые, скромные, занятые самими собой люди. Их нельзя было поднять на восстание против правительства, этих островитян, потому что никто никогда по-настоящему ими не правил. Правительство, по их мнению, существовало для того, чтобы подкормить их различными льготами и чтобы выманивать у них налоги. Однако можно было попытаться взорвать лояльность островитян, сыграв на их изолированности; их оппортунизм можно было отточить выгодными соблазнами. На Кладда Крошка Арчи не представлялся тем удивительным ничтожеством, каким он выглядел на Лохан-Ду; на Кладда он был потенциальной силой. Кладда и все его острова-соседи могли оказаться в конечном счете базами подводных лодок, контрабандистскими точками, местами перехода, наблюдательными башнями, аэродромами, базами патрулей. Что думали островитяне о Гиллсасбуиге Мак-а-Бруитхаинне и его убеждениях? Гранту очень хотелось увидеть их лица.

Около получаса Крошка Арчи обращался к ним своим тонким раздраженным голосом, без страсти и без пауз, а они слушали, не издавая ни звука. А потом, посмотрев на ряды сидевших перед ним, Грант увидел, что они гораздо менее заполнены, чем в начале вечера. Это странное явление отвлекло его внимание от Арчи, и он попытался найти ему объяснение. Грант уловил некий слабый шорох в проходе между рядами 5 и 6 и проследил глазами за его продвижением. В конце ряда это движение материализовалось в виде стоящей Кэти-Энн, которая бесшумно, не привлекая к себе внимания и не отводя притворно застенчивого взгляда от оратора, двигалась сквозь толпу стоявших мужчин к дверям и, выбравшись наружу, исчезла.

Грант понаблюдал еще немного и обнаружил, что процесс диссипации аудитории непрерывно продолжается как среди сидевших, так и среди стоявших у стен мужчин. Слушатели незаметно исчезали под самым носом у Арчи. Это было так необычно — деревенские жители всегда ждут окончания представления, каким бы скучным оно ни было, — что Грант повернулся к мистеру Тодду и прошептал:

— Почему они уходят?

— Они идут смотреть балет.

— Балет?

— По телевидению. Это их самое большое развлечение. Все остальное, что они смотрят по телевизору, — это просто вариант чего-нибудь, что они уже видели раньше. Постановки, пение и прочее. А балет — это то, чего они еще не видели никогда. Они не пропустят балет ни ради чего, ни ради кого… Что в этом смешного?

Однако Гранта забавляла не страсть жителей Кладда к балету. Он получал удовольствие от того, каким необычным образом был обезоружен Арчи. Бедный Арчи. Бедный крохотный обманутый Арчи. Он был ниспровергнут арабеском, побежден антраша, разбит наголову плие. Это фантастически подходило к ситуации.

— Они ушли насовсем?

— О нет, они вернутся к танцам.

И они вернулись, все как один. Все, кто жил на острове, присутствовали на танцах: старики сидели вокруг, а активные участники своими дикими выкриками, казалось, вот-вот сорвут крышу. Это был менее подвижный танец, чем те, к которым Грант привык на материке, менее изящный; для горношотландской пляски нужны килт и туфли из мягкой кожи, которые позволяют танцору плясать беззвучно, точно пламя среди кончиков мечей. В островном танце было много от ирландского, много от мрачноватой ирландской скованности, когда танец является только упражнением для ног, а не ураганом радости, наполняющей человека до самых кончиков пальцев его рук, то и дело взмывающих вверх. Однако если рисунку танца не хватало изощренности и подвижности, в настроении тех, кто плясал, топоча изо всех сил, царило всеобщее веселье. Места, если потесниться, было достаточно для трех восьмерок, и рано или поздно все, включая шведов и голландцев, оказывались втянутыми в эту оргию движения. Скрипка и рояль играли что-то, имеющее приятный покачивающийся ритм (для этого нужен был бы военный оркестр, думал Грант, бросая Кэти-Энн в объятия восхищенного шведа; нужна была бы синкопированная дробь барабана; может, это и не выглядело бы пуристски, но эффект, несомненно, был бы), а те, кто не танцевал, отбивали такт ладонями. Ветер свистел в стеклянных проемах крыши, танцоры ревели, скрипка визжала, как пила, а рояль бухал, и все вместе замечательно веселились.

Включая Алана Гранта.

Качаясь под принесенным юго-западным ветром градом, который немилосердно колол и хлестал, он добрался домой и рухнул в постель, пьяный от проделанных экзерсисов и свежего воздуха. Это был восхитительный день.

Это был и очень полезный день. Ему будет что рассказать Теду Ханне, когда он вернется в Лондон. Теперь он знал, кто являются хозяевами Арчи Брауна.

Этим вечером он не смотрел с опаской на закрытое окно, притом он отнюдь не забыл о нем. Он смотрел на закрытое окно и радовался. Он принял точку зрения островитян, что окно существует для защиты от непогоды.

Зарывшись в свое гнездо из ватных одеял, оставив ветер и бурю снаружи, Грант погрузился в глубокий сон без сновидений.

Глава восьмая

На следующее утро на прогудевшем «пароходе» Крошка Арчи отчалил нести свет в другие глухие места архипелага. Как стало известно, он останавливался у преподобного мистера Мак-Кея, и Грант подумал: интересно, что сказал бы этот безупречный пастырь своему горношотландскому войску, если бы знал, кого он приютил под своей крышей? А может, преподобный мистер Мак-Кей был болен той же болезнью, что и Арчи Браун?

В общем, Гранту казалось, что нет.

Мистер Мак-Кей пользовался таким влиянием, какого только может жаждать смертный; свое тщеславие он удовлетворял каждое воскресенье по утрам; он повидал свет, видел жизнь и смерть, наблюдал, как людские души воспринимают и ту и другую, и, похоже, не гнался особо за славой. Просто он оказал гостеприимство шотландской знаменитости. Потому что в такой маленькой стране, как Шотландия, Арчи был знаменитостью, и мистер Мак-Кей, несомненно, был рад принять его.

Таким образом, остров остался целиком в распоряжении Гранта, и в течение пяти дней, сопровождаемый ревом ветра, он бродил по своему пустому королевству. Это было скорее похоже на прогулку с плохо воспитанной собакой, которая бежит за вами по пятам, в экстазе бросается на вас, почти сбивая при этом с ног, а потом тащит в направлении, прямо противоположном тому, куда вы намеревались идти. Вечера он проводил, вытянув ноги у горящего камина в кабинете мистера Тодда, слушая его рассказы о том, как он был владельцем паба в Нижней Шотландии. Ел Грант очень много. Он заметно набирал вес. Засыпал он, как только его голова касалась подушки, и не просыпался до самого утра. А в конце пятого дня он почувствовал, что скорее готов вынести сотню воздушных путешествий, чем провести еще двенадцать часов в этом месте.

Итак, на шестое утро, стоя на широкой площадке белого песка, Грант ждал маленький самолет, который на обратном пути из Сторнвэя должен был забрать его. И легкое опасение, таившееся где-то в глубине его сознания, ничуть не походило на мрачные предчувствия, которые, как он боялся, могут охватить его в эти последние минуты. Рядом находился мистер Тодд, а у их ног на песке лежал маленький чемоданчик Гранта. На траве, там, где кончалась дорога, стояла машина, принадлежащая отелю Кладда, единственная машина на острове и единственная в своем роде во всем мире. Так они стояли, четыре темных предмета на сверкающей голой плоскости, и наблюдали за маленьким, похожим на птицу силуэтом в небе, спускающимся к ним.

Все это, думал Грант, на сегодня ближе всего подходит первоначальной идее полета. Кто-то заметил, что когда человек впервые стал мечтать полететь, он видел самого себя поднимающимся в голубые эмпиреи на серебряных крыльях, но потом все получилось совсем не так. Человека тащат к взлетному полю, там запирают в ящик, потом его охватывает ужас, потом его тошнит, а потом он оказывается в Париже. Быть подхваченным у морской опушки мира случайно пролетевшей в воздухе птицей — нельзя и вообразить что-то более близкое первоначальному представлению человека о полете.

Огромная птица по песку подкатилась к ним, и на какой-то момент Гранта охватила паника. Ведь это плотно закрытая со всех сторон ловушка. Однако обыденность всего происходящего помогла расслабиться его напрягшимся было мышцам. В условиях большого аэропорта, где царит порядок почти как в клинике, где человека сопровождают, где он вынужден подчиняться, паника могла бы и победить. Но здесь, на открытом песке, под крики чаек и запах моря, где пилот перевесился через порог люка, чтобы посплетничать с мистером Тоддом, существовала свобода выбора — войти в самолет или остаться. Не было принуждения, которое, собственно, и заставляет испытывать страх.

Поэтому, когда настал момент, Грант шагнул в самолет, а сердце его только чуть-чуть сжалось. И прежде чем он смог проанализировать свою реакцию на закрывшуюся дверь, нечто более интересное привлекло его внимание. Напротив него с другой стороны прохода сидел Крошка Арчи.

Крошка Арчи выглядел так, будто он только что вскочил с постели, притом в ужасной спешке. Его встрепанное великолепие больше чем когда-либо выглядело одеянием, снятым с кого-то другого. Он был похож на отслужившую свое старую арматуру, на которую накидали всякий хлам из театрального реквизита. Арчи приветствовал Гранта как старого друга, снисходительно попенял ему по поводу незнания островов, рекомендовал выучить гэльский язык, сказав, что это окупится сполна, и снова заснул. Грант сидел и смотрел на него.

Маленький ублюдок, думал Грант. Тщеславный никчемный маленький ублюдок.

Нижняя челюсть Арчи отвалилась, рот открылся, а жидкие пряди волос сбились, обнажив лысину. Колени над пестрыми носками были больше похожи на анатомическую модель, чем на некий механизм, предназначенный для передвижения живого существа. Это были не колени, а «коленные суставы». Особенно интересны были движения малой берцовой кости.

Пустой зловредный маленький ублюдок. У него была специальность, которая позволяла ему зарабатывать на хлеб и масло, специальность, которая могла бы принести ему духовное удовлетворение. Но это не годилось для его полной самообожания души. Ему требовалась известность. И до сих пор, пока ему удается выступать, как индюк при свете прожекторов, ему наплевать, кто платит за освещение.

Грант все еще размышлял над тем, что главную роль в превращении человека в преступника играет тщеславие, как вдруг увидел, что внизу под ними, как японский цветок в воде, раскрылось нечто похожее на геометрический чертеж. Грант бросил рассуждать на психологические темы, пытаясь понять, что означает это вторжение Эвклида в мир природы, и обнаружил, что они делают круг над аэродромом на материке. Он прилетел с Кладда и почти не заметил, как это произошло.

Грант спустился на грунт поля и подумал: интересно, как бы отреагировали окружающие, если бы он пустился отплясывать боевой танец? Ему хотелось кружиться по аэродрому, громко крича и выделывая всякие курбеты, как ребенку, впервые оседлавшему деревянную лошадку. Вместо этого он пошел к телефонной будке и спросил Томми, не может ли он приехать за ним, Грантом, в отель «Каледониан» в Скоон часа через два. Томми ответил, что может и приедет.

Еда в ресторане аэропорта показалась Гранту дивной, как у Лукас-Картона, в «Тур д’Аржан» и «Ла Кремальер»[68], вместе взятых. За соседним столом человек горько жаловался, что все невкусно. Но ведь он не родился заново после пяти месяцев жизни в аду и не ел в течение семи дней пищу, приготовленную Кэти-Энн.

Круглое славное лицо Томми, сидящего в глубоком кресле в «Каледониане», казалось еще более круглым и славным, чем когда-либо.

Не было ветра.

Никакого ветра.

Мир был прекрасен.

Что за страшное падение в бездну ожидает его, подумал Грант, если, забравшись в машину Томми, он снова ощутит схватывающий его страх. Может быть, этот зверь просто дожидается его там, облизываясь в предвкушении.

Однако в машине никого не оказалось. Только он и Томми и добрая спокойная атмосфера их обычной беседы. Они выбрались из города и поехали по местности, заметно более зеленой, чем десять дней назад; выглянуло вечернее солнце и осветило спокойные поля, коснувшись их своими длинными золотыми пальцами.

— Как прошла церемония в Моймуре? — спросил Грант. — Вручение букета.

— О господи, это! — вздохнул Томми, делая такое движение, будто он вытирает лоб.

— Он не вручил его?

— Если то, что она все же получила букет, означает вручение, то, я полагаю, технически он его вручил. Он протянул букет и произнес речь, которую сам придумал.

— И что за речь?

— Наверное, он репетировал свой выход с тех самых пор, как мы уговорили его, представив Зои Кенталлен чем-то вроде мятежника. Это была, кстати, идея Лоры, не моя. Ну вот, когда она нагнулась — она очень высокая, — чтобы взять у него огромную охапку красных гвоздик, он на секунду отвел руку, чтобы она не могла до них дотянуться, и твердо заявил: «Я даю их вам только потому, что вы собрат-революционер». Она взяла цветы не моргнув глазом и сказала: «Да, конечно. Как мило с твоей стороны», хотя не имела ни малейшего представления, о чем он говорит. Между прочим, она покорила его.

— Каким образом?

— Старым добрым женским способом. Пэт переживает муки первого увлечения.

Гранту не терпелось это увидеть.

Клюн мирно покоился в своей зеленой чаше, и Грант смотрел на него, как смотрит человек, с победой возвращающийся домой после битвы. Последний раз, когда он ехал по этой песчаной дороге, он был рабом; теперь он свободный человек. Он уехал, чтобы найти Б-Семь, а нашел самого себя.

Лора вышла встретить его у входа и сказала:

— Алан, ты что, занялся на стороне бизнесом биржевых «жучков»?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Или стал писать в колонку «Одиноких сердец» или еще что-нибудь?

— Нет.

— Потому что миссис Майр говорит, что на почте тебя ждет целый мешок писем.

— О-о! А откуда миссис Майр знает, что все это для меня?

— Она говорит, что ты единственный А. Грант в округе. Я надеюсь, ты не давал объявление, что ищешь жену?

— Нет, это было просто объявление с просьбой о кое-какой информации, — ответил Грант, входя за Лорой в гостиную.

В ранние сумерки комната была наполнена светом горящего камина и дрожащими тенями. Грант решил было, что в гостиной никого нет, но потом заметил, что кто-то сидит в большой качалке у камина. Это была женщина, такая высокая и тонкая, что казалась столь же текучей, как тени, и Гранту пришлось взглянуть еще раз, чтобы убедиться, что она не тень, а реальность.

— Леди Кенталлен, — произнес голос Лоры за его спиной, с чуть официальной интонацией представляя гостью. — Зои вернулась в Клюн порыбачить несколько дней.

Протягивая ему руку, женщина наклонилась вперед, и Грант увидел, что она выглядит как молодая девушка.

— Мистер Грант, — произнесла она, здороваясь с ним, — Лора говорит, что вы предпочитаете, чтобы вас называли «мистер».

— Да, да, верно. «Инспектор» в частной жизни звучит как-то мрачно.

— И немного нереально к тому же, — добавила она своим мягким голосом. — Как будто из детективного романа.

— Именно так. Люди ждут от вас чего-то вроде: «Где вы были вечером…надцатого…бря?»

Как могло это создание, выглядевшее так по-девичьи, быть матерью троих сыновей, один из которых почти оканчивал школу?

— Как ваши успехи на реке?

— Сегодня утром мне попался неплохой молодой лосось. Вы получите его на ужин.

Красота ее была такого рода, какая позволяет женщине носить волосы причесанными гладко, на прямой пробор. Маленькая темная головка на длинной изящной шее.

Внезапно он вспомнил о заново отделанной спальне. Итак, значит, свежая краска предназначалась для Зои Кенталлен, а не для последней Лориной кандидатки ему в жены. Это было огромным облегчением. Достаточно скверно бывало, когда Лора подсовывала своих избранниц ему под нос, а жить с последней из них под одной крышей было бы, мягко говоря, утомительно.

— Поезд из Обана пришел, наверное, на этот раз вовремя, — сказала Лора, имея в виду раннее прибытие Гранта.

— О, Алан обратно летел, — пояснил Томми, подбрасывая в огонь еще одно полено. Он сказал это между прочим, не зная, насколько знаменателен этот факт.

Грант оглянулся на Лору и увидел, что ее лицо засветилось от счастья. Значит, для нее это так много значило? Милая Лалла. Милая, добрая, все понимающая Лалла.

Они заговорили об островах. Томми рассказал забавную историю о человеке, у которого сдуло шляпу, когда он садился в лодку на Барра, а потом он нашел свою шляпу — она ждала его у пристани на Мэллиг. Лора высказала сомнение, что можно вести беседу на языке, в котором нет слов для выражения понятий менее чем двухсотлетней давности, и как пример изобразила описание дорожного происшествия (бла-бла велосипед бла-бла поворот бла-бла тормоза бла-бла трактор бла-бла «скорая помощь» бла-бла носилки бла-бла палата бла-бла температурный лист бла-бла хризантемы фрезии лютики нарциссы гвоздики…). Зои ребенком жила на островах и была весьма сведуща в браконьерском лове лосося, искусстве, которому ее обучил местный гений, занимавшийся этим под самым носом у инспектора.

Грант был рад тому, что семейная атмосфера в Клюне оказалась нисколько не потревоженной присутствием гостьи. Зои, похоже, не отдавала себе отчета в собственной красоте и не ожидала внимания к себе. Грант не удивился, что Пэт «втрескался».

Только когда он наконец закрыл за собой дверь своей спальни и остался один, мысли Гранта вернулись к ожидавшему его на почте в Моймуре мешку писем. Целый мешок! Впрочем, это было не так уж и удивительно, в конце концов. Служба в департаменте по расследованию уголовных преступлений приучала человека к тому, что существуют любители писать письма. Есть люди, для которых единственным интересом в жизни является писание писем. Не важно кому, главным, похоже, было получить удовлетворение от самого писания. Семь восьмых этой кучи окажется, наверное, результатом деятельности тех, чье хобби — писать письма.

Однако оставалась еще одна странная восьмая.

Что скажет эта странная восьмушка?

Утром Грант смотрел, как гостья готовила свою снасть, и ему очень хотелось пойти с ней на реку, но еще больше ему хотелось поехать на почту в Моймур. Леди Кенталлен ушла без шума, одна, никому не навязываясь, и Грант, глядя, как она спускается по дорожке, подумал, что она больше похожа на мальчика-подростка, чем на вдовствующую герцогиню. На ней были очень элегантные брюки и старый, потрепанный пиджак, и Грант сказал Томми, что она одна из очень немногих женщин, кому действительно идут брюки.

— Она — единственная женщина в мире, — ответил Томми, — которая выглядит красивой в болотных сапогах.

Грант отправился в Моймур интервьюировать миссис Майр. Миссис Майр выразила надежду, что у него есть секретарь, и вручила ему в подарок нож для разрезания бумаги. Это был тонкий черненый серебряный ножик с резной ручкой из аметиста. Когда Грант обратил внимание миссис Майр, что на ноже есть проба и что теперь он, наверное, стоит достаточно дорого и он, Грант, не может принимать такие дорогие подарки от незнакомых женщин, миссис Майр сказала:

— Мистер Грант, этот нож пролежал у меня в магазине двадцать пять лет. Он был сделан для продажи как сувенир в те времена, когда люди читали. Теперь они только слушают и смотрят. Вы первый человек за четверть века, которому понадобился нож для бумаги. Правда, к тому моменту, как вы откроете все письма из этого мешка, вам понадобится что-то большее, чем нож для бумаги, так я думаю. Во всяком случае, это первый и последний раз на этой почте, когда я получила целый мешок писем, адресованных одному человеку, и я хотела бы отметить это событие. Так что возьмите этот ножичек!

Грант, поблагодарив ее, взял нож, бросил мешок в машину и поехал обратно в Клюн.

— Мешок — собственность почтового отделения, — сказала ему вслед миссис Майр, — верните его потом, пожалуйста!

Грант отнес мешок к себе в комнату, вычистил ножик так, что он засиял, излучая довольство и благодарность, как будто был рад, что наконец после стольких лет его заметили, высыпал письма из мешка на пол и вскрыл ножом первый конверт, попавшийся ему под руку. В первом письме его спрашивали, как он посмел выставить на публичное обозрение слова, с такой болью и сердечной тоской написанные автором письма весной 1911 года по приказу ее духовного наставника Азула. Как будто ее раздели и выставили голой — вот что она почувствовала, увидев свои драгоценные строчки так развязно обнаженными перед всеми.

Тринадцать других корреспондентов утверждали, что сами написали эти строки (без духовного руководства), и спрашивали, что он нашел в них такого. Пятеро прислали по целому стихотворению — пять разных стихотворений, — и каждый утверждал, что он автор того, что напечатано в газете. Трое обвиняли его в богохульстве, а трое заявили, что это плагиат из Откровения. Один писал: «Благодарю вас, старина, за вечернее развлечение: как в этом году рыбалка на Терли?» Еще один отсылал его к Апокрифам, другой — к «Тысяче и одной ночи», третий — к Редьярду Киплингу, четвертый — к теософам, пятый — в Гранд-Каньон, а еще пятеро — в разные части Центральной и Южной Америки. Девять человек посылали ему лекарства от алкоголизма, а двадцать два корреспондента — циркуляры об эзотерических культах. Двое предлагали подписку на поэтические журналы, а один — научить писать стихи, которые будут ходким товаром. Одно письмо гласило: «Если вы тот А. Грант, с которым я сидел под луной в Бишенпуре, вот мой теперешний адрес». Другое: «Если вы тот А. Грант, с которым я провела ночь в отеле в Амальфи, самое время сказать „хелло“; хотела бы я, чтобы мой муж был так же хорош». Еще один корреспондент прислал ему сведения об ассоциации «Клан Грантов». Девять писем были неприличны. Три — абсолютно неразборчивы.

Всего было сто семнадцать писем.

Самое большое удовольствие доставило Гранту письмо, которое гласило: «Я засек твой код, ты проклятый предатель, и я сообщу о тебе в особый отдел».

Ни одно письмо не помогло ему. Ну ладно. Он ведь и не надеялся. Это был выстрел в темноту.

По крайней мере, он немного развлекся. Теперь можно осесть и ловить рыбу до конца отпуска. «Интересно, сколько здесь пробудет Зои Кенталлен?» — подумал Грант.

Гостья взяла с собой сэндвичи и к ланчу не появилась, так что после полудня Грант взял свою удочку и последовал за ней на реку. Может быть, она уже обследовала все воды Клюна, а может, она не знает их так хорошо, как он. Может быть, она будет рада ненавязчивому совету. Нет, конечно, он шел на реку вовсе не для того только, чтобы поговорить с ней. Он шел ловить рыбу. Однако сначала ему нужно выяснить, на каком месте рыбачит она. И вряд ли, обнаружив ее, можно, просто махнув рукой, пройти мимо.

Конечно, он не прошел мимо. Он сидел на берегу и смотрел, как она забрасывает Зеленого Шотландца над крупной рыбиной, которую вот уже целый час, меняя блесны, пыталась поймать.

— Она просто показывает мне нос, — пожаловалась Зои. — Это стало уже личной схваткой между нами.

Она обращалась с удочкой с легкостью человека, который привык рыбачить с детских лет, почти не думая, так же как Лора. Очень приятно было наблюдать.

Через час он убил для нее рыбу острогой, и они сели на траву и съели остатки ее сэндвичей. Она спросила его о работе не как о чем-то сенсационном, а так, как спросила бы, будь он архитектором или машинистом; рассказала ему о своих трех мальчиках, кем они станут. Простоту ее поведения ничто не могло разрушить, а чувство неловкости, похоже, ей не было знакомо, как ребенку.

— Найджел заболеет, когда узнает, что я ловила рыбу в Терли, — заявила Зои. Она сказала это так, как может сказать девочка о своем брате-школьнике, из чего Грант заключил, что это абсолютно точно рисует отношения между ней и ее сыновьями.

Еще оставалось несколько светлых часов, но ни тот ни другая не двинулись с места, чтобы вернуться к реке. Они сидели, смотрели вниз на коричневую воду и разговаривали. Грант пытался вспомнить кого-нибудь из широкого круга своих знакомых, кто был бы похож на нее, и не смог. Ни одна из виденных им когда-либо красивых женщин не обладала ее сходством с принцессой из сказки, ее вневременной юностью. Заблудившееся существо из Тир-на-Ног, подумал он. Не верилось, что ей столько же лет, сколько Лоре.

— Вы хорошо знали Лору в школе?

— Ну, мы были близкими подругами. Знаете, я благоговела перед ней.

— Благоговели? Перед Лорой?

— Да. Понимаете, она была такая умная, и добрая, и вообще, а я никогда не могла сложить два и два.

Поскольку восхищение Гранта ею частично вызывалось контрастом между ее сходством с рисунком к сказкам Ханса Кристиана Андерсена и ее практичностью, Грант решил, что она преувеличивает. Однако, может быть, и правда ей не хватало ветвей, так сказать. Не хватало листьев, чтобы вдыхать окружающий воздух. Склад ее ума не отличался критичностью. В ее высказываниях не было блесток, которыми сверкали замечания Лоры, не было Лориного живого интереса и способности к анализу.

— Нам очень повезло, и вам, и Лоре, и мне, что мы узнали горы Шотландии, еще будучи детьми, — сказала Зои, когда они говорили о своем опыте по части ловли рыбы, приобретенном с ранних лет. — Это то, что, мне кажется, нужнее всего ребенку. Иметь прекрасную страну в детстве. Когда Дэвид, мой муж, был убит, мне советовали продать Кенталлен. У нас никогда не было много денег, а налог на наследство поглотил те крохи, которые нужны, чтобы поддерживать дом. Однако я хотела сохранить его, хотя бы пока Найджел, и Тимми, и Чарльз не вырастут. Им очень тяжело будет расстаться с ним потом, но по крайней мере годы, которые так много значат, пройдут у них в прекрасном месте.

Грант посмотрел на нее, на то, как тщательно, с аккуратностью примерного ребенка она укладывала свою снасть в коробку, и подумал, что, несомненно, решением ее проблем было бы новое замужество. Вест-Энд, который он так хорошо знал, кишел лощеными мужчинами, разъезжающими в сверкающих автомобилях: для них содержать Кенталлен было бы не труднее, чем содержать японский садик в одной из своих комнат, которую они называли «студия». Трудность заключалась в том, что, как предполагал Грант, деньги не были альфой и омегой мира Зои Кенталлен.

Весенний день поблек. Небеса засветились. Холмы отодвинулись далеко-далеко и улеглись спать, как однажды ребенком сказала Лора, описав восемью словами общий вид и атмосферу ясного вечера, обещающего назавтра изумительный день.

— Надо возвращаться, — сказала Зои.

Собирая на берегу рыболовные принадлежности, Грант подумал, что в этом дне на Терли было больше волшебства, чем во всех самых разрекламированных в западном мире островах.

— Вы любите свою работу, правда же? — спросила Зои, когда они спускались с холма к Клюну. — Лора говорила мне, что вы могли уйти еще несколько лет назад, если бы захотели.

— Да, — ответил Грант, немного удивившись. — Наверное, я мог бы уйти. Сестра моей матери оставила мне наследство. Она вышла замуж за человека, который разбогател в Австралии, и у них не было детей.

— Что бы вы стали делать, если бы ушли?

— Не знаю. Я никогда об этом не думал.

Глава девятая

Однако поздно вечером, уже в постели, он задумался об этом. Не как о перспективе, а чисто умозрительно. На что это будет походить — уйти? Уйти, пока он еще достаточно молод, чтобы начать что-нибудь другое? Если он начнет что-нибудь, что это будет? Овцеводческая ферма, как у Томми? Славная будет жизнь. Только выдержит ли он чисто деревенское существование? В этом он сомневался. А если нет, что еще он мог бы делать?

Он играл в эту новую славную игру, пока не заснул, а на следующее утро взял ее с собой на реку. Одной из действительно привлекательных граней в этой игре была мысль о том, как вытянется физиономия у Брюса, когда тот прочтет его рапорт об отставке. Брюсу одну-две недели не только будет не хватать штата, он почувствует, что навсегда лишился своего самого ценного подчиненного. Это была вдохновляющая мысль.

Грант ловил рыбу в самой любимой заводи под висячим мостом и вел чудесный разговор с Брюсом. Потому что разговор, конечно же, состоится. Он доставит себе такую радость и положит письменный рапорт на стол под нос Брюсу, положит сам, лично. Тогда и произойдет между ними беседа, которая принесет ему, Гранту, полное удовлетворение, и он выйдет на улицу свободным человеком.

Свободным для чего?

Быть самим собой, не быть ни в чьем распоряжении.

Делать то, что ему всегда хотелось делать и для чего у него не было времени. Например, бороздить моря на маленьких суденышках.

Жениться, быть может.

Да, жениться. На досуге у него появится время соединить свою жизнь с жизнью другого человека. Время для того, чтобы любить и быть любимым.

Этих приятных размышлений Гранту хватило еще на целый час.

Около полудня Грант почувствовал, что он не один. Он посмотрел вверх и увидел, что на мосту стоит человек и глядит на него. Незнакомец стоял всего в нескольких ярдах от берега, и, должно быть, стоял там уже довольно долго, потому что мост не качался. Мостом служило обычное сплетенное из проволоки корыто, на дно которого были положены деревянные планки — конструкция настолько легкая, что даже ветер мог привести ее в движение. Грант был благодарен незнакомцу, что тот не дошел до середины сооружения и не раскачал мост, распугав всю рыбу вокруг.

Выражая свое одобрение поведению пришельца, Грант кивнул ему.

— Ваша фамилия Грант? — произнес тот.

После уклончивости островитян, изъясняющихся обиняками, причем настолько, что у них в языке отсутствовало слово «нет», приятно было услышать прямой вопрос на простом английском.

— Да, — ответил он, слегка удивившись. По речи человека можно было предположить, что он американец.

— Вы тот парень, что дал объявление в газету?

На этот раз никаких сомнений в его национальности не осталось.

— Да.

Незнакомец сдвинул шляпу на затылок и, как бы смирившись с очевидным, заявил:

— Ну вот, я, наверное, тоже рехнулся, а то бы меня тут не было.

Грант стал сматывать катушку.

— Может, вы спуститесь, мистер…

Незнакомец сошел с моста и спустился на берег к Гранту.

Это был молодой, хорошо одетый человек с приятной внешностью.

— Меня зовут Каллен, — сказал он. — Тед Каллен. Я летчик. Летаю на самолетах, зафрахтованных ВОКАЛ. Знаете, Восточная коммерческая авиалиния, лимитед?

Последовало разъяснение: говорят, что, для того чтобы летать в ВОКАЛ, требуется только сертификат и отсутствие признаков проказы. Но это преувеличение. Даже извращение действительности. Нужно знать свое дело, чтобы летать в ВОКАЛ. На крупных сверкающих пассажирских линиях, если ты совершил ошибку, тебя вызывают на ковер. В ВОКАЛ, если ты совершил ошибку, тебя берут за ухо и вышвыривают. У ВОКАЛ неограниченный запас персонала в резерве. ВОКАЛ наплевать, как у тебя с грамматикой, какого цвета у тебя кожа, кто твои предки, какие у тебя манеры, национальность или каковы твои взгляды — пока ты можешь летать. Ты должен уметь летать.

Грант смотрел на мистера Каллена с удвоенным интересом.

— Видите ли, мистер Грант, я знаю, что эта штука — эти слова в газете, — я знаю, что это просто цитата откуда-то, которую вы хотите найти, или что-то вроде того. Конечно, я не могу узнать их. Я никогда не был силен в литературе. Я пришел сюда не для того, чтобы чем-нибудь помочь вам. Наверное, наоборот, так мне кажется. Но я очень беспокоился и подумал, что даже пробный выстрел стоит сделать. Понимаете, Билл произнес похожие слова однажды вечером, когда был чуточку навеселе. Билл — это мой друг, и я подумал, может быть, такое место существует. Я хочу сказать, может, это описание места. Даже если это цитата. Боюсь, я не очень ясно выражаюсь.

Грант слегка улыбнулся и сказал: да, не очень, но, может быть, они сядут и попробуют разобраться.

— Я верно понял, вы приехали сюда встретиться со мной?

— Да, я и в самом деле приехал вчера вечером. Только почта была закрыта, так что я пошел спать в отель. Моймур — так зовется это место. А сегодня утром я пошел на почту и спросил, где мне найти А. Гранта, который получил кучу писем. Я был уверен, знаете ли, что после объявления вы получили кучу писем. А они сказали: о да, если мне нужен мистер Грант, я смогу найти его где-нибудь на реке. Ну я и пошел искать, и на реке, кроме вас, был только один человек, леди, так что я решил, что вы — это вы. Видите ли, писать вам не имело смысла, потому что мне нечего изложить на бумаге. Я хочу сказать — только совсем безумные надежды. И вообще, вы могли бы и не ответить — если это не имеет к вам никакого отношения, я хочу сказать.

Он замолчал на минуту и добавил тоном, в котором звучала и надежда, и безнадежность:

— Ведь это не ночной клуб, правда?

— Что? — спросил Грант удивленно.

— Ну, место с говорящими зверями перед входом. И разными странными декорациями. Звучит-то так, будто это аттракционы. Знаете, такое место, где ты в лодке плывешь по туннелям в темноте и неожиданно видишь смешные и страшные вещи. Но Билл не стал бы интересоваться местом вроде этого. Потом я подумал о ночном клубе. Знаете, некоторые из них собирают всякие диковины, чтобы привлечь посетителей. Это было бы гораздо больше во вкусе Билла. Особенно в Париже. А мы должны были встретиться с ним именно в Париже.

В первый раз появился какой-то проблеск.

— Вы хотите сказать, что должны были встретиться с этим Биллом? И он не сдержал слова?

— Он вообще не появился. И это очень не похоже на Билла. Если Билл говорит, что он что-то сделает, или что придет на такое-то место, или запомнит что-нибудь, поверьте мне, он выполнит все. Поэтому-то я и беспокоюсь. И ни слова объяснений. Ни записки в отеле, ничего. Конечно, они могли забыть записать то, что он просил передать, эти отели такие. Но даже если они забыли, потом что-то должно было произойти. Я хочу сказать, видя, что я не реагирую, Билл позвонил бы еще раз и сказал: «Ты чего, старый, то-то и то-то? Ты что, не получил моего послания?» Но ничего такого не было. Странно ведь, правда, что он заказал номер, а потом не приехал, не занял его и не прислал ни слова объяснения?

— Действительно странно. Особенно раз вы говорите, что ваш друг — надежный человек. Но почему вы заинтересовались моим объявлением? Я хочу сказать, в связи с Биллом? Кстати, Билл — а дальше?

— Билл Кенрик. Он летчик, как и я. В ВОКАЛ. Мы друзья вот уже год или два. Лучший друг, какой только у меня когда-нибудь был, не побоюсь сказать этого. Так оно и есть, мистер Грант. Когда он не явился, и никто, похоже, не знает ничего о нем и не слышал ничего — а у него в Европе нет родных, которым я мог бы написать, — я стал думать, какие есть другие способы связаться с людьми. И я вспомнил о том, что вы называете колонкой с объявлениями о розыске пропавших. Знаете, в газетах. И вот я достал парижское издание «Клэрион», подборку, в их офисе в Париже и просмотрел ее, и там ничего не было. Потом я попробовал «Таймс», и там тоже ничего не было. Конечно, прошло какое-то время, поэтому мне пришлось смотреть старые выпуски, но там ничего не было. Я уже готов был бросить это дело, потому что думал, что больше нет английских газет, у которых были бы регулярные парижские выпуски, но кто-то сказал, почему бы не попробовать поискать в «Морнинг ньюс». Ну я и полез в «Ньюс», но там, похоже, тоже ничего не было о Билле, но была эта ваша штука, и это было как удар колокола. Если бы Билл не исчез, не думаю, чтобы я обратил на это внимание, но я слышал, как он бормотал что-то похожее на эти строчки, и поэтому заметил их и заинтересовался. Вы со мной, как говорит Билл?

— Полностью. Продолжайте. Когда Билл говорил о странном пейзаже?

— Он и не говорил о нем вовсе. Просто он болтал как-то вечером, когда мы все немножко поддали. Билл не пьет, мистер Грант, я не хочу, чтобы вы неправильно поняли. Я хочу сказать, как правило, не пьет. Кое-кто из наших парней, признаюсь, пьет, но они не остаются долго в ВОКАЛ. Они просто не могут долго оставаться. Поэтому ВОКАЛ и выкидывает их. ВОКАЛ наплевать, если они убьются, но коробочки-то слишком дороги. Однако время от времени у нас выпадает вечерок, как у других людей. В один такой вечер Билл и решил, что он поедет. Мы все были немного навеселе, поэтому всех подробностей я не помню. Мы пили один тост за другим, а к этому времени тосты иссякли. И мы стали придумывать необычные вещи, за которые можно выпить. Знаете, вроде «За третью дочь лорд-мэра Багдада» или «За левый мизинец на ноге Джун Кей». И Билл сказал: «За рай!» — а потом пробормотал какой-то стих о говорящих зверях и поющих песках и что-то еще.

— И никто не спросил Билла про его рай?

— Нет. Следующий парень уже ждал своей очереди сказать тост. Никто ни на что не обращал внимания. Просто все решили, что тост Билла очень скучный. Я бы и сам не вспомнил его, если бы не наткнулся на эти слова в газете в то время, как мои мысли были заняты Биллом.

— И он никогда больше не упоминал о них? Никогда в трезвом виде не говорил о чем-либо вроде этого?

— Нет. Он обычно не очень разговорчив.

— А как вы думаете, если его что-нибудь сильно заинтересовало, он мог держать это про себя?

— О да, так он и делал. Он не скрытный, просто немного замкнутый. В большинстве случаев он самый открытый парень, какого только можно вообразить. Щедрый на деньги, беспечно относится к своим вещам, всегда готов все сделать для другого. Но в делах, которые в личных делах, если вы понимаете, что я хочу сказать, он как будто закрывает перед тобой дверь.

— У него была девушка?

— Не больше, чем про любого из нас можно сказать, что у него есть девушка. Это отличный пример того, о чем я говорю. Когда вечером те из нас, кто свободен, хотят развлечься, мы не ходим далеко и не очень придираемся. А Билл уйдет сам по себе, один, в какой-нибудь совершенно другой район города, где он нашел что-то больше себе по вкусу.

— Какого города?

— Любого, в котором мы оказывались. Кувейт, Маскат, Катиф, Мукалла. Любой от Адена до Карачи, если уж на то пошло. Большинство из нас летают на трассах с расписанием, однако некоторые — на случайных рейсах. Перевозят кого угодно куда угодно.

— На чем летал… летает Билл?

— Он летает на всех видах трасс. Последнее время он летает между заливом и южным побережьем.

— Вы имеете в виду Аравию?

— Да. Это чертовски мрачная трасса, но Биллу, похоже, она нравится. Я-то сам думаю, он слишком долго летал на ней. Если очень долго летаешь на одной трассе, выдыхаешься.

— Почему вы думаете, что он слишком долго летал на ней? Он изменился?

Мистер Каллен поколебался.

— Не совсем. В общем он был тот же Билл, добродушный и милый. Только вид у него был такой, как будто он не мог отделаться от мыслей.

— Отделаться от мыслей о работе?

— Да. Большинство из нас — фактически все мы — бросаем думать о работе, как только садимся в автобус и едем к зданию наземных служб. И не вспоминаем, пока на следующее утро не говорим «хелло» дежурному механику. А Билл копался последнее время в карте трассы, как будто никогда раньше не летал на ней.

— Откуда этот интерес к трассе, как вы думаете?

— Ну, я думал, что он выискивает путь, чтобы избежать области непогоды. Это началось — интерес к карте, я хочу сказать, — однажды, когда он вернулся очень поздно, после того как его сдуло с трассы одним из этих ужасных ураганов, которые в этой стране приходят ниоткуда. Мы почти распрощались с ним в тот раз.

— А вы не летаете там, где область непогоды?

— На длинных рейсах, конечно, не летаем. Но когда летишь фрахт, приходится садиться в самых диких местах. Поэтому ты более или менее зависишь от милостей погоды.

— Понимаю. И вы считаете, что Билл изменился после того случая?

— Ну во всяком случае, это наложило отпечаток на него. Я был там, когда он сел. Я ждал его на поле. И он показался мне немного потрясенным, если вы уловили мою мысль.

— Не оправившимся от шока.

— Да. Он все еще был там, понимаете? Он даже не очень-то слушал, что ему говорили.

— И после этого он начал изучать карту. Планировал трассы, как вы думаете?

— Да. С того раза это стало главным, о чем он думал, а не о чем-то, что сбрасываешь вместе с рабочей одеждой. Он даже приобрел привычку возвращаться поздно. Как будто он сворачивал с трассы в поисках более удобного пути. — Каллен помолчал, а потом быстро добавил, как бы предостерегая: — Пожалуйста, поймите, мистер Грант, я не говорю, что у Билла сдали нервы.

— Нет, конечно нет.

— Когда сдают нервы, ведут себя совсем не так, поверьте мне. Совсем наоборот. Вовсе не хотят думать о полетах. Становятся вспыльчивыми, пьют слишком много и слишком рано, днем, пытаются изловить короткие рейсы, и их тошнит, хотя они совсем здоровы. Когда сдают нервы, мистер Грант, все совершенно ясно. Это кричит в тебе, как дощечка с именем на палатке. Ничего похожего не происходило с Биллом — и, я думаю, никогда не произойдет. Просто он не мог отделаться от мыслей.

— Это стало для него наваждением.

— Наверное, что-то вроде этого.

— У него были другие интересы?

— Он читал книги, — сказал мистер Каллен извиняющимся тоном, как будто сообщая другому о слабости приятеля. — Даже в этом оно проявилось.

— Как проявилось?

— Ну, вместо книг, в которых рассказываются обычные истории, он читал книги только об Аравии.

— Да? — произнес Грант задумчиво. С того самого момента, как незнакомец впервые упомянул Аравию, Грант «был с ним». Аравия для всего мира означала одно: песок. Более того, Грант понял, что, когда в то утро в отеле в Скооне у него появилось чувство, что «поющие пески» реально существуют где-то, ему следовало связать их с Аравией. Где-то в Аравии действительно были пески, про которые утверждали, что они поют.

— Так что я был рад, когда он взял отпуск раньше, чем собирался, — говорил мистер Каллен. — Мы планировали отправиться вместе и провести отпуск в Париже. Но он передумал и сказал, что хочет сначала одну-две недели побыть в Лондоне. Он англичанин, понимаете. Поэтому мы договорились встретиться в отеле «Сен-Жак» в Париже. Он должен был прийти туда ко мне четвертого марта.

— Когда? — спросил Грант и внезапно замер. Замер всем своим существом, как пойнтер, делающий стойку на птицу, как человек, который целится в мишень.

— Четвертого марта. А что?

Поющие пески интересовали кого-то. Те, кто работал летчиками в ВОКАЛ, были простыми парнями. Однако длинная расплывчатая история о Билле Кенрике, который был одержим Южной Аравией и не появился, как обещал, в Париже, внезапно сфокусировалась в одной точке. В дате.

Четвертого марта, когда Билл Кенрик должен был появиться в Париже, лондонский почтовый прибыл в Скоон, привезя мертвое тело молодого человека, который интересовался поющими песками. Молодого человека с беспечным разлетом бровей. Молодого человека, который своим внешним видом весьма походил на летчика. Грант вспомнил, что в своем воображении представлял его на мостике небольшого корабля, быстроходного небольшого корабля, несущегося по морю в любую погоду. Он бы там неплохо выглядел. Наверное, он не хуже бы выглядел и в кабине пилота.

— Почему Билл выбрал Париж?

— Почему выбирают Париж!

— Не потому, что он был французом?

— Билл? Нет, Билл англичанин. Настоящий англичанин.

— Вы видели когда-нибудь его паспорт?

— Не могу припомнить. А что?

— Вы не думаете, может, он француз по рождению?

Все равно это не пройдет. Француза звали Шарль Мартин. Если только он воспитывался в Англии и потому захотел взять английскую фамилию?

— Нет ли у вас, случайно, фотографии вашего друга, а?

Однако что-то другое приковало к себе внимание мистера Каллена. Грант обернулся посмотреть, что это, и увидел идущую к ним вдоль берега Зои. Он взглянул на часы.

— Черт! — воскликнул он. — Я же обещал разжечь печку!

Он повернулся и достал из сумки примус.

— Ваша жена? — спросил мистер Каллен с освежающе действующей прямотой. На островах с ним проговорили бы не менее пяти минут, чтобы получить эту информацию.

— Нет. Это леди Кенталлен.

— Леди? Титул?

— Да, — ответил Грант, занимаясь горелкой. — Она виконтесса Кенталлен.

Мистер Каллен какое-то время молча обдумывал этот факт.

— Это что-то пониже графини?

— Нет. Наоборот. Очень высокий титул. Практически маркиза. Знаете, мистер Каллен, давайте отложим немного разговор о вашем друге. Эта тема интересует меня больше, чем я могу объяснить, только…

— Хорошо, конечно. Я пойду. Когда я смогу еще поговорить с вами об этом?

— Никуда вы не пойдете! Вы останетесь и поедите с нами.

— Вы хотите сказать, что я должен встретиться с маркизой, с этой — как вы ее называли — виконтессой?

— А почему бы нет? С ней приятно познакомиться, она очень милый человек. Самый милый из мне известных.

— Да? — Мистер Каллен с интересом посмотрел на приближающуюся Зои. — На нее и правда очень приятно смотреть. Я не знал, что они так выглядят. Почему-то я представлял, что у всех аристократов большие орлиные носы.

— Специально, чтобы удобнее было смотреть сверху вниз, так?

— Что-то вроде того.

— Я не знаю, как далеко нужно углубиться в английскую историю, чтобы найти аристократический нос, который смотрел бы сверху вниз. Я вообще сомневаюсь, найдете ли вы такой. Единственное место, где можно найти смотрящий сверху вниз нос, — это окраины. Среди так называемого нижнего слоя среднего класса.

Мистер Каллен выглядел удивленным.

— Но ведь аристократы общаются только друг с другом и на остальных смотрят сверху вниз, разве не так?

— В Англии никогда никакой класс не мог общаться только друг с другом, как вы это называете. Смешанные браки на всех уровнях существуют вот уже две тысячи лет. Никогда не было отдельных, резко различающихся классов — или, во всяком случае, класса аристократов в том смысле, какой вы имеете в виду.

— Наверное, сейчас все эти дела стираются, — слегка недоверчиво предположил мистер Каллен.

— О нет. Это всегда было очень расплывчато. Даже наша королевская семья. Елизавета Первая была внучкой лорд-мэра. И вы обнаружите, что у личных друзей королевской семьи часто вообще нет титулов: я имею в виду людей, которые запросто принимаются в Букингемском дворце. В то время как дерзкий новоиспеченный барон, который сидит рядом с вами в дорогом ресторане, быть может, начинал свою жизнь укладчиком шпал на железной дороге. В Англии, если речь идет о классах, вообще нет такого обыкновения — не общаться. Это невозможно. Это возможно только для миссис Джонс, которая презрительно фыркает по поводу своей соседки миссис Смит, потому что мистер Джонс получает на два фунта в неделю больше, чем мистер Смит.

Грант отвернулся от удивленного американца и приветствовал Зои.

— Прошу прощения за печку. Боюсь, я слишком поздно разжег ее и еда еще не готова. У нас была очень интересная беседа. Это мистер Каллен, он летчик, работает на фрахте в Восточной коммерческой авиакомпании.

Зои подала Каллену руку и спросила, на каких самолетах он летает.

По тону его голоса Грант заключил, что мистер Каллен думает, что Зои проявляет интерес из снисходительности. Снисходительность — именно этого он ожидал от аристократки.

— Они очень тяжелы в управлении, не правда ли? — заметила Зои сочувственно. — Мой брат летал на таком, когда работал в Австралии. Он всегда ругал их.

Она начала разворачивать пакеты с едой.

— А сейчас он работает в офисе в Сиднее и летает только на своем маленьком самолетике «Бимиш-восемь». Славная штука. Я летала на нем, когда он только купил его, до того как увез в Австралию. Дэвид, мой муж, и я тоже мечтали о таком, но мы никогда не могли позволить себе этого.

— Но ведь «Бимиш-восемь» стоит только четыре сотни, — брякнул мистер Каллен.

Зои облизала пальцы, ставшие липкими от яблочного пирога.

— Да, я знаю, но у нас никогда не было лишних четырех сотен.

Мистер Каллен, чувствуя, что тонет, попытался отыскать terra firma[69].

— Не буду я объедать вас, — заявил он. — В отеле меня хорошенько накормят. Мне и правда надо возвращаться.

— Ой, не уходите! — попросила Зои с такой искренней простотой, которая пробила даже оборону мистера Каллена. — Здесь хватит на целый взвод солдат.

Грант радовался по многим причинам. Мистер Каллен остался. А Зои, не осознавая, что сообщает Соединенным Штатам новый взгляд на класс английской аристократии, ела, как проголодавшийся школьник, и своим мягким голосом беседовала с чужеземцем, как если бы знала его всю жизнь. Когда добрались до яблочного пирога, мистер Каллен перестал держаться настороже. А когда они разломили и, разделив между собой, съели плитку шоколада, которую положила Лора, он безоговорочно капитулировал.

Сытые и довольные, они грелись на весеннем солнышке. Зои вытянулась на траве, скрестив ноги, заложив руки за голову и зажмурив глаза от солнца; мысли Гранта были заняты Б-Семь и тем, что рассказал Тед Каллен; сам Каллен прислонился спиной к скале и смотрел на текущую реку, на зеленеющие всходы в долине, там, где кончалась пустошь и начинались возделанные поля.

— Какая славная маленькая страна, — произнес он. — Мне нравится здесь. Если вы когда-нибудь соберетесь воевать за свободу, можете рассчитывать на меня.

— За свободу? — спросила Зои, открыв глаза. — Свободу от кого или от чего?

— От Англии, конечно.

Зои беспомощно оглянулась, а Грант расхохотался.

— Вы, наверное, разговаривали с маленьким черным человечком в килте, — сказал он.

— Да, он был в килте, но он не цветной, — ответил мистер Каллен.

— Нет, нет, я хотел сказать — черноволосый. Вы разговаривали с Арчи Брауном.

— Кто такой Арчи Браун?

— Это сам себя призвавший спаситель Гэлии и наш будущий властитель, комиссар, президент — все, что хотите, когда Шотландия освободится от убийственного бремени английского ига.

— Ах да, этот человек, — мягко сказала Зои, вызвав в памяти образ Арчи. — Он немного не в своем уме, правда? Он живет где-нибудь поблизости?

— Он живет в отеле в Моймуре, как я понял. Похоже, он провел миссионерскую работу с мистером Калленом.

— Ладно, — чуть глуповато ухмыльнулся мистер Каллен, — я просто поинтересовался, не преувеличивает ли он чуть-чуть. Я и раньше встречал шотландцев, и они не выглядели людьми, с которыми обращаются так, как описывает мистер Браун. По правде говоря, простите, мистер Грант, но мне всегда казалось, что это парни, которые своего не упустят, если речь идет о какой-нибудь сделке.

— Слышали ли вы когда-нибудь лучшее определение Унии? — спросил Грант у Зои.

— Никогда ничего не знала об Унии, — ответила Зои, — кроме того, что она была заключена в тысяча семьсот седьмом году.

— Там была битва? — спросил мистер Каллен.

— Нет, — ответил Грант. — Шотландия с благодарностью вошла в связку с Англией и извлекла из этого массу выгод: колонии, Шекспир, мыло, платежеспособность и так далее.

— Надеюсь, мистер Браун не отправится в турне с лекциями по Штатам, — произнесла Зои полусонно.

— Отправится, — сказал Грант. — Отправится. Все горластые меньшинства отправляются в турне с лекциями по Штатам.

— Это может создать у них ложное представление, правда? — сказала Зои мягко. Грант представил себе, какой взрывной фразой выразила бы ту же мысль Лора. — У американцев есть очень странные идеи. Когда Дэвид и я были там за год до того, как его убили, нас все время спрашивали, почему мы не прекращаем брать налоги с Канады. Когда мы говорили, что никогда не брали налоги с Канады, они на нас смотрели так, как будто мы лжем. Не очень красиво лжем к тому же.

По выражению лица мистера Каллена Грант заключил, что у него тоже имеются «странные» идеи о налогообложении Канады, но у Зои глаза были закрыты. Грант подумал: а понимает ли мистер Каллен, что Зои и не подозревает о том, что он американец, что ей в голову не пришло задуматься над его акцентом, над его национальностью, одеждой и вообще какими-то его особенностями? Она приняла его таким, каким увидела, просто человеком. Он был летчик, как ее брат, он оказался здесь ко времени, чтобы принять участие в их пикнике, с ним было приятно и интересно поговорить. У нее не мелькнула мысль изучить его, отнести к какой-нибудь определенной категории. Если и заметила она его «узкие» гласные, то, без сомнения, решила, что он северянин.

Грант смотрел на дремавшую на солнце Зои и подумал о том, как она красива. Он перевел глаза на мистера Каллена и увидел, что тот тоже смотрит на Зои Кенталлен и думает о том, как она красива. Их взгляды встретились, но они тут же отвели их друг от друга.

И все-таки Грант, который прошлым вечером не мог представить себе большего блаженства, чем сидеть и смотреть на Зои Кенталлен, сейчас ощущал некоторое нетерпение, как будто она чем-то мешала, и это так потрясло его, что по своей привычке к самоанализу он вычленил это чувство, дабы разобраться. Какой изъян мог таиться в этом божестве? Что могло быть несовершенно в этой принцессе из сказки?

«Ты прекрасно знаешь, в чем дело, — весьма непочтительно произнес внутренний голос Гранта. — Ты хочешь, чтобы она убралась к черту отсюда, тогда ты мог бы выяснить про Б-Семь».

На этот раз он не стал спорить с голосом. Он действительно самым грубым образом желал, чтобы Зои «убралась отсюда к черту». Зои, присутствие которой сделало вчерашний день волшебным, стала помехой. Крошечные уколы скуки пробежали вверх и вниз по позвоночнику Гранта. «Милая, простая, божественная Зои, уходи. Восхитительное создание, принцесса моих грез, уходи».

Грант проигрывал в уме фразы, оправдавшие бы его собственный уход, когда Зои внезапно издала полувздох-полузевок, как ребенок, и сказала:

— Ну ладно, там, в Кадди-Пул, есть один семифунтовик, и без меня жизнь, наверное, кажется ему очень тоскливой.

И как обычно, без суеты и лишних слов она забрала свои вещи и ушла.

Мистер Каллен одобрительно посмотрел ей вслед, а Грант с интересом ждал его комментариев. Однако, похоже, мистеру Каллену тоже хотелось, чтобы «почти графиня» оставила их одних. Как только она отошла достаточно далеко, он произнес:

— Мистер Грант, почему вы спросили, нет ли у меня фотографии Билла? Значит, вы думаете, что видели его?

— Нет, нет. Но это исключило бы других.

— О да. Ну вот, в кармане у меня ее нет, но в сумке в отеле есть. Не очень хорошая, но общее представление дает. Может, я принесу ее вам как-нибудь?

— Нет, я сейчас пойду с вами в Моймур.

— Серьезно? Вы правда очень любезны, мистер Грант. Вы думаете, что как-то зацепили эту штуку? Вы так и не сказали, что это за слова. Эта цитата или что там еще. Ведь на самом деле я пришел вас спросить об этом. Понимаете, это место интересовало его, может, он уехал туда, и я тоже могу поехать туда и поискать его следы.

— Вы очень привязаны к этому Биллу, а?

— Ну, мы жили вместе довольно долго и, хотя ко многому относились по-разному, славно дружили. Просто славно. Мне бы не хотелось, чтобы с Биллом что-нибудь стряслось.

Грант сменил тему и стал расспрашивать Теда Каллена о нем самом. И пока они шли долиной в Моймур, Грант услышал рассказ о чистеньком маленьком провинциальном городке в Штатах, о том, каким скучным казался он парню, который умел летать, каким замечательным представлялся Восток на расстоянии и как он разочаровал вблизи.

— Просто главная улица плюс запахи, — сказал мистер Каллен.

— Что вы делали в Париже, ожидая Билла?

— Ну болтался как-то. Без Билла весело не было. Я встретил пару ребят, которых знал в Индии, мы ходили вместе в разные места, но только я все время ждал, что Билл вот-вот приедет. Скоро я отстал от них и пошел осматривать всякие места, указанные в буклетах для туристов. Некоторые из этих старинных зданий очень красивы. Там есть одно, построенное прямо над водой, — замок, знаете, — на арках из камней, так что река течет внизу. Неплохо. Подошло бы для графини. Она живет примерно в таком доме?

— Нет, — ответил Грант, думая о разнице между Шенонсо и Кенталленом. — Она живет в мрачном сером доме с плоской крышей, маленькими окошками и тесными комнатами, узкими лесенками и парадной дверью, имеющей такой же гостеприимный вид, как спускной желоб из прачечной. Там есть две маленькие башенки на уровне четвертого этажа, у самой крыши, а в Шотландии такой дом уже считается замком.

— По вашим словам, похоже на тюрьму. Почему же она там живет?

— Тюрьма! Ни один тюремный комитет не признал бы пригодным этот дом; пошли бы запросы в палату о нехватке там света, отопления, санитарных удобств, красок, о том, что помещения уродливы, малы и прочее. А она живет там потому, что любит этот дом. Только, боюсь, она не сможет там долго жить. Налог на наследство настолько велик, что ей придется его продать.

— А кто-нибудь его купит?

— Только не для того, чтобы там жить. Какой-нибудь делец купит, вырубит лес. Свинец с крыши пойдет на что-нибудь: все равно крышу придется снимать, чтобы не платить налог за дом.

— Ха! Мусорщики! — заметил мистер Каллен. — Кстати, там нет рва?

— Нет. А что?

— Мне очень нужно увидеть ров, прежде чем я вернусь в ВОКАЛ. — И после паузы: — Я правда очень беспокоюсь за Билла, мистер Грант.

— Да, все это очень странно.

— Это было очень мило с вашей стороны, — неожиданно сказал мистер Каллен.

— Что?

— Не сказать: «Не беспокойтесь, он обязательно появится!» Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не стукнуть тех, кто говорит: «Не беспокойтесь, он появится». Я мог бы удавить их.

Отель в Моймуре представлял собой уменьшенный вариант Кенталлена, только без башен. Но дом был побелен и имел веселый вид. В маленьком холле с выстланным плитками полом мистер Каллен приостановился, заколебавшись:

— Я заметил, в Англии не приглашают гостей к себе в номер. Может быть, вы хотите подождать в гостиной?

— О нет, я поднимусь. Не думаю, чтобы у нас существовали какие-то предубеждения против номеров в отелях. Наверное, просто гостиные в них находятся так близко от номеров, что нет смысла идти туда, поэтому мы и не предлагаем это делать. Если же гостиная расположена на расстоянии дня пути от вашего номера, наверное, проще пригласить гостя к себе. Так, по крайней мере, оказываешься с ним в одном полушарии.

Комната мистера Каллена была расположена по фасаду, из окна видны были поля по другую сторону улицы, а вдали река и холмы. Наметанный глаз Гранта заметил приготовленные поленья в камине и желтые нарциссы на окне: Моймур придерживался определенных стандартов. Гранта по-человечески стало интересовать все, что касалось этого Теда Каллена, который прервал свой отпуск и приехал в пустоши Каледонии искать друга, так много значившего для него. С каждым шагом по пути в Моймур в Гранте росло предчувствие, от которого он не мог отделаться, и теперь оно переполняло его так, что его почти начало тошнить.

Молодой человек достал из дорожной сумки папку для бумаг и вытряс ее содержимое на туалетный столик. Там было все, что угодно, кроме принадлежностей для письма. Среди кучи бумаг, карт, туристических буклетов и прочего были два кожаных предмета: записная книжка и бумажник. Мистер Каллен вынул из бумажника пачку фотографий, стал перебирать их и наконец среди улыбающихся женских лиц нашел то, что искал.

— Вот. Боюсь, она не очень хорошая. Это просто любительский снимок, понимаете. Он сделан, когда мы все поехали на побережье.

Грант почти неохотно взял протянутый ему кусочек картона.

— Тут… — начал Тед Каллен, поднимая руку, желая показать.

— Нет, подождите! — остановил его Грант. — Дайте посмотреть, не узнаю ли я — не узнаю ли я кого-нибудь.

На фотографии была примерно дюжина парней, снятых на веранде какого-то дома на берегу моря. Они тесными группами сидели на ступеньках или стояли, облокотясь на тонкие деревянные перила, все в той или иной стадии déshabille[70]. Грант пробежал взглядом по их смеющимся лицам и ощутил сильное облегчение. Здесь не было ни одного, кого бы он когда-либо…

И вдруг увидел парня на нижней ступеньке. Он сидел, зарыв ноги глубоко в песок, сильно прищурив глаза и слегка повернув в сторону подбородок, как будто обращался в этот момент к тому, кто стоял сзади. Именно так была повернута его голова на подушке в купе Б-Семь утром 4 марта.

— Ну?

— Это ваш друг? — спросил Грант, указывая на человека на нижней ступеньке.

— Да, это Билл. Как вы узнали? Значит, вы встречали его где-то?

— Я… я склонен думать, что встречал. Хотя, конечно, имея только эту фотографию, поклясться не могу.

— Я и не хочу, чтобы вы клялись. Просто дайте мне общую сводку погоды. Просто скажите прямо, когда и где вы видели его, и я найду его, можете не сомневаться. Вы знаете, где вы встречали его? Я хочу сказать, вы помните?

— О да, помню. Я видел его в купе — купе спального вагона — лондонского почтового, который прибывал в Скоон рано утром четвертого марта. На этом поезде и я приехал на север.

— Вы хотите сказать, Билл приехал сюда? В Шотландию? Зачем?

— Не знаю.

— Он не сказал вам? Вы говорили с ним?

— Нет. Говорить с ним я не мог.

— Почему?

Грант протянул руку и мягко подтолкнул своего собеседника, так что тот сел на стул, стоявший позади него.

— Не мог, потому что он был мертв.

Наступило молчание.

— Мне, право же, жаль, Каллен. Мне хотелось бы заверить вас, что это был не Билл, но даже на свидетельском месте под присягой я готов подтвердить, что это он.

Опять молчание, а потом Каллен спросил:

— От чего он умер? Что случилось?

— Он выпил очень много виски, упал навзничь, ударился затылком о фарфоровый умывальник и проломил череп.

— Кто сказал это?

— Таково было заключение следствия. В Лондоне.

— В Лондоне? Почему в Лондоне?

— Потому что, как установило вскрытие, он умер почти сразу после того, как поезд отошел от Юстона. А по английским законам внезапная смерть подлежит расследованию, после чего свое решение должен вынести суд.

— Но все это только… только предположения, — сказал Каллен, начиная оживать и сердиться. — Если он был один, как можно узнать, что с ним случилось?

— В английской полиции работают самые дотошные и рассматривающие все самым серьезным образом люди.

— Полиции? Этим занималась полиция?

— Ну конечно. Полиция разобрала это дело и доложила о нем следователю и суду. Было проведено самое тщательное расследование. В результате они определили с точностью почти до глотка, сколько чистого виски и с какими промежутками он выпил перед… перед смертью.

— А относительно этого падения навзничь — откуда они об этом узнали?

— Они все обшарили с микроскопом. На краю раковины нашли волосы со следами бриолина. А перелом черепа произошел в результате падения навзничь как раз на такой предмет.

Каллен немного притих, но выглядел растерянным.

— Откуда вы это все знаете? — спросил он тупо. — И как вы-то его увидели?

— Когда я выходил, я наткнулся на проводника, который пытался поднять его. Он думал, что человек просто проспал, потому что бутылка виски каталась по полу и в купе пахло так, как будто он пил всю ночь.

Это не удовлетворило Каллена.

— Вы хотите сказать, что только в тот раз и видели его? Всего минуту, когда он лежал — лежал мертвый, и вы можете узнать его на снимке — не очень хорошем снимке — через несколько недель?

— Да. На меня произвело впечатление его лицо. Лица — это моя профессия и в какой-то мере мое хобби. Меня заинтересовало, как изгиб бровей придавал лицу беспечное выражение, даже… даже когда это имело место, то есть при отсутствии всякого выражения. И интерес усилился совершенно случайно.

— Как? — Каллен не уступал ни дюйма.

— Когда я завтракал в отеле в Скооне, я обнаружил, что случайно подобрал газету, которая соскользнула с полки, когда проводник пытался разбудить его, и на полях — знаете, на пустых местах — кто-то карандашом написал несколько стихотворных строк. «Звери заговорившие, реки застывшие, шевелящиеся скал куски, поющие пески». Потом две пустые строки и потом: «Вот что охраняет дорогу в рай».

— И вы написали в газету, — произнес Каллен, и его лицо сразу почернело. — Почему это вас настолько задело, что вы не поленились написать в газету?

— Я хотел узнать, откуда эти строчки, если они взяты из какой-то книги. А если это было только что написанное стихотворение, мне хотелось знать, что это такое.

— Зачем? Что вам до этого?

— У меня не было выбора. Эти слова все время крутились и крутились у меня в голове. Вы знаете кого-нибудь, кого зовут Шарль Мартин?

— Нет, не знаю. И не меняйте тему.

— Я не меняю тему, как ни странно. Окажите любезность, подумайте серьезно минуту. Слышали ли вы или знали когда-нибудь о Шарле Мартине?

— Я уже сказал вам — нет! Мне нечего думать. И ясно же, вы меняете тему. Какое отношение имеет Шарль Мартин ко всему этому?

— По заключению полиции человеком, которого обнаружили мертвым в купе Б-Семь, был француз-механик по имени Шарль Мартин.

Минуту спустя Каллен произнес:

— Слушайте, мистер Грант, может, я не слишком умен, но я не вижу смысла в ваших словах. Вы говорите, что видели, как Билл Кенрик мертвый лежал в купе поезда, но это был не Билл Кенрик вовсе, а человек, которого звали Шарль Мартин.

— Нет, я говорю, что полиция решила, что этого человека звали Шарль Мартин.

— Ну, я думаю, у них было для этого достаточно оснований.

— Прекрасных оснований. При нем были письма, документы. Даже лучше — родные опознали его.

— Правда?! Так что вы мне тут голову морочите! Никто даже и не предполагал, что этот француз — Билл! Если полиция была уверена, что это француз, которого звали Мартин, почему, черт подери, вы решили, что это был вовсе не Мартин, а Билл Кенрик!

— Потому что я единственный человек в мире, который видел и человека в Б-Семь, и этот снимок, — кивнул Грант в сторону фотографии, лежавшей на туалетном столике.

Каллен помолчал, а потом сказал:

— Но это неважная фотография. Она не может много сказать тому, кто никогда не видел Билла.

— Может, это и неважная фотография в том смысле, что это любительский снимок, но все же на ней хорошо видно сходство.

— Да, — медленно протянул Каллен, — видно.

— Подумайте над тремя вещами, тремя фактами. Первое: родные Шарля Мартина не видели его в течение многих лет, а потом увидели лишь лицо покойника; если человеку говорят, что его сын умер, и никто не сообщает, что есть хоть малейшее сомнение, что это именно его сын, человек увидит то лицо, которое он ожидает увидеть. Второе: человек по имени Шарль Мартин был найден в поезде мертвым в тот самый день, когда Билл Кенрик должен был присоединиться к вам в Париже. Третье: в его купе находился набросок о говорящих зверях и поющих песках — тема, которая, как вы сами утверждаете, интересовала Билла Кенрика.

— Вы сказали полиции о газете?

— Я пытался. Они не заинтересовались. Видите ли, здесь не было никакой таинственности. Они узнали, кто был этот человек и как он умер, а это все, что их касалось.

— Их могло заинтересовать, что он писал стихи по-английски.

— Нет. Нет никаких оснований считать, что он писал что-то или что газета вообще принадлежала ему. Он мог подобрать ее где угодно.

— Все это безумие, — сказал Каллен, злой и сбитый с толку.

— Да, все это очень странно. Но в центре вихря абсурдностей все же находится маленькое рациональное ядро.

— Правда?

— Да. Существует маленький участок ясности, на котором можно утвердиться и определить, в каком направлении двигаться.

— И что это?

— Ваш друг Билл Кенрик исчез. И из всей массы незнакомых лиц я выбрал Билла Кенрика как человека, которого видел мертвым в спальном купе в Скооне утром четвертого марта.

Каллен задумался.

— Да, — произнес он уныло. — Наверное, это имеет смысл. Думаю, это Билл. Наверное, я все время знал, что что-то… что случилось что-то ужасное. Он обязательно связался бы со мной. Написал, или позвонил, или еще как-нибудь сообщил, что не появится вовремя. Только что он делал в поезде в Шотландию? Что он вообще делал в поезде?

— Как это — вообще?

— Если бы Билл захотел куда-нибудь отправиться, он бы полетел. Он бы не поехал поездом.

— Масса людей ездят ночными поездами, потому что это сберегает время. Спишь и едешь одновременно. Вопрос в другом: почему как Шарль Мартин?

— Думаю, это дело для Скотленд-Ярда.

— Не уверен, что Ярд поблагодарит нас.

— Я и не прошу благодарности, — резко сказал Каллен. — Я поручу им расследовать, что случилось с моим другом.

— И все же я не думаю, что они заинтересуются.

— Пусть попробуют!

— У вас нет никаких доказательств, что Билл Кенрик не скрылся по собственной воле; может, он развлекается где-то сам по себе, пока не придет время возвращаться в ВОКАЛ.

— Но его же нашли мертвым в купе на железной дороге! — Каллен произнес это голосом, похожим на вой.

— О нет, это был Шарль Мартин. По поводу которого нет ничего таинственного.

— Но вы же можете опознать в Мартине Кенрика!

— Я, конечно, могу сказать, что, по моему мнению, лицо на снимке — это лицо, которое я видел в купе Б-Семь утром четвертого марта. Скотленд-Ярд ответит, что я имею право на собственное мнение, но что я, без сомнения, введен в заблуждение сходством, поскольку человек из купе Б-Семь — Шарль Мартин, механик, уроженец Марселя, в пригороде которого до сих пор живут его родители.

— Вы здорово осведомлены по части Скотленд-Ярда, а? И все же…

— Думаю, да. Я работал там слишком долго. И вернусь туда в понедельник на следующей неделе, когда кончится мой отпуск.

— Вы хотите сказать, что вы — Скотленд-Ярд?

— Не весь, конечно. Один из мелких камешков. Камешков в смысле опоры. Я не ношу карточки в одежде, в которой ловлю рыбу, но если вы придете в дом, где я гощу, его хозяин подтвердит, что это правда.

— О, не надо. Конечно, я вам верю, мистер… э-э…

— Инспектор. Но лучше давайте остановимся на «мистере», поскольку я не на службе.

— Простите, если я был груб. Просто мне не приходилось… Видите ли, не ожидаешь встретить Скотленд-Ярд в реальной жизни. Ведь это скорее то, о чем читают. Не ожидаешь, что они… они…

— Они ловят рыбу.

— Ну да, я не думал. Только в книгах.

— Ладно, теперь, когда вы мне поверили и знаете, что моя версия реакции Скотленд-Ярда не просто верна, а исходит из самого что ни на есть первоисточника, что будем делать?

Глава десятая

Когда на следующее утро Лора услышала, что Грант намеревается отправиться в Скоон, вместо того чтобы провести день на реке, она вознегодовала.

— А я только что приготовила вам с Зои замечательный ланч, — сетовала она.

У Гранта создалось впечатление, что ее недовольство коренилось в чем-то более значительном, чем напрасно потраченные на приготовление еды силы, однако его ум был слишком занят серьезными материями, чтобы анализировать столь тривиальные вещи.

— В Моймуре живет один молодой американец, который попросил меня помочь ему кое в чем. Я подумал, что он может занять мое место на реке, если никто не возражает. Он не новичок в ловле рыбы, так он сказал. Может быть, Пэт согласится показать ему снасти.

Пэт пришел к завтраку в таком радужном настроении, что его сияние озарило весь стол. Это был первый день пасхальных каникул. Предложение кузена заинтересовало его. Мало что в жизни Пэт любил больше, чем показывать кому-нибудь что-нибудь.

— Как его зовут? — спросил он.

— Тед Каллен.

— Что за имя «Тед»?

— Не знаю. Возможно, сокращенное от «Теодор».

— Мм, — произнес Пэт с сомнением.

— Он летчик.

— О, — сказал Пэт, и его брови расправились. — А я думал, он профессор — с таким именем.

— Нет. Он летает взад и вперед по Аравии.

— Аравия! — произнес Пэт, раскатывая «р» так, что обычный шотландский стол, накрытый для завтрака, стал отсвечивать отблеском восточных драгоценностей. Современный вид транспорта в соединении с древним Багдадом оказались, похоже, достаточно надежными верительными грамотами для Теда Каллена. Пэт с удовольствием «покажет».

— Только, конечно, Зои первая будет выбирать место, — заявил Пэт.

Если Грант воображал, что обожание Пэта выразится в такой форме, что он будет заливаться румянцем и замолкать или вздыхать при луне, он ошибался. Единственным признаком того, что Пэт покорен, было постоянное повторение в его речи «я и Зои», причем следовало отметить, что личное местоимение всегда стояло на первом месте.

После завтрака Грант взял машину и отправился в Моймур сказать Теду Каллену, что маленький рыжеволосый мальчик в килте будет ждать его у висячего моста через Терли со всеми необходимыми орудиями и снаряжением. А сам он, Грант, надеется, вернувшись из Скоона, присоединиться к ним на реке во второй половине дня.

— Мне бы хотелось поехать с вами, мистер Грант, — сказал Каллен. — Вы нащупали что-нибудь? Поэтому вы и едете в Скоон?

— Нет. Я еду, чтобы что-нибудь нащупать. Вам пока делать нечего, поэтому вы прекрасно можете провести день на реке.

— Ладно, мистер Грант. Вы — босс. Как зовут вашего приятеля?

— Пэт Рэнкин, — ответил Грант и уехал в Скоон.

Почти всю прошлую ночь он пролежал без сна, уставившись в потолок, позволяя картинкам у себя в мозгу всплывать, накладываться одна на другую и исчезать, — так работает камера, снимающая кинотрюки. Картинки возникали, ломались, расплывались, меняясь каждое мгновение. Он лежал на спине, наблюдая, как они пляшут, непрерывно переплетаясь, и не принимал никакого участия в их вращении, как будто это отражалось на экране северное сияние.

Именно в таком режиме его мозг работал наиболее эффективно. Конечно, он мог работать и по-иному. Отлично работать. В задачах, включающих, например, временно-пространственную последовательность. В случаях, когда А находился в точке X в 5:30 утра…надцатого числа такого-то месяца, мозг Гранта работал с точностью вычислительной машины. Однако в деле, где мотивы решали все, он отступил и позволил своему мозгу свободно рассматривать проблему. Если оставить его в покое, он выдаст ту картинку, которая требовалась.

Гранту было по-прежнему непонятно, почему Билл Кенрик отправился на север Шотландии, вместо того чтобы поехать в Париж и встретиться там со своим другом, и еще менее было понятно, почему он отправился с документами на имя другого человека. Однако Грант начал догадываться, почему Билл Кенрик внезапно заинтересовался Аравией. Каллен, глядя на мир со своей ограниченной точки зрения летчика, связал этот интерес с маршрутами полетов. И все же Грант был уверен, что причина интереса кроется в другом. По словам самого Каллена, Кенрик не проявлял никаких признаков того, что он называл «нервами». Непохоже было, чтобы одержимость маршрутами, которыми он летал, была связана с погодой в любом из ее состояний. Где-то когда-то во время полета по одному из этих проклятых унылых маршрутов Кенрик нашел что-то, что заинтересовало его. Интерес этот возник в тот раз, когда его сдуло с курса одним из пыльных штормов, столь частых во внутренней Аравии. После этого случая Кенрик вернулся «потрясенным», не слышал, что ему говорят, «был все еще там».

Итак, утром Грант отправился в Скоон попытаться выяснить, что могло так сильно заинтересовать Билла Кенрика в этой открытой всем ветрам необъятной каменистой пустыне, этом отталкивающем полуконтиненте, которым является Аравия. И конечно же, он пошел к мистеру Таллискеру. Если кто-нибудь хотел все узнать о налогах на дом или о составе лавы, он шел к мистеру Таллискеру.

Публичная библиотека в Скооне в эти утренние часы была пустынна. Таллискера Грант нашел за чашкой кофе с пончиками. Он подумал, что пончики — ребячески милый и решительный выбор для человека, который имел такой вид, будто он живет на одних маленьких вафлях и китайском чае с лимоном. Мистер Таллискер пришел в восторг, увидев Гранта, спросил, как продвигается его изучение островов, с интересом выслушал еретический отчет Гранта о посещении этого рая и выразил готовность помочь в его новом исследовании. Аравия? О да, у них есть целая полка книг об этой стране. Об Аравии писали почти столько же людей, как о Гебридах. Существовала та же, если мистер Грант позволит ему подобное высказывание, тенденция приверженцев идеализировать предмет.

— Вы хотите сказать, что если обратиться к голым фактам, то и одно и другое — просто продуваемые ветром пустыни?

О нет, не только. Это было бы несколько огульным утверждением. Мистер Таллискер испытал счастье, повидав красоту островов. Но тенденция идеализировать примитивную жизнь, вероятно, является общей для обоих случаев. А вот и полка с книгами по этому предмету, и он оставляет мистера Гранта изучать их, сколько ему потребуется. Дверь закрылась, наступила тишина, и Грант остался наедине с предметом своих разысканий. Наметанным глазом он быстро пробежал ряд книг, так же как сделал это с книгами по Гебридам в гостиной Клюна. Диапазон был почти такой же, как в предыдущем случае: от сентиментальных историй до научных трудов. Единственное различие заключалось в том, что на этот раз некоторые книги оказались классическими работами, как и полагалось при классическом предмете исследования.

Если у Гранта оставалось хоть малейшее сомнение в том, что человек в Б-Семь был Биллом Кенриком, оно развеялось, когда он обнаружил, что пустынная часть юго-востока Аравии (Голая страна) называлась Раб-аль-Кали.

Так вот что такое было «Грабь Кайли»!

После этого открытия Грант сосредоточил свое внимание на Голой стране, снимая с полки каждую книгу, пролистывая страницы, касающиеся этого региона, ставя ее на место, чтобы взяться за следующую. Вдруг ему на глаза попалась одна фраза: «Там живут обезьяны». Обезьяны, отметил мозг Гранта. Говорящие звери. Он перелистал страницы книги обратно, чтобы посмотреть, о чем эта глава.

Глава была о Вабаре.

Вабар, похоже, представлял собой аравийскую Атлантиду. Сказочный город Ад-ибн-Кин’ад. Где-то на рубеже мифической и исторической эпох он погиб в огне — был сожжен за свои грехи. Потому что город был богатый и грешный настолько, что словами и выразить невозможно. В его дворцах жили самые прекрасные наложницы, а в конюшнях стояли самые лучшие в мире лошади, и стерегли их не менее строго, чем наложниц. Город лежал в местности столь благодатной, что достаточно было протянуть руку, и можно было собирать плоды земли. Бесконечный досуг позволял предаваться давно известным грехам и изобретать новые. И вот город был разрушен. Это сделал в одну ночь очистительный огонь. А теперь Вабар, город сказок, являл собой нагромождение руин, охраняемых поднимающимися песками и каменными скалами, которые навсегда изменили вид места; а жили здесь теперь обезьяний народ и злые джинны. Никто не мог приблизиться к этому месту, потому что джинны начинали дуть и пыльные бури били в лица тех, кто пытался сделать это.

Таков был Вабар.

И похоже, никто никогда не мог найти его развалин, хотя искали их все исследователи Аравии, в открытую или тайно. В самом деле, не было двух исследователей, мнения которых о том, в какой части Аравии локализовать легендарный город, совпадали бы. Грант снова просмотрел толстые тома, пользуясь словом «Вабар» как магическим ключом, и обнаружил, что у каждого ученого существовала своя любимая теория и что поселения, оспаривавшие честь считаться Вабаром, были разбросаны по всей территории от Омана до Йемена. Ни один из авторов, отметил Грант, не подвергал этот миф сомнению, не подозревал, что у него отсутствует реальная основа, или не пытался отбросить его вовсе как паллиатив своей неудачи; историю Вабара рассказывали по всей Аравии в одной и той же форме, и сентиментальные повествователи вместе с серьезными учеными одинаково верили, что она основана на фактах. Мечтой каждого исследователя было стать открывателем Вабара, однако пески, джинны и миражи хорошо стерегли его.

«Возможно, — писал один из самых крупных ученых, — что легендарный город будет наконец найден, но произойдет это не в результате упорства или точного расчета, а случайно».

Случайно.

Летчиком, сбитым с курса пыльной бурей?

Не это ли увидел Билл Кенрик, когда вышел из плотной коричневой тучи песка, ослепившей его и сбившей с курса? Пустые дворцы в песке? Не потому ли он стал сходить с трассы, что искал — или, может быть, хотел еще раз взглянуть, — когда начал, «как правило, задерживаться»?

Он не сказал ничего после того первого раза. И если то, что он увидел, было городом в песках, его можно понять. Его бы стали дразнить, говоря, что он видел мираж, что он был под хмельком и тому подобное. Даже если кто-нибудь из парней, служивших в ВОКАЛ, слышал когда-либо эту легенду — а среди такой часто меняющейся, постоянно обновляющейся компании это было маловероятно, — они все равно стали бы дразнить его, утверждая, что это выдумка. Поэтому Билл, который писал такие плотные «m» и «n», был «просто слегка замкнутым», ничего не сказал и возвращался, чтобы посмотреть на это еще раз. Возвращался еще и еще. Либо потому, что хотел найти место, которое видел, либо чтобы посмотреть на место, которое уже засек.

Он изучал карту. Он читал книги об Аравии. А потом…

Потом он решил поехать в Англию.

Он договорился отправиться с Тедом Калленом в Париж. А вместо этого захотел некоторое время побыть один в Англии. У него не было родных в Англии. Он не был в Англии уже много лет и, по словам Каллена, не испытывал тоски по ней, не вел ни с кем оттуда регулярной переписки. После гибели родителей его воспитывала тетка, но и ее уже не было в живых. До этого времени он никогда не выказывал желания вернуться в Англию.

Грант откинулся на стуле и дал тишине окутать себя. Он почти мог слышать, как оседает в неподвижность пыль. Как в Вабаре.

Билл Кенрик приехал в Англию. А через три недели, когда он должен был встретиться с другом в Париже, отправляется в Шотландию под именем Шарля Мартина.

Грант мог представить себе, почему он захотел приехать в Англию, но для чего этот маскарад? Зачем этот налет на север?

Кого он хотел посетить как Шарль Мартин?

Он мог нанести этот краткий визит и все же встретиться в Париже с другом в условленное время, если бы не этот случай с падением в пьяном виде. Он мог поговорить с кем-то в Шотландии, а затем вылететь из Скоона и попасть в отель «Сен-Жак» к обеду.

Но почему как Шарль Мартин?

Грант поставил книги обратно на полку, любовно погладив их — жест, которым он ни разу не одарил те, что относились к Гебридам, — и пошел к мистеру Таллискеру в его маленький кабинет. В конце концов он нашел нить к пониманию поступков Кенрика. Он знал, как проследить его путь.

— Как вы считаете, кто сейчас в Англии самый крупный авторитет по Аравии? — спросил Грант мистера Таллискера.

Мистер Таллискер, раздумывая, покачал своим пенсне на черной ленточке. Существует целый рой, если можно так сказать, последователей Томаса и Филби и многих других известных имен, но, по его мнению, только Херон Ллойд может быть назван поистине большим ученым. Быть может, он, мистер Таллискер, испытывает пристрастие к Ллойду потому, что он единственный из всех, кто пишет на английском языке так, что это действительно настоящая литература; однако правда и то, что помимо своего писательского дара он обладает положением в науке, полнотой знаний и лучшей репутацией. Он совершил ряд эффектных путешествий во время своих раскопок и обладает значительным авторитетом среди арабов.

Грант поблагодарил мистера Таллискера и пошел заглянуть в «Кто есть кто». Он хотел узнать адрес Херона Ллойда.

После этого он отправился обедать; только вместо того чтобы пойти в «Каледониан», комфортабельный и отмеченный достаточным числом звезд, Грант, подчиняясь непонятному импульсу, двинулся на другой конец города, чтобы поесть там, где он завтракал несколько недель назад, в то темное утро, имея перед собой бесплотный дух мертвеца из Б-Семь.

На этот раз ресторан не выглядел мрачным и полуосвещенным; зал сиял и сверкал — весь серебро, хрусталь, белоснежные скатерти. Даже манишка мелькала там, где надо всем парил метрдотель. Но здесь была и Мэри, тихая, уютная, пухленькая, такая же, какой она была в то утро. Грант вспомнил, как отчаянно он нуждался тогда в успокоении, и с трудом мог поверить, что этим измученным, истерзанным существом был он сам.

Он сел за тот же столик возле ширм, закрывающих служебный вход. Мэри подошла к нему взять заказ и спросила, какова нынче рыбалка на Терли.

— Откуда вы знаете, что я ловил рыбу на Терли?

— Вы были с мистером Рэнкином, когда завтракали здесь, сойдя с поезда.

Сойдя с поезда. Он сошел тогда с поезда, проведя мучительную ночь борьбы с самим собой — ужасную ночь. Он сошел с поезда, оставив Б-Семь мертвым, бросив на него лишь случайный взгляд и испытав на секунду мимолетную жалость. А Б-Семь отплатил ему сторицей за этот момент легкого сочувствия. Б-Семь пошел с ним и в конце концов спас его. Это Б-Семь послал его на острова в этот безумный, ледяной, ураганный поиск неизвестно чего. В этом диком, абсурдном преддверии ада он делал все, чего бы не стал делать нигде в другом месте: он хохотал до слез, он плясал, он позволил гонять себя как упавший лист от одного пустого горизонта до другого, он пел, он тихо сидел и смотрел. И он вернулся здоровым человеком. Он был должен Б-Семь больше, чем мог заплатить.

За едой Грант думал о Билле Кенрике, молодом человеке, не имевшем корней. Был ли он одинок в жизни, в которой у него не было привязанностей, или просто свободен? А если свободен, то была ли это свобода ласточки или свобода орла? Порхание под солнцем или величественное парение?

У него была по крайней мере одна черта, во все времена и повсюду редкая и очень ценная: он был человеком действия, а кроме того, по природе своей — поэтом. Это и отличало его от текучей массы работающих в ВОКАЛ не думая, как москиты, прокладывающие рейсы над континентами. Это отличало его от толпы, мельтешащей на лондонском железнодорожном вокзале в час файв-о-клок, которая не пошла бы ни на какой риск ни за какие деньги на свете. Если мертвый юноша из Б-Семь не был ни Сиднеем, ни Гренфеллом, он, по крайней мере, был из их породы.

И за это Грант любил его.

Он щедро дал Мэри на чай и пошел покупать два билета на завтрашний утренний самолет в Лондон. У него оставалась еще неделя отпуска, и Терли кишела рыбой, прекрасной, серебристой, бьющейся, прыгающей рыбой, но у него было другое дело. Со вчерашнего дня у него было только одно дело — Билл Кенрик.

У Гранта оставались опасения на предмет путешествия в Лондон по воздуху, однако не очень серьезные опасения. Он с трудом мог, оглянувшись назад, признать самого себя в охваченном страхом, терзаемом демонами человеке, который сошел с лондонского почтового на платформу в Скооне меньше месяца назад. Все, что оставалось от этого жалкого состояния, был страх испугаться. Самого ужаса больше не существовало.

Грант купил столько конфет для Пэтрика, что тому должно было хватить объедаться ими месяца три, и поехал обратно в холмы. Он боялся, что конфеты чуть-чуть слишком изысканны, чтобы доставить Пэту полное удовольствие — может быть, слишком «девчоночьи», — поскольку излюбленным лакомством Пэта были конфеты, выставленные в окне у миссис Майр и называвшиеся «Ого-Пого-Глазки». Ну Лора уж как-нибудь разберется с конфетами из Скоона.

Грант оставил машину над рекой на полпути из Скоона в Моймур и пошел искать Теда Каллена. Было чуть позже полудня, и тот, наверное, еще не завершил свой послеобеденный раунд на реке.

Он даже еще не начинал его. Когда Грант подошел к краю пустоши и посмотрел вниз, на реку, он увидел прямо под собой маленькую группу из трех человек, лениво отдыхающих на берегу. Зои сидела, прислонившись к скале, в своей любимой позе, а по обе стороны у ее скрещенных ног, не сводя с нее глаз, лежали оба ее спутника: Пэт Рэнкин и Тед Каллен. Глядя на них и улыбаясь чуть снисходительно, Грант понял, что Билл Кенрик оказал ему под конец еще одну услугу. Билл Кенрик спас его от того, чтобы влюбиться в Зои Кенталлен.

Еще немного — и это бы случилось. Еще немного времени в ее обществе, ничем не потревоженном, и он погиб бы без возврата. Билл Кенрик вмешался как раз вовремя.

Первым Гранта увидел Пэт, пошел к нему и привел ко всей компании, как это делают дети и собаки с теми, кого они любят. Зои повернула голову, увидела, что он приближается, и сказала:

— Вы ничего не потеряли, мистер Грант. Ни у кого за целый день ни разу не клевало. Хотите взять мою удочку ненадолго? Может быть, перемена ритма взбодрит их.

Грант ответил, что с удовольствием сделает это, поскольку его рыбная ловля подходит к концу.

— У вас впереди еще неделя, и вы можете поймать все, что есть в реке, — возразила Зои.

«Интересно, — подумал Грант, — откуда ей это известно?»

— Нет, — сказал он. — Завтра утром я возвращаюсь в Лондон. — И впервые увидел, что Зои отреагировала на новость как взрослый человек. Огорчение проявилось у нее на лице так же живо, как у Пэта, но в отличие от Пэта она справилась с собой и снова обрела невозмутимый вид. Своим мягким вежливым голосом она высказала сожаление, но на ее лице никакие чувства больше не отражались. Это снова было лицо принцессы из сказки, иллюстрация к Хансу Кристиану Андерсену.

Прежде чем Грант успел осознать все это, Тед Каллен сказал:

— А я могу отправиться вместе с вами, мистер Грант? В Лондон?

— Я рассчитывал на вас. Я купил два билета на утренний рейс.

После этого Грант взял удочку, которой пользовался Тед Каллен, запасную удочку из Клюна, чтобы они могли вдвоем спуститься вниз по течению реки и поговорить. Однако Зои, оказалось, не собиралась больше рыбачить.

— С меня хватит, — произнесла она, складывая удочку. — Я, пожалуй, вернусь в Клюн и буду писать письма.

Пэт постоял в нерешительности, по-прежнему похожий на собаку, разрывающуюся между двумя привязанностями, а потом объявил:

— Я пойду с Зои.

Грант подумал, что он сказал это так, как будто решил защищать ее, а не просто сопровождать; как будто он присоединялся к движению «Не-дадим-обидеть-Зои». Но поскольку никто не собирался обижать Зои, порыв Пэта пропал втуне.

Со скалы, на которую Грант уселся рядом с Тедом Калленом, чтобы рассказать ему обо всех новостях, было видно, как удаляются по пустоши две фигурки, становясь все меньше и меньше; Грант слегка удивился внезапному уходу Зои, охватившей ее удрученности. Так выглядит усталый ребенок, обескураженный тем, что его неожиданно уводят домой. Может быть, на нее нахлынули вдруг мысли о Дэвиде, ее муже. Горе ведет себя именно так: оставляет вас в покое надолго, на месяцы, и когда человек думает, что уже излечился, оно без предупреждения гасит солнечный свет перед его глазами.

— Но не может же это быть таким завлекательным, а? — говорил в это время Тед Каллен.

— Что именно?

— Этот древний город, о котором вы говорите. Разве может такое захватить человека по-настоящему? Я имею в виду — несколько развалин. Развалины во всем мире не стоят и ломаного гроша.

— Ну, только не эти, — ответил Грант, отвлекаясь от мыслей о Зои. — Тот, кто найдет Вабар, войдет в историю.

— Когда вы сказали, что он нашел что-то важное, я думал, вы имели в виду военные заводы в пустыне или что-нибудь такое.

— Ну вот это уж и правда не стоит и ломаного гроша.

— Что не стоит?

— Секретные военные заводы. Тот, кто обнаружит какой-нибудь из них, никогда не станет знаменитостью.

Тед навострил ушки.

— Знаменитостью? Вы хотите сказать, человек, который найдет это место, станет знаменитостью?

— Я уже говорил это.

— Нет, вы просто сказали, что он войдет в историю.

— Верно. Слишком верно, — ответил Грант. — Эти понятия больше не являются синонимами. Да, он станет знаменитостью. Гробница Тутанхамона померкнет перед этим.

— И вы думаете, что Билл отправился к этому типу, к Ллойду?

— Если не к нему, то к кому-нибудь вроде него. Он хотел поговорить с человеком, который серьезно отнесется к его рассказу, то есть не будет дразнить его, утверждая, что ему привиделось. И ему хотелось встретиться с кем-нибудь, кто будет лично заинтересован, потрясен этой новостью. Билл, наверное, сделал то, что сделал я. Он пошел в музей или в библиотеку или, может быть, обратился в департамент информации и выяснил, кто сейчас в Англии является самым известным исследователем Аравии. Может быть, ему назвали несколько имен, поскольку библиотекари и музейные хранители — народ педантичный, а информационный департамент блюдет табель о рангах, однако Ллойд на голову выше всех остальных, потому что он пишет почти так же блестяще, как ведет полевые работы. Он у этой братии с языка не сходит, так сказать. Поэтому шансы двадцать против одного, что Билл выбрал Ллойда.

— Значит, мы выясним, когда и где он виделся с Ллойдом, и берем с этого места его след.

— Да. Кроме того, мы узнаем, приходил ли Билл к Ллойду как Шарль Мартин или под собственным именем.

— Зачем ему идти как Шарль Мартин?

— Кто знает? Вы же говорили, что Билл был немного замкнутым. Может, ему не хотелось оглашать свою связь с ВОКАЛ. Ваша компания очень строга относительно трасс и расписания? Может быть, этим все и объясняется.

Каллен немного посидел молча, обратным концом удочки что-то рисуя на земле. Потом он спросил:

— Мистер Грант, не подумайте, что я делаю из всего драму, или… или что я слишком чувствителен, или что я дурак, но, по-честному, вам не кажется, что Билла могли прикончить?

— Конечно могли. Убийства, увы, случаются. Даже очень ловкие убийства. Но вероятность этого очень мала.

— Почему?

— Ну, прежде всего это дело прошло полицейское расследование. Несмотря на то что в детективных романах пишут прямо противоположное, департамент по расследованию уголовных преступлений в действительности высококомпетентная организация, очень эффективно работающая. Пожалуй, наиболее эффективно, если вы разрешите мне немного предвзятое мнение, из всех, какие существуют сегодня у нас в стране или существовали когда-либо в любой другой.

— Но полиция уже однажды ошиблась.

— Вы имеете в виду — при установлении личности. Да, но вряд ли их можно за это упрекать.

— Вы хотите сказать, что декорация была выполнена отлично. Ну а разве другая декорация не может быть такой же безукоризненной, как с Шарлем Мартином?

— Конечно может. Умно организованные убийства случаются, как я уже говорил. Только все-таки гораздо легче подделать документы, чем унести ноги после того, как совершил убийство. И как, по-вашему, оно было осуществлено? Кто-то вошел и саданул его, когда поезд отошел от Юстона, а потом устроил все так, чтобы это было похоже на падение?

— Да.

— Но никто не заходил к пассажиру в Б-Семь после того, как поезд отошел от Юстона. Б-Восемь слышала, что вскоре после того, как проводник совершил обход, пассажир вернулся в купе и закрыл за собой дверь. Позже она не слышала, чтобы там кто-нибудь разговаривал.

— Не обязательно разговаривать, чтобы садануть человека по затылку.

— Да, но нужно, чтобы представился удобный случай для этого. Вероятность того, что кто-то открывает дверь в купе и обнаруживает пассажира в позе, удобной для того, чтобы нанести удар, астрономически мала. В купе спального вагона трудно размахнуться, даже если выбрать удачно момент. Тот, у кого есть намерение убить, должен войти в купе, из коридора это сделать невозможно. Это невозможно сделать и если жертва в постели. И это невозможно сделать, если лицо жертвы обращено к убийце, а Билл сразу повернулся бы посмотреть, кто там, как только почувствовал бы, что в купе посторонний. Следовательно, это можно было сделать, только предварительно побеседовав. А Б-Восемь утверждает, что не слышала, чтобы кто-нибудь входил и разговаривал. Б-Восемь — женщина того типа, которые «не могут спать в поезде». Они заранее убеждают себя в этом, и любой малейший звук, скрип или шорох приветствуется как символ их мучений. Обычно к половине третьего утра они засыпают, но Билл Кенрик был мертв задолго до этого часа.

— Она не слышала, как он упал?

— Она слышала, кажется, как что-то глухо стукнуло, и подумала, что это снимают с полки чемодан. Но у Билла не было никакого чемодана, который бы он снимал и который мог «глухо стукнуть». Кстати, Билл говорил по-французски?

— Только чтобы как-то обходиться.

— Avec moi[71].

— Угу, примерно в этом роде. А что?

— Просто поинтересовался. Похоже, будто он собирался остановиться где-то на следующую ночь.

— Вы хотите сказать — в Шотландии?

— Да. Евангелие и французский роман. Притом, что он не говорил по-французски.

— Может, его шотландские знакомые тоже не говорили.

— Даже шотландцы, как правило, не знают французского. Однако, если он собирался провести где-то вечер, он не мог бы встретиться с вами в тот день в Париже.

— О, опоздать на день — по такому поводу Билл не стал бы беспокоиться. Он мог бы послать мне телеграмму четвертого.

— Да-а… Хотел бы я понять, зачем Биллу нужно было так тщательно маскироваться?

— Темнить?

— Да. Так войти в роль. Зачем ему понадобилось, чтобы думали, будто он француз?

— Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь захотел, чтобы думали, будто он француз, — заявил мистер Каллен. — А что вы надеетесь узнать у этого типа, у Ллойда?

— Я надеюсь, что это Ллойд провожал его на Юстонском вокзале. Помните, они беседовали о Раб-аль-Кали, что для уха старого Йогурта прозвучало — очень типично для него — «Грабь Кэйли».

— Этот Ллойд живет в Лондоне?

— Да. В Челси.

— Хоть бы он был дома.

— Надеюсь, что это так. А теперь, пожалуй, я проведу последний часок с Терли, и если вы в состоянии просто тихо посидеть и подумать над нашей проблемой, тогда потом давайте вместе пойдем в Клюн, и вы познакомитесь с семейством Рэнкин.

— Это было бы замечательно, — заявил Тед. — Я не попрощался с графиней. Я впервые имею дело с графинями. Скажите, а эта графиня типична для вашей аристократии, мистер Грант?

— В том смысле, что обладает всеми чертами людей этого типа — да, действительно типична, — ответил Грант, начиная спускаться к реке.

Он рыбачил, пока поблекший свет не дал ему знать, что наступает вечер, но не поймал ничего. Такой результат не удивил и не обескуражил Гранта. Его мысли витали далеко. Мертвое лицо Билла Кенрика больше не виделось ему в бурлящей воде, но личность Билла Кенрика наполняла все вокруг. Билл Кенрик владел его думами.

Грант забросил удочку в последний раз со вздохом сожаления, но не потому, что сумка его была пуста или что он прощался с Терли, а потому, что он ни на йоту не приблизился к объяснению того, зачем Биллу Кенрику нужна была маскировка.

— Я рад, что мне привелось поглядеть на этот остров, — сказал Тед Каллен, когда они шагали в Клюн. — Он ни капельки не похож на то, каким я себе его представлял.

По его тону Грант заключил, что Тед представлял его себе чем-то вроде Вабара, населенного обезьянами и джиннами.

— Мне бы хотелось, чтобы этому сопутствовали более счастливые обстоятельства, — произнес он. — Вы обязательно должны приехать как-нибудь еще раз и спокойно половить рыбу.

Тед ухмыльнулся немного смущенно и провел рукой по своим взъерошенным волосам.

— О, я думаю, что для меня отпуск — это всегда будет Париж. Или, может, Вена. Когда все свое время проводишь в забытых богом крошечных городишках, тянет к ярким огням.

— Ну в Лондоне яркие огни у нас будут.

— Да. Может, я еще почувствую вкус к Лондону. Лондон — это здорово.

Когда они подошли, на крыльцо вышла Лора и стала говорить:

— Алан, что я слышала, ты… — Но тут заметила его спутника. — О, вы, должно быть, Тед. Пэт говорит, что вы не верите, будто в Терли вообще водится рыба. Здравствуйте. Я так рада, что вы пришли. Заходите, Пэт покажет вам, где умыться, а потом присоединяйтесь к нам и выпьем перед ужином.

Она призвала Пэта, который вертелся поблизости, и передала гостя его попечению, решительно загораживая дорогу кузену. Избавившись от мистера Каллена, она вернулась к тому, что ее заботило.

— Алан, ты же не собираешься уехать завтра утром?

— Но я выздоровел, Лалла, — ответил Грант, думая, что ее тревожит именно это.

— Ну и что? У тебя есть еще неделя отпуска, и Терли нынче такая замечательная, какой не была уже долгие годы. Ты не можешь все бросить только для того, чтобы вытаскивать какого-то молодого человека из ямы, в которую он угодил.

— Тед Каллен никуда не угодил. Я вовсе не донкихотствую, не думай. Я уезжаю завтра, потому что я так хочу.

Он чуть было не добавил: «И не могу этого дождаться», но даже таким близким человеком, как Лора, это могло быть неправильно понято.

— Но мы все так радовались, и дела… — Она прервала сама себя. — Ладно. Что бы я ни сказала, тебя не заставишь изменить решение. Мне следовало бы это знать. Ничто никогда не могло заставить тебя отклониться хотя на волос от линии поведения, которую ты однажды выбрал. Ты всегда был чертовым Джаггернаутом[72].

— Дьявольски страшная метафора, — ответил Грант. — Ты не могла сказать — как пуля, всегда летящая напрямик, или что-нибудь еще, тоже непреклонное, но не такое разрушительное?

Лора дружески и чуть-чуть насмешливо продела руку под локоть Гранта.

— Но ты разрушитель, дорогой. — И когда он попытался протестовать, добавила: — И разрушаешь ты самым милым и самым убийственным способом, какой только можно вообразить. Пойдем выпьем. Мне кажется, тебе это требуется.

Глава одиннадцатая

Даже у непоколебимого Гранта бывали, конечно, минуты неуверенности.

«Дурак! — говорил его внутренний голос, когда он в Скооне забирался в лондонский самолет. — Пожертвовать даже одним днем своего драгоценного отпуска в погоне за блуждающими огоньками!»

«Я не гоняюсь за блуждающими огоньками. Просто я хочу узнать, что случилось с Биллом Кенриком».

«А что тебе Билл Кенрик, чтобы жертвовать ради него хотя бы часом своего свободного времени?»

«Он мне интересен. Если хочешь знать, я люблю его».

«Ты ничего не знаешь о нем. Ты создал идола по своему образу и подобию и занимаешься тем, что поклоняешься ему».

«Я многое знаю о нем. Я слушал, что рассказывал Тед Каллен».

«Пристрастный свидетель».

«Славный мальчик, что гораздо важнее. У этого мальчика, Каллена, был большой выбор в такой организации, как ВОКАЛ, кого выбрать себе в друзья, а он выбрал Билла Кенрика».

«Масса славных мальчиков выбирали себе в друзья преступников».

«Если уж на то пошло, я знал нескольких очень славных преступников».

«Да? Много? И сколько минут своего отпуска ты пожертвовал бы преступнику?»

«И полминуты бы не отдал. Но этот юноша, Кенрик, не преступник».

«Полный комплект документов на имя другого человека — это доказательство крайней законопослушности, не правда ли?»

«Вот я и выясню все об этом. А пока замолчи, оставь меня в покое».

«Ага! Сдаешься, да?»

«Убирайся!»

«Увязнуть по самую шею из-за какого-то мальчишки — в твои-то годы!»

«Кто увяз по шею?»

«Тебе вообще нечего было пускаться в это воздушное путешествие. Ты мог бы вернуться поездом или машиной. Но нет, тебе потребовалось так все устроить, чтобы оказаться запертым в ящике. В ящике без окон и дверей, которые можно было бы открыть. В ящике, из которого нельзя выйти! Темный, безмолвный, со всех сторон закрытый, запечатанный…»

«Заткнись!»

«Ага! Ты уже тяжело дышишь! Через десять минут эта штука собьет тебя с катушек! Тебе следовало бы проверить мозги, Грант, тебе непременно следовало бы проверить мозги!»

«Среди прочего в моем черепе существует механизм, который пока полностью находится в рабочем состоянии».

«Какой?»

«Зубы!»

«Ты собираешься погрызть что-нибудь? Не поможет».

«Нет, я собираюсь скрежетать ими».

И потому ли, что он натянул нос черту, или потому, что Билл Кенрик все время находился рядом с ним, полет прошел для Гранта очень спокойно. Тед Каллен плюхнулся в соседнее кресло и тут же заснул. Грант закрыл глаза, и в его мозгу стали складываться, размываться, исчезать и снова возникать разные картины. Зачем Биллу Кенрику нужна была такая маскировка? Кого он пытался обмануть?

Когда они делали круг над аэродромом перед посадкой, проснулся Тед и, не посмотрев в окно, стал поправлять галстук и приглаживать волосы. Какое-то шестое чувство летчика явно бодрствовало в его мозгу, фиксируя скорость, расстояние, углы, даже когда он спал.

— Ну вот, — произнес Тед, — снова огни Лондона и старый «Уэстморленд».

— Вам не нужно возвращаться в отель, — сказал Грант. — Поедемте ко мне.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Грант, и я очень благодарен вам. Но нечего мне затруднять вашу жену или кто…

— Мою экономку.

— Нечего мне затруднять вашу экономку. — Он шлепнул себя по карману. — Мне хватит.

— Даже после — что это было — двух недель в Париже? Поздравляю.

— Да что там. По-моему, Париж уже не тот. Или, может, просто мне очень не хватало Билла. Во всяком случае, у меня нет необходимости причинять людям хлопоты, заставляя ухаживать за мной. Но все равно большое спасибо. И потом, вы ведь будете заняты, и вам не захочется, чтобы я болтался тут же. Только вы же не выставите меня из этого дела, правда ведь? Вы будете держать меня «с собой», как говорит Билл? Говорил то есть.

— Конечно буду, Тед. Конечно буду. Я насадил наживку в Обане и выудил вас из всего белого населения земного шара. И я отнюдь не собираюсь забрасывать вас обратно.

Тед улыбнулся:

— Наверное, вы знаете, что к чему. Когда вы пойдете к этому типу, Ллойду?

— Сегодня же вечером, если он дома. Самое плохое в археологах — это то, что если они не копают, то читают лекции, так что Ллойд может находиться где угодно, от Китая до Перу. Чему вы удивились?

— А как вы узнали, что я удивился?

— Мой дорогой Тед, с вашим ясным, открытым лицом нельзя садиться играть в покер или заниматься дипломатией.

— Просто вы назвали те же два места, которые всегда называл Билл. Он часто повторял это «от Китая до Перу».

— Правда? Похоже, он хорошо знал Джонсона.

— Джонсона?

— Да. Сэмюэля Джонсона[73]. Это цитата.

— О-о! Понимаю. — У Теда был слегка смущенный вид.

— Если вы все еще не доверяете мне, Тед Каллен, вам лучше пройти вместе со мной на Набережную и пусть кто-нибудь из коллег поручится за меня.

Белокожий мистер Каллен залился густой краской.

— Простите. Только на минуту я… это прозвучало так, как будто вы знали Билла. Вы должны извинить меня за мою подозрительность, мистер Грант. Знаете, я совсем как щепка, брошенная в море. Я ни одной души не знаю в вашей стране. Мне приходится принимать людей такими, какими я их вижу. Я хочу сказать, оценивать их по внешности. Конечно же, я верю вам. Я так благодарен вам, что не могу найти слов, чтобы выразить, как я вам благодарен. Поверьте мне.

— Конечно, я верю вам. Просто я поддразнил вас, я не имел права это делать. С вашей стороны было бы неразумно не испытывать недоверия. Вот мой адрес и номер телефона. Я позвоню вам, как только повидаю Ллойда.

— А вы не хотите… может, мне пойти с вами?

— Не надо. Мне кажется, депутация из двух человек немного чрезмерна для такого незначительного повода. Когда вы сегодня вечером будете в «Уэстморленде», чтобы я застал вас?

— Мистер Грант, я буду сидеть и держать руку на аппарате, пока вы не позвоните.

— Все-таки ешьте время от времени. Я позвоню в половине девятого.

— О’кей. В полдевятого.

Лондон был укутан в серый туман, в котором мелькали ярко-красные заплатки, и Грант с любовью смотрел на них. Форма сестер милосердия в армии тоже была таких же цветов, серого и ярко-красного. И в каком-то смысле Лондон обеспечивал человеку такое же ощущение милосердия и уверенности, какое исходило от сестринской униформы. Достоинство, доброта, скрывающаяся под внешним безразличием, внимательно-уважительное отношение компенсировали отсутствие всяких финтифлюшек. Грант смотрел на красные автобусы, так оживляющие серый день, и благословлял их. Как славно, что лондонские автобусы красного цвета! В Шотландии автобусы окрашены в самый жалкий из всех возможных тонов — голубой, — настолько жалкий, что он служит синонимом депрессии. Слава богу, англичане более веселый народ.

Грант нашел миссис Тинкер убирающей комнату для гостей. Не было никакой необходимости убирать ее, но миссис Тинкер получала такое же удовольствие от уборки комнат, какое другие получают, сочиняя симфонии, или выиграв кубок по гольфу, или переплыв Ла-Манш.

Миссис Тинкер принадлежала к тому многочисленному типу женщин, которых Лора однажды кратко определила как «женщин, которые моют порог своего дома каждый день, а свои волосы — каждые шесть недель».

Услышав, что поворачивается ключ в замке, миссис Тинкер выглянула из комнаты для гостей.

— Ну вот! А в доме ни крошки! Почему вы не сообщили, что возвращаетесь из чужих краев раньше срока?

— Все в порядке, Тинк. Я вовсе не хочу есть. Я просто заглянул положить багаж. Купите что-нибудь и оставьте мне, пожалуйста, когда будете уходить, чтобы у меня было что поесть вечером.

Миссис Тинкер каждый вечер уходила домой, отчасти потому, что надо было позаботиться об ужине для некоей персоны, которую она называла «Тинкер», а отчасти потому, что Грант всегда предпочитал по вечерам оставаться в квартире один. Грант никогда не видел Тинкера, и единственным связующим звеном между этим последним и миссис Тинкер были, похоже, ужин и немногочисленная родня. А так вся ее жизнь в действительности проходила в доме номер 19, Тенби-корт, Ю-31, и здесь же были сосредоточены ее интересы.

— Кто-нибудь звонил? — спросил Грант, листая лежащий у телефона блокнот.

— Звонила мисс Халлард и просила, чтобы вы сразу, как только вернетесь, позвонили ей и пригласили ее пообедать.

— О-о!.. Как идет новая пьеса, хорошо? Что пишут критики?

— Подлюги.

— Все?

— Во всяком случае, все, кого я видела.

Когда она была еще свободной, в дни до Тинкера, миссис Тинкер работала театральной костюмершей. И если бы не существовало ритуала ужина, она, наверное, и сейчас продолжала бы каждый вечер одевать кого-нибудь в Ю-31 или Ю-32, вместо того чтобы убирать комнату для гостей в Ю-31. Поэтому ее интерес к театральным делам был интересом человека посвященного.

— А вы видели спектакль?

— Я — нет. Она из тех пьес, в которых все время подразумевается что-то другое. Вы понимаете. У нее на камине стоит фарфоровая собачка, но это совсем не фарфоровая собачка, это ее бывший муж; а он разбивает собачку, этот ее новый хахаль, и она сходит с ума. Не становится сумасшедшей, а безумствует. Очень заумно. Только я думаю, если уж хочешь быть дамой, то нужно играть в заумных пьесах. А чего бы вы хотели на ужин?

— Не думал об этом.

— Могу оставить вам кусочек рыбного рулета с яйцами.

— Только не рыбу, если вы меня любите. За последний месяц я съел столько рыбы, что хватит на всю жизнь. Не рыбу и не баранину, а в остальном все равно что.

— Ну, сейчас уже поздно и почек у мистера Бриджеса не купишь, но я что-нибудь придумаю. Отдохнули-то хорошо?

— Замечательно, замечательно отдохнул.

— Вот и славно. Вы покруглели и набрали немного веса, рада это видеть. И нечего похлопывать себя по животу таким сомнительным образом. Чуть-чуть жирка никому не мешало. Совсем необязательно быть тощим как жердь. У вас тогда не будет никаких резервов.

Пока Грант переодевался в свой парадный городской костюм, миссис Тинкер топталась вокруг, выкладывая дошедшие до нее обрывки сплетен. Потом Грант отправил ее к предмету ее самопожертвования — в комнату для гостей, взглянул, какие мелкие дела скопились за время его отсутствия, и вышел из дома. Был теплый спокойный раннеапрельский вечер. Грант зашел в гараж, ответил на вопросы о рыбной ловле, выслушал три истории о рыбаках, которые уже слышал месяц назад, когда собирался в Шотландию, и взял маленькую двухместную машину, которой обычно пользовался для своих личных дел.

Дом номер пять по Бритт-лейн пришлось поискать. Здесь было беспорядочное скопление различных старых зданий, по-разному перестроенных для разных целей и находившихся в самом разном состоянии. Конюшни превратились в коттеджи, кухонные флигели — в жилые дома, случайные надстройки — в мансарды. Похоже, номер 5 по Бритт-лейн — это была просто табличка на калитке. Дубовая, обитая железом калитка в обычной для Лондона кирпичной стене показалась Гранту несколько претенциозной. Однако калитка была крепкой, сама по себе не привлекала внимания и открывалась с первой попытки. За калиткой находилось пространство, служившее кухонным двором, когда номер 5 был просто задним флигелем дома, стоявшего на соседней улице. Теперь это был вымощенный дворик, в центре которого бил небольшой фонтан, а некогда задний флигель превратился в маленький, аккуратно оштукатуренный домик в три этажа, выкрашенный кремовой краской, с зелеными оконными рамами. Пока Грант пересекал дворик, направляясь ко входу в дом, он заметил, что вымостка сделана из изразцов, некоторые из них были старинными, и все — красивыми. Фонтан тоже был красив. Грант мысленно поаплодировал Херону Ллойду за то, что тот не заменил простую, обычную для Лондона кнопку электрического звонка на что-нибудь более замысловатое; это свидетельствовало о хорошем вкусе, сомнения в котором возникали при виде калитки, не подходящей к общей обстановке улицы.

Внутренность дома отличало обилие свободного пространства, что характерно для арабов, однако при этом не создавалось ощущения, что в Лондон перенесли часть Востока. За спиной слуги, открывшего на звонок, виднелись чистые голые стены и роскошный ковер — приспособленная идиома, а не перенесенная декорация. Уважение Гранта к Ллойду росло.

Слуга оказался арабом, городским арабом, полноватым, с живыми глазами, хорошо вышколенным. Он выслушал Гранта и, в свою очередь, на слишком правильном английском языке мягким голосом спросил, договаривался ли он о визите. Грант ответил «нет», но сказал, что не задержит мистера Ллойда больше чем на минуту. Мистер Ллойд может оказать помощь, сообщив информацию, касающуюся Аравии.

— Войдите, пожалуйста, и подождите немного, я узнаю.

Он провел Гранта в крошечную комнатку, расположенную прямо напротив входной двери; судя по малым габаритам и крайне скромной обстановке комнаты, она предназначалась для ожидающих приема. Грант представил себе, что такой человек, как Херон Ллойд, должно быть, привык к бесконечным посетителям, которые обивали его порог, требуя внимания или помощи. Быть может, даже просили автограф. Это соображение делало его собственное вторжение более извинительным.

Мистер Ллойд, похоже, решил не заставлять долго себя ждать, потому что слуга вернулся через пару минут.

— Пойдемте, пожалуйста. Мистер Ллойд рад принять вас.

Формула, но какая приятная. Насколько хорошие манеры украшают жизнь, подумал Грант, поднимаясь вслед за своим провожатым по узкой лестнице и входя в большую просторную комнату, занимавшую весь второй этаж.

— Мистер Грант, hadji[74], — объявил слуга, отступая в сторону и пропуская гостя. Услышав это, Грант сказал себе: «А вот и первая дань рисовке. Англичанин, конечно же, не станет совершать паломничества в Мекку».

Интересно, думал Грант, наблюдая за Ллойдом, пока тот приветствовал его, мысль заняться изучением Аравийской пустыни пришла ему в голову потому, что он так похож на кочевника, или это сходство родилось как результат многих лет работы в пустыне? Ллойд выглядел как сошедший с картинки кочевник-араб. Араб из популярных романов, выдаваемых в библиотеках. Именно так, как Херон Ллойд, выглядели арабы, которые похищали и увозили, перебросив через седла своих скакунов, замужних дам безупречного поведения с различных кресчент, драйвз и авеню, увозили навстречу судьбе, более страшной, чем смерть. Черные глаза, худое смуглое лицо, белые зубы, гибкое тело, тонкие длинные кисти рук, изящество в движениях — здесь присутствовало все, взятое прямо с семнадцатой страницы последнего сочинения мисс Тилли-Талли (тираж двести пятьдесят четыре тысячи, продолжение через неделю). Гранту пришлось сделать усилие и напомнить себе, что не следует судить о человеке по внешнему виду.

Ведь этот человек провел экспедиции, которые составили эпоху в мире археологических раскопок, и написал о своих открытиях на таком великолепном языке, что, несмотря на его некоторую излишнюю пышность (Грант вчера в Скооне купил экземпляр последней работы Ллойда), следовало признать, что это настоящая литература. Херон Ллойд отнюдь не был салонным шейхом.

На Ллойде был обычный для лондонца костюм, и манеры его соответствовали одежде. Не зная о нем ничего, его можно было принять за человека состоятельного, по специальности адвоката, преподавателя или что-нибудь в этом роде, а быть может, и представителя более экзотической профессии — актера, консультанта с Харли-стрит или светского фотографа; но по зрелом размышлении — лондонца, имеющего самую обыденную специальность.

— Мистер Грант, — произнес Ллойд, пожимая руку посетителю, — Махмуд сказал, что я могу быть вам полезен.

Гранта удивил его голос. Он был бестелесным и отличался несколько жалобным тоном, не имеющим ничего общего ни со смыслом произнесенных слов, ни с общим настроем беседы. Ллойд взял с низкого кофейного столика пачку сигарет и предложил их Гранту, сказав, что сам не курит, потому что за долгую жизнь на Востоке воспринял магометанские обычаи, но рекомендует эти сигареты, если гость хочет попробовать их несколько необычный вкус.

Заинтересовавшись, Грант взял сигарету, поскольку никогда не упускал случая узнать или ощутить что-то новое, и извинился за вторжение. Ему хотелось бы знать, не приходил ли сюда в течение последнего года или около того молодой человек по имени Шарль Мартин за информацией об Аравии.

— Шарль Мартин? Нет, нет, кажется, нет. Конечно, многие приходили ко мне по тому или другому делу, и я часто не могу потом вспомнить, как их звали. Однако думаю, что человека с таким простым именем я бы запомнил. Вам нравится этот табак? Я знаю те самые пол-акра, где он только и растет. Красивое место, которое не изменилось с тех пор, как там прошел Александр Македонский. — Ллойд улыбнулся и добавил: — За исключением, конечно, того, что они научились выращивать это зелье. Зелье, как мне кажется, очень хорошо идет с не слишком сухим шерри. Еще один из пороков, которых я избегаю, но чтобы составить вам компанию, я выпью фруктового сока.

Грант подумал, что кочевническая традиция гостеприимства немного дороговато, должно быть, обходится в Лондоне, если ты знаменитость и кто угодно свободно может нагрянуть к тебе. Он заметил, что этикетка на бутылке, которую достал Ллойд, могла служить и поручительством, и рекламой. Судя по всему, Ллойд не был ни нищим, ни скрягой.

— Шарль Мартин был известен также как Билл Кенрик, — произнес Грант.

Ллойд поставил обратно на стол стакан, который собирался наполнить, и сказал:

— Кенрик? Но ведь он был здесь на днях. Впрочем, говоря «на днях», я имею в виду неделю или две назад. Все равно недавно. А зачем ему понадобилось вымышленное имя?

— Я и сам не знаю. Я навожу справки о нем по просьбе его друга. Они должны были встретиться в Париже в начале марта. Точнее, четвертого числа. Но Кенрик не приехал. Мы выяснили, что он умер в результате несчастного случая в тот самый день, когда должен был отправиться в Париж.

Ллойд медленно поставил свой стакан на стол.

— Так вот почему он больше не пришел, — сказал он своим жалобным голосом, вовсе не означавшим жалобу. — Бедный мальчик, бедный мальчик.

— Вы должны были встретиться с ним еще раз?

— Да. Он мне показался славным и очень смышленым. Он был болен пустыней, у него были разные идеи относительно раскопок. Мало у кого из молодежи они появляются. Все-таки есть еще искатели приключений даже в этом замкнутом и упорядоченном мире. И это очень хорошо. А что случилось с Кенриком? Автокатастрофа?

— Нет. Он упал в поезде и проломил себе череп.

— Бедняга! Вот бедняга! Жаль, я бы предложил в жертву ревнивым богам многих других вместо него. Ужасное слово — жертва. Выражение идеи, о которой еще несколько лет назад нельзя было даже помыслить. Так мы продвигаемся на пути к крайнему варварству. А почему вы решили узнать, был ли у меня этот мальчик, Кенрик?

— Мы хотели проследить его путь. Он умер, замаскировавшись под Шарля Мартина, с полным комплектом документов на это имя. Нам хотелось узнать, на какой стадии он стал Шарлем Мартином. Мы почти были уверены, что, заболев пустыней, он в Лондоне придет к кому-нибудь из ученых, занимающихся этой темой, а поскольку вы, сэр, в этом высший авторитет, мы начали с вас.

— Понимаю. Да, скорее всего, как мне кажется, именно Билл Кенрик приходил ко мне. Темноволосый молодой человек, очень привлекательный. Несговорчивый, правда, но не злой. Я хочу сказать — хорошие манеры, за которыми скрываются неизвестные возможности. Я был в восторге от него.

— Он пришел к вам с каким-нибудь определенным планом? Я хочу сказать — с конкретными предложениями?

Ллойд слегка улыбнулся:

— Он пришел ко мне с предложением, самым широко распространенным среди тех, с которыми ко мне обычно обращаются. Экспедиция для раскопок поселения Вабар. Вы знаете что-нибудь о Вабаре? Это арабский мифический город. Это один из «равнинных городов» Аравии. Так эта тема повторяется в легендах. Род человеческий, когда он счастлив, чувствует свою извечную вину. Мы даже не можем сказать о своем хорошем самочувствии, чтобы не постучать по дереву, или не скрестить пальцы, или не сделать еще что-нибудь, дабы отвести гнев богов, который они испытывают по случаю благополучия смертных. Вот и в Аравии есть Вабар, город, который погиб в огне в наказание за свои грехи и богатство.

— И Кенрик решил, что он нашел его.

— Он был уверен в этом. Бедный мальчик, я надеюсь, я не был резок с ним.

— Значит, вы полагаете, он ошибался?

— Мистер Грант, легенда о Вабаре живет на всей территории Аравии, от Красного моря до Персидского залива, и почти на каждой квадратной миле этой территории есть место, где его помещают без всякого на то основания.

— И вы не верите, что кто-то мог случайно наткнуться на него?

— Случайно?

— Кенрик был летчиком. А вдруг он увидел это место, когда сбился с курса?

— Он говорил об этом своему другу?

— Нет. Он ни с кем не говорил, насколько я знаю. Это мои собственные домыслы. А что, разве открытие не могло быть сделано таким образом?

— Конечно могло, если это место вообще существует. Как я сказал, это одна из многих легенд, бытующих в мире. Однако там, где истории о руинах удавалось проследить до их первоисточника, эти руины всегда оказывались чем-то другим, природными скальными образованиями или даже миражами, возникшими из облаков. Скорее всего то, что увидел бедняга Кенрик, было кратером, оставленным метеоритом. Я видел его сам. Когда мой предшественник искал Вабар, он обнаружил это место. Там все невероятно похоже на творение рук человеческих. Вздыбленная земля выглядит как остроконечные башни, а зазубренные вершины легко принять за развалины. Кажется, у меня где-то была фотография этого места. Вот посмотрите сами, это зрелище уникальное.

Ллойд встал и отодвинул в сторону панель в голой, окрашенной под дерево стене, за которой открылись стеллажи с книгами от пола до потолка.

— Слава богу, что не каждый день метеориты разных размеров падают на Землю.

Он достал с одной из нижних полок альбом с фотографиями и пошел через всю комнату обратно, перелистывая его на ходу в поисках нужного снимка. А Гранта внезапно охватило странное чувство, как будто он узнал Ллойда, как будто он где-то встречал его раньше.

Он взглянул на фотографию, которую Ллойд положил перед ним. Зрелище действительно было жуткое. Почти издевательская имитация творения рук человека. Однако мысли Гранта были заняты другим — этим неожиданным мигом узнавания.

Может быть, он видел где-то фотографию Херона Ллойда? Но если это так, если он видел раньше снимок Ллойда, помещенный как приложение к отчету об одной из его экспедиций, тогда он узнал бы его, как только вошел в комнату и увидел его. Это было не столько зрительное узнавание, сколько ощущение, что он встречал Ллойда где-то в другом месте. В другой обстановке.

— Видите? — говорил тем временем Ллойд. — Даже на земле нужно очень близко подойти, чтобы убедиться, что все это не скопление жилищ, в которых когда-то обитали люди. А с воздуха еще легче впасть в заблуждение.

— Да, — согласился Грант, а в душе не поверил. По очень простой причине: с воздуха кратер был бы очень ясно виден. С воздуха он бы выглядел точно таким, каков он есть, — круглой ямой, окруженной выброшенной из нее землей. Однако Грант не собирался спорить с Ллойдом. Пусть Ллойд говорит. Он становился ему все более и более интересен.

— Это место расположено очень близко к трассе, по которой этот мальчик, Кенрик, летал через пустыню, как он и сам рассказывал, и я думаю, что именно его он и видел.

— Вы не знаете, он определил координаты этого места?

— Не знаю. Я не спрашивал. Но думаю, определил. Он показался мне очень знающим и умным молодым человеком.

— Вы не расспрашивали его о подробностях?

— Если кто-нибудь начнет говорить вам, мистер Грант, что он обнаружил остролист, растущий посередине площади Пикадилли, прямо в ее центре, вы заинтересуетесь? Или просто подумаете, что человека нужно терпеливо выслушать? Я знаю пустыню так же хорошо, как вы Пикадилли.

— Да, конечно. Так это не вы провожали Кенрика на вокзале?

— Мистер Грант, я никогда никого не провожаю. Сочетание мазохизма и садизма, которое я всегда порицал. А кстати — куда?

— В Скоон.

— В Шотландию? Я понял, что ему хочется развлечься. Зачем же он отправился в Шотландию?

— Мы не знаем. Именно это обстоятельство нам бы очень хотелось выяснить. Он ничего не говорил, что могло бы послужить ключом к разгадке?

— Нет. Он рассчитывал найти кого-нибудь другого, кто согласился бы его субсидировать. То есть после того, как понял, что на меня надеяться нечего. Может быть, он поймал такого человека, а тот живет в Шотландии. Никого конкретно я назвать не могу. Есть, конечно, Кинси-Хьюэтт. У него есть связи в Шотландии, но, по-моему, сейчас он в Аравии.

Ну ладно, по крайней мере, Ллойд предложил первое разумное объяснение этой внезапной поездке на север с одним маленьким саквояжем. Поговорить с тем, кто, быть может, согласился его поддержать. Отыскал этого человека в последний момент, когда вот-вот должен был встретиться с Тедом Калленом в Париже, и бросился к нему на север. Все великолепно сходится. Это уже успех. Только почему как Шарль Мартин?

Как будто читая мысли Гранта, Ллойд произнес:

— Кстати, если Кенрик ехал под именем Шарля Мартина, каким образом выяснили, что он — Кенрик?

— Я ехал этим же поездом в Скоон. Увидел его уже мертвым и заинтересовался наброском стихов, которые он нацарапал.

— Нацарапал? На чем?

— На полях вечерней газеты, — ответил Грант, удивившись, какое имеет значение, на чем Кенрик писал.

— О-о.

— Я был в отпуске, делать было нечего, вот я и развлекался поисками разгадки.

— Играли в детектива.

— Да.

— Какая у вас специальность, мистер Грант?

— Я государственный служащий.

— A-а, а я думал — армия. — Ллойд чуть улыбнулся и взял стакан Гранта, собираясь снова наполнить его. — Что-нибудь редкое, несомненно?

— Офицер Генерального штаба.

— Нет. Я думал, атташе. Или разведчик.

— Я немного работал в разведке, когда служил в армии.

— Вот откуда у вас вкус к таким делам. Можно сказать, чутье.

— Спасибо.

— А у Кенрика были вещи, которые помогли опознать его?

— Не было. Его похоронили как Шарля Мартина.

Ллойд помолчал, потом наполнил вином стакан Гранта, поставил его на стол и произнес:

— Ох уж эти шотландцы, они так легкомысленно обращаются со смертью. И всегда очень упорно не хотят вести расследование. Шотландия, вероятно, идеальное место, где убийца может скрыться. Если бы я замышлял убийство, я бы заманил свою жертву на север, по ту сторону границы.

— Да нет, следствие как раз имело место. Ведь все произошло вскоре после того, как поезд отошел от Юстона.

— О-о! — Ллойд подумал еще немного и сказал: — А вы не считаете, что надо сообщить в полицию? Я имею в виду тот факт, что человек похоронен под чужим именем.

Грант чуть было не ответил: «Наше единственное доказательство, что мертвый Шарль Мартин был Кенриком, — то, что я опознал его на не очень хорошем любительском снимке», но что-то остановило его. Вместо этого он сказал:

— Нам прежде всего хотелось узнать, почему у него были документы на имя Шарля Мартина.

— О да, понимаю. Без сомнения, это очень подозрительно. Чужие документы не приобретаются без предварительной подготовки. А известно, кем является или кем был Шарль Мартин?

— Известно. Полиция удовлетворилась полученным ответом. Тайны тут нет.

— Тайна заключается только в том, откуда у Кенрика его документы. Я понимаю, почему вы не хотите обращаться к официальным источникам. А тот, кто провожал Кенрика на Юстонском вокзале? Он не мог быть Шарлем Мартином?

— Полагаю, мог.

— Ведь документы можно было просто одолжить. Кенрик отнюдь не произвел на меня впечатление… ну, скажем, нечестного человека.

— Нет-нет. Судя по всему, он таким не был.

— И все же это очень странно. Несчастный случай, который, по вашим словам, произошел с ним… я хочу сказать, нет никаких сомнений, что это действительно был несчастный случай? Это не могла быть ссора, как вы полагаете?

— Нет, это падение, увы, обычный случай, который может произойти с каждым.

— Ужасно. Как я уже говорил, в наши дни мало кто из молодежи сочетает в себе смелость и ум. Многие приходили ко мне, они проделывали далекий путь, чтобы поговорить со мной…

Ллойд продолжал говорить, а Грант сидел, слушал и наблюдал.

Действительно ли так уж много людей приходило к нему? Казалось, Ллойд очень доволен, что может посидеть и поговорить с посторонним человеком. Похоже, у него не было назначено никакого свидания на вечер и он не ждал гостей к обеду. Ни одной паузы в разговоре, которую хозяин делает специально для того, чтобы случайному посетителю удобно было уйти. Ллойд сидел и говорил, говорил своим тонким, исполненным самодовольства голосом и любовался своими руками. Он держал их на коленях и все время менял их положение, но это были не жесты, подчеркивающие произносимые фразы, а скорее изменение декорации. Грант счел этот нарциссизм обворожительным. Он прислушался к тишине, царившей в этом маленьком доме, отгороженном от шума, от транспорта. В статье о Ллойде в «Кто есть кто» не упоминались ни жена, ни дети, а обычно те, у кого они есть, с гордостью приводят их имена; так что, по всей видимости, обитателями дома были только сам Ллойд и его слуга. Было ли у него достаточно интересов, чтобы компенсировать отсутствие человеческого общения?

У него, Алана Гранта, дома тоже было полное отсутствие человеческого тепла; однако его жизнь была так насыщена встречами с разными людьми, что возвращаться в квартиру, где никого не было, представлялось роскошью, душевным наслаждением. Была ли жизнь Херона Ллойда полной и давала ли она ему удовлетворение?

Или этому истому Нарциссу иногда требовался какой-нибудь компаньон, помимо собственного отражения?

«Интересно, сколько ему лет? — подумал Грант. — Он выглядит моложе своего возраста, это несомненно — ведь он старейшина среди археологов, работающих в Аравии. Пятьдесят пять или чуть больше. Вероятно, ближе к шестидесяти. Он не привел в биографии дату своего рождения, так что все за то, что около шестидесяти. Вряд ли он сможет еще много лет выдерживать полевые условия, даже учитывая его хорошее здоровье. Что он будет делать в оставшиеся годы? Проведет их, любуясь своими руками?»

— Это единственная истинная демократия в сегодняшнем мире, — говорил тем временем Ллойд, — и она разрушается тем, что мы называем цивилизацией.

И снова Гранта охватило чувство, что ему все это знакомо, что он все это уже видел. Быть может, он встречал Ллойда раньше? Или Ллойд напоминал ему кого-то?

Если так, то кого?

Надо уходить и подумать над этим. Во всяком случае, пора было прощаться.

— Кенрик не сказал вам, где он остановился? — спросил Грант, поднимаясь с кресла.

— Нет. Понимаете, мы не договаривались определенно о следующей встрече. Я приглашал его прийти еще раз, прежде чем он уедет из Лондона. Когда он не пришел, я решил, что он обиделся, а может, рассердился за то, что я не проявил, ну, скажем, сочувствия.

— Да, это, должно быть, явилось ударом для него. Ну, я отнял у вас массу времени, вы были чрезвычайно снисходительны. Крайне вам признателен.

— Очень рад был помочь. Боюсь только, что моя помощь совсем незначительна. Если я могу что-нибудь сделать, надеюсь, вы не преминете позвонить мне.

— Хорошо. Есть еще одна вещь, но вы уже были так любезны, что я не решаюсь просить о ней. Тем более что это немного не относится к делу.

— Что это?

— Может быть, вы одолжите мне снимок?

— Снимок?

— Снимок метеоритного кратера. Я заметил, фотография только вложена в альбом, не приклеена. Мне бы очень хотелось показать ее другу Кенрика. Обещаю непременно вернуть ее. И в отличном…

— Ну конечно, возьмите снимок. И можете не возвращать его. Я сделал его сам, и негатив хранится в соответствующем месте. Я с легкостью в любой момент могу сделать еще один отпечаток.

Ллойд вынул фотографию из альбома и вручил Гранту. Потом он спустился вместе с Грантом, проводил его до двери, поговорил о дворике, восхищение которым высказал Грант, и вежливо подождал, пока тот не подойдет к калитке, прежде чем самому скрыться в доме.

Грант развернул вечернюю газету, лежавшую на сиденье у него в машине, и бережно завернул в нее фотографию. Потом он поехал вниз к реке и по Набережной.

Родная контора, как всегда, на месте, подумал он, когда уродливая громадина замаячила в сумерках. И так же на месте оказался отдел дактилоскопии.

Картрайт гасил окурок в блюдце, на котором стояла полупустая чашка с холодным чаем, и любовался своим последним шедевром: полным набором отпечатков пальцев левой руки.

— Славно, а? — спросил он, поднимая глаза, когда тень Гранта упала на него. — По ним повесят Пинки Мэйсона.

— А что, у Пинки не было денег на пару перчаток?

— Уф! Пинки мог бы скупить весь Дент. Он просто не мог поверить, умница малыш Пинки, что полиции придет в голову что-нибудь, кроме самоубийства. Перчатки — это для всякой мелюзги, воришек и им подобным, а не для таких маэстро, как Пинки. Уезжали?

— Да. Ловил рыбу в Шотландии. Если вы не очень загружены, вы не могли бы сделать для меня кое-какую бумажную работенку?

— Сейчас?

— О нет. Вполне можно завтра.

Картрайт посмотрел на часы.

— Мне пока нечего делать. Я договорился с женой встретиться у театра. Мы идем на новый спектакль Марты Халлард. Так что я могу сделать все сейчас, если хотите. Трудная работенка?

— Да нет. Совсем простая. Вот тут, в правом нижнем углу этой фотографии есть роскошный отпечаток большого пальца. А на обороте, полагаю, вы найдете хорошенький набор отпечатков подушечек других пальцев. Мне бы хотелось проверить их по архиву.

— Ладно. Подождете?

— Пойду в библиотеку. Я вернусь.

В библиотеке Грант снял с полки «Кто есть кто» и посмотрел на Кинси-Хьюэтта. Статья, посвященная ему, была скромной маленькой заметкой по сравнению со статьей на полстраницы, посвященной Херону Ллойду. Хьюэтт, как оказалось, гораздо моложе; женат, двое детей; адрес был дан лондонский. «Шотландские связи», которые упомянул Ллойд, похоже, заключались в том, что он был младшим сыном некоего Кинси-Хьюэтта, который был родом из Файфа.

Конечно, существовала вероятность, что он в Шотландии или только что оттуда приехал. Грант пошел к телефону и набрал номер лондонского дома Кинси. Ответила женщина с приятным голосом и сказала, что ее мужа нет дома. Нет, его не будет какое-то время, он в Аравии. Он там с ноября, и его ждут обратно не раньше мая. Грант поблагодарил ее и повесил трубку. Билл Кенрик ехал не к Кинси-Хьюэтту. Завтра придется обзвонить всех ученых, занимающихся Аравией, одного за другим, и задать им тот же вопрос.

Попив кофе с теми из приятелей, на кого он наткнулся в это неурочное время, Грант вернулся к Картрайту.

— Сделали копию или я слишком рано?

— Не только сделал копию, но и проверил ее по вашей просьбе. Ответ — нет.

— Да нет, я и не думал, что найдется что-нибудь. Просто для очистки совести. Но все равно спасибо. Я возьму снимок с собой. Кажется, у спектакля Халлард ужасная пресса.

— Да? Я никогда не читаю критику. И Берил тоже. Просто ей нравится Марта Халлард. И мне, если уж на то пошло. Красивые длинные ноги. До свидания.

— До свидания, и еще раз большое спасибо.

Глава двенадцатая

— Нельзя сказать, чтобы вам ужасно понравился этот тип, — заметил Тед Каллен, когда Грант по телефону закончил свой рассказ.

— Разве? Ну может, он мне и не очень по вкусу. Слушайте, Тед, вы уверены, что не имеете никакого представления, даже если покопаться в самых дальних закоулках вашего мозга, где Билл мог остановиться?

— У меня нет закоулков в мозгу. У меня есть лишь узенькое пространство во лбу, где я храню только самое нужное. Несколько номеров телефонов, одна-две молитвы.

— Ладно, я бы хотел, чтобы завтра вы прошлись по наиболее вероятным местам, если вы не против.

— Конечно, конечно. Я все сделаю. Все, что вы скажете.

— Хорошо. У вас есть ручка? Вот список.

Грант продиктовал Теду названия двадцати с небольшим отелей, исходя из предположения, что молодой человек, приехавший из пустыни или крошечного провинциального городка, будет искать для себя караван-сарай, который был бы достаточно большим, веселым и не слишком дорогим. И просто для ровного счета Грант добавил пару самых известных дорогих; молодые люди, в кармане у которых деньги, полученные за несколько месяцев работы, бывают иногда экстравагантны.

— Думаю, обойдемся этими, — сказал Грант.

— А что, есть еще?

— Если он не остановился ни в одном из этих, тогда мы потонули, потому что нам придется обследовать все отели в Лондоне, чтобы найти его, не говоря уж о пансионах.

— О’кей. Я начинаю завтра с утра. Мистер Грант, мне хочется сказать, как я благодарен вам за все, что вы для меня делаете. Тратите свое время на то, что никто другой сделать бы не смог; я хочу сказать, к чему полиция и не притронулась бы. Если бы не вы…

— Послушайте, Тед. Я не склонен к благотворительности, я делаю то, что доставляет мне удовольствие, возбуждает мое любопытство, и я наслаждаюсь всем этим от души. Если бы это было не так, поверьте, меня не было бы в Лондоне. Сегодня я спал бы в Клюне. Так что доброй ночи, спите спокойно. Мы с вами расколем этот орешек.

Грант повесил трубку и пошел посмотреть, что миссис Тинкер оставила на плите. Это оказалась картофельная запеканка с мясом. Грант отнес ее в комнату и рассеянно съел; мысли его были по-прежнему прикованы к Ллойду.

Что было знакомого в Ллойде?

Грант прокрутил в уме те несколько минут, прежде чем впервые ощутил чувство узнавания. Что делал Ллойд? Отодвигал панель книжного стеллажа. Отодвигал ее элегантным жестом, сознавая его изящество, слегка любуясь самим собой. Что было здесь такого, что вызвало ощущение, будто это очень хорошо знакомо?

Было кое-что даже еще более странное.

Почему Ллойд спросил «на чем?», когда он упомянул строчки, нацарапанные Кенриком?

Такая реакция, конечно же, совершенно неестественна.

Что в точности он сказал Ллойду? Он сказал, что его интерес к Кенрику был вызван несколькими нацарапанными им стихотворными строчками. Нормальный отклик на это должен был бы звучать: «Стихотворными строчками?» Ключевым словом во фразе было слово «строчки». То, что они были нацарапаны, имело второстепенное значение. И то, что человек отреагировал на эту информацию вопросом «на чем?», было необъяснимо.

Если не считать того, что человеческая реакция вообще необъяснима.

По опыту Грант знал, что иногда во фразе важными оказываются несущественные, не относящиеся непосредственно к делу слова. Весьма удивительные и полезные открытия лежали в области между утверждением и non sequitur[75].

Почему Ллойд спросил: «На чем?»

Грант отправился спать, так и не решив эту проблему; с тем и заснул.

Утром он начал обзванивать всех специалистов по Аравии и к концу этой «охоты» вовсе не был удивлен, что она не дала никакого результата. У тех, для кого изучение Аравии было просто хобби, очень редко имелись деньги, чтобы поддерживать чужие идеи. Они сами искали кого-нибудь, кто субсидировал бы их работу. Единственный шанс заключался в том, что кто-то из них настолько заинтересовался сделанным предложением, что согласился поделиться полученными деньгами. Но ни один из этих людей никогда не слышал ни о Шарле Мартине, ни о Билле Кенрике.

К ланчу Грант закончил свой опрос и теперь стоял, глядя в окно, и ждал звонка Теда Каллена, раздумывая, выйти ли поесть где-нибудь или попросить миссис Тинкер сделать ему омлет. День опять был серым, но дул легкий ветерок, и в воздухе стоял запах влажной земли, напоминавший о деревне. Хороший день для рыбалки, отметил про себя Грант. На какой-то момент он пожалел, что не шагает сейчас по пустоши к реке, вместо того чтобы воевать с лондонской телефонной сетью. И даже не обязательно это была бы река. Он уселся бы после полудня в дырявую лодчонку на Лохан-Ду, имея Пэта в качестве компаньона.

Грант повернулся к письменному столу и стал приводить в порядок вскрытую и уже прочитанную утреннюю почту. Он наклонился, чтобы бросить разорванные листы и пустые конверты в корзину для бумаг, и на полпути застыл.

Вот оно.

Грант понял наконец, кого напомнил ему Херон Ллойд.

Крошку Арчи.

Это было так неожиданно и так смешно, что он плюхнулся на стул и расхохотался.

Что общего у Арчи с элегантным, утонченным человеком, каким был Херон Ллойд?

Крушение надежд? Конечно же нет. То, что они оба были иностранцами в странах, которым посвятили себя? Нет, слишком натянуто. Должно быть что-то гораздо более близкое.

Потому что Ллойд напомнил ему именно Крошку Арчи. Теперь он в этом не сомневался. Грант ощутил ни с чем не сравнимое облегчение, которое наступает, когда вспоминаешь чье-то имя, дотоле ускользавшее из памяти.

Да, Крошку Арчи.

Но чем?

Что общего у этой столь не похожей друг на друга пары?

Жесты? Нет. Фигуры? Нет. Голоса? Так, что ли?

«Тщеславие, болван!» — сказал Гранту его внутренний голос.

Да, верно. Тщеславие. Патологическое тщеславие.

Грант сидел не шевелясь и думал, он больше не веселился.

Тщеславие. Первое, что требуется для совершения преступления. Постоянный фактор, присутствующий в образе мышления преступника.

Если только предположить, что…

Телефон у локтя Гранта неожиданно заурчал.

Звонил Тед. Он сказал, что добрался до номера восемнадцатого и теперь чувствует себя глубоким-глубоким стариком, но что в жилах у него течет кровь пионеров и он продолжит поиски.

— Прервите их ненадолго и приезжайте, пойдем куда-нибудь поесть.

— О, я уже съел свой ланч. Пара бананов и молочный коктейль на Лэйчестер-сквер.

— Боже милостивый! — воскликнул Грант.

— А что такого?

— Крахмал, вот что.

— Немножко крахмала не помешает, когда ты уже слишком размяк. А как ваши успехи?

— Никак. Если он отправился на север к кому-то, кто обещал ему поддержку, то, вероятно, это был просто любитель, а не человек, всерьез занимающийся Аравией.

— О-о. Ну ладно, я пошел дальше. Когда мне теперь позвонить вам?

— Как только дойдете до конца списка. Я дома и буду ждать вашего звонка.

Грант решил довольствоваться омлетом и, пока миссис Тинкер готовила его, расхаживал по гостиной, позволяя мыслям витать, изобретая самые немыслимые теории и тут же спускаясь обратно на землю, на уровень здравого смысла; это было похоже на бег телеграфных проводов, если смотреть на них из окна вагона — как они все время летят вперед и постоянно притягиваются обратно.

Если бы только у них была отправная точка. Что, если Тед доберется до конца списка и все впустую? Ведь через несколько дней надо возвращаться на работу. Грант перестал рассуждать о тщеславии и его возможных последствиях и стал высчитывать, сколько времени потребуется Теду, чтобы обследовать оставшиеся четыре отеля.

Однако раньше, чем Грант успел покончить с половиной омлета, Тед явился сам. Он был в упоении от успеха, и вид у него был торжествующий.

— Не знаю, как в связи с Биллом вам пришла в голову эта маленькая скучная дыра, — заявил он, — но вы оказались правы. Там-то он и остановился.

— И что это за маленькая скучная дыра?

— «Пентлэнд». С чего вы о нем вспомнили?

— У него международная репутация.

— У этого?

— И англичане останавливаются там из поколения в поколение.

— Очень похоже!

— Значит, Билл Кенрик поселился в нем. Этим он мне нравится еще больше, чем раньше.

— Да-а, — протянул Тед чуть поспокойнее. Упоение триумфом потихоньку спадало. — Мне бы так хотелось, чтобы вы познакомились с Биллом. Не найти никого лучше Билла.

— Садитесь и выпейте кофе, нейтрализуйте ваш молочный коктейль. А может, хотите чего-нибудь покрепче?

— Нет, спасибо, лучше кофе. Действительно, пахнет как настоящий кофе, — добавил Тед удивленно. — Билл выехал третьего. Третьего марта.

— Вы спросили про его багаж?

— Конечно. Они сначала ничего не хотели искать. Но потом вытащили гроссбух размером с Книгу Судей и сказали, что мистер Кенрик ничего не оставлял ни в кладовой, ни в сейфе.

— Значит, он отнес вещи в камеру хранения на вокзал, чтобы иметь их под рукой, когда вернется из Шотландии. Если он рассчитывал, вернувшись, улететь самолетом, тогда, я думаю, он оставил вещи на Юстонском вокзале, чтобы сразу забрать их по пути в аэропорт. Если же он собирался ехать морем, то, скорее всего, отвез багаж на вокзал Виктория, перед тем как явиться на Юстон. Билл любил море?

— Средне. Он не умирал по нему. Зато у него была страсть к паромам.

— Паромам?

— Ну да. Кажется, это началось, когда он был маленьким, в городке, который назывался Помпеи, — знаете, где это?

Грант кивнул.

— Билл все время проводил на пароме, где возили за пенни.

— За полпенни, наверное.

— Ну все равно.

— Так что вы думаете, он выбрал бы паром. Ладно, можно попробовать. Но если он опаздывал на свидание с вами, мне кажется, он бы полетел. Вы узнаете его чемоданы?

— О да. Мы с Биллом жили вместе в бунгало компании. Я помогал ему паковать чемоданы. По правде сказать, один из них мой, если уж на то пошло. Он просто взял оба. Он сказал, что, если мы купим много вещей, мы можем купить и чемодан для…

Голос у Теда вдруг сорвался, и он уткнулся в чашку с кофе. Это была большая широкая чашка с розовым трафаретным «китайским» рисунком. Марта Халлард привезла ее Гранту из Швеции, зная, что он любит пить кофе из больших чашек; в нее очень удобно было утыкаться, если нужно было скрыть свои чувства.

— Понимаете, у нас нет билета, чтобы востребовать чемоданы. А я не могу использовать официальные пути. Но я знаю многих служащих на больших вокзалах и, может, смогу уговорить их помочь нам потихоньку. А вашим делом будет найти их. Билл был любителем наклеек, как вы думаете?

— Наверное, он налепил наклейки на вещи, которые оставил. А как вы считаете, почему у него в бумажнике не было квитанции из камеры хранения?

— Вещи туда мог сдать кто-нибудь другой. Тот, кто провожал его на Юстонском вокзале, например.

— Этот парень — Мартин?

— Могло быть и так. Если Билл одолжил у него документы для этого странного маскарада, он должен был потом вернуть их. Может быть, Мартин собирался встретиться с ним в аэропорту, или на Виктории, или еще где-нибудь, откуда Билл собирался уезжать из Англии, принести чемоданы и забрать свои бумаги.

— Угу. Похоже на правду. А мы не можем известить этого Мартина о смерти Билла?

— Не думаю, что он откликнется, — одолжил документы непонятно зачем и теперь остался без удостоверения личности.

— Наверное, вы правы. Во всяком случае, в этом отеле он не останавливался.

— Откуда вы знаете? — спросил Грант удивленно.

— Я посмотрел карту регистрации. Когда искал подпись Билла.

— Вы зря теряете время в ВОКАЛ, Тед. Вам бы у нас работать.

Но Тед не слушал.

— Вы не представляете, какое это было странное чувство — вдруг увидеть почерк Билла, вот так, среди всех этих чужих имен. У меня дыхание перехватило.

Грант взял со стола снимок кратера с «руинами» и положил его перед Тедом.

— Херон Ллойд думает, что Билл видел вот это.

Тед посмотрел на снимок с интересом.

— Странно выглядит, правда? Очень похоже на рухнувшие небоскребы. Знаете, пока я не увидел Аравию, я думал, что небоскребы изобрели в Соединенных Штатах. А некоторые из этих древних арабских городов богаты зданиями совсем как Эмпайр-стейт-билдинг, только в уменьшенном масштабе. Но ведь вы говорили, что это не может быть тем, что видел Билл.

— Да. С воздуха должно было быть отчетливо видно, что это такое.

— Вы сказали об этом Ллойду?

— Нет. Я просто слушал, что он говорит.

— Почему он вам так не понравился?

— Я не говорил, что он мне не нравится.

— Не обязательно говорить.

Грант поразмыслил, анализируя, как всегда, свои ощущения.

— Я нахожу тщеславие отталкивающим. Как человек я чувствую к нему отвращение, как полицейский я ему не доверяю.

— Это безобидная слабость, — пожал плечами Тед, как бы призывая к терпимости.

— Тут-то вы и ошибаетесь. Это крайне разрушительная черта. Когда вы говорите «тщеславие», вы имеете в виду тех, кто восхищается собой, глядя в зеркало, и покупает вещи, чтобы украшать себя ими. Но это лишь человеческая черта характера. Истинное тщеславие — нечто совершенно иное. Тут речь идет не о человеке, а о личности.

Тщеславие говорит: «Я должен это иметь, потому что я — это я». Странная штука, потому что она неизлечима. Вам никогда не убедить тщеславие, что еще кто-то хоть что-нибудь значит; оно просто не поймет, о чем вы говорите. Оно скорее убьет человека, чем станет терпеть неудобства какие-нибудь полгода.

— Но это же болезнь.

— Совсем нет с точки зрения тщеславия. И конечно нет — в медицинском смысле. Это просто логика тщеславия. Это, как я сказал, страшная черта, и она является основной чертой всякой криминальной личности. Преступники — настоящие преступники, а не тот маленький человечек, который, дойдя до крайности, подделывает счет или убивает жену, застав ее в постели с другим, — настоящие преступники так же широко разнятся по внешнему виду, вкусам, уму и методам, как и все остальные люди, но у них есть одна общая черта — их патологическое тщеславие.

Тед, похоже, слушал вполуха: полученные им сведения направили его мысли по особому пути.

— Послушайте, мистер Грант, — сказал он. — Вы говорите, что этому Ллойду нельзя верить?

Грант долго молчал.

— Если бы я знал, — произнес он наконец. — Если бы я знал.

— Ла-а-адно, — протянул Тед. — Это выставляет вещи в другом свете, ведь так?

— Я сегодня утром долго размышлял. Наверное, я видел в преступниках так много тщеславия, что для меня уже стало пунктиком — не доверять ему ни за что. Внешне Херона Ллойда не в чем упрекнуть. Более того, он достоин восхищения. У него прекрасная репутация, живет он просто, у него великолепный вкус, что означает наличие природного чувства меры, и он достиг высот, которые могут удовлетворить самую эгоцентричную душу.

— И все же вам кажется — что-то здесь неладно.

— Помните маленького человечка в отеле в Моймуре, который пытался обратить вас в свою веру?

— Преследуемая Шотландия! Маленький человечек в килтах!

— В килте, — поправил Грант автоматически. — Так вот, Ллойд почему-то вызывает у меня такое же чувство, как Арчи Браун. Это абсурд, но это сильнее меня. От них исходит одинаковый… — Он поискал слово.

— Дух, — подсказал Тед.

— Да. Именно. От них исходит один и тот же дух.

После долгого молчания Тед спросил:

— Мистер Грант, вы все еще придерживаетесь мнения, что то, что произошло с Биллом, — несчастный случай?

— Да, потому что нет никаких доказательств противоположного. Но я готов поверить, что это не несчастный случай, если увижу в том хоть какой-нибудь смысл. Вы умеете мыть окна?

— Что делать?

— Мыть окна.

— Наверное, справился бы, если б по-настоящему приперло, — ответил Тед, уставившись на Гранта. — А что?

— Может, придется заняться этим, чтобы добраться до финиша. Пошли забирать чемоданы. Надеюсь, что в этих чемоданах мы найдем всю необходимую нам информацию. Я сейчас вспомнил, что Билл заказал билет в Скоон за неделю до отъезда.

— Может, его знакомый в Шотландии не мог с ним встретиться раньше четвертого?

— Может быть. Во всяком случае, все бумаги и личные вещи Билла лежат в одном из этих чемоданов, и я надеюсь, что там будет и дневник.

— Но Билл не вел дневника!

— Другого рода. Вроде «Встретиться с Джеком в час пятнадцать. Позвонить Тутсу в семь тридцать».

— А, это. Да, думаю, такая книжка у него была, если он мотался по Лондону в поисках поддержки. Может, это все, что нам нужно!

— Это и есть все, что нам нужно. Если она там есть.

Но не было ничего.

Вообще ничего.

Они бодро начали с очевидных мест: Юстон, аэропорт, Виктория; радовались, как хорошо срабатывала формула:

— Хелло, инспектор. Чем могу быть вам полезен?

— Вот, вы можете помочь моему молодому другу из Америки.

— Да?

— Он хотел бы узнать, не оставлял ли здесь его приятель свои чемоданы. Вы не будете против, если он пройдет и посмотрит? Мы ничего не тронем. Просто посмотрим.

— Что же, пока это еще разрешается в нашей стране, хотите — верьте, хотите — нет. Идите за мной, пожалуйста.

И они шли. Каждый раз шли. И каждый раз ярусы багажа глядели на них презрительно и отчужденно — так независимо могут выглядеть только вещи чужих людей.

Потом, отрезвевшие и полные дурных предчувствий, они побывали в менее вероятных местах. Поначалу они надеялись найти дневник, личные бумаги. Теперь их бы устроило, если бы они просто увидели эти чемоданы.

Но ни на одной из полок знакомых чемоданов не было.

Это так ошеломило Теда, что Гранту с трудом удалось увести его из камеры хранения, которую они посетили последней. Тед все ходил и ходил между рядами полок, уставленных вещами, и не хотел верить очевидному.

— Они должны быть тут, — твердил он. — Они должны быть тут.

Но их тут не было.

Когда Грант с Тедом, сбитые с толку, проигравшие свою последнюю ставку, вышли на улицу, Тед сказал:

— Инспектор… я хотел сказать, мистер Грант, где еще можно оставить свои вещи, когда выписываешься из отеля? У вас есть эти запирающиеся персональные ящики?

— Есть, но они только на короткое время. Для тех, кто хочет поставить чемодан на час или два, пока занимается делами.

— Тогда где вещи Билла? Почему их нет там, где они должны быть?

— Не знаю. Может, они у девушки.

— Какой девушки?

— Не знаю. Билл был молодой, интересный, холостой; он наверняка пользовался большим успехом.

— Да, конечно. Может, так и было. Ой, я совсем забыл. — Лицо Теда потеряло печально-растерянное выражение. Он взглянул на часы — было почти время обеда. — У меня свидание с этой девушкой из молочного бара. — Он поймал взгляд Гранта и, казалось, смутился. — Но я не пойду, если вы считаете, что от меня еще может быть прок.

Отправив Теда на свидание с подружкой из молочного бара, Грант почувствовал некоторое облегчение. Уж очень было похоже на то, будто рядом с тобой все время вертится печальный щенок. Сам Грант решил отложить немного свой обед и пойти повидаться кое с кем из своих приятелей из городской полиции.

Он вошел в участок на Аствик-стрит, и там его приветствовали той же фразой, какую он слышал сегодня все вторую половину дня и весь вечер: «Хелло, инспектор, чем мы можем быть вам полезны?»

Грант ответил, что они могли бы сказать, кто сейчас полицейский на участке, куда входит Бритт-лейн. Выяснилось, что на участке там П. К. Битель, и если инспектор хочет встретиться с ним, то в данный момент он находится в буфете, где подают сосиски с картофельным пюре. Его номер — тридцатый.

Грант нашел номер тридцать сидящим за столом в дальнем конце зала. Перед ним, подпертая тарелкой, была раскрыта грамматика французского языка. Глядя на то, как он сидит тут, не подозревая ни о чем, Грант подумал, как изменились лондонские полицейские как тип за короткий период в четверть века. Он и сам был, и знал это, одним из новой породы — факт, который бывал ему очень полезен в самых разных случаях. П. К. Битель оказался худеньким темноволосым пареньком из округа Даун; у него была матовая болезненно-желтоватая кожа и приятно-успокаивающая медлительная речь. Французская грамматика, медлительность речи — Грант почувствовал, что П. К. Битель готовится к великим делам.

Когда Грант представился, парень начал вставать, но Грант сел и сказал:

— Есть одно небольшое дело, в котором вы могли бы мне помочь. Мне бы хотелось знать, кто моет окна на Бритт-лейн, пять. Может быть, вы порасспрашиваете, если…

— В доме мистера Ллойда? — спросил паренек. — Ричардс моет.

Да, вот так. У П. К. Бителя и правда есть будущее; надо будет последить за П. К. Бителем.

— Откуда вы это знаете?

— Когда я на дежурстве, я часто встречаюсь с ним. Он держит свою тележку и все снаряжение в бывших конюшнях, там, дальше по Бритт-лейн.

Грант поблагодарил многообещающего будущего офицера полиции и пошел искать Ричардса; Ричардс, как рассказал П. К. Битель, жил на верхнем этаже того же дома, где хранил свою тележку. Ричардс был ветераном войны, хромал — одна нога у него была короче другой, холост; дома у него жил кот, хранилась коллекция фарфоровых кружек, а страстью его была игра в дротики. Похоже, П. К. Битель, лишь недавно приехавший из округа Даун, знал все про жителей своего участка.

На углу Бритт-лейн находился кабачок «Солнышко», где Ричардс метал дротики, и Грант отправился в «Солнышко». Встреча должна была быть совершенно неформальной, и обстановка поэтому требовалась неформальная. Грант не знал ни «Солнышка», ни его владельца, но надо было только тихо посидеть, показывая, что он умеет себя вести, поиграть в дротики, а от этого до спокойной беседы с Ричардсом — один шаг.

На то, чтобы сделать этот шаг, ушла пара часов; но вот они сидят с Ричардсом за столиком в углу, и перед ними стоят кружки с пинтой пива каждая. Грант все не мог решить, вытащить ли свою карточку и воспользоваться своими официальными правами для столь неофициального дела или превратить это просто в услугу, которую за небольшую компенсацию оказывает один ветеран другому, как вдруг Ричардс сказал:

— А вы, похоже, с годами не очень-то прибавили в весе, сэр.

— Мы встречались? — спросил Грант, досадуя на себя, что не помнил лица Ричардса.

— Кэмберли. Так давно, что и вспомнить страшно. И не беспокойтесь, что забыли меня, — добавил он, — потому что вы вряд ли меня вообще видели. Я был поваром. А вы все еще в армии?

— Нет, я полицейский.

— Бросьте шутить! Ладно, ладно. Я всегда говорил, что вы без ума от департамента расследования. Теперь я понимаю, почему вам так хотелось затащить меня в уголок. А я-то думал, что это моя ловкость с дротиками вас покорила!

Грант рассмеялся.

— Да, вы можете помочь мне, но это не официальное дело. Вы не возьмете с собой завтра ученика за небольшое вознаграждение?

— Какие-нибудь определенные окна? — спросил Ричардс после минутного раздумья.

— Номер пять по Бритт-лейн.

— Ха! — воскликнул Ричардс весело. — Я сам заплачу ему за это!

— Почему?

— Этому ублюдку никогда не угодить. Тут нет никакой жульнической проделки?

— Ни жульничества, ни проделки. Из дома ничего не пропадет и урона никакого не будет нанесено. Я ручаюсь за это. А если вам так будет спокойнее, составим письменный контракт.

— Мне достаточно вашего слова, сэр. И ваш парень может получить привилегию вымыть окна мистера Болтуна Ллойда даром. — Он поднял свою кружку. — За стариков — равнение направо! В котором часу придет ваш ученик?

— Десять утра подойдет?

— Давайте в половине одиннадцатого. Ваш возлюбленный выходит из дома по утрам в одиннадцать.

— Очень осмотрительно с вашей стороны.

— Я уже покончу с окнами, которые мою рано утром, и встречу вашего парня у своего дома, Бритт-Мьюз, три, в пол-одиннадцатого.

Сегодня бесполезно было пытаться дозвониться до Теда Каллена, поэтому Грант попросил дежурного в «Уэстморленде» передать Теду, чтобы тот пришел к нему домой сразу после завтрака.

Потом он наконец съел свой обед и, удовлетворенный, пошел спать.

Уже засыпая, он услышал, как голос в его мозгу произнес:

«Потому что он знал, что писать было не на чем».

«Что? — спросил Грант, очнувшись. — Кто знал?»

«Ллойд. Он спросил: „На чем?“»

«Да. Ну и что?»

«Спросил, потому что поразился».

«Это и правда прозвучало, как будто он очень удивлен».

«Он и был удивлен, потому что знал, что писать было не на чем».

Грант лежал и размышлял над этим, пока не заснул.

Глава тринадцатая

Грант еще не кончил завтракать, как появился Тед, чисто вымытый, сверкающий. Однако душа его была полна смятения, и Гранту пришлось долго убеждать его, вытаскивая из покаянного настроения («Не могу отделаться от чувства, что бросил вас, мистер Грант»), прежде чем он снова стал годен к чему-нибудь дельному. Тед ободрился, только когда узнал, что на этот день имелись совершенно определенные планы.

— Вы хотите сказать, что говорили про мытье окон всерьез? А я подумал, это… ну, как бы образное выражение, что ли. Знаете, вроде «Если надо будет, стану продавать спички, чтобы заработать на хлеб». А зачем мне идти мыть окна Ллойда?

— Потому что это единственный честный путь попасть внутрь дома. Мои коллеги могут утверждать, что мы не имеем права читать показания газового счетчика или проверять электричество или телефон. Но они не могут отрицать, что вы — мойщик окон и занимаетесь своей профессиональной работой. Ричардс, ваш босс на сегодня, говорит, что Ллойд почти каждый день выходит около одиннадцати, и вы пойдете туда, когда Ллойда не будет дома. Ричардс будет с вами и тоже, конечно, будет работать, так что он представит вас как своего помощника, который учится ремеслу. Тогда вас примут без подозрений и оставят одного.

— Так, меня оставили одного.

— На письменном столе в большой комнате, которая занимает почти весь второй этаж, лежит книга записей гостей. Большая, очень дорогая штука в красной кожаной обложке. Стол этот, стол номер один — я хочу сказать, что он не запирается, — стоит как раз у среднего окна.

— Ну?

— Я хочу знать, с кем у Ллойда были назначены встречи третьего и четвертого марта.

— Вы думаете, может, он ехал этим поездом, а?

— Во всяком случае, я хочу быть уверен, что его там не было. Если я буду знать, с кем у него были назначены встречи, я очень легко смогу выяснить, состоялись они или нет.

— О’кей. Это совсем просто. Я уже не дождусь этого мытья окон. Я всегда задумывался над тем, что буду делать, когда стану слишком старым, чтобы летать. Может, погляжу и займусь оконным ремеслом. Не говоря о том, чтобы поглядеть в чьи-нибудь окна.

Он ушел, веселый, явно позабывший о том, что полчаса назад настроение у него было «ниже, чем брюхо червяка», а Грант стал рыться в памяти, ища, нет ли у него с Ллойдом каких-нибудь общих знакомых. Тут он вспомнил, что еще не звонил Марте Халлард — сообщить, что вернулся в город. Пожалуй, было немножко рано — это грозило нарушить утренний сон Марты, — но Грант решил рискнуть.

— О нет, — прозвучал голос Марты, — ты не разбудил меня. Я уже наполовину съела завтрак и получила ежедневную дозу новостей. Каждый день я клянусь, что никогда больше не буду читать утренние газеты, и каждое утро эти приносящие один вред штуки лежат тут и ждут, чтобы их открыли, и я их открываю. Это нарушает у меня выделение желудочного сока, заставляет затвердевать сосуды, а мое лицо опадает с глухим стуком, в пять минут разрушая плоды трудов Айши ценой в пять гиней, — но я должна получить свою ежедневную порцию яда. Как ты, дорогой? Поправился?

Марта выслушала ответ Гранта, не прерывая его. Одной из самых очаровательных черт характера Марты была ее способность слушать. У большинства приятельниц Гранта молчание означало лишь то, что они готовят следующий монолог и только ждут очередной удобный момент, чтобы произнести его.

— Приходи сегодня к ужину. Я буду одна, — сказала Марта, выслушав рассказ про Клюн и про выздоровление.

— Давай в начале следующей недели, если ты не против. Как идет пьеса?

— Знаешь, дорогой, она шла бы гораздо лучше, если бы Ронни время от времени отходил в глубину сцены и говорил, обращаясь ко мне, а не к зрителям. Он заявляет, что это подчеркивает отличие персонажа от штампа, все время торчит перед рампой и утверждает, что так заставляет первые ряды пересчитывать его ресницы, но сама-то я думаю, что это просто отрыжка его работы в мюзик-холле.

Они немного пообсуждали и Ронни, и спектакль, а потом Грант спросил:

— Кстати, ты знаешь Херона Ллойда?

— Арабиста? Нет, сказать, что знаю, не могу. Но я так понимаю, что он так же любит выламываться, как Ронни.

— Как это?

— Рори, сын моего брата, до безумия хотел поехать в экспедицию в Аравию, хотя как это можно мечтать уехать в экспедицию в Аравию, я представить себе не могу, — в общем, Рори очень хотелось отправиться с Хероном Ллойдом; но оказалось, что Ллойд берет только арабов. Рори, милый мальчик, говорит, что Ллойд настолько арабизировался, что стал plus royaliste que le roi[76], но сама я думаю, что он, будучи пошлым созданием, мошенником и бродягой, просто страдает той же болезнью, что и Ронни, и хочет для себя всю сцену.

— А что Рори делает сейчас? — спросил Грант, ускользая от обсуждения Херона Ллойда.

— О, он в Аравии. Другой археолог взял его с собой. Кинси-Хьюэтт. О, Рори не позволит, чтобы ему дали отставку из-за чьего-то мелкого снобизма. Ты можешь во вторник поужинать?

Да, во вторник он может. Ко вторнику он уже снова будет на работе, и дело Билла Кенрика, который приехал в Англию, заболев Аравией, и умер под именем Шарля Мартина в поезде, шедшем в Шотландию, придется оставить. У Гранта оставалось еще только один или два свободных дня.

Он вышел подстричься и поразмыслить в гипнотически расслабляющей атмосфере парикмахерской над тем, что же они еще не сделали. Тед Каллен завтракал сегодня со своим боссом.

— Ричардс ничего не хочет брать за услугу, — сказал Грант Теду, — так что поведите его куда-нибудь и накормите самым потрясающим ланчем, а я заплачу.

— Конечно поведу, и с радостью, — ответил Тед, — но будь я проклят, если позволю вам платить. Билли Кенрик был моим приятелем, не вашим.

Так что Грант сидел и дышал теплым, пропитанным разными запахами воздухом парикмахерской, напоминавшим наполовину дешевый ресторан, наполовину больницу, и пытался придумать что-нибудь, что поможет им все-таки найти чемоданы Билла Кенрика. Но его опередил вернувшийся Тед.

— Почему бы, — предложил Тед, — нам не дать траурное извещение для этой девушки.

— Какой девушки?

— Той, у которой его багаж. Ей нечего пугаться, если только она не поживилась его вещичками и боится, что это вылезет наружу. Но Билл никогда не выбирает… не выбирал такую. Почему бы нам не написать крупными буквами «БИЛЛ КЕНРИК» — чтобы привлечь внимание, понимаете? — а потом просто: «Все, кто его знает, позвоните по номеру такому-то». Вы не против?

Грант вовсе не был против, но смотрел он на листок бумаги, который Тед выуживал из своего кармана.

— Вы нашли книгу?

— Ну да. Мне надо было только нагнуться, чтобы взять ее. Похоже, этот тип дома ничего не делает. Его книга — скучнейший список свиданий за стенами тюрьмы. Ничего, что потребовало бы гардению в петлицу, от начала до конца. И ничего полезного для нас.

— Ничего?

— Похоже, он был все время занят. Написать мне это объявление в газеты?

— Да, пишите. Бумага на письменном столе.

— В какие газеты мы пошлем?

— Напишите шесть штук, а потом решим.

Грант посмотрел сделанную детским почерком Теда копию записей из книги Ллойда. Записей за 3 и 4 марта. И когда он читал их, к нему вернулось ощущение полной абсурдности его подозрений. Что он вообразил? Неужели его мозг — все еще слишком впечатлительный мозг больного человека? С чего он решил, что Ллойд мог совершить убийство? Потому что именно об этом он думал, не так ли? Что каким-то образом, о котором они даже и догадываться не могли, Ллойд повинен в смерти Билла Кенрика.

Грант смотрел на эти записи, которые могли многое разрешить, и думал, что, даже если доказать, что Ллойд не явился на назначенные встречи, чистой фантастикой будет углядеть в этом что-нибудь, чему нельзя найти простое объяснение: нездоровье или изменение намерений. Вечером 3 марта Ллойд должен был присутствовать на обеде. «Общество пионеров, Нормандия: 7:15» — так гласила запись. В 9:30 следующего утра на Бритт-лейн, 5, должна была явиться киногруппа из «Патэ-мэгэзин» и снимать его, Ллойда, для их очередного номера из серии «Знаменитости у себя дома». Судя по всему, у Херона Ллойда были более важные дела, чем заниматься никому не известным летчиком, который утверждал, что видел развалины в аравийских песках.

«Но он спросил: „На чем?“» — напомнил Гранту его внутренний голос.

«Ну да, спросил. Хорошенькое будет дело, если человека станут подозревать, или судить, или даже вынесут обвинительный приговор за каждое незначительное замечание».

Комиссар однажды сказал ему: «У вас есть самое бесценное качество, необходимое для этой работы, и это ваше чутье. Но не позволяйте ему оседлать себя, Грант. Не позволяйте вашему воображению одерживать верх. Пусть оно остается вашим слугой».

Кажется, существовала опасность, что он позволил своему чутью слишком многое. Надо взять себя в руки.

Он вернется к тому месту, где он был до встречи с Ллойдом. Назад к Биллу Кенрику. Назад от разыгравшегося воображения к фактам. Жестким, голым, бескомпромиссным фактам.

Грант поглядел на Теда, низко склонившегося над бумагой и водившего носом следом за движущимся по листу пером точно так же, как терьер следит за бегущим по полу пауком.

— А как ваша девушка из молочного бара?

— О, отлично, отлично, — рассеянно проговорил Тед, не поднимая глаз от своего занятия.

— Пойдете куда-нибудь еще?

— Угу. Встречаемся сегодня вечером.

— Думаете, она годится в постоянные?

— Может быть, — ответил Тед и, сообразив, что такой интерес со стороны Гранта необычен, поднял голову и спросил: — А что?

— Я собираюсь покинуть вас на один-два дня, и мне бы хотелось быть уверенным, что вы не скучаете и не чувствуете себя брошенным.

— О-о, нет, со мной все будет хорошо. Вам и правда пора передохнуть и заняться своими делами. В конце концов, все это не ваши заботы. Вы и так слишком много сделали.

— Это не передышка. Я хочу слетать и повидать родственников Шарля Мартина.

— Родственников?

— Его семью. Они живут совсем близко от Марселя.

Лицо Теда, на минуту омрачившееся, опять оживилось.

— А что вы рассчитываете узнать у них?

— Ничего не рассчитываю. Просто начинаю с другого конца. Мы уткнулись в стену всюду, где речь идет о Билле Кенрике, если только его гипотетическая подружка не откликнется на это объявление — а это будет не раньше чем через два дня, — так что теперь попробуем со стороны Шарля Мартина и посмотрим, что получится.

— Отлично. А как насчет того, чтобы я отправился с вами?

— Думаю, не надо, Тед. Лучше оставайтесь здесь и поддерживайте связь с прессой. Проследите, чтобы все было отправлено, и собирайте ответы.

— Вы босс, — сказал Тед, подчиняясь неизбежному. — Но мне правда же хотелось посмотреть Марсель.

— Он нисколько не похож на тот, каким вы себе его представляете, — улыбнулся Грант.

— Откуда вы знаете, как я его себе представляю?

— Могу вообразить.

— Ну ладно, предположим, я могу посидеть на табурете и поглядеть на Дафну. Что за смешные имена у девушек в этой глухомани! И еще забавно: я могу пересчитать, сколько раз здесь люди говорили спасибо, оказывая услугу другому.

— Если вы ищете примеры странностей, вы найдете их столько же на мостовой Лэйчестер-сквер, сколько и на Каннебьер.

— Может быть, но мне нравится моя собственная странность с о-ла-ла в ней.

— А у Дафны есть о-ла-ла?

— Нет, Дафна очень ла-ди-да. У меня ужасное подозрение, что она носит шерстяные штанишки.

— В апреле в молочном баре на Лэйчестер-сквер они очень кстати. Похоже, она славная девушка.

— О, отличная девушка. Только не оставайтесь там долго, а то волк во мне взвоет слишком сильно, и я прыгну в первый же самолет и прилечу к вам в Марсель. Когда вы думаете лететь?

— Завтра утром, если будет место. Подвиньтесь, пожалуйста, пустите меня к телефону. Если я попаду на ранний рейс и там мне повезет, я смогу вернуться на следующий день. Или самое позднее в пятницу. Как вам Ричардс?

— О, мы стали большими приятелями. Но я слегка разочарован.

— Чем?

— Возможностями этого ремесла.

— Плохо оплачивается?

— Наверное, монетой-то оплачивается неплохо, ну а в другом смысле — нет, честное слово. Все, что можно увидеть снаружи, — это собственное отражение в стекле, хотите — верьте, хотите — нет. А в какие газеты вы хотите, чтобы я послал эти штуки?

Грант продиктовал Теду названия шести газет, у которых был самый большой тираж, и, дав свое благословение, отправил его проводить время до их следующей встречи, как ему заблагорассудится.

— И все-таки мне бы очень хотелось полететь с вами, — повторил Тед еще раз, уходя, и Грант подумал, что воспринимать юг Франции как один большой кабак столь же абсурдно, как видеть в нем только заросли мимозы. А он относился к югу Франции именно так.

— Франция! — воскликнула миссис Тинкер. — Но вы же только что вернулись из-за границы!

— Шотландия, может быть, и за границей, но юг Франции просто продолжение Англии.

— Очень разорительное продолжение, как я слышала. Погубительное. А когда вы собираетесь обратно? Я купила у Карра для вас симпатичного цыпленка.

— Послезавтра, надеюсь. Самое позднее — в пятницу.

— О, тогда он подождет. Может, разбудить вас завтра пораньше?

— Наверное, я уеду до вашего прихода. Так что можете завтра прийти попозже.

— Попозже — это не понравится Тинкеру, нет, не понравится. Тогда лучше я зайду по дороге в магазины. А вы последите за собой и поберегите себя. Нечего жечь свечу с обоих концов, а то, вернувшись, будете выглядеть не лучше, чем когда уезжали в Шотландию в начале отпуска. Надеюсь, все будет хорошо.

И правда хорошо, думал Грант, глядя следующим утром сверху на расстилавшуюся внизу Францию. В это хрустально-чистое утро с высоты она выглядела вовсе не как земля, вода и пашни. Она была похожа на творение Фаберже из драгоценных камней, оправленных в ляпис-лазурь моря. Неудивительно, что летчики в силу своей профессии видят мир совершенно по-особому. Что такое мир — его литература, его музыка, его философские теории или его история — для человека, который привык смотреть на него как на безделицу Фаберже, чем он и является на самом деле?

Марсель вблизи отнюдь не напоминал изделие ювелира. Это был обычный шумный, многолюдный город, наполненный нетерпеливыми гудками такси и застоявшимся запахом кофе; этот истинный французский запах преследует вас, он живет во французских домах как призрак десяти миллионов кофеварок. Однако сияло солнце, полосатые тенты слегка похлопывали под прилетевшим со Средиземного моря бризом, а мимоза демонстрировала огромные массы своей бледно-желтой роскоши. Грант подумал, что как пара к картине, изображающей серо-багровый Лондон, это выглядит превосходно. Если он когда-нибудь разбогатеет, он закажет одному из лучших в мире художников написать для него две картины: игру светотени Лондона и яркий земной блеск Марселя. Или, может быть, двум разным художникам. Вряд ли человек, который сможет передать вид Лондона в серый апрельский день, сумеет изобразить на холсте дух весеннего полудня в Марселе.

Грант прекратил раздумывать о художниках, и Марсель уже не казался ему ярко-зеленым, когда он обнаружил, что семья Мартин неделю назад уехала из пригорода в неизвестном направлении. То есть неизвестном соседям. К тому моменту, когда с помощью местных властей Грант выяснил, что «неизвестное направление» означало просто Тулон, значительная часть драгоценного времени была потрачена; еще больше времени пришлось потратить на путешествие в Тулон и поиски Мартинов среди несметного числа его жителей.

Но в конце концов он нашел их и выслушал то немногое, что они могли рассказать. Шарль был «скверным мальчишкой», сказали они, вложив в эти слова весь антагонизм, испытываемый французами к тому, кто отступается от верховного божества французского пантеона — от семьи. Шарль всегда был своевольным, упрямым и (преступление из преступлений по французским понятиям) ленивым. Он уехал пять лет назад: приключился небольшой скандал с девушкой — нет, нет, он только кольнул ее, — и не удосужился ни разу написать им. Они ничего не знали о нем все это время, только три года назад один приятель наткнулся на него в Порт-Саиде. Этот приятель говорил, что Шарль занимался какой-то торговлей камнями для мостовых, развозя их на подержанных автомобилях. Скупал обломки, немного обтесывал их и продавал. Он был очень хорошим механиком и мог бы добиться успеха в делах, стать хозяином гаража, и у него были бы работники, если бы он не был таким ленивым. Ленивым до мозга костей. Это была исключительная лень. Лень как болезнь. Они больше ничего не слышали о нем, пока их не попросили опознать его тело.

Грант спросил, нет ли у них фотографии Шарля. Да, есть несколько; но, конечно, они сделаны, когда Шарль был гораздо моложе.

Они показали Гранту фотографии, и он понял, почему мертвый Билл Кенрик мало отличался от того Шарля Мартина, которого помнили его родные. Когда индивидуальность, которую придает жизнь, гасла, один худой молодой брюнет с яркими бровями, впалыми щеками и прямыми волосами оказывался очень похож на другого такого же молодого человека. У них даже могли быть глаза разного цвета. Родители получили извещение, которое гласило: «Ваш сын умер в результате несчастного случая; пожалуйста, опознайте его тело и займитесь похоронами».

Родным, которых постигла тяжелая утрата, отдают документы и вещи их умершего сына и просят подтвердить, что владелец всего этого — их сын. В их головах не возникает никаких вопросов, они принимают все, что видят, а видят они то, что ожидают увидеть. Им не придет на ум спросить: а у этого человека глаза голубые или карие?

Как и следовало ожидать, вопросы в конце концов начали задавать Гранту. Почему он интересуется Шарлем? Не оставил ли Шарль какие-нибудь деньги? Может быть, Грант ищет законных наследников?

Нет, Грант обещал навести справки о Шарле по поручению одного приятеля, с которым Шарль был знаком, когда они оба работали на берегу Персидского залива. Нет, он не знает, что было нужно этому приятелю. Он понял так, что речь шла о будущем партнерстве.

Семья Мартин высказала мнение, что приятелю повезло.

Они угостили Гранта арманьяком, кофе с маленькими печеньицами, покрытыми сахарной глазурью, и пригласили приходить еще, когда он опять окажется в Тулоне.

На пороге, уходя, он спросил, нет ли у них каких-нибудь бумаг их сына. Только личные, ответили они: его письма. Спросить официальные они и не подумали; несомненно, все это еще в марсельской полиции, которая первой связалась с ними, когда случилось несчастье.

Так что еще какое-то время ушло на установление дружеских отношений с марсельскими властями; но на этот раз Грант не тратил сил на сугубо неофициальные методы. Он предъявил свои документы и попросил, чтобы ему одолжили бумаги Мартина. Грант выпил предложенный ему sirop и написал расписку. А потом успел на самолет, который во второй половине дня в пятницу улетал в Лондон.

У него оставалось еще два дня. Точнее, один день и воскресенье.

Когда он летел обратно, Франция по-прежнему выглядела как драгоценность, вышедшая из рук ювелира, а вот Британия, оказалось, вообще исчезла. Знакомые контуры западноевропейского побережья — а за ними ничего, кроме океана дымки. Карта земли выглядела очень странно и неполно без привычных очертаний этого столь обособленного острова. Предположим, этого острова никогда не было: насколько иначе развилась бы мировая история? Это была захватывающая мысль. Чисто испанская Америка, например. Французская Индия; Индия без «цветного барьера», с таким смешением рас, что страна потеряла свою индивидуальность. Голландская Южная Африка под властью фанатичной церкви. Австралия? Голландцы из Южной Африки или испанцы из Америки? Это несущественно, решил Грант, поскольку любая нация в ряду поколений стала бы высокой, стройной, сильной, упрямой, произносящей слова протяжно и в нос, скептичной и не поддающейся уничтожению.

Они нырнули в океан облаков, а выйдя из него, увидели Британию. Очень земное, слякотное и будничное место, чтобы изменить историю мира. Постоянная морось пропитала землю и воздух. Лондон выглядел как акварель в серых тонах, на которую нанесены пятна масляной киновари — там, где насквозь промокшие автобусы мелькали в тумане.

В отделе дактилоскопии горели все лампы, хотя вечер еще не наступил, и Картрайт сидел в той же позе, в какой Грант его последний раз видел — в какой он его всегда видел; выпитая до половины чашка остывшего чая стояла у его локтя, а на блюдце было полно сигаретных окурков.

— Могу я быть вам чем-нибудь полезен в этот прекрасный весенний день? — спросил Картрайт.

— Можете. Мне бы очень хотелось узнать одну вещь. Вы когда-нибудь допиваете чашку до конца?

Картрайт задумался.

— Если по-честному, не знаю. Берил обычно забирает ее и наливает свежего. Еще какое-нибудь дело? Или это просто светский визит?

— Да, еще кое-что. Но в понедельник вы уже будете работать на меня, так что не давайте вашему чувству благотворительности разыграться вовсю.

Грант выложил на стол документы Шарля Мартина.

— Когда вы сможете проверить это?

— Что это? Французское удостоверение личности? А зачем вам — а может, это тайна?

— Просто я последний раз поставил на лошадь по кличке Чутье. Если выпадет выигрыш, я вам все расскажу. А отпечатки заберу завтра утром.

Грант посмотрел на часы и решил, что если у Теда Каллена сегодня свидание с Дафной или с другой особой женского пола, то в настоящий момент он, наверное, принаряжается у себя в номере. Грант покинул Картрайта и пошел искать телефон, по которому можно было поговорить, не боясь, что их подслушают.

— При-и-и-вет! — радостно заорал Тед, услышав голос Гранта. — Откуда вы говорите? Вы вернулись?

— Да, вернулся. Я в Лондоне. Тед, послушайте, вы сказали, что никогда не встречали никого, кого бы звали Шарль Мартин. А может быть, вы знали его под другим именем? Вы не можете вспомнить какого-нибудь дельного механика, очень хорошо разбирающегося в автомашинах, француза, который бы немного походил на Билла?

Тед задумался.

— Нет, кажется, не знаю ни одного механика-француза. Знал одного шведа и одного грека, но ни тот ни другой нисколько не были похожи на Билла. А что?

— Дело в том, что Мартин работал на Среднем Востоке. И могло случиться, что Билл взял у него документы еще задолго до того, как приехал в Великобританию. Мартин мог продать их ему. Он был — а может, он и жив — очень ленив и, вероятно, крепко нуждался в деньгах, когда не работал. А поскольку там мало кто беспокоится о своих документах, он мог с легкостью загнать их.

— Угу, мог. Там чужие документы обычно ценятся больше, чем твои собственные. Легче выкрутиться, понимаете? Но зачем Биллу покупать их? Билл никогда ничем не занимался на стороне.

— Может, из-за его некоторого сходства с Мартином. Не знаю. Во всяком случае, вы сами никогда на Среднем Востоке не сталкивались с кем-нибудь, кто мог бы быть Мартином?

— Насколько я помню, ни разу. А что вы узнали от Мартинов? Что-нибудь полезное?

— Боюсь, нет. Они показали мне фотографии, из которых стало ясно, насколько их сын был бы похож на Билла, если бы был мертв. Все это мы уже знали раньше. Плюс еще тот факт, что он уехал работать на Восток. Есть отклики на объявления?

— Пять.

— Пять?

— Все от парней, которых зовут Билл Кенрик.

— О-о. Спрашивают, в чем дело?

— Угадали.

— И ни слова от кого-нибудь, кто бы знал его?

— Ни звука. Похоже, и со стороны Шарля Мартина тоже ничего. Утонули мы, а?

— Ну, скажем, барахтаемся. У нас в активе осталась еще одна вещь.

— Да? И что это?

— Время. У нас есть еще сорок восемь часов.

— Мистер Грант, вы оптимист.

— С моей профессией приходится быть оптимистом, — ответил Грант, однако особого оптимизма он не ощущал.

Он ощущал вялость и усталость. Он был на грани того, чтобы пожалеть, что он вообще когда-то что-то услышал о Билле Кенрике. Пожалеть, что он не прошел по поезду в Скооне на десять секунд позже. Через десять секунд Йогурт понял бы, что перед ним мертвый человек, закрыл бы дверь и пошел за помощью; а он, Грант, прошел бы по пустому коридору и вышел бы на платформу, даже не подозревая, что существовал молодой человек по имени Билл Кенрик. Он и не узнал бы никогда, что кто-то умер в поезде. Он поехал бы с Томми к холмам, и никакие слова о поющих песках не нарушили бы его отпуск. Он бы мирно ловил рыбу и спокойно закончил бы свой отпуск.

Может быть, слишком спокойно? Имея слишком много свободного времени на мысли о самом себе и о своем рабском подчинении иррациональному. Слишком много времени, которое бы он тратил, следя за собственным мыслительным и духовным пульсом.

Нет, конечно же, он не жалел, что услышал о Билле Кенрике. Он в долгу перед Биллом Кенриком до конца своих дней, и он выяснит, что превратило Билла Кенрика в Шарля Мартина, даже если на это уйдет весь остаток его жизни. Вот только хорошо бы выяснить это прежде, чем его поглотит ожидающая с понедельника жизнь со всем, что она потребует.

Грант спросил, как Дафна, и Тед ответил, что как компаньон женского пола она обладает огромным преимуществом перед всеми, кого он знал до этого: она довольствуется очень малым. Если ей дарят букетик фиалок, она радуется, как другие девушки — орхидеям. Тед высказал весьма разумную мысль, что она никогда не слышала об орхидеях, и, что касается его лично, он отнюдь не намерен знакомить ее с ними.

— Похоже, она очень домашняя. Берегитесь, Тед, а то она уедет вместе с вами на Средний Восток.

— Пока я в полном сознании, этого не будет, — ответил Тед. — Ни одну женщину я с собой на Восток не возьму. Мне не нужно, чтобы какая-нибудь девчонка вертелась вокруг, наводя суету в нашем бунгало. Я хочу сказать, моем бун… я хочу сказать… — Он умолк. Разговаривать неожиданно стало трудно, и Грант распрощался с Тедом, пообещав позвонить, как только будет что-то новое или в голову придет какая-нибудь идея.

Он вышел в мокрый туман, купил вечернюю газету и, сев в такси, поехал домой. Газета была «Сигнал», и вид привычных заголовков напомнил Гранту завтрак в Скооне четыре недели назад. Он снова подумал, насколько постоянен набор заголовков. Заседание кабинета, труп блондинки на Мейда-Вейл, скандал на таможне, ограбление, приезд американского актера, уличное происшествие. Даже заголовок «Крушение самолета в Альпах» звучал достаточно обычно и мог быть расценен как постоянный.

«Вчера вечером жители высокогорных долин в Шамони наблюдали пламя, вспыхнувшее на снежном склоне у вершины Монблана».

Стиль «Сигнала» тоже был постоянным.

Единственное, что ждало Гранта на Тенби-Корт, 19, было письмо от Пэта, которое гласило:

Дорогой Алан, говорят надо оставлять поля но я думаю это плешь, нечего попусту тратить бумагу, эту мушку я сделал для тебя, она была еще не готова когда ты уехал, может она и не подойдет для ваших английских рек но все равно пусть она будет у тебя твой любящий кузен Пэтрик.

Этот опус очень ободрил Гранта, и, пока он ел свой обед, он обдумывал экономию заглавных букв и полей и разглядывал вложенную в письмо блесну. Она перещеголяла оригинальностью даже то замечательное изделие, которым Пэт снабдил его в Клюне. Грант решил, что опробует ее как-нибудь на Северне, когда рыба будет хватать даже кусок красной резиновой грелки, так что он с чистым сердцем сможет написать Пэту и доложить, что на мушку Рэнкина поймалась крупная рыба.

Типично шотландская обособленность, проявившаяся в «ваших английских реках», заставила Гранта от души понадеяться, что Лора не будет долго тянуть с отправкой Пэта в английскую школу. Этакое шотландство — очень концентрированная субстанция, и ее следовало всегда разбавлять. Как ингредиент она восхитительна, но в чистом виде отвратительна, как аммиак.

Грант приколол блесну к календарю у себя на письменном столе, чтобы ее шотландская ортодоксальность заставляла его все время улыбаться, а теплая привязанность маленького кузена грела бы его душу, и облачился наконец в пижаму и халат. Существовало все же одно утешение в том, что он в городе, вместо того чтобы еще пребывать в деревне, и это была возможность надеть халат и положить ноги на каминную решетку, при этом будучи совершенно уверенным, что никакой телефонный звонок из Уайтхолла, 1212, не потревожит твой покой. Он удобно устроился, задрав ноги, но не прошло и двадцати минут, как последовал звонок из Уайтхолла, 1212. Это был Картрайт.

— Я понял так, что вы сказали, что поставили на Чутье? — спросил он.

— Да. А что?

— Я ничего об этом не знаю, но сдается мне, что ваша лошадка выиграла, — заявил Картрайт. А потом добавил шелковистым и гладким, как у радиотети, голосом: — Спокойной ночи, сэр.

И повесил трубку.

— Эй! — крикнул Грант и несколько раз стукнул по рычагу. — Эй!

Но Картрайт уже отсоединился, и бесполезно было пытаться связаться с ним снова сегодня вечером. Это дружеское поддразнивание было напоминанием Картрайта о себе, мздой, которую он брал за то, что делал иногда кое-какую дополнительную работу.

Грант вернулся к своему Раньону[77], но не мог больше сосредоточить внимание на действиях его персонажа, этого строгого законника судьи Генри Дж. Блэка. Черт бы побрал Картрайта и его шуточки. Теперь ему придется первым долгом отправиться утром в Ярд.

Однако утром он даже и не вспомнил о Картрайте.

В восемь утра Картрайт стал одним из необъятного океана эпизодов, которые, оставаясь незамеченными, переносят нас из одного дня в другой, как массы планктона.

Утро началось, как обычно, с позвякивания посуды и голоса миссис Тинкер, ставившей на стол поднос с утренним чаем. Это была своего рода подготовка к четырем минутам, в течение которых Грант позволял себе лежать, еще не окончательно проснувшись, и ждать, пока чай немного остынет, так что голос миссис Тинкер достигал его слуха, как бы пройдя по длинному туннелю, который вел к жизни и дневному свету, но можно было еще немного подождать и не входить в него.

— Вы только послушайте, — говорил голос миссис Тинкер, адресуя это замечание монотонному шуму дождя. — Чистое наказание, льет как из ведра, небеса разверзлись. Ну прямо Ниагара. Вроде бы они там нашли Шангри-Ла. Я бы и сама в такое-то утро не отказалась оказаться в Шангри-Ла.

В полуспящем мозгу Гранта это слово колыхнулось как водоросль в тихой воде. Шангри-Ла. Очень усыпляюще. Очень одурманивающе. Какой-то город из кинофильма. Из романа. Какой-то нетронутый рай. Отгороженный от мира.

— Если верить сегодняшней газете, там вообще не знают, что такое дождь.

— Где? — проговорил Грант, только чтобы показать, что он не спит.

— В Аравии, кажется, так.

Он услышал, как закрылась дверь, и, оставив реальность на поверхности, опять нырнул в глубину, чтобы насладиться этими четырьмя минутами. Аравия. Аравия. Еще один дурман. Они нашли Шангри-Ла в Аравии. Они…

Аравия!

В вихре взметнувшихся одеял он вылетел на поверхность и схватил газеты. Их было две, но первой у него в руках оказалась «Клэрион», потому что заголовки именно «Клэрион» составляли ежедневную порцию чтения миссис Тинкер.

Гранту не пришлось искать. Все было тут, на первой странице. После Криппена это был лучший материал для первой страницы, какой только могла пожелать любая газета.

ШАНГРИ-ЛА ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТ

СЕНСАЦИОННОЕ ОТКРЫТИЕ

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАХОДКА В АРАВИИ

Грант бегло просмотрел истерически взволнованную заметку и, отбросив «Клэрион», взялся за более надежную «Морнинг ньюс». Но тон «Морнинг ньюс» был почти таким же возбужденным, как у «Клэрион». «ВЕЛИКАЯ НАХОДКА КИНСИ-ХЬЮЭТТА, — заявляла „Морнинг ньюс“. — ПОТРЯСАЮЩИЕ НОВОСТИ ИЗ АРАВИИ».

«Мы с большой гордостью публикуем собственное сообщение Поля Кинси-Хьюэтта, — говорилось в „Морнинг ньюс“. — Как увидят наши читатели, его открытие было подтверждено тремя самолетами КВС (RAF), посланными после прибытия мистера Кинси-Хьюэтта в Маккала, чтобы найти это место». «Морнинг ньюс» заключила контракт с Кинси-Хьюэттом на серию статей об этой экспедиции после ее завершения и теперь была без ума от радости, что ей так неожиданно повезло.

Грант перескочил через газетные восторги по поводу собственной удачи и перешел к более трезвой прозе самого ученого-триумфатора:

Мы находились в Голой стране с научными целями… мы и не думали вовсе об истории, ни реальной, ни легендарной… хорошо изученная страна… голые горы, на которые никто никогда не думал взбираться… масса времени уходит, пока добираешься от одного колодца до другого… в местности, где вода — это жизнь, никто не останавливается перед тем, чтобы влезть на обрывистые вершины… внимание привлек самолет, который прилетал два раза в течение пяти дней и какое-то время кружил низко над горами… мы решили, что там потерпел аварию другой самолет… может быть, живы… посовещались… Рори Халлард и я — на поиски, а Дауд отправляется к колодцу в Заруба, привезет воды и встретит нас… явного входа нет… стены похожи на Гарб-Койре в Брериахе… отказаться… Рори… тропинка, по которой и козе не пройти… два часа подъема до гребня… долина удивительной красоты… почти ошеломляющая зелень… вид тамариска… обрушившиеся здания, напоминающие скорее Грецию, чем Аравию… колоннады… вымощенные площади и улицы… странно столичный вид… как будто маленький остров в океане пустыни… разделенные полоски полей… каменные изваяния идолов в образе обезьян. Вабар… вулканическое извержение… Вабар… Вабар…

«Морнинг ньюс» поместила небольшую схематическую карту Аравии, соответствующее место было отмечено на ней крестиком.

Грант лежал и разглядывал ее.

Итак, вот что видел Билл Кенрик.

Он выскочил из орущего ядра шторма, из взвихренного песка, из темноты, посмотрел вниз на эту зеленую долину, лежащую среди скал. Неудивительно, что он вернулся на базу «потрясенный», и казалось, что мыслями он «еще там». Он почти не поверил сам себе. Он возвращался, чтобы найти, отыскать, снова увидеть этот город, которого не было ни на одной карте. Это — это — был его рай.

О нем он и писал на полях вечерней газеты.

Ради этого он и приехал в Англию к…

К Херону Ллойду, чтобы…

К Херону Ллойду!

Грант отшвырнул «Ньюс» и вскочил с кровати.

— Тинк! — заорал он, пуская воду в ванну. — Тинк! Бросьте завтрак, дайте мне, пожалуйста, кофе.

— Но не можете же вы выйти на улицу в такое утро, как сегодня, с одной чашкой…

— Не спорьте! Дайте, пожалуйста, кофе!

Вода с шумом лилась в ванну. Лжец. Проклятый вкрадчивый бессердечный позер. Мерзкая лживая свинья. Тщеславный злобный убийца. Как он сделал это?

«Клянусь богом, я позабочусь, чтобы его повесили!»

«А где доказательства?» — проговорил внутренний голос противно-вежливым тоном.

«Заткнись! Я добуду доказательства, даже если мне для этого придется открыть новый континент! Бедный мальчик! Бедный мальчик! — повторял Грант, качая головой. Уж очень печальна была судьба Билла Кенрика. — Боже правый, я сам повешу его, если не смогу добиться, чтобы его убили как-нибудь иначе!»

«Успокойся, успокойся. В таком настроении не допрашивают подозреваемого».

«Я не допрашиваю подозреваемого, черт бы побрал твое полицейское мышление! Я собираюсь сказать Херону Ллойду все, что я о нем думаю. Я не офицер полиции до тех пор, пока лично не разберусь с Хероном Ллойдом».

«Ты не можешь ударить шестидесятилетнего человека».

«Я не собираюсь бить его. Я собираюсь наполовину убить его. Этика „ударить — не ударить“ к данному случаю вовсе не относится».

«Может, он и стоит того, чтобы его повесили, но не того, чтобы тебя из-за него выгнали».

«„Он мне очень понравился“ — и это милым покровительственным тоном. Ублюдок. Велеречивый тщеславный ублюдок. Убийца…»

Из глубоких колодцев своего жизненного опыта Грант выуживал необходимые ему сейчас слова. Однако гнев его не остывал, продолжая жечь, как огонь в печи.

Откусив два раза от тоста и сделав три больших глотка кофе, Грант вылетел из дома и бросился в гараж за машиной. Для такси было слишком рано, самое быстрое — своя машина.

Прочел ли Ллойд газеты?

Если он обычно выходил из дому не раньше одиннадцати часов, значит завтракал он около девяти. Гранту очень хотелось попасть на Бритт-лейн, 5, до того, как Ллойд развернет утреннюю газету. Это будет очень приятно, это принесет утешение, это принесет удовлетворение — увидеть, как воспримет Ллойд новости. Он стал убийцей, чтобы сохранить тайну лишь для одного себя, чтобы быть уверенным, что слава будет принадлежать только ему, а теперь эта тайна стала новостью на первых страницах газет, а слава досталась его сопернику. О Господи, сделай так, чтобы он еще не прочел газеты!

На Бритт-лейн, 5, Гранту пришлось позвонить дважды, прежде чем ему открыли, и это был не любезный Махмуд, а высокая женщина в войлочных шлепанцах.

— Мистер Ллойд дома? — спросил Грант.

— О, мистер Ллойд уехал в Камберленд на день-два.

— В Камберленд! Когда он уехал в Камберленд?

— В четверг, во второй половине дня.

— А когда он должен вернуться?

— О, они уехали только на один-два дня.

— Они? И Махмуд тоже?

— Конечно, и Махмуд. Мистер Ллойд — он никуда не ездит один, Махмуд всегда сопровождает его.

— Понятно. Не могли бы вы дать мне его адрес?

— Я бы дала, если бы знала его. Но они не просят пересылать письма, когда уезжают только на пару дней. Хотите оставить записку? А может, еще зайдете? Они почти наверняка вернутся сегодня к вечеру.

Нет, записки он оставлять не будет. Он зайдет еще. Его имя — это не важно.

Грант чувствовал себя как человек, который слишком резко затормозил и на него налетел сильный шквал ветра. Выйдя и направившись к машине, он вспомнил, что минут через пять Тед Каллен тоже прочтет газету, если уже не прочел. Он поехал обратно домой, и в прихожей его встретила миссис Тинкер, которая, увидев его, вздохнула с облегчением.

— Слава богу, вы вернулись. Этот мальчик-американец звонит без конца, вроде что-то ужасное произошло. Я не могла взять в толк, о чем он думает и про что говорит. Он просто как с ума сошел. Я говорю: «Мистер Грант позвонит вам сразу, как придет», но он не мог оставить телефон в покое. Кладет трубку и тут же снимает ее. Я бегала от раковины к телефону и обратно, как…

Телефон зазвонил.

— Вот! Это опять он!

Грант взял трубку. Это действительно был Тед, и он был именно в таком состоянии, как говорила миссис Тинкер. От возбуждения он бессвязно бормотал.

— Он врал! — повторял он. — Этот тип врал. Конечно же, Билл рассказал ему обо всем!

— Да, конечно рассказал. Послушайте, Тед… послушайте… Нет, вы не можете пойти и дать ему под дых… Да, конечно, вы попадете к нему в дом, я не сомневаюсь, но… Послушайте, Тед! Я был у него дома… Да, так рано. Я прочел газеты раньше, чем вы. Нет, я не пристукнул его. Я не мог… Нет, не потому, что я сдрейфил, а потому, что он в Камберленде… Да, с четверга… Не знаю. Надо подумать. Дайте мне время до ланча. Ведь вы вообще доверяете моему мнению? Тогда вам придется довериться мне и в этом. Мне нужно время, чтобы подумать. Обдумать некоторые доказательства. Как обычно. Я расскажу все в Ярде, конечно, и они, конечно, поверят мне. Я имею в виду — про посещение Биллом Ллойда и про то, как Ллойд лгал мне. Но доказать, что Шарль Мартин был Биллом Кенриком — это совсем другое дело. До ланча я буду писать отчет для Ярда. Приходите к часу дня, и мы поедим вместе. А во второй половине дня я должен буду изложить эту версию начальству.

Мысль об этом была Гранту ненавистна. Это была его личная битва. И была она таковой с самого начала. С того момента, как он увидел через открытую дверь купе лицо незнакомого мертвого юноши. И она стала в тысячу раз больше его личной битвой после встречи с Ллойдом.

Грант начал было писать, но вспомнил, что еще не забрал документы, которые оставил у Картрайта. Он снял трубку, набрал номер и попросил Картрайта, если можно, прислать к нему кого-нибудь с этими бумагами. Он, Грант, бешено занят. Сегодня суббота, и ему нужно навести порядок, прежде чем он выйдет на работу в понедельник. Он будет крайне признателен.

Грант вернулся к отчету и так погрузился в него, что лишь уголком сознания отметил, что миссис Тинкер опять принесла почту — дневную. И только когда в поисках нужного слова он поднял глаза от бумаги, его взгляд упал на конверт, который она положила на стол поближе к нему. Это был большой конверт из плотной дорогой бумаги, и адрес был написан тонким наклонным почерком, одновременно чопорным и цветистым.

Грант никогда раньше не видел почерка Херона Ллойда, но узнал его немедленно.

Он отложил ручку — осторожно, как будто странное письмо было бомбой и она могла взорваться от малейшего нечаянного сотрясения.

Вытер ладони о брюки — жест, к которому он не прибегал с детства, жест мальчишки, оказавшегося лицом к лицу с непредсказуемым, — и протянул руку к конверту.

Письмо было отправлено из Лондона.

Глава четырнадцатая

На письме стояла дата: четверг, утро.

Дорогой мистер Грант,

или лучше инспектор? О да, я знаю. Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить это. Мой чудесный Махмуд — детектив получше, чем любой из ваших посредственных любителей с Набережной. Но я не буду обращаться к Вам по званию, потому что в данном случае это просто общение людей между собой. Я пишу Вам как один индивидуум другому, который кажется ему достойным внимания. Действительно, только потому, что Вы — единственный англичанин, когда-либо вызвавший во мне минутное восхищение, я излагаю эти факты Вам, а не прессе.

Конечно же, и потому, что уверен, что Вам они будут интересны.

Сегодня утром я получил письмо от своего младшего коллеги Поля Кинси-Хьюэтта, в котором он сообщает о сделанном им в Аравии открытии. Письмо отправлено по его поручению из редакции «Морнинг ньюс», чтобы предупредить публикацию этой новости в завтрашнем утреннем выпуске. Знак вежливости, за который я ему благодарен. Ирония заключается в том, что на догадку о существовании долины его тоже натолкнул этот юноша, Кенрик. Я много общался с юным Кенриком во время его пребывания в Лондоне и не мог найти в нем ничего такого, за что он мог бы быть удостоен столь великой судьбы. Он был очень ординарным молодым человеком. Свои дни он проводил, летая бездумно, как механический снаряд, через пустыню, завоевание которой потребовало от людей столько страданий и упорства. Он был полон планов, что я добуду транспорт и он отведет меня к своей находке. Это, конечно же, было абсурдом. Я не для того прожил жизнь и сделал себе большое имя в пустыне, чтобы меня приводил к открытию какой-то механик с окраин Портсмута, чтобы мне стать поставщиком транспорта, нанимателем верблюдов для кого-то другого. Нечего было и думать позволить, чтобы вся слава досталась не людям, посвятившим свои жизни исследованиям, а юноше, который в результате географической случайности, метеорологического взрыва наткнулся на одно из самых великих открытий в мире.

Насколько я могу судить, единственной добродетелью молодого человека (и что это Вы растрачиваете свое внимание на такой банальный экземпляр человеческого масспроизводства?) была его сдержанность. В речах, конечно; не поймите меня превратно. И с моей точки зрения, было важно, чтобы столь редкая способность держать язык за зубами осталась бы ненарушенной.

Поскольку он договорился встретиться с кем-то из людей такого же типа, как он, четвертого числа в Париже (бедная красавица Лютеция, вечно насилуемая варварами), у меня оставалось меньше двух недель, чтобы что-то придумать. На самом деле мне не требовалось двух недель. Я мог сделать все, что нужно было, за два дня.

Однажды, когда я ехал в Шотландию ночным поездом, я не спал и писал письма, намереваясь отправить их в Крьюи на первой остановке. Опустив их, я сидел в купе и, глядя на платформу, подумал, как легко здесь незаметно отстать от поезда. Проводник вышел встретить ночных пассажиров, после чего возвратился к своим делам. Потом поезд долго стоял у почти пустой платформы, ожидая, когда погрузят багаж в задние вагоны. Если кто-то собрался попутешествовать без определенной цели, он мог выйти из поезда и никто бы не узнал, что он вообще в нем ехал.

Это воспоминание стало одной из двух опорных точек моего замысла.

Шарль Мартин был моим механиком. Он был единственным европейцем и единственным технарем (что за жалкое, но очень подходящее словцо!) из всех, кого я когда-либо нанимал. Я взял его на работу в мою самую неудачную, наполовину механизированную экспедицию, потому что мои арабы (хотя и быстро обучающиеся), увы, плохо владели техникой. Мартин был отталкивающим существом, его интересовали только двигатели внутреннего сгорания и способы, как бы ускользнуть от выполнения своей доли работ по лагерю, и я не очень сожалел, когда он внезапно умер в пустыне. К этому времени мы обнаружили, что машины — это скорее обуза, чем помощь, и решили бросить их, так что Мартин нам больше не был нужен (нет, нет, я не имею никакого отношения к его смерти: в тот момент Небо само выполнило работу уборщика мусора). Никто не потребовал отдать его документы, а поскольку мы пересекали полуостров от одного берега до другого, в город, где я нанял его, мы не вернулись. Его документы остались лежать среди моего багажа, никто не проявлял к ним никакого интереса, и они вернулись в Англию вместе со мной.

Я вспомнил о них, когда появилась необходимость заставить замолчать юного Кенрика. Кенрик был немного похож на Шарля Мартина.

Кенрик намеревался вернуться на Восток к своей работе у Картера-Патерсона и ждать, когда я присоединюсь к нему и мы отправимся вместе в экспедицию. Он часто приходил ко мне на Бритт-лейн, говорил о маршрутах, радовался и баюкал себя открывающейся перед ним перспективой, а я забавлялся, глядя, как он сидит тут и болтает глупости в то время, как у меня приготовлено для него столь необычного рода вознесение.

Он собрался ехать в Париж ночным паромом третьего числа. Кажется, он «коллекционировал» паромы. Он готов был пройти несколько миль, отклонившись от прямого пути, только чтобы его перевезли через реку на пароме, вместо того чтобы перейти по мосту, в нескольких ярдах от которого он стоял. Дуврский был, кажется, его двухсотым паромом. Когда он рассказал мне, что взял билет в спальную каюту на паром через Ла-Манш, я, как только он ушел, заказал билет до Скоона на то же число на имя Шарля Мартина.

Когда я встретился с Кенриком в следующий раз, я предложил ему, поскольку уезжаю в Шотландию в тот же вечер, что и он в Париж, оставить багаж (у него было только два чемодана) в камере хранения на вокзале Виктория, пообедать пораньше у меня на Бритт-лейн и проводить меня на Юстон.

Он всегда с восторгом принимал любое мое предложение и, как я и был уверен, согласился и на это. Мы пообедали котлетами и рисом с абрикосами, блюдом, которое Махмуд научил готовить миссис Лукас (его требуется очень долго варить, чтобы все пропиталось соком абрикосов), и Махмуд отвез нас на Юстонский вокзал. Там я послал Кенрика взять мой заказанный билет в спальный вагон, а сам пошел вперед. Я нашел свое купе и ждал на платформе, пока Кенрик не присоединится ко мне. Если он спросил бы, почему я еду под именем Шарля Мартина, я бы объяснил это тем, что моя слава вынуждает меня путешествовать инкогнито. Только он не сделал никакого замечания по этому поводу. Я почувствовал, что боги на моей стороне, когда увидел, что проводник — старый Йогурт. Ведь известно, что в течение всей своей долгой службы он ни разу не проявил интереса ни к одному пассажиру. Его главная забота на дежурстве заключалась в том, чтобы как можно скорее убраться в свое малопривлекательное купе и лечь спать.

Оставалось менее пяти минут до отхода поезда. Мы постояли немного, разговаривая, Кенрик лицом к полуоткрытой двери из купе в коридор. Потом он сказал, что, пожалуй, ему пора выходить, а то он того и гляди уедет в Шотландию. Я показал на свой саквояж, который стоял рядом с ним на полке, и сказал: «Если вы откроете эту сумку, вы найдете там кое-что для себя. Подарок на память, до нашей следующей встречи».

Он нагнулся с почти детским нетерпением и стал открывать замки. Поза была превосходной. Я достал из кармана самое лучшее орудие, когда-либо изобретенное человеком для поражения неожиданно появившегося врага. У первобытного жителя пустынь не было ни ножей, ни ружей, и он заставил песок служить себе. Мешочек с несколькими пригоршнями песка — и череп треснет, как яичная скорлупа: очень аккуратно треснет, без шума и крови. Кенрик слегка хрюкнул и упал лицом вперед на сумку. Я запер дверь и посмотрел, не идет ли у него из носа кровь. Кровь не шла.

Я подтащил его к полке и затолкал под нее. Это был мой единственный просчет. Половина пространства под полкой была занята какой-то вагонной конструкцией, и, как ни худ и легок был Кенрик, его колени торчали из-под полки. Я снял пальто и бросил его на полку, чтобы, свисая, оно скрыло его ноги. Только я успел уложить складки так, что они одновременно и скрывали то, что следовало скрыть, и выглядели достаточно естественно, как раздался свисток. Я положил половинку моего билета до Скоона и мою плацкарту в спальный вагон на полочку под зеркалом, где Йогурт должен был обязательно увидеть их, и пошел по коридору к уборной. Никто не интересовался ничем другим, как только моментом отхода поезда. Я заперся в уборной и стал ждать.

Примерно двадцать минут спустя я услышал, как одна за другой стали хлопать двери, что означало, что Йогурт совершал обход. Когда я услышал, что он вошел в купе, соседнее с уборной, я пустил воду, чтобы она зашумела. Йогурт постучал и спросил, я ли пассажир из Б-Семь. Я сказал — да. Он объявил, что нашел мои билеты и взял их. Я услышал, как он прошел в следующее отделение и там началось хлопанье дверей, а я вернулся в Б-Семь и заперся там.

Теперь у меня было три часа, в течение которых меня никто не должен был потревожить. Я мог отлично все устроить. Если Вам, дорогой мистер Грант, когда-нибудь потребуется уверенность, что Ваш покой никто не нарушит, купите себе билет в спальный вагон поезда, идущего на север Шотландии. Нигде во всем мире человек так не застрахован от вторжения, как в купе спального вагона после того, как проводник закончил обход. Даже в пустыне.

Я выволок Кенрика из-под полки, потер его голову о край раковины умывальника и уложил его на полку.

Осмотр его одежды засвидетельствовал удовлетворительный космополитизм. Белье было арабским, костюм сшит в Гонконге, туфли — в Карачи. Часы дешевые, из простого металла, на них не были выгравированы ни фамилия, ни инициалы.

Я вынул все у него из карманов и положил туда бумажник Шарля Мартина со всем его содержимым.

Кенрик был еще жив, но когда мы проскакивали станцию Рэгби, перестал дышать.

Теперь я занялся установкой декораций, как говорят в театре. И кажется, ничего не упустил, правда, мистер Грант? Все детали были превосходно продуманы, вплоть до прилипших к краю раковины волосков и грязных пыльных ладоней. В чемодане, который я оставлял в купе, лежали мои вещи, ношеные и стираные, такого типа, какие обычно носил Кенрик, и то французское, что я смог добыть из собственных запасов, — роман и Евангелие. В чемодане было, конечно, и самое главное — бутылка.

У Кенрика была необыкновенно крепкая голова. Я имею в виду то, что касается спиртного, а не результатов действия мешка с песком. Я поил его виски за обедом, а под конец предложил ему на дорожку такой посошок, что свалил бы с ног любого другого. Он, правда, посмотрел на полстакана чистого виски с некоторым сомнением, но, как я уже говорил, ему всегда так хотелось доставить мне удовольствие, что он выпил его не протестуя. И он оставался трезв, во всяком случае внешне трезв. Но когда он умер, его организм был пропитан виски.

Вот так выглядело купе, после того как я все закончил. Когда за окном замелькали огни Крьюи, я добавил последний штрих. Я бросил на пол полупустую бутылку и стал катать ее по ковру. Когда поезд замедлил ход, я отпер дверь, вышел, закрыл ее за собой, прошел по поезду, так что между мной и Б-Семь оказалось несколько вагонов, постоял, глядя спокойно, с обычным интересом на движение на платформе, так же спокойно вышел на эту платформу и двинулся вдоль нее. В шляпе и пальто меня трудно было принять за пассажира, и никто не обратил на меня внимания.

Я уехал в Лондон поездом, отходившим в полночь, и прибыл на Юстонский вокзал в половине четвертого утра. Я был так возбужден, что весь путь домой проделал пешком. Я как будто плыл по воздуху. Дома я открыл дверь своим ключом, вошел, лег спать и мирно спал до половины восьмого, когда Махмуд пришел будить меня и напомнить, что в половине десятого должны прийти представители Патэ, которых я обещал принять.

До того как Вы пришли ко мне, я ничего не знал о словах, нацарапанных на газете, лежавшей в кармане его пальто. Признаю, на минуту я пришел в смятение из-за того, что чего-то не предусмотрел, но немедленно успокоил себя тем, что промах был пустячным, простительным. Это никоим образом не умаляло моего уникального подвига и не представляло никакой опасности. Я не снял с Кенрика его жалкие тряпки, оставив их как часть декораций. И власти действительно не проявили никакого интереса к образцу почерка Кенрика, считая молодого человека Шарлем Мартином.

Вечером следующего дня в часы пик я сам поехал на вокзал Виктория и забрал из камеры хранения оба чемодана Кенрика. Я отвез их домой, убрал с них все фирменные наклейки и все легко идентифицируемые предметы, зашил чемоданы в парусину и отправил их со всем содержимым в организацию по оказанию помощи беженцам на Среднем Востоке. Если Вы когда-нибудь захотите избавиться от чего-нибудь, дорогой мистер Грант, не сжигайте это. Отошлите это на удаленный остров в южных морях.

Позаботившись, чтобы замечательно сдержанный язык юного Кенрика остался сдержанным навечно, я намеревался насладиться плодами своих трудов. Только накануне я получил подтверждение о получении денег, достаточных для организации новой экспедиции, и я планировал вылететь на следующей неделе. Пришедшее сегодня утром письмо Кинси-Хьюэтта, конечно, все меняет. Плоды моих трудов отняты у меня. Но никто не может отнять у меня само деяние. Если я не стану знаменит как открыватель Вабара, я буду известен как автор единственного, когда-либо осуществленного, совершенно идеально организованного убийства.

Я не желаю быть свидетелем триумфа Кинси-Хьюэтта. И я слишком стар, чтобы дожить до собственного триумфа. Но я могу зажечь пламя, перед которым пламя свечей на алтаре Кинси-Хьюэтта покажется жалким, бледным и скучным. Мой погребальный костер будет маяком, который станет светить на всю Европу, а мой подвиг на ниве убийства — девятым валом, который сметет Кинси-Хьюэтта и Вабар в мусорную корзину мировой прессы.

Сегодня вечером на закате я зажгу свой костер на самом высоком склоне самой высокой горы в Европе. Махмуд не знает этого. Он думает, что мы летим в Афины. Но он был со мной столько долгих лет, и он будет очень несчастен без меня. Поэтому я беру его с собой.

Прощайте, дорогой мистер Грант. Мне жаль, что человек Вашего интеллекта тратит свой талант в этой глупой организации на Набережной. Это было очень ловко с Вашей стороны — обнаружить, что Шарль Мартин был не Шарль Мартин, а некто, кого звали Кенрик, и я поздравляю Вас. Но у Вас не хватило ума обнаружить, что я — тот человек, который убил его.

Пожалуйста, примите это письмо как знак моего уважения и pour prendre congé[78]. Миссис Лукас отправит его в пятницу утром.

X. К. Херон Ллойд

Грант обнаружил, что миссис Тинкер ввела в комнату Теда Каллена и что она, должно быть, входила и раньше, потому что на столе у него лежал конверт из Ярда.

— Ну? — спросил Тед. Лицо его по-прежнему пылало от гнева. — Что теперь будем делать?

Грант пододвинул к нему письмо Ллойда.

— Что это?

— Читайте.

Тед взял листочки, всем своим видом выражая подозрительное к ним отношение, поискал подпись и погрузился в чтение. Грант засунул большой палец в конверт, присланный Картрайтом, и надорвал его.

Когда Тед кончил читать, он поднял глаза и уставился на Гранта, пребывая как бы в шоке. Когда он наконец смог заговорить, он произнес только:

— Мне кажется, я весь вымазан грязью.

— Да. Отвратительная штука.

— Тщеславие.

— Да.

— Так это тот рухнувший самолет, о котором писали вчера в вечерних газетах. Рухнул и сгорел на склонах Монблана.

— Да.

— Значит, в конце концов он бы все-таки улизнул.

— Нет.

— Не улизнул? Он же все предусмотрел, так ведь?

— Они никогда не могут все предусмотреть.

— Кто — они?

— Убийцы. Ллойд забыл о такой очевидной вещи, как отпечатки пальцев.

— Вы что, хотите сказать, что он все это делал без перчаток? Никогда не поверю!

— Конечно в перчатках. На вещах, которых он касался в купе, не было найдено ни одного его отпечатка. Только он забыл, что в купе были вещи, которые он держал в руках раньше.

— Какие?

— Документы Шарля Мартина, Евангелие и французский роман. — Грант постучал пальцами по конверту, лежавшему на столе. — Они сплошь покрыты отпечатками пальцев Ллойда. Они никогда не могут предусмотреть всего.

Глава пятнадцатая

— Вы выглядите прямо как жених, — радостно улыбаясь, заявил Уильямс утром в понедельник, тряся руку Гранта.

— Ну тогда, наверное, мне стоит поторопиться, чтобы меня обсыпали рисом. Как поживает сегодня ревматизм старика?

— О, кажется, отлично.

— Что он курит? Трубку? Или сигареты?

— Трубку.

— Тогда я лучше пойду к нему, пока барометр стоит на «ясно».

В коридоре он столкнулся с Тедом Ханной. Они поздоровались, и Ханна спросил:

— Где это вы напоролись на Арчи Брауна?

— Он пишет эпическую поэму на гэльском в отеле неподалеку от того места, где я жил. И его «вороны», кстати, это иностранные рыбачьи лодки.

— Да-а? — протянул Ханна, проникаясь интересом к теме. — Откуда вы знаете?

— Они столкнулись на одной вечеринке. Знаете, старое как мир «хочешь-сигарету-нет-нет-держи-ка».

— И конечно, это были не сигареты?

— Естественно. Я залез к нему в карман во время одного тура большой цепочки, а во время следующего положил все обратно.

— Не хотите ли вы сказать, что участвовали в деревенских танцах?

— Вы удивитесь, если я расскажу, что я делал. Я и сам немного удивлен.

— Отпуск пошел вам на пользу, — сказал Ханна. — Никогда не видел, чтобы вы так сияли. Ну просто слышно, как вы мурлычете.

— Как говорят далеко на севере, сам король мне не брат, — ответил Грант. И так он себя и чувствовал.

Он был счастлив не потому, что написал отчет, который собирался вручить Брюсу, и даже не потому, что снова чувствовал себя совершенно здоровым; он был счастлив от того, что юный Каллен сказал ему этим утром в аэропорту.

— Мистер Грант, — сказал Тед, торжественно вытянувшись, как хорошо воспитанный мальчик, который произносит маленькую прощальную речь, — я хочу, чтобы вы знали. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня и для Билла. Вы не можете вернуть мне Билла, но вы сделали кое-что более замечательное: вы дали ему бессмертие.

И действительно он сделал это. Пока пишутся и читаются книги, Билл Кенрик будет жить; и сделал это он, Алан Грант. Билла Кенрика похоронили, предав забвению, а он, Алан Грант, вытащил его на свет и поместил на подобающее ему место как открывателя Вабара.

Он отдал свой долг мертвому юноше из купе Б-Семь.

Брюс дружелюбно приветствовал Гранта, сказал, что тот хорошо выглядит (что не имело никакого значения, потому что то же самое он говорил и при их последней встрече), и предложил ему ехать в Хэмпшир по только что поступившему вызову хэмпширской полиции.

— Ладно, только если вы не против, сэр, я бы хотел сначала сдать дело об убийстве Кенрика.

— Какое дело?

— Вот мой письменный отчет о нем. — И Грант положил перед Брюсом аккуратную стопку листков-четвертушек — плод приятно проведенного дома воскресенья.

И когда он клал на стол отчет, он с удивлением и каким-то неясным чувством припомнил, что собирался положить перед Брюсом не его, а рапорт об отставке.

Какие странные идеи приходят человеку в голову во время отпуска. Он собирался в отставку, собирался стать фермером-овцеводом или чем-то вроде, собирался жениться. Что за странная идея. Что за невероятно странная идея.

Примечания

1

DВЕ (англ. Dame Commander of the British Empire) — женщина-кавалер ордена Британской империи 2-й степени.

2

Квартира, жилище, носящее временный характер, на всякий случай (фр.).

3

Несостоявшейся (фр.).

4

Элеонора Дузе (1858–1924) — знаменитая итальянская театральная актриса.

5

Добродушия (фр.).

6

Экстравагантную выходку (фр.).

7

Король Яков I — правил в 1603–1625 гг.

8

Trimmings — зд.: излишняя разукрашенность (англ.).

9

Положение, не вытекающее из предыдущего (лат.).

10

«Theatre Arts Monthly» (англ.) — «Ежемесячник театрального искусства».

11

Зд.: смысл существования (фр.).

12

Пройдоха, прохвост (англ., сленг).

13

С любовью (ит.).

14

Свидание наедине (фр.).

15

Ассоциации с романом Ч. Диккенса «Большие надежды».

16

Генри Мортон Стэнли (1841–1904) — английский путешественник, исследователь Африки.

17

В английском языке глаголы «may» и «can» означают «мочь». Глагол «may» в отрицательной форме имеет строго запретительный оттенок.

18

Эм-пи (англ. Member of Parliament) — член парламента.

19

МОПВ (от англ. WRI — War Resistance International) — Международное общество противников войны.

20

Имеется в виду Ла-Манш.

21

Негодяем, канальей (фр.).

22

Let the sleeping dog lie — «Не буди спящую собаку» (от греха подальше) — английская поговорка. В оригинале игра слов: sleeping companion — номинальный компаньон, не принимающий активного участия в делах; sleeping dog — спящая собака.

23

«Короли и капуста» — название романа американского писателя О. Генри. В переносном смысле — «обо всем на свете».

24

Ассоциация с Зевсом, который явился Данае в виде золотого дождя.

25

Лиззи Борден (1860–1927) — американка, которую обвиняли в убийстве родителей; суд присяжных счел ее вину недоказанной.

26

Двухцветная (фр.).

27

По-английски (фр.).

28

Товарищеское отношение (фр.).

29

Мадлен Смит (1835–1928) — светская львица из Глазго, которую обвиняли в отравлении любовника мышьяком; суд присяжных счел ее вину недоказанной.

30

Бенедикт — персонаж из комедии У. Шекспира «Много шума из ничего», убежденный холостяк, наконец-то женившийся.

31

Фиби Хессель (1713–1821) много лет служила в британской армии под видом мужчины, после разоблачения была уволена и вышла замуж за своего товарища по службе.

32

Непромокаемый плащ из особой ткани (англ.).

33

178 см.

34

157,5 см.

35

Выше 183 см.

36

«Письма из ларца» — переписка 1567 г., предположительно между Марией Стюарт и графом Босуэллом. Ее подлинность до сих пор подвергается сомнению. Тем не менее эти письма послужили предлогом для обвинения королевы в заговоре против ее супруга — лорда Дарнли.

37

Перкин Уорбек (1474–1499) — самозванец, выдававший себя за сына английского короля Эдуарда IV — Ричарда.

38

Эми Росбарт (1532–1560) — первая жена Роберта Дадли, графа Лестера, фаворита английской королевы Елизаветы I. Умерла, упав с лестницы при неясных обстоятельствах.

39

Канут (Кнут) — датский король, правил Англией с 1016 по 1035 г.

40

Альфред Великий — король английского королевства западных саксов Уэссекса с 871 по 899 г.

41

Сэр Уолтер Рали (1552(?) — 1618) — английский придворный, мореплаватель и историк.

42

Горацио Нельсон (1758–1805) — британский адмирал, флотоводец; Томас Харди (1769–1839) — вице-адмирал британского флота.

43

Иоанн Безземельный (1167–1216) — английский король из династии Плантагенетов. В 1202–1204 г. потерял значительную часть английских владений во Франции.

44

Марка — средневековая европейская мера веса золота и серебра, приблизительно равная восьми унциям (примерно 240 граммов).

45

Титул лорд-протектора использовался в Великобритании до XVII в.; так именовался регент при малолетнем или недееспособном монархе.

46

Лоренцо Медичи (Великолепный) (1449–1492) — итальянский поэт и меценат, правитель Флоренции с 1469 г.

47

Библейская история Иосифа: Быт. 37.

48

Джон Болл (1338–1381) — священник, проповедовавший социальное равенство. Уот Тайлер (ум. 1381) — предводитель крупнейшего в Англии крестьянского восстания. Оба погибли при подавлении восстания.

49

Игра слов: «кэт» (англ. cat) — кот; «рэт» (англ. rat) — крыса.

50

В Англии по традиции установлены умывальники без смесителей, а ванны — без душа.

51

Шотландская пресвитерианская церковь возникла в XVI в. под влиянием реформаторских движений в континентальной Европе и поддерживала связи с ними, в том числе с голландскими протестантами.

52

Ковенантерами называют сторонников манифеста шотландского национального движения в защиту пресвитерианства — «Национального ковенанта» (1638).

53

Или — город в графстве Кембриджшир.

54

Прошу вас обратить внимание на события, которые произошли в этой стране после смерти короля Эдуарда. Речь идет о безнаказанном зверском убийстве его сыновей, уже взрослых и отважных, и о том, что корона волею народа отдана убийце (фр.).

55

МИ-5 — контрразведка Великобритании.

56

Перевод Н. Бартеневой.

57

Йохан Зоффани (1733–1810) — немецкий художник, с 1758 г. обосновавшийся в Англии. Основные темы его картин — жанровые сцены из жизни людей среднего класса и портреты.

58

Обдумывания (лат.).

59

Озеро (шотл. диалект).

60

Балмораль — шотландский берет.

61

Мальволио — персонаж пьесы «Двенадцатая ночь» У. Шекспира.

62

Фларри Нокс — литературный персонаж из произведений англо-ирландского тандема писательниц Эдит Сомервилл и Вайолет Флоренс Мартин.

63

Скон (шотл. skone) — ячменная или пшеничная лепешка.

64

Механик (фр.).

65

Навязчивую идею (фр.).

66

Целиком (лат.).

67

В (по) пути (фр.).

68

Перечислены фешенебельные парижские рестораны.

69

Твердую почву (лат.).

70

Раздетые (фр.).

71

Со мной (фр.).

72

Имя Джаггернаут используется в литературе для описания слепой непреклонной силы.

73

Сэмюэль Джонсон (1709–1784) — английский писатель-просветитель.

74

Хаджи — мусульманин, совершивший паломничество в Мекку (араб.).

75

Тем, что не следует из предыдущего (лат.).

76

Большим роялистом, чем сам король (фр.).

77

Альфред Деймон Раньон (1880–1946) — американский писатель-юморист, давший в своих сочинениях уникальные гротескные портреты людей нью-йоркского преступного мира.

78

Зд.: Разрешите откланяться (фр.).

Content

Тэй Джозефина Исчезновение. Дочь времени. Поющие пески

Джозефина Тэй Исчезновение. Дочь времени. Поющие пески

Исчезновение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Дочь времени

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Поющие пески

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания