Андрей Климов

Светлана Климова

ТЕ, КОГО НЕТ

Книга первая

МАРТА

От авторов

Жизнь, по большому счету, — это большая-большая река со спокойным широким течением. Вроде Миссисипи. И мы ее часть, и неторопливо движемся вместе с потоком от истока к устью. Не стоит делать резких движений, все будет в порядке: рано или поздно окажешься там, где надо. А в конце пути кто-то скажет: «Все, причаливаем», и тогда остальные вопросы и колебания сами собой отпадут.

Тот, кто плывет по течению, всегда видит вокруг одно и то же. Он подспудно верит, что где-то совсем рядом, стоит только руку протянуть, — все легко и изобильно, никаких ограничений. Он не подвергает сомнению свои взгляды и не считается ни с чем. Это дает ему ощущение превосходства, самодостаточности и, как ни странно, рождает стремление быть как все. Если же ты не такой, как все, риск стать изгоем или жертвой многократно возрастает.

Почему же подростки, у которых вроде бы еще нет серьезных взрослых проблем, по-настоящему и совершенно добровольно пытают друг друга? Чтобы быть вполне готовыми к тому, как их встретит этот мир?

Кто внушил им мысль о том, что их не ждет ничего, кроме страдания и боли, и сами по себе они ничего не значат и не могут? Кто изо дня в день уничтожает в их душах все годное для обычной человеческой жизни, оставляя только ненависть и первобытное желание разрушать?

На самом деле мир только и делает, что подает отчаянные сигналы, предостерегает, требует помнить то и другое, улавливать знаки, прислушиваться и вглядываться. А мы движемся навстречу друг другу сквозь мглу и безмолвие собственной глухоты и слепоты — и всякий раз проходим мимо.

Любая семья похожа на реторту, в которой клокочет гремучая смесь реактивов, среди которых немало ядовитых. И предугадать, что выпадет в осадок, невозможно, особенно если один из реактивов — насилие. Или неистребимый след насилия, оставленный теми, кто давным-давно причалил к нездешним берегам.

Что происходит в этих лабораториях за бронированными дверями, где обитают сразу два-три поколения близких или не очень близких людей, — тайна. Но результаты безжалостных экспериментов известны — время от времени они выплескиваются в выпуски криминальных новостей, превращаются в разменную монету в дрязгах политиков и «актуальные темы» для таблоидов. И чаще всего их жертвами оказываются дети. Может, потому что любви в этом мире осталось совсем мало. Так мало, что нам, взрослым, хватает ее только для самих себя.

Об этом мы попытались сказать в нашей книге, которая, по мере того как мы забирались все дальше, росла и превратилась в целых три. Но не от тяги к многословию, а оттого, что путь от отчаяния к надежде коротким не бывает.

Часть первая

1

Марту забрали из Дома ребенка, когда ей исполнилось три месяца.

Был канун нового, тысяча девятьсот девяносто седьмого года, и Сергей Викторович Федоров вез в такси закутанную в теплое одеяло девочку с ликующим праздничным чувством начала новой жизни. Жена ждала дома, отпросившись до вечера с работы, чтобы все приготовить для устройства маленькой дочери. Той же ночью ей предстояло дежурство в больнице.

Взять ребенка в их семью, которая постепенно становилась шатким союзом двух самодостаточных, но очень разных людей, было идеей Сергея, причем совершенно неожиданной. Холодновато-удивленная реакция жены последовала моментально.

— Ты так хочешь детей? Бедняга… Я же тебя сразу предупредила, когда мы решили пожениться, — рожать я не буду! Это не для меня. Кто будет ухаживать за нашим ребенком? Кто будет его кормить, гулять, кто, наконец, будет его воспитывать? Мы оба работаем как волы…

Она произнесла «нашего», а не «твоего» — и это уже кое-что значило. Поэтому Сергей с жаром проговорил:

— Моя мама теперь на пенсии, она нам поможет в первое время…

— Твои родители, Сережа, прекрасные люди, отзывчивые и добрые, но у них своя жизнь. Ты захотел ребенка? — повторила Александра. — Так почему бы тебе не родить его на стороне? Найди себе молодую, здоровую, сильную женщину… я не против, ни одного упрека ты не услышишь.

— Что за чепуха! Как ты можешь, Саша? — Он поморщился и потянулся к сигаретам на столике.

Они сидели в кухне за вечерним чаем, за которым и происходили у них все серьезные разговоры. Стояло лето, окно было распахнуто, мошкара уже набилась в матовый плафон под потолком.

— Мы вместе почти восемь лет, я тебя люблю и ценю, мне не нужна никакая другая женщина. Препятствий, чтобы иметь детей, тоже нет: ты создана для материнства, и тянуть с этим бессмысленно.

— Нет! — отрезала Александра и тоже схватилась за сигарету. Пальцы у нее подрагивали. — И ты отлично знаешь почему. Я все рассказала и объяснила. У каждого собственный таракан в голове, и мой мне нравится… Зачем все-таки это тебе? Я просто не понимаю…

Однако он уговорил жену. Не сразу, капля за каплей, с великой осторожностью, давая ей поупираться и показать характер. В конце концов она дрогнула. Потому что ему хватило ума уступить ей окончательный выбор. В их браке Александра ценила это больше всего остального.

В том, что однажды она неожиданно заявила Федорову: «Я согласна. Но всю материальную и моральную ответственность за этот шаг будешь нести ты, Сергей…» — сыграл свою роль и тот факт, что из родильного отделения центральной детской больницы, где работала Александра, двадцать пятого сентября, едва придя в себя после сложных родов, сбежала роженица, бросив новорожденную рыженькую девочку. Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра от макушки до пят, абсолютно здоровую и удивительно спокойную.

Юную мамашу «скорая» доставила из областной глубинки без документов, подобрав на обочине трассы. Скрючившись в три погибели и держась за живот, та пыталась голосовать, но никто не останавливался. У барышни уже и воды отошли. По воле судьбы с экстренного вызова на той же машине возвращалась Марта Яновна Куйжель, заведующая хирургическим отделением. Везла она шестилетнего пацана с ущемлением паховой грыжи, а с ним — растерянную, зареванную мамашу. Роженицу запихнули в микроавтобус к этой компании, и водитель врубил сирену.

Когда спустя неделю никто так и не поинтересовался новорожденной, ее назвали в честь заведующей — Мартой, дали первую попавшуюся фамилию и отправили в Дом ребенка.

Александра всю эту историю узнала от непосредственного начальства, которое возмущенно прокомментировало: «Ну что за блядь! А ребенок прекрасный. Не будь мне столько, сколько сейчас, взяла б не раздумывая…»

Еще какое-то время ушло на колебания, сомнения, тайную поездку — взглянуть на эту самую Марту. Там-то Александра с некоторым испугом обнаружила, что девочка очень похожа на Смагиных — все они были рыжеваты, а тонкостью кожи и упорным выражением глаз на нее самое.

Последовали некоторые хлопоты по оформлению документов. И вот три месяца спустя у них с Сергеем появилась дочь — Марта Сергеевна Федорова.

Муж радовался, Александра же внезапно запаниковала. И совершенно напрасно: родная больница снабжала ее всем, что требовалось, поначалу даже грудным молоком; а свекровь Вера Андреевна появилась в доме уже на следующее утро. Она помогала нянчить девочку все дни, кроме выходных, — кормила ее, гуляла и сдавала приемным родителям только на ночь. Было много подарков, в основном детских вещей, и даже почему-то прибавка к зарплате Александры. Когда Сергей заметил, что его мать устает и не всегда справляется, на три дня в неделю наняли приходящую нянечку.

Жизнь наладилась и затикала, как хорошо отлаженный механизм. Все свободное время Федоров посвящал дочери, Александра казалась спокойной, непривычно оживленной, помолодевшей, и Сергей надеялся, что она постепенно привяжется к Марточке. А может, и сама решится родить.

Так продолжалось до весны.

В середине апреля девяносто седьмого года, в воскресный полдень, когда Федоров собирался на прогулку с дочерью, неожиданно грянула трель дверного звонка. Звонили резко и настойчиво.

Александра пошла открывать — и он услышал ее приглушенный радостный вскрик. Девочка, одетая для прогулки в пестрый комбинезончик, уже полусидела в коляске, а сам он, натянув куртку, наклонился обуть ботинки и находился спиной к двери.

Когда Сергей выпрямился и взглянул, его жена крепко обнимала невысокого незнакомого мужчину в кожаной кепке и плаще — синем, но как бы припорошенном пылью, а может, и выгоревшем; ее полноватые плечи под фланелью домашнего халата ходили ходуном.

Наконец Александра оторвалась от гостя, который тем временем разглядывал Сергея с ревнивым любопытством. Глаза у него оказались прозрачные, с зеленцой, быстрые и острые, как у оценщика в ломбарде.

— Сережа, — слегка задыхаясь, воскликнула жена, — Валюша приехал… Дорогой мой!

К кому относились последние, едва не со слезой произнесенные слова, он так и не понял и лишь минутой позже догадался, что перед ним стоит младший брат Александры — Валентин Смагин, которого он смутно помнил по немногочисленным семейным фотографиям, их как-то показывала ему жена.

— Нам уже пора, — пробормотал Федоров вместо приветствия, однако энергично тряхнул протянутую ему ладонь шурина.

Через три часа жена предстала перед ним совершенно иным человеком.

На вежливый вопрос, надолго ли пожаловал дорогой гость, Александра отрезала, что это не его собачье дело.

— Погоди, Саша, не сердись, я ведь по-хорошему спросил. Я понимаю, что ты соскучилась по брату, но ведь у нас грудной ребенок… Можно было и предупредить, а не сваливаться как снег на голову!

— Я никому из родственников не писала о Марте. Они не в курсе.

Что любил в ней Сергей, так это отходчивость. Голос жены звучал уже совсем спокойно.

— Ну, хорошо. Так, может, ты теперь ответишь на мой вопрос?

— Валентин приехал навсегда. Ни в Хабаровск, ни тем более в Бикин он больше не вернется.

— Как это навсегда? — растерялся Федоров. — Где же он будет жить? Ведь он уже не мальчик, ему далеко за тридцать, если судить по внешности.

— Валентин моложе меня на пять лет. А мне, как тебе отлично известно, Сереженька, в январе исполнился тридцать один… — она снова начала накаляться. — Ничего удивительного, человек устал, добирался несколько суток, с пересадками, не выспался… За тридцать… Надо же! И прошу тебя — не шуми в доме! Я уложила его в нашей спальне, брату необходимо как следует отдохнуть… Что Марта? Ты отвез ее к бабушке?

— Да. До вечера…

— Накормили?

— А как ты думаешь?

— Послушай, — жена внимательно посмотрела на него. — Нужно все сразу расставить по местам. Дай сигарету и садись!.. Валентин не объяснил мне, почему уехал оттуда. Мы с ним вообще этого не касались, и я ничего не знаю, кроме того, что ему больше негде жить. Эта квартира, в которой ты даже не прописан, в равных долях принадлежит мне и Валентину. Савелий, наш старший, выписался давным-давно, еще когда уезжал к месту службы на Дальний Восток. Потом, после смерти отца, как тебе известно, он забрал к себе младшего брата. Я заканчивала в то время медучилище, жила на медные деньги… Мне и в голову не приходило заниматься разделом жилплощади и имущества, поэтому Валентин будет проживать здесь на законных основаниях.

— А разве все это время он оплачивал коммунальные услуги? — нелепо возразил Федоров, перебив жену, что, конечно же, было серьезной ошибкой. Но его уже несло: — Или я что-то неправильно понял? Мне-то приходилось это делать из собственной зарплаты, хоть я тут, как ты выражаешься, «даже не прописан»…

Однако Александра сдержалась, лишь презрительно скривила крупный, резко очерченный рот и выставила подбородок.

— Я не буду отвечать на дурацкие вопросы. Валентин Смагин вернулся и будет с нами жить. Точка. Моим мнением никто не интересовался, навязывая мне ребенка. У тебя есть замечательная игрушка, а у меня любимый брат. Я его вырастила, заменила ему мать и никому не позволю его обидеть или унизить. Никогда. Считай, что мы прямо сейчас подписали мировое соглашение. Пункт первый: в этом доме, кроме нас с тобой, будут постоянно проживать два человека — Марта и ее… ну, скажем, дядя… Пункт второй: ты будешь относиться к нему с тем уважением, которого он заслуживает. И будь добр, позвони своим и скажи, что ты вечером приедешь и привезешь все необходимое для девочки: питание, одежду, деньги. Пусть она недельку побудет у них, пока брат устроится и обживется. Мы отдадим ему свою бывшую спальню, а сами переберемся к дочери…

Это означало, что жена будет жить с ним в средней из трех комнат. Там со дня появления Марты стояли ее кроватка и раскладной диван, на котором спал Сергей, чтобы вставать к девочке по ночам. В тех случаях, когда у них оставались на ночь его мать или няня, Федоров спал с женой, что было само по себе нечастым явлением.

— Вот что, — уже мягче, почти ласково проговорила Александра. — Сделаем так. Ты перекуси и поезжай. Без всяких звонков…

— Меня покормили.

— Ну кто бы сомневался. Тогда ступай… Объясни все Вере Андреевне. Можешь даже остаться у своих на ночь. А завтра после работы возвращайся прямо домой, — и тогда обсудим все остальное…

В тот момент он ничего не чувствовал, кроме полного недоумения. Но его родители, когда Сергей стал выкладывать домашние новости, восприняли известие сравнительно спокойно.

Да и как иначе могли отнестись к этому двое пожилых людей, по сей день влюбленных друг в друга и считавших брак своего позднего сына не слишком большой удачей? Что они могли ему посоветовать? Мать и отец были сверстниками, закончили один и тот же класс, оба поступили в педагогический институт, на втором курсе поженились и всю жизнь проработали в одной и той же школе. Такое бывает.

Отец — математик, сухопарый и немногоречивый правдолюбец, еще продолжал директорствовать, а мать без колебаний ушла на пенсию, едва ей исполнилось пятьдесят пять, чтобы заняться домом и наконец-то передохнуть. Сердце у нее было никудышное, и педагогическая работа была тому не последней причиной. Всю себя Вера Андреевна посвятила мужу, а потом и негаданно появившейся внучке, в которой старики души не чаяли.

У них была двухкомнатная квартирка в блочной многоэтажке, крохотная дачка в пригороде, полуживые «жигули», ученики, все еще их не забывавшие, и сын, который жил совсем рядом, в двух кварталах. Кроме того — знакомый кардиолог. Небольшой излишек от директорской зарплаты ежемесячно переводился в твердую валюту и хранился в первом томе избранных произведений Антона Чехова тысяча девятьсот семьдесят девятого года издания. На случай последней болезни или катастрофы.

Сергей не вернулся домой ни следующим вечером, ни через день, — пока не позвонила жена. Она была лаконична и произнесла всего одну фразу: «Возвращайся, мы с Валентином все сделали…»

Федоров поцеловал родителей, усадил Марту в коляску и отправился жить дальше. В мае у него намечалась длительная командировка в Польшу, и он договорился с матерью, что родители заберут девочку с собой на дачу на все лето — до самого его возвращения. В Познань его посылала фирма, где он занимался монтажом и наладкой медицинского оборудования, и это была единственная возможность заработать столько, чтобы наконец-то сделать в квартире ремонт, о котором давно мечтала Александра.

Жена была еще не в курсе, что он уезжает, и надолго, и Федоров опасался, что ей это не слишком понравится.

Однако Александра отнеслась к его планам вполне благосклонно. И вообще казалась всем довольной и счастливой. Даже по Марте соскучилась и все демонстрировала ее брату — какая она вылитая Смагина. На что Валентин только усмехнулся: «Приемыш в тебя, а младший брат — в проезжего молодца…»

Сергея резануло это «приемыш», и он обиделся на жену, которая не осекла новоиспеченного родственника, не назвала придурком, а только засмеялась и потрепала этого сморчка по рыжеватой, в намечающихся проплешинах, остроконечной башке. К тому же фраза была по-идиотски фальшивой. Валентин, хоть и не удался ростом и комплекцией в широких и плотных Смагиных, физиономией, судя по фотографиям, в точности воспроизвел своего отца Максима Карповича, в прошлом кадрового офицера и преподавателя военного училища.

Эти самые фотографии сейчас почему-то были разложены в кухне на столе, накрытом к ужину. О Максиме Карповиче Александра кое-что порассказала Сергею еще в ту пору, когда он только-только начал оставаться на ночь в ее доме. Но тогда ему не было никакого дела до их семейной саги. Что-то о диком и деспотическом нраве папаши, о припадках ревности, о линейке, которой он мерял длину юбок жены, о пьянстве и побоях. И о вечном зловещем молчании, об искусанных губах матери и не проходящем ужасе в ее взгляде. В результате Валентин появился на свет раньше срока, хилым и болезненным, а мать умерла в родах от кровотечения, которое ничем не удавалось остановить. И майору Смагину, черному, как потухшая головешка, спустя три недели пришлось в одиночестве забирать своего младшего сына из роддома…

По всему судя, подумал Федоров, брату жены досталось по полной программе, и стоит лишь пожалеть человека.

— Ладно, — сказал он, — я пошел купать Марту. А вы тут пока воркуйте…

— Сережа! — негромко окликнула жена, и ее дрогнувший голос показался ему по-особому мягким. — Управишься — и сразу за стол…

Когда Марта почти угомонилась, Александра заглянула в их комнату и на миг благодарно прижалась к мужу. Федоров вполголоса заговорил о предстоящей командировке и о том, что девочке будет полезно пожить летом на свежем воздухе. «Будут деньги, начнем ремонт…» — добавил он.

Жена кивнула, чмокнула его в щеку, но глаза были отсутствующие.

— Что там у нас завтра? — спросил он. — Ты с няней договорилась?

— Я взяла отгулы. — Александра оглянулась на кроватку, где засыпала дочь. — Я по Марточке соскучилась. Валентин был в ЖЭКе… и он дал мне денег на хозяйство. Собирается на компьютерные курсы. Будет устраиваться на работу. Вот таким образом…

Федоров уехал в Польшу в конце мая, а вернулся, когда Марта начала самостоятельно ходить. Правда, ремонт они сделали только через шесть лет.

За это время девочка успела побывать в детском саду и подготовиться к первому классу, а Сергей, заметив, что она побаивается воды, не любит мыть голову, несговорчива и упряма, отвел Марту в бассейн. Там и началась ее спортивная карьера.

Жена была сутками загружена на работе, Валентин вечно отсутствовал — он устроился на железной дороге проводником, как и раньше, когда жил у старшего брата в Приамурье. У самого Федорова дел было невпроворот. Отец наконец-то вышел на пенсию, матери сделали несложную, но дорогостоящую операцию, и Сергей ее оплатил. Да и ремонт тянулся почти два года, пока Марта не пошла в школу, где когда-то преподавали родители Федорова и которую окончил он сам.

В сентябре девочке исполнилось семь, и в подарок она получила собственную детскую — ту спаленку, куда поначалу поселили Валентина. Валентин перебрался туда, где племянница до сих пор жила вместе с родителями. В результате перепланировки все три комнаты получились раздельными и гостиная, правда, заметно уменьшившаяся, отошла Александре и Сергею.

Это была еще та морока — перенести перегородки и переложить коммуникации так, чтобы за счет части бывшей гостиной образовалась просторная кухня, где иногда можно было собраться вчетвером и при этом не сидеть на голове друг у друга, поставить диванчик на случай гостей и даже телевизор. Окна, радиаторы, прихожая, двери, кое-какая новая мебель… Одним словом, квартирный вопрос.

Да что там — они влезли в долги по уши, и теперь оба работали по выходным и вечерами. Александра, помимо больницы, бегала по району с капельницами и внутривенными уколами, а Сергей халтурил в полулегальной фирмочке по ремонту компьютеров и сетевого оборудования.

Валентин Смагин внес долю, однако свое гнездо обустраивал самостоятельно. Несмотря на то, что дома жил нерегулярно по причине железнодорожной специфики. В отсутствие шурина дверь его комнаты всегда была заперта, такой же она оставалась и по его возвращении. Впрочем, особой тайны из того, чем он занимается между поездками, Валентин не делал.

Еще в ту пору, когда он только что поселился в семье сестры и окончил годичные пользовательские курсы, Смагин приобрел недорогой компьютер. Но лишь лет через десять у него появился навороченный нетбук, и мобильный интернет, и спортивные пиджаки от «Камашита». А тогда, сразу после ремонта, Валентин, вернувшись из рейса с какими-то баулами и пакетами, то мотался по городу, то играл в стрелялки или покер на компьютере, то валялся с книжкой в бумажной обложке на раскладном кресле в своей келье.

Озабоченные и придавленные элементарным выживанием, все они еще долго сосуществовали, словно соседи по лестничной клетке, которым некогда даже словечком перемолвиться. Александра разрывалась между домашними делами и больницей, Валентин носился с мыслью разбогатеть, а Федоров, не считая работы, возился с дочерью. Школа, тренировки — и так по кругу, пока Марта не подросла настолько, что он уже не боялся отпускать ее одну в бассейн.

При этом она росла очень самостоятельной. С десяти лет сама готовила себе завтрак, отправлялась в школу, на тренировку или к бабушке, у которой проводила вечера и часто оставалась ночевать.

По мнению Александры, Вера Андреевна Марту баловала. Пожалуй, так оно и было: родители мужа девочку обожали, хотя та почти ничего не читала и ничем не интересовалась, кроме своего плаванья. Даже то, что училась она средне, с явной скукой, и сторонилась одноклассников, их не смущало — значит, такой характер. Оригинальный. Сергей же все эти мелочи воспринимал как нечто временное и несущественное.

Марта ему нравилась — вот и все. Он уже позабыл, какой она была в раннем детстве — забавной и беззащитной. Теперь рядом с ним жил совершенно взрослый и очень неглупый человек, молчаливый и внимательный, без подросткового лукавства и нервозности.

Александра, несмотря на то что дочь странным образом походила на нее даже в мелочах, этой ранней взрослости не принимала и не одобряла. «Будто ей все на свете безразлично, — как-то упрекнула она Федорова. — И это ты виноват. Зачем ты воткнул ее чуть ли не с пеленок в спорт? Кем она вырастет, чем будет заниматься? Вот я всю жизнь мечтала стать врачом, хотя ни черта не вышло… А Марта? Ей тринадцатый год пошел. Я спрашиваю: ты что, всю жизнь в бассейне будешь околачиваться? В ответ — а если и так, что тут плохого, мама? Я говорю — посмотри на своих сверстников, они такие продвинутые… Музыка там, иностранные языки, компьютеры опять же… Она в ответ: все это чепуха. Мне некогда в бирюльки играть, как наш дядя Валя. Меня включили кандидатом в сборную, и следующим летом у меня будет много соревнований и поездок на сборы…»

Сергей тоже заметил, что дочь упорно отказывается от предложений Валентина освоить ту или иную программу или просто поиграть на его компьютере, «чуть-чуть, — как выражался шурин, — перевести стрелки». Однако само по себе это не имело никакого значения.

Размеренное течение их общей жизни снова взорвалось два года назад, в начале лета две тысячи восьмого, когда в городе объявился старший из братьев Смагиных, неожиданно вышедший в отставку в полковничьем звании. Савелий Максимович вернулся на родину с семьей — женой Инной Семеновной и девятнадцатилетним сыном Родионом.

Главными целями Савелия, как он сообщил сестре в телефонном разговоре, было поступление Родиона на факультет экономики местного университета, приобретение квартиры и строительство загородного дома. При этом отставной полковник не соизволил к ним даже заглянуть и опять же по телефону связался с Федоровым, чтобы тот поговорил со своим отцом насчет подготовки «Родьки» к вступительным экзаменам. Как он выяснил из «заслуживающих доверия источников», добавил Смагин, Виктор Иванович — «отличный по этому делу специалист».

Встреча состоялась в воскресенье у родителей Федорова.

Смагин прибыл с сыном, Сергей — с женой и дочерью. Марте был вручен новехонький мобильник, первая в ее жизни «Нокия», а в целом беседа длилась ровно полчаса, сугубо по-деловому. От чая Савелий Максимович отказался и торопливо умчался, сославшись на неотложный бизнес, однако позволил сыну остаться с теткой и двоюродной сестрой.

Именно с того знаменательного вечера Александра окончательно потеряла покой.

2

— Мама! — с порога потребовала Марта, толком не поздоровавшись ни с родителями, ни с Валентином, выглянувшим в тесную прихожую на шум. — Вы врежете замок в дверь моей комнаты?

— Зачем? — растерянно спросила Александра. — Да поставь ты рюкзак! Что за манера в коридоре вываливать все подряд. И чего-то там требовать.

— Как зачем? — воскликнула Марта. — Ты что, не понимаешь? У меня должно быть личное пространство…

— Господи, что за бред! У тебя его больше, чем у всех нас, вместе взятых. Где ты нахваталась этих глупостей? «Личное пространство»… Мы не видели тебя месяц, ты почти не звонила, бабушка вся извелась… Замок! Ты бы хоть обняла родных, чемпионка…

Марта сбросила с плеча рюкзак, исподлобья покосилась на Валентина и шагнула к отцу, подставляя щеку для поцелуя. Сергей обнял дочь, легонько прижал, вдыхая запах ее загорелой кожи, немытых жестких рыжеватых волос и еще — поезда и городской летней пыли. Стояло воскресное утро, все были дома, девочка только что вернулась из Ялты, участвовала в соревнованиях и, как они уже знали, выиграла заплыв вольным стилем на двести метров в своей возрастной группе.

Дочь, оторвавшись от него, поцеловала Александру и сразу же упрямо повторила:

— Сегодня же! Вы должны исполнить мою просьбу, иначе я сбегу к бабушке на дачу и не вернусь, пока не получу ключ от своей комнаты. Ясно излагаю?

— Да что с тобой, Марта! Как ты разговариваешь? Немедленно убирайся с глаз! Ступай в ванную и прими хотя бы душ с дороги… И езжай куда хочешь! Черт знает что за наглость!

Сергей видел, что жена едва сдерживает ярость, и поспешил вмешаться:

— Тише, не кричите вы обе. Нет проблем. И ты, Саша, успокойся. Мне не трудно врезать замок, у нас даже где-то валяется подходящий… Давайте не поднимать шум из-за чепухи…

— Это не чепуха. Ребенок не должен грубить матери.

— А я и не грубила.

— Замолчи наконец!

— Стоп, — воскликнул Федоров, — вы что, так и будете препираться в прихожей? Марта, приведи себя в порядок… Мы ждали тебя, даже завтракать не садились. Вперед! Я сегодня же сделаю то, о чем ты просишь.

— А я твоему отцу подмогну, — блеснув припухшими глазами, вмешался Валентин. — Что ты в самом деле, Марточка, кипятишься понапрасну? Мы ведь без тебя соскучились. Иди-ка сюда, обними дядюшку…

Марта вспыхнула, дернула плечом и направилась в ванную. Лицо ее по-прежнему сохраняло хмурое и упрямое выражение. Валентин, ухмыльнувшись, скрылся в своей комнате, а Сергей, глядя на расстроенную в пух и прах жену, проговорил:

— Не воспринимай это так болезненно. Ребенок вырос. Я думаю, самое разумное — пойти ей навстречу.

— А я не понимаю, зачем ей запираться. Тем более от нас. — Александра оттолкнула его протянутую руку, прошагала на кухню, взяла сигарету и села. — Мы и так не входим к ней без стука… И вот что я тебе скажу: Марта очень изменилась в последнее время. Я, конечно, виню себя за то, что не уделяю ей внимания… Но и на меня нельзя давить. Никому не позволено так со мной разговаривать, Сережа, даже четырнадцатилетней соплячке.

— Четырнадцать ей исполнится только через три месяца. — Жена понемногу остывала, и он уже надеялся, что все обойдется. — Марта нормальная девочка…

Однако не обошлось.

Когда они вчетвером сидели в кухне за завтраком, Федоров виновато сообщил, что замок, о котором он говорил, так и не нашелся. Завтра же он купит новый и врежет его.

На это Марта заявила, что немедленно отправляется к деду с бабушкой на пару дней. В среду она сговорилась встретиться с двоюродным братом, он заедет за ней, а к вечеру доставит домой.

Александра с шумом поднялась из-за стола, швырнула на пол салфетку и, не проронив ни слова, начала складывать грязную посуду в мойку. Федоров негромко, уже слегка сердясь на дочь, проговорил:

— Я поеду с тобой, Марта. Собери вещи, которые возьмешь с собой. По дороге заедем в супермаркет, кое-что купим. Ты в курсе, что у меня со вчерашнего дня отпуск? Завтра же будет тебе замок. У тебя на все полчаса — электричка в одиннадцать тридцать…

Марта поднялась, буркнула: «Спасибо, мамочка!» и, не дождавшись ответа, ушла к себе, проигнорировав вопрос Валентина:

— А что, Родион в среду будет в городе?

Когда Федоров с дочерью наконец-то отбыли, Валентин Смагин позвал сестру.

Александра погасила только что прикуренную сигарету, бросила ее в тяжелую пепельницу из цветного стекла и направилась в комнату брата.

— Чего тебе, Валик?

— Нужно поговорить, Александра. Давай, входи и располагайся.

От его поведения в прихожей и за завтраком, когда он к месту и не к месту отпускал шуточки и даже рассказал бородатый анекдот о нетрезвом слесаре, установившем неотпираемый замок, не осталось и следа. Брат был мрачен и сосредоточен.

Ее всегда поражала почти стерильная чистота небольшой комнаты Валентина, его аккуратность и точность в расстановке необходимых предметов. Ничего лишнего, ни следа пыли, даже при постоянно распахнутом окне. Когда он успевает все так тщательно прибрать? — удивлялась Александра. — И это при бесконечных поездках, постоянной усталости и неважном здоровье… Свежий воздух — это понятно: младший с ранних лет страдал редкой формой аллергии, отчего и не пошел по стопам отца и старшего брата. Был болезненно чувствителен к запахам косметики, к пыли и шерсти животных, избегал шерстяной одежды, хотя с возрастом стал чувствовать себя несколько лучше — она сама настояла, чтобы Валентин посещал аллерголога и выполнял все предписания.

Александра поначалу даже избегала курить при брате, пока тот со смешком не заметил, что в своем вагоне ему приходится терпеть и не такое. На вопрос, почему он не сменит работу, последовал ответ: «Да я привык как-то. Не скучно, и денежки капают. В моем возрасте менять профессию сложно…»

— Чего тебе? — повторила Александра, опускаясь на край широкого раскладного кресла. — Ты когда собираешься, сегодня?

— Да. После обеда. — Валентин уселся верхом на единственный стул. Позади него мутно светился экран включенного компьютера. — Хочу потолковать с тобой о Марте и Родионе. Ты ничего не замечаешь, Саша?

— Ты что имеешь в виду? — насторожилась она. — Племянник у нас бывает нечасто, сам знаешь — Савелий отпускает его неохотно. Да и наблюдать мне за ними некогда…

— Ребята что-то слишком часто встречаются.

— С чего ты взял?

— Ну, — он усмехнулся. — Есть такое мнение, скажем так…

— И что с того? Родион — хороший парень, не в отца. Он к нам привязался. Внимательный, неглупый. Сергей к нему прекрасно относится.

— А твоему племяннику известно, что Марта ему не родня? Что никакая она ему не двоюродная?

— При чем тут это? Савелию я действительно писала — примерно тогда, когда ты от него уехал. А сообщил ли он жене и сыну — мне до этого дела нет.

— А ведь если парень в курсе, он может и с Мартой поделиться. Если еще не поделился. Вот тебе и причина ее выбрыков. Подростки такие новости воспринимают болезненно. Кое для кого это, может, похуже, чем расти без матери и отца…

— Ты себя, что ли, имеешь в виду? — перебила Александра брата. — Так ты и не был сиротой. Мы всегда были вместе, до тех пор, пока…

— Не обо мне речь, — отмахнулся Валентин. — Ты разве не замечала, сестричка, как эти детки смотрят друг на друга? Подарочки, звоночки, то-се… Стрелки после школы…

— Что ты навыдумывал, Валентин!

— Ну, смотри, Александра, я тебя предупредил. Ты ее все еще за детский сад держишь. Ох, и удивит она тебя однажды… Охнуть не успеешь, как внуками обзаведешься. — Он сухо хохотнул. — До чего ж вы, бабы, слепые. Сплошной туман в голове. У Марты характер, а тут еще и возраст тот самый, способствующий…

— Чепуху городишь. — Александра поморщилась, наклоняясь вперед, чтобы встать. — Все это фантазии. Если б Марта знала, что мы ее удочерили, то первым делом спросила бы у меня или Сергея. Чего у нее не отнимешь, так это прямоты. Ни о чем подобном она даже не догадывается, и Родион, я уверена, ничего не знает. А отношения у них вполне родственные… Выброси из головы… Пойду займусь обедом.

— Родственные? — пробормотал Валентин и, помедлив, спросил в спину сестры — та уже стояла в дверях: — А если я скажу девочке правду, как ты к этому отнесешься? Разлюбишь меня? Выставишь из дому?

Александра круто обернулась.

— Не шути так, Валя, — неторопливо проговорила она. — Только я имею право все рассказать Марте. Я одна, заруби на носу. Ты мне жизнью обязан, и никогда не посмеешь так меня огорчить. Мы с тобой одно, и ближе тебя у меня никого нет. Марта и муж — это совсем другое…

— Прости меня, Саша. — Валентин вскочил, оттолкнув ногой стул. — Что-то на меня сегодня нашло. Прости Бога ради. Ну, сглупил… — Он исподлобья взглянул на нее и виновато улыбнулся. — Нервничаю, видишь. Не очень хочется снова на работу, в упряжку…

— Возьми себя в руки, — холодно проговорила Александра. — Отдыхай. Пообедаем вместе.

Она беззвучно прикрыла дверь. Выходной день и в самом деле не задался.

Однако не для Сергея Федорова.

Как только они сели в электричку и отыскали незанятую лавку, он наконец-то расслабился.

Бок о бок с ним сидела симпатичная рослая девочка-подросток, его дочь, только что уступившая ему место у мутного окна. После Крыма и долгих поездок через всю страну Марте было неинтересно глазеть на чахлые пригородные красоты. Она помалкивала, надвинув на глаза пеструю бейсболку, и прикрывала спортивной сумкой смуглые коленки. Парни напротив начали пялиться на них ровно с той минуты, как они вошли в вагон.

А Федоров с удовольствием поглядывал в окно — там мелькали пейзажи, изученные им до мельчайших подробностей. Сколько раз он пересекал это пространство, отправляясь на дачу к родителям, и полчаса поездки никогда не казались ему пустыми. Наклонившись к дочери, он вполголоса спросил:

— Ты скучала по дому?

— Н-нет, не очень…

— Все было нормально, без проблем?

— Как обычно, папа.

— Тебе нездоровится, Марта? Ты что-то скисла. Я обязательно сделаю то, о чем ты просила. На этот счет можешь не беспокоиться…

Она тронула его руку, как бы останавливая, и тихо проговорила:

— Спасибо… Скажи мне, ненавидеть кого-то — это очень плохо?

— Наверное. Я, знаешь, почему-то никогда не испытывал этого чувства.

— Никогда-никогда?

— Ну, может, только в детстве. Когда ненависть к чему-то или кому-то возникает от безотчетного страха. Страх рождается от непонимания; а когда становится ясна причина, человек может справиться с отчаянием. Понимаешь, о чем я?

— А если с ним невозможно справиться? Ну, как с сумасшедшим маньяком или стихийным бедствием?

— Тебя кто-то обидел?

— Да нет же, пап… — Марта фыркнула и из-под козырька испепелила взглядом паренька напротив — тот наставил ухо и прислушивался к разговору. — Просто болтали с девчонками как-то ночью. Была жуткая гроза, все гремело, тряслось. Свет погас… Но я ничуть не боялась! — Она встала, легко забросив на плечо сумку. — Поднимайся, нам на следующей…

Шли от станции через редкий лесок, пока не пересекли асфальтированную трассу. Сюда можно было добраться и автобусом, но тот ходил всего дважды в день: рано утром и в пятнадцать ноль-ноль. Потом через огороженную дачную территорию, нарезанную мелкими квадратами, к дальнему краю. Домик Федоровых стоял вторым с конца.

Дочь как будто повеселела и принялась расспрашивать его о всяких домашних мелочах, о работе и в конце концов объявила, что в последних числах августа, перед самой школой, снова предстоят соревнования, теперь уже в Одессе. Придется серьезно тренироваться, и каникулы у нее получатся короткими. Но все равно она хотела бы приезжать сюда на выходные, хотя вокруг и нет никакой воды, чтобы поплавать.

— У Родиона дом стоит прямо на берегу… Там столько всего! Рыба, сосны, грибы… Целых три озера, вокруг леса, и такая красотища! — воскликнула Марта. — Ты бывал в тех местах, папа?

— Как-то не довелось. Я ведь не рыбак и к грибам, в общем, равнодушен. Разве что в тарелке. И вообще… мы с мамой редко куда-нибудь выбирались.

— Вот. А Родиону и не нужно выбираться. Его родители могут оплатить любое путешествие, хоть на край света, а он отказывается… Знаешь, он хотел бы, чтобы я у них пожила недельку. Отпустите?

— Я думаю, нужно поговорить с мамой, обсудить.

— А что тут обсуждать? Все так просто, — воодушевилась Марта. — Ведь Савелий Максимович ее родной брат, мой второй дядя…

— Марта, такие дела не делаются от фонаря. У Смагиных своя жизнь, дела, заботы. Мне было бы спокойнее знать, — Сергей остановился в двух шагах от калитки и придержал дочь за локоть, — что ты в более привычной обстановке. Дома или у бабушки с дедом. И потом… Официального приглашения не поступало, и говорить пока не о чем. Поживем — увидим…

Марта не ответила — сунув Федорову сумку, она уже неслась к калитке, за которой маячила сутуловатая спина его отца и слышался оживленный голос Веры Андреевны.

У Сергея, как всегда в такие минуты, сжалось сердце, и он немедленно пожалел о том, что не останется ночевать. Не выпьет вечернего чаю с пенками от свежесваренного малинового варенья, не сыграет пяток партий в переводного «дурака», не выкурит последнюю сигарету под привычное ворчание матери, а затем, еще раз взглянув на звезды, не запрет изнутри на засов дверь дома. Не услышит свободного, «блаженного», как он его про себя называл, утреннего смеха дочери, не будет ворочаться без сна на жесткой кушетке до тех пор, пока не забрезжит рассвет, а он, распахнув настежь окно, украдкой закурит, проклиная собственную слабость и безволие.

Глядя здесь на ночное небо, он всегда испытывал недоумение: неужели когда-то и в самом деле придется уйти? Исчезнуть, как потерявшийся фигурный кусочек пазла из самого центра картинки?

Однако к вечеру он обещал вернуться домой, к жене. И едва вымытая матерью после обеда посуда была вытерта Мартой и сложена в ободранном кухонном шкафчике, который Сергей уж какой год обещал себе заменить, купив старикам в подарок новый и удобный, он засобирался…

Александра встретила мужа в мрачном расположении духа — Федоров начисто забыл, что Валентин до среды в поездке.

— Может, сходим в кафе, выпьем винца? Такой удивительно тихий вечер, — оживленно предложил он с порога.

— Что-то не хочется.

— Ты чем-то огорчена, Саша? Марта, по-моему, и думать забыла обо всем. Такая же, как всегда, но все равно я с утра собираюсь за этим замком…

— Погоди, не разувайся, — сказала она. — У тебя деньги с собой? Сходи, пожалуйста, в магазин. Я бы не прочь выпить, но только дома, вдвоем… А я пока нарублю какой-нибудь салат.

— Чего ты хочешь?

— Мне все равно…

Он принес бутылку водки, сок, минеральную, оливки, немного лососины, которую оба любили со свежим белым хлебом и маслом.

— Пир, однако, — проговорил Федоров, засовывая плоскую бутылку в морозильник и косясь: жена сосредоточенно накрывала на стол. — Не ожидал.

— Во время чумы, — усмехнулась Александра. — Иди мой руки, я тут сама управлюсь.

Он вернулся и сел напротив, придвинул тарелку, положил салату, отломил хрустящую корочку и зажевал.

— Ну? — подстегнула Александра. — Ты такой голодный?

— Сейчас. — Он отпил пузырящейся воды из высокого бокала, поднялся и достал из холодильника запотевшую водку.

Наполнил рюмки: жене до краев, себе на две трети.

— За что пьем?

— Ни за что. Просто так. Мы давно с тобой не ужинали вдвоем.

— Верно. — Сергей махом опустошил рюмку и оживленно принялся за все, что было на столе.

Александра пила мелкими птичьими глотками до тех пор, пока на глазах у нее не выступили слезы. Федоров знал, что она редко пьянеет и обходится небольшим количеством спиртного. Сам он предпочитал вино, причем далеко не всякое.

— Поешь, — сказал он жене. — Погоди курить.

— Сергей, — проговорила она, упрямо щелкая зажигалкой и с шумом выдыхая дым, — мне звонил Савелий. Приглашал на свой юбилей, который состоится восьмого, то есть через воскресенье. Всех, кроме Валентина… Мы не поедем.

— Мы? — Он сразу вспомнил разговор с дочерью и желание Марты побывать в тех местах. — Ты хочешь сказать, что это окончательно?

— Скорее всего. Я без младшего брата туда ни ногой. Налей еще, пожалуйста. И не смотри на меня так, я не напьюсь. Нет повода…

— Все равно водку надо закусывать, — проворчал Федоров. — Что за манера все усложнять, Саша? Вот ты мне, будь добра, объясни… — Он налил, взял свою рюмку и приподнял. — Твое здоровье! Объясни, что за кошка между ними пробежала? С какой стати Валентин свалился нам на голову?

Федоров смотрел, как жена глотает водку, как увлажняется и светлеет ее взгляд, как она берет с тарелки бутерброд и впивается в него крепкими зубами, и ждал. Александра тронула губы салфеткой и заговорила:

— Не знаю. Кошек у них там в Бикине действительно было предостаточно. Инна — большая любительница… Слушай, а что, если попробовать поговорить с ней, она имеет влияние на мужа. Может, мы вдвоем убедим Савелия не ломать дров?

— Ну, поговори. Иначе все будет выглядеть странно: и если мы явимся без Валентина, и если вообще проигнорируем юбилей твоего старшего брата. Ведь ему, кажется, шестьдесят?

Александра кивнула.

— Мне показалось, что это неформальное приглашение. Он расспрашивал обо всех, шутил. И только в самом конце разговора неожиданно добавил: «Только Валентина не вздумай с собой привозить. Выкинь это из головы. Я его видеть не желаю…» И отключился. Что делать, Сережа, посоветуй.

— Это так важно, чтобы Валентин поехал?

— Да! Я хочу их примирить. Второго такого случая больше не будет… Савелий всегда был диктатором, но ведь родные же братья! Когда он приехал на похороны отца, чего я только ни делала, как ни сопротивлялась, но он все равно забрал брата с собой в этот свой Бикин. Мы с Валентином жили душа в душу, Савелий мог по-прежнему помогать нам материально, но сказал как отрезал: тебе нужно заканчивать училище, выходить замуж и рожать собственных детей, а не облизывать щенка. Я сделаю из него настоящего мужчину… Именно так и заявил, слово в слово. Дай еще сигарету…

Она отвела взгляд и задумчиво усмехнулась.

— Нет, теперь-то я понимаю, тут был прямой расчет. Он в ту пору подбивал клинья к Инне, отец у нее был важной шишкой в штабе корпуса и косо смотрел на Савелия, который и там, я уверена, успел всем предъявить свою крутизну. А тут — забрать к себе брата-подростка, взять ответственность, вывести в люди. Выглядит достойно и серьезно… Я ведь туда потом съездила, уже после женитьбы Савелия. Все шло лучше некуда, жили как люди. Валентин заканчивал школу, дом — полная чаша, сын только что родился…

— Ну, пусть так, — перебил жену Федоров. — В конце концов, не важно, что там у них приключилось. Допустим, рассорились, не сошлись во взглядах. Младший мог не захотеть тянуть армейскую лямку, а это зацепило старшего за живое… Но все-таки ты объясни мне, Александра, одну вещь. Почему твой Савелий Максимович, зная, в каких условиях мы живем, ни разу не предложил помочь? Насколько я понимаю, он весьма обеспеченный человек. У него две машины, квартира в городе, загородный дом, собственный офис, налаженный бизнес… Разве он не мог поселить Валентина… ну хотя бы в той же городской квартире, которая круглый год пустует? Заодно и имущество было б под присмотром… Мы вчетвером теснимся в малогабаритной «трешке», и никакого выхода не предвидится!

— Предложил, — нехотя и с насмешкой проговорила жена. — Мы как-то побеседовали с ним с глазу на глаз. В то время он как раз заканчивал строительство дома. Я позвонила сразу после работы и приехала в офис. Думаешь, мне это легко далось? Если б не ты, я бы и пальцем не пошевелила. И что толку? Я изложила ситуацию, а он буркнул, что жить с братом не собирается и к себе его не подпустит на пушечный выстрел. Говорит: разъезжайтесь. Продайте это жилье, а если не хватит денег, я добавлю.

— Ты мне не говорила!

— А зачем? Ничего ведь и не вышло. Так что давай закроем тему.

Федоров промолчал. И в самом деле, к нему это имеет только самое косвенное отношение. К Валентину за эти годы он как будто привык, да и пересекались они не часто, занятые каждый своими делами. И все равно их с Александрой жизнь не складывалась: то ли из-за колючего характера жены, то ли из-за его собственных допотопных представлений о семейном очаге.

Он немного опьянел, и ему стало грустно.

— Допьем? — Федоров кивнул на полупустую бутылку.

— С меня хватит… Мне завтра к восьми на дежурство.

— Опять отпуск в ноябре?

— Кажется, в этом году получится раньше. Еще не знаю.

— Саша, послушай…

— Ну? — Было видно, что она уже полностью сосредоточена на какой-то своей, никому не видимой проблеме, которую пока не решит, не успокоится. — Чего тебе?

— Ничего…

— Тогда помоги мне убрать со стола и пошли спать…

Было около половины одиннадцатого. Федоров собирался отправиться на балкон — постоять, поглазеть на чужие желтые окна и выкурить последнюю сигарету, пока жена возится в ванной. Но до этого заглянул в комнату Марты, потрогал дверную створку.

С замком предстоит морока — ясно как день. Александра во время ремонта настояла, чтобы двери были как двери, потому и выбрали светлый цельный дуб. Его теперь ничем не взять.

Он включил верхний свет и вошел.

У дочери царил беспорядок, как и положено юной даме ее возраста, к тому же только что вернувшейся из путешествия. Жена уже тут побывала, отметил Федоров, — рюкзак пуст, грязные вещи в стирке, а на кровати дочери лежит комплект свежего постельного белья и пара махровых полотенец. То, что побольше, — для бассейна. На письменном столе грудой свалены пестрые крымские камешки и ракушки, плохо очищенные от песка, блокнот, мелкие купюры, измятый железнодорожный билет, дешевенький деревянный браслетик, колечко, подаренное бабушкой к тринадцатилетию. Отдельно — легонькая позолоченная медалька на плотной муаровой ленте. Возле стула сиротливо лежала вверх подошвой домашняя тапочка Марты.

Федоров поискал взглядом вторую. Не нашел и опустился на четвереньки, чтобы пошарить под кроватью. Рука нащупала шлепанец, а рядом с ним — кухонный нож. Слегка запылившийся, средних размеров, с узким, хорошо отточенным лезвием.

Уходя, он погасил свет в комнате. Тапочки дочери отнес в прихожую, а нож вымыл и положил в ящик стола. Затем задумчиво выкурил сигарету и протер бумажной салфеткой пепельницу. Умылся и почистил зубы.

Александра лежала под легким пледом, лицом к стене, ночник над ее головой был погашен, со стороны Федорова — включен. Когда он начал снимать джинсы, жена спросила:

— Ты где это бродишь?

— Курил.

— Что-то не могу заснуть…

— Хочешь, я сам поговорю с твоим братом?

— С которым из них? — вздохнула она. — Нет. Я все уже решила… Ты собираешься с утра за замком?

— Само собой. — Федоров лег рядом, натянул плед до подбородка и погасил ночник. Александра придвинулась к нему.

— Купи еще кое-что, я оставлю список на столе…

— Не вопрос, — сказал он и обнял жену, чтобы она наконец-то расслабилась и уснула.

3

Больше всего в двоюродном брате Марте нравилось то, что он ни в чем не походил на всех этих студентов из богатеньких, которые околачивались в спортклубах и тренажерных залах. Те подкатывали на своих надраенных тачках к Центру олимпийского резерва, где она тренировалась, кучковались с пивом на трибунах у открытого бассейна, сыпали тупыми шуточками и клеились к девчонкам.

Спорт для них был всего лишь поводом для тусни. И девчонки-пловчихи их на самом деле не интересовали — им просто требовалось убить время. Жара на них, что ли, так действует, — хмурилась Марта, — катились бы поскорее в свои Эмираты.

Другое дело — ее товарищи по команде. Все сплошь вроде нее самой — трудолюбивые честолюбцы, многие очень талантливые. Плавание поглощало все ее свободное время, за исключением школы.

Еще одним исключением Марта сделала для себя теннис. Это был особый, не всем доступный и очень привлекательный мир; и если бы не Родион, который время от времени приглашал ее сыграть сет-другой на университетских кортах, она бы понятия о нем не имела.

Три раза в неделю, включая воскресенье, ее двоюродный брат приезжал в город, чтобы пару часов постучать с платным спарринг-партнером, а Марта была необходима ему в качестве единственного зрителя и болельщика. Потом и сама она выходила на корт — Родион прихватывал вторую ракетку и оплачивал дополнительный час.

Двигаться так, как хотелось бы, — точно, скоординированно и стремительно — на земле было гораздо сложнее, чем в воде, но теннис доставлял ей огромное наслаждение. У нее был сильный, хлесткий удар, развернутые плечи, тренированные ноги, но никакой техники; Родион практически всегда выигрывал и радовался как младенец.

Было у него и еще одно, с точки зрения Марты, достоинство — полное отсутствие сходства со Смагиными. Кузен Родя не напоминал ни своего отца, ни ее мать, а уж о Валентине и говорить нечего. Сама она была убеждена, что смагинская порода полнее всего проявилась в ней, а Родион — в мать Инну Семеновну, хрупкую в прошлом, натуральную блондинку с яркими серо-синими глазами и все еще пышной гривой золотисто-пшеничных волос. Отсюда редкие вспышки его эмоций и способность неожиданно загораться всевозможными, чаще всего далекими от реальности идеями и строить фантастические планы.

Как и мать, Родион до страсти любил горький шоколад. Иногда он в самое неподходящее время вытаскивал из кармана плитку и принимался грызть, — будто внезапно кончилась энергия и ему необходимо себя подстегнуть. Однако назвать его меланхоликом было трудно. В отличие от своих родителей, он умел контролировать свои чувства — так, во всяком случае, казалось Марте. Она и сама этому научилась — не только благодаря спорту, но и потому, что росла в семье, где открытое проявление эмоций не поощрялось.

Отцовские черты, тем не менее, имели место. Круглый тяжеловатый подбородок, крупный рот, жесткая курчавость коротко остриженных, но по-матерински светлых волос, рост наконец. При этом внутренне Родион был совсем другим. Марте нравилось, как он по-старомодному сдержан и вежлив в общении с малознакомыми людьми. Как рассеянно благодарит за обед, вставая из-за стола. Как жалеет животных и не терпит хамства…

В среду уже с раннего утра Марта ждала его с нетерпением.

Родион позвонил накануне и сказал, что заберет ее к полудню, однако приехал в три. Это было на него не похоже, но все объяснилось просто: задержался в городе, ездил по поручению отца к клиентам, теперь до вечера свободен.

Бабушка рвалась их кормить, дед тащил посидеть под грушей и поболтать — на даче ему не хватало собеседника, но Марта тут же стала торопливо собираться, немного нервничая, и даже попыталась принарядиться — Родион сообщил, что заказал столик в кафе «Дзимму», которое как раз сейчас было в городе из самых модных.

Рядиться, правда, оказалось не во что. Марта натянула мятую, но чистую желтую футболку, тертые джинсы, обула легкие кроссовки, а остальное в сердцах запихала в сумку. «Предупреждать надо, — сердито подумала она, — я бы из дому что-нибудь прихватила… Пижон… А, черт с ним, сойдет и так…»

Родион ожидал ее в машине — бежевом «рено», на котором, едва получив права, ездил сам и возил мать. Иногда отец с неохотой позволял ему взять большой джип, но это случалось крайне редко. Марта знала, что после тенниса у двоюродного на втором месте автомобили. Сама она располагалась на третьем — так он ей однажды и заявил. Учеба на четвертом, карьера на пятом, женитьба на двести двадцатом. «Все разложил по полочкам, как в шкафу…» — ехидно заметила она. «А у тебя что на первом месте?» — полюбопытствовал Родион.

Тогда она промолчала, не призналась, чего бы ей хотелось больше всего.

Марта торопливо расцеловалась с дедом и бабушкой, швырнула сумку на заднее сиденье и забралась на переднее. Родион захлопнул дверцу, не спеша вырулил на проселок, а затем ловко встроился в сплошной поток транспорта, валящего в город по трассе. Ехать было всего ничего, и она сердито попросила не гнать как обычно.

— Что-то случилось, Мартышка? — Он покосился на ее замкнутое лицо, где не осталось и следа от недавнего оживления.

— Потом расскажу. Нам обязательно тащиться в это кафе?

— А почему нет? Там отлично кормят.

— Мы не виделись больше месяца, а тебе лишь бы брюхо набить…

— Как твои сборы?

— Нормально, — буркнула она. — Как всегда. Море, правда, было поначалу холодное. А ты чем тут занимался?

— Отдыхал. Чего это ты такая колючая, сестричка? Кто-нибудь обидел?

— Ты как мой отец — без конца присматриваешься. Меня невозможно обидеть…

— Серьезно?

— Сомневаешься? Осторожнее, там какой-то затор…

— Вижу. Потерпи, сейчас будем на месте.

Скопление машин оказалось всего лишь очередью перед путепроводом, левая полоса которого ремонтировалась. Отстояв свое, они двинулись в веренице машин, на въезде в город набиравших скорость. Пошла городская застройка, проспект, ведущий к центру, коленчатые переулки, и наконец Родион припарковался на стоянке у «Дзимму».

— Прибыли, что ли? Терпеть не могу этот твой общепит… — Марта вздохнула, а Родион наклонился и распахнул дверь с ее стороны.

— Вылезай, старушка, и не сердись, — сказал он. — Могу я немножко поухаживать за тобой? К тому же я действительно голодный. Сумку оставь. Потом смотаемся на корты, там сегодня какие-то соревнования…

Они поднялись по ступеням к стеклянной двери, за которой маячила фигура охранника в белоснежной униформе. Народу в кафе оказалось на удивление много — пестро одетого и по-летнему вальяжного. Родион привычно лавировал между столиками, поддерживая Марту под локоток. Она была рослой девочкой, и со стороны вполне могла сойти за его подружку. Однако когда их усадили за столик и официант принял заказ, сразу стало видно, что Марта — всего лишь подросток, хотя и выглядит старше своих неполных четырнадцати.

Родион отправился мыть руки, а она состроила недовольную гримаску. Теперь придется ждать, пока он неторопливо съест свой кусок филе, ловко орудуя ножом и вилкой, отдаст должное замысловатому салату и соусам, просмакует свою шоколадку, по глотку отпивая густой кофе, и напоследок закажет еще и гранатовый сок. И все это с условием помалкивать, пока он утоляет голод.

Сколько раз уже так бывало! И ни звука, пока их величество не соблаговолит кивнуть: «Давай, выкладывай, сестренка…»

Марта заглянула в меню — оно здесь состояло из двух частей, японской и европейской. Из чистой вредности полезла в японскую и потребовала мороженое со смешным названием «маття айсу». Она понятия не имела, что это такое, и когда принесли что-то бодро-зеленое на квадратном подносике, похожее на овощ, с сомнением поковыряла, попробовала и вдруг почувствовала удивительно свежий сливочный вкус с легкой горчинкой. Там были еще безе и клубника, и добравшись до конца, Марта уже отдувалась.

— Соку хочешь? — спросил Родион, покончив с мясом. — Я бы не отказался. Посидим еще немного…

Она выбрала грейпфрутовый, он — традиционный гранатовый. Официант ушел, и Роман спросил:

— Понравилось мороженое?

— Да.

— Это японский рецепт — с зеленым чаем. А я, знаешь, разлюбил. Меня в твоем возрасте закормили.

— Где это, на Дальнем Востоке?

— Ну. Вообще-то сладости там были редкостью. Зато имелась масса другой еды, о которой здесь понятия не имеют. Например, соевый творог или седло кабарги…

— А кто это? — подозрительно спросила она.

— Маленький таежный олень, — улыбнулся Родион.

— Вот ужас-то, — возмутилась Марта. — Пацифист называется. Так что с мороженым-то?

— А его просто не было. Были всевозможные ягоды, кто-то привозил шоколадные конфеты из Москвы, леденцы, зефир. Но когда мой дед-генерал вышел в отставку и прикупил фазенду, его ближайшим соседом оказался один предприимчивый кореец, женившийся на русской деревенской женщине. У них были лошади и коровы, овцы и прочая скотина. Масса детишек — похожих как две капли воды, и порядочный кусок земли в пойме Уссури. Вот он-то и делал мороженое — сначала для своих, а потом развернул настоящее производство. Его старшие сыновья разъезжали в фургоне по дачным окрестностям, и товар у них улетал в считанные минуты. Ты и представить не можешь, что это было за мороженое! С цукатами, черникой, брусникой, лимонником, актинидией. И даже с фасолью, с имбирем, с творогом! Когда мне приходилось жить у деда, я через неделю ни на какое мороженое смотреть не мог…

— С фасолью? Ты не шутишь?

— Вот тебе святой истинный крест! — Родион ухмыльнулся. — Знаешь, как это делается без всяких там холодильников-морозильников? Берется медная коробка литра на два-три и ведро с колотым льдом, пересыпанным солью, потом…

— Погоди! А где теперь эти твои бабушка и дедушка?

— Умерли. Оба. Дед сломал шейку бедра, споткнувшись в огороде, и через неделю угас, а бабулю мама забрала к нам. Но ей, я думаю, больше не хотелось жить. Она скучала без деда и поспешила за ним, года не прошло. Они все оставили моей матери, и отец перед отъездом продавал за гроши какие-то шевиотовые отрезы, шубы, посуду, мебель, генеральскую черную «Волгу», и даже овчарку дедову продал — тому же корейцу.

— Не промах твой родитель!

— Не тащить же с собой, а бросить жалко.

— А как вы там жили?

— Ну как живут в военных городках? Сериал «Таежный роман» смотрела?

— Нет.

— И не надо. Больше всего мне нравилась там природа. Только слишком сыро, когда начинаются муссонные дожди. Сопки, покрытые кедровником, а у подножия натуральные джунгли, где все подряд перемешано и запутано лианами, в основном лимонником и диким виноградом. Зато зимой, особенно в предгорьях, снегу по шею. Ты когда-нибудь видела такого зверя — харзу?

— Нет.

— А я видел — так, как тебя сейчас. Что-то вроде куницы, только размером с собаку.

— Почему же вы оттуда уехали? — Марта допила сок и теперь нетерпеливо ждала, пока Родион покончит со своим и они наконец-то уберутся отсюда. К тому же ей до ужаса хотелось пописать.

— Я наотрез отказался от военной карьеры. Когда перешел в выпускной класс, осенью у нас с отцом вышел крутой разговор. Он хотел, чтобы я ехал в Хабаровск, в училище, где у него какой-то кореш, майор Фрумкин. А я заявил, что хочу стать хирургом и поеду в Москву, к маминым двоюродным сестрам, которые все как одна врачи. Буду готовиться в мед. Меня отдали в школу на год позже, я шел на медаль, и родители со мной носились как с писаной торбой…

— Но ты не дал себя скрутить?

— Не совсем, — поморщился Родион. — Мама неожиданно меня поддержала. Мы втроем в тот вечер так орали, что разбудили соседей. Он же никого не слышит, кроме себя. Сошлись на том, что к весне решим, где мне учиться — в Москве или поближе. Однако через пару месяцев закрутилась другая история. Умерла бабушка, у отца начались неприятности по службе — какой-то парнишка-срочник застрелился в карауле, потом перевелся во Владивосток один из подчиненных отца и дал против него показания. Военная прокуратура начала проверки. В результате отец подал рапорт и мы двинули сюда.

— Почему не в Москву, ведь там у Инны Семеновны родня, да и тебе…

— А здесь не родня? Отец категорически отказался ехать в Москву, и мама в конце концов уступила. Они дождались, пока я сдам выпускные и получу свое липовое серебро, а через день после выпускного мы распрощались с Бикином… Потом, уже в поезде, отец заявил, что они с матерью считают — лучше бы мне стать экономистом-международником. Знаешь, они так достали меня за этот год своими проблемами, нервами и страхами за свое и мое будущее, что я сдался. Единственное, о чем я их попросил — больше не вмешиваться в мою личную жизнь.

— И держат слово? — Марта поднялась.

— В общем-то, да. Ты куда это?

— В туалет… Все тебе нужно знать. Жди меня в машине.

Когда она вернулась, Родион стоял у входа в кафе, оживленно беседуя с каким-то парнем. У парня в руке был плоский рыжий кейс, а серый пиджак примят на спине.

Марта сразу же забралась в машину — дверь «рено» оставалась приоткрытой. Прошло еще минут пять. Наконец парень кивнул. Они обменялись рукопожатиями, и Родион устроился рядом с ней.

— Это Денис, — сказал он, — мой однокурсник. Подрабатывает в банке. Толковый, не то что я. Обычно держится особняком, а тут неожиданно разговорились. Так что? Едем на корты?

— Может, просто покатаемся?

— Принимается. Хотя в такое время удовольствия от этого мало — час пик. Поехали лучше в парк! — Он свернул на проспект, а через несколько кварталов, у светофора, еще раз — на тихую улочку, ведущую к городскому парку. Место для парковки удалось найти не сразу.

— У тебя когда тренировки начинаются? — спросил Родион.

— С завтрашнего дня. И потом почти ежедневно. В конце августа опять соревнования…

— И я буду занят. У отца скоро юбилей, и мы, в общем-то впервые за эти два года, собираем кучу гостей. Не знаю, зачем ему это понадобилось… Ты чего все время молчишь, Марта?

— Можно взять твои темные очки — те кругленькие, итальянские?

— Само собой.

Она порылась в бардачке, нашла очки в тонкой оправе, протерла стекла бумажным носовым платком и водрузила на переносицу.

— Хочешь, подарю? — Родион наконец нашел куда втиснуться — с торца продуктового магазинчика, между мебельным фургоном и заляпанной грязью «ауди». Заглушив двигатель, он с облегчением откинулся на подголовник. — Пойдем пройдемся немного. Забирай эти окуляры, Мартышка, тебе к лицу…

— У меня свои есть. В сумке. Только искать неохота. Глаза почему-то слезятся. — Марта сидела, глядя прямо перед собой. — Родя! Я вот что хочу тебе сказать… Он меня окончательно достал!

— Кто? — Родион нажал кнопку, чтобы опустить стекло, но со стороны магазинчика донесся корявый мат грузчиков.

Достаточно и кондиционера, подумал он, и повторил вопрос.

— Наш с тобой дядюшка. Валентин Максимович.

Марте эти слова дались с явным усилием.

Родион никак не прореагировал, не переспросил, что случилось, чем же это таким ее достал дядюшка, и Марта, принимая молчание за согласие выслушать, торопливо проговорила:

— Я живу как в тюрьме. Он постоянно за мной следит! Я не могу в ванную пройти без его назойливых взглядов, дурацких словечек, расспросов. Он постоянно врет матери, что я ему хамлю. Что я упрямая неряха, что после каждой тренировки повсюду валяются мои вещи, что я не мою руки перед едой…

— А ты моешь? — Родион смотрел в боковое стекло на «ауди». Дверь соседней машины неожиданно распахнулась, оттуда выглянула растрепанная молодая женщина и мгновенно исчезла, словно ее с силой втащили назад.

— Какое это имеет значение! Он достает меня совсем по-другому. Я еще никому не рассказывала, как в детстве…

— Поехали отсюда, Мартышка, — нетерпеливо перебил Родион. — Что-то мне здесь не нравится. Давай все-таки смотаемся на корты.

Тут подал голос его мобильный. Родион как раз сдавал задом, выворачивая руль, и Марта протянула ему жемчужно-серую плоскую «Нокию», мельком зафиксировав на дисплее слово «Отец».

— Савелий Максимович.

— Выключи, — велел он. — Опять ему что-то понадобилось. Я позже перезвоню.

Однако все вышло по-другому.

Буквально через пару минут телефон снова настойчиво заверещал. Родион прижал его плечом к уху, не убирая рук с руля. Марта сняла очки и откинулась на подголовник — пластик осторожно холодил стриженый затылок.

Ничего у нее не выходит. Еще ночью на даче она решила, что все ему выложит, потому что на самом деле больше некому. Ей нужен просто совет — как себя дальше вести. Или хотя бы поддержка. Но Родиону до лампочки, у него своя жизнь.

Не докладывать же матери, как поздней ночью накануне ее отъезда в Ялту она открыла глаза от внезапного приступа ужаса. Над ней нависала фигура Валентина, а его рука шарила в вырезе ее ситцевой пижамы. Марта, хоть и спросонок, сразу его узнала: эти отвратные бермуды по колено в синий горошек ни с чем не спутаешь. Валентин расхаживал в них по дому с тех пор, как установилась жара.

«Тише, тише, деточка, — зашептал он, — ты так кричала во сне, что разбудила дядю…» — «Пошел ты… — она нашла в себе силы грязно выругаться. — Убери руки, паршивый недоумок! Я сейчас позову мать…» — «А ее нет дома. Срочно вызвали в больницу. Ты, лапушка, уже спала. А папа пошел провожать да где-то застрял… Я хотел только поправить одеяльце…» Руку он все же убрал, и Марта лихорадочно натянула махровую простыню до носа. Сердце бешено колотилось, но страха больше не было, ее переполняло отвращение. «Закрой дверь с той стороны, и немедленно! — прошипела она. — Я завтра же расскажу родителям, что у тебя на уме!»

Валентин выпрямился, хмыкнул и вышел из ее комнаты…

— Почему всегда я? — в голосе Родиона прорезалось раздражение. — А ты сам разве не мог бы? Ты же дома? Значит, мне тащиться в Шауры, а потом… Хорошо, не заводись. Дай трубку маме, я с ней согласую.

Он притормозил и свернул к обочине. Марта краем глаза видела его тонкую, загорелую до черноты кисть. На тыльной стороне топорщились светлые волоски, пальцы крепко сжимали мобильный.

— Спокойнее, ма… Я понял. Да, отвезу Марту и мигом буду… Заберу тебя с Джульеттой и сразу же к тете Саше. Да не волнуйся ты, все будет нормально, я успею. Пока!

Он отключился и швырнул телефон на сиденье.

— Ну, что там еще стряслось? — Марта слегка потерлась щекой о его плечо.

— Маминой кошке худо. Придется срочно везти их в город к ветеринару…

Всю дорогу до дома Марта молчала. Не то чтобы обиделась — как-то стало не о чем говорить.

Кошачьей принцессе было хуже, чем ей. Любимице тети Инны, котенком привезенной из Бикина. Она знала, что в семье двоюродного брата жили сторожевой пес, кошка Джульетта и пара попугаев. Жених у Джульетты был приходящий — наглый угольно-черный беспутный котяра с драным ухом и шрамами на башке. С ним возились всю весну — лечили лишай и незаживающее ухо. Но при чем тут «тетя Саша»?

Она покосилась на Родиона. Он следил за дорогой, недовольно морщился, когда приходилось тормозить на красный, но ехал без особой спешки. Видно, смирился с тем, что сегодняшний вечер пропал вчистую.

Целую жизнь он прожил где-то далеко-далеко, даже не подозревая о ее, Марты, существовании, а знакомы они всего два года. И видятся редко. И как теперь ему втолковать, что в их доме обитает Чужой?

Первым делом Марта почувствовала его постоянное сосредоточенное присутствие, неотрывный взгляд и тяжелое дыхание. Затем ее сильная, неглупая и повидавшая жизнь мамочка, как последняя дура, стала отпускать маленькую дочь на прогулки со своим младшим братом. Особенно тогда, когда начался ремонт и в доме все шло вверх дном, стучало, гремело, передвигалось, а отец и дед по очереди дежурили в больничной палате, где после операции приходила в себя бабушка.

Чужой был на людях мед и сахар, и только облизывался, тайком поглаживая малышку то по спинке, то по крепенькой попке. И уж совсем невозможно было объяснить Родиону, какой ужас и отвращение вызывали у нее прикосновения Чужого. Да, она его боялась — тут уж ничего не попишешь…

Марте было уже семь, может, чуть больше. Валентин, случалось, забирал ее из школы. Дома в это время обычно никого не было, и он заставлял ее переодеться в халатик или спортивный костюм и аккуратно сложить школьные вещи. При этом торчал на пороге комнаты и не спускал с нее глаз, фиксируя каждое движение, как гремучая змея, готовая к броску.

Дальше шли обед и проверка уроков на кухне. Она покорно приносила дневник и тетрадки — хотя ни мать, ни отец никогда не совали нос в ее школьные дела. Валентин подзывал ее, усаживал к себе на колени так, что она оказывалась зажатой между краем стола и его корпусом, и слегка покачивал, будто баюкал. Марта вырывалась, но он не отпускал, со свистом дышал в затылок, одной рукой крепко прижимая к себе, а другой разворачивая липкую карамель. Она вопила: «Не хочу, отпусти меня!..», на что он отвечал скрипучим смешком…

На этом месте обычно приходило спасение. Из коридора доносился звук отпираемой входной двери — возвращался с работы отец. Марту мигом стряхивали с опротивевших коленей под елейное: «А мы тут домашние задания решили проверить!»

Она мчалась к отцу, изо всех сил обхватывала его колени, а потом, нехотя оторвавшись, забивалась в свою комнату. Если в этот день у нее была тренировка, Марта дожидалась, пока отец наскоро перекусит, и они вместе ехали в бассейн.

Чужой всего однажды возил ее туда. Потом она подросла и добиралась самостоятельно. Но в тот раз отец был в командировке, мать с утра все приготовила и ушла на дежурство, а Валентин слонялся по дому — у него возник перерыв между поездками. Александра попросила его забрать дочь из школы, свозить на тренировку, а после доставить к бабушке — до самого воскресенья.

В школу он явился расфуфыренный и надутый, как индюк, важно беседовал с учительницей, пока Марта переобувалась и натягивала курточку, приволок с собой бутылку лимонада, который она ненавидела. Потом сидел, словно аршин проглотивши, среди других родителей и таращился на ее длинненькую, всю в водяных брызгах, фигурку в одних трусиках. Дальше — переполненный автобус, где в давке он крепко прижимал ее к себе, якобы оберегая от толчков…

Так он преследовал Марту целый год, пока однажды, рассвирепев, не ударил наотмашь по лицу. Дома в тот раз тоже никого не оказалось. С той минуты ее страх не то чтобы улетучился — просто стал другим.

— Прибыли, — голос Родиона заставил ее вздрогнуть. — Придремала, старушка? Тебя проводить?

Марта взглянула с удивлением и покачала головой.

— Когда увидимся?

— Не знаю, сестричка. — Он скроил виноватую мину и полез из машины. Распахнул заднюю дверцу, достал ее сумку.

Марта тоже вышла и теперь стояла прямо перед ним, глядя снизу вверх.

— Пока. Спасибо за мороженое…

— Ты вот что, Мартышка, — с трудом пробормотал он, стараясь не встречаться с ее насмешливым взглядом. — Забудь все это. Со временем пройдет…

— Будет исполнено, — сказала Марта. — Если что — созвонимся.

Родион не стал ждать, пока она дойдет до подъезда, у которого вертелась обычная вечерняя публика — мамаши с колясками, слегка поддатые подростки и две-три постоянные бабки. Когда Марта оглянулась, бежевый «рено» уже отчаливал.

Не то чтобы Родион так уж торопился. Просто не смог справиться с внезапным приступом раздражения. И дело было не в матери и не в этой свихнувшейся кошке Джульетте.

Зачем Марта все это ему сказала, кто ее тянул за язык? И что, в конце концов, он мог ей ответить, даже если бы захотел?..

4

Денек — это была среда — выдался еще тот.

Прямо с утра привезли пятилетнего мальчишку с подозрением на непроходимость. Оказалась редкая форма воспаления аппендикса, который лопнул прямо на операционном столе. Провозились два часа, перемывая полость, затем Александру отправили в интенсивную терапию — следить за состоянием прооперированного, потому что, как всегда летом, из-за отпусков людей не хватало, а опытная пожилая медсестра Марина Игоревна была занята парой тяжелых грудничков. Затем заведующий отделением подменил Александру на час — ее ждал хирург и несложная плановая операция.

После этого она вернулась к малышу, которому еще выползать и выползать из серьезной передряги.

И все это время ее грызла одна мысль — как бы найти повод встретиться с женой старшего брата.

А ближе к обеду Инна Семеновна разыскала ее сама.

Александру позвали к телефону в хирургию. Она попросила Марину присмотреть, чтобы мальчишка случайно не пережал дренажную трубку, рысцой пронеслась по длинному коридору, а затем поднялась по лестнице со второго на свой третий. На четвертом располагалось родильное отделение, на пятом — патология новорожденных. Телефон находился в левом крыле на посту дежурной сестры рядом с ее отделением. Сейчас там никого не было, трубка лежала на журнале процедур и грелась под включенной днем и ночью настольной лампой. Из близких этот номер знали только муж, Валентин и Марта.

— Але, — хрипло выдохнула Александра, грузно опускаясь на стул. Рука была влажной от пота, и трубка едва не выскользнула.

— Почему ты не заведешь мобилку? — голос невестки звенел на пределе возбуждения. — Я едва выбила из твоего Сергея этот номер! Конспираторы…

— Что случилось, Инна? — спросила Александра, удивляясь совпадению. — Я сегодня в интенсивной терапии, это далеко отсюда. Говори!

— Мне позарез нужен классный ветеринар. Добудь, пожалуйста, наш постоянный уехал куда-то, а местному коновалу я доверить Джульетту не могу. Она не в себе…

До Александры с трудом дошло, что речь идет о кошке жены Савелия, но она не возмутилась, а покорно проговорила:

— Хорошо, я вечером перезвоню.

— Не может быть и речи! Врач нужен прямо сейчас! Саша, девочка беременна, и что-то идет не так. Я совсем голову потеряла. Ну я тебя очень прошу!

— Ладно. Только успокойся и не кричи. Дай сообразить… Знаешь что — перезвони мне сюда минут через пять-десять.

На другом конце линии мгновенно отключились.

Александра положила трубку на аппарат, подняла снова и по памяти набрала домашний Марты Яновны, у которой, как она помнила, вроде бы имелся пес — черный пудель по кличке Соломончик.

Через три минуты выяснилось, что Соломончик еще год назад перебрался в собачий рай, но зато она получила номер мобильного лучшего городского ветеринара и его адрес. Александра даже почувствовала укор совести, когда на полуслове оборвала разговорчивую Марту Яновну, пустившуюся в воспоминания о пуделе, и сейчас же снова раздался звонок.

— Ну что у тебя?

— Записывай, Инна… Звони прямо сейчас и договаривайся. Между прочим, светило, профессор… Записала? Сошлешься на доктора Куйжель. — Она на всякий случай повторила номер. — И вот что еще, дорогая. Мне срочно нужно с тобой кое-что обсудить. С глазу на глаз.

— Ну так едем со мной… — воодушевилась невестка. — Отличная идея. Да! Ты просто замечательно придумала. Я так жутко нервничаю… Знаешь, перезвони-ка мне через час. К тому времени, я думаю, все определится.

— Я работаю до семи. Раньше мне не вырваться.

— Хорошо. Лишь бы этот Борис Наумович оказался в городе… Спасибо, птичка моя! Жду звонка.

«Спасибом не отделаешься…» — угрюмо усмехнулась Александра и поспешила на свой пост в интенсивной. Выкурить сигарету снова не удалось.

Маститый Борис Наумович не только оказался на месте, но и любезно согласился осмотреть несчастную Джульетту в частной клинике, которую сам же и возглавлял. Для этого пришлось заехать к нему домой, забрать светило и доставить в клинику, где дежурный врач должен был в темпе сделать все необходимые анализы. «Да и где бы он тут возился с полудохлой кошкой?» — усмехнулась Александра, едва взглянув на пряничный домик доктора на Шатиловке.

Домик оказался трехэтажным, обнесенным кованой оградой с хитроумными кренделями, с водопадами штамбовых роз и невиданной ухоженности лужайкой перед фасадом. К парадной двери из черного дерева вела дорожка, вымощенная мраморной плиткой.

Родион подхватил Александру ровно в семь у выхода из больницы, и они резво покатили по указанному Мартой Яновной адресу. А как только припарковались, Инна приосанилась и успокоилась — учуяла своих. В машине она сидела позади, с кошачьей клеткой на коленях, где тихо ныло хворое животное. Пахло кошачьим дезодорантом, невестка без умолку тараторила, племянник сегодня был на редкость немногословен.

Александра устала как собака; за весь день она успела проглотить только пару галет и глотнуть кофе из термоса дежурного ординатора, симпатичного парнишки, панически боявшегося отвечать на вопросы родителей прооперированного мальчика. Пришлось отдуваться самой, демонстрировать фальшивую бодрость и успокаивать ополоумевших от тревоги мужа и жену. К концу разговора она и сама поверила, что все обойдется. В конце концов — аппендикс, не больше…

Все это перепутывалось с мыслями о Валентине.

Невестка попросила ее пересесть назад, взять клетку с Джульеттой и следить за каждым ее чихом, а сама в сопровождении сына отправилась на переговоры. Минут через десять они вернулись вместе с пожилым лысоватым мужчиной, профессионально благодушным, с ухоженными руками и мясистым приплюснутым носом. Профессор был одет в голубую летнюю безрукавку и светлые полотняные брюки.

Усаживаясь рядом с племянником в машину, Борис Наумович, полный собственной значимости, и бровью не повел в сторону Джульетты. Однако когда они подъехали к аккуратному особняку со скромной вывеской «Ветеринарный госпиталь», доктор необычайно оживился — и сразу стало ясно, что является главным в его жизни. Он схватил клетку с кошкой и заторопился к освещенному изнутри стеклянному тамбуру пропускника.

Инна несколько оробела и принялась уговаривать Александру составить ей компанию.

— Идите обе, — распорядился Родион. — Я пока съезжу заправлюсь.

Заправка находилась совсем рядом — за огороженным трехэтажным зданием, похожим на молельный дом каких-нибудь адвентистов или баптистов. Там полным ходом шли ремонтные работы.

Женщины последовали за светилом. В приемной дежурный ветеринар, похожий на кузнечика в роговых очках, извлек Джульетту из клетки, пока его шеф облачался в белоснежный халат и шапочку.

— Владелица животного идет с моим ассистентом, — распорядился Борис Наумович. — Будете держать кошечку. Сначала анализы, рентген и узи, затем попрошу ко мне в кабинет…

Александра почувствовала себя бедной родственницей. Настроение у нее упало. Стоило ли тащиться сюда, если все равно толком поговорить с невесткой невозможно? Потоптавшись в приемной, она решила вернуться к машине, тем более что сигареты остались в сумочке на заднем сиденье.

Родион уже вернулся — «рено» у бордюра, дверца приоткрыта, а сам он сидит в наушниках. Как только она приблизилась, племянник вырубил музыку и выбрался наружу.

Александра щелкнула зажигалкой и осторожно поинтересовалась:

— Как отец?

— Бурлит. В особенности по поводу собственного юбилея. Собирает кучу народу. Вы ведь будете?

— Приглашение поступило, а там посмотрим… Ты не в курсе, кто приедет?

— Более-менее. Список составляли родители, в первую голову мама. Она у нас по этой части топ-менеджер. Чтобы все совместились и притом не скучали. Парочка деловых партнеров отца с женами, кое-кто из соседей по поселку, мамина приятельница — она врач-диетолог… Главная фишка — областной прокурор, тот самый, у которого идиотская четырехэтажная дача, похожая на буддистскую пагоду, на другом конце поселка. Некто Шерех, слыхали?

— Нет. Откуда?

— Обедал у нас как-то, мать пыталась удивить его китайской стряпней да не удивила. Прокурор всему предпочитает украинскую водку и квашеную капустку с клюквой. Я с ходу просек, что этот законник — хитрая трусливая задница. Простой и пушистый, а глазки как пара видеокамер над входом в райотдел.

— Не приглянулся тебе господин Шерех?

— А что мне до него? — Родион хмыкнул. — Я знаком с его дочками — нормальные девчонки, старшая в юридическом, младшая со мной на одном курсе. Сейчас сидят в Македонии в каком-то международном студенческом лагере.

— Ты Марту забрал с дачи? — Александра сменила тему.

— Спрашиваете! Доставил в целости и сохранности. Только она, упрямая, обедать со мной отказалась наотрез.

— Ничего удивительного. Ее никогда не удается заставить нормально поесть. Даже в воскресенье, когда собирается вся семья. Все на бегу и желательно всухомятку… Между прочим, в этом мы с ней похожи.

Она усмехнулась и вдруг поймала себя на том, что ей не нравится выражение глаз племянника.

— Мне поначалу казалось, что Марта — вполне домашний ребенок. Сам-то я был в детстве тот еще фрукт. И потом тоже. По крайней мере, она не околачивается до полуночи во дворе со сверстниками, обалдевшими от дешевого пива… — начал Родион, но Александра быстро перебила:

— Боже упаси! Марта, конечно, не штопает носки и не смотрит сериалы в обнимку с мамочкой, но всегда возвращается вовремя. В любом случае мы с отцом знаем, где она, с кем и когда ее ждать. Поводов нервничать она нам пока не давала.

Издали донесся взволнованный голос невестки.

— Идут… — проговорила Александра. — Ты подбросишь меня хотя бы до площади, Родя?

— Ну, зачем же так, тетя Саша? Доставим профессора, а вас я высажу прямо у подъезда.

— Подниметесь к нам?

— Не знаю, как мама… И вообще — у нас все решает Джульетта.

В машине, пока везли домой вполне удовлетворенного Бориса Наумовича, Александра окончательно убедилась, что разговора не получится. Кошке были назначены какие-то примочки и инъекции, а Инна пребывала в полной боевой готовности. По ее словам, у Джульетты вялотекущее воспаление, а до родов дней десять, не больше, и действовать нужно без промедления. Всю дорогу она пытала Александру: «Ты ведь сделаешь, Сашенька? Быстренько, как только можно… Завтра получится? Я ему обещала…» — она кивала на ветеринара и умоляюще сжимала запястье невестки.

Речь шла об анализе крови Джульетты — от этого зависело, какой препарат назначит по телефону Борис Наумович.

— Не сомневайся, — успокаивала Александра. — Прямо с утра отнесу девочкам в лабораторию.

— Я дам тебе его визитку. Как только будет результат, позвонишь и зачитаешь. Ты же медик, разбираешься в этом, а доктор после свяжется со мной и тогда… — вполголоса внушала невестка.

Александра рассеянно кивала.

Как только они остались одни в машине, а Родион нацепил наушники и повернул в сторону ее дома, Александра придвинулась к жене брата.

— И ты сделай мне небольшое одолжение, — вполголоса проговорила она.

— Дорогая! Я твой должник по гроб.

— Савелий нас пригласил на юбилей. Тебе об этом известно?

— Конечно. Как же без вас?

— Но он категорически против того, чтобы с нами приехал Валентин.

— Разве? — голос невестки звучал ровно, но фальшь Александра чуяла за версту.

— Да, Инна, это так. И мне наплевать на причину их раздора. Без него мы не поедем. Потому что это будет выглядеть странно, ты согласна? Вы, разумеется, вполне можете обойтись без родни на юбилее твоего мужа, у вас будут всякие важные люди…

— Как тебе могло прийти в голову такое, Александра! — воскликнула Инна Семеновна. — Савелий мечтает показать вам новый дом, к которому так привязался, пообщаться по-родственному… Места хватит всем.

— Так ты поговоришь с мужем? — в упор спросила Александра.

— Надо признать, это будет непросто, — вздохнула невестка. — Но я попробую… А разве он в городе?

— Кто?

— Валентин Максимович. У него, я слышала, постоянные поездки по работе…

— Валентин так хочет восстановить нормальные отношения с братом, что сделает все возможное, чтобы лично поздравить его с днем рождения, — проговорила Александра. Голос ее звучал предельно убедительно. — Сделаешь это для меня?

— Я постараюсь, — неожиданно твердо сказала Инна. В ее безупречно накрашенных глазах мелькнуло странное выражение. — Савелий сам тебе перезвонит.

— Спасибо.

Александра протянула руку и легонько похлопала по плечу племянника, давая знак остановиться. Ей хотелось немного пройтись, присесть где-нибудь на скамейке, выкурить сигарету и привести растрепанные нервы в порядок. Появляться дома в таком состоянии было нельзя.

«Рено» притерся к тротуару. Невестка протянула ей закупоренную пробирку с кошачьей кровью и глянцевую картонку визитки. Александра дождалась, пока они отъедут, помахала вслед и только тогда взглянула в сторону своего дома.

На третьем, в комнате Марты, все еще горел свет.

Поджидая жену и сына, Савелий Смагин мерил шагами кабинет на втором этаже своего просторного загородного дома, отделывать который строители закончили минувшей осенью. Время от времени он останавливался, подходил к окну и вглядывался в темное пространство спящего озера за полосой тростников. Принадлежащий ему участок выходил прямо к воде, но дом располагался повыше — там, где грунт был надежным и не подмокал даже в половодье.

На всем пространстве своих владений он был один, если не считать домашней живности, которая, за исключением пса Хубилая, безмятежно дрыхла.

Полковнику здесь нравилось, и своим новым владением он гордился. Дом, службы, баня, причал, современное оборудование и всевозможные удобства. Пришлось основательно раскошелиться не только на строительство, но и для того, чтобы приватизировать этот кусок земли, да так, чтобы комар носа не подточил и документы были хрустально чистыми. Тут крепко помогли новые знакомства, а денег, слава богу, хватило на все.

Немного обжившись, Савелий Максимович решил, что дом в Шаурах станет постоянной резиденцией семьи, а квартира в городе со временем отойдет сыну. Он не терпел городской тесноты и вони, всегда чувствовал там себя чужим, даже сейчас, когда встроился в серьезный бизнес, для которого двухмиллионный мегаполис с его беспокойным населением — унавоженная почва и источник всех доходов.

Больше всех прочих занятий он, по старой привязанности, ценил охоту и рыбалку. Но какая в здешних краях рыбалка, не говоря уже об охоте? Достаточно вспомнить ночные походы на катере вдоль левого берега Уссури за ленком, аухой и симой, чтобы затрепетало сердце, а вся здешняя рыба показалась сорной мелочью. И в самом деле — несмотря на безответственный треп местных про угрей и пудовых сазанов, в сеточку, которую полковнику случалось время от времени поставить у своего берега, шел исключительно мелкий лещ с плотвой да пара-тройка линьков. Забава для несмышленых мальчишек.

Внутри дома царила жена; он ни в чем ей не отказывал и не перечил. В сущности, ему было достаточно кабинета на втором этаже и спальни, связанной коридорчиком с покоями Инны. Окна кабинета смотрели на лужайку перед домом, гараж и въездные ворота. Оттуда Савелий Максимович мог видеть всех, кто входил и въезжал, вольер с кавказцем, водоем на лужайке, где плескались японские карпы, и массивную ограду, сложенную из дикого камня. Ограда тянулась до самой воды, а пса, который оказался отменным сторожем, он по ночам выпускал из вольера.

Полковник набрасывал план встреч и поездок на завтра, когда вернулись Инна и сын.

В поселке было тихо, и на террасу доносился каждый звук — жужжание автоматических ворот, фырканье двигателя «рено», хлопок двери. Отложив блокнот и карандаш, — Савелий Максимович делал записи лишь тонко отточенными «Кохинур» с мягким грифелем, — он шагнул к приоткрытому окну и увидел, как к дому идет жена, прижимая к груди клетку с кошкой. Лицо Инны в свете фонаря над входной дверью показалось ему печальным.

Родион где-то застрял, и полковник поспешил навстречу жене. Уже спускаясь по лестнице в холл, он неожиданно почувствовал, что соскучился. И не просто так, а по ее женскому естеству. Что-то в походке Инны было непривычно покорное, а такие вещи его всегда возбуждали.

— Справились? — спросил он, целуя жену в щеку. Кошка жалобно мяукнула, и полковник не решился взять клетку из ее рук. — Где сын?

— Понесся к Володе. Собираются на озеро в ночь. Раков ловить, что ли…

— Пусть. Может, чайку выпьем?

— Погоди, Савелий. Я управлюсь с Джульеттой, тогда и поужинаем.

Жена ушла.

В том просторном помещении, которое она называла «зимним садом», один угол был отдан попугаям, и там же Инна устроила «кошкин дом». Из-за этих кошек между ними вечно разгорались битвы. То же самое и с припадочной Джульеттой. Поначалу Инна хотела устроить любимицу в своей спальне, но Савелий Максимович категорически воспротивился, потому что был давным-давно сыт по горло кошачьей шерстью, кошачьими воплями, кошачьими проблемами и потомством. Не говоря уже о запахе. Поэтому Джульетту сразу решили стерилизовать, однако из-за строительных хлопот было не до нее, и красотку в два счета обрюхатил местный помойный бродяга.

Вот тогда-то ее и переселили в «зимний сад», где огромные цельные окна все лето стояли настежь и куда мог беспрепятственно проникать Джульеттин драный ухажер.

В остальном Инна была умной и покладистой, с ней всегда можно было спокойно перетереть любую проблему. Кроме того, она давала мужчине оставаться самим собой, и полковник глубоко уважал ее за это.

Он женился по страсти — она его взяла с первого взгляда: тоненькая блондинка, сдержанная, воспитанная и чувственная. Из семьи с московскими корнями — даже выговор у нее остался московский. Таких у него никогда не было, но к женитьбе пришлось идти долго, и дело тут было не в Инне, а ее родителях. С ней-то все оказалось просто, это были безоглядные ночки, до сих пор в памяти; но и тут она проявила сдержанное благоразумие — не захотела, чтобы он думал, будто согласие родителей получено из-за того, что она беременна. Родион у них появился гораздо позже, когда он вдруг взбрыкнул и закосил на сторону. Но это случалось всего пару раз и только в начале их семейной жизни. В остальном он мог по праву считаться безупречным мужем и однолюбом.

Савелий Максимович сходил в кабинет, чтобы взять из бара бутылочку «Греми» — любимого коньяка жены.

Сын заглянул только перед самым уходом.

— Ты хотя бы поел? — оживленно спросила Инна Семеновна. В верхней столовой, где был накрыт стол к позднему ужину, пахло ее духами. Дверь на террасу была приоткрыта, на столе горели свечи.

— Конечно, мама. — Родион окинул взглядом стол. — По какому поводу иллюминация?

— Экономим электричество, — неуклюже пошутил полковник. — Вы куда собрались-то?

— На Нетечь. — Это было небольшое озеро в трех километрах к югу, связанное протокой с главным. — Большой фонарь в гараже?

— Да. На машине?

— На велосипедах. Вернусь утром, спокойной вам ночи. — Родион уже спускался вниз, когда его догнал голос отца: — Запри гараж и будь повнимательнее на дороге, особенно в лесу…

— Не понимаю я этих забав, — Савелий Максимович повернулся к жене. — Раки, блин! Лучше б по девкам бегал…

— Не ворчи, — примирительно сказала жена. — Всему свое время.

Инна Семеновна готовилась к серьезному разговору. Зная нрав мужа, она могла ожидать чего угодно: яростной вспышки, холодного бешенства, воплей, угроз. К таким вещам она привыкла и умела с этим справляться — слишком долго они прожили вместе, чтобы обращать внимание на эмоции.

— Я что-то проголодалась, — проговорила она, усаживаясь в кресло, придвинутое к столу. — Погаси верхний свет и давай присоединяйся. Денек был непростой…

— Как всегда: сама на свою голову. — Полковник не любил полумрак, но сегодня был не против. — Давненько мы с тобой вот так не сидели. Вертимся, вертимся, так и жизнь пройдет… — Он потянулся к бутылке. — Сегодня, слава богу, порешали с Ювашевым. Мороки по самое не могу, он жук прижимистый, и к тому же затребовал участок, на который положили глаз такие люди, с которыми никак нельзя ссориться. Пришлось подключать тяжелую артиллерию. Покуда всех ублажил, сто потов сошло. Но я доволен — моя доля оказалась даже больше, чем предполагалось… Хорош коньячок, а?

Она покосилась на осанистую фигуру мужа, сдержала улыбку и спросила:

— Надеюсь, ты Ювашева не звал на свой юбилей?

— А на кой он мне сдался? Отработанный материал. Пятое колесо в губернаторской телеге, а понтов как у японского императора. Уперся: вот вам же, Савелий Максимович, удалось получить земельный участок в водоохранной зоне, так почему я недостоин? Ей-богу, так и сказал. Ты порастряси мошну, как я два года подряд, побегай, послужи — вот и будешь достоин. Да и черт с ним! Что это я о делах? Собственную жену сутками не вижу… Инуль, может, сегодня со мной ляжешь?

— Может, — нежно усмехнулась она. — Нравится рулет?

— Еще бы. Ты у меня мастерица по этой части… да и по всем прочим тоже.

— Комплимент? — Инна Семеновна подставила бокал, чтобы муж плеснул в него немного коньяку, и подумала: «Сейчас. Потом к нему не подступишься».

— Твое здоровье, дорогой! — воскликнула она.

Пока Савелий Максимович энергично жевал дольку лимона, она как бы вне связи со всем остальным проговорила:

— Александра ездила со мной в ветлечебницу. Она мне очень помогла.

— М-м, — невнятно промычал полковник, наливая себе минеральной.

— Почему ты не хочешь позвать Валентина?

— Это Сашка уже надула тебе в уши? Мы же с тобой все решили, давно и окончательно!

— Я ничего не решала. Ты диктовал, а я составляла список. Кто у нас глава семьи? Я могу советовать во всем, но не в том, что не касается твоих родственников, Савелий!

— Я так решил. Точка. — Полковник набычился, побагровел и уставился на жену. — Ты что, уже все успела забыть? Бабы… Вам бы только прощать да панькаться с убогими…

— Только без крика, голубчик. Давай все обсудим спокойно, — Инна Семеновна вздохнула. — Я ничего не простила, и память у меня в порядке. Однако прошло столько лет… Ты хочешь и с сестрой порвать всякие отношения? Тогда зачем мы сюда ехали? Поближе к ним — это разве не твои слова?

— Ты сама знаешь зачем…

— Будь последовательным, Савелий. В Москву и Владивосток ты отказался, в Белоруссию не захотел, подавай тебе Украину, тут, мол, есть где развернуться… А вот не явится на твой юбилей родня, тебя же и спросят: а где, уважаемый Савелий Максимович, ваши единокровные брат и сестра?

— Глупость городишь. Кому на фиг они могут понадобиться?

— Да тому же Шереху. У него в поселке все под контролем, ты в курсе. И ему совсем не безразлично, кто живет у него под боком. Ты, что ли, уже забыл, как прокурор пытал тебя о родне? Кто да что, чем занимаются, есть ли дети… Хочешь поддерживать с ним отношения? Так позаботься, чтобы не было слухов. Геннадий Иванович проблемных людей избегает, это все говорят.

— Не нужно меня хомутать, я не…

— Ну, хорошо, — жестко оборвала Инна мужа. — Никто тебе не указ! Ты у нас — царь и бог. Это мы уже усвоили. Но и у тебя есть вина перед братом.

— Что такое? — Савелий Максимович в раздражении с полной руки наплескал себе коньяку. — В чем это я перед Валькой провинился?

— А интернат, в который ты законопатил мальчишку на целый год?.. Ты ведь и пальцем не пошевелил после той дикой истории…

— Мы тогда только что поженились, — угрюмо огрызнулся он.

— Ну и что? Ты же крутой, Савелий, а тут штаны отсырели?

— Хватит! — полковник вспыхнул, но сдержался. — Приехали… Ты, дорогуша, мне весь кайф поломала. Этого ты добивалась?

— Я тоже не жалую твоего младшего. Но ты просто обязан его пригласить!

— И после всего, что произошло, когда мы вернулись с той охоты, ты еще смеешь на меня давить?

— Не вопи, Джульетту напугаешь…

— К дьяволу твою Джульетту! — Тормоза окончательно отказали, и полковника понесло: — Убирай жратву и сама убирайся к своим блядским котам… Бутылку не трогай!

Она давно не видела мужа в такой ярости, однако была уверена: он быстро остынет, засядет в своей норе, прикончит коньяк, а утром попросит прощения за вчерашнюю грубость. Осталось совсем немного, чтобы окончательно дожать.

Инна Семеновна спокойно поднялась, погасила свечи, включила люстру и стала собирать посуду на поднос. Оставив на столе коньяк, воду и лимон, она отнесла поднос вниз, в кухню, вернулась с чистой полотняной салфеткой и аккуратно протерла полированную поверхность стола. Полковник грузно сидел, втянув голову в массивные плечи, и катал в ладонях тяжелый пузатый бокал с янтарной жидкостью.

— Вот что, Савелий! — твердо проговорила она уже на пороге, глядя прямо в его мрачное, сразу потемневшее лицо. — Позвони сестре и еще раз пригласи их. Всех четверых! Если ты этого не сделаешь, то я — запомни это! — я больше никогда не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Жена вышла, хлопнув дверью. Полковник поднялся, шагнул к распахнутому окну. Лужайка внизу была частично освещена садовыми фонариками. Хубилай дремал на прохладных плитах у гаража, однако услышал движение и поднял лохматую морду. Небо было чистым и битком набитым звездами.

«К лысому бесу этих родственничков, — скрипнул зубами Савелий Максимович. — Тоже мне: мой дом — моя крепость. И стоило об этом мечтать все эти годы?»

5

Квартира, к радости Марты, оказалась пустой.

Бросив в прихожей сумку, она сразу же отправилась под душ. Это она делала автоматически — после тренировок, школы и даже после прогулок. Водопроводная вода мало чем отличалась от воды в бассейнах, кожа постоянно зудела, но Инна Семеновна передала Марте какой-то особый гель и специальный смягчающий крем — по рецепту ее косметолога. Крем находился в здоровенной пластиковой банке, пах водорослями и цвет имел соответствующий, однако мгновенно впитывался и помогал.

Банка всегда стояла в ванной, но сейчас Марта ее нигде не обнаружила, хотя хорошо помнила, что, вернувшись со сборов, сунула ее в шкафчик.

Перерыв все подряд, она наскоро ополоснулась и накинула махровый халат. По рекомендации все той же Инны Семеновны, кожу не следовало вытирать насухо.

Когда Марта выходила из ванной, зажав под мышкой джинсы, футболку, трусики и полотенце, чтобы развесить все это на раскладной сушилке на балконе, — в замке входной двери звучно провернулся ключ.

Через секунду перед ней предстал дядюшка Валентин.

От неожиданности — Марта предположила, что вернулся кто-то из родителей, — она растерялась, юркнула обратно в темную ванную и заперлась. Сердце колотилось, пока она стояла, прислушиваясь к возне в прихожей, а потом к шагам, которые на секунду затихли перед запертой дверью.

Наконец раздался тихий смешок — Валентин взглянул на выключатель и проследовал дальше.

Она ждала, чтобы выбраться из своего убежища, но все еще опасалась какой-нибудь подлости. Он мог подстерегать ее сразу за дверью или, как это не раз уже случалось, возникнуть из туалета в полузастегнутых брюках. Мог перехватить на ходу и притиснуть к стене.

Марту слегка замутило — должно быть, от голода. Кроме легкого завтрака утром на даче и мороженого в кафе, она ничего не ела целый день.

Ванная была тем местом в их доме, которое она особенно не любила. Это началось лет с пяти. Обычно считают, что дети не так уж много запоминают из раннего детства, но она-то помнила, и в ней навсегда остался страх перед мыльной водой, которая поднимается все выше и выше, доходит до подбородка, а она, оцепенев, не в силах вырваться и спастись.

Это было как корявая зарубка в памяти: Валентин, голый по пояс, копошился над ней, намыливая волосы (почему-то обычным мылом), больно оттягивая пряди и запрокидывая назад ее голову, чтобы пена не попадала в глаза. Она не смела и пикнуть. Мать сказала: мне некогда, твой отец снова в командировке, тебе поможет вымыть голову дядя, и без выкрутасов, пожалуйста. Я просто не понимаю, что с тобой делается, когда ты видишь ванну с водой! Ты, Марта, уже большая девочка, могла бы и сама искупаться.

Никто из них понятия не имел о том, как она однажды тонула и испытала глубинный, ни с чем не сравнимый ужас перед тем, от чего невозможно защититься. То ли это было в момент ее рождения, то ли много позже в крохотном деревенском прудике. Ее дед отвернулся на секунду, чтобы взять полотенце, а она оступилась и угодила в маленький омуток…

Поэтому и в тот раз, когда не отец, а Валентин купал ее, совсем маленькую, Марте приходилось сжимать зубы и сдерживать готовый вырваться крик. Наконец он включил душ, чтобы смыть с ее волос пену, а она не смела даже пошевелиться, чтобы большим пальцем ноги дотянуться до слива и выковырять проклятую резиновую пробку. Ванная продолжала наполняться, вода уже подступала к горлу, но Валентин крепко удерживал ее одной рукой, а другой поливал волосы. «Потерпи, киска…» — услышала она, отчаянно зажмурилась и смирилась с кошмаром.

Позже, когда отец отвел ее в бассейн, в первое время Марте было очень не по себе. Со временем все прошло, за исключением единственного: дома она никогда не наполняла ванну водой, ограничиваясь душем…

Она продолжала ждать, прислушиваясь, пока внезапно, словно сам собой, не вспыхнул свет. В зеркале отразилось нечто неприглядное: красное, с перепуганными глазами, взъерошенное, длинная шея в пупырышках озноба.

Марта взяла щетку, пригладила мокрые волосы, запахнула плотнее халат и вышла.

Валентин топтался в кухне, гнусавя под нос какой-то шансон. Она щелкнула выключателем и направилась на балкон в комнате родителей, где стояла сушилка. Внезапно Валентин оказался прямо позади нее и перед самой дверью схватил за плечо.

— Пустите! — Марта попыталась стряхнуть цепкую клешню, но не вышло.

В принципе, Валентин был не намного выше ее, хотя и сильнее. Изловчившись, можно было бы врезать дядюшке, но она не хотела его бесить, потому что не знала, что из этого может выйти.

— Куда все пропали? Где твоя мать? Почему она до сих пор не вернулась?

— Понятия не имею. Уберите руки!

— Я готовлю ужин, детка. Привез кое-что вкусненькое…

— Ну и что? — Марта дернулась, высвобождаясь, и повернулась к нему.

— Ты так быстро растешь. Скоро от милой малышки не останется и следа.

Ее снова замутило. Марта покосилась в сторону кухни.

— У вас там что-то горит.

— Ох, черт, и в самом деле. Совсем забыл, — засуетился Валентин. — В общем, жду тебя к столу…

И так будет во веки веков. Потому что он не собирается покидать их дом. От него разит вагоном, угольной гарью, засаленными простынями, хотя по натуре он чистюля. И еще чем-то таким, что и не описать.

Если бы Марта знала, как пахнет секс, она употребила бы именно это понятие, но ей была известна лишь теоретическая механика интимных отношений. Теоретиков вокруг нее в последнее время было полным-полно — их команда выезжала на сборы всем своим разновозрастным составом. Девчонки постарше не затруднялись ни в лексике, ни в описании своих подвигов.

Парни были сдержаннее, один даже томился по ней. Дарил плюшевые игрушки и однажды набрался храбрости устроиться рядом с Мартой на пляже. Они были ровней — обоим скоро четырнадцать. Из-под полуприкрытых век она видела, какое у этого мальчишки несчастное лицо и как у него что-то шевелится и набухает в плавках, когда он смотрит на нее, вернее, на трусики ее купальника. Но то было другое, почти детское, и они не боялись обидеть друг друга.

С Чужим все иначе. Особенно в те часы, когда приходится оставаться с ним наедине.

Взгляд его зеленоватых, небольших, близковато посаженных глаз не отпускал ее ни на минуту. Как будто терпеливый охотник все время целится в тебя из двустволки, заряженной липким сиропом. Неужели мать, когда они собираются все вместе, не замечает этих ощупывающих взглядов исподтишка, а видит лишь сдержанного, слегка надменного и ироничного своего младшего братца, который пытается учить уму-разуму строптивую племянницу. Или притворяется?

Отец — тот вообще ничего вокруг не замечает, погруженный в свои дела… А кстати — у него же отпуск, а его все нет и нет…

Прихватив из прихожей сумку, Марта направилась в свою комнату и только тогда обнаружила новехонький замок в двери. Не какую-нибудь хлипкую защелку, а настоящий замок, компактный и надежный с виду, с шарообразной латунной ручкой, в которую изнутри вставляется ключ.

Одним движением она захлопнула за собой дверь, повернула ключ и сунула его в карман халата.

Буквально через полминуты с той стороны раздался острый стук костяшками пальцев. Марта злорадно усмехнулась, и тут же в памяти всплыл разговор Родиона по мобильному. В нем почему-то упоминалась ее мать, которую нужно забрать с работы…

Есть хотелось до колик.

В сумке нашелся пакет с яблоками — белый налив, дачный, кусок подсохшей кулебяки, упакованный в пергамент, и какая-то зелень. Она и не заметила, когда бабушка успела все это туда сунуть. Марта разбросала вещички по полкам и уселась за письменный стол у открытого окна — перекусить.

В дверь снова заскреблись, но рот у нее был набит, и она не удостоила Чужого даже мычанием.

Покончив с едой, Марта смахнула крошки со стола, выбросила огрызок яблока в окно и, не гася свет, улеглась в халате поверх старого клетчатого пледа, предварительно отодвинув стопку чистого постельного белья к стене.

Стало тихо-тихо. Валентин, должно быть, убрался к себе, набив брюхо в одиночестве, чтобы на полночи прилипнуть к компьютеру…

Проснулась она от негромкого настойчивого стука в дверь. Голос отца произнес:

— Марточка, впусти меня, пожалуйста!

— Ща-а-с, папа! — Марта зевнула, нащупала ключ в кармане и босиком прошлепала к двери.

— Ну, как тебе? — спросил Федоров с порога, кивая на замок и радостно глядя на дочь. Он был под легким хмельком. — Пришлось повозиться — будь здоров…

— Спасибо, пап. Входи.

Прежде чем захлопнуть дверь, Марта выглянула. Ни звука. «Неужели ушел?» — подумала она и обернулась к отцу. Он уже сидел, развернув стул спинкой к письменному столу, с блаженным выражением на лице. Тем самым, которое появлялось, когда он бывал навеселе.

— А где мама?

— Не знаю, — ответила Марта, не вдаваясь в подробности.

— Вот и Валентин не в курсе, — вздохнул Федоров. — Что-то загуляла наша Александра Максимовна…

— Ты что, выпил? — уже начиная злиться, спросила она. Если Валентин сейчас снова полезет со своими приколами, поддержки от отца в таком состоянии не дождаться. Одни улыбочки.

— Сущую чепуху, Марта, — ответил Федоров с шутовским и одновременно покаянным видом. — Поверь! Но если бы ты знала, кого я сегодня случайно встретил! Причем почти через двадцать лет!

— И кого же? — Она забралась на кровать, сунула подушку под спину и укутала ноги полами халата.

— Леху Гаврюшенко, одноклассника. Уму непостижимо! Мы шесть лет за одной партой просидели. Он теперь персона. Руководит следственным отделом в городской прокуратуре.

— Ну и что? — Марта исподтишка зевнула, прикрыв рот ладошкой. В животе подозрительно заурчало. Сейчас бы какой-нибудь бутерброд…

— Ты ничего не понимаешь! — Федоров возмущенно покрутил носом. — Что значит: ну и что? Человек добился того, чего хотел. Мы с ним были не разлей вода. Их семья жила в соседнем дворе, и твоя бабушка считала Лешку способным парнем, хоть и законченным лентяем… Мы, знаешь ли, интересовались чем угодно, только не уроками. И к четвертому классу изобрели разделение труда: я делал задания по математике, она мне легко давалась, да и твой дед всегда был под рукой, а он — остальные письменные. Встречались за полчаса до школы, передирали друг у друга готовое, и — вперед! Устных не учили в принципе. Леха считал, что если человек не полный обалдуй, то способен все сечь на лету…

— И чем же вы занимались в остальное время? — спросила Марта, одновременно чутко прислушиваясь к голосам, доносившимся из кухни.

Отец, сосредоточившись на своих мемуарах, не обратил на них ни малейшего внимания.

— О! У нас было чем заняться. Футбол. Зимой — хоккей и каток. Зоопарк — в старших классах мы там прогуливали уроки… Была одна такая лазеечка в ограде, и мы всей компанией, человек восемь… Впрочем, это уже не важно, — спохватился Федоров. — Главное, Марта, в том, что через двадцать лет мы с Лехой Гаврюшенко встретились так, будто расстались только вчера. Миром правит случай!..

Она не любила этих ностальгических сеансов. Никому на самом деле это не интересно, кроме того, кто сам пускается в воспоминания. Однако приготовилась терпеливо слушать и кивнула отцу — мол, продолжай, сгораю от нетерпения. На самом деле ей просто не хотелось выходить в кухню, и причину этого она знала.

— Я ездил на фирму забрать кое-какие бумажки и на обратном пути решил заскочить в супермаркет. И сразу увидел Алексея возле кассы. Поразительно — он почти не изменился. Такая, знаешь ли, косая улыбочка, пристальный взгляд… Да что расписывать, скоро сама увидишь, я его пригласил к нам. Ну, конец рабочего дня, в этой толчее разве поговоришь? — Федоров неожиданно разволновался, ему захотелось курить, но Марта внимательно слушала, и он не стал ради сигареты тащить ее на балкон. — В общем, переместились мы в кафе на втором этаже, заказали бутылочку и часок посидели за разговорами…

— Часок? — Марта усмехнулась.

— Думаешь, нам не о чем было поговорить? Ведь мы оба поступали в один и тот же институт — юридический. Было дело. Лешка меня сбил с толку, он тогда мечтал стать адвокатом. В те годы это было жутко престижное заведение, и шансов практически никаких. Кто мы были? Мальчишки из обычных полунищих семей. Правда, у Алексея тетка работала делопроизводителем в суде, но вряд ли это могло иметь какое-то значение… Но он и тогда был упрямым и все-таки выстоял. А я, насмотревшись на тамошнюю публику, когда мы только пришли подавать документы, развернулся и отчалил. Гаврюшенко потом назвал меня трусом. В тот год мы оба поступили — он в юридический, я на свою радиоэлектронику… Не все сложилось, как он хотел, и адвокатура так и осталась на горизонте, но работой он, в общем, доволен.

— А ты?

— Я? Само собой, — удивился вопросу Федоров. — Как же по-другому? Иначе тоска зеленая…

— А как вы с мамой познакомились? Ты никогда не рассказывал.

— Элементарно. Твоя мать только что окончила училище и пришла работать в больницу. Мы там как раз монтировали рентгеновскую установку, ну и вот… Между прочим, Гаврюшенко тоже женат, двое сыновей. Я ему рассказывал о твоей маме, о тебе и о том, как мы с Александрой… — Федоров в панике оборвал себя на полуслове.

Однако Марта уже давно слушала вполуха: в коридоре по ту сторону двери нетерпеливо прохаживался Чужой, давя линолеум плоскими ступнями в домашних кожаных туфлях. Эту его шаркающую походку ни с чем не спутаешь.

Наконец в дверь дважды постучали. Марта отрывисто бросила «да». В щель проделся дядюшка и обычным своим елейным тоном пригласил обоих в кухню — «отведать незатейливой стряпни».

— Ты иди, папа, — сказала Марта, когда Валентин скрылся. — Мне нужно переодеться.

Федоров поспешно вышел, кляня себя на чем свет стоит. Едва не проболтался о том, как убеждал жену завести ребенка и чем это кончилось. И бутылка «Мукузани», которую они прикончили в кафе, тут ни при чем. Все дело в инерции после абсолютно откровенного разговора с Алексеем. Но то был давний и близкий друг, на которого можно положиться во всем, а тут такой ляп…

Пришлось отправиться в ванную, сполоснуть разгоряченное лицо и хотя бы отчасти привести себя в порядок.

Жена все еще не вернулась, телефон в прихожей и его мобильный тупо молчали, в квартире плавилась напряженная тишина.

Мысль о том, что уже не первый год подряд он проводит свой отпуск совершенно бездарно, мелькнула у него ровно в ту минуту, когда Александра шагнула в прихожую, а из своей комнаты показалась дочь.

— Привет, мама! — воскликнула Марта. — Чего это ты…

— Саша, — перебил ее внезапно возникший на пороге кухни Валентин, — ну где же ты бродишь?

— А что стряслось?

— Да ничего особенного.

— Тогда какие претензии?

— Нет претензий. Ты голодная?

— Еще бы.

— Ну так пошли ужинать…

Это была их персональная манера общения. Марта постоянно замечала что-то в этом роде. Будто он был маминым начальством или капризным мужем, не приведи бог.

Александра даже не рассердилась. Сбросила с отекших ног босоножки, повесила сумочку и, словно не замечая Марту, отправилась мыть руки. При этом на ее лице мелькнуло совершенно необычное выражение. Какое-то упрямо-торжествующее.

Стол в кухне был накрыт словно к парадному приему.

Бутылка вина с пестрой этикеткой, пять тарелок из сервиза, свернутые кувертом салфетки, хрустальные бокалы. Тонко нарезанная ветчина, испанская салями, маслинки, огурчики-корнишончики… Ба, а это еще кто у нас за столом? Гости?

Марта замерла на пороге. Спиной к кухонному окну смущенно переминался отец с сигаретой в руке, а рядом, на табурете, восседало довольно жалкое, стриженное почти под ноль существо. Голая худая шея болталась в растянутом вырезе тайваньской футболки. Только поднапрягшись и приглядевшись, в нем можно было распознать женскую особь, причем довольно молодую. Никаких намеков на косметику, из украшений — три серебряных колечка в мочке левого уха.

А может, это все-таки мужчина? — усомнилась Марта, но существо в итоге оказалось девицей, потому что дядюшка, легонько подтолкнув Марту к столу, сказал: «Садись, знакомься, — моя коллега Людмила… Это, Люсенька, моя племянница Марта, я тебе о ней рассказывал…»

Марта кивнула и отвела взгляд от гостьи, — должно быть, та успела появиться в доме, пока она спала.

Вошла Александра и устроилась на привычном месте — во главе стола, искоса поглядывая на эту самую Люсю-Людмилу. Марта потянулась к столу, по-быстрому собрала в тарелку дань — хлеб, ветчину, сыр, огурец и пару маслин, которых терпеть не могла, и поднялась. Напоследок прихватила баночку «пепси».

— Ты куда? — рассерженно спросил Валентин. — Саша, ну что это такое! Опять эти ее фокусы…

— Пусть ест, где хочет, — примирительно проговорил Федоров.

Александра промолчала и стала накладывать закуски на свою тарелку, словно следуя примеру дочери.

Когда Марта скрылась у себя, Валентин захлопотал вокруг девушки, которая сидела все так же неподвижно, глядя в одну точку. Он потянулся к бутылке, разлил вино и театральным жестом приподнял бокал.

— Сережа, Сашенька! Дорогие мои, я встретил свою судьбу… Мы с Люсей решили пожениться!

Девушка не шелохнулась.

— Сегодня встретил, что ли? — не скрывая иронии, спросила Александра. — Как-то это у тебя все… скоропостижно… Ну что ж, мы рады за тебя…

Валентин приобнял девушку за острые плечи, тут же отпустил, сунул ей под нос тарелку и внятно шепнул: «Ну выпей же, милая, и поешь, пожалуйста…»

На мгновение Федорову почудилось, что в ласковом голосе Валентина звучит ощутимая угроза. Но ничего подобного и быть не могло — это сам он завелся после встречи с Гаврюшенко, мерещится разная чушь. Конечно, все это довольно неожиданно, но Валентину действительно давно пора обзавестись семьей. Другое удивительно: за все эти годы он не привел в дом ни одной женщины, а ведь ему уже порядком за тридцать.

Когда вино было выпито и Александра с Валентином занялись едой, Федоров попробовал разрядить напряжение, которое все равно не спадало.

— Откуда вы родом, Люся? — спросил он у девушки, снова закуривая. — Если, конечно, не секрет.

Прозвучало неуклюже. И что ему, в самом деле, до этого? Однако она ответила, назвав какой-то городишко в области. Помолчав, добавила, что теперь живет здесь, родители далеко, школу закончила четыре года назад, однако поступить никуда не удалось ни в Киеве, ни в этом городе.

Голос у невесты Валентина оказался приятный, низкий и бархатистый, несмотря на подростковую внешность, с едва заметной хрипотцой. И как ни странно, дурацкий вопрос Федорова словно расколдовал девушку. Она стряхнула оцепенение, взялась за вилку, что-то съела и отпила несколько глотков из бокала.

— Мы познакомились, — жуя и жестикулируя, вмешался жених, — вполне случайно… у Люси это был первый рейс после курсов проводников резерва, а напарник мой загремел в больницу. Язва, знаете ли, тут шутки в сторону. Вот ко мне и прикомандировали Людмилу. Волновалась, конечно, девочка, но справилась на отлично. Верно я говорю?

— Валентин Максимович мне очень помог. Все оказалось не так трудно, как меня пугали на курсах.

— Понравилось в проводниках? — Почему-то эта девчушка вызывала у Федорова симпатию. И еще — жалость.

— Да я еще не поняла, — девушка неожиданно улыбнулась, обнажив чистые, слегка крупноватые зубы. — Работа как работа. Я много чего перепробовала за это время.

— И когда вы… м-м… собираетесь пожениться? — Александра исподлобья взглянула на младшего брата.

— Валентин Максимович пошутил, — краснея, проговорила Людмила. — Мы ничего такого не обсуждали.

— Прикури и мне, Сережа, — Александра перевела взгляд на девушку. — Благодарю. — Она взяла протянутую мужем сигарету и глубоко затянулась. — Что-то я вас, Людмила, не пойму. И тебя тоже, Валя.

— Дело в том, что я снимаю квартиру за городом, и Валентин Максимович предложил мне пожить у вас пару дней… В промежутке между сменами.

— Люся, я тебя попрошу — побудь пока в комнате, — суетливо перебил Валентин. — Я к тебе сейчас присоединюсь. Еще вина?

— Нет, спасибо.

— Ты сыта?

— Да. Спокойной ночи. — Девушка неторопливо сложила салфетку.

Валентин встал, чтобы пропустить ее к выходу из кухни. Неожиданно Людмила оказалась высокой, выше его на полголовы. Прищурившись, он проследил, как она идет по коридору, слегка покачивая худыми бедрами и свесив тонкие кисти вдоль тела, и снова уселся.

— Какое тебе дело, кого я к себе привел? Чего вы прицепились к девушке? Сказано — невеста, и точка…

— Не понимаю, Валя, зачем ты устроил этот спектакль? — возмущенно проговорила Александра.

— Не поднимай шум, сестричка, нет повода.

— Эта Людмила… она и в самом деле твоя… напарница?

— Во всех смыслах. Она же сама подтвердила… И вообще — какое это имеет значение? Толковая девушка, с ней приятно общаться… — Он явно начинал заводиться. — Что тебе опять не так?

— Ну, я пошел, — сказал Федоров. — Загляну к Марте…

— Иди уж. Мы тут сами приберем. — В тоне жены не было ни намека на благодушие. — У Марты с утра тренировка. Скажи, чтоб немедленно ложилась…

Как только они остались одни, Александра смерила брата тяжелым взглядом и процедила:

— Ну?

— Что конкретно тебя интересует?

— Откуда взялась эта… бритоголовая? Где ты ее подцепил?

— На станции Завасино. Знаешь такую? Три хатки, десяток гусей, грязь по колено и пьяный сторож на выходной стрелке. До райцентра четырнадцать километров по проселку. Стоянка полторы минуты.

— Никогда не слыхала. Значит, не проводница?

— Слушай сюда. Девчонка без роду и племени, только что из колонии. Без денег и жилья. Стояла вся в слезах у моего тамбура, потому что ни один козел в поезде не захотел ее пустить. Голодная, с тощим вещмешком. Я ей денег сую, а она: «Гражданин начальник, возьмите до города, я вам вагон вымою…»

— Пожалел, значит?

— Пожалел, — кивнул Валентин, расслабляясь от того, что Александра смирилась и теперь проглотит все. — Кто б не пожалел такую славную девушку?

— Зачем же ты затеял идиотский театр? Не предупредил? Неужели б я не поняла?

— Тебя не было весь вечер. И муж твой явился только час назад. Кого предупреждать? Я с Люсей на вокзале простился, дал на всякий случай свой телефон. У нее здесь какая-то подружка, вышла на полгода раньше, к ней она и поехала. Да не срослось — подружка оказалась в отъезде… Ну и звонит сюда. Я говорю — приезжай. Тут мы ей слепили на скорую руку биографию…

— Она будет жить с тобой? Здесь?

— Временно, Саша, пока…

— Но ведь ты работаешь! — перебила Александра. — Тебя нет дома по нескольку суток!

— У меня три свободных дня. Попытаюсь через Фролова устроить ее в управление дороги, хотя бы уборщицей. У них есть общага для персонала. Все будет путем. — Валентин усмехнулся. — Может, и в самом деле рискну жениться…

— Вперед, — сказала Александра, сгребая посуду со стола. — Нет возражений. Только уж будь так добр, перебирайся вместе с молодой супругой прямо в вашу распрекрасную общагу.

В комнате Марты Федоров невольно продолжал прислушиваться к тому, что происходило в кухне. Пока все шло как будто мирно. Буря так и не разразилась.

Когда оттуда донесся звон убираемой посуды и плеск воды, он широко зевнул и взглянул на дочь.

Марта как раз заталкивала кулаком подушку в свежую наволочку.

— У тебя все готово на завтра? — спросил он.

— Да, папа, — ответила она.

— Твой дядя только что объявил нам, что намерен жениться…

— И вы поверили? — Марта обернулась и теперь смотрела на отца без тени улыбки. — Иди спать и забудь все, что он вам наплел. Никто ему не нужен, и уж тем более жена. Рядом с Валентином Максимовичем женщины, если не брать в расчет нашу маму, долго не задерживаются.

6

Никакой Люсей-Людмилой она не была.

Звали ее Наташа Орлова, а родилась она на окраине Москвы в тысяча девятьсот восемьдесят пятом. Ее мать, тоже Наталья, опытный врач-педиатр, только в тридцать семь лет с трудом смогла выносить и произвести на свет единственного ребенка.

В самое смутное время перемен, когда ей исполнилось шесть лет, отец увез их с матерью в Украину. В Луганске жила родня по дедовой линии — двоюродные братья, тоже Орловы. Там он вместе с братьями закрутился в каком-то мутном торговом бизнесе, потому что жена долго не могла устроиться по специальности, а деньги от продажи двухкомнатной квартирки в Бирюлево скоро закончились. У отца были золотые руки, он всю жизнь проработал на «вазовской» станции техобслуживания, а здесь пришлось выкручиваться по-всякому.

Когда она перешла в третий класс, ранним осенним утром отца вместе со старшим из двоюродных братьев расстреляли неизвестные в пяти километрах от пограничного перехода. Орловы везли из России товар и остановились перекурить и выпить кофейку на опушке. Стояло начало октября, отец сунулся в лесок поискать опят.

Тут их и накрыли.

Наталья-старшая как раз в это время собралась выйти из дома — по дороге в клинику нужно было отвести дочь в школу. Внезапно нахлынула болезненная тревога, замутило и закружилась голова. Пришлось присесть на диванчик в коридоре и переждать. Она подумала, что следовало бы измерить давление, но время уже поджимало.

Выходя, она с нежностью подумала о муже, которого не видела целую неделю и соскучилась. Уже сегодня он будет дома.

Позже мать вспоминала об этом так часто, что Наталья-младшая запомнила ее рассказ до мелочей.

Это головокружение, эта дрожь в пальцах, эти ватные ноги. И перед началом приема — тонометр в кабинете, на котором ничего особенного. И как она была рассеянна весь день на вызовах, как ошиблась, выписывая рецепт сопливому аллергику Алику Соломонову, — Наташа могла и среди ночи вспомнить имя этого ребенка, — а потом спохватилась, вернулась с полдороги и переписала рецепт, пряча глаза. Как, забрав дочь из школы, торопилась домой с набитой под завязку сумкой с провизией, чтобы порадовать своего Дмитрия.

Мобильники в ту пору были еще редкостью, а домашний не отвечал, и она решила, что муж, умаявшись с дороги, прилег отдохнуть. Им с братом приходилось по очереди сидеть за рулем ржавого «рафика»…

Дом оказался пустым, ни следа присутствия отца — даже брошенное второпях на кухонном столе полотенце так и лежало. Мать принялась за стряпню, потом спохватилась, что у двоюродного брата есть мобильный, стала искать записанный в блокноте номер. Там тоже не откликались. Наконец усадила дочь за стол, поставила перед ней тарелку, а сама отправилась звонить жене брата Никиты.

Ее опередили. Звонок был из прокуратуры, с полной информацией о случившемся, однако она не закричала, чтобы не испугать дочь…

Потом они жили только вдвоем. Мама работала, а Наталья-младшая, едва окончив школу, сразу поступила в Луганский филиал КИБИТ — института бизнеса и технологий. Оставшийся в живых дядя Андрей, закоренелый холостяк, который со временем обзавелся небольшим мебельным магазинчиком, подарил ей компьютер.

Дядя пытался ухаживать за мамой, но без особого успеха. После гибели отца замуж она больше не хотела. Так или иначе, но Андрей Петрович им обоим всегда помогал, и ей иногда даже становилось жаль его — симпатичного увальня с мягкими темно-карими глазами и большими руками в вечных ссадинах. Пока она училась в институте, он регулярно подбрасывал ей денег, привозил фрукты и конфеты — «девочке надо, девочка изнуряет себя учебой», а однажды отправил их с матерью в Крым, в какую-то бывшую «здравницу всесоюзного значения».

Еще она нежно любила вдову дяди Никиты — черноволосую красавицу тетю Люсю. Но через год после похорон тетя вышла замуж и вместе с новым мужем, тремя детьми и свекровью отбыла в Израиль.

Мужем ее стал тот самый следователь, который занимался делом об убийстве братьев Орловых, и то, что он там накопал, заставило его потребовать у начальства предоставить гражданке Гитович Людмиле Александровне круглосуточную охрану. Однако ему отказали.

Тетя Люся, которая на этом свете никого и ничего не боялась, попыталась взять в свои руки бизнес покойного Никиты, но уговоры следователя и замужество перевесили. Все нажитое было поспешно продано, фирма перешла в собственность человека, близко стоявшего к прокурорским, уголовное дело ушло в архив. А там и отъезд.

Возможно, Наташа и назвалась Люсей только потому, что это имя было связано в ее памяти с сильной, смелой и властной женщиной — такой, какой ей самой никогда не стать — не те гены. Будто имя могло что-то изменить в ее судьбе.

Там, на заплеванной платформе, Люся Гитович просто отодвинула бы плечом этого Валентина и гордо поднялась бы в вагон. У Наташи не было этой величественной осанки, не было харизмы, как теперь говорят, и она продолжала стоять у дверей тамбура, жалобно заглядывая проводнику в глаза, словно голодная дворовая собачонка.

И он мигом все про нее понял, психолог паршивый. Как же это она, битая-перебитая, не разглядела и приняла его за совсем другого человека?

Должно быть, потому, что ей во что бы то ни стало нужно было одолеть этот последний отрезок пути до города, где жила Анюта, а сил уже ни на что не оставалось. Не было и денег — то, что к освобождению прислал дядя Андрей, было истрачено. Кончилась еда, разрядилась старенькая «Моторола», и она даже не могла позвонить и успокоить маму, внятно объяснить, почему возвращается не в Луганск, а едет к какой-то там Анне Грушко, отсидевшей за мелкое хищение в одной с нею колонии.

Андрей Петрович забрать ее не смог — за неделю до конца срока мама позвонила и сообщила, что он лежит в гипсе. Где лежит, почему лежит — неважно. Наташа в тот раз твердо сказала матери, что дома будет месяца через три, а как только окажется на свободе, сразу свяжется с ней.

Объяснять причину не было времени. Поэтому, выйдя за ворота колонии, первым делом Наташа позвонила домой. Мама расплакалась и стала кричать в микрофон: «Солнышко мое, что ты такое задумала? Где ты находишься? Немедленно возвращайся домой, не добивай меня…» Наташа как раз стояла на автостанции, и пускаться в объяснения под прицелом чужих глаз ей было невмоготу. Она пробормотала в трубку: «Я потом еще перезвоню, мамочка…», а когда вечером, перед тем как пересесть с одного рейса на другой, позвонила снова, то услышала: «Устименко обещает, что они сразу возьмут тебя на ту же должность. Ты просто не представляешь, сколько он сделал ради того, чтобы тебя освободили досрочно…»

Устименко был заведующим отделением коммерческого банка, он же ее и посадил. Поэтому Наташа не сдержалась, закричала: «Я не хочу, мама, быть им ничем обязанной!» — и в ответ услышала жалкое всхлипывание.

Она отключила телефон, чтобы следующим утром, на свежую голову, попытаться объяснить, что хотела бы заработать денег и вернуться домой независимой и свободной, но сдуру, в расстройстве, набрала номер Анюты. Та на радостях протараторила битых полчаса, обнулив счет ее мобильного и разрядив батарею.

Зато теперь у Наташи был точный адрес подружки и надежда. Осталось добраться до города, где она жила. Несмотря на все свои проблемы, Анюта сумела обойти все препятствия, зацепилась и, судя по ее словам, вполне успешно держалась на плаву…

Наташа окончила институт в двадцать два и сразу же нашла неплохую работу — тут пригодились знание компьютера на уровне куда более высоком, чем у рядового пользователя, и способность быстро анализировать текущие ситуации. К сожалению, в собственной ситуации она разобралась только тогда, когда уже было поздно.

В ее обязанности на первых порах входило консультирование клиентов по предлагаемым услугам, помощь в работе с системой электронной очереди и обучение «неграмотных» работе с устройствами для получения идентификаторов и паролей.

Банк назывался экспортно-импортным, но в их отделении львиную долю составляли операции с пенсионными счетами. Остальное с точки зрения руководства было как бы приятным, но необязательным дополнением. Поэтому ей постоянно приходилось возиться с ворчливыми, подозрительными, туго соображающими стариками и старухами, что с лихвой компенсировали зарплата, надбавки и еще кое-какие деньги, которые капали на ее карточный счет.

Все рухнуло в считанные дни, когда следственные органы ни с того ни с сего начали фронтальную проверку в отделении. В конце недели ее арестовали, но, допросив, выпустили под подписку. И только гораздо позже, уже в колонии, она окончательно разобралась во всем и поняла, как лихо ее «кинули».

На первом же допросе она порывалась все объяснить следователю, дохлому очкарику. Тот, казалось, слушал ее внимательно и с участием, однако когда он задал вопрос: «Но ведь и вы получали процент?» — Наташа замолчала. На эти деньги наконец-то одели и обули маму, а себе она купила замечательную сумку от «Малберри» — небольшую, элегантную и вместительную, из полированной кожи. О такой она давно мечтала. К тому же тетя Люся звала их в гости, в Хайфу. Однако поездку решили отложить до следующего лета, когда Наташа закрепится на работе, а пока латали дыры в хозяйстве.

К следующей встрече со следователем Наташа усердно готовилась, решив стоять на своем — ведь она полностью доверяла своему начальству. Но тут возник адвокат, нанятый банком к предстоящему процессу, и все пошло по другому сценарию. Этот господин нисколько не скрывал, зачем Устименко послал его к ней. И доводы у него были непробиваемые. «Вас, девочка моя, никто не посчитает злодеем, — адвокат протянул ей стерильно чистый носовой платок, чтобы она вытерла мокрые глаза. — У судей тоже есть дети и внуки. Молодость часто ошибается, за это сурово не карают. Получите от силы три-четыре года…»

Наташа оцепенела и с ужасом уставилась в его непроницаемые глаза: «Но я же… ни о чем таком не подозревала…» Адвокат ее перебил, скупо улыбнувшись: «Голубушка! Вам и не полагалось подозревать. А теперь прекратите разводить сырость и выслушайте меня внимательно…»

Ей было предложено не открывать рта и во всем соглашаться со старшим следователем по экономическим преступлениям Михаилом Олеговичем Фроловым. Фролов этот не зверь, наоборот — человек с образованием, неглупый и не жадный. Смягчающие обстоятельства найдутся. Суд придется пережить, но адвокат постарается добиться, чтобы заседание прошло в закрытом режиме. Особого позора не будет. Наташа выйдет на свободу года через два — это максимум. О ее матери позаботятся.

«Я внятно излагаю? — Холодноватые глаза адвоката излучали уверенность. — Ведь вы не станете осложнять себе жизнь бессмысленным упрямством, Наталья Дмитриевна, не так ли?»

Она все поняла, но все-таки спросила: «Почему я должна вам верить?» — «А вам ничего другого и не остается, — ответил он, пожимая плечами. — Иначе придется терпеть гораздо дольше…»

Она смирилась, приняла условия, однако подписать какие-то бумаги, которые в ту, самую первую, встречу подсовывал адвокат, — наотрез отказалась, чем даже вызвала его уважение. Когда все закончилось, она постаралась забыть их имена, лица и даже ту тихую улочку в центре, где находилось отделение банка и куда она с таким подъемом спешила каждое утро…

Поразительно, ведь она в свои двадцать пять была еще девственницей.

Это пришло ей в голову, когда Валентин, совершенно не заметив, что его гостья всю ночь ни на секунду не сомкнула глаз, около семи утра, позевывая, выбрался из постели и направился в туалет. Наташа осталась лежать, отвернувшись к стене.

Не то чтобы на нее не обращали внимания мужчины. Просто не складывалось. Наташа считалась «привлекательной» — высокая, с узкими бедрами, длинноногая, тонкокостная шатенка с глазами цвета недозрелых каштанов — что-то желто-зелено-карее, меняющее цвет в зависимости от настроений, которым она обычно старалась не поддаваться. Она не любила длинных волос, они ей мешали, но так коротко, под машинку, стала стричься только в колонии.

Первый ее парень, однокурсник, очень нравился маме, во второго — случайного попутчика в маршрутке — она влюбилась с той минуты, когда он с ней заговорил. Но этот симпатичный и смешливый художник совершил роковую ошибку — после первых же поцелуев повел ее знакомиться с родителями. Там Наташа мгновенно поняла, что его мать никогда не допустит, чтобы она вошла в их дом в качестве жены сына.

Они с Гришей встречалась еще примерно месяц — Наташа позировала ему в мастерской приятеля, а потом, пройдя все возможные этапы сексуальных переживаний, предшествующих взаимному обладанию, внезапно исчезла. Что называется — обрубила концы. Григорий отчаянно хотел с ней переспать, но она отказала — не стоило усложнять жизнь ни ему, ни себе.

Третий — и последний по счету — кавалер появился почти сразу, как только Наташа вошла в круг новых служебных обязанностей. В отделении он числился менеджером по связям с ВИП-клиентами, ходил петухом, был старше ее лет на пять и поначалу ей сильно не понравился. Однако этот Игорь так трогательно опекал ее, так сдержанно и умно ухаживал, так сопереживал, когда с нею случилась беда, что она почти поверила, что у нее есть настоящий друг.

Пару раз они ужинали в китайском ресторане, после чего Игорь отвозил ее домой на своей новенькой серебристой «хонде». Он единственный из сотрудников банка постоянно присутствовал на всех заседаниях суда, не сводя с нее печального, слегка телячьего взгляда и время от времени тревожным полушепотом переговариваясь с адвокатом.

Игорь и был тем человеком, который сделал ей предложение, от которого, как говорится, трудно отказаться. Речь шла о простой услуге: не позволит ли Наташа использовать ее счет в том же отделении банка для перевода некоторых сумм.

— Откуда? — сразу спросила она.

— Из Пенсионного фонда, — был ответ. — Разумеется, не за красивые глаза. Твоих — полпроцента от каждой операции.

— И большие суммы? — поинтересовалась Наташа, начиная сомневаться, хотя в целом выглядело соблазнительно.

— Значительные. — Игорь озабоченно вздохнул. — Видишь ли, у нас вечная неразбериха во взаимоотношениях с фондом. Сотни копеечных доплат, особенно сейчас, когда размеры пенсий постоянно корректируются. Мы таким образом решаем кучу проблем.

— А это законно? — спросила она.

— Что? — удивился Игорь.

— Полпроцента. Моих.

— Не сомневайся, — сказал он. — И вообще: ты в этой операции как болван в преферансе.

В преферанс Наташа играть не умела, но поняла, что сама она к комбинациям банковского начальства отношения иметь не будет. Счет так счет.

Позже, раскладывая по полочкам обрывки информации, которые всплыли на суде, в переговорах с адвокатом и в свидетельских показаниях, которые были на девять десятых враньем, она догадалась, откуда брались деньги.

Управляющий имел доступ к «спящим» счетам — к таким, которые не трогали по нескольку лет. Их было много, и выяснять, где эти люди, живы они или на том свете, ни у кого не было ни малейшего желания. Наоборот.

А технология оказалась элементарной. Кто-то из менеджеров верхнего звена оформлял фиктивные требования из Пенсионного фонда на возврат якобы ошибочно перечисленных мелких сумм. Суммы автоматически снимались со «спящих» счетов и направлялись в фонд. Там заранее проплаченный сотрудник не подтверждал возврат и отправлял деньги обратно. Но не на счета, с которых они были сняты, а на Наташину карточку. Оттуда они уходили в неведомом направлении. Скорее всего на покупку ценных бумаг, на займы, какие-то гранты, краткосрочные кредиты. И только после этого возвращались к тому, кто сочинил всю эту комбинацию, чистыми, как младенческая слеза. А самое главное, все выглядело так, будто она сама все это и сочинила.

Впрочем, суду так и не удалось доказать, что те восемьдесят миллионов гривень, которые успели пройти через ее счет до проверки, принесли Наташе какую-либо выгоду. Зато полпроцента — это да, тут не поспоришь.

Она быстро разобралась в программном обеспечении, с которым работали в отделениях и центральном офисе банка, и однажды в течение целого рабочего дня занималась только тем, что мониторила все, что происходило с ее счетом.

Больше всего это было похоже на то, как вирус-троянец множит, открывая одно за другим, окна в браузере. Мелкие суммы — по десятке, двадцатке, сотне, стремительно сыпались словно из ниоткуда, суммировались, обезличивались и так же быстро уходили в никуда. Тогда она не стала вникать — просто посмотрела. Ей достаточно было того, что сказал Игорь.

Он, между прочим, пару раз написал ей в колонию. Коротко и нежно. Она прочла, почувствовала фальшь и не ответила. Вычеркнула из памяти.

Вернулся Валентин, опустился на край постели и тронул холодными пальцами стриженый затылок Наташи. Ее тело мучительно напряглось под простыней. Она повернула голову, и он наклонился поцеловать в лоб — почти отечески.

От него пахло «Колгейтом», мылом и сладковатой туалетной водой. Ночью у них никакого секса не было, но происходило нечто такое, о чем она старалась не вспоминать.

Наташа посмотрела Валентину в глаза и спросила:

— Я могу уйти отсюда?

— Нет, — мгновенно ответил он.

— Почему?

— А тебе некуда идти. Во всяком случае здесь. Я сейчас съезжу в Управление резерва, там у меня дела. Заодно решим и твой вопрос. Часа через три вернусь, обговорим остальное…

— Что же это нам с тобой обговаривать? — поинтересовалась она.

— Ты за что отсидела? — вместо ответа произнес Валентин, выпрямляясь. — Расскажи-ка дяде. То, что ты не Людмила, я уже знаю, а вот твоя история о поезде, от которого ты якобы отстала, мне показалась туфтой сразу, как только я тебя разглядел.

— Ты и сам мастер сочинять сказки. Вроде вчерашней, — сказала она с усмешкой. — Нигде я не сидела.

— Брось, Наташа. Я хочу помочь тебе устроиться на работу. Ты мне действительно нравишься.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Тоже мне, загадка природы. Заглянул в твои документы еще в поезде, пока ты бегала в туалет. Они у тебя в рюкзаке, в потайном кармане.

— Вернул на место, надеюсь?

— Обижаешь, — оскорбился Валентин. — Я же не карманник. Так за что тебя закрыли?

— Убила человека. Непреднамеренно, — сказала она, перехватив его пристальный взгляд.

— Тогда тебе и впрямь некуда идти, кроме милиции. Ты поднадзорная?

— Слушай, может, хватит? Что ты во всем этом понимаешь? — вспыхнула она.

Валентин одевался без всякого стеснения — менял трусы, натягивал брюки, пудрил подмышки — будто они и впрямь были близкими людьми.

— Все уже расходятся, — деловито сообщил он. — Сестра убежала к восьми в больницу, племянница через полчаса отправится на тренировку. С ней, скорее всего, уйдет и Сергей — он собирался к старикам на дачу. Как встанешь — поешь и спокойно жди меня. Все в холодильнике. Отдыхай пока, Наталья. Вернусь — пробежимся по магазинам, тряпок прикупим, а то ты похожа черт знает на кого…

Она едва дождалась, чтобы Валентин наконец-то ушел.

Как была, нагишом, Наташа бросилась к двери и опустила собачку замка. Метнулась к своему жалкому рюкзачку, брошенному на пол под окном.

Слава Богу, документы, сдохший мобильник и жалкие остатки денег оказались на месте. Там же лежали ее старенькие часики, которые она сняла и сунула в кармашек, когда вчера ходила мыться. В настоящей ванне, с горячей водой, душистой пеной, шампунями трех сортов и мягким полотенцем в придачу. Впервые за семьсот пятьдесят дней и ночей.

Стрелки на часах показывали восемь тридцать семь.

Валентин был единственным мужчиной-проводником в том поезде. Именно поэтому она решилась к нему подойти, хотя вагон был купейный.

Она перебралась на железнодорожную станцию, потому что на автобус, как выяснилось, денег у нее уже не хватало. Она и не знала, что всего за два года билеты стали стоить так дорого. Но даже если бы она вышла на трассу и ее подобрала попутка, задаром никто бы ее не повез.

Как же это она так просчиталась, что в результате оказалась в этой глухомани? И все потому, что вместо денег на дорогу в колонии ей выдали бумажку на бесплатный проезд до Луганска. А в Луганск Наташа даже не собиралась. И вот теперь она в Завасино, о котором раньше и слышать не слышала.

Близится ночь. Перекантоваться на автостанции негде — вся она размером с куриный сарай.

Наташа вышла на воздух, опустилась на облупленную скамейку и прикурила одну из двух остававшихся у нее сигарет. Рядом тут же пристроился алкаш и выразительно кивнул на мятую пачку «Примы-люкс», которую она все еще сжимала в руке. Наташа протянула вместе с зажигалкой. Тот повертел в грязных распухших пальцах с обломанными ногтями и вернул, заявив, что последнюю не возьмет. На это она сказала, что есть еще, а мужчина хрипло закашлялся: «Не ври. У тебя и так проблемы. Надо уехать?»

Он оказался местным и объяснил, что добраться до города можно дизелем, он идет семь часов, но ближайший только завтра днем. К тому же по пути зверствуют контролеры. Можно попробовать сесть на проходящий скорый, который будет часа через три. Если повезет, конечно. К женщинам-проводникам лучше не соваться, их за это гоняет начальник бригады. Вокзал рядом, десять минут ходу; главное — по пути не светиться, а то на нее и так уже косятся местные оглоеды.

Она усмехнулась, оставила алкашу сигарету и ушла…

Валентин не задавал никаких вопросов. Просто отвел в купе проводников и запер снаружи. Уже потом, когда поезд тронулся и он вернулся, они поговорили. Она назвалась Люсей и выдала драматическую версию с поездкой на отдых с друзьями. Потом он напоил ее чаем с печеньем и уложил в пустом купе в дальнем конце вагона.

До самого города она проспала. В девять утра, когда прощались на огромном и шумном вокзале, Валентин нацарапал на клочке бумаги номер своего мобильного. Наташа потащилась через весь город к подружке, но наткнулась на глухо запертую дверь. Она постучалась к соседке по площадке, и тут выяснилось, что Анюты не будет до завтра.

Соседка, войдя в положение, впустила ее к себе только для того, чтобы с домашнего коротко, уложившись в тридцать секунд, позвонить Валентину. Почему ему? Во-первых — больше некому, а во-вторых — она доверилась ему, как доверялась любому человеку, который отнесся к ней по-доброму. Жалеть об этом приходилось, но не так часто, как может показаться…

Когда Валентин ушел, Наташа натянула джинсы и собственную, далеко не свежую, черную футболку, набросила плед на раскладное кресло, в котором провела ночь с Валентином, и направилась в кухню.

Там было чисто и свежо от приоткрытого окна. Но для начала она умылась и с особым рвением вычистила зубы. Сварила чашку крепкого кофе и выкурила сигарету из пачки, принадлежавшей Александре, — так, кажется, звали хозяйку дома. Сигареты были слабые, незнакомой марки, тонкие, но приятные на выдохе.

Курить ее научила Анюта на втором месяце пребывания в колонии.

Вспомнив о подруге, Наташа снова попробовала дозвониться, но трубку у Анюты не брали. Звонить с городского на мобильный она не рискнула — телефон чужой, а это деньги. Тогда она вернулась в комнату Валентина — поискать зарядное устройство и вернуть старенькую «Моторолу» к жизни. Устройство обнаружилось в нижнем ящике компьютерного стола, но не подошло.

Наташа опустилась в кресло перед столом. Взгляд ее упал на нетбук. Чуть помедлив, она протянула руку и откинула крышку. С любого городского портала, если, конечно, интернет подключен, можно сбросить Анюте эсэмэску.

Компьютер загрузился в полминуты, но сразу затребовал пароль. Повозившись, Наташа определила, что пароль этот — восьмизначный. В принципе, количество символов совпадало с числом букв в имени «Валентин», но само по себе это еще ничего не значило. Владелец у компьютера был крученый, с фантазиями, и в голову ему могло взбрести все что угодно. Однако попробовать стоило.

На всякий случай она перевернула нетбук и осмотрела днище. Потом открыла дисковод и бросила беглый взгляд на каретку. В этих местах кое-кто записывает пароли, в особенности важные, не надеясь на память. Раньше это не раз ей помогало, но только не сейчас. Отсюда вывод: пароль, которым пользуется Валентин, забыть невозможно. Все-таки имя. Но тут масса вариантов.

Их она и перепробовала. Основные комбинации русских и латинских букв, из которых состоит имя «Валентин». Обратное чтение, перестановки слогов. Цифровая интерпретация.

Ничего не получалось. Компьютер отругивался и не желал пускать ее дальше. Пока Наташу не осенило. Язык!

Старая фишка. Включить английский, а имя набрать на русской клавиатуре. Или наоборот.

«Наоборот» сработало сразу. Операционная система загрузилась. Инет работал, но перед тем, как найти портал, с которого можно бесплатно посылать сообщения на мобилки, она не удержалась, полюбопытствовала — что тут у скромного проводника. Открыла подряд несколько файлов, пробежала тексты, споткнулась об картинки и видео, после которых сразу же запустила почтовую программу и бегло просмотрела несколько входящих и исходящих, борясь одновременно с тошнотой и страхом, что ее за этим застанут.

Анюта окончательно вылетела у нее из головы. Наташа поспешно выключила компьютер и заметалась по комнате, собирая свои вещи, потому что дальше оставаться здесь нельзя было ни минуты. Как в бараке с больными сибирской язвой.

Спустя самое короткое время она шагнула на лестничную площадку. Позади звучно защелкнулся язычок автоматического замка. Путь был свободен.

Но настоящую полную свободу и грусть она ощутила лишь тогда, когда оказалась со своим трепаным рюкзачком в двух кварталах от этого дома. На ходу мелькнула мысль о матери — уже не виноватая, а спокойная, потому что мать все-таки должна ее понять.

На улице никто не обращал на Наташу внимания. Она была такой же, как все, — шла по собственному маршруту, не в строю, не боялась улыбнуться некстати или обронить не то слово, никто здесь не имел права затащить ее в вонючий нужник в бараке, придавить к стене и прошипеть в лицо: «Хорош выпендриваться, сучка!»

Она не видела города больше двух лет, и, странное дело, он не оглушил ее, не вызвал раздражения или чувства потерянности. Наташа с удовольствием спустилась в прохладный вестибюль метро и через полчаса добралась до спального района, где обитала единственная ее близкая приятельница.

Анюта, к ее полному изумлению, оказалась дома.

Из телефонного разговора Наташа знала все здешние новости. О том, что единственный младший брат Анюты, ровесник Наташи, снова, кретин безмозглый, под следствием, что Анютин сожитель подался в Россию на заработки до Нового года, потому что вбил себе в голову жениться на ней, а также о том, что мать подружки выписалась из квартиры, поселилась в Старых Шаурах у тетки Муси, больной раком желудка, и завела кучу коз. И теперь, когда Наташу с ликующими воплями, не дав рта раскрыть, втащили на крохотную кухоньку, сунули в руки чашку с заваренным как деготь чаем и сигарету, предстояло выслушать все остальное.

Как оказалось, Анна твердо стояла на ногах, с прошлым было покончено.

— Я, подруга, теперь могу предстать перед Господом с чистой совестью, — с важностью заявила Анюта. — Хоть сию минуту.

— Рано ты, мать, собралась на это свидание, — улыбнулась Наташа.

— Может, и рано, да только знаешь, что я тебе скажу? Как-то оно беспокойно.

— Что беспокойно?

— Жить по-человечески. Мы с моим младшим ни секунды о смерти не думали, когда лезли на ту фирму. А ведь там охрана с помповыми стволами. Прибить — на раз. Лихие были, хотелось пожить красиво хоть недолго. А теперь, — Анюта щелчком отправила окурок в открытое окно, — теперь я, Натуся, даже дорогу с опаской перехожу. Стою столбом по полчаса и таращу глаза от страха. И рожать боюсь, а мой благоверный ноет: подавай ему мальчишку. А потом — девчонку… Ладно, проехали… Пошли в комнату, там у меня шкаф, подберешь себе чего-нибудь…

— Что, мой прикид совсем не годится?

— Мы, Наталья, завтра идем устраивать тебя в агентство. Надо выглядеть солидно. Ты же за деньгами или как?

— Ну, и за ними тоже… Я, вообще-то, к тебе приехала, Аня. Больше пока некуда. — Все это они уже не раз обсуждали накануне Анютиного выхода на волю. — Кое-что и у меня есть. Джинсы, там, светлые, то-се… — Наташа искоса оглядела сбитую, полногрудую фигуру своей приятельницы. — Да и размеры у нас с тобой… гм… не особенно совпадают.

— Тогда спустимся в сток и нароем тебе барахла…

Второй человек за сегодня пытался навязать ей какой-то другой образ.

— Не пойду, — сказала Наташа. — Найдется какой-нибудь халатик? Я постираю то, что на мне, и лягу немного подремать, если можно. Устала как собака. Дай мне свой мобильный, я позвоню маме, а вечером пополню тебе счет. Да — и одолжи мне немного денег, чтобы я не чувствовала себя нахлебницей… И что там еще за агентство, где нужно выглядеть, как ты говоришь, «солидно»?

— Не заводись, да? — Анюта прищурилась. — Я-то помню, что ты у нас гордая, из интеллигенции. Взаймы на первое время дам. В остальном — делай что хочешь, носи что хочешь — хоть голышом шляйся… Агентство называется «Фрекен Бок». Заправляет там одна жуликоватая дама лет под пятьдесят, вся в золоте, похоже, из конторских. Я с нею о тебе говорила — возьмет, никуда не денется. Нанимает дур вроде нас с тобой — убирать квартиры и загородные дома крутым. Мыть окна, драить унитазы, полировать плитку. Чистить картошку и всякое такое. Клининг называется. Платит средне, но если понравишься какой-то хозяйке, та может тебя нанять напрямую, без всякой фрекен. Тогда совсем другое дело. Вот меня, к примеру, — Анюта оживилась, — ты не поверишь, Наталья! — один раз погнали прямиком к областному прокурору. У него в Шаурах — там недалеко моя матушка теперь крестьянствует — особнячище. Типа небоскреб. Я три дня подряд отпахала, а ночевала у матери. Остались премного нами довольны…

Анюта вдруг примолкла, соображая.

— Слушай! А это идея! Давай погодим пока с агентством. Потрудись-ка ты завтра вместо меня, а я съезжу своего младшего придурка проведаю. Пока то да се, глядишь — живые бабки на руки. Ты как?

— Это у прокурора, что ли?

— Да нет. Он меня отрекомендовал какому-то полковнику. Адрес дам. Не ближний свет, ехать часа два, но того стоит. Переночуешь, если понадобится, у моих родичей. Ну что, согласна?

— Еще бы!

— Вот и ладненько. Давай, располагайся как дома, а я пока жратвой займусь…

Все вроде бы начинало складываться.

Наташа так и сказала матери, преодолев наконец ее отчаянное сопротивление планам дочери. Она даже не назвала город, в котором придется прожить неизвестно сколько, но добавила единственное: Рождество будем праздновать вместе.

Велела передать привет Андрею Петровичу, секунду подумала и попросила никому, кто бы он ни был, не давать номер ее мобильного.

Часть вторая

1

— Валентин! — голос у Александры был низкий, бесцветный, как всегда, когда она волновалась. — Мы опаздываем!

Она постучала еще раз и подула на костяшки пальцев.

— Уже, — глухо отозвался он из-за двери. — Иду.

Родион с машиной ждал внизу, а брат до сих пор не появлялся из своей комнаты. Дверь с вечера была заперта на задвижку, завтракали без него, на скорую руку. Восьмое августа, половина одиннадцатого, день рождения Савелия. В полдень велено быть в Шаурах. Есть из-за чего дергаться.

Наконец задвижка щелкнула. Валентин, шаркая своими кожаными шлепанцами, прошествовал в ванную. Грянула вода.

— Есть что-нибудь будешь? — перекрывая шум, спросила Александра.

— К лешему, — отфыркиваясь, отозвался брат. — Спасибо. Сыт.

Всем своим видом он давал понять, что его ломают через колено и вся эта суета с юбилеем — никчемная выдумка сестры.

— Сергей! — обернулась Александра, продолжая упрямо топтаться в коридоре, словно Валентин мог в любую секунду сбежать. — Готовы?

— Спрашиваешь. — Муж показался в дверях гостиной, за его спиной мелькнула принаряженная Марта. То есть это она так думала, что принаряженная. Шорты с кучей карманов, неизвестная яично-желтая футболка с черным росчерком «Brain» наискось, зеленые бразильские кеды. Короткие рыжеватые вихры разодраны жесткой щеткой. Впрочем, все равно, — на улице духота, которую неделю подряд столбик термометра к полудню выползает за тридцать.

Зато Сергей по полной форме. Стального цвета рубашка, светлые хлопковые брюки и в тон узкий оливковый галстук, мягкие мокасины, через левую руку — пиджак. Она с удовлетворением окинула взглядом рослую и все еще стройную фигуру мужа и сейчас же переключилась:

— Валик, поживее, будь добр!

Из комнаты брата снова донеслось невнятное бормотание. Затем появился и он сам, приглаживая на ходу влажные волосы над оттопыренными, всегда чутко настороженными ушами.

— Поехали, что ли?

Марта прижалась к стене, пропуская дядюшку в прихожую. Обои показались липкими, дышать в доме уже было нечем.

Валентин вышел первым, Александра застучала каблуками следом. Сергей замешкался, запирая на оба замка входную дверь. Отстав на десяток ступеней, Марта спускалась, слушая, как мать выговаривает:

— И нечего корчить из себя мученика! В конце концов, мы семья. Ты и вообразить не можешь, чего мне все это стоило. Нужно поддерживать родственные отношения…

— Какие еще отношения? — вполголоса огрызнулся Валентин. — Это кролики думают, что у них отношения. А на самом деле их разводят.

— А можно без пошлостей? — Александра притормозила на площадке, и ее глаза, обычно темные и встревоженные, посветлели. Она явно разозлилась. — Тем более при ребенке. Ты мог бы с уважением относиться к тому, что я делаю для тебя.

— А кто сказал, что я без? — Валентин усмехнулся и махнул сразу через три ступени. — Ну, хочешь, я сейчас…

— Не хо-чу, — прошипела Александра, догоняя. — Хватит! И перестань меня дергать!

Марта невольно отметила, что мать, такая большая, уже грузноватая, хотя все еще подвижная, рядом с сухощавым братом, несмотря на перебранку, старается съежиться и стать вровень. Такое часто бывало. Она будто жертвовала в его пользу пространство, занимаемое ее собственным широким, всегда разгоряченным телом.

Солнце с козырька подъезда падало, как плита, и слепило, отражаясь в никеле и темно-вишневом лаке. Родион подогнал джип прямо к подъезду. Двигатель работал, полупрозрачный дымок из выхлопной относило сквознячком. Широкая, перекрещенная никелированным металлом пасть «доджа» уставилась прямо на них. Тяжелый, с рублеными обводами и выпирающей нижней челюстью бампера, он казался хищной тварью, рептилией, припавшей к щербатому асфальту на расставленных лапах.

Валентин присвистнул.

— Ай да дракон! Я смотрю, Савелий нехило поднялся.

Он суетливо обежал джип и, приставив ладонь козырьком ко лбу, с расстановкой прочитал на корме: «Ни… Найтро».

Родион сквозь голубоватое стекло помахал Марте, потянулся вправо и распахнул сразу обе двери — переднюю и заднюю. Марта споткнулась о старый коврик цвета гусиного помета у подъездной двери, отец тут же обогнал ее и бросил пиджак на кожаное сиденье рядом с водителем.

Пришлось лезть назад, в самую глубину салона. Зато прямо перед ней оказался стриженый затылок Родиона, торчавший над подголовником. Он сейчас же обернулся, вздернул крупный, твердо очерченный, как у отца, подбородок с тенью светлой щетинки.

— Привет, Мартышка!

Марта что-то буркнула в ответ, чтобы не было заметно, как она рада его видеть, и заерзала, придвигаясь потеснее к левой двери, потому что вместо матери на среднее место мигом занырнул дядюшка Валентин и тут же вольготно раскинулся, распростер мослы, закинул обе руки за голову.

С этого момента Родион перестал ее замечать. Сидел прямо, насупившись, и даже на затылке читалось напряжение.

Последней опустилась на сиденье Александра, расправляя платье и глядя прямо перед собой.

Дверь захлопнулась, Родион повернул регулятор кондиционера и стал сдавать назад, чтобы развернуть «додж». После густого, как горячий сироп, солнца сразу стало знобко, Марта поежилась.

— Холодно, Марточка?

Она перехватила пристальный взгляд справа. Он без спешки прополз от ее высоко поднятой острой коленки по бледному исподу бедра, осыпанному пупырышками гусиной кожи, добрался до вздернутого отворота шортов, застыл на миг и прыгнул вверх. Ей почудилось, что на голой ноге остался след — вроде тех, что оставляют за собой садовые улитки.

Валентин слегка придвинулся. Марта сразу почувствовала: дернулась, вспыхнула и потухла, как волосок в перегоревшей лампе.

— Родион, — небрежно обратился он к племяннику. — Ты б малость прикрутил свой морозильник. А то мы тут как ножки Буша…

Тот, не оборачиваясь, повел плечом. Джип как раз сворачивал на проспект, протискиваясь в левый ряд. Транспорт шел валом, особенно к окружной, — те, кто не уехал вчера, ломились за город глотнуть воздуху после сумасшедшей недели. Убавив кондишн, Родион включил музыку — Кита Джаррета, и под джазовое фортепьяно надобность поддерживать беседу как бы сама собой отпала. Лишь время от времени картонным голосом встревал со своими советами навигатор.

Только на кольцевой, битой-перебитой и запруженной фурами, Сергей обратился к жене:

— Ты купальник не забыла?

— Господи! — вздрогнула Александра, отрываясь от окна. — Что у тебя в голове? Откуда ты взял, что я там развлекаться собираюсь? Ты вообще-то понимаешь, насколько все серьезно?

— Ладно-ладно, — примирительно отозвался Федоров. — Проехали. Ты не возьмешь у меня пиджак, а то я его тут совсем изомну?

— У меня руки заняты, — проговорила Александра, прижимая к груди сумку, в которую на всякий случай еще накануне загрузила семейные фото — из тех времен, когда еще был жив их отец. — Отдай Марте.

Кроме фотографий в сумке лежал подарок юбиляру: упакованный в шелковую бумагу и перевязанный ленточкой, многозначительно смахивающей на орденскую.

Сергей перебросил пиджак дочери.

Марта закутала ноги скользкой, с шелковистым блеском, тканью, цепко удерживающей запах отцовских сигарет и бальзама после бритья, подтянула повыше и сразу же почувствовала себя лучше. Почти в полной безопасности. Теперь еще бы понять, почему Родион сегодня дуется и изображает сфинкса.

До поворота на юго-восточную трассу пришлось тащиться в колонне. Впереди настырно маячила, мотаясь из одного ряда в другой, грязно-оранжевая цистерна, за рулем которой сидел какой-то сумасшедший. Тормозить приходилось через каждые полсотни метров. Родион только щурился и тянул воздух сквозь зубы, чтобы не ругаться.

Наконец проскочили развязку и ушли с окружной. Дорога сразу очистилась. Джип без заметного усилия прибавил — замелькали складские постройки, одиночные пятиэтажки, выстроившиеся в шеренгу пригородные бабки с ведрами ранних яблок, зады аэропорта. Потом все слилось в сплошную пыльно-зеленую полосу, которую рассекла надвое мелководная, заплывшая ряской речушка. На поверхности болтаются пластиковые бутылки, берег загроможден старыми покрышками.

По ту сторону зачастили разношерстные домики и оградки садовых участков, подобравшихся под прикрытием вишенника к самой трассе, и Федоров поискал глазами вверх по пологому склону — где-то там должна петлять грунтовая дорога к станции электрички. Рядом расположена дачка родителей. Но не нашел — машина уже катилась под уклон. Родион гнал слишком быстро, наверстывая, и Сергей снова стал следить, как наматывается на колеса липкая асфальтовая лента с рыжим пунктиром разметки.

Взлетели на холм. С вершины во все стороны побежали сутулые жерди подсолнухов, а далеко, за верховой дубравой и другими холмами, мигнула туманная серо-фиолетовая плоскость воды.

Километров через десять вынырнул указатель: «Шауры, 3,5 км». Стрелка смотрела налево. Родион притормозил, пропустил встречный «ниссан» и свернул на узкую бетонку. Под колесами загремели стыки, но не успели проехать сотню метров, как Валентин подался вперед, одновременно зачем-то больно стиснув локоть Марты, и отрывисто произнес:

— Останови!..

— Что? — с недоумением обернулся Родион.

— Тормозни на секунду, если нет возражений.

Джип сполз на обочину.

— В чем дело? — все тем же бесцветным голосом поинтересовалась Александра.

— Ну-ка пусти, Шурочка.

Она распахнула дверцу и выбралась из машины, с подозрением поглядывая на брата.

Не обращая на нее внимания, Валентин по-петушиному, на полусогнутых, взлетел на откос и нырнул в заросли.

Сергей присоединился к жене, когда та уже сломала первую сигарету и безуспешно пыталась прикурить следующую, чиркая пустой зажигалкой. Он протянул свою. Александра жадно затянулась и выпалила:

— Что за адский характер!

— При чем тут характер?

— Ты разве не видишь, что творится с братом? После истории с этой девицей я его просто не узнаю…

Федоров отвернулся. Из машины донесся смех дочери. Сквозь боковое стекло было видно, как она, склонившись к Родиону, что-то торопливо говорит ему прямо в ухо.

Почувствовав на себе взгляд, Марта обернулась — на лице все еще блуждала улыбка, и сразу отвела глаза.

«Совсем дети, — подумал Сергей, словно отстраняя от себя навязчивую тревогу жены. — Оба, несмотря на разницу в возрасте, как мягкая глина. И никогда не знаешь, над чем они смеются вдвоем. На губах улыбка, а глаза ускользают».

В отличие от Александры, он чувствовал себя спокойным и расслабленным. В конце концов, не так уж и важны все эти размолвки между родичами. Рано или поздно все само собой образуется. И нечего делать ставку на этот дутый юбилей, как жена. Все равно никакого примирения с Савелием не получится — в этом он был почему-то уверен.

Валентин с треском выбрался из кустов и спустился к машине, помахивая ладонью и сияя, будто шествовал по трапу «боинга».

— Че смурные? — поинтересовался он. — Не на поминки ж едем…

— Садись. — Александра швырнула окурок в кювет, дождалась, пока брат заберется в машину, села сама и с силой захлопнула дверь.

Перелесок кончился, миновали открытое пространство с хутором и водокачкой на бугре, затем дорога плавно изогнулась на юг, и впереди зачернела зубчатая полоса старого сосняка, над которой колыхалось полуденное марево. Кита Джаррета сменил Доктор Джон. «Додж» нырнул в лесную тень, и по обе стороны дороги распахнулись колоннады мощных бронзовых стволов, опутанных у основания космами тонкой сухой травы.

Еще пару километров лесом — пока впереди не нарисовалась бело-красная жердь шлагбаума, перекрывающего бетонку. Рядом добротная, обшитая сайдингом сторожевая будка, а направо и налево от дороги, прямо через чистый, без подлеска, сосняк — изгородь из проволочной сетки насколько хватает глаз.

Родион затормозил, опустил стекло и высунулся. Из будки выполз потный охранник в майке, камуфляжных штанах и берцах, стрельнул глазом на номер «доджа» и поплелся поднимать шлагбаум. Прозрачное облако ненадолго закрыло солнце.

— Шауры, — сказал Родион Сергею. — Во как у нас строго, видали? Только все это туфта. Со стороны озер можно и пройти, и заехать. Хоть дорога там жуткая дрянь. И вообще — никакие это на самом деле не Шауры. Настоящие, старые, в двух километрах отсюда, а это — садовое товарищество «Озерное». Во всяком случае, по карте.

В новых Шаурах все было не так, как в пригородных коттеджных резервациях, которые во множестве появились в середине девяностых. Там многоэтажные, с башнями и балясинами, особняки лепились вплотную, окно в окно. Участки мизерные, земли не видно под строительным мусором. Многие дома годами стояли недостроенными, разрушаясь и зияя пустыми проемами.

Бетон за шлагбаумом стал ровнее, и дорога сразу пошла под уклон. Постройки попадались на глаза нечасто, зато заборы были сплошные, кирпич и дикий камень, метра под три. Из-за них выглядывали верхушки уцелевших при строительстве сосен, кроны лип и яблонь, которых здесь наверняка не было еще десять лет назад, когда эту территорию начала осваивать городская власть, нарезав себе участки по полгектара. Оставалось только удивляться, как в эту компанию затесался Савелий Смагин, никакого отношения ни к администрации, ни к правоохранительным органам не имевший.

Машина свернула раз и другой, в дальнем конце открывшегося проезда сквозь ивняк и прибрежные тростники блеснула вода.

Не доезжая до берега с полсотни метров, Родион притормозил и вывернул руль. В такой же, как и повсюду здесь, ограде, доходившей до самой береговой полосы, сверкали свежей краской автоматические ворота. Створка с тихим гудением поползла вверх, и «додж» неторопливо вкатился на выложенную шестигранными бетонными плитами площадку перед гаражом.

По правую руку в просторном вольере тут же отряхнулся и поднялся на задние лапы громадный, дымчатой шерсти пес. Навалившись всей тушей на сетку вольера, он подозрительно уставился на приезжих, однако голоса не подавал.

Сергей вышел из машины, разминая ноги и прикидывая, что зверюга эта, хоть и смешанных кровей, ростом будет повыше его, а весу в ней, надо полагать, куда больше.

Никто из хозяев как будто не спешил их встретить.

Оттуда, где стоял Федоров, пока жена хлопотливо высаживалась из джипа, была видна просторная ухоженная лужайка. Гравийная дорожка, обсаженная карликовыми можжевельниками, вела от гаража к дому — двухэтажному осанистому особняку под австрийской черепицей, с двумя террасами, верхней и нижней, широкими окнами и полукруглыми травертиновыми ступенями. Ступени поднимались к двустворчатой входной двери. Дом затеняли три старые сосны, одна из них с раздвоенным гнутым стволом.

Дальше, в глубине, у противоположного края участка, — длинный флигель, соединенный со служебными помещениями, а ниже, где ограда открывалась прямо к озеру, за кустами желтела свежим сосновым брусом недавно отстроенная баня.

Решетчатый настил тянулся от бани к причалу, который уходил метров на двадцать в озеро по проходу, выкошенному в зарослях тростника. Над причалом серебрилась дуплистая ива. Душный полуденный ветерок гнал небольшую волну, пара «казанок» и желтый катамаран, приспособленный под электрический движок, толкались бортами у конца причала.

Весь участок — не полгектара, но уж никак не меньше трети, был спланирован и тщательно ухожен, причем в подборе кустарников и цветов на клумбах чувствовалась рука профессионала, а во всем остальном — твердая хозяйская рука. Прямо перед домом в небольшом водоеме, обложенном по периметру мшистым камнем, вальяжно грелись на солнце листья кувшинок, водяного гиацинта и еще каких-то неведомых Федорову водных растений. По поверхности расходились медленные круги.

Трещал и крутился распылитель на газоне, пахло мокрой газонной травой и птичником, а под просторным полосатым навесом, на сквознячке, уже были расставлены столы и белели скатерти. Поблизости находился кирпичный очаг для барбекю.

Марта стояла рядом с отцом, морща нос и насмешливо оглядывая все это свежевыкрашенное великолепие.

— Нравится? — спросил Сергей.

— Не знаю, — Марта дернула плечом. — Пес симпатичный. Как его зовут?

— Спроси у Родиона.

Они прозевали момент — Родион куда-то улетучился, а между матерью и ее братом успела вспыхнуть и закончиться короткая перепалка. Все происходило в машине, и до них донеслись только последние слова Александры:

— Можешь делать что хочешь, но, по крайней мере, держи себя в руках. Ты уже не мальчишка, и все обиды забыты. Так и заруби на носу. Вот уж не думала, что ты, Валентин, такой трус!..

Федоров взглянул: Валентин сидел молча, откинувшись на подголовник и полуприкрыв глаза, и, казалось, не собирался трогаться с места. Выглядел он еще более бледным, чем обычно, но при слове «трус» дернулся, оскалил зубы и полез из «доджа» наружу.

Александра попятилась, пропуская брата, отвернулась и решительно направилась к дому, звучно впечатывая каблуки в бетон. Сумку, в которой покоилась предназначенная юбиляру хрустальная фляжка в кожаном футляре от «Далвэй», она сунула под мышку и крепко прижимала к себе локтем. На презент юбиляру ушел весь ее приработок за последние полмесяца — полсотни капельниц на дому.

Сергей взял Марту за руку.

Они все еще плелись гуськом по солнцепеку — Валентин замыкал шествие, когда в проеме дверей, в тени под навесом застекленной галереи, нарисовалась внушительная фигура Савелия Смагина.

Отставной полковник был в голубой тенниске и ослепительно-белых брюках для гольфа. Тугие щеки заливал темный румянец, а массивная голова с зализом, прикрывающим смуглую плешь, казалась посаженной прямо на крепкие, по-военному развернутые плечи. Брюшко слегка намечалось, а в остальном Смагин выглядел моложе своих шестидесяти. Ни тени улыбки на слишком крупном даже для его комплекции лице, и ни шагу навстречу вновь прибывшим.

— Савушка! — вскричала Александра, шумно устремляясь к нему. — Дорогой мой! Поздравляю!

Савелий хмуро наблюдал за родственниками — как за толпой немытых кочевников под крепостной стеной. Сестра вспорхнула на крыльцо, влепила поцелуй, промахнулась и стала рыться в сумке.

Смагин слегка отвел голову и прищурился, глядя через ее плечо.

— Это от нас. Вот…

Полковник коротким жестом отвел пакет в шелковой бумаге:

— Потом, потом… И вообще — ну зачем это, Саша?

— Как зачем? Дата же нешуточная!

— Чепуха, — угрюмо обронил Савелий, продолжая фиксировать взглядом нечто позади сестры. На Сергея и Марту он и бровью не повел.

Александра обернулась ровно в ту секунду, чтобы успеть заметить странное выражение, скользнувшее по лицу Валентина. Однако времени гадать, что же оно на самом деле означает, у нее не было.

— Ну, здравствуй, братец!.. — наконец произнес Смагин-старший.

Голос прозвучал так, будто челюсти полковника пришлось разжимать штык-ножом.

2

Площадку под навесом, где предполагалось застолье, Наташа прибрала еще утром, прямо с подъема — об этом просил накануне сам хозяин дома.

День начинался прозрачный, погожий, отчаянно голосили и возились в ветвях птицы, но уже к полудню снова навалилась жара. Столы и удобные полукресла на двадцать персон были расставлены как положено, оставалось расстелить скатерти, которые тугой хрустящей стопкой лежали сейчас на сервировочном столике.

Этим она и занялась, когда послышался звук открываемых ворот, негромкое ворчание двигателя хозяйского джипа, а затем и голоса.

Что-то рановато для гостей, — подумала Наташа, — ведь сказано было: начнут прибывать после двух. Она разгладила складку, чуть потянула на себя снежно-белое полотнище, оглянулась — и застыла.

По гравийной дорожке, ведущей через лужайку от гаража к дому, в полном составе шествовало то самое тесно живущее чужое семейство, о котором она и думать себе запретила. Последним вышагивал Валентин, зыркая по сторонам, как карманник в трамвае.

Наташа подавила нервный зевок, но не отвернулась, не убежала, и даже не стала прятаться за опорой навеса. Чувство собственного достоинства взяло вверх: с какой стати, если все равно целый день придется провести рядом с ними!

В этот момент Валентин заметил ее и сбился с шага. Прищурился, пожевал губами и как ни в чем не бывало двинулся дальше.

Ну и дела! Так вот чем обернулось предложение Анюты поработать вместо нее в Шаурах…

Переговоры в агентстве «Фрекен Бок» прошли как по маслу. Летом людей катастрофически не хватало, и было решено, что она приступит со следующей недели. А наутро, первым же автобусом, она отправилась в Шауры и довольно быстро отыскала дом полковника Смагина.

При ней были паспорт, который ей вернули при освобождении из колонии, пачка сигарет, мобильный, немного денег, старенький светлый комбинезон, выданный Анютой, резиновые перчатки в упаковке и адрес родичей приятельницы в Старых Шаурах.

Адрес не пригодился — хозяева наняли ее на три дня и предложили ночевать здесь же. Спросили только имя и назвали сумму оплаты. Цифра показалась ей астрономической, к тому же тут было красиво и как-то по-особому спокойно.

Наташа взялась за дело с ожесточением и начала с небольшого флигеля, примыкавшего к хозяйственным постройкам. Внутри он выглядел так, будто строители только что ушли, бросив все как придется. Заляпанное штукатуркой и цементным раствором единственное окно выходило на гараж и собачий вольер, прихватывая кусок газона, но толком разглядеть что-либо через него было невозможно.

Хозяин, представившийся Савелием Максимовичем, велел Наташе полностью освободить помещение, перенести и рассортировать по полкам в соседней пристройке все, что было свалено во флигеле, вымыть окно и пол, высушить и проветрить. «Родион поставит тут стол, пару стульев и электрокамин. Кушетка имеется, приведете в порядок. Постельное белье вам выдадут».

Звучало вполне по-армейски. Правда, она так и не поняла, кто такой Родион. Охранник, может быть, водитель? Но было не до того — она провозилась до самого обеда, но флигелек вылизала до блеска, а закончив, отправилась в большой дом за дальнейшими распоряжениями.

Хозяйка, Инна Семеновна, жарила котлеты. Мойка была завалена посудой — мисками, ножами, деталями разобранного кухонного комбайна. Посудомоечная машина бастовала — и Наташа молча принялась мыть все подряд, расстелив на мраморной столешнице чистое полотенце и складывая на него вымытое.

— Спасибо, дорогая! — воскликнула хозяйка, отставляя сковороду и выключая плиту. — Вы меня просто спасли… Вам нужно поесть, пожалуйста, не стесняйтесь. Берите все, что найдете в холодильнике, и обязательно — котлетку. Потом наведите тут порядок и приходите ко мне в зимний сад. Я, пока наши не вернулись, займусь кактусами. Моющие средства в шкафу, губки и салфетки там же, но плитку промойте без порошков, просто теплой водой… Окна, кажется, еще ничего… И обязательно перекусите, — повторила она, сняла фартук, бросила его на высокий табурет у блестящей хромом барной стойки и исчезла.

Тут Наташа проколготилась еще часа два. Потом пожевала, покурила в открытое окно и позвонила Анюте — доложить, что все вроде нормально, когда вернется — точно не знает, ночует у хозяев.

Кухня была необъятных размеров, сверкала металлом и не сказать, чтобы остро нуждалась в уборке. Хозяйка поддерживала чистоту. Поэтому Наташа успела привести в порядок и примыкавшую к ней комнату, с виду больше похожую на маленькую гостиную, чем на столовую.

В фарфоровой китайской вазе стояли полузасохшие розы. Она сунула колючие осыпающиеся стебли в пакет с мусором, который собиралась вынести, вымыла вазу, полюбовалась синими драконами, вьющимися по глянцевитой поверхности, и отправилась искать хозяйку.

В зимнем саду, который располагался в левом крыле дома, ей показалось душно. Пахло приторно-сладким, горели лампы дневного света, и жалобно орала кошка. Повсюду были растения, большинство из них Наташа никогда не видела: они свисали со стеллажей, ползли по натянутым бечевкам, цвели, вились и кустились.

Она пошла на звук и в дальнем углу обнаружила Инну Семеновну.

Хозяйка стояла на коленях за стеллажом, прижимая к груди упитанную рыжую персиянку и что-то шепча ей в розовое ухо. Животное висело как тряпка, без движения, и безостановочно мяукало. Наконец кошка умолкла и только время от времени постанывала — совсем по-человечески.

Наташа присела рядом и протянула руку.

— Что это с ней?

— Не знаю.

— А, — догадалась Наташа. — Видно, ей тут дышать нечем. Надо ее вынести на воздух, на травку… Ей рожать скоро. Когда у нее срок?

— Откуда мне точно знать? — растерялась хозяйка. — На днях. Вы думаете, Джульетте нужен свежий воздух?

— Конечно! — убежденно сказала Наташа. — Он всем нужен. Извините, я хотела спросить, где нарезать свежих цветов в столовую? Я там тоже прибралась…

— Я сама. — Инна Семеновна поднялась. — Возьмите Джульетту и отнесите на газон к водоему. Я открою здесь рамы и приду. Только не дайте ей удрать!

Наташа приняла хозяйское сокровище. Джульетта оказалась довольно увесистой и на ощупь горячей. Осторожно тронула кошачий нос — сухой и шершавый. Легонько почесывая за ухом и прижимая животное к груди, она направилась к выходу. Джульетта поерзала, повертела головой и затихла.

Но как только Наташа присела на скамью у водоема на газоне, кошка снова стала вырываться из ее рук. Пришлось спустить ее на траву, хотя если рыжая надумает чесануть куда-нибудь, неприятностей не миновать.

Она уже жалела, что ввязалась в эту кошачью историю. Однако обошлось.

Тяжело переваливаясь, кошка проковыляла по газону, остановилась и выгнулась дугой. Пока она зарывала свое добро, Наташа вспомнила бродячих котов и собак, которые кормились при пищеблоке в колонии. Их гнали, но они каким-то образом снова и снова просачивались в зону, находили лазейки. А при появлении начальства моментально прятались по щелям и закоулкам, забивались в кочегарку и за мусорные баки.

— Джульетта, — позвала она. — Иди ко мне, киска… Не хочешь? Ну, погуляй, погуляй на воле.

Она достала сигарету из нагрудного кармана комбинезона.

Тут и в самом деле было красиво. Все на своем месте, ничего лишнего. Полковник расстарался. Наташа неторопливо курила, наблюдая за Джульеттой. Та, как кролик, жевала газонную траву, перебирая стебельки в поисках нужных. Верхняя губа кошки мелко подергивалась. Затем она растянулась на краю водоема и стала следить за движением в глубине. Там время от времени что-то поблескивало, а листья кувшинок вздрагивали.

Показалась хозяйка с букетом садовых ромашек.

— Как это вам удалось ее уговорить? — спросила Инна Семеновна, присаживаясь рядом.

Наташа не ответила, только пожала плечами. Что тут ответишь? Мышцы ныли, двигаться не хотелось, однако она взяла себя в руки, поднялась и сказала:

— Поставлю цветы, потом схожу приберу вокруг Джульеттиной корзины.

— Не надо, — сказала Инна Семеновна. — Спасибо. Я там сама наведу порядок. Вымойте пол в зимнем саду, а потом займитесь террасой. И, думаю, на сегодня достаточно…

Часа через два, когда уже стемнело, к воротам подкатил большой джип.

Она уже заканчивала с крытой террасой первого этажа, когда на лужайке послышались голоса. Хозяйка была в доме, там ярко горел свет.

Наташа разогнулась: полковник, не взглянув на нее, пересек террасу и скрылся в холле. За ним шел рослый паренек с пакетами в обеих руках. Он поздоровался, и Наташа снова взялась за швабру.

Она не знала, куда девать здоровенные полиэтиленовые мешки с мусором. Сложила их грудой возле флигеля, но все же решила пойти и спросить у хозяев. Когда Наташа проходила к дому, в вольере беспокойно заворочался пес. Ступени у входа были освещены двумя неяркими светильниками.

Только поднимаясь по ним, она почувствовала, насколько устала. Больше всего ей хотелось прямо сейчас спуститься к притихшему озеру и побыть там в одиночестве. Может быть, искупаться — вода снимет усталость, смоет пот.

У входа на террасу она столкнулась с парнем, который приехал вместе с полковником. Он нес в охапке свернутый матрас, одеяло и постельное белье. Тут она догадалась, что это и есть тот самый Родион, о котором упомянул хозяин.

— Это вам, — сказал парень. — Вас ведь Наташей зовут?

Она кивнула.

— Мама вами не нахвалится…

Он показался ей милым и ужасно непосредственным. Гораздо моложе ее, а голос и глаза действительно материнские.

— Дайте мне что-нибудь, я помогу, — проговорила она.

— Я сам. Сейчас приволоку еще и обогреватель…

— Да не стоит, — улыбнулась Наташа. — Во флигеле не холодно. По крайней мере, мне так показалось. Куда вы деваете мусор?

— Черт с ним, оставьте где лежит. — Родион не сводил с нее глаз. — Садовник утром выставит за ворота, потом заберет машина. Они приезжают через день… Искупаться не хотите?

Она отрицательно покачала головой, сходила в дом и согласовала с Инной Семеновной планы на утро. После чего вернулась во флигель.

Родион уже успел притащить сюда пластиковый садовый стол с парой стульев и раскатать матрас на узкой кушетке.

Наташа заперлась на щеколду и, несмотря на то что глаза слипались и горели, как запорошенные песком, позвонила домой. У матери был странный голос: нежный, с отрывистыми интонациями, словно она хотела, но никак не решалась что-то сообщить. «Я ужасно соскучилась по тебе, — напоследок сказала она. — Но раз ты решила твердо, пусть будет по-твоему. Ты уже работаешь?» — «Да, в одной фирме…» — «Как с жильем?» — «Пока у знакомой…» — «Назови хотя бы город. Должна же я знать, где ты? — мать запнулась и неуверенно добавила: — …Мы с дядей Андреем приедем к тебе». — «Зачем? — удивилась Наташа. — У меня все хорошо, мамочка…»

Пока она говорила, от напряжения у нее взмокла под футболкой спина. Рука, сжимавшая мобильный, тоже стала влажной.

«Все же надо ополоснуться, — решила Наташа, покосившись на кушетку. Поверх стопки простыней лежало пушистое полотенце. — Я вся в пыли…»

Она достала из рюкзака чистую футболку, мыло, прихватила полотенце и вышла. Лужайка и дорожки теперь были освещены, кто-то включил садовые фонарики. Окна на втором этаже большого дома — тоже. Чтобы пройти к воде, нужно было миновать площадку перед домом, спуститься к бане, а потом по деревянному настилу пробраться к причалу, невидимому в темноте.

Этот путь она разведала еще утром. Но едва Наташа сделала несколько шагов, как обнаружилось препятствие. Громадный пес, выпущенный из вольера, разгуливал по лужайке, что-то вынюхивая у водоема — должно быть, следы Джульетты. Досадуя, девушка застыла на месте.

— Не бойтесь, он не тронет, — услышала она голос Родиона.

Оказывается, он наблюдал за ней.

— Вы уверены? — Наташа поежилась. — Откуда вы знаете?

— Это я отпустил пса. Мы так всегда делаем, когда стемнеет… Все-таки решили окунуться? — Парень возник из сумрака совсем не с той стороны, откуда доносился голос.

— Пожалуй. Но теперь уже не знаю…

— Все будет в порядке. Он натаскан на тех, кто снаружи. Здесь для него все свои. А со мной вам вообще нечего бояться.

Желание поплавать перевесило, и они спустились к темному причалу. Наташа поспешно сбросила комбинезон и рабочую футболку и как была, в черном лифчике и трусиках, пробежала по скользким мосткам мимо Родиона и уселась на краю, свесив ноги в теплую беззвучную воду.

— Тут глубоко? — спросила она, не оборачиваясь, спиной чувствуя его взгляд.

— Нет. — Он подошел, шлепая босыми ступнями, и сел рядом. — Не очень. Вам по грудь. И дно чистое.

Он произнес это с такой интонацией, что Наташа внезапно озябла. Чтобы Родион ничего не заметил, она неуклюже сползла в воду и сразу же поплыла по-собачьи.

Плавала она неважно, черная ночная вода казалась бездонной и пугала, но рядом с этим парнем было еще тревожнее. К тому же она так устала, что даже поддерживать простой разговор не было сил.

И все равно чудесно. Плыть, дышать, касаться глинистого дна, слышать слабый шелест тростника. Озеро смыло с нее остатки личины, которую она так долго носила, целых два года. Теперь она уже не была тем озлобленным и затравленным зверьком, готовым огрызаться на всякого, кто сунется на ее внутреннюю территорию.

Родион подал ей свою небольшую крепкую руку, помогая взобраться на кладку, и сказал:

— Если все-таки боитесь идти одна, подождите меня. Я окунусь и провожу вас домой.

Услышав это «домой», Наташа усмехнулась, набросила полотенце на плечи, нашарила в кармане комбинезона сигареты и зажигалку и устроилась на сиденье катамарана. Родион скользнул в воду и шумно поплыл, отфыркиваясь и расплескивая воду сильными гребками.

Совсем молоденький, — подумала она. И наверное, хороший мальчик. Из другого мира — состоятельные родители, красивый, надежный дом. Не сюжет для такой, как она. Ее цель — вернуться к стареющей матери. Стать опорой, начать новую жизнь. Забыть все…

Выйдя из воды, он окликнул ее: «Вы здесь, Наташа?» И пока она натягивала комбинезон и чистую футболку, стоял, отвернувшись, хотя в темноте все равно ничего нельзя было разглядеть.

Она ощущала легкость во всем теле и прохладный покой. А еще — предчувствие отдыха, спокойного глубокого сна. Растянуться на чистых, в мелкий цветочек простынях и сладко отключиться с одной только смутной мыслью — как бы завтра не проспать.

— Вы студентка? — спросил Родион, когда они поднимались по дорожке к флигелю.

— Что?

— Где вы учитесь, Наташа?

— Я давно окончила институт, — суховато ответила она и, помедлив, добавила: — Живу в другом городе, приехала погостить к подруге и решила подработать. Отпуск.

— Вы не очень разговорчивы.

— Что вас интересует, Родион? Я просто устала.

— Извините, — смутился он. — Вы у нас надолго задержитесь?

— Пару дней, не больше.

Он умолк, а у самого флигеля торопливо попрощался и ушел.

Только теперь Наташа почувствовала, что горло у нее пересохло. Но питьевой воды, даже водопроводной, добыть просто негде. Не будить же хозяев. Нужно было попросить Родиона, но она не сообразила.

Во флигеле она включила свет, закрыла дверь на щеколду и только тогда обнаружила, что на столе стоит непочатая бутылка «Свалявы». Рядом — тяжелый стакан чешского стекла, из тех, что она видела днем в одном из кухонных шкафов…

В течение всего следующего дня она заканчивала уборку на первом этаже, а затем перебралась на второй, где конь не валялся. Внизу, не считая кухни и нижней столовой, ей достались пустующая комната для гостей, ванная, туалет, холл и лестница, ведущая наверх.

В своей комнате Родион убирать запретил. Закрылся и безвыходно просидел полдня. Наташу он явно избегал, был не в духе и нагрубил отцу, когда тот потребовал, чтобы сын сопровождал его в город.

Перед тем как броситься на штурм второго этажа, Наташа сбегала искупаться — снова навалилась жара.

Наверху она начала с бильярдной, перешла к хозяйским спальням и только к вечеру закончила кабинетом полковника. Это было угловое, почти квадратное помещение с окнами, выходящими на две стороны, с затейливым письменным столом из лимонно-желтого дерева и стенами, сплошь увешанными пугающими охотничьими трофеями. Тяжелые шторы, широкие голые подоконники, громадный ковер в центре и антикварная бронзовая люстра с плафонами в виде охотничьих рогов — «пылесборник», как назвала ее хозяйка.

Кроме того — десяток разрозненных томов за стеклами солидного книжного шкафа и множество переплетенных в кожу альбомов с фотографиями. Еще две — в рамках из вороненой стали — на письменном столе. Инна Семеновна и Родион.

Здесь требовалось вымыть окна, и Наташа сделала это по старинке, как дома, без всяких новомодных средств — водой с уксусом, тряпкой и газетами. Когда с этим было покончено, сходила за стремянкой и привела в порядок люстру. Пропылесосила ковер, а когда выключила пылесос, еще раз подошла к странной металлической штуковине, привинченной к стене под трофейными рогами неведомых копытных.

Предмет казался чужеродным, не вписывался в интерьер. Сейф? Для кабинетного сейфа ящик из нержавеющей стали был великоват, да и замок не походил на те, которые устанавливают в хранилищах семейных ценностей. Бар? Но у полковника, как она уже знала, имелся небольшой винный погреб в цокольном этаже, а бар располагался в примыкающей к письменному столу тумбе.

Чем вообще занимается хозяин дома? Судя по повадкам, он в недавнем прошлом кадровый военный. По отдельным фразам, которые до нее доносились, можно было предположить, что сейчас он занимается недвижимостью или чем-то в этом роде. Хотя какое, собственно, ей дело до этого Савелия Максимовича?

Наташа провела пальцем по холодному металлу и стала собирать пылесос, вспоминая сегодняшний сон.

Сон был вполне дурацкий. Скорее всего потому, что ее неожиданно позвали к хозяевам на поздний ужин. Савелий Максимович пребывал в хорошем расположении духа и все подливал ей красного вина. Оба они — хозяин и хозяйка — остались довольны ее работой, о чем и было ей сказано, а особых расспросов не последовало. То же, что и с Родионом: вы, Наташа, студентка? Уже отучилась, приехала в отпуск повидаться с подругой. Решили немного подзаработать. «Может, съездим в Крым…» — соврала она и почувствовала, как горят щеки. Упомянула институт, в котором училась, и полковник вдруг воодушевился. «Так вы же почти коллеги с нашим Родионом! — воскликнул он. — А где работаете?» — «В коммерческом банке». — «Нравится?» — «В общем, да», — нехотя ответила она. «Вы бы потолковали с моим шалопаем. Он, по-моему, так до сих пор и не понял, в какое время живем…»

На этом тема была исчерпана. Перешли к дому. Как строились, что было задумано, что не удалось. Наташа хвалила — вполне искренне. И в то же время ее словно кто за язык тянул — спросить, что за стальная коробка торчит в полковничьем кабинете. Однако она сдержалась: неуместное любопытство — не в ее пользу.

Сон приснился на рассвете. Она выходила из воды, а хозяин ждал на берегу, в расстегнутом офицерском кителе, накинутом на голубую футболку с пестрой надписью прыгающими буквами «I Love Caddies!» — вроде той, в которой она спала. Внезапно он схватил ее за плечи и стал трясти, вопя: «Зачем ты обрила голову? Отвечай!..»

У воплей имелось объяснение — вчера Савелий Максимович мимоходом поинтересовался, почему у нее такая странная прическа? Теперь девушки предпочитают длинные волосы — и в кино, и на эстраде. Наташа отшутилась, сказав, что летом всегда так стрижется. Удобно и никаких проблем. Ее поддержала хозяйка: «Отстань от девочки, Савелий! К тому же Наташе идет…»

Жутко хотелось пить. Наташа, не открывая глаз, дотянулась до бутылки с остатками минералки и рухнула досыпать.

Начало третьего дня в Шаурах выдалось тяжеловатым. Побаливала голова, накрапывал мелкий дождик, стало прохладнее, но ненадолго. Позвонила Анюта и сказала: давай, крути педали в город, я сварила борщ, а тут пришла разнарядка из офиса, завтра трудимся вместе: пятикомнатная в новой высотке на Павловом Поле.

До шести вечера, до последнего автобуса, который уходил из Старых Шаур, Наташа успела все. Ни на минуту не присаживаясь и ничего больше не разглядывая и не любопытствуя. Хозяйка расплатилась с ней, женщины тепло простились, и Наташа, боясь опоздать, чуть ли не бегом помчалась на остановку, до которой было километра полтора.

Странное дело — при этом она почему-то чувствовала себя неблагодарной, не заработавшей и половины того, что ей было заплачено.

Вот почему, когда ей позвонили и попросили снова приехать, Наташа согласилась не раздумывая. «У мужа юбилей, — сказала Инна Семеновна, — мне одной не справиться. Вы меня, Наташа, очень обяжете…»

В пятницу, шестого августа, ближе к вечеру, она уже была у Смагиных. Вместе с Инной Семеновной обсудили планы, и вышло, что Наташе придется провести здесь уж никак не меньше двух дней. Сначала уборка и помощь по кухне, затем обслуживание застолья. Когда гости разъедутся — гора посуды и восстановление порядка. Ну и всякие мелочи по ходу. В понедельник рано утром полковник доставит ее в город — у него там как раз встреча с клиентами из России.

Она снова спала в том же флигельке, на рассвете купалась в прохладном озере. Навела блеск в доме, а всю вторую половину субботы вместе с Родионом и приходящим садовником занималась установкой огромного полосатого навеса, под которым предполагалось принимать гостей. С утра в воскресенье заново перемыла и перетерла весь фарфор и хрусталь, а затем со стопкой чистых скатертей направилась к столам, уже стоявшим под навесом…

Тут-то и появился Валентин.

После того как все семейство — он сам, сестра Александра, ее муж и девчонка — скрылись в доме, первым движением Наташи было помчаться во флигель, в три минуты побросать в сумку вещички и мотать отсюда. Плевать она хотела на эти деньги. Если хватятся, станет звонить Инна Семеновна, — сказать, зубы разболелись.

Но затем, слегка поостыв, подумала: хорошо, а что, собственно, может сделать ей этот тип? Чего она так перетрусила?

И вместо того чтобы удрать не оглядываясь, Наташа отправилась переодеваться. С хозяйкой было договорено — как только начнут съезжаться гости, сменить комбинезон на платье, в котором, возможно, придется подавать к столу и переменять блюда.

Платье у нее теперь было: уступив уговорам Анюты, Наташа купила легкое, летнее, дорогущее — мэйд ин Франс. Оно ей очень шло. А к платью босоножки на среднем каблучке — еще пятьдесят зеленых.

Она уже входила к себе во флигель, когда со ступеней большого дома ее окликнула Инна Семеновна.

— Наташенька, прошу вас, посидите с Джульеттой. Что-то она мне не нравится. А я пока разберусь с родственниками Савелия Максимовича.

Опять эта кошка!

— Так это свои? А я уже бежала переодеваться…

— Успеется. Я только сварю кофе и сейчас же к вам. Как это все некстати…

Хозяйка скрылась в доме, а Наташа направилась в зимний сад, рассеянно подумав, что, видно, Джульеттино время подходит и тут уж не отвертишься — природа.

Там уже прогуливался Валентин, с видом оценщика разглядывая стеллаж с орхидеями.

— Привет, — как ни в чем не бывало проговорил он. — Ты не меня тут ищешь, зайка?

Вид у него был довольный, и лишь нагловато-настороженный прищур выпуклых светлых глаз выдавал некоторое напряжение.

Наташа промолчала.

— Как ты тут оказалась? — Он загородил проход и не давал ей добраться до корзины с кошкой. Пришлось ответить:

— Устроилась на работу. Дай мне пройти.

— Савелию Максимовичу известно, кто ты такая?

— А кто ты, полковник знает?

— Что ты имеешь в виду?

Он неуловимо быстрым движением перехватил ее руку и как клещами стиснул запястье.

— Отпусти! — рванулась Наташа.

— Э-э, нет, красавица, так не пойдет, — от его благодушия не осталось и следа. — Ты сбежала, мы с тобой даже не поговорили по душам. Теперь эти странные намеки, враждебность. Я такого не люблю. — Он все-таки выпустил ее руку и криво усмехнулся. — Вечером уедешь отсюда с нами. Ты ведь мне кто? Невеста.

— Ты больной, — сказала Наташа. — Псих. Никуда я с тобой не поеду. У меня договоренность с хозяевами.

— Как миленькая поедешь. Юбиляр переживет. А его благоверная сама посуду вымоет. Иначе я сообщу брату, что в его доме находится воровка и убийца. Ты как представилась — Люсей? Думаешь, я не просек, почему ты оказалась в Завасино вместо того, чтобы ехать домой, в Луганск? У тебя же на руках были проездные документы. От кого ты прячешься?

Он был совершенно уверен, что снова поймал ее в капкан.

— Я назвалась своим именем. Давай, не теряй время, беги стучать… А что ты сообщил сестре, женишок?

— Сказал, что ты решила пожить у подружки, чтобы никого не стеснять. Да Александре плевать на твою персону, у нее своих хлопот полон рот. Так что, едешь?

— Да, — сказала она, чтобы он отвалил наконец, а сама подумала: хоть бы ты сгинул, проклятый недоумок!

Валентин сделал движение обнять ее, но послышались торопливые шаги хозяйки, и он отпрянул, напустив на себя безразличный вид. Наташа тут же направилась к кошке, на ходу услышав: «Валя, все удивляются, где ты пропал?» И его слащавый тенорок: «Инночка, да у тебя тут прямо амазонская сельва!»

Через минуту хозяйка стояла рядом. Рыжий клубок персидской шерсти чуть слышно посапывал в корзине.

— Ну что? — шепотом спросила Инна Семеновна.

— Да спит она. Все вроде нормально. Не надо ее только тревожить.

— Вы думаете?

— Конечно. Откройте пошире фрамугу и идите себе.

— Господи, от всего этого голова кругом, а тут еще гости…

Неожиданно Наташа, разом позабыв, о чем они вчера договаривались, неловко сказала:

— Может быть, я уже поеду, Инна Семеновна? Ну что мне тут делать до самого вечера?

— Нет-нет, мне без вас никак не обойтись! — испугалась хозяйка. — И не думайте. Завтра Савелий вас отвезет… И по пути загляните в кухню, выключите, пожалуйста, духовку!

Наташа оставила хозяйку в зимнем саду, миновала полуоткрытую дверь комнаты Родиона, из-за которой доносились оживленные молодые голоса и музыка, побывала в кухне и на секунду задержалась в пустом холле. Она всей кожей чувствовала, как в доме копится напряжение, словно перед грозой. В особенности там, на верхнем этаже.

Не нужно ни на что обращать внимание. Это нервы. Появление Валентина здорово выбило ее из колеи. Но в конце концов все эти люди не имеют к ней ни малейшего отношения.

У нее оставалось еще одно дело — перенести из сарая рядом с ее флигелем аккуратно наколотые березовые и буковые чурки и сложить их у кирпичного очага с решеткой-грилем.

Но это она отложила на потом: вернулась к себе, натянула короткое платьице, которое делало ее еще тоньше, и, все еще в кроссовках на босу ногу, вышла, прихватив проволочную корзину, стоявшую в углу.

Уже на пороге ей пришло в голову надеть темные очки.

3

Впечатление от «экскурсии» по особняку Смагиных у Марты осталось смешанное. Даже если сделать скидку на то, что ей никогда не приходилось жить в по-настоящему большом доме, где целая куча комнат одна другой просторнее, запутанных переходов, пустующих помещений, лестниц, уставленных горшками с азалиями, закоулков и выложенных серыми плитами террас.

Для нее слово «дом» всегда означало что-то вроде их городской квартиры. Там все близко, тесно, впритирку, слышны чуть ли не каждый звук и слово, и только если становится совсем тошно, можно забиться в дальний угол и отгородиться от «общесемейной» жизни.

Благодаря новизне она запомнила все, что увидела, с фотографической отчетливостью. Сначала — холл с камином и тяжелыми кожаными креслами, в которые, судя по их виду, никто никогда не садился. Сюда можно было войти прямо с нижней застекленной террасы. Дальше — высокие двери слева и справа, а в широкой нише за камином — нижние ступени лестницы, уползающей куда-то наверх. Левая дверь вела в коридор, в конце которого находилось что-то вроде оранжереи. «Зимний сад» — назвал это помещение Родион.

Туда они и направились сначала. В «зимнем саду» оказалось душно и влажно, несмотря на открытые окна, пахло мхом, торфом и котами, со стеллажей свисали ползучие стебли, покрытые звездами незнакомых цветов, и глянцевые листья. Повсюду угрожающе торчали колючки кактусов, а в углу стояла широкая корзина, в которой дремала рыжая кошка. При их появлении она злобно зашипела.

Марте там не понравилось, и они с Родионом тем же коридором вернулись в холл. По пути он приоткрыл какую-то дверь, обронил: «Вот здесь я и живу», но приглашать не стал, пробормотав что-то насчет свинячьего беспорядка. Из холла, теперь уже через правую дверь и такой же коридор, они сходили взглянуть на огромную, сияющую, как операционная, кухню. Пахло тут совсем иначе, вполне симпатично, но задержаться не удалось — Инна Семеновна мгновенно выставила обоих.

Родственники вместе с юбиляром зачем-то скопились в небольшой столовой, примыкавшей к кухне, и принимать участие в их разговорах у обоих не было ни малейшего желания.

Пришлось снова возвращаться, заглянув по пути в пустую и гулкую угловую комнату, которую Родион назвал «гостевой». Гостей в ней, судя по всему, не предвиделось — кроме сверкающего паркета с толстым ковром, мебели не было никакой. Если, конечно, не считать забытый в углу синий плюшевый пуфик.

Ничего особенного.

На второй этаж они поднялись по той же лестнице, которую Марта приметила в холле, и сразу же оказались в просторной бильярдной. Центр ее занимал девятифутовый бильярд на пузатых полированных консолях. На стене — плазменная панель, под ней киевница и полки для комплектов шаров.

Все было первоклассное, новое, в особенности стол. Таких Марте не приходилось видеть, хотя в последние два года во время сборов и выездов на соревнования их нередко селили в пансионатах и домах отдыха, где можно было бесплатно погонять шары. Она попробовала, а вскоре ее начали хвалить даже опытные игроки — за хладнокровие и твердую руку, хотя роста ей не всегда хватало даже для того, чтобы дотянуться до трудного шара.

Марта подошла к окну, по пути попробовав кончиками пальцев зеленое английское сукно. Окно здесь было раздвижное, в полстены и, пожалуй, единственное в доме, откуда можно было взглянуть на соседний участок и дом. В сущности, они мало отличались от усадьбы Смагиных, вот разве что на траве валялся забытый пластиковый мяч, а лохматая собака, распластавшаяся в тени молодой липы, была другой породы. Ну и кирпич, из которого были сложены стены, другого сорта — светлый, с шероховатой поверхностью, как у песчаника.

— А кто у вас играет на бильярде? — спросила Марта.

— Ты имеешь в виду, в бильярд? Во всяком случае, не я, — усмехнулся Родион. — И не отец. Иногда мама под настроение, только у нее не очень-то получается, иногда гости.

— Правильнее говорить: на бильярде, — поправила Марта. — И это не занудство, просто раньше бильярдом называли стол, а игру — пул, по-английски это означает «ставка». У вас стол для пула, а для русского бильярда он не годится.

Если бы он предложил сыграть, Марта уж точно бы не отказалась. Но Родиону и в голову не пришло.

— Да какая разница… — отмахнулся он. — Я в эти тонкости не вникаю. Пойдем — я тебе по-быстрому покажу нашу святая святых.

Марта покорно последовала за ним.

Из бильярдной проход открывался в еще один неширокий коридор, стены которого были обшиты деревянными панелями. Там Родион остановился и прислушался.

На втором этаже повсюду было тихо, и лишь снизу доносились голоса — то ли с террасы, то ли из сада, то ли из столовой. Затем послышались шаги на лестнице и по коридору вразвалку, по-борцовски отставляя локти, прошагал Савелий Максимович.

Родион приложил ладонь к губам и отступил в бильярдную. Дождавшись, когда отец с бутылкой в руке спустится вниз, он поманил Марту, сделал несколько быстрых шагов по коридору и повернул поблескивающую начищенной бронзой ручку двери. Дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы Родион мог заглянуть.

— Порядок, — удовлетворенно произнес он. — Входи давай!

Марта не без робости переступила порог.

— А это чья комната? — спросила она вполголоса.

— Кабинет, — усмехнулся Родион.

— Чей?

— Ну чей еще у нас тут может быть кабинет? Полковника Смагина. И не стой в дверях — если нас тут засекут, будут лишние вопросы.

Только теперь Марта огляделась.

Кабинет юбиляра сверкал чистотой. Нигде ни пылинки, нога по щиколотку утопает в пушистом ковре. Но массивный письменный стол с парой фотографий и компьютерным монитором, вращающееся кресло и передвижной бар казались здесь посторонними. Главное было на стенах.

Оттуда прямо на нее свирепо уставился дикий кабан-секач. Один ржаво-желтый клык был обломан, а ухо, покрытое жесткой, как проволока, шерстью, оборвано. Налитые кровью глазки сверкали откровенной ненавистью.

При жизни это был суровый и опасный зверь, и даже превратившись в чучело, таким он и остался. Полированная доска красного дерева, к которой была прикреплена голова, блестела, как нож гильотины, обезглавившей секача.

С кабаном соседствовала оскаленная пасть белогрудого медведя, а между ними, в особой витрине под стеклом, — тщательно отделанная таксидермистом тигриная лапа с выпущенными когтями, похожими на кривые турецкие клинки.

Марта поежилась, не стала спрашивать, куда девался остальной тигр, и перевела взгляд.

Противоположная стена напоминала голый лес — полтора десятка рогов всех размеров и форм угрожающе торчали от высоты человеческого роста до самого лепного карниза. Ветвистые и широкие, похожие на лопату, острые, как шило, круто завернутые, ребристые, как раковина гигантской улитки. Под рогами располагался большой плоский ящик из нержавеющей стали, привинченный болтами к плоскости стены.

— Отцовы трофеи, — Родион коротким жестом обвел кабинет. — Как тебе?

— Не очень, — сдержанно отозвалась Марта, а про себя подумала: ну почему люди иногда бывают такими жестокими и глупыми? И весь этот кабинет похож на кадр из плохого фильма ужасов.

— Я и сам не очень люблю, — извиняющимся тоном, словно поймав ее мысль, произнес Родион. — На морг смахивает. Но для него это — предмет гордости. Мужская зона, как выражается наш охотник.

— Твой отец в самом деле охотник? — спросила Марта.

— Еще какой! Но здесь разве охота? Это все оттуда, из Бикина. Ты просто не представляешь, что такое тайга в предгорьях Сихотэ-Алиня… А еще больше он носится вот с этим, — Родион хлопнул ладонью по стальному ящику.

— А что там такое? — подозрительно спросила Марта.

— Сейчас увидишь.

Он оглянулся на дверь кабинета, сунул руку под крышку письменного стола, пошарил там и извлек кольцо с парой совершенно одинаковых на вид ключей с двойными бородками. Вставив ключ в отверстие замка, Родион провернул его сначала на один оборот влево, а затем дважды по часовой стрелке.

Дверца ящика распахнулась. Внутри маслянисто блеснули оружейные стволы и дерево прикладов.

— Наш домашний арсенал, — пояснил он. — Коллекция небольшая, но примечательная. Взять хоть вот этот «Блейзер» с оптическим прицелом и сменными стволами. Или «Моссберг» под дробовой патрон… Ты в таких вещах ничего не понимаешь, но будь уверена — это высший класс. Есть у отца и кое-что полегче…

Он отодвинул приклад разобранного дробовика и вытащил ящичек из светлого дерева, внутри которого оказалась пара пистолетов — обычный армейский «Макаров» с именной гравировкой и маленький, тупоносый, со щечками из желтоватой слоновой кости и надписью на рукоятке «Baby».

Тот, что поменьше, показался ей игрушечным. Марта взяла его в руки и стала вертеть и разглядывать, но Родион предупредил: «Осторожно, заряжен. Между прочим, тоже серьезная штучка, только предохранитель слабый. Бельгийский браунинг, еще довоенный. Отец купил у одного старого зэка. Видишь рычажок под левой щечкой? Не вздумай нажать».

Марта торопливо вернула пистолет на место. Родион показал ей еще пару охотничьих ножей и кинжал с лезвием в виде короткого клина и странной двойной рукоятью, заявив, что это самый настоящий индийский литой булат.

Для Марты это ровным счетом ничего не означало. К тому же ей все время казалось, что сейчас их здесь накроют и будет скандал. Поэтому почувствовала облегчение, когда Родион наконец-то запер ящик, вернул ключи в тайник и они направились к лестнице, потому что Марта все-таки настояла, чтобы он показал ей свою комнату.

Позже, уже на ступеньках, она ехидно заметила:

— Вас, Смагиных, я вижу, голыми руками не возьмешь.

— Ну да, — ухмыльнулся Родион. — При желании можно организовать партизанский отряд. Или государственный переворот в Шаурах.

Жилище Родиона она так себе и представляла — комната была до отказа набита полуразобранными компьютерами, растрепанными книжками и дисками. В углу стоял гребной тренажер, на стенах висели выгоревшие плакаты каких-то джазовых и блюзовых знаменитостей, а на подоконнике стопкой были сложены чистые футболки и джинсы вперемежку с конспектами.

В этом хаосе был определенный порядок, но только сам хозяин комнаты знал, что и где лежит. Поэтому Родиону не составило труда найти нужный диск и запустить проигрыватель. Он усадил Марту на низкий удобный диван, занимавший половину всей площади, предварительно убрав оттуда мохнатый плед, и велел подождать.

В доме, который показался ей не слишком приветливым, это, пожалуй, было самое уютное место. Марта даже вспомнила о своих планах пожить у Смагиных несколько дней, пока не возобновятся тренировки.

Родион куда-то улетучился, отсутствовал минут пять, а вернувшись, сунул ей пару крохотных, обжигающе горячих слоеных пирожков. Марта, махнув рукой на приличия, тут же набила рот.

— Вкусно? — спросил он.

Марта кивнула, продолжая жевать.

У них дома так не готовили — мать обычно отделывалась на скорую руку. Только по торжественным случаям к плите становился отец, напялив фартук и повязав позаимствованную у дочери бандану, и сочинял что-нибудь по собственному, тут же изобретаемому рецепту, — чаще всего мясо с большим количеством специй и овощей.

— Ну, и хватит тут киснуть! — не дожидаясь, пока она покончит с едой, скомандовал Родион. — Пошли на воздух.

4

Она и опомниться не успела, как он уже тащил ее к выходу.

Они были в холле, когда из нижней столовой один за другим, переговариваясь, потянулись родители, а с ними и дядюшка Валентин.

На всякий случай Марта быстро сделала то, что иногда у нее получалось в трамвае по пути в школу. Уставилась в пространство и представила, что ее тут нет. Обычно при этом контролер проходил мимо. Вышло и сейчас — даже не пришлось прятаться за Родионовой спиной.

Наверно, это не слишком вежливо — взять и смыться в такой момент, но, похоже, историческое примирение братьев Смагиных уже состоялось и взрослым теперь не до них.

Не тут-то было.

— Родион! — повелительно донесся со стороны кухни голос Инны Семеновны. — Не исчезай, будь добр. Скоро начнут съезжаться, ты понадобишься.

— Никуда я не денусь! — недовольно пробурчал он, ускоряя шаг.

Они уже почти миновали водоем перед домом, когда плавучие листья на его поверхности зашевелились, раздвинулись и из глубины всплыла здоровенная красно-черно-белая тварь. Шарахнула хвостом, соорудила небольшой водоворот и исчезла.

— Что это? — озадаченно спросила Марта.

— Карп. — Родион посмеивался.

— Какой же это карп? — Марта остановилась, ожидая, не появится ли снова эта рыба, раскрашенная, как шлагбаум.

— Парчовый. Их еще называют — кои. Отец на них в последнее время буквально свихнулся. Как мама на своей Джульетте. Но по мне, платить по триста евро за хвост — это уж чересчур. Их тут целых шесть штук.

Марта на всякий случай снова оглядела поверхность водоема, но та оставалась гладкой.

— А что они там едят?

— Специальный корм. Его откуда-то присылают, потому что в городе не достать. Вообще-то это самые обычные карпы, которые попали в Японию из Китая. Лет где-то шестьсот назад. А у японцев все шиворот-навыворот. Вместо того чтобы, как полагается, съесть своих карпов, они их начали скрещивать. В результате вывели вот этих самых, похожих на попугаев, и теперь торгуют ими по бешеным ценам, устраивают шоу и всякие там всемирные выставки. Вообрази!

Она вообразила. Но уже по инерции. Родион все еще продолжал насчет японских карпов, а Марта и думать о них забыла. Ниже по участку, вплотную к стене ограды, располагался просторный полосатый навес. Под ним в два ряда стояли столы, а неподалеку у кирпичного очага для барбекю стоял ее отец, беседуя с какой-то девушкой.

Ее фигура и прическа неожиданно показались Марте знакомыми. Она только успела спросить себя, где могла ее видеть, как девушка отвернулась, присела, как бы что-то отыскивая в траве, а потом быстро ушла.

— Кто это был? — перебила она Родиона.

— Где? — Он встрепенулся, быстро взглянул в ту сторону и почему-то смутился. — А, это… Мать наняла помочь с хозяйством.

— Значит, прислуга? — с подковыркой спросила Марта. — Как у господ?

— Ну что за чепуха? — возмутился Родион. — Какие господа… Сама видишь — весь дом на ушах. Человека просто пригласили помочь.

Марта помахала отцу, и он тут же поманил ее к себе.

— Ты чего не в духе? Киснешь? — с ходу поинтересовался Федоров.

— С чего ты взял? — удивилась Марта. — Все в порядке, пап. Спроси хоть у Родиона. Родя, скажи!.. Послушай, а как ты думаешь, мы сможем здесь переночевать? Тут столько всякого…

— Н-ну, я не знаю, Марта, — растерялся отец. — Мы вроде ни о чем таком не договаривались.

— Оставайтесь, дядя Сережа. Я думаю, родители будут только рады.

Он не успел ответить, потому что Марта вдруг с вызовом воскликнула:

— Послушай, а как тут очутилась невеста нашего дорогого Валентина Максимовича?

— Ты кого имеешь в виду? — удивился Родион.

— Девушку. Ту самую.

— Наташу?!

— Да не помню я толком, как ее звали. В общем, недели две тому… Пап, ну та, что ночевала в комнате у Валентина, — это же она, да?

— Наташа не невеста твоего дяди.

— Ну вот, я же тебе тогда так и сказала: он все врет и никогда на ней не женится…

— Вы это о ком? — ошарашенно спросил Родион. — О Наташе?

Марта презрительно фыркнула, а ее отец, которому весь этот разговор явно был не по душе, сменил тему:

— Знаете, ребятки, мне тут поручили очаг, а я в этом деле полный чайник. Ты, Родион, сможешь помочь?

— Не вопрос, дядя Сережа. А где отец?

— Занят. Кто-то к нему приехал. В том и загвоздка… Так с чего начинать?

— Да ни с чего, — сказал Родион. — Мы сами управимся. Да и не надо его спешить разжигать, все прогорит к чертям. Мы тут немножко прогуляемся, а потом займемся. Идем, Мартышка, посмотрим цесарок, а потом я тебя познакомлю с Хубилаем.

— Отлично, — с нескрываемым облегчением вздохнул отец.

— А это кто — Хубилай?

— Пес. Ты его видела, когда мы приехали. Смирный и умница. Вроде тебя.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто тут у нас смирный, — быстро возразила Марта.

Цесарки в просторной клетке по другую сторону гаража ей не понравились. Серые в крапинку упитанные птицы толпились, расшвыривая крепкими красными лапами зерно, просовывали сквозь сетку голые шеи, украшенные неприятными на вид наростами, и норовили клюнуть. Крючковатые клювы щелкали, как хирургические зажимы.

— Мать вбила себе в голову, что их яйца — лучшее средство от аллергии. Хотя никакой аллергии ни у кого нет. И вдобавок от них смердит.

Родион покрутил носом и покосился сверху на макушку Марты. Они обогнули гараж и пересекли выложенную плитами площадку.

Хубилай и в самом деле оказался симпатягой — в отличие от монгольского хана, чьим именем его припечатал Смагин-старший. Добродушный, обалдевший от жары, он с первой минуты признал Марту за свою. Родион выпустил пса из вольера, и тот на радостях пошел нарезать вокруг галопом петли, колотя направо-налево хвостом, а под конец наподдал Марте под колени кудлатой короткоухой башкой размером с ведро.

Она с хохотом присела, едва удержавшись на ногах, но все же стало жутковато — уж очень он был большой, а сахарно-белые клыки в улыбающейся слюнявой пасти торчали, как у того тигра, чья лапа висела в кабинете Смагина-старшего.

Родион фамильярно затолкал пса обратно в вольер, и они направились к воде, миновав по пути навес и очаг.

Эта Наташа больше не показывалась, и Марта пожалела, что не сумела разглядеть ее получше.

Дорожка, покрытая серым, плотно укатанным гравием, огибала газон с можжевельниками и форзициями, а затем тянулась вдоль берега параллельно густым зарослям тростника, за которыми и начиналось собственно озеро.

Тростник, пояснил Родион, не скосили специально. Ему предназначалась роль живой изгороди, маскирующей территорию Смагиных от любопытных глаз с воды. Только там, где решетчатый деревянный настил от бани спускался к берегу, в зарослях был прорублен неширокий проход. Настил переходил в прочную кладку из дубовых плах. Над кладкой горбилась дуплистая ива, почти не дававшая тени, а в проходе плясала рябь, слепя солнечными зайчиками. В жаркой дымке над водой маячил противоположный берег.

Мелкие волны поднимали глинистую муть, но дальше вода была чистая, слегка зеленоватая.

Марта успела вспотеть, и ей сразу же захотелось залезть в озеро, но вместо этого она поднялась на кладку и пошлепала к дальнему концу, где были причалены две «казанки» и яркий, цвета яичного желтка, небольшой моторный катамаран. Рядом с катамараном спускались в глубину покрытые зеленью ступени с перильцем. Проход в тростнике здесь расширялся, открывая простор.

Марта заколебалась — соблазн поплавать был велик. Но она знала, как Родион носится с катамараном, подаренным ему отцом сразу после успешной сдачи экзаменов в институт.

— Отличная у тебя лодка, — начала она, постукивая носком кеда по желтому поплавку с надписью по трафарету «К-435». — А почему у нее такое странное название?

— Это никакое не название, — Родион тут же раздулся от гордости. — Регистрационный номер. А название я так и не придумал. Хочешь, назову «Марта»?

— Этого только не хватало, — фыркнула Марта. — И мотор у него есть?

— Спрашиваешь! — Он спрыгнул с кладки на гулко отозвавшуюся палубу. Катамаран покачнулся. — Только не бензиновый. Бензиновые на наших озерах под запретом. Хочешь, прокатимся?

Она сначала пожала плечами, потом подумала и согласилась.

Родион стал отвязывать чалку.

Марта спустилась на палубу и забралась в углубление кокпита между поплавками. Здесь находились два жестких пластиковых сиденья, рулевое управление и приборный щиток. Как в машине, только кнопок поменьше. Слева, в специальных зажимах, — пара коротких весел с широкими лопастями.

Родион откинул какой-то лючок на палубе, пошуровал в глубине и, отдуваясь, плюхнулся рядом с Мартой.

— Сейчас! — пообещал он. — Держи пальцы крестом.

— Зачем? — спросила она, с любопытством следя за его манипуляциями.

— Затем. Я уж и не помню, когда аккумулятор подзаряжал. Хотя, если он выдохся, никакой крест не поможет.

Он ткнул в кнопку на щитке, и стрелка на круглой шкале прибора качнулась, пошла вправо и встала рядом с зеленой чертой.

— Смотри-ка, — с облегчением произнес Родион. — Девяносто процентов. Хоть на Канары.

Он сунул руку в недра приборного щитка и что-то нажал. Открылся потайной бардачок — там лежали бумажки, обернутые прозрачной пленкой, фонарик и пара резиновых перчаток.

— Что это у тебя? — Марте было жарко, солнце стояло прямо над головой.

— Документы. Тут рыбнадзор лютует, без удостоверения можно залететь. Я человек рассеянный, Мартышка, а матушка моя утверждает, что еще и инфантильный. Знаешь, что это значит?

— Знаю.

Он поднялся, чтобы оттолкнуть катамаран от кладки, а когда образовался просвет между досками и желтым поплавком, сел на место и запустил мотор. Катамаран начал грузно разворачиваться тупым носом к озеру, мотор тихонько ворчал, плескалась вода.

Марта обернулась.

На берегу под ивой сидела неизвестно откуда взявшаяся Наташа. В узком светлом платье и темных очках. Платье было короткое, из-под него были видны острые, плотно сдвинутые колени. Девушка курила, коротко затягиваясь и отгоняя дым от лица узкой ладонью.

Просвет между берегом и катамараном увеличивался. Девушка бросила окурок на влажный песок у края воды и поднялась. Тем временем из глубины участка, из-за стриженого бордюра кустарников, требовательно донеслось: «Ма-арта!.. Марта! Ну куда же ты подевалась?..»

Звала мать.

Но сейчас Марте было не до нее — она ломала голову над тем, что все-таки здесь делает эта девушка. Но на всякий случай подала голос: «Мам, мы на полчасика! Скоро буду!» — не очень стараясь, чтобы ее услышали.

Родион уже вывел свое суденышко из прохода и сворачивал налево. Теперь они шли вдоль полосы тростников, постепенно удаляясь от берега.

С воды озеро казалось гораздо больше, а противоположный берег еще дальше, хотя до него и так было не меньше километра. Стали видны дальние мысы, какие-то заливы и излучины. Шауры отсюда выглядели как шахматная доска с редко расставленными резными фигурами, зато правее, в лощине, толпились какие-то домишки, крытые старым шифером. Они карабкались на склоны и имели такой вид, будто земля вот-вот выскользнет из-под их прогнивших фундаментов, и только зелень садов прикрывала ободранные стены и рассыпающиеся дощатые заборы.

На дальнем берегу синел огромный холм с плоской, будто срезанной ножом вершиной и заросшими склонами, о котором Родион сказал, что там когда-то стоял город, а потом его спалили.

Марта слушала рассеянно и переспросила:

— Кто спалил?

— Татары, я думаю, — сказал Родион, покосившись на нее. — Хотя черт их разберет. Тут всякого народу перебывало за последнюю тысячу лет… Жарко тебе, Мартышка?

Она промолчала. Если смотреть в сторону этого холма, озеро казалось бесконечным. Ну, то есть не бесконечным вообще, а просто не было видно, где оно кончается и начинается следующее, связанное с ним узким проливом.

Марта спросила, где эта протока, не переставая думать о девушке по имени Наташа, хотя ей почему-то помнилось, что «невесту» Валентина звали иначе. Родион указал на дальний мыс, поросший кустарником, и добавил, что за ним начинается широкий и мелкий Гавриловский плес, а там уже и протока в другое озеро. Называется оно Нетечь, а берега у него — сплошное болото и заросли.

На воде задувал ветерок, и было не так душно. Катамаран неторопливо полз по озеру, берега едва заметно поворачивались, и раскрывались все новые пейзажи.

Марта наклонилась, чтобы расшнуровать кеды, и обнаружила, что дно у катамарана решетчатое и сквозь щели решетки видно, как под ними быстро бежит вода, хотя двигаются они со скоростью пешехода. Сбросив кеды, она стащила футболку и шорты и осталась в купальнике. После чего растянулась на палубе позади кокпита.

Палуба оказалась горячей, как сковородка с огня, и пришлось поплескать на нее из озера. Купальник спереди намок, но тут же высох, а вода с палубы бесследно испарилась.

— Это ты в Ялте так загорела? — Родион, обернувшись, пощекотал ее пятку.

— Ну, — проворчала Марта. — Где ж еще? А щекотки я не боюсь, между прочим.

В отличие от большинства рыжеволосых, она любила солнце и легко загорала. Кожа становилась золотисто-бронзовой, без грубой черноты, и никогда не шелушилась.

В другое время она бы порадовалась, что он заметил ее загар, но сейчас Марте было не до того.

Странное у нее было состояние. Подвешенное. Такое бывает, когда думаешь сразу обо всем. И хорошего в этом мало.

Она следила за тем, как медленно приближается большая отмель, заросшая тростником, слушала ровное гудение мотора, видела длинную мускулистую спину Родиона с крупной родинкой, похожей на чернильную каплю. Пахло свежей водой — вдали от берега она была синеватой и очень чистой. Вверху лениво шевелились редкие облака.

Здесь все было по-настоящему. Совсем не так, как в грязноватом и многолюдном Крыму. И с Родионом Марта всегда чувствовала себя надежно — не то что с мальчишками в школе. Те агрессивны, постоянно взвинчены и страшно болтливы. С языка не сходит корявый мат, которым они пытаются обозначить свою набухающую мужественность. Но ничего не выходит — они все равно похожи на кобельков-недоростков, которых псы постарше и позлее шугают от своих свадеб.

Родион никогда не смотрел на нее так, как они, — словно запускают пятерню за резинку трусов. Может, конечно, просто считал ее сопливой девчонкой. Хотя она-то твердо знала, что это не так, и родство, пусть и двоюродное, тут тоже ни при чем.

Тогда почему у нее ничего не получилось, когда она заговорила с ним в кафе о том, что ее так мучило и пугало? И почему так уверена, что к этому разговору больше не стоит возвращаться? В том, как Родион повел себя, было что-то такое… — она не смогла сразу подобрать слово, — что-то такое, будто он и знать об этом не желает.

Но и сама она хороша. Вместо того чтобы четко и ясно описать, как было дело, стала мямлить и запинаться, подыскивать какие-то чужие слова. Должно быть, потому, что в тот день она обнаружила, что внутри у нее есть запретный колодец. И в нем плещется, кружит и тыкается в ослизлые стенки какая-то холодная скользкая рептилия.

В чем причина? Ведь он все чувствует с полуслова, у них контакт. В конце концов он старше и мог бы что-нибудь посоветовать, хотя бы посочувствовать. Ничего подобного — кузен Родя просто закрыл тему. Отстранился. Будто ничего не происходит.

Тогда она обиделась. Словно он ее предал.

С родителями все по-другому, нечего и пытаться объяснить. Мать ни за что не поверит, а отец, как обычно, когда она обращалась к нему со своими проблемами, посоветует не делать из мухи слона.

Внезапно Марта почувствовала, как в горле набухает ком, и уткнулась носом в сгиб локтя, чтобы Родион, случайно оглянувшись, не заметил, что с ней творится.

Катамаран тем временем обогнул тростниковую отмель. Она оказалась похожей на подкову — по другую сторону открылось что-то вроде залива, окруженного стеной тростника, кивающего на ветерке бурыми метелками. Посреди этой заводи стояла на якоре резиновая лодка с одинокой фигурой рыболова в нахлобученной на нос широкополой фетровой шляпе. В нескольких метрах от него в ожидании поживы на волнах покачивалась серая с белым озерная чайка.

Родион сбросил обороты, и катамаран пошел по инерции, описывая дугу. Рыболов разогнулся, помахал шляпой и стал сматывать лесу. Чайка вспорхнула и отлетела подальше.

Когда они оказались совсем рядом, Марта разглядела парня получше: сухой, черный как головешка, белесая выгоревшая рубашка в клетку, длинные волосы скручены в узел на затылке; из-под густых, почти сросшихся на переносице бровей — ярко-синие на смуглом скуластом лице глаза.

Родион стоя ожидал, пока течение поднесет катамаран поближе.

— Как клев?

Вместо ответа рыболов приподнял над водой садок — в нем трепыхалось с полдесятка красноперок в ладонь и подлещик.

— Да! — спохватился Родион. — Знакомься, Володька, — моя кузина Марта. Очень серьезный человек.

— Владимир, — пробасил рыболов, снова приподнимая шляпу. — Вижу, что серьезный.

Они с Родионом были одногодками, но Володя выглядел старше. Марта, стараясь быть вежливой, кивнула и, чтобы не молчать, поинтересовалась:

— Вы ведь тоже живете в Шаурах?

Оба почему-то засмеялись. Вместо Володи ответил Родион:

— В Шаурах, да не в тех. Видала деревню на берегу? Там у Володи бабушка. А вообще-то он городской, хоть и выглядит полудиким. Мы с ним тут уже второй год вместе рыбачим.

— И ты тоже? — удивилась Марта. До сих пор она не подозревала, что Родион рыбак. Даже представить себе не могла его с удилищем или со спиннингом.

— Обижаешь! — ухмыльнулся он. — Могу даже фору кое-кому по этой части дать. Я на Амуре с отцом на калугу ходил! Это тебе не красноперку с плотвой дергать.

Марта не стала спрашивать, что за калуга. Может, Родион ее просто выдумал на ходу.

Парни оживленно заговорили о рыбалке. Ей пришлось толкнуть Родиона в бок, чтобы обратить на себя внимание.

— Как ты думаешь, — спросила она, — ничего, если я здесь немного поплаваю?

Володя взглянул на нее с любопытством.

— А ты, русалка, не того… не утопнешь? Тут метра четыре с лишком, я сам промерял.

Марта только пожала плечами. Поднялась, перешла на правый борт, секунду помедлила, щурясь на пылающую под солнцем рябь, оттолкнулась и без всплеска, по всем правилам, ушла в воду.

Сверху она была теплая, как супчик, но на глубине, метрах в двух от поверхности, находился обжигающе холодный слой — где-то поблизости со дна бил родник. Как раз то, что нужно. Марта перестала грести, на мгновение зависла, а когда ее вытолкнуло на поверхность, глотнула воздуху и спокойным широким кролем поплыла к выходу из залива.

Ледяной ожог и спокойный зеленоватый сумрак под водой все расставили по местам. Теперь она чувствовала себя уверенней. Иногда так бывало перед соревнованиями, в которых ей приходилось участвовать, и тогда она заранее знала, что придет первой.

Марта дважды пересекла заливчик и обогнула стоящие борт о борт лодки. Родион протянул руку. Она выбралась из воды и растянулась на палубе, обсыхая.

— Круто! — уважительно произнес Володя. — Где это ты так научилась?

— В бассейне, где ж еще! — Марта усмехнулась, подставляя лицо солнцу, и вдруг спохватилась: — А нам, случайно, не пора?

— Да уж, — Родион повернул бейсболку козырьком назад и спрыгнул в кокпит. — Деваться некуда. Ты как — остаешься или с нами? — спросил он приятеля.

— А на буксир возьмете? — оживился Володя. — На «резинке» мне отсюда час выгребать.

— Без вопросов. Давай конец.

Володя поднял якорь, опутанный водорослями, отвязал и перебросил конец веревки на катамаран. Родион поймал ее на лету и прикрутил к кольцу на корме. Потом запустил мотор, и они двинулись.

Где-то на полпути Володя крикнул: «Стопори!», и Родион полез отвязывать. Они коротко переговорили — что-то насчет вечерней рыбалки и наживки, и «резинка» начала удаляться, шлепая смешными веслами, похожими на разливные ложки.

— Куда это он? — спросила Марта, когда Родион снова уселся на «шкиперское» место.

— Домой. Если б мы не спешили, я бы его отбуксировал до самой деревни… А ты не хочешь попробовать?

— Попробовать что?

— Порулить катамараном. Это совсем просто.

— Я знаю.

— Откуда?

— Просто запомнила все, что надо делать.

— Сейчас увидим, что ты запомнила! — Он пересел, а Марта, уже успевшая наполовину обсохнуть, забралась в кокпит, устроилась перед приборной доской и крепко взялась за черный двурогий руль, похожий на самолетный.

— Ну а дальше? — с подковыркой спросил Родион.

— Дальше — большая зеленая кнопка, — задумчиво проговорила она. — Потом — белая, поменьше. Теперь — рычажок на руле…

Она уверенно проделала все это, и мотор заработал. Катамаран тронулся, постепенно заворачивая к берегу.

— Выверни руль, — подсказал Родион. — Иначе сейчас врежемся в тростник. А вообще-то — молодец. Я же говорил, что ты умница.

— Когда это ты говорил? — поинтересовалась Марта. Оказывается, управлять большой и тяжелой лодкой совсем не сложно. Ощущение было незнакомое, но приятное. — Ничего подобного я что-то не слышала.

— Вот вы, женщины, всегда так. Слышите только то, что хотите.

— Может, и умная. — Марта прищурилась, направляя нос катамарана в ту сторону, где горела на солнце черепичная кровля дома Смагиных. — Да толку от этого — ноль.

— Почему ты так думаешь?

— Этот самый ум, он только мешает. Тебе не кажется? Все время подсовывает такие вещи, что от них можно просто заболеть.

Она смотрела прямо перед собой, чувствуя, как горячий ветер шевелит уже совсем просохшие жесткие завитки на висках. Разговор, хотела она того или нет, снова возвращался к тому, давнему, который пришлось оборвать из-за Родиона.

— Поэтому я себя и не люблю, — добавила Марта, хмурясь. — А иногда просто терпеть не могу.

— Это нелегко, — пробормотал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Любить себя. Слишком много для этого нужно. Например, перестать чувствовать себя всегда правым. Как мой отец. Вот он всегда прав. На все сто процентов. Думаешь, он счастлив?

— Не знаю, — сказала Марта со вздохом. — Я с ним едва знакома. И правой я себя чувствую редко. Правда, есть исключения…

— Знаешь, что сказал еще один умник? — в его голосе звучало глубокое участие. Это было так неожиданно, что она сбилась и умолкла. — Человек сделан из такого кривого дерева, что из него нельзя выточить ничего ровного. Как ты думаешь, что это может значить?

До прохода в тростнике уже было рукой подать.

— И ты туда же, — вздохнула Марта. — Давай, садись на свое место. Мне еще одеться нужно.

Она натянула шорты и футболку поверх сыроватого купальника, зашнуровала кеды. Нащупала в кармашке лимонный леденец в прозрачной бумажке и протянула Родиону.

Тот отмахнулся — они как раз подходили к причалу, и все его внимание было занято тем, чтобы точно пристроить свою неповоротливую посудину между двумя другими лодками.

Наконец катамаран ткнулся в мостки. Марта выпрыгнула, пригладила волосы и подождала, пока Родион затянет узел чалки, а потом они вместе сошли на берег и стали подниматься по дорожке, которая вела мимо бани, смахивающей на игрушечный теремок, к большому дому.

Похоже, за те сорок минут, что они отсутствовали, их никто не хватился. Нигде не было видно ни души, только на площадке перед гаражом стояла чужая машина — жемчужно-серая, маленькая и плоская, как летающее блюдце. Столы под навесом уже были накрыты — там блестели хрусталь и мельхиоровые приборы. А на приземистой скамье у водоема с японскими карпами…

Марта остановилась как вкопанная. Просто потому, что почувствовала — невозможно ни вздохнуть, ни пошевелиться. Колени ослабели, зато внутри все сжалось в комок с такой силой, что на мгновение ей почудилось: еще немного — и она взорвется. Рванет, как шутиха. Разлетится в клочки.

— Эй, — окликнул Родион, — ты чего, Мартышка?

— Сейчас, — горло Марты сдавил спазм. — Ты… ты иди, я догоню…

На скамье восседал не кто иной, как дядюшка Валентин. А на коленях у него — девчушка лет семи в пестрых штанишках до колена и куцем топике. Из-под ее кокетливой кружевной шляпки выбивались пепельные локоны. Девчушка вертелась и изгибалась, пытаясь дотянуться до воды и накрошить пузатым карпам печенья, но Валентин крепко удерживал ее, поглаживал по худенькой спинке с острыми крылышками лопаток, а его колено тем временем ходило вверх-вниз, словно они там играли «в лошадки».

Но Марта, в отличие от всех, точно знала — никакие это не «лошадки». И к игре не имеет отношения.

Она услышала, как он проговорил высоким тенором, слегка задыхаясь — по-видимому, все-таки волновался:

— Прошу тебя, не вертись — свалишься в воду.

Слова были самые обыкновенные, но у нее тяжело и редко заколотилось сердце. Сейчас она боялась только одного — задохнуться от бессильной ненависти. Это из-за него, из-за этого совершенно чужого, лишнего в их семье человека, колодец внутри нее заполнился грязью и ядом. И теперь там день за днем барахтается эта тварь — мерзкая жаба стыда и страха.

Она все еще медлила, приходя в себя. Наконец Валентин резко откинул назад свою круглую, коротко стриженную и уже лысеющую голову, выставив хрящеватый кадык и будто разглядывая что-то в горячей синеве вверху, и в ту же секунду Марта решила: если сегодня, прямо здесь, она что-нибудь не сделает с этой своей жабой, все пропало.

Девчонка восторженно взвизгнула — ей наконец-то удалось освободиться из рук взрослого и забросить крошки печенья на самую середину водоема.

Валентин обернулся. Их взгляды встретились.

Марта могла бы поклясться, что успела заметить выражение испуга на лице дядюшки, но это была всего лишь тень. В ответ она выдавила каменную улыбочку и, спотыкаясь, побежала по гравию вдогонку за Родионом, бормоча как заклинание: «Чтоб ты пропал, чтоб ты пропал!..»

5

Савелий Смагин так и не смог подавить раздражение от появления Валентина в его доме.

Когда-то он по-своему любил младшего брата — сдержанно, как и полагается мужчине, покровительствуя, а при случае и защищая. Однако никогда не переставал жалеть о том, что тот вырос без матери. «Александра вконец забаловала Вальку, — не раз говорил он молодой жене уже в ту пору, когда после смерти отца решительно увез младшего брата к себе на Дальний Восток и они поселились втроем. — Капризный, дерганый. С придурью, однако, получился парень…»

О том, что произошло в интернате в Вяземском, куда он временно определил брата, не хотелось и вспоминать. А что делать: только-только отыграли свадьбу, нужно было обустраивать новую квартиру, плюс служба, командировки, выезды на полигон… Куда его было девать? Да ведь и не насовсем — на лето, каких-то три-четыре месяца, от силы полгода… Правда, потом пришлось оставить мальчишку до весны, до конца учебного года, чтобы после определить в обычную десятилетку в военном городке.

До весны, однако, Валентин не дотянул.

Савелий навещал младшего чуть не каждое воскресенье, тащился с гостинцами за сотню километров, два часа туда, два — обратно, пока не громыхнул скандал. Да не скандал — чистая уголовщина, хотя пацан молчал до последнего, ни полсловом не намекнул.

Все открылось, когда директор интерната получил три проникающих ранения заточкой в живот. Ублюдок выжил, очухался и пошел под суд. Того, кто нанес «телесные повреждения», оправдали по всем статьям, потому что он дал показания о том, что «педагог» к нему систематически приставал с известного рода домогательствами, а с прочими — их оказалось десятка два, длинный список, — систематически совершал развратные действия. Среди этих прочих в списке оказалась фамилия Смагин.

В прокуратуру вызывали и Савелия. На вопросы следователя он заявил, что ни о чем ни сном, ни духом, брат ни на что не жаловался и вообще ни разу не упоминал имени директора. Случившееся — как гром с ясного неба. Хотя нутром чуял, все — чистая правда.

Почти все пострадавшие были безотцовщина, бесхозные и бесправные, вступиться некому, и дело по-быстрому спустили на тормозах, директору дали минимум условно, в интернат назначили директорствовать пожилую женщину, а Валентин вернулся домой. Пока шло следствие, Инна возмущалась и требовала, чтобы муж подал заявление, но Савелий твердо сказал: не буду позориться и портить себе карьеру. Ты наших гарнизонных знаешь. Начнут полоскать мое имя на всех углах. Переживет пацан. И вообще, может, ничего такого и не было…

Теперь-то он определенно знал — было, никуда не денешься, иначе откуда все остальное? Но и с этим знанием, даже через столько лет, видеть брата полковнику было тяжело. И даже не из-за того давнего случая, а, как бы это поточнее, — по совокупности обстоятельств.

Валентин жил с ними на всем готовом, имел в квартире собственную комнату с балконом, Инна о нем заботилась. И при этом не проявил ни малейшей склонности заняться чем-нибудь стоящим. Тем временем подрастал сын Родион, в доме становилось тесновато, да и Савелий начинал тяготиться постоянным присутствием в доме взрослого мужчины. Вдобавок, когда младший брат, к их с Инной облегчению, уже втянулся в работу на железной дороге, Савелий необдуманно повязал себя с ним кое-какими делами из числа тех, которые вслух лучше не обсуждать.

Вопрос окончательно повис в воздухе. Смагин даже предложил брату денег — помочь с покупкой комнаты где-нибудь в коммуналке, но все рассосалось само собой. Валентин перебрался в Хабаровск — там ему было много удобнее, потому что скорый Хабаровск — Москва, на котором он мотался, отправлялся оттуда, снял жилье и через несколько месяцев выбил для себя комнату в общежитии.

Теперь они виделись лишь пару раз в месяц, да и то по делу.

Став материально независимым, Валентин заметно переменился. Даже подумывал приобрести машину у перегонщиков, да так и не собрался, потому что лень было посещать курсы и сдавать какие-то там экзамены. Ни к чему стоящему не пригодный, пассивный и постоянно ускользающий, таким он и остался, несмотря ни на что…

Вот и теперь полковник даже не смог пожать протянутую руку брата, хотя Александра смотрела умоляюще, будто подталкивала их друг к другу. Сестра об их отношениях ничего не знает, и знать ей не положено, — так уж повелось в роду Смагиных: у каждого свои тайны, с которыми жить до могилы.

Инна сказала: покажи своим дом, пусть посмотрят, пока гости не съехались. Он кивнул: ладно, а ты свари пока кофейку и подай в нижней столовой, чтобы без хлопот. Там и выпьем по рюмке. Напряг нужно было снять; он изо всех сил старался казаться радушным, широким хозяином, потому и говорил лишнее — каких сил и здоровья стоило ему строительство, на какие затраты и ухищрения пришлось пойти, и прочее в том же необязательном роде. И при этом вертел в руках, не распечатывая и не зная, как избавиться, подарок сестры.

Родион еще в холле уволок племянницу, Валентин же сначала слушал вполуха, позевывал демонстративно, потом и вовсе отстал от Сергея и Александры и куда-то пропал.

Первым делом прошлись по первому этажу; наверх и не стали подниматься — хватило без того. Смагин заметил — дом произвел впечатление на Сергея, но сестра все ждет чего-то, нервничает и хмурится. С Александрой всегда так — не поймешь, что на самом деле у нее на уме…

Усадив родственников в столовой, полковник поднялся на второй этаж. Прошел в кабинет, прихватил из бара бутылку коньяку и мимоходом бросил досадливый взгляд на письменный стол, где дожидалась увесистая папка. До того, как съедутся приглашенные, оставалась еще пара часов, можно было бы спокойно заняться документами — ан не складывалось.

Позавчера последовал неожиданный звонок из России. Сообщили, сломав все прежние договоренности, что клиент появится в городе уже в понедельник, в восемь утра. Подпишет бумаги — и наконец-то будет поставлена точка в затянувшейся и крайне важной для Савелия сделке.

Кое-что, однако, было не готово; вот-вот подъедет юрист, чтобы привести все в надлежащий вид. Что тоже некстати — придется и его звать к столу. Вырваться накануне Криницкий не сумел, провожал жену-певицу на съемки какой-то фигни, долго извинялся. Сказал, что вынужден прихватить с собой малолетнюю дочь — не с кем оставить. Пришлось согласиться и на это, однако Григорий что-то не особо спешил…

В столовой сестра первым делом распахнула пошире окно и закурила. Сергей помалкивал, прохаживался, разглядывал легкую итальянскую мебель и цветную штукатурку на стенах. Как только Смагин вошел, почти одновременно, будто сцена была заранее отрепетирована, из кухни появилась жена.

Полковник огляделся — Валентина все еще не было.

Инна поставила на просторный овальный стол поднос с кофейником, сахарницей и чашками и тут же скрылась, извинившись и добавив, что срочно должна заглянуть в зимний сад. При чем тут зимний сад, никто так и не понял. Савелий Максимович кивнул сестре — давай, мол, хозяйничай, а сам разлил коньяк, плеснув себе на донце.

Александра выглядела нарядно, — он только сейчас заметил, — в светлом шелестящем платье, на открытой высокой груди две нитки некрупных бус из индийских камней. Сергей, которого полковник уважал за сдержанность и считал серьезным профессионалом, тоже был на уровне… Из них один Валентин игнорировал семейный дресс-код — вырядился, как амазонский попугай, глаз с морды рвет: шелковая рубаха в замысловатых разводах, штаны в обтяжку с навесными карманами, широкий плетеный кожаный ремень, ко всему — зеленый платок на шее и тяжелые золотые часы на запястье… Вот и он, легок на помине, а следом — Инна.

Сестра тут же протянула Валентину чашку кофе. От коньяка он отмахнулся.

— Хорошо у тебя тут, Савелий, — неожиданно бодро произнес младший Смагин. — Ты у нас молодец, везде своего умеешь добиться.

Савелий Максимович поднял бровь и исподлобья взглянул на брата.

— Ну, что ж, позволь поздравить тебя с шестидесятилетием и пожелать от всего сердца…

С улицы неожиданно загремел басовитый лай. Валентин вздрогнул, осекся, а Инна Семеновна воскликнула:

— Кто-то приехал, Савелий!

— Это мой юрист, надо думать, — отозвался полковник. — Схожу взгляну.

Он кивнул жене и вразвалку направился к двери. Инна последовала за ним.

Как только они остались втроем, Александра возмущенно проговорила:

— Что ты творишь, Валя? Мы же договорились. Не дразни его, я тебя умоляю…

— А чего, что я такого сказал? Сергей, ты свидетель! Похвалил усадьбу, она и впрямь очень даже. Ты чего, собственно, ожидала? Что он запрыгает от счастья? Бросится мне на шею? Ты что, не видишь — он ничуть не переменился, к тому же ему вообще не до нас… Ну-ка, плесни мне все-таки коньячку… Да не так — полную… И вообще, — уже спокойнее продолжал он, — зря, зря ты все это замутила. Отбудем номер, и с чистой совестью по домам.

— Ты бы, Валик, с этим поаккуратнее, — заметила Александра. Она знала, что младший брат быстро и глупо пьянеет, и тогда становится болтлив, невыносимо груб и бесцеремонен. Такое водилось за всеми мужчинами их рода. — Я тебя очень прошу…

— Не дрейфь, сестричка. Ситуация под контролем. Да и напитки у нашего полковника так себе. — Валентин взял бутылку со стола, повертел и хмыкнул: — «Кок-те-бель», с понтом… Позвонил бы раньше, я б ему накатил толкового пойла…

— Хватит кривляться, — поморщилась Александра. — Хотела бы я наконец понять, чего это вы с Савелием так озлобились друг на друга?

— Не суши мозг, Саша. Мы с ним намертво повязаны, больше чем по-родственному. Было, конечно, одно небольшое недоразумение, да дело прошлое. Характер у него тяжелый, вот что я тебе скажу. Чисто смагинский.

— Ладно, — перебила брата Александра, — какая теперь-то разница. Не желаю я в это вникать. Сделала, что могла. В конце концов, Савелий из нас — старший, и нужно уважать его чувства. И ты мог бы быть поуступчивей… А ты-то чего молчишь, будто воды в рот набрал? — Она круто повернулась к мужу, перекатывавшему между ладоней пустой бокал. — Очнись, Сергей!

— Совершенно не понимаю, — отозвался он, — о чем вы все время спорите. Между вами будто электричество какое-то. Вы и в детстве такие были?

— Еще хуже, — хмыкнул Валентин. — От Савелия только и слышишь: заткнись, сгинь, не приставай, пошел вон…

— Неправда! Савелий вообще редко бывал дома.

— Ни черта ты не помнишь, Александра! Он приходил из училища в увольнение, валился на диван перед теликом — и тогда попробуй пройти мимо не на цыпочках! А папаша-доцент? Забыла, как он орал по поводу и без повода, будто с цепи сорвавшись? А оплеухи ни с того ни с сего? Знаешь, как я его боялся?

— Знаю.

— Вот что, дорогие мои, давайте-ка и в самом деле сменим тему. — Сергей поднялся, шагнул к окну. — Сходим к озеру или погуляем по саду, пока гости не прибыли. Все наладится, нужно только время… Ну в чем дело, Саша, почему у тебя такое несчастное лицо? Успокойся!

Он и сам хотел верить в то, что говорил. Потому что не терпел всех этих родственных разборок, хотя знал, что такие вещи нужно решать не откладывая, иначе все окончательно запутается. Но не сегодня. Не сейчас, и совсем не так.

В их с Александрой отношениях тоже что-то назревало, беззвучно и неотвратимо, как опухоль, мало-помалу съедающая их союз. Ему хотелось ясности и тишины в семье, но он трусил поговорить с женой об этом прямо, зная ее взрывной характер. Самым мягким из того, что придется услышать, наверняка будет: «Что ты опять себе напридумывал?» или «Оставь меня, наконец, в покое!»

И еще — эти странные намеки матери.

Недаром отец часто повторял, что он весь в нее: никогда не решится сказать правду в глаза человеку, чтобы не уязвить собеседника, не дай бог не обидеть и не оскорбить. Мать без всяких видимых оснований не жаловала Валентина, хотя к Александре относилась ровно. Без особой нежности, но с пониманием; его родители всегда избегали обсуждать семейные дела сына, и Сергей был им за это признателен. Отца, кроме Марты, никто не интересовал, а если бы ему довелось узнать обо всех этих смагинских страстях, то он первым делом посоветовал бы обратиться к психологу. Сначала персонально, а затем всей троицей…

Сергей усмехнулся и тут же поймал себя на том, что и сам до сих пор не может успокоиться. Что имела в виду мать? Накануне он ездил на родительскую дачу — проведать стариков. А когда собрался домой, мать вызвалась проводить его к электричке. Такое случалось не часто, к тому же уже темнело, и Сергей сразу понял, что она хочет остаться с ним с глазу на глаз.

— Я как-то упустила из виду, Сереженька, чем занимается твой шурин? — неожиданно спросила она вполголоса, беря сына под локоть и приноравливаясь к его шагу.

— Зачем тебе это, мама? — удивился он. — Ведь вы даже не знакомы как следует, хоть Валентин и живет у нас столько лет.

— Вот именно, — неопределенно пробормотала она. — Живет в чужой семье, как будто так и должно быть. Ты вот недавно упомянул, что у него появилась девушка. Она тоже будет с вами жить?

— Я тут ничего не решаю. Квартира принадлежит Валентину и его сестре в равных долях. — Сергей всегда удивлялся этому свойству пожилых людей — замечают и помнят все, даже то, что им сообщают вскользь, на бегу. Сам он и думать забыл о приятельнице Валентина. — Ты к чему клонишь, мама?

— А как же Марточка?

— Она-то тут при чем?!

— Притом, — сказала вдруг мать, поджав губы, остановилась и подняла на него глаза. — Ты ничего не знаешь. Я тебе не говорила. Этот человек ударил Марту — ей было тогда лет восемь… Девочка со мной поделилась…

— И ты ничего не сказала мне? Почему? — возмутился он.

— Тебя не было в городе, Сережа. Потом как-то забылось. Эти мои болезни, другие дела… — Мать снова взяла его под руку, и они двинулись дальше. — Теперь-то все по-другому. Марта, как мне кажется, переросла свои страхи. Стала спокойнее, сдержаннее…

— О чем ты говоришь? — огорченно воскликнул Сергей. — Вечно я обо всем узнаю в последнюю очередь!..

Этот разговор с матерью долго не отпускал его. Он даже начал исподтишка присматриваться к дочери. Марта была такой, как всегда, — не слишком общительной, занятой школой и тренировками, время от времени грубила Александре, сразу же извиняясь, а с ним вела себя со сдержанной теплотой. Валентин? С ним дочь почти не пересекалась, он вечно был в своих поездках. Сергей так и не смог ответить тогда матери, чем конкретно занимается шурин. Проводник или что-то в этом роде. Работает на железной дороге. Он и сам толком не знал, в чем заключается эта работа.

Известно было другое, преимущественно из кухонных разговоров Валентина с Александрой: у ведомства отличное медицинское обслуживание, дворец спорта, санаторий в Крыму и профилакторий за городом, ну и прочее в том же роде. Путевкой брат жены за эти годы воспользовался всего пару раз. Какие-то премии, приработки… С Мартой, правда, отношения у них не сказать чтоб приятельские, но какой ей, на самом деле, интерес общаться с сорокалетним и довольно занудным дядькой?

Сергей искоса взглянул на шурина. Ударил!.. Да Валентин мухи не обидит, не то что руку поднять на чужого ребенка. Это сегодня он на взводе, так оно и понятно при таких обстоятельствах: четырнадцать лет не видеться со старшим братом!

Он уже направился было к двери, ведущей в коридор, когда она распахнулась. В проеме возникла Инна, держа за руку девочку лет семи, худенькую, длинноногую, нарядную, с аккуратной светлой челкой и смущенным взглядом.

Инна Семеновна не стала пускаться в долгие объяснения.

— Мне понадобится твоя помощь, Саша. Савелий будет занят минут сорок, неотложные вопросы с папой вот этой красавицы, — она кивнула на девочку. — Звать ее Марина. К столу у меня уже все готово, но в кухне еще гора всякой всячины… Вы уж меня извините…

— Какие извинения, дорогая! — оживленно воскликнул Валентин. — Занимайся спокойно своими делами, а мы с Маринкой сходим к озеру, покормим уточек. Иди-ка к дяде, детка!

— Уточек не обещаю, но, бывает, приплывают лебеди, — озабоченно сказала Инна Семеновна, отпуская руку девочки и подталкивая ее к Валентину. — Ты, детка, когда-нибудь видела лебедей?.. Но все равно спасибо. Взгляните сначала на прудик перед домом — там карпы. Ты как насчет мороженого, Маринка?

— Спасибо, — девочка еще больше смутилась, однако Валентин уже теснил ее в коридор, приговаривая: — Мы тут сейчас все-все посмотрим: и прудик, и причал с лодками, и птиц… Скучать не будем!

Сергея тут же отрядили к очагу у беседки с навесом — дескать, самое время начинать, чтобы дрова как следует прогорели и жар получился сильный и ровный. Он в этом деле ничего не смыслил, и Инне пришлось растолковать, что, как и в какой последовательности. «Да, там где-то должна быть Наташа, — спохватилась она. — Увидишь — пришли ко мне на кухню».

Федоров закурил и, пока шел через газон, ломал голову, с какой стороны подступиться к замысловатому сооружению, потому что даже обычный костер разводил уже и не вспомнить когда. А обнаружив у очага незнакомую девушку, тут же ее и узнал, почему-то нисколько не удивившись. Будто его воспоминание о разговоре с матерью внезапно материализовалось, по крайней мере, частично.

На этот раз «невеста» Валентина была в коротком светлом платье. Сидя на корточках, она складывала аккуратные чурки в специальный решетчатый ящик у очага; открытые острые колени, длинная шея, все та же мальчишеская прическа. Выглядела она гораздо лучше, чем в тот раз, когда оставалась ночевать в их доме.

Как только Сергей приблизился, девушка выпрямилась и отчужденно взглянула на него, как бы предупреждая возможные вопросы о том, как она здесь оказалась и кто ее пригласил.

Однако он и не собирался спрашивать.

— Вы не подскажете, как с этим управляться? — Сергей озабоченно кивнул на дрова.

— Сложить шалашиком и развести огонь, — спокойно ответила девушка. — Как в камине.

— Вы, Люся, наверно, обратили внимание, что камина у нас нет. И печки тоже.

— Я не Люся, — усмехнулась девушка. — Вас, кажется, зовут Сергей Петрович?

— Викторович.

— Извините. Викторович так Викторович. — Сергей удивленно взглянул на девушку, а она с вызовом проговорила: — Брат вашей жены пудрил вам мозги, точнее не скажешь. Уж не знаю зачем…

— Но вы ведь не возражали? — перебил он. — Значит, была причина?

— Какое это теперь имеет значение? Я утром сразу же ушла из вашего дома. Валентин в самом деле помог мне доехать до города, а остальное… Меня зовут Наташа, и я не являюсь ни невестой, ни даже приятельницей уважаемого Валентина Максимовича. А встретились мы здесь по чистой случайности. Я на работе. Фирма «Фрекен Бок» — слыхали такую?

— Никогда! — Сергей почему-то обрадовался. Эта колючая девушка ему все больше нравилась. — Так, значит, это вы — Наташа? Вас Инна зовет, у нее там аврал на кухне. Могу представить выражение лица моей жены!..

— Она тоже там? — вздохнула Наташа. — Что-то мне не хочется при Инне Семеновне пускаться в объяснения.

— Да и не нужно. Александре не до того. Сомневаюсь, что ей сейчас вообще придет в голову задавать вопросы. — Он закурил.

— Абсурд какой-то, — сказала Наташа, тоже вытряхивая из пачки сигарету. Сергей щелкнул зажигалкой. — Не люблю двусмысленных ситуаций. Что касается барбекю, Сергей Викторович, то и я в этом ничего не понимаю. Возьмите побольше растопки — она лежит отдельно…

Послышались оживленные голоса. На гравийной дорожке у водоема показались Марта и Родион.

— О господи, — пробормотала Наташа, — я, наверно, все-таки пойду.

Она швырнула в траву окурок и тут же наклонилась поднять. В этот момент Марта заметила отца и без энтузиазма помахала ему. Наташа выпрямилась, взглянула и, не оборачиваясь, скрылась за беседкой.

«Что-то у Мартышки настроение неважнецкое, — подумал Сергей, глядя на приближающуюся дочь. — Чем она озабочена на этот раз?»

Кто-кто, а уж он-то отлично знал это сосредоточенное выражение. Как перед прыжком в воду. Улыбка на губах, но глаза отсутствующие, и опять эта упрямая складка пухлого, совсем еще детского рта.

Он так и спросил дочь. И получил то, что причиталось. А заодно и встречный вопрос — не собираются ли родители сегодня заночевать в Шаурах. У них с Родионом большие планы, и ей тут нравится.

Попутно выяснилось, что никакой спешки с очагом нет — тяга как в домне, дрова прогорают за четверть часа. Для рыбы нужен самый умеренный режим, а подавать ее нужно прямо с решетки, с пылу. Поэтому Родион с Мартой, как вернутся с прогулки, все сделают сами.

Он провожал обоих взглядом, пока они шли к мосткам, когда рядом возникла запыхавшаяся Инна с корзиной, полной посуды. Она уже была в нарядном платье, с тяжелым браслетом на левом запястье, платье ей шло, как обычно идет зеленое не слишком светлым блондинкам. Сергей попытался перехватить здоровенную корзину, помочь, но она отмахнулась и снова спросила: «Ты не видел тут Наташу? Я буквально зашиваюсь! Как у тебя с очагом?»

Он добросовестно повторил все, что услышал от Родиона, включая слова про умеренный режим. Инна взглянула с сомнением.

— Ну ладно, — сказала она, выставляя посуду на сервировочный столик под навесом. — Только не путайся под ногами, а лучше сходи помоги Саше. От Савелия сейчас никакого толку — черти принесли этого юриста…

Сергей побрел через лужайку к дому. Позади негромко звенели стекло и фарфор. Откуда-то донесся голос Валентина, болтавшего с малышкой, ее смех. Никогда б не подумал, что такой человек, как он, способен легко сходиться с детьми. Вот так вот — живешь, живешь и ничего не знаешь о тех, кто рядом. Потом Александра из окна кухни звучно окликнула Марту, раз и другой, не дождалась ответа и умолкла.

Как здесь все-таки спокойно, — Сергей с удовольствием вдохнул воздух, пахнущий широкой водой и свежескошенной газонной травкой. И не так уж жарко. Благодать.

Савелий точно знал, что делал, уходя в отставку, завязывая с армейской карьерой, — обеспечил себе спокойную старость. Нет, он не завидовал, и тем не менее шевелилось смутное сожаление: сам он так и не смог как следует приспособиться к стремительно менявшейся жизни. «Тюфяк, — выпалила однажды в сердцах Александра после очередной размолвки. — Не умеешь принять решение ни по какому вопросу, даже по мелочам! С одной стороны, с другой стороны…» Он не обиделся, лишь спросил: «Так зачем ты за меня вышла? Ты же знала?» «Дура была!» — отрезала она.

В разговорах с ней всегда присутствовал болезненный момент. Можно было приводить факты, доводы, аргументы. Взывать к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживалось, что Александре противен сам звук твоего голоса.

Единственное, что Сергей мог сказать определенно, — он все еще любил жену. Такую как есть: твердолобую, вспыльчивую, стремительно стареющую, скрытную и, в общем-то, давно безразличную к нему самому и к его чувствам. С тех пор, как появилась Марта, даже близость с Александрой перестала быть такой важной и необходимой. Девочка, необъяснимо похожая на приемную мать, создала иллюзию семьи, а это само по себе дорогого стоило. Он вполне мог отдать жизнь за обеих, потому что, кроме них, у него ничего не было.

Федоров даже не задумывался о том, каково им рядом с ним, что у них на душе, о чем они мечтают, счастливы ли… Его этому не учили. С детства отец и мать изо дня в день твердили: будь честным и порядочным человеком, не зарься на чужое, уважай мнение ближнего своего, даже если он тебе не очень симпатичен… Лучше бы научили не отчаиваться.

Сергей поднялся на ступени, миновал холл, коридор и заглянул в кухню. Александра сосредоточенно нарезала на фаянсовой разделочной доске сыр и раскладывала ломтики веером на плоском блюде.

— Сыр следует подавать куском, — сказал он. — Для этого существуют специальные ножи.

— Умник, — беззлобно хмыкнула Александра. — Кто ж там с ним будет возиться при такой ораве? Ты б лучше помог мне с этой ископаемой колбасой — испанская, что ли… Твердая как камень и кожица не снимается…

— А много ожидается народу?

— Инна накрывает на двадцать приборов. Но вообще-то предполагается двенадцать персон, не считая нас и детей.

— Ничего себе!

— Сережа, ты бог знает что творишь! Так и я могла бы. Обдай кипятком и…

— А где я его возьму, кипяток?

— Помощничек! Брось, я сама сделаю, дай-ка лучше сигарету.

Поверх светлого платья жены был повязан передник в мелкий горошек. Куцый, не по размеру, он топорщился на ее высокой груди. Сергей прикурил две сигареты, одну протянул Александре, почему-то почувствовав к ней глубокую нежность.

— А где Марта? — спросила жена, включая электрочайник. — Вскипит — обдашь эту матадорскую колбасу. Только не ошпарься… Чем там она занята?

— Кто?

— Да Марта же! Ты сегодня весь день какой-то отмороженный.

— Где-то бродят с Родионом. Просится остаться ночевать.

— Серьезно? С какой это стати?

— Марте здесь нравится. Она давно хотела.

— Ну, не знаю, посмотрим. Ты же понимаешь — не от нас зависит…

Он ждал, что жена спросит о Наташе — Александра несомненно ее видела и узнала. Однако жена молчала, будто ничего подобного и быть не могло, а сам он поднимать тему не спешил.

А может, просто не успела: в кухню стремительно вторгся Смагин-старший с вопросом, как идут дела и куда запропастилась Инна, потому что ее рыжая Джульетта окончательно спятила и орет в зимнем саду благим матом. Сбегай, найди ее, Сережа, а заодно и дочку моего Криницкого. Пусть ведут девчонку к отцу.

Вслед за Савелием Максимовичем на пороге кухни возник солидный, хорошего роста господин в светлом пиджаке, в котором Федоров мгновенно признал юриста, несколько лет сотрудничавшего с фирмой, в которой он работал. Холодным летом две тысячи третьего они вместе побывали в Венгрии, в деловой поездке. В группе было человек семь, сплошь менеджеры верхнего звена, лишь они с Криницким сошки, обслуга — Сергей по технической стороне, а Григорий по юридическому обеспечению сделки с оборудованием. В Будапеште обоих поселили вместе в крохотном дешевом отельчике. Переговоры продолжались четыре дня, после чего начальство осталось развеяться, а их отправили обратно самолетом через Москву.

Криницкий, в ту пору еще только начинавший практику, специализировался на вопросах международной экономики и вскоре расстался с их фирмой, но запомнился Сергею по давней поездке. Не то чтобы они как-то сблизились за несколько дней проживания в одном номере, ничего подобного. Но его поразило агрессивное честолюбие этого, в сущности, совсем молодого парня: разница в возрасте между ними составляла около десяти лет. Криницкий не злоупотреблял спиртным, не курил, архитектурой и видами Будапешта не интересовался, был педантично аккуратен. Где-то пропадал до поздней ночи, а возвращаясь в гостиницу, долго мылся в душе, пил на ночь молоко, которое приносил с собой, и лишь однажды открылся Сергею. Пожалуй, только потому, что уже два дня подряд лил холодный дождь, завтра в полдень они улетали, а Григорий где-то подхватил насморк.

Вечером, лежа в гостиничном купальном халате, хлюпая распухшим породистым носом и возбужденно блестя слезящимися глазами, он изложил Сергею проект собственного будущего. Федоров, со своей стороны, пытался лечить его местной водкой с паприкой и медом из супермаркета. План-максимум был таков: вилла в Биаррице и юридическая практика в Европе. Минимум заключался в том, чтобы наконец-то сплавить родителей на постоянное место жительства в Германию, желательно в приграничный курортный городок на юго-западе, а самому до поры оставаться дома, потому что трамплинов для карьерного взлета — бери не хочу. Затем — женитьба, и не просто на хорошенькой, но на самой ослепительной и достаточно обеспеченной девушке. Для начала — пара лимонов баксов. Он владеет тремя языками, правда, без французского, который придется освоить в ближайший год. Красив, умен. Достаточно сексуален. И все у него получится.

Федоров кивал и пил, не закусывая. Ему не хотелось уезжать из Будапешта.

Наутро оба мучились похмельем — водка оказалась никудышной, в полупустом самолете сели почему-то порознь, а на фирме по делу больше не пересекались, при встрече перебрасываясь парой пустопорожних фраз, вроде: ну и погодка сегодня, чистая гнусь…

Криницкий вежливо поздоровался, безразлично скользнув взглядом поверх федоровской макушки. «Не узнал, стало быть, — подумал Сергей. — Однако как же ты, брат, изменился за эти семь лет… Прихварываешь, что ли? Похудел, залысины в полголовы, один нос торчит гордо, по-прежнему. И такой же надменный пижон. Интересно, выучил он французский?»

— Сергей, так сбегаешь за Инной? — донесся до него голос Савелия Максимовича. Полковнику и в голову не пришло представить юриста.

— Ну, — сказал Федоров и покосился на Александру, которая пилила неподатливую чоризо, не поднимая глаз. — Она под навесом, кажется, с Наташей… Накрывают.

— Давай, — кивнул полковник. — Нет, погоди, я вот что… — Он метнул в рот ломтик колбасы, аппетитно зажевал. — Сашенька! Не в службу — пока то-се, сделай людям перекусить… Чай, бутерброды. В холодильнике торт. Григорий Александрович, к сожалению, не может задерживаться, а отпускать человека голодным — не в моих правилах. Я попозже загляну попрощаться…

Подхватив Федорова под локоть, Савелий Максимович вывел его в коридор, прикрыв за собой дверь. Сергей не удержался и тут же сообщил, что знаком с Криницким по работе в фирме.

— И как он тебе?

— По-моему, толковый. Хотя я его не слишком коротко знаю.

— Верно, — сказал полковник, — толковый. Но с норовом и амбициями. Отсюда и проблемы. Я Григорием доволен, он меня не подводил, да и аппетиты у парня умеренные. Знаешь, почему не хочет остаться? Среди тех, кого мы с Инной пригласили, будет один прохиндей, с которым у Криницкого война не на жизнь, а на смерть. Принципы, понимаешь…

— Зачем он вам понадобился?

— Кто, прохиндей? Для дела, Сергей Викторович, и такие годятся. Этот стервец — толковый подрядчик, но вор. Причем хитрый. Криницкий ему тяжбу проиграл и с тех пор ненавидит. Уперся — не останусь, и все тут. Черт с ним! Баба с возу — кобыле легче. Гриша голова, этого не отнимешь, — Савелий Максимович хмыкнул. — Только в личной жизни ему не поперло. Женился на сущей курве, содержит ее и кучу родичей, сам возится с дочкой. Еле наскреб на приличные колеса… Я вот о чем хотел с тобой переговорить, Сергей… только не спрашивай, почему да зачем…

— Не буду. — Сергей остановился в холле.

— В порядке одолжения — возьми на себя моего братца. Явятся гости — посади рядом с собой. Подальше от юбиляра, — Савелий Максимович криво усмехнулся, — сделай такой подарок, дружище… жены наши будут при делах, Александра не сможет его держать на коротком поводке. Главное — пить помногу не давай, Валентин по этой части слабак. Поговори с ним, пятое-десятое… А как застолье расшевелится, наши семейные отношения, какие б они там ни были, всем по фигу… Инна в лепешку расшиблась, стол будет царский…

— Идет, — сказал Сергей. — Какие вопросы, товарищ полковник.

— Ну, спасибо, уважишь. Я ведь всегда говорил Александре — у тебя, сестренка, мужик — поискать. Ладно, я — наверх. И глянь — где там дочка Григория?

Смагин-старший озабоченно затопал вверх по лестнице, а из коридора, ведущего к зимнему саду, донесся сиплый вопль Джульетты.

6

Валентин переоделся еще до появления первого гостя. Неизвестно, настояла ли на этом сестра, заметив косые взгляды Савелия в сторону младшего брата, или сам Валентин решил сменить свой бутафорский прикид, — во всяком случае, в его сумке нашлась, словно заранее ждала часа, светлая хлопковая рубашка. Александра тут же ее и выгладила, прямо на кухонной барной стойке.

Гости начали собираться, когда Валентин бесцельно слонялся по участку, исподтишка следя за Наташей, которая в своем куцем платьице и фартуке с оборками хлопотала вокруг стола и не обращала на него ни малейшего внимания. Пару раз он подходил к очагу, пытался завести разговор с Родионом, но племянник не реагировал, отвечал односложно, якобы поглощенный неотложным делом, требующим полной сосредоточенности. Марты нигде не было видно.

Ни одна сволочь не обращала на него внимания. Словно его тут не было.

Только усилием воли Валентин Смагин не позволил ядовитой ненависти затопить мозг, отравить кровь и заставить сердце беспорядочно колотиться.

Он умел с этим справляться. Глубоко прятать чувства и мысли. По-настоящему легко ему было только с детьми, да и то не всегда и не со всеми; попадались в рейсах колючие, настороженные, недоверчивые, похожие на старичков, умудренных житейским опытом. В таких случаях он предпочитал налаживать контакты с их мамашами и папашами, умученными дальней дорогой и нытьем отпрысков.

Неторопливо, заложив руки за спину и рассеянно поглядывая на верхушки сосен, Валентин обошел по периметру лужайку, чтобы оказаться поближе к приглашенным и слышать разговоры.

Машины припаркованы, сад и дом заполнились голосами, рукопожатия, взаимные представления, витиеватые поздравления юбиляру, женщины с фальшивыми улыбками и восклицаниями взаимного восторга обнимают Инну, мужчины хлопают по плечу Родиона, а тот прячет руки за спиной, дергает плечом — пардон, весь в саже. Душноватый ветер с озера на минуту прибивает дымок от очага к земле, а в следующую минуту Инна, сияя высоко подведенными глазами, появляется на ступенях со сверкающим подносом, уставленным высокими разноцветными бокалами, и передает его Наталье, чтобы та предложила гостям аперитивы. Все, как в высшем обществе, — перед тем, как усесться за стол, необходимо малость выпить, расслабиться, взбодрить печень и все такое прочее. В каком кино Инна все это подсмотрела? Общий слитный гомон, всплески смеха, отдельные возбужденные возгласы…

Рядом с Савелием осанистым барином переминается брыластый, нездорово бледный господин в очках в тонкой золотой оправе. С прищуром, будто целясь, оглядывает девушку, принимает стакан, что-то говорит, наклонясь к брату. Валентин, лавируя между гостями, пробирается поближе, на ходу небрежным движением сметает с подноса бокал. Не везет — там оказывается ананасовый сок со льдом. Отхлебнул, поморщился, проводил взглядом Наталью, которая уже торопится к дому за новой порцией напитков. Инна подходит к мужу, подхватывает Савелия под руку, слегка прижимается, и Валентину удается услышать конец фразы:

— …Хорошая девочка. Вы же сами ее рекомендовали, Геннадий Иванович. Она у вас работала.

— Да не эта, — со смехом говорит очкастый. — Моя была… хм… с более внушительными формами, пониже ростом, разговорчивая. Все шутила — мол, впервые вижу вблизи живого прокурора. А вот откуда ваша птичка прилетела…

— Та или другая — какая разница? — нетерпеливо перебивает брат. — Главное — результат. Что-то вы сегодня, Геннадий Иванович, прямо как при исполнении. Идемте-ка лучше со мной, хочу вас кое с кем познакомить. Инна, у тебя гости скучают…

Савелий сводит нужных людей и на собственном юбилее. Похоже, затевает что-то серьезное, не без выгоды, как обычно.

Валентин отодвинулся, отвернулся и тут же снова увидел Наталью. Осторожно ступая по гравию на острых каблучках, несет густо уставленный бокалами поднос. Хмыкнул: тоже кино, сущая горничная в своем передничке. Шагнул, перекрыл дорогу, ощупал взглядом ее лицо без тени улыбки.

— Дай пройти, пожалуйста! — ровно проговорила девушка.

— Где у тебя тут с градусами? — спросил он, заглядывая в бокалы и поводя носом. — О! Кажись, «Чинзано»…

Наташа стояла молча, ожидая, пока он выберет. Валентин пригубил, пожевал губами: мало льда, и раздельно произнес:

— Держись подальше от господина в золотых очках. Он тобою интересуется, подруга. Расспрашивал твоих работодателей.

— Ну и что? — не выдержала она. — Тебе-то какое дело?

— Такое, — негромко сказал Валентин, отходя. — Не просто так прокуроры интересуются прислугой. Вечером едешь со мной, тебе здесь оставаться ни в коем разе не следует!

Она не ответила — направилась со своим подносом к гостям, а его кто-то легонько тронул за локоть. Валентин резко обернулся — перед ним стоял муж Александры.

— Что пьем? — поинтересовался Федоров.

Валентин почему-то ему обрадовался.

— Серега! — преувеличенно оживленно воскликнул он. — Ты глянь, что творится: мы тут ближайшие родственники юбиляра, а нас даже гостям не представили. Не удостоились, блин!

— Да брось ты, — миролюбиво сказал Федоров. — Инна всех перезнакомила. Это ты все где-то бродишь. Кто тебя интересует?

— Да никто, — отрезал Валентин, стремительно мрачнея. — Я их и без того насквозь вижу.

— Ну и настроеньице у тебя!..

— Вон, дочка твоя кого-то ищет, — перебил Валентин, прикрываясь ладонью от солнца. Марта, смешно надув губы, вертела головой во все стороны, приближаясь к ним. Валентин залпом проглотил содержимое бокала и захрустел кубиком льда. — Нашему гордому маленькому семейству на Савелия с его гостями с прибором. Как, впрочем, и им на нас.

— Марта! Иди к нам! — позвал Федоров, стараясь не раздражаться. Делать нечего — обещание, по глупости данное Смагину-старшему, придется выполнять.

Марта в своих мятых шортах и яично-желтой футболке казалась еще больше загоревшей: нос покраснел, вихры торчат, глаза синющие, блестят. Но взгляд по-прежнему настороженный. Федоров широко улыбнулся дочери, как только она оказалась рядом.

— Родьки здесь нет, — тут же объявил Валентин.

— Я вижу, — кивнула Марта. — Папа, это я тебя искала… Ты поговорил с дядей Савелием? Мы остаемся?

— Ох, Мартышка, не успел, — повинился Федоров. — Однако мы этот вопрос непременно решим. А лучше б ты сходила к маме и…

— Мама занята. Поговори сейчас.

— Марта!

— Мы же решили… Родион обещал взять меня на рыбалку. И Володя будет ждать. Быстро перекусим…

— Какой Володя? Ты разве не видишь? К Савелию Максимовичу сейчас не подступиться. Давай попозже.

— Ты обещаешь?

Федоров не успел ответить. Валентин, неожиданно широким жестом приобняв Марту за плечи, вмешался:

— А я? Меня возьмете с собой? Буду у вас на веслах. Помнится, когда мы с Савелием рыбачили… Правда, там у него был катер…

По лицу Марты пробежала тень, но она не вздрогнула, не сбросила, как обычно, его влажную ладонь.

— Не знаю, Валентин Максимович. Как Родион решит… — Она вытянула шею, высматривая кузена. — Только он куда-то запропастился…

— Видал, Серега, — Валентин убрал руку и насмешливо уставился на девочку. — Старики никому не нужны… Но вообще-то ты, Марта, не права. Не с того конца заходишь. Начни с Родиона. Как он скажет, так и будет. Они ему ни в чем никогда не отказывали. Так что договаривайся со своим двоюродным, а родителей не дергай. Пошли, дорогуша, поищем его…

Федоров посмотрел дочери вслед — она смирно шла рядом с Валентином, глядя в землю и размахивая на ходу руками, — от этой привычки отучить ее было невозможно. Пробежала Инна, спросила на ходу, где сын, вот-вот за стол. Он ответил, что Марта с дядей пошли за Родионом, а Инна вдруг проговорила, странно на него взглянув:

— Хотя бы ты не пропадай, Сережа!

— Куда я денусь, — Федоров пожал плечами и поплелся в беседку, куда уже со всех сторон подтягивались гости. Полковник сам рассаживал — согласно одному ему известному регламенту…

— Видишь избушечку? Прямо у причала? — вполголоса пробормотал Валентин, приноравливаясь к быстрому шагу племянницы.

Марта промолчала.

— Там ба-анька! Не какая-нибудь деревенская, с низким потолком, пауками и старыми березовыми вениками. Савелий Максимович такого не допускает. Там все по науке, полный сервис. И места полно… Может, заглянем, мышка, я тебе хвостик помою. Ты такая чудесная, хоть бы коленки прикрыла, мучаешь дядюшку…

— Ты больной, — сказала Марта сквозь зубы, впервые в жизни обращаясь к Валентину на «ты». — Тебе лечиться надо!

Он немедленно пришел в восторг:

— Молодец, детка! Я сегодня это уже не впервые слышу. И вот что я тебе скажу: никто не знает Валентина Смагина. Все уверены, что об него ноги можно вытирать. Твои родители…

— Заткнись, — выдохнула она, однако справилась с собой. — Чего вы ко мне привязались?

— А вон и твой Родя. Сохнешь по нему? Ну-ка, скажи ему, какой у тебя жуткий дядюшка… Эй, Родион! Мы тут с Марточкой хотели тебя кое о чем попросить!

Родион молча выслушал.

— Никаких проблем. Я уже обсудил это с мамой. Она не возражает, чтобы Марта провела у нас пару дней.

— А с остальными как?

— Ну, не знаю… Я говорил только о Марте. Это уж вы сами решайте. Извините — нас зовут.

Валентин так и остался у порога бани, как бомж с протянутой немытой лапой. Дернул дверь предбанника — заперто. Тупо заныло в паху, он скрипнул зубами.

Щенок, пуп земли, чванливый сучонок, такой же, как Савелий. И эта втрескавшаяся в него по уши дурочка… Ненавижу! За что мне эта мука? Они как сговорились — считают, что я не умею пить, не умею жить, даже смеют — я же вижу! — жалеть меня!.. Где тут этот чертов нужник?..

Он суетливо поднялся по ступеням, вбежал в пустой холл, натолкнувшись взглядом на черную оскаленную пасть холодного камина. Слегка мутило, внизу живота по-прежнему пульсировала боль, но послабее, чем утром. Сплошные нервы, надо просто снять напряжение, любым способом. Свернул налево, миновал какую-то запертую дверь и с облегчением ворвался в сверкающее хромом и небесно-голубой плиткой помещение…

Федоров поджидал шурина за столом. Жена сидела рядом, по правую руку, шуршала платьем, устраиваясь поудобнее; слева от него, со стороны входа в беседку, пустовало место, оставленное для Валентина. Юбиляр расположился во главе и уже нетерпеливо постукивал ножом по тарелке, гости переговаривались. Наконец и младшие устроились на дальнем конце.

— Инна тревожится, — вполголоса прокомментировала Александра заминку. — Отправила эту свою девушку взглянуть на кошку. Ну что за глупости!.. И Савелий вот-вот закипит… Где же Валик? — добавила она озабоченно.

— Да вон он идет! — кивнул Федоров в сторону лужайки и спросил: — Устала?

— Нет. Это ты разрешил Марте остаться? И даже не посоветовался? Все эти поездки по озеру…

— Ну почему бы и нет? — Федоров примирительно тронул жену за локоть. — У девочки каникулы. Посмотри, какая она оживленная.

— А мы, стало быть, потащимся втроем домой?

— Тебе же на работу с утра.

— Я могла бы взять день. В счет отгулов… Ладно, будет видно. Хотя Валентин уж точно не останется. Что тебе положить из закусок? Я велела Родиону, чтобы поели как следует, не срывались из-за стола.

— Молодые, — усмехнулся Федоров. — Да они, я вижу, не особо и торопятся…

Валентин уселся рядом как раз в тот момент, когда за столом воцарилась относительная тишина. Отведенные им места находились достаточно далеко от юбиляра, однако не настолько, чтобы не видеть его внушительную фигуру.

— Наливай, — с ходу брякнул шурин. — Что-то у моего братца физиономия не того… не юбилейная… Да не этого сиропа, Серега, водки давай… Кто это там с тостом? Красиво излагает, на слезу бьет.

— Особняк за забором видел? Тот самый сосед. Помогал Савелию Максимовичу строиться. — Федоров старался казаться спокойным, хотя давно стало ясно — не зря полковник просил попридержать Валентина.

— Справный мужик, — шурин опрокинул рюмку, метнул в рот оливку. — А чем по жизни занимается?

— Откуда мне знать. — Сергей неторопливо, мелкими глотками тянул вино. Отличное — в меру терпкое, не слишком сухое, с тонким фруктовым ароматом. — И закусывай, ради бога, с голой водкой, сам знаешь, шутки плохи.

— Ты за мной не ухаживай, я не дама. Тут и знать нечего, — Валентин никак не желал угомониться, будто в него вселился бес. — Я тебе про этого соседа сейчас все выложу. Такое, чего и сам про себя не знает. Минута — и портрет готов.

Федоров наполнил его тарелку и с усилием произнес:

— Чего тебе не сидится? Ты в гостях у старшего брата. Хочешь скандала? Что-то это на тебя не похоже.

— Какой еще скандал! Интересно же, елки зеленые…

— Ладно, давай свой портрет. — Сергей допил вино и взялся за нож и вилку.

Настроение стремительно падало — пропал вкус еды, та легкость, с которой можно трепаться ни о чем в застолье, любопытство к новым людям. Слушая следующий тост, он встретился глазами с Савелием. Тот кивнул и приподнял рюмку — мол, не забывай уговор. Выпить предлагалось за близких — за жену и сына юбиляра.

— Ну, выкладывай. — Федоров достал сигарету и тут же сунул обратно в пачку. Нельзя было оставлять Валентина ни на минуту. Александра отвлеклась — с кем-то оживленно беседовала.

— Ты же не хотел…

— Захотел, — обреченно сказал Федоров. Одновременно он следил краем глаза, как Инна спешит к дому, как медленно, в три приема, поднимается из-за стола Александра, как полковник энергично общается с мужчиной, до жути похожим на навозного жука. Тот почему-то, несмотря на жару, был запакован в шоколадного цвета кожаный жилет; антрацитовые, навыкате, глазки мужчины шустро вращались, вразнобой шевелились усики над ярким, подобранным в куриную гузку ртом, играли густые брови.

Сергей мельком подумал, что это, наверное, и есть тот самый подрядчик, с которым сражался Криницкий, и сказал:

— Ну?

— Ложки гну. Мужчину, как и любой товар, всегда можно оценить по лейблу. Им в нашем случае является супруга, так сказать, лучшая половина. — Валентин слегка понизил голос. — Вот возьми Савелия. Он себе выбрал полную противоположность. Бывает редко, но одобряется природой: потомство получается высококачественное. Инна в первой молодости была тоненькая, хрупкая, из интеллигентной семьи. Загадочная и романтическая. Я сам мечтал о такой жене и малость завидовал брату. Генерал, ее отец, которого я хорошо помню, дал ей приличное образование, а заодно и содержание, что еще важнее. А какими пирожками с голубикой кормила меня ее матушка! Да… давно дело было… Как правило, все выходит наоборот. Каждый рубит дерево по себе… Чего смотришь? Вы с моей сестрицей — вообще нетипичная пара… Наливай; и себе тоже. Поехали дальше…

— Ешь ты, ради бога, — уже совсем вяло встрял Федоров.

— Спасибо, сыт… Быстренько подняли за Савелия Максимовича Смагина, многая ему лета!.. Итак, берем жену соседа, имени которого я не знаю, как и ее, впрочем.

— Иван Алексеевич, кажется.

— Хорошо, Иван Алексеевич. Ваня, значит. Жену, стало быть, звать Тамара… или Лидия. Она — брюнетка, причем натуральная, однако упорно держится допотопной моды — делает перманент… Учти, я на нее даже не смотрю. Лет за пятьдесят, муж старше на пару годков. У нее крепкие короткие пальцы, без маникюра, значит, постоянно возится в саду или на огороде. А теперь проверим…

Они оба, Сергей и Валентин, одновременно подались вперед и исподтишка взглянули на полноватую женщину в ярком платье, открывавшем верх груди и загорелые руки. Она сидела справа, ближе к юбиляру, лица не было видно — женщина как раз отвернулась, чтобы принять у Инны накрытое колпаком овальное блюдо, только прыгали мелкие темные кудряшки.

— Видал? — торжествующе воскликнул Валентин. — Кто прав? Хозяйственная. Он у нее тоже крепкий хозяин. Дом — полная чаша. Кубышка с зелеными в тайнике, два столовых сервиза плюс третий, не распакованный, подаренный детьми на очередную, леший ее знает какую годовщину свадьбы, серебряные ложки-плошки-поварешки, ковры и фарфоровые статуэтки пастушек, к которым наш Иван Алексеевич питает слабость. Полный холодильник. Нет — два. Кабанчика не завели, хотя могли бы, если б не в Шаурах; тут надо марку держать. Она вообще животных не любит. Думаю, и собаки у них нет…

— А кто ж такой домище охраняет? — слегка обалдев, поинтересовался Федоров.

— Отстал ты от жизни, Серега. Охранная система. Сын поставил. Однако хозяин ей не доверяет. У него в спальне — дробовик с картечью. Не перебивай… Вся жизнь держится на знакомствах и куче связей. С ментами, с директором школы, где училась старшая дочь, с главврачом больницы, где оперировали жену по поводу желчного пузыря, а здесь у доктора дача. Ты мне отдельную палату, я тебе — машину кирпича. Наш Иван по строительной части, может и не такое. Вот и Савелий ему тоже зачем-то понадобился. А чего: дела идут в гору, в корешах с областным прокурором, опять же…

— А тебе это откуда известно? — спросил Сергей. Градус застолья успел повыситься, пришлось наклониться к шурину, чтобы тот расслышал. — Ты что, все это время следил за братом?

Глаза Валентина мгновенно сделались трезвыми и злыми.

— Ладно, съезжаем с темы. Куда это, интересно, подевалась Александра?

— Только что здесь была… Слушай, я схожу перекурю — тут вроде за столом не принято. Заодно и ее поищу. Что это народ забегал?

— Танцы будут, — мрачно ухмыльнулся шурин. — Как по писаному. Я с тобой, ноги разомну.

Оба выбрались из-за стола, оставив позади оживленный застольный гомон. Савелий уже хлопотал у очага. Рядом ожидал Родион, держа на отлете откупоренную бутылку с остатками белого вина, Марты и жены нигде не было видно.

Когда они, пройдя к центру лужайки, остановились у водоема с пресловутыми карпами, Федоров с наслаждением закурил и сказал:

— Знаешь, Валентин, я давно хотел спросить. Вот почему ты выбрал такую профессию?

— Какую — «такую»? Не мужскую, что ли?

— Да нет, при чем тут это… Все время на колесах. И зарплата у проводников, насколько я слышал, не бог весть какая. Я, к примеру, когда мы с твоей сестрой только поженились, подрабатывал — бегал на сортировочную вагоны разгружать. Не часто, правда. Народ там, в смысле начальство ваше железнодорожное, прямо тебе скажу, дрянь порядочная…

— Проводник сам себе хозяин, — перебил Валентин. — А начальство что, на то оно и поставлено: собачиться. Почему выбрал, спрашиваешь? Так карты легли. Я вообще не хотел нигде учиться. На черта мне это ихнее высшее образование? Когда я переполз в девятый, Савелий начал меня гнуть к военной службе. Это у него пунктик был. Армия — школа жизни, сильный характер, офицерская честь, прочное положение в обществе, фуе-мое. Там в Бикине, в военном городке, я всякого навидался. В массе своей — конченые мудаки. Мясо. Ты в армии служил?

— Не пришлось. В институте была военная кафедра. А потом пронесло.

— Значит, не лопал этой романтики. Я брату прямо заявил, чтобы он меня с этим не напрягал. Он буром, но тут я удачно заболел; поначалу думали — астма, и вдруг какая-то короста вонючая по всему телу, удушье. Чую — кранты, и Савелий на меня рукой махнул. Одна Инна со мной нянчилась, даже в Москву отправляла, там у нее родня сплошь медики… Прошло постепенно. Вот под это дело я от армии и откосил вчистую. Два года пробездельничал. А там Инна родила пацана, и пошло-поехало… Но к тому времени я уже дома редко бывал. Тут, как во всем, дело случая. Я с Савелием на охоту не ездил, не нравилось мне это дело, но рыбалку любил. И как-то раз познакомились мы на Уссури с одним дядькой из местных. У него под Бикином был свой домик, большая семья, а жена его, тетка Галина, работала в Хабаровске проводницей… Эй, смотри — кажется, Инна зовет… Вот ты спрашиваешь, почему да почему? — уже на ходу продолжал Валентин. — Я, честно тебе скажу, вообще ничем не хотел заниматься. Но такого не бывает. И тут тетка Галина, которая тридцать лет по вагонам терлась, однажды взяла меня с собой. Жесткая была баба, но по-своему добрая. Дети их разъехались кто куда, она по ним скучала, вот и решила меня… скажем, пригреть слегка. Но не в том суть. Главное — чем продолжилось…

— Чем же? — с любопытством спросил Сергей, усаживаясь между шурином и женой и уже без команды Валентина наполняя рюмки.

— Я проработал с полгода, освоился и начал выполнять некоторые поручения. Все-таки Транссиб, магистраль. Заимел приработок — Валентин хмыкнул. — Тогда с этим было просто. В общем, бизнес. И стал независим от Савелия.

— Это ясно.

— Но даже не деньги меня держали… Тут лучше издалека, чтобы понятнее. В раннем детстве я мечтал о маме-папе, о доме, где все друг друга любят. В одном повезло — у меня была нянька что надо, моя старшая, — Валентин усмехнулся. — Твоя будущая жена уже тогда была большая и крепкая, было за кем спрятаться. Но и ей доставалось от отца, так что жили мы с ней, как в осаде, все время начеку. Вот потому она и выросла таким… броненосцем.

— Не надо об Александре, — попросил Федоров. Он вдруг быстро захмелел и снова почувствовал голод. — Я про нее и сам все знаю. Попробуй-ка лучше рыбки…

— В общем, мы хотели человеческой жизни: моя сестра и я. Но я не женщина, чтобы фантазировать впустую, и скоро сообразил, что надо затаиться и ждать, пока он исчезнет. Убить я его не мог, был еще сопляком, но ведь и думать о том, как от него избавиться, мне никто не запрещал…

— О ком ты говоришь?

— О нашем отце, Максиме Карповиче. Разве Александра не рассказывала? А о деде Карпе? Тот был фрукт еще похлеще. Ты и вообразить не можешь, что отец с нами вытворял! У меня до сих пор ноги отнимаются, как вспомню… У него была любовница, наша молодая соседка, так он и ее гонял как сидорову козу. И это после того, как вколотил в гроб нашу матушку…

— Ты все время отклоняешься.

— Никуда я не отклоняюсь. — Валентин снова потянулся к бутылке. — Отец наконец-то умер, Савелий меня увез, но и там у меня не было настоящего дома. А прошло время — и поезд мне его заменил. Вот это и есть главное. Место, где я сам себе хозяин…

Последнюю фразу Федоров то ли не расслышал, то ли не придал ей значения. Родион притащил проигрыватель, взревела музыка, однако полковник знаком показал сыну — после, погоди, и снова под навесом стало тише, только жужжали голоса за столом да орали передравшиеся чайки над озером.

Сергею хотелось послоняться по саду, посидеть у воды, покурить или даже немного потанцевать с женой. Вместо того чтобы выслушивать чужие невнятные горести, до которых теперь никому нет дела. Он и про работу спросил шурина просто так, чтобы завести разговор. Сейчас Валентин выглядел вполне трезвым и спокойным, был занят своей тарелкой. Чего его пасти? Вменяемый мужик, открытый и компанейский — какие проблемы?

— Послушай, — он придвинулся к шурину. — Я, наверно, пойду пройдусь. Только не думай — то, что ты рассказываешь, страшно интересно.

— А кто тебя держит? — Валентин усмехнулся. — Рыбка-то на гриле пришлась по вкусу, Сергей Викторович?

Федоров кивнул, гадая, обиделся шурин или нет.

— Вот и я говорю. У Савелия губа не дура. Сечет!

7

Что он мог знать, этот муж Александры, о таких вещах, как посвист встречного ветра, когда на полном ходу рванешь, открыв универсальным ключом, дверь тамбура?

И при этом состав несется по двухкилометровому мосту над Ульяновским водохранилищем, внизу мятой жестью блестит Волга, мелькают фермы моста, дробя необъятное пространство на косые треугольники, а на шестом пролете, чуть ли не под ногами, вплотную к вагону, пролетает будка путевого обходчика, которая раньше была ярко-красной, а теперь выкрашена неброской охрой.

Та самая, из-за которой круизный теплоход «Денис Давыдов» перепутал в темноте пролеты, сошел с фарватера и вместо судоходного третьего попер под шестой, где и снес половину своих верхних надстроек вместе с кинозалом, в котором яблоку было негде упасть.

Как раз крутили детективчик. Как там он назывался? Ага — «Возвращение „Святого Луки“». Сто семьдесят душ плотной группой отправились на небеса. А по мосту в это время громыхал товарняк, который диспетчер пропустил вперед, так как хабаровский скорый опаздывал на восемь минут. От удара пролет моста сместился на полметра, полтора десятка вагонов в середине состава опрокинулись и повисли над рекой, а на изувеченный, заваленный трупами «Давыдов» сверху обрушились сотни тонн угля и строевого леса.

В двенадцатом вагоне скорого «Хабаровск — Москва» находился Валентин Смагин. Это был его второй рейс в качестве проводника, и он запомнил его в мельчайших подробностях. Даже не потому, что двенадцатый вагон, если б не сбой графика на главном ходу Транссиба, должен был оказаться прямо над шестым пролетом ровно в то же время, когда вахтенный на «Давыдове» крутанул штурвал не в ту сторону. Случай спас ему жизнь, но случай слеп как крот, а едва Валентин пригляделся как следует и вник, стало непреложно ясно, что это — сама судьба.

И тетка Галина здесь ни при чем. Она всего лишь подсказала кое-что, приоткрыла глаза безмозглому щенку на то, о чем он и сам стал мало-мальски догадываться с той минуты, как поднялся в вагон в твердой форменной фуражке и при узком галстуке поверх отглаженной сорочки с погончиками и эмблемой РЖД.

А научила она его совсем другому — не бояться начальства и делать деньги из ничего. Но не в буквальном смысле из ничего. Технология оказалась непростой, требовала концентрации и быстрого соображения, и в первые год-два, пока он не стал «кадровым», у него тоже случались «косяки» и пропажи. Только позже, когда стал работать один, пошло как по маслу.

Поначалу, конечно, приходилось не разгибаясь «пидорить вагон»: мыть, убирать, чистить, зимой обкалывать лед с колесных тележек — в общем, мотаться как соленый заяц. Все ночные смены тоже доставались ему, пока Галина громоподобно храпела в купе. Поэтому он первым делом прикопил деньжонок и сделал усилие, чтобы закрепиться в резерве.

Помог прочно усвоенный еще в интернате навык с готовностью и правдоподобно врать о себе, изворачиваться и говорить только то, что хотят услышать. В системе, основанной на дележке и мелком подкупе, это обеспечивает, в конечном счете, независимость и свободу действий. Вышестоящие — начиная от бригадира и заканчивая начальником пассажирского сообщения — кормились с проводника, и от него требовалось только одно: регулярно и в полном объеме платить «комсомольские взносы».

Так это называлось, а значит, возникло не сегодня, не вчера, а в какие-то незапамятные, глубоко совковые времена.

К тому же мужчин-проводников на трассе было не так много. За эту работу охотней брались женщины. Для них она была не только заработок, почасовые, разъездные плюс премия, но и свободное время, а для неоперившихся девчонок — романтика в придачу. Которая чаще всего сводится к беспорядочному сексу.

Мужчины смотрят на такие вещи иначе. По крайней мере, те из них, кто понимает толк. Поэтому в чисто «мужском» вагоне совсем другая атмосфера, даже самые отвязные и наглые пассажиры быстро соображают, что к чему, и ведут себя по-другому.

С закрепления в резерве все и начиналось. Стоило это примерно триста долларов, которые вносились раз в год, и литровку «Абсолюта». Все окупалось в первом же рейсе. Однако для того, чтобы работать в вагоне одному, без напарника, пришлось доплатить, а потом выдержать жесткий разговор с теткой Галиной, которая в итоге назвала его неблагодарной паскудой и сучьим выблядком.

Но для него это было принципиально — он хотел быть главным, самостоятельно принимать решения, регулировать размер откатов, торговаться и договариваться со всякой проверяющей братией — ревизорами, санитарной службой, дорожными ментами, а когда придется пересекать границу — с таможней и погранцами. Поэтому в одиночку успевал приготовить вагон к рейсу, собрать билеты, впарить пассажирам постельное белье, проконтролировать высадку-посадку, натопить и занести все эти немудрые операции в журнал учета. А также много чего еще.

Вопрос с уборкой по ходу маршрута решался сам собой: часа за три до крупной узловой, где могли ввалиться ревизоры, он сажал на первой попавшейся стоянке какого-нибудь бедолагу и не брал за проезд. И тот три часа подряд истово драил обмерзшие загаженные туалеты и вылизывал мусорный вагон.

В промежутках Валентин дрых мертвецким сном — малыми дозами, по часу, по два от силы.

Работать приходилось как по графику, так и «с оборотом». По графику — шесть суток в рейсе, потом шесть суток отдыха. На маршруте Хабаровск — Москва по-другому не выходило. Но по возвращении из рейса можно было сразу же записаться в резерв на другое направление или поехать со сменной бригадой, если кто-то заболел или в запое.

Однако Валентин «оборотами» не увлекался, не жадничал. Да и кто мог долго выдержать такой конвейер? Денег до поры до времени вполне хватало. Свои пятьсот зеленых за рейс он вырабатывал, не считая зарплаты и того, что приходилась отдавать на «систему».

Начиналось с мелочей. Получаешь уголь в рейс — ставь бутылку, чтоб не насыпали одной пыли. Трафарет на вагоне облупился — заказывай за свои. Недосчитался простыни — купи и отдай. Но это до того, как состав тронулся. И пошло-поехало: не успеешь тамбур закрыть, летят гонцы от начальника поезда с записочками — по десятке на ревизоров, столько же санитарной службе, по двадцатке за безбилетников самому начальнику, за сверхнормативный груз и всякое прочее. А потом с каждой из контролирующих служб свои расчеты, личные.

Понять можно — начальство тоже платит. Все это уходит куда-то, накапливается, растет и, как на лифте, поднимается на самый верх. Говорят, в управление. Но ведь платит начальство не из своих кровных, а из того, что отстегивают проводники, которым все это не с неба падает. Обидно, а вариантов нет — «комсомольские взносы» вещь неотменимая, вроде дождя осенью, иначе в два счета вылетишь из резерва.

Откуда доходы? Самое надежное — передачи и «левый» груз. Передачи, в том числе деньги, письма, лекарства, давали хорошую прибыль только в конце девяностых, а потом этот источник иссяк — прижали. С товаром происходило иначе. В те времена, когда Валентин только начинал на магистрали, это были тюки, мешки, трехпудовые китайские клетчатые баулы, которыми забивали купе проводника, щитовую, подпол вагона, предназначенный для грязного белья, а в особых случаях и тамбуры. Все это лезло в глаза, требовало настырного торга с ревизорами, обходилось дорого. Такой риск плохо окупался.

Однако со временем объемы уменьшились, челноки схлынули, но доходы проводников только выросли. Теперь на Москву шли не бросовые пуховики и расползающиеся от свидания с водой кроссовки, а совсем другой товар, дорогой, малогабаритный и опасный. Икра амурской калуги и камчатской чавычи — элитный продукт, мелкими партиями, дефицитные запчасти к японским авто редких марок, контрабандные тайваньские микросхемы. Доводилось возить сушеные маральи панты, какие-то уссурийские корешки и даже знаменитую ганжу из Джамбула. Ганжу сдавали ему в килограммовых пакетах прямо на перроне в Барабинске двое казахов, провонявших бараньим салом и бешбармаком, в тяжелых от грязи халатах, а в Нижнем принимала гламурная дама с искусственной сединой, вся в сиреневом и розовом, обвешанная платиновыми цацками. Про казахов было известно, что они «от Жанибека», а про даму ничего, кроме внешности.

Дурь была экстра-класса: крупка, катанная на руке, экологически чистая. Валентин как-то попробовал у себя в купе, поздней ночью, и с непривычки его так расплющило, так далеко унесло, что очнулся он, только когда состав уже тормозил на входной стрелке Омска-Пассажирского…

Ну, и конечно, «китай».

Никто точно не знает, откуда взялось само понятие, но поговаривают, что еще в середине девяностых на железных дорогах Китая существовал особый порядок пользования постельным бельем: на весь «оборот», то есть рейс туда и обратно, выдавался один комплект на место. Пассажиры, которые сели в пункте приписки, ехали на чистом, а возвращающимся приходилось довольствоваться нестираным «секонд-хендом».

Опыт косоглазых прижился моментально. Первоначальный навык работы с «китаем» Валентин приобрел, еще когда ходил в «молодых», а став «кадровым» и заполучив в полное распоряжение целый вагон, внес кое-какие усовершенствования.

Процедура, в общем, несложная. По мере высадки пассажиров у проводника накапливается гора грязного белья. Из него отбирается сравнительно чистое, обрызгивается из распылителя теплой водой с добавлением средства для глажки и ароматизатора и аккуратно складывается в стопку. После чего остается посидеть на этой стопке минут десять — и готово, не хуже, чем из комплектовки.

Если простыни сильно измяты, их дополнительно отглаживают и оттирают полотенцем, смоченным слабым раствором хлорки. Затем все заново пакуется, а пакеты запаиваются с помощью дорожного утюга. Это и есть «китай», его впаривают в основном пассажирам, которые садятся ночью или на мелких станциях. А потом еще раз и еще, несмотря на то, что бельишко уже серое и сырое — что, мол, тут попишешь, прачечная сушить не успевает, не хрен жаловаться.

Можно наладить и по-другому. Прикупить два десятка комплектов и работать только с ними. Валентин так и сделал, и хлопот стало меньше. Перед выходом в рейс все верхние полки уже застелены своим бельем. А то, что прибыло из комплектовки, лежит, дожидается. Собственное пока чистое, но в пути, по мере движения по Транссибу, успевает обернуться не раз и не два, потому что «китай» можно сделать из белья любой степени свежести, лишь бы по нему не ходили в сапогах.

При большом наплыве, особенно летом, в ход идет и «служебный» комплект, который затем также пускают в оборот.

Ближе к концу рейса свое нужно отделить от «служебного» и загрузить в разные мешки. На предпоследней станции «левое» забирает, стирает и пакует, причем не хуже, чем фирменное, знакомая пожилая женщина, а потом подвозит к следующему рейсу. На том стоит целый прачечный бизнес.

В общем, вариантов с «китаем» масса, и овчинка очень даже стоит выделки. Недаром этим занимаются практически все проводники, а ревизоры, врачи, инструкторы, начальники перевозок и прочие смотрят на это вприщур и ничему не препятствуют. Потому что стабильно имеют процент. Так что единственное, с чего не приходится платить «комсомольские взносы», — торговля нижними местами, и то при неполной загрузке…

Но все это танцы-шманцы, хотя пренебрегать ими никак не следует. И без всякого «китая» опытный проводник найдет на чем срубить бабло.

Совершенно отдельной строкой в первые годы шел доход, который обеспечивал ему Савелий. При теперешней жизни Валентин уже несколько лет бывал в Бикине только наездами — по два, по три дня. Правда, возвращался как домой, с удовольствием, несмотря на то что отношения с братом, и без того непростые, с его уходом в проводники, накалились.

Как накалились, так и остыли. Теперь раз в две недели Савелий вручал младшему небольшой пакет, запаянный в многослойную пленку, которую не брал нож, — такой пленки на гражданке днем с огнем не сыщешь, — вместе с инструкциями: куда, кому в Москве, что сказать, с кем связаться и как себя вести, если, не приведи бог, облом. О содержимом не поминал, платил щедро, даже слишком щедро, хотя по жизни был прижимист, что само по себе вызывало подозрения.

Ради этого дела вполне стоило два раза в месяц сгонять из Хабаровска в Бикин. А заодно хотя бы несколько дней пожить в комфорте.

Уже тогда все в доме Савелия было первоклассным, последний писк. Оба холодильника ломились от лучшей по тем временам жратвы и выпивки, в каждом углу торчало какое-нибудь чудо бытовой техники, а мебель в пусть и не слишком просторной, но отменно ухоженной квартире замначштаба дивизии стояла штучная, резная, сработанная из древесины китайской хурмы неведомым умельцем.

Правда, гонял в те времена Савелий на сильно потрепанном «судзуки» с правым рулем. Наверняка мог позволить себе кой-чего покруче, однако светиться не спешил, держался скромно.

После заблеванной хабаровской железнодорожной общаги — полуразрушенной девятиэтажки, где с потолков капала на голову ржавчина, хотя воды в кранах не было неделями, а в мрачных коридорах с выбитыми стеклами гуляли полярные сквозняки, квартира старшего брата казалась раем.

Откуда ноги растут у всей этой благодати, он вскоре понял. Навык постоянной возни с паковкой «китая» пригодился и тут. Ему удалось, не оставляя следов, вскрыть один из пакетов Савелия, предназначавшийся серьезным людям в Подмосковье. И тут хватило одного взгляда. Недаром брат так упорно вдалбливал ему в башку инструкции, заставляя все заучивать наизусть.

И хотя уже много лет после того, что случилось, между ними не было никаких контактов, Валентин время от времени наводил-таки справки через бикинских знакомых и знал, что Савелий, несмотря на поганый свой норов, прет и прет в гору. Не без помощи тестя, понятно. А напоследок, незадолго до выхода в отставку и на пенсию, был назначен курировать реализацию списанного армейского имущества по всему югу ДВО, и то были далеко не штаны хэбэ и не кирзовые говнодавы, вылежавшие на складах срок годности.

В один из тогдашних наездов в Бикин все и произошло.

Мелочь, в сущности, не о чем и вспоминать, но брат и его жена все восприняли слишком болезненно. У него и в мыслях не было. Просто сошлось одно к одному. Он в тот раз приехал взвинченный, напуганный, усталый, как пес, только что из неудачного рейса, нуждался в участии и утешении, а этих двоих понесло в тайгу, на охотничью базу, оборудованную в предгорьях, с какими-то шишками из штаба округа, которым вынь да положь крупную дичь.

Сами виноваты.

Разъяренный Савелий рубанул напоследок: «Вали отсюда, если хочешь быть цел. Все забудь, и нас в том числе. Иначе посажу, сгниешь на зоне. И на глаза мне больше не попадайся, вывихнутый, — ни здесь, ни в Хабаровске. Ни знать, ни видеть тебя не желаю. Езжай к Шурке, она с тобой всю жизнь цацкалась. Примет, дура, не мигнет. Штаны обмочит на радостях…»

Какое-то время он прокантовался в общаге, сделал несколько оборотов на своем сорок третьем скором и вдруг почувствовал: Савелий прав. На Транссибе он уже примелькался, было несколько инцидентов, а менять маршрут, таскаться в какой-нибудь Нерюнгри не имело никакого смысла.

Нет, с профессией Валентин расставаться не собирался. Наоборот. Через далекий город, в котором жила сестра и которого он почти не помнил, валил сплошной поток поездов на юг, набитых отдыхающими, и не было ничего проще, чем подкатиться к начальнику тамошнего резерва. Везде ведь одно и то же, исключений нет.

Работа найдется. Но главное — едут семьями, с мая по ноябрь, при деньгах, расслабленные, разморенные вагонной духотой, предвкушая, как оттянутся в Крыму, и все им по фигу, а значит, там постоянно в наличии то, в чем он нуждается, без чего уже никак не может обойтись. Доступное как нигде.

От одной мысли об этом он чувствовал, как напрягается и горячеет в паху.

С тем и уехал, а спустя несколько месяцев на новом месте все наладилось, и прошлое стало постепенно размываться в памяти. Он поселился у сестры, подал документы на перемену гражданства. Дело сладилось буквально за год — он-то, с какой стороны ни посмотри, был уроженцем Украины. А со временем и возвращение из рейса домой превратилось в маленький, но желанный полупраздник — у сестры и ее мужа подрастала девчушка-приемыш.

И если бы не та ошибка в скором Севастополь — Санкт-Петербург, о которой он до сих пор даже думать страшился, не то что обмолвиться, можно было бы считать, что жизнь вошла в колею. Была б его воля — стер бы весь этот файл в памяти одним-единственным нажатием кнопки. Но не вышло. Даже после того, как сменил направление и несколько лет прокрутился на западных маршрутах — Ужгород, Львов, Черновцы — в раздолбанных старых вагонах, в которые толпами набивалась крикливая цыганва со своим бесчисленным замурзанным потомством…

И никому не рассказать, нет никакой возможности, потому что существуют вещи, которые каждый держит в себе, пока жив.

Это как три тайных сокровища японских императоров — известно, что они существуют, хотя никто их не видел своими глазами, а власть микадо держится уже тыщу лет.

На ней, на власти, все и стояло. Это был еще один секрет, доставшийся ему от тетки Галины, земля ей пухом. Без того пропадал всякий смысл.

И тут все опять же не просто. Савелий с его деньгами и понтами, как бы высоко ни залетал, и думать не мог ни о чем подобном. Ни когда гонял молодых на плацу в своем батальоне, ни на штабной должности, ни позже. Потому что, в отличие от всего остального, вагон — суверенная территория. Безразлично: общий, плацкартный, купейный, спальный. Понимание приходит только со временем, хотя и постоянно носится в самом воздухе, пропитанном железнодорожной гарью и вонью. Пока состав гремит на стыках, в нем нет другого хозяина и другой власти, кроме проводника.

И пусть те, кто не соображает, зарубят на носу: проводник — это не официант, не уборщик и не билетер в автобусе. Пассажир в пути находится вне времени, ни с чем не связан, единственное доступное ему пространство — вагон. А сутки-двое — целая жизнь. Поэтому он во всем зависит от того, кому подконтролен вагон. Как заложник.

И дело совсем не в жидком чае, теплом пиве, паршивой водке, постельном белье или замене верхней полки у туалета на нижнюю во втором купе. Все это хлам, не имеющий значения.

Тут другое. Прикол в том, что проводник на этой территории — и сила, и закон. И как в глухой тайге, может сделать с пассажиром, в особенности с тем, кого взял без билета, все, что угодно. Опустить по полной или дружески поднять до себя, превратить поездку в ад кромешный, сдать линейным ментам на глухом полустанке — да хоть за попытку снять на камеру мобилки любой из мостов, таможне по подозрению на контрабанду, пограничникам при пересечении границы, оставить без денег и вещей, а если понадобится — вообще избавиться от надоевшего персонажа.

Реальных полномочий — как у языческого бога. Ровно столько, чтобы самодержавно править мирком на колесах, где не только свои политика и экономика, но и любовь, и ненависть, и сама смерть.

Нечего и говорить, что так бывает далеко не везде и не всегда. Но возможность-то существует, как всегда есть возможность, что вместо «китая» пассажиру по ошибке сунут чистый комплект белья.

Кто не верит, может поинтересоваться статистикой происшествий на железной дороге. Мелочь в расчет не берем, но по-крупному сорок процентов — бесследные исчезновения. Человек выехал из пункта А, в пункт Б не прибыл. Почему, спрашивается? По не выясненным обстоятельствам, которые никто выяснять не собирается. Растерянные родичи, если таковые найдутся, могут не суетиться, вопрос закрыт.

И что же это такое вдруг стряслось?

Никто не знает, кроме проводника. А тот молчит. Поэтому только дурачье думает, что проводник с его нищенской зарплатой, густым недосыпом и злостным гастритом в придачу — жалкая сошка. Что даже в поезде над ним куча начальства, а сам он никто и звать его никак.

Кто-нибудь видел его, начальство? То-то и оно. А проводник — вот он, весь тут, рядом, под и над.

Дело зашло так далеко, что Валентин и сам испугался. Потому что временами стал терять контроль над собой. В вагоне он все время находился в состоянии агрессивного возбуждения и не всегда мог поручиться за себя. Что само по себе могло плохо кончиться. Он больше не должен был так рисковать. Если власть хотя бы над одним человеком, как говорят, развращает, то он достиг крайней точки.

Без особых, впрочем, усилий. Пассажиры в большинстве и сами вели себя как заложники. Заискивали и унижались. Хвалили — лучший, мол, проводник на свете, другого такого не встречали. Типичный «стокгольмский синдром», если кто понимает, о чем речь.

Только при мысли о том, что пряталось в духоте и коричневом сумраке вагонного прошлого, его душа как бы отдергивалась и замирала, будто не в силах ни вспомнить, ни даже вообразить случившееся. И просыпаясь по ночам то дома, в своей комнате, то в служебном купе под гул и перестук колес, он коченел от ужаса. Не от того, что боялся разоблачения и наказания, — все концы давно обрублены, жизнь равнодушно проследовала дальше, а от того, что он — это он сам, а не кто-то другой, и все, что с ним произошло, — произошло именно с ним, не приснилось, не привиделось, а — действительно было.

От этого дрожало и ухало в яму сердце, простыни намокали от пота.

На самом деле ему требовалось одно — что-то вроде стоп-крана. Раз уж обычные тормоза отказывались служить. И он сразу, с первого взгляда на девушку, которая попросилась в его вагон на занюханной станции Завасино, с первых же ее слов, понял, что она для этой роли годится на все сто. За эти годы он научился кое-что понимать в людях, хотя и ошибаться поначалу приходилось не раз и не два…

Он снова поискал глазами Наталью и успел зафиксировать только ее легкую фигуру в коротком платьице, неторопливо удалявшуюся через лужайку по направлению к большому дому. Савелий как раз послал ее за чем-то — до него только что донесся хмельной голос старшего брата, отдававший распоряжения.

«Невеста!» — Валентин едва сдержал довольную усмешку.

Никакая невеста не была ему нужна. Этого только не хватало! А требовалась ему верная, преданная, все понимающая, а главное, умеющая молчать напарница. В Наталье все это он почуял с ходу. Теперь оставалось ее сломать, подчинить себе, как это делалось в детдоме с мелкой пацанвой, и превратить в точного и ответственного исполнителя его воли. А заодно — в надежное прикрытие.

Это он умел. Ну а если сюда приложатся и некоторые скромные забавы — тоже неплохо. Особенно в рейсе.

Часть третья

1

Наташе случалось видеть, как это происходит. Правда, в другой жизни. До суда и всего, что за ним последовало.

В любом застолье наступает момент, когда шумная разношерстная компания, разогретая спиртным и острыми блюдами, внезапно начинает распадаться на мелкие группки. Уже забыт повод, по которому собрались, и разговор сворачивает на далекие от конкретной свадьбы или юбилея вещи. И если поначалу жующие и произносящие тосты похожи на многоголовую гидру, у которой половина голов чужие друг другу, и подчиняются суровому патриархальному ритуалу, — по мере продвижения к фруктам, десерту и кофе все отчетливее проступают лица и характеры.

Но не это было важно. Люди, собравшиеся у Смагиных, занимали ее ровно настолько, насколько сама она становилась объектом их внимания. Оттого поначалу она все время держала в поле зрения Валентина — краем глаза, исподтишка: он то и дело отвлекался от беседы с Сергеем Федоровым, отыскивал ее, где бы она ни была, и приклеивался липучим, неотвязным, как жеваная резинка, взглядом.

До поры до времени на нее постреливал глазками и прокурор Шерех. Она его интересовала, но, к счастью, не сама по себе. Еще до того, как гости расселись за столами, прокурор подозвал к себе Наташу и вполголоса задал пару вопросов, ответов на которые не получил. Это его не удовлетворило. И теперь, как только она появлялась с очередным блюдом или переменой тарелок, ловил ее в прицел своих золотых, подозрительно поблескивающих окуляров, словно продолжая молчаливый допрос…

Место рядом с дочерью Федорова, где до того сидел Родион, пустовало. Девочка ерзала, дважды уронила вилку, а когда Наташа принесла чистую, заметив попутно, что еда на тарелке перед ней почти не тронута, взглянула исподлобья и промолчала.

Мать Марты, по-прежнему делавшая вид, что впервые видит Наталью, была увлечена беседой с соседкой по столу. Похоже, она из тех, кто решает мелкие проблемы самым простым способом — выбрасывает их из головы. Тем более что есть вещи посерьезнее, чем заморачиваться на какую-то постороннюю девицу.

Все это время Наташе приходилось курсировать между домом и беседкой. Основные блюда доставлялись из кухни — что-то томилось в духовке, что-то поджидало своей поры в холодильнике, требовались то лед, то какая-то особая вода для прокурора, то соус, который следовало подогреть до определенной температуры, следя, чтобы, боже упаси, не подгорел.

Юбилейный процесс катился, как по рельсам, если б не духота, не взмокшее на спине платье и не каблуки, застревавшие в гравии дорожек.

Примерно к тому моменту, когда компания за столом начала разваливаться на группки, Наташа окончательно почувствовала себя невидимой. Теперь она больше никого не интересовала, превратилась в пустое место, в прислугу, до которой никому нет дела, и даже Валентин, занятый разговором с Федоровым, перестал следить за ней. Это было большим облегчением.

Савелий Максимович поискал глазами жену, не нашел, поднялся со своего места и стал пробираться к выходу. Юбиляр уже основательно принял, но держался прямо, осанисто, и лишь с побагровевшего лица не сходило упрямое выражение, а лохматые брови хмурились, словно он решал в уме задачку с дробями.

Слегка вразвалку хозяин дома направился к очагу, воздух над которым дрожал и струился, поддернул манжеты и, наклонившись, принялся разравнивать припорошенные пеплом угли витой кованой кочережкой. Сын расстарался — все как положено, лучше не надо. Савелий Максимович разогнулся, ища взглядом жену. Полные щеки блестели от жара, а лоб тут же осыпало мелким бисером.

— Максимыч, дорогой ты наш! — зашумели за столом. — Куда ты девался? Мы тут как раз собрались поднять за твою даму сердца!..

— И очень даже отлично. Еще поднимете, — проворчал Смагин. — Никуда не денется дама. А покуда — антракт. А за ним, как водится, — гвоздь программы.

Инна Семеновна уже спешила к нему с объемистой посудиной из темного стекла, в которой с вечера были замаринованы ломти белужьего бока вперемежку с крупными очищенными тигровыми креветками. Смагин принял, вооружился лопаткой и начал ловко метать рыбу и креветок на решетку — будто карты сдавал.

Зашипело, взвился душистый дымок, мужчины начали подтягиваться к очагу — поглазеть, хотя никто, в отличие от того, как это обычно бывает, не совался с советами к юбиляру. Хозяйка тем временем отправила Наташу собрать использованные тарелки и бегом принести дюжину чистых, но не на стол, а прямо к очагу, а сама с озабоченным видом скрылась в доме.

Наташа обернулась в три минуты, отметив про себя: обе мойки уже с верхом полны грязной посуды; а когда шла со стопкой тарелок, Савелий Максимович поманил ее к себе.

— Где там у нас беленькое сухое?

— На сервировочном столике, — услышал он в ответ. — Совиньон и калифорнийское. Ну и на столе бутылки две-три, початых. Только оно уже все теплое.

— Так, — хозяин ловко перевернул шеренгу уже почти готовых креветок. — Одну откупоренную давайте сюда. Остальное, сделайте любезность, забросьте в морозильник на кухне. Минут на десять, не больше. Потом подниметесь ко мне в кабинет, найдете в баре две бутылки «Арарата» и все мигом на стол. Только берите «капитана» — он там где-то справа стоит.

— Капитана? — переспросила Наташа.

— Ну, — нетерпеливо сказал хозяин. — Чего непонятного? Четыре звезды на этикетке. И лимоны не забудьте — пару штук.

Она пожала плечами и принесла бутылку с вином, в которой оставалось меньше трети, и полковник, прикрыв горлышко большим пальцем, принялся обрызгивать дымящиеся ломти, прежде чем перевернуть рыбу на решетке, а потом отставил опустевшую бутылку. Наташа, прихватив вино с сервировочного столика, направилась к дому — должно быть, в двадцатый раз за сегодня.

Семь минут — ровно столько и нужно, чтобы присесть, перевести дух и спокойно выкурить сигарету, пока перестанут ныть щиколотки. Новые босоножки оказались с характером.

Она уже сделала несколько шагов по дорожке, ведущей через центральную часть лужайки, но, заметив на полпути оживленно беседующих Сергея Федорова и Валентина, свернула и обогнула лужайку по периметру. Смагин-младший жестикулировал, явно был на взводе, и сталкиваться с ним сейчас Наташе не хотелось.

К главному входу в дом она подошла со стороны флигеля, в котором ночевала. Взбежала по ступеням, оглянулась, четко зафиксировав, что Валентин далеко и, кажется, вообще ее не заметил, и нырнула в дверь, ведущую на террасу, а затем в холл.

Миновав коридор, Наташа снова оказалась в кухне. Поставила бутылки, которые все еще крепко прижимала к груди, на барную стойку, вернулась и прикрыла за собой дверь. Затем подошла к окну, взглянула, одновременно чиркая зажигалкой, и глубоко затянулась. Гости и хозяева кучковались вокруг беседки и очага, — оттуда доносились громкие нетрезвые мужские голоса.

Зато в доме было тихо — и она слышала эту глубокую, спокойную тишину всем телом.

Морозильник едва различимо бормотал в углу. Ему вторил большой холодильник. Из крана срывались капли, шлепаясь в пустую салатницу. Наташа отошла от окна, распахнула морозильник и плашмя, одну за другой, стала класть бутылки с вином на свободную верхнюю полку. Пока она ходила за ними, морозильник запищал, предупреждая, что температура растет, нервно замигал зеленым огоньком. Девушка вздрогнула — звук был пронзительный, какой-то птичий. Пришлось поторопиться.

Покончив с этим, она взглянула на стенные часы, опустилась на обитый коричневой кожей угловой диванчик, на спинке которого висела чья-то сумочка, сбросила босоножки и, наслаждаясь минутой покоя, вытянула ноги, пошевеливая онемевшими пальцами. Сигарета сама собой сгорела наполовину — и к такому куреву, слишком легкому, тлеющему, как бикфордов шнур, Наташа тоже никак не могла привыкнуть. Но едва расслабилась, как тут же вспомнила, что нужно еще сбегать наверх.

Пришлось снова обуваться. Она погасила окурок, еще раз мельком взглянула на часы, помня наставления хозяина, и вышла.

Вернувшись в холл, Наташа поднялась на второй этаж, размышляя по пути о том, что вот — никак не выбрать время, чтобы трезво и всерьез обдумать все, что за сегодняшний день успело произойти и накопиться. На угрозы Валентина ей было наплевать, однако он в любую минуту мог повести себя агрессивно, а скандал в присутствии хозяев, да еще с сеансом «разоблачения», ей совершенно ни к чему.

К кабинету Савелия Максимовича она направилась не через столовую и коридор, а через просторную бильярдную, которая и сама по себе ей нравилась, к тому же такой маршрут был короче. Повернула бронзовую ручку в форме рубчатого шара — накануне сама начищала до блеска — и переступила порог, слегка робея, как и в первый раз, от всей этой зоологии на стенах. Прошлась вдоль стены, мимоходом потрепала жесткое ухо кабана-секача, взглянула на чистую поверхность стола и оставшийся включенным компьютер. Должно быть, хозяин кабинета спешил, выпроваживая своего юриста, и она не собиралась ничего здесь трогать.

Обойдя объемистый передвижной бар, вплотную придвинутый к письменному столу, Наташа присела на корточки — для этого пришлось подтянуть повыше узкое платье — и открыла дверцу правого отделения. Левое было с небольшим холодильничком и автоматом для изготовления льда, в правом Савелий Максимович держал напитки, не нуждающиеся в охлаждении.

«Два капитана, два капитана…» — бормотала она, как стишок, перебирая разнокалиберные бутылки, пока не нашлась та, что с четырьмя звездочками и силуэтом библейской горы. Где-то должна стоять и вторая, хозяин говорил определенно, и вряд ли мог ошибиться. Странно, но старую книжку про двух капитанов, такую трогательно-старомодную, она впервые прочла не где-нибудь, а в колонии — там она пользовалась необыкновенной популярностью. Не меньшей, чем пухлые романы Аниты Шрив или фильм про бессонницу в Сиэтле, который крутили там каждую субботу.

Наташа выставила коньяк на стол, включила подсветку в баре и снова углубилась в его недра. И тут же застыла. Должно быть, она бессознательно продолжала чувствовать тишину в доме, и теперь эту тишину что-то нарушило.

Сначала Наташа решила, что ошиблась. Однако прошло несколько секунд, и звук повторился. Кто-то шел, очень медленно и осторожно ступая, по коридору со стороны столовой. Не меняя положения, она подняла голову, вслушиваясь. Шаги затихли, словно тот, кто только что поднялся по лестнице из холла, раздумывал, куда направиться. Или кого-то искал.

Наташа бесшумно прикрыла дверцу бара. Мелькнула суетливая мысль: можно взглянуть в окно и по тому, кого недостает среди столпившихся у беседки и вокруг столов, определить, кто сейчас стоит в коридоре в пяти шагах от двери кабинета.

Однако времени ни на что уже не оставалось. Неужели Валентин снова ее выследил? От этого Наташу охватила паника, дыхание сбилось, во рту появился металлический привкус. Что теперь делать? Что дальше? — спросила она себя.

За окном пронесся порыв ветра, тяжелая штора на окне вздулась и опала, зашумела крона сосны, росшей возле угла дома. Но даже сквозь этот шум, проникавший через приоткрытое окно, Наташа услышала, как шаги возобновились, и это окончательно лишило ее способности рассуждать.

Оставались считанные мгновения. Вместо того чтобы выпрямиться и занять оборонительную позицию, она лихорадочно огляделась вокруг. Между тыльной стороной письменного стола и широким подоконником был просвет шириной меньше полуметра. Опустившись на четвереньки, Наташа втиснулась в этот просвет, немного проползла вперед — туда, где становилось совсем тесно, потому что стол стоял под углом к стене, и замерла в таком положении.

«Трусливая идиотка, — сказала она себе, стараясь сладить с дыханием. — Интересно, как ты это объяснишь, если сейчас в кабинете появится хозяин?»

Правда, верилось в такое с трудом. Походка Савелия Максимовича была совсем иной. Он был из тех мужчин, под которыми скрипят даже хорошо пригнанные половицы и ступеньки.

Оттуда, где теперь находилась Наташа, будто сквозь длинную подворотню, был виден только кусок толстого светлого ковра, да и тот частично загораживала опора кожаного вращающегося кресла, вплотную придвинутого к столу с противоположной стороны. Еще она подумала, что если вошедший потянется за бутылкой коньяку, которая осталась стоять на письменном столе, то непременно ее обнаружит.

Нелепая идея, но она ничего не могла с собой поделать. Просто на секунду потеряла ощущение реальности. Оставалось только прикрыть веки, попытаться взять себя в руки и плыть по течению. Раз уж сама загнала себя в угол.

В этот момент дверь широко открылась. Наташа вздрогнула, однако никто не вошел. Тот, кто крался по коридору, молча стоял на пороге, оглядывая кабинет и не делая ни шагу вперед. Словно насмехался над ней.

Наташе стало страшно. Скрюченное в неудобной позе тело казалось наэлектризованным, однако она не шевелилась, напряженно вслушиваясь и ничего не слыша, кроме оглушительных ударов собственного сердца.

Легкие шаги пересекли ковер и замерли возле стола. В поле зрения появились зеленые кеды подросткового размера, мускулистые икры, покрытые ровным загаром и золотистым пушком, круглая коленка с подсохшей корочкой ссадины.

Марта?.. Она-то что здесь делает?

Вместе с невыразимым облегчением Наташа почувствовала досаду: девчонка заставила ее пережить страх и унижение, каких она давно не испытывала. Она уже была готова выбраться из своего убежища, превратив все в шутку, в забавное недоразумение, но что-то ее остановило.

Марта слегка отодвинула в сторону кресло. Затем под крышку стола нырнула ее рука и оказалась прямо перед Наташиным лицом. Пальцы девочки нашли небольшой хромированный крючок, прикрепленный снизу к столешнице, и нетерпеливо ощупали его. До этой минуты Наташа вообще не замечала эту штуковину, и Марта словно указала девушке на нее.

Крючок был пуст, хотя наверняка для чего-то предназначался, и рука разочарованно удалилась. Сейчас девочка заглянет под стол, и обе они окажутся нос к носу. Наташа уже была способна с юмором смотреть на нелепую ситуацию.

Этого, однако, не произошло. И она догадалась почему. Потому что крючок предназначался для ключей. А ключи в данную минуту торчали в замке верхнего ящика правой тумбы письменного стола. Марта это заметила точно так же, как заметила Наташа, едва войдя в кабинет и направляясь к бару. Ключей было два, на увесистом бронзовом кольце, причем второй явно не имел отношения к письменному столу.

Точно: до нее донеслось короткое позвякивание. Затем зеленые кеды переместились слева направо, и Наташа услышала, как ключ скребет по металлу, проворачивается раз, другой, а затем еще кое-что: маслянистый щелчок и короткое попискивание хорошо смазанных петель.

Кроме письменного стола, в кабинете запирался только плоский стальной шкафчик, наглухо приваренный к вмурованным в стену кронштейнам. Тот самый, который заинтересовал Наташу еще тогда, когда она впервые здесь оказалась, но спросить о его назначении так и не решилась.

Она и сейчас никак не могла поверить, что стала свидетелем того, как девчонка-подросток орудует в кабинете своего родственника, словно бывалый домушник. Что ей там понадобилось?

Нестерпимо хотелось пошевелиться, сменить позу. Мышцы рук и бедер жгло, будто они были набиты тысячами мелких иголок, спина разламывалась. Но это было по-прежнему невозможно: теперь придется дождаться, пока Марта возьмет то, за чем пришла. А сама она не должна вмешиваться, что бы здесь ни происходило.

Наконец девчонка нашла то, что искала. Послышалась короткая возня, затем дверца стального ящика закрылась, ключ повернулся в замке, и Марта снова оказалась у письменного стола.

Здесь вышла заминка. Вместо того чтобы вернуть кольцо с ключами туда, где оно находилось до ее появления, Марта остановилась. Секунду раздумывала, а затем отперла ящик и начала рыться в содержимом.

Что она там делала, Наташа не могла видеть. Однако действовала Марта спокойно и сосредоточенно, словно по заранее намеченному плану. Без всякой спешки. Задвинув ящик, она, очевидно, протерла полированную поверхность вокруг замочной скважины салфеткой, уничтожая отпечатки, скомкала ее и уронила под стол, но нагибаться за бумажным комочком не стала.

Затем пересекла кабинет, приоткрыла дверь, выглянула в коридор — и через секунду быстрые шажки пронеслись по коридору и заглохли на каменных ступенях лестницы. Дверь кабинета затворилась словно сама собой; все продолжалось не больше трех минут.

Наташа машинально потянулась за скомканной салфеткой, зажала в кулаке и, постанывая, выползла из-за стола. Разогнулась, немного постояла в раздумье, потирая ноющий висок, сунула бумажку в карман фартука и принялась за поиски второго «капитана».

«Арарат» нашелся сразу — будто давно стоял наготове и ждал ее.

Вниз она спускалась бегом. Нужно было срочно вытащить вино из морозильника. Прошло уже больше четверти часа с того момента, как Савелий Максимович отправил ее с поручением, и передохнуть ей так и не удалось.

Вытащив холодные как лед и неожиданно ставшие неподъемными бутылки, она отыскала в кухне плетеную корзинку, составила в нее вино и коньяк и направилась к выходу, даже не вспомнив о лимонах.

И только когда уже спускалась по ступеням к лужайке и водоему, ища взглядом и не находя Марту, ее вдруг охватило странное смешанное чувство. Будто она опять влипла во что-то очень серьезное.

Хотя пока еще было не ясно — во что.

2

Аккуратный садовый прудик, обложенный мшистыми каменными глыбами, пришелся Федорову по душе. Здесь было уютно. Можно было присесть на скамью и спокойно посмотреть на зеленоватую неподвижную гладь, покрытую листьями водных растений. У самого дна стоят тяжелые нездешние рыбы, которых видишь лишь изредка, а в сумерках включаются цветные фонарики подсветки и слышно, как журчит прозрачная вода, сбегая по двум каменным уступам в водоем.

Устроить такое было не просто, однако Савелий Максимович не пожалел ни сил, ни средств.

Федоров рассчитывал хоть немного побыть в одиночестве, поэтому почувствовал легкую досаду, когда обнаружил возле водоема соседку Савелия и Инны, ту самую, которую они с Валентином исподтишка рассматривали и оценивали.

Поворачивать было поздно — получилось бы слишком демонстративно, поэтому он спросил разрешения присесть, устроился рядом и вытащил сигареты. Возможно, несколько суетливо, потому что смутился, как мальчишка.

Как только женщина обернулась на его голос, выяснилось, что она необыкновенно привлекательна. И лицо, и руки — легкие, с небольшими, словно точеными кистями, какие изредка встречаются у полных женщин, и блестящие вьющиеся от природы волосы, и густо-синие внимательные глаза, и чуть припухшие губы, тронутые помадой, — все останавливало взгляд. Гладкое обручальное кольцо, тонкая золотая цепочка с крестиком на смуглой шее с едва проступившей сеточкой легких морщинок. Ничего этого он не увидел за столом, не дал себе труда разглядеть, а тут еще и Валентин с его «сеансом разоблачения»… Ей можно было дать и меньше сорока, и больше: явно из тех, кто не скрывает возраста; и только цыганистое, чересчур пестрое платье с глубоким вырезом женщине совершенно не шло.

Неожиданно она привстала, огляделась и вполголоса попросила у него сигарету.

— Иван Алексеевич не любит, когда я курю, — просто объяснила женщина, затягиваясь глубоко и с нескрываемым удовольствием.

В одном шурин оказался прав: никакого маникюра, ногти подстрижены коротко, как у тех, кто много работает на клавиатуре или играет на музыкальном инструменте.

— Приходится прятаться, — продолжала она, — а сигареты я забыла. Мы спешили, потому что все утро я провела на кладбище у сына. Сейчас ему было бы почти столько, сколько вашему племяннику…

Значит, она знала, кто он такой. Федорову было неловко расспрашивать об умершем сыне, поэтому, извинившись, он поинтересовался ее именем-отчеством — оказалось, что женщину зовут Ксения Асадовна, — и перевел разговор на водоем: мол, нелегко, должно быть, поддерживать в нем режим, очищать воду и прочее.

— Так это же Иван Алексеевич и строил, — сдержанно улыбнулась женщина. — Все просто, как в школьной задачке про бассейн с двумя трубами… у нас такой же, может, чуть поменьше. — Попутно выяснилось, что ее муж был гидротехником, специалистом, каких на пальцах можно перечесть. И в этом Валентин дал маху. — Савелий Максимович, как только мы познакомились, сразу же захотел что-то в этом роде. Мы с вашей родней легко сошлись, уж и не знаю почему — ведь мы с мужем теперь живем очень замкнуто…

Она попросила у Сергея еще одну сигарету, покосившись в сторону беседки.

Ксения Асадовна, оказывается, по материнской линии была родом из балаклавских греков, а отец ее имел татарские корни. Отец нездоров, но переехать из Крыма сюда отказался наотрез, и теперь за ним присматривает ее младшая сестра Зоя, — в том, как женщина это произнесла, почему-то звучала легкая укоризна.

— Смерть нашего с Ваней сына буквально подкосила всю семью, — она снова с каменным упорством свернула к той же теме.

Выхода у Федорова не оставалось: пришлось спросить, что же все-таки случилось с мальчиком.

— Двенадцать лет назад Тимур выпал на ходу из поезда и погиб. Мы с ним вдвоем возвращались из Балаклавы от моих родителей, — она сообщила это без всякого нажима, низкий голос звучал ровно. — Это было в самом конце августа, двадцать девятого. Он должен был идти во второй класс. Я уснула на нижней полке — мы ехали в плацкартном, с билетами было трудно, но места оказались удобные, сразу за купе проводника… Сын был необыкновенно подвижным и ужасно любопытным… Вот… — она умолкла, с очевидным усилием остановив себя. — Просто я хотела сказать, что для моих родителей то, что случилось с их внуком, стало настоящей катастрофой. Одна за другой навалились болезни, и мама вскоре окончательно слегла. Опухоль желудка, вскоре выяснилось, что неоперабельная… Я, Сергей Викторович, в замужестве сохранила фамилию родителей, и у Тимура в свидетельстве о рождении она тоже стояла. Об этом просил мой отец — ему казалось, что таким образом продолжится его род. Нас ведь две сестры в семье, а Зоя в ту пору была еще не замужем.

— Иван Алексеевич не возражал?

— Нет, что вы! Он во всем со мной соглашался. Ему с таким трудом удалось заполучить меня в жены, отец и мать так долго колебались и надеялись удержать меня при себе, что на такие мелочи, как фамилия ребенка, Ваня не обращал внимания… Уж такой характер — ровный, добрый, необыкновенно терпеливый.

— Вы, должно быть, познакомились, когда он отдыхал на юге?

— Ну какой тогда был в Балаклаве отдых! Это теперь там яхт-клубы, причалы, особняки. Обстановка была вполне рабочая…

— Я тоже познакомился со своей будущей женой на работе, — не к месту вставил Федоров.

— …То есть он-то был в командировке, на секретном объекте 825 — может, приходилось слышать? А я подрабатывала в столовой. Заканчивала техникум в Симферополе, а на каникулах возвращалась домой. Началось у нас все сразу и очень бурно. Через год Иван привез меня сюда, в дом своих родителей в Старых Шаурах. Это недалеко отсюда, четверть часа пешком. Он ведь старше меня на четырнадцать лет.

— А почему в Старые Шауры?

— Если уж быть точной, то не сразу. Сначала мы поселились в городе, в его двухкомнатной. Я нашла работу по специальности в ресторане, а когда забеременела, муж настоял, чтобы я пожила на свежем воздухе. Мне здесь понравилось. Иван к тому времени уже зарегистрировал свою фирму, дела пошли неплохо, и через год он приобрел здесь участок и начал строиться. А я после рождения Тимура больше нигде не работала, только готовила на всех. Я ведь неплохой повар, с образованием… и Инне с сегодняшним юбилеем помогала. Люблю это дело… — Федоров наконец увидел, как она по-настоящему улыбается — слегка смущенно и наверняка зная, как хорошеет при этом. — Вам понравилось?

— Все просто замечательно вкусно!

— Ну вот. А больше я ничего не умею. Малышу исполнилось пять, когда мы перебрались в собственный дом с просторной кухней, кучей комнат, садом с альпийской горкой и водоемом. Там я постепенно увлеклась цветоводством, потом у нас появился пес — дед того, который живет теперь у Смагиных… Мальчик уже в два года научился плавать, не вылезал из воды и обожал море. Был просто помешан на кораблях. Ваша дочь, я слышала, серьезно занимается плаванием?

— Да. Я отвел ее перед школой в бассейн, потому что Марта, в отличие от вашего сына, страшно боялась воды. Сейчас она кандидат в мастера спорта.

— Мы бы не решились…

— На что? — Федоров озадаченно взглянул на нее.

— Взять чужого ребенка. После того, что у нас случилось… — помедлив, проговорила женщина и вдруг, чутко уловив, что Федорову не понравились ее слова, мягко добавила, коснувшись его руки: — Вы уж извините. Наверно, вам неприятно это слышать от постороннего человека, но я Савелия Максимовича не тянула за язык. Никто об этом, кроме меня, не знает. И не узнает. Так уж вышло, что он почему-то именно со мной решил поделиться этой тайной. Возможно, мы в тот раз выпили больше обычного, а может, просто настроение. Сейчас уже не помню… Замечательная у вас девочка. Вы не сердитесь, Сергей?

— Да нет, почему же, — пробормотал Федоров. — Иногда мне кажется, что Марта и в самом деле наша биологическая дочь.

— Вы — молодцы. А вот мы с Иваном так и не рискнули, — повторила женщина. — Даже тогда, когда поняли, что детей у меня больше не будет… Второго сентября девяносто восьмого мы похоронили Темку, и я думала, что вообще больше не встану на ноги. Ни врачи, ни лекарства не помогали. Днем и ночью меня беспрерывно терзало единственное: почему я, почему именно со мной? Как вышло, что я после стакана чая, который принес проводник, прилегла с книжкой и вдруг уснула? Ведь было еще почти светло, с момента отправления поезда прошло всего три часа! Такого со мной никогда не случалось… Почему я его не уложила, прежде чем лечь самой? У Тимура это было с младенчества — не затолкаешь в постель, пока не набегается до изнеможения. Он был фантазер, страшно доверчивый, расположенный ко всем людям… На меня навалилась какая-то тяжелая дремота: я слышала, что поезд где-то стоит, потом движется, опять останавливается, но открыть глаза не было сил, будто меня сглазили. А когда уже к полуночи я очнулась, Темки рядом не было… Вместе с проводником мы кинулись его искать по всем вагонам: мне казалось, вот-вот сойду с ума. Его нигде не было, и в Запорожье я схватила вещи и помчалась в отделение транспортной милиции. Поезд, конечно, ушел, а через час в отделение позвонили и сообщили, что на перегоне под Новоалексеевкой обходчик обнаружил его тело… Потом Тимура привезли, и была экспертиза, которая не обнаружила никаких следов насилия, за исключением травм, полученных при падении. Еще до того стало известно, что в соседнем вагоне проводница почему-то оставила незапертой дверь дальнего тамбура — того, где обычно курят… Вы, Сергей, даже не догадываетесь, что значит жить с чувством такой вины…

Густые ресницы женщины дрогнули и опустились.

«Ну вот, так я и знал, — обреченно подумал Федоров. — Сейчас она заплачет, а что я ей могу сказать в утешение, когда она день за днем живет в таком кошмаре?»

Ксения Асадовна, однако, не заплакала. Вскинула глаза, посмотрела на Федорова странным долгим взглядом и внезапно спросила:

— Кто сидел рядом с вами за столом? Из того, что говорила Инна, я поняла, что это брат Савелия Максимовича. Или я ошибаюсь?

— Вы имеете в виду Валентина? Ну конечно. Он самый младший из Смагиных.

— И он вроде бы работает на железной дороге?

Федоров не успел ответить — к ним приближался муж женщины.

Иван Алексеевич кивнул Федорову и опустил ладонь на плечо Ксении:

— Ксюша, а я тебя повсюду ищу. Савелию Максимовичу помощь нужна…

— Что там случилось, Иван?

— Ничего особенного… А ваша дочь, между прочим, интересовалась, где вы, — мужчина неодобрительно покосился на окурки у скамьи. — Минут десять назад. Она сидела рядом с Валентином Максимовичем, а потом отправилась искать мать.

— Ясно, — сказал Федоров, поднимаясь. — Иду разбираться.

Этот самый Иван Алексеевич ему почему-то не приглянулся. Глаза настороженные, жесткие, смотрят с подозрением. Повадка хозяйская… «Чертовщина, — досадливо поморщился он, направляясь к дому. — Ну нельзя же так… Люди пережили страшное горе, и еще неизвестно, как бы я себя вел, оказавшись на их месте…»

Гости разбрелись кто куда — в застолье образовалась пауза. Жену Федоров снова обнаружил в кухне — нацепив осточертевший фартук, она перемывала десертные тарелки и стопкой складывала на барную стойку. Не успел он появиться в дверях, как услышал раздраженное: «Помоги вытереть, будь так любезен!»

— А почему ты этим занимаешься, — удивился Федоров. — Где Инна, где эта… девушка, наконец?

Однако безропотно взялся за полотенце.

— Скоро явятся.

— А Марта где? Тут мне сказали, что она меня искала.

— Вот именно. — Александра сняла фартук и швырнула его на угловой диванчик. — Пока ты там прохлаждался, надумала разродиться кошка. Инна все бросила и со всех ног к своей обожаемой Джульетте. Сына отправила на машине в город за ветеринаром. Савелий, естественно, надулся, однако мы с ним решили, что кошка, хоть бы и самая породистая, — не повод, и пусть все идет как положено… Тут объявляется наша Марта. Подсела, глазки умоляющие. Ей, видите ли, позарез охота прокатиться по озеру, дожидаться Родиона она не хочет, никакой рыбалки не предвидится, потому что ветеринара придется отвозить обратно… Дай сигарету, Сережа!

Он протянул жене смятую пачку.

— Что за нелепая затея? Я не хотел бы…

— Погоди… — Александра присела на высокий табурет у стойки, переводя дух. — Они с Валентином договорились, он ей составит компанию. На часок, не больше… Савелий разрешил. Велел только далеко не забираться.

— И ты позволила?

— А что тут такого? С мальчишкой можно, а со взрослым серьезным человеком нельзя? Все равно Марта остается ночевать и весь завтрашний день будет торчать на озере. Почему тебя это не беспокоит?

— Хорошо, — согласился Федоров. — Тут ты права. Раз позволено одно, почему отказывать в другом?

— Они ненадолго. — Александра примирительно коснулась его руки. — И я даже рада. Знаешь, мне показалось, что Савелий чуть ли не с облегчением вздохнул, когда я ему сказала о просьбе Марты. Можешь себе представить?..

— Так мы определенно не возвращаемся в город?

— Ты же видишь… Все идет кувырком.

— А чего ты хотела, Саша?

— Сам знаешь, — буркнула Александра. — Хорошо хоть без скандала обошлось. Савелий держался в рамках, но пил рюмку за рюмкой, а Валька — ну точно как в детстве, все исподтишка. Молчит, косится, а тем временем… Да ну их, Сережа, пусть сами разбираются между собой, не буду я больше в это вмешиваться.

— Давно бы так. Дождемся Валентина и сразу втроем уедем.

— Я тут уже договорилась — нас прихватит с собой один из гостей. С Родионом ничего не получится, ему доктора везти обратно, причем неизвестно когда. Чистое сумасшествие!..

В кухню вошла Ксения, и жена умолкла. Следом появилась Наташа. Федоров сообразил, что теперь здесь в нем не особенно нуждаются. Он уже собрался было сходить к причалу, но на пороге его окликнула жена, протягивая мобильный телефон дочери:

— Сережа, сунь в карман. Мне некуда, а сумка осталась в столовой… Или нет — отнеси туда. Марта так обрадовалась, что я ее отпустила, что забыла все на свете. Надеюсь, она хотя бы бейсболку надела, как ей было велено.

— И зачем ей на озере мобильник, в самом деле? — Федоров небрежно сунул телефон в брючный карман. — Еще уронит в воду. Пойду-ка взгляну, как там у них дела…

Из этого ничего не вышло. С полпути Федорова позвали под навес, к столу, где срочно потребовали продегустировать коньяк. Как раз подоспела Наташа с какими-то особыми закусками, все, кто еще оставался за столом, вдруг оживились, и прежде всего сам Савелий, которому отсутствие Валентина странным образом вернуло хорошее расположение духа. В результате на причал Федоров так и не попал.

Теперь его соседом стал тот самый молодой, жуковатого вида мужчина — никакой не подрядчик-мошенник, как поначалу решил Федоров, а владелец рекламного агентства. Он-то и оказался тем самым гостем, приехавшим из города на своей «субару» и согласившимся захватить их с Александрой и Валентином на обратном пути. Бедняга не пил и сильно маялся. Звали его Арсений, жил он чуть ли не на соседней улице и закончил ту же школу, что и Сергей, только семью годами позже. Поговорили сначала о школе, об отце Федорова, которого парень хорошо помнил, затем съехали на неприятности Арсения.

— Мне, слава богу, далеко за тридцать, — жаловался собеседник, — а я даже жениться не могу себе позволить. Перепихиваюсь, блин, на ходу, как павиан. Потому как кручусь день и ночь. Сначала ставил агентство на ноги, потом расширялся, прикупил через Савелия Максимовича — чтоб он был здоров — отличное помещение, перевел в нежилой фонд, отремонтировал, приобрел оборудование для собственной типографии, а тут — они…

— Кто? — удивился Сергей. Коньяк подействовал на него как обычно: голова ясная, ноги вялые, настроение — жена его определяла коротко: «китайская лапша».

— Как кто? Рэкет, — угрюмо проговорил Арсений, утыкаясь в тарелку. — Кому ж еще быть?

— Вы серьезно? Рэкет в наше время? Сейчас ведь не девяностые.

— Вы, Сергей, наивный человек, — Арсений косо усмехнулся. — Или дурака валяете. Думаете, с середины девяностых что-нибудь изменилось? Ничего. Меняются только персонажи: сначала быки в «адидасе», потом налоговая, пожарники и прочая сволочь, а теперь — прокуратура… Я чего тут тусуюсь? Думаете, из уважения к полковнику, которое, будем говорить открыто, мне влетает в копеечку? Можете представить, сколько стоит бесплатное размещение рекламы его фирмы на трех городских телеканалах? Он ведь ваш брат, нет? Ах, брат жены… Ну, неважно — все равно близкий родственник… Так вот, Савелий Максимович предложил: давай, приезжай, я тебя с областным прокурором сведу, он у меня в соседях, нормальный мужик. И что имеем? Потолковал я с этим Шерехом напрямую: достали, говорю, ваши парни, аппетиты у них крокодильи, надо ж меру знать. Назвал пару фамилий — прокачал по своим каналам. И что? Глазки стеклянные, губки в линию. Вы, говорит, молодой человек, органы прокуратуры здесь не черните. Наши сотрудники люди кристально честные, многократно проверенные… Я на попятный: проблеял что-то, а он, уже снисходительнее, — мол, подъезжайте в прокуратуру, запишитесь на прием, поговорим конкретно, надеюсь, разберемся. И отвалил вместе со своими очочками. Теперь и этому заносить придется, только будет ли толк?

— То-то я смотрю, не видно его нигде, — заметил Федоров.

— Убыли-с, — язвительно произнес рекламщик. — Я бы и сам уже, так сказать, убыл, да неудобно перед вашей супругой — обещал подбросить в город.

К чему клонит этот Арсений, Федоров тут же сообразил.

— Да выбросьте из головы и езжайте, — воскликнул он. — Какие проблемы? Неудобно!.. Разве вы обязаны?.. Забудьте, пожалуйста, я вас очень прошу, и не теряйте из-за нас времени…

Федоров торопливо выбрался из-за стола, хлопая по карманам в поисках сигарет, нащупал мобильник дочери, вспомнил, что обещал жене положить его в сумку, но махнул рукой. Кое-кто из гостей в самом деле уже уехал, и под навесом теперь оставалась сугубо мужская компания. Он направился к дому, где, вероятно, сейчас находились женщины, а с ними и Александра.

И сейчас же увидел жену — она сидела на верхней ступеньке у входа. Солнце, уже скатывавшееся к западу, освещало ее замкнутое лицо. Углы губ опущены — Александра явно чем-то расстроена. Федоров не стал вникать — горячо заговорил еще на ходу:

— Послушай, Саша, зачем ты связалась с этим Арсением? Мы что, не можем добраться в город сами?

— И ты туда же! Чего расшумелся?

— Я? — он уже сердился по-настоящему. — Разве я не прав? Этот скользкий тип…

— О чем ты, Сережа? — поморщилась Александра. — Ты, я вижу, слегка перебрал. Сначала Родион на меня наорал, теперь ты возникаешь с какими-то невнятными претензиями.

— Родион? — осекся Сергей. — Как тебя понимать?

— Понимай как знаешь. Порадовал племянничек…

— Так в чем дело?

— «Где Марта? Зачем вы ее отпустили одну?» — «Она не одна, — отвечаю. — С ней Валентин…» — «Ну и что, что Валентин? Они же ничего не смыслят в моторе! Там с аккумулятором неполадки…» — ну, просто как с цепи сорвался мальчишка, я его таким еще не видела. «Успокойся, — говорю, — скоро вернутся. Марта обещала недолго…» — «Чертовщина, — кричит, — а отец куда смотрел?» Тут появляется Инна и прямо к нему: «Родик, отвези, будь добр, доктора в город, он не может остаться, у него срочные дела…» Видел бы ты, как он на нее взглянул! Совершенно не похож на себя…

— Уехали?

— Да. Инна возится с котятами. Двое, третий мертвый… Господи, как я устала от этого дня, Сережа, ты просто не представляешь. Скорей бы наши вернулись — и домой.

— М-да… — запнулся Федоров. — Я, между прочим, Арсения этого отпустил. Должно быть, он уже и уехал… А, плевать — в конце концов, доберемся автобусом.

— Ты, Федоров, в самом деле не в своем уме. — Александра поднялась со ступеньки, отряхивая платье. — Тебе известно расписание местных автобусов? Нет? А я поинтересовалась. Последний — в восемнадцать тридцать пять, из Старых Шаур. Если не успеем, то пешедралом до трассы, а там на попутных. Который час?

— Я без часов…

— Так посмотри на мобильный! — раздраженно воскликнула Александра, которая, как всегда, помнила все до мелочей. — Он у тебя в кармане.

— Семнадцать десять. Если точно — двенадцать минут шестого.

— Ну вот, — произнесла Александра. — Времени в обрез. Дай сюда телефон, я сама отнесу…

Федоров протянул жене мобильник и примирительно проговорил:

— Если Марта задержится, что-нибудь придумаем. Или все-таки останемся ночевать. Утром ведь тоже есть автобусы.

— Откуда мне знать, есть или нет? — отрезала жена. — Ты и твоя дочь… вы оба… — она с трудом сдержалась, чтобы не сорваться на крик — Родион нас определенно не повезет: он заявил, что как только вернется, сразу же отправится на рыбалку, потому что все мы у него уже в печенках. Именно в этих выражениях. И я его отлично понимаю. Здесь я не останусь и Марту не оставлю. Не хочу никого видеть, тебя в первую очередь. Иди-ка, дорогой, с моих глаз! — Она отвернулась с досадой и скрылась в доме.

Федоров почему-то даже не обиделся. Такое уже не раз случалось. Но и виноватым он себя не чувствовал. Парень в кожаной жилетке ясно дал понять, что ему не терпится убраться отсюда как можно скорее и что ему до фени какая-то там родня юбиляра. Рекламщик и в самом деле никому не был обязан.

«Что тут поделаешь? Они не такие, как мы…» — без особых эмоций подвел он итог размолвки с женой. В беседке по-прежнему было шумно, туда не хотелось. И в дом тоже. Что ему там делать — искать примирения с Александрой?

Все вокруг вдруг стало чужим и необязательным. Видно, сказывалось выпитое, — эйфория закончилась.

Теперь-то он мог без всяких помех спуститься к причалу и там, в тишине у воды, дождаться, пока вернется дочь. Валентина он как-то упустил из виду, словно его и не было в природе. Единственное, чего сейчас на самом деле хотелось Сергею Федорову, — увидеть свою Марту, обнять, уткнуться носом в рыжую макушку и вдохнуть сладкий детский запах ее волос. Такой родной и близкий. И хотя бы несколько минут побыть с ней вдвоем.

3

Наташа торопилась. До автобуса из Старых Шаур оставалось меньше получаса, а она еще не собрала вещи, не привела себя в порядок. Ходьбы до остановки пятнадцать минут, если трусцой — десять…

Выйдя из дома с корзинкой, набитой бутылками, и доставив, что было велено, к гостевым столам, она не вернулась в кухню. Вместо этого помчалась со всех ног во флигель, где ночевала, сбросила платье и босоножки и натянула на себя то, в чем приехала. Еще не покончив с этим, спохватилась: нужно срочно позвонить Анюте.

— Ты дома?

— Угу, — ответила подружка, одновременно что-то жуя, и добавила насмешливо: — А где ж мне еще быть? Я, мать, под колпаком. Что это ты дышишь, будто за тобой конвой гнался с собаками?

— Слушай внимательно, Анна. Возьми деньги и поезжай на вокзал. Купишь мне на сегодня билет до Луганска. В плацкарте. Там, по-моему, ближе к полуночи есть пара поездов в том направлении…

— Какого рожна?

— Не спрашивай, — с досадой сказала Наташа. — Я должна уехать, а объясняться по этому поводу у меня сейчас времени нет. Дома поговорим.

— Натуся…

— Все! Тут, кстати, твой прокурор околачивался. Недавно убрался, слава богу. О тебе допытывался, где, мол, и как, адрес там, телефончик… Что ты ему наплела-то?

— Вот боров, — засмеялась Анюта. — Лютый бабник, еле отбилась.

— Мне бежать пора. Сделай, пожалуйста, то, о чем я просила.

— Лады. — Анюта мгновенно отключилась.

Наташа знала, что все будет исполнено как надо, и на этот счет не беспокоилась. Матери позвоню из вагона, решила она уже на ходу, направляясь в кухню и параллельно шлифуя версию своего внезапного отъезда, которую придется выдать Инне Семеновне. Лишь бы застолье не слишком затянулось…

Удивительное дело, — видно, на этот раз ей все-таки везло, — гости вскоре начали разъезжаться. И Валентин до сих пор болтался где-то на озере с Мартой.

В других обстоятельствах Наташа кое-что сообщила бы ее родителям, и в первую очередь сестре этого типа, которая сегодня весь день косилась на нее и делала вид, что знать не знает. Тем более что отец Марты человек вполне симпатичный. Однако сейчас она позволить себе этого не могла. Не тот случай. Ведь не подкатишься к ним и не брякнешь прямым текстом: «Эй вы, олухи царя небесного! Протрите глаза — вы хотя бы знаете, с кем живете под одной крышей?!» И кто ее станет слушать?

Сейчас главное — самой как можно скорее исчезнуть из этого города и сменить номер мобильного, хотя уверенности в том, что Валентин не помнит ее адреса, который указан в старом штампе о регистрации в паспорте, не было никакой. С него станется — такие памятливы. Но и другого выхода все равно не было — это ей подсказывало чутье, приобретенное в колонии. За два года она научилась доверять не словам, а интуиции, внутреннему голосу, который постоянно держал под контролем все, что случалось в ее жизни.

Хозяйка, обессилевшая от переживаний и даже слегка заплаканная, пила травяной чай в кухне. Наташа заглянула — никого больше нет, подошла и уселась рядом.

— Инна Семеновна, мне нужно с вами поговорить!

— Можете себе представить, Наташа, — я поссорилась с сыном… Чудовищный день, все наперекосяк… хорошо еще, что с Джульеттой обошлось…

Наташа молча слушала.

— Ума не приложу, что происходит с Родионом. После того как отвез ветеринара, ни с того ни с сего нахамил мне, сгреб свои удочки в охапку и подался на озеро… Вы уже управились?

— Почти. — Будто хозяйка не видит, что гора грязной посуды громоздится в мойке и на столе. Побаиваясь, что сейчас кто-нибудь явится и помешает, Наташа торопливо проговорила: — Инна Семеновна, мне нужно срочно уехать. Я не могу оставаться до утра. Приберу, что успею, а остальное уж вы сами. Я бы хотела получить расчет… прямо сейчас.

— Ну, раз вам так нужно… — с неожиданной легкостью согласилась хозяйка, и врать о причинах внезапного отъезда не пришлось. — Я, пожалуй, теперь и сама управлюсь. Там все разошлись?

— В основном. В беседке только ваш муж, его сестра и соседи.

— Значит, я должна с вами рассчитаться?

— Буду признательна. — Наташа поднялась и направилась к мойке. — Хочу успеть на последний автобус…

Однако времени все равно осталось в обрез. С минуты на минуту мог вернуться Валентин, некогда даже перекусить — а у нее до сих пор крошки во рту не было. Пока со всех ног бежала во флигель, заметила краем глаза, как в нижней части участка, у причала, расслабленно прохаживается, покуривая, отец Марты, донесся из беседки басовитый напористый голос полковника, и Наташа еще успела подумать, что жара, кажется, спадает и вечер сегодня будет прохладный.

Побросав свое имущество в старую Анютину дорожную сумку, она заперла дверь флигелька, оставив ключ снаружи в замке, и помчалась к воротам. Пес в своем вольере постучал на прощанье хвостом о дощатый пол и повернул громадную морду ей вслед.

На автобус Наташа успела, но едва втиснулась в его переполненное до отказа нутро — столько набралось желающих попасть в город в воскресный вечер. Сумка была не слишком тяжелая, но поставить некуда, и пришлось держать ее на весу. Другой рукой она цеплялась за спинку сиденья. Дышать было нечем, разгоряченный посадкой народ никак не успокаивался, а автобус все стоял и стоял, пока водитель собирал деньги за проезд. Наташа передала куда-то через головы соседей несколько мятых мелких бумажек, но сдачи так и не дождалась.

Наконец тронулись, потянуло сквознячком через верхний люк, и стало полегче.

Весь тот час, пока за окном не побежали спальные кварталы городских окраин, Наташа провела, словно в полусне, — время от времени переступая с ноги на ногу, с перекошенной спиной, среди распаренных тел, детского рева и неотвязных чужих разговоров. Ничего особенного — не ей одной приходилось несладко.

Мысли ее тем временем текли независимо, и кое-что в них Наташу озадачило. Оказывается, она с грустью покидала Шауры. Кто б мог подумать, что, неожиданно для себя, она привяжется к случайным людям, с которыми ее свела судьба? Что ей придется по душе та же Инна Семеновна, капризная, но в то же время чуткая и вполне деликатная; понравится отец Марты — мягкий до слабости, с внимательными глазами и робкой улыбкой. Даже хозяин усадьбы, поначалу смотревший на нее как на пустое место, отсюда казался человеком цельным, не мелочным и надежным. Родион… ну что ж — мелькнул и пропал. Так обычно и бывает.

В городе Наташа пересела на троллейбус, и тут тоже пришлось стоять. У нее ломило спину, горели подошвы, ныл затылок — сказывался целый день беготни на пустой желудок.

Наташа устало опустила веки. И куда, спрашивается, едут все эти загорелые, широкоплечие и довольные жизнью качки с вопящими мобильниками, вечно занимающие все сидячие места? Ну почему никто не наберется духу сказать: встань, пацан, уступи место полудохлой тетке, которая топчется рядом с тяжеленными пакетами? Чего они все боятся? Скандала? Матерного ответа? Удара в лицо?

И сама она промолчит. Как промолчала в Шаурах, так и не дав понять отцу Марты, с кем они там имеют дело. Потому что до сих пор чувствует себя бесправной.

Наташа вздрогнула и открыла глаза — ее задели плечом и вполголоса извинились. Троллейбус постепенно пустел, однако она осталась стоять.

Вот ведь в чем главная загадка: в ту ночь она молча и ошеломленно терпела все, что Валентин выделывал с нею. Не вырвалась, не заорала, не оттолкнула его руки, не бросилась к двери. А ведь там, где она побывала, этому, хочешь ты или нет, учишься. Тогда почему?

Анюта встретила подружку с хлопотливым состраданием. Наташу с порога запихнули в ванну, затем налили на кухне миску окрошки, сунули лошадиных размеров бутерброд и предложили стакан вина, от которого она наотрез отказалась. Мало-помалу она пришла в себя, устроилась в кресле напротив Анюты и стала сражаться с то и дело наваливающейся тяжелой сонливостью.

— Глаза слипаются. Сейчас под стол свалюсь.

— Может, не поедешь? — жалобно спросила Анюта. — Поспишь, очухаешься, а через денек-другой катись, если так уж приспичило…

— У нас кофе есть?

— Нету… Натусь, оставайся. Сдадим билет, мой благоверный вернется только к зиме…

— Не могу. Когда поезд?

— В ноль сорок пять. Нижняя полка.

— Мне все равно, какая, лишь бы ехать… Послушай, Анюта, откуда этот прокурор в курсе, кто такая наша «Фрекен Бок»? — спросила Наташа.

— Что с тобой, мать? Меня ж к нему направили из фирмы. Он и к тебе клеился?

— Господин Шерех интересовался исключительно твоей персоной, дорогая. «Вы же, — говорит, — подруги, дайте контактик…» Я прикинулась — мол, работаю вторую неделю, с тобой пересекаемся только в офисе… Правда, он был уже под мухой. Мне вот что пришло в голову. У этой дамы есть мои данные? Меня можно будет по ним вычислить?

— Да что там у тебя стряслось? — встревожилась Анюта. — Чего ты так резко линяешь? А насчет фрекен будь спокойна — я в спешке продиктовала вместо твоего адреса первое, что пришло в голову.

— Аня, я не линяю, а возвращаюсь к матери. И запомни на будущее: ты со мной едва знакома, места моего проживания не знаешь, кто я такая, тебе тоже не известно. Что касается прокурора, то он тебя рано или поздно вычислит. Будь готова. Как и меня, если будет нужда. Мы с тобой обе в базе, так что вопрос решается в полчаса…

— Не пугай меня, Наталья! — запричитала Анюта. — Ты что там, в Шаурах в этих, натворила?

— Тихо, не кричи, — поморщилась Наташа. — Во всяком случае, никого не убила, хотя, может, и следовало бы. Все просто: мне нужно срочно уехать. Такой вот поворот нашего с тобой сюжета. У меня были другие планы, а теперь придется снова устраиваться в родном городе, что для меня, мягко говоря, пока не желательно. Потому что там осталась парочка плохих дядей, у которых на меня свои виды… Ладно, прорвемся. Спасибо тебе за все, подружка. Буду звонить… Да — номерок и чип я сменю, тебе советую сделать то же самое сразу после того, как я с тобой свяжусь в первый раз после отъезда. И запомни еще раз: ты меня знать не знаешь… Все. Пошла собирать манатки. На вокзал не вздумай меня провожать, я этого терпеть не могу.

— Я такси закажу.

— Давай. На двенадцать. Ведь успею? — Наташа поднялась, преодолевая ломоту в пояснице, и отправилась в комнату — укладывать рюкзачок.

Анюта молча принесла билет и снова забилась на кухоньку, расстроенная в пух и прах.

Покончив со сборами, Наташа подумала, что надо бы позвонить матери, пока та не легла, и предупредить. Набрала номер и тут же услышала осторожное: «Але, доченька!»

— Мам, привет, я завтра буду дома примерно… — она назвала время. — Встречать меня не надо.

— А я и не смогу, — услышала Наталья виноватый ответ.

— Ты здорова, мама?

— Да, вполне… У тебя что-то случилось, Наташенька? Ты же собиралась вернуться зимой.

— Обстоятельства изменились. И прошу тебя никому о моем приезде не сообщать, даже дяде Андрею.

— Хорошо, — чуть помедлив, ответила мать.

— Ну, пока, — сказала Наташа. — Спокойной ночи. Скоро увидимся.

Чем-то ей этот разговор не понравился.

Она швырнула рюкзак на диван и сама уселась рядом. Из кухни донесся какой-то грохот — Наташа вскочила, бросилась туда и обнаружила рыдающую Анюту с полупустой бутылкой в одной руке и с тряпкой в другой. На клеенке расползалась лужа красного вина.

— Дай сюда, — сказала она, забирая тряпку, — я сама вытру. Дурочка, ну что ты раскисла, перестань слезы точить. Я же пока живая…

Анюта прямо из горлышка допила вино, сунула бутылку за плиту и исподлобья взглянула на Наташу:

— Мы больше никогда не увидимся. Мне сердце подсказывает. Ты опять на чем-то попалась и не хочешь, чтобы я тебе помогла…

— Ты и так мне очень помогла, Аня. И здесь, и там. Я не могу все время прятаться за чужой спиной, так я вообще разучусь жить. Никуда я не денусь, не бойся. Вернется твой дружок, поженитесь, ты родишь, приедете ко мне в Луганск всей семьей…

— Не нужен мне никто! — Глаза Анюты снова наполнились слезами. — Мужики в этом ни черта не понимают. У них, козлов, одно на уме… Помнишь, Наталья, как ты однажды взбрыкнула и мы все, как одна, объявили этой старой суке войну… И если бы хоть одна из нас…

— Не помню, — жестко отрезала Наташа. — И вспоминать не хочу.

Она ненавидела эти воспоминания, к которым под пьяную лавочку то и дело возвращалась Анюта.

— Замолчи, Анна! Я ту жизнь зачеркнула, как поганый сон. И тебе, подруга, советую. Ты выпила винца, расчувствовалась и несешь чепуху. У тебя отличный парень, он тебя любит, зарабатывает деньги на вашу будущую семейную жизнь, наберись и ты терпения. Все будет о’кей.

— Что будет?!

— Все!

— Не уезжай…

— Да пошла ты! — Наташа засмеялась. — Такси вызвала?

— Ну, — буркнула Анюта. — Посажу тебя и запишу номер машины. А то завезут на свалку и оттрахают как последнюю.

— Давно пора, — хмыкнула Наташа, наклонилась, вытерла стол и швырнула тряпку в раковину. — Хотя бы таким способом… Пойду руки вымою.

— Так вот ты за чем собралась! — крикнула из кухни Анюта, перекрывая шум воды в ванной. — Теперь все понятно! Из вагона мне позвони, не забудь! А то получишь как следует…

«Угу, получу, — сказала себе Наташа. — Уже получила. Ты и понятия не имеешь, чего мне стоит вот так срываться отсюда, милая… Ничего, ты меня забудешь, и очень скоро, у тебя легкий характер. Посадишь в такси, вернешься домой, поплачешь, достанешь из заначки еще бутылочку и добавишь до кондиции… Хорошая ты женщина, Анюта, добрая и душевная, и немножко счастья тебе бы совсем не помешало…»

Через двадцать минут у подъезда их уже поджидала облупленная «дэу». Анюта распахнула дверцу, строго велела водителю не подбирать попутчиков, а валить прямиком на вокзал. За рулем сидел распаренный пожилой мужичок, то и дело вытиравший пот с лысины. В машине почему-то было открыто только одно окно — справа сзади. Они с Анютой обнялись, Наташа шепнула: «Все. Беги…» и опустилась на сиденье рядом с водителем, захлопнула дверь и больше не оглядывалась, хотя знала, что подружка все еще стоит с поднятой рукой.

— Душно у вас в машине, — сказала она.

— Подъемники, падла, — буркнул водитель. — Бастуют. Ничего, щас с ветерком доставим барышню…

На перроне пришлось подождать. Недолго — минут пятнадцать. Людей вокруг было раз-два и обчелся. Наташа курила в стороне, ее стриженая голова была повязана банданой, глаза по-прежнему слипались. Она смутно представила, как Валентин, вернувшись, хватился ее, — и вдруг с ослепительной ясностью поняла, что если не сейчас, не завтра и не в ближайшие дни, но рано или поздно этот человек ее найдет. Потому что такие, как он, все доводят до конца. И на этом можно успокоиться. Он придет за мной, и я ему просто так не дамся…

В вагоне Наташа уснула мгновенно — как только получила постельное белье и почистила зубы. В шесть утра, за четыре часа до прибытия в Луганск, она вышла в пустой тамбур выкурить сигарету, вынула из мобильника чип, распахнула дверь в грохочущий и прыгающий переход между вагонами и выбросила чип в щель в полу, через которую виднелась стремительно несущаяся полоса насыпи. Подумала — и отправила туда же старую «Моторолу». Сполоснула руки в туалете и отправилась досыпать.

Родной город встретил ее шумным солнечным утром.

Наташа не чувствовала ни любопытства, ни той преувеличенной бодрости, которая обычно сопутствует возвращению после долгого отсутствия. Хотелось одного — поскорее увидеть мать, вымыться, забраться в свою комнату, закрыть дверь, взять книгу, может быть, просто полежать, подумать, что делать дальше, или сесть к компьютеру. Оказывается, она соскучилась по самым простым домашним вещам.

В свой район она добралась удивительно быстро и неожиданно заволновалась: почти бегом поднялась на третий этаж и позвонила длинным звонком в дверь с крохотной табличкой на косяке под кнопкой: «Доктор Орлова Н. В.». Табличку привинтили, чтобы легче было найти, если кому-то срочно понадобится помощь. Перепуганные мамаши, случалось, прибегали даже глубокой ночью…

Дверь распахнулась, на пороге стояла мама — очень похудевшая, маленькая, с тем же испуганно-виноватым взглядом синих глаз из-под седеющей челки, в нелепых спортивных штанах, с криво накрашенным ртом. Наташа судорожно бросилась обнять, а мама вдруг жалобно всхлипнула.

— Не надо, — сказала Наташа, отстраняясь. — Я ведь вернулась… Уже совсем.

— Это так неожиданно, — мгновенно взяв себя в руки, проговорила мать. — Проходи скорее, не стой на пороге. Буду тебя кормить. Мы всю ночь не сомкнули глаз.

— Ну и напрасно. — Наташа, волоча за собой рюкзачок, пошла вслед за матерью в кухню, отметив по пути, что в доме был ремонт: в прихожей громоздится шкаф-купе, двери новые, на кухне светло-зеленая плитка, пластиковое окно, плоский телевизор на кронштейне. — Она огляделась и воскликнула: — Тут стало красиво, ничего не узнать!..

— Это все Андрюша… Андрей Петрович.

— Как он? — спросила Наташа, усаживаясь. — Мам, я бы выпила кофе, а потом — в ванную.

— Андрей Петрович?.. — голос матери дрогнул и сфальшивил. Она присела напротив, боком. — Выгуливает собаку, скоро придет. Мы год назад завели таксу. Мальчика. Назвали Захаром… Наташенька! Мы с твоим дядей… расписались… Совсем недавно… Погоди, куда ты?

— Никуда, — с неожиданной злостью сказала Наташа, вскакивая. — Сварю себе кофе сама, если никто не против… Ты будешь?

— Спасибо, я пила, — растерянно проговорила мать. — Почему ты сердишься? Мы собирались тебе сообщить. Ты же ничего не знаешь! Когда ты… когда тебя выпустили, у Андрея Петровича, все, к счастью, благополучно закончилось…

— Мама, где сахар? Хотя, черт с ним! Говори конкретно, что у вас тут произошло?

Наташа села, придвинула к себе чашку и потянулась к рюкзаку за сигаретами.

— Ты стала курить, дочка?

— Да. Рассказывай!

— Ты знаешь, что Андрей Петрович всегда к нам хорошо относился. Я ушла на пенсию и продолжала работать, а полтора года назад меня… попросили. В общем — деликатно предложили уступить место…

— Выставили, значит? — Наташа поискала глазами пепельницу, не нашла и стряхнула пепел в блюдце. — Ты не писала.

— К чему, Наташенька? У тебя своих проблем хватало… Вот тогда Андрей Петрович и поселился у нас… одним словом, мы стали жить вместе. Гражданский брак — так, кажется. Пенсия у меня небольшая, я ее откладывала. Мы открыли счет в банке на твое имя…

— Ты и это утаила от меня, — усмехнулась Наталья, не понимая, почему никак не может справиться с раздражением. Ну, поженились старички, дядя Андрей всегда был неравнодушен к матери. Что она тут себе навыдумывала? — А потом? Что случилось-то?

— Кризис. Какие-то люди избили Андрея, сломали ему руку, подожгли машину. Ему пришлось продать свой бизнес и квартиру — более или менее удачно. Мы сделали здесь ремонт и решили приобрести скромный домик за городом. Чтобы когда ты окончательно вернешься, поселиться там, а тебе оставить эту квартиру.

— Ну да, — фыркнула Наташа. — Все решено за меня и без меня. Так с какой стати вы всю ночь не спали? Почему ты так растеряна, мама?

— Что за странный тон, Наташа?! Выслушай меня спокойно. Подходящий дом пока не нашелся. Мы думали, что у нас еще есть время до твоего приезда. Я не хочу жить слишком далеко от города, потому что машины у нас теперь нет, и, думаю, она нам не понадобится. Мы с Андреем провозились всю вторую половину ночи, чтобы освободить и приготовить комнату для тебя. Мы…

— Спасибо, — сказала Наташа, вставая. — Прости меня. Глупо, конечно. Наверно, я ждала услышать какое-то другое «мы». Но все нормально, мама. Я знаю, что вы с дядей Андреем желаете мне только добра. Спасибо за все. Извини, я пойду к себе, если позволишь. Устала с дороги…

Это было неправдой. Не было никакой усталости. Просто сейчас она не хотела видеть их вместе. Уже закрыв за собой дверь, Наташа слышала баритон вернувшегося Андрея Петровича, плеск воды в ванной — видно, собаке мыли лапы после прогулки, встревоженный голос матери. Она разобрала жалкую кучку своих вещей, пересчитала деньги и покачала головой, обнаружив сунутую Анютой в потайной кармашек рюкзака стодолларовую купюру. Но позвонить и отругать было неоткуда, да и вообще для начала следовало осмотреться в собственном логове.

Здесь все оставалось почти по-прежнему. Даже новые обои и линолеум были тех же тонов, что и раньше — теплых, с преобладанием бежевого. Ее старый письменный стол, компьютер — слабенький по сегодняшним меркам, но все-таки подключенный к сети. Наташа шагнула к платяному шкафу, открыла — там в полном порядке висели ее старые вещи — платья, юбки, блузы, серый блейзер, который полагалось надевать в банк, белый пиджак для особых случаев, махровый халат.

Наташа прихватила халат и направилась в ванную комнату, на ходу заглянув в кухню и спросив у матери, где взять банное полотенце.

Андрей Петрович сидел за столом, прихлебывая чай из цветастой чашки; при ее появлении он поставил чашку и сказал:

— Ну, здравствуй, девочка!

— Здравствуйте! — хмуро отозвалась она.

— Это наш Захар. — Андрей Петрович кивнул на рыжую гладкошерстную таксу, сидевшую у его ног. Пес поднял на Наталью породистую сухую морду, повел влажным носом, принюхался и отвернулся.

— Славный кобелек, — сказала она. — Мама, куда положить грязное?

— В корзинку. Там, в ванной, — засуетилась Наталья Всеволодовна. — Или сразу в стиральную машину… Доченька, нас до вечера не будет, обедай сама, все найдешь в холодильнике.

— Поняла.

— Ты куда-нибудь собираешься?

— Да. Не забудьте оставить ключи, — проговорила она и заперлась в ванной.

Когда оба они наконец-то ушли, Наташа загрузила машину, потом развесила выстиранное на балконе, порылась в шкафу, нашла то, что требовалось, и выгладила. Джинсы цвета стоялых сливок стали великоваты, — и она направилась в комнату матери поискать какой-нибудь пояс. Все это время пес безмолвно лежал в прихожей, но как только она открыла дверь комнаты, угрожающе зарычал.

— Умник! — усмехнулась Наташа. — И ты туда же? Ну иди, иди со мной, Захар, будешь свидетелем, что я ничего не украла. Просто кое-что одолжу на время…

Пес и в самом деле поднялся и последовал за ней. Озадаченное выражение не сходило с морды рыжей таксы.

Подходящий мужской ремень нашелся в мамином шкафу. Там же скопом висели вещи Андрея Петровича — очевидно, их поспешно эвакуировали сюда этой же ночью. У дальней стены — новая двуспальная кровать под ярко-оранжевым покрывалом. На стене, прямо над любовным гнездышком, — пятилетней давности ее собственная фотография в буковой рамочке: скромная трудолюбивая девушка из приличной семьи. Длинные волосы сколоты на затылке, нежное и слегка простоватое лицо, прямой носик, отложной воротничок, сережки с крохотными камешками в маленьких мочках.

Наташа прищурилась: знала бы мама, как они ей пригодились, эти сережки, подаренные к двадцатилетию. Она их не снимала, и в колонию пошла в них, несмотря на запрет и советы: отдай своим, все равно отметут. От кривой злобной дуры, верховодившей в отряде, она отбилась — Анюта помогла, а вот от контролера, положившего на нее глаз, пришлось откупаться этими самыми сережками. Видно, понравились его жене, от нее в конце концов отстали. Тогда же она остригла свои пышные волосы под ноль и впервые закурила…

— Пошли со мной, песик, перекусим, угощу тебя сыром, — вздохнув, сказала Наташа. — Подкрепимся для новой жизни…

Спустя час она уже энергично вышагивала по городским улицам, нацепив солнцезащитные очки, с пачкой денег в заднем кармане джинсов, которые по-прежнему то и дело сползали с бедер.

Ремень не пригодился: брюшко у Андрея Петровича оказалось чересчур солидным, а новую дырку прокалывать она не стала, решив где-нибудь купить собственный. С Захаром они поладили, и пес провожал ее до дверей в превосходном настроении. Наташа тоже чувствовала себя по-другому: ее состояние определялось одним словом: «наплевать».

Странное дело — ведь в прошлом, которое она про себя называла «до», Наташа любила этого человека, брата ее отца, чудом уцелевшего в той давней кровавой мясорубке. Даже мечтала, что когда-нибудь он станет мужем ее матери. Так и вышло. Чего же она хотела на самом деле? Свалиться на голову: мамочка, дорогая, теперь моя очередь заботиться о тебе, я сильная, я сумею!.. Облом. Вместо этого двое пожилых людей станут ее жалеть, кормить, тревожиться о ее судьбе. Счет в банке, квартира, блин!..

В первом попавшемся джинсовом бутике Наташа купила крутой ремень, а в электронном супермаркете в двух кварталах — навороченный смартфон. Присела поблизости в скверике, установила чип и позвонила Анюте.

— Ну? — с ходу заверещала та. — Чего так долго молчала? Как там у тебя?

— Нормально.

— Как тебя встретили?

— Супер.

— Что собираешься делать, подруга?

— Иду в бар, собираюсь подцепить жениха.

— Ого!

— А ты как думала, Анюта? Что я всю жизнь в целках пробегаю?

— …

— Чего онемела? — Наталья повертела в пальцах незажженную сигарету. — У меня, да будет тебе известно, вся жизнь впереди.

— Ты вот что, поосторожней там с женихами, — послышался озабоченный далекий голос. — Они сейчас знаешь какие…

— Да ладно тебе. Уж и пошутить нельзя. Ты себя береги…

Наташа отключила телефон, сунула в нагрудный кармашек холщовой рубашки, а из другого выудила зажигалку.

Еще оставалось время, чтобы просто посидеть на скамейке и ни о чем таком не думать.

Молодежное кафе, которое Наташа помнила еще по студенческим временам, находилось в трех кварталах от центральной площади, можно доехать троллейбусом. Тогда там было запросто — молодежь забегала перекусить, выпить кофе или пивка, вечером — потусоваться со своими.

Когда она вошла в стеклянные двери заведения, бар уже работал, хотя народу почти не было. Веселье закрутится потом, ближе к ночи, она знала. Однако и здесь все разительно переменилось, — отметила Наташа, — даже панели на стенах другие. Не говоря уже о людях.

Впрочем, какая разница, если она не собирается здесь задерживаться? План на сегодняшний вечер созрел у нее, когда она еще сидела в скверике: не возвращаться домой, а снять на ночь номер в хорошем отеле с телевизором и джакузи, надраться и завалиться спать…

Того, кто был ей нужен, Наташа заприметила сразу. Парень сидел у окна в расслабленной позе, один как перст. На столике перед ним стояли пара пустых бутылок из-под «Сармата» и блюдце с орешками. У него были сильные плечи, обтянутые белой футболкой, и светлый, высоко подстриженный затылок. Лица она со своего места не видела, только крупный, с горбинкой, нос и скулу, когда он отпивал из бокала.

Устроившись на высоком табурете за стойкой, она придвинула к себе пепельницу и сказала вертлявому черноглазому бармену, похожему на турка:

— Водку с соком.

— Хотите «Зауэр?»

Она кивнула, понятия не имея, что это такое. В колонии приходилось пить всего несколько раз — в основном разведенный спирт. Анюта предпочитала какую-то кислятину, запивая ею пирожки с капустой и абрикосами. Совсем недавно была хорошая водка — в компании со слесарем, менявшим у подружки прохудившийся стояк. Напиток ей пришелся по вкусу — не расслаблял, не глушил, и наутро не болела голова. Хотя в общем к алкоголю она оставалась равнодушной.

Наташа выкурила сигарету, оценила смесь и заказала вторую порцию. Лимон сжевала вместе с подсахаренной корочкой. Бармен покосился насмешливо, и она, прихватив высокий холодный стакан, поднялась и направилась туда, где дожидался ее одноразовый мачо…

— Привет, — с наглецой произнесла Наташа. — Можно здесь присесть? Этот бармен мне не нравится. Слишком много о себе мнит. Если я мешаю, то на нет и суда нет.

Парень поднял к ней вспыхнувшее румянцем лицо, указал взглядом на стул напротив, и она едва не охнула: симпатичный, но какой же молоденький бычок!

Пиво было так себе, а его руки — крепкими и загорелыми. По крайней мере, с виду.

— Спасибо, — чопорно проговорила Наташа, усаживаясь. Водка таки зацепила ее. — Вы очень любезны… Предпочитаете пиво?

— Выходной, — сказал парень. — Мне тоже этот Мишка не нравится. Сынок нынешнего хозяина заведения.

— Правда? — удивилась она. — Когда-то тут находилось студенческое кафе.

— Вы давно не были в городе?

— В общем, да, — с заминкой ответила Наташа и приложилась к бокалу. — Отбывала срок в колонии для особо опасных преступников…

Он снова порозовел тугими скулами и улыбнулся.

— Как вас зовут?

— Наташа… Может, лучше на ты? — сказала она и подумала: «Ну — все. Какие ямочки!» — А тебя?

— Богдан.

— Почему выходной среди недели?

— Я заканчиваю Донбасский технический. На каникулах торчу в городе, работаю охранником. Нужно помогать матери, у меня еще две младшие сестры и брат. Отец погиб в шахте, когда я перешел на второй курс, но мама не захотела, чтобы я бросил учебу. Дома работы нет, в забой она меня не пускает…

— Какой положительный! Значит, ты не луганский?

Он назвал шахтерский поселок. Пиво у него уже заканчивалось, орешки тоже.

— А где это?

— Неважно, — парень нахмурился. — Зачем тебе? Ты спросила, я ответил.

— У, какие мы колючие. Не нужно злиться, Богдан. У меня отца убили, а мама на днях вышла замуж… — Наталья щелкнула зажигалкой и предложила парню сигарету. Он отрицательно покачал головой. Без улыбки. — Слушай, хочешь начистоту?

— Давай.

— Я тебе нравлюсь?

— Да. Ты красивая и стильная.

— Вот! — Наташа одобрительно кивнула. — Я в здравом уме и все, запомни это на будущее, — держу под контролем. Ты мне тоже очень понравился. Сколько тебе лет?

— Будет двадцать три…

— О’кей. Хорошо, что ты совершеннолетний и меня не обвинят в совращении… Я на три года старше тебя, значит, мудрее. Верно?

— К чему ты клонишь? — усмехнулся Богдан. — Ты же собиралась говорить прямо.

— Куда уж прямее. Мы должны с тобой переспать. Согласен?

— Думаю, что согласен, — ответил он, помедлив.

— Тогда допивай свое пиво, а я загляну в сортирчик… Приведу себя в порядок, так сказать. Встретимся на улице, дорогой!

Она была уверена, что парень слиняет, предоставляла ему такую возможность, однако Богдан стоял у входа и ждал. Он оказался высоким и сильным, таким, как надо, чтобы чувствовать себя защищенной. Она нечаянно споткнулась на нижней ступеньке, парень подхватил ее и слегка обнял.

— Ко мне нельзя, — вспыхнув, шепнула Наташа.

— Тогда идем ко мне. Я летом снимаю комнату, пока общежитие на ремонте…

— Пешком?

— Естественно, — сказал он.

Пока они брели по предвечерним улицам, Наталья все ему выложила. Чтобы не было иллюзий и без туфты. Впервые рассказала чужому человеку о том, что с ней произошло. О том, как было на зоне, — ни слова, лишь чуть-чуть об Анюте. И слава богу, он не предложил купить еще выпивки, они только заглянули в продовольственный, где Богдан взял бутылку минеральной, пару бананов, хлеб, а она в соседнем ларьке — сигареты и пакетик турецких презервативов.

Дом его находился в районе старых запущенных трехэтажек. Из тех, о которых на востоке Украины говорят, что их строили пленные немцы. Они подошли к распахнутому подъезду, Богдан поздоровался с парнями, шлепавшими за дворовым столиком картами, и пропустил ее вперед.

— Ты живешь один? — спросила Наташа, пока они поднимались.

— Нет, — ответил он. — Но ты не переживай: моя хозяйка ничего не слышит и почти слепая. Очень пожилая, у нее никого нет. У меня отдельная комната. Удобно и недорого.

— Ясно, — сказала она. — Можно приводить девушек…

Он хмыкнул, повертел ключом в замке и снова пропустил ее вперед в темный коридорчик. Где-то сбоку, за приоткрытой дверью, бубнил телевизор.

— Богданчик, это ты? — донесся дребезжащий старческий голосок.

— Да, баба Маня, — парень просунул голову в комнату. — Я не один. С другом. Он останется на ночь. Вы не против? Я вам бананов купил и булочку.

— Пускай себе ночует, хозяйничайте, — услышала Наташа одышливый ответ. — Я сериал смотрю, мешать не буду…

— Сюда… — Богдан распахнул перед ней дверь своей комнаты. — Я сейчас вернусь. Нужно охладить минералку.

В крохотной комнате с открытым окном было чисто и практически пусто. Из мебели стояли фанерный шкаф времен чуть ли не первой мировой и ножная швейная машинка, покрытая плюшевой скатертью и служащая столом. На ней стопкой были сложены выглаженное постельное белье и рубашки. Низкий диван и журнальный столик рядом. Пара шатких с виду стульев. На вбитом в стену гвозде на плечиках висел темно-серый пиджак, под ним — гантели и баскетбольный мяч. Кривая полочка с книгами на стене; ни икон, ни фотографий, ни цветов на подоконнике…

Богдан вошел, запер дверь на ключ и сразу обнял ее. От него свежо пахло зубной пастой и мылом, он был без футболки. Прижав Наташу к себе, он коротко поцеловал ее в губы, одновременно неуклюже пытаясь вытащить полы ее рубашки из джинсов.

— Стоп, — она не без труда вывернулась из настойчивых рук и заглянула ему прямо в глаза. — Мы ведь без пяти минут близкие люди? Тогда слушай! Я еще никогда не спала с мужчиной, сам понимаешь, не было времени. Ты у меня будешь первый. Поэтому предупреждаю: я не люблю всех этих нежностей, слюнявых поцелуев, орального секса и прочей дребедени. Мне ни к чему беременность, поэтому будем использовать подручные средства, хотя я не особенно в курсе, как применяются эти штуки…

— Я тоже, — перебил он ее.

— Ты никогда не пользовался презервативом? — возмутилась Наташа. — Ты не боишься подхватить какую-то гадость? Вот уж не думала, что ты такой жеребец.

— Все сказала? — Богдан снова притянул ее к себе. — Теперь помолчи, моя очередь. Ты тоже у меня будешь первая, думаешь, я не нервничаю? Я встречался с девушками, но до этого не доходило. Учеба, работа. В общем, не хотел брать на себя ответственность, дурак, конечно. Ты не уйдешь, Наташа?

— «Богданчик привел к себе приятеля»… — усмехнулась она. — Никуда я не уйду, и торопиться нам некуда. Покажи-ка ты, чудо мое, где тут что находится. Я тоже хочу умыться, у меня лицо горит и щиплет. И еще… Мы с тобой должны чем-то подкрепиться, чтобы были силы и все получилось качественно. У тебя есть что-нибудь в холодильнике?

— Суп и вареная колбаса.

— Давай супчику. Ужинать будем на кухне? Тогда и бабульку зови.

— Она уже спит давно перед своим телевизором…

— Счастливая, никаких забот. — Наташа глубоко вздохнула и спросила: — Ну, как тебе мой план?

— Принят на все сто, — ответил Богдан. — Ты и правда не уйдешь?

— Что ты заладил одно и то же? — сказала Наталья. — Конечно, уйду и тебя брошу. Но уж, во всяком случае, не сегодня.

4

В саду было еще по-летнему светло, с озера тянуло прохладой, но мошкара уже кружилась под навесом беседки. Александру, несмотря на пару рюмок коньяка, то начинало знобить, то снова бросало в жар.

Она сердилась: на дочь и младшего брата — те до сих пор не вернулись, а автобус ушел, и теперь придется решать с Савелием вопрос о ночлеге. А заодно и на мужа. Отыскав взглядом юбиляра, она невольно отметила, что Савелий сверх всякой меры оживлен, а значит, сильно нетрезв. При других обстоятельствах он обычно сдержан, даже может показаться угрюмым.

Досадливо тряхнув головой, Александра выбралась из-за стола.

— Нам, наверное, тоже пора, — проговорила Ксения, соседка Смагиных, обращаясь к хозяйке дома. Ей тоже не нравилось, что муж на пару с виновником торжества все чаще прикладывается к рюмке. Настроение упало, давила смутная тревога, хотелось поскорее оказаться дома. Перехватив взгляд Сергея Федорова, она торопливо повторила: — Мы все-таки пойдем… Иван, прошу тебя, поднимайся, пора и честь знать!..

— А чаю? — спохватилась Инна Семеновна. — Ведь еще и семи нет! Давайте по-соседски, в узком, так сказать, кругу… Торт заждался.

— А-атставить торт! — благодушно прогудел полковник — Ксения, ты тут не командуй! Нормально сидим! Верно говорю, Вань? У меня у самого завтра прямо с утра дел под завязку… Инна, а куда это Родион подевался, давно не вижу?

— Уехал на рыбалку.

— Это ж на чем он уехал?

— На «казанке».

— Рыбачит! Вот оно что… А вы куда? Уходить?.. — Савелий Максимович поднялся и схватился за столешницу, ловя равновесие. — Все разбегаются… Ну, раз надо — держать не стану. Инна, я провожу, — обернулся он к жене. — Заодно выпущу Хубилая, пусть побегает на свободе… Потом поднимусь к себе и подремлю малость. Вот тогда и чайку…

— Оставь в покое собаку! — крикнула Инна Семеновна вслед, но полковник только отмахнулся. — Вот упрямый бес!.. Люди же вернутся, еще напугает, — сказала она Сергею. — Ну, да пусть делает, как привык. Уйдет в дом, я опять запру пса. В таких случаях с Савелием лучше не спорить: поспит полчаса и снова как огурчик. Ты чем-то расстроен?

— Что-то их до сих пор нет…

— Мало ли… Озера большие, погода отличная. Может, Родиона встретили с Володей, решили присоединиться, у мальчишек всегда лишняя снасть найдется. Да не волнуйся ты по пустякам, скоро явятся! Лучше налей и мне глоток коньяку, там еще осталось на донышке. Посидим пять минут спокойно, пока комар еще не злой, запрем пса, прихватим твою жену и — в дом.

Федоров промолчал. Инна потянулась к выключателю, под сводом навеса ярко вспыхнула пара светильников. Холодный галоген смешался с зеленоватым светом уходящего дня. В самом деле становилось свежо, и он подумал, не сбегать ли за пиджаком, но тут появилась Александра, бросила ему на колени пиджак и возмущенно воскликнула:

— Вот вам и пожалуйста! Это твое воспитание, Сергей! Девчонка творит все, что ей в голову взбредет, на остальных ей наплевать…

Жена грузно опустилась на пластиковый стул, кутаясь в незнакомую толстую кофту, которую, должно быть, взяла в доме.

— Не я же ее отпустил! — вспыхнул Федоров. — В чем ты меня упрекаешь? К тому же с ней взрослый человек, твой родной брат, между прочим. Есть у него голова на плечах или нет? Какие ко мне претензии?

— Вот именно! — огрызнулась Александра. — Марта кого угодно заставит все сделать по-своему. Тем более Валентина. Такой же тюфяк, как ты.

— Саша, прекрати ради бога!

— А тебе известно, что Валентин почти не умеет плавать? Он всегда боялся глубины. Уже холодает, а у них там даже накинуть нечего…

— Да я-то тут при чем? — не выдержав, закричал Федоров.

— Сережа, Саша, нечего ссориться по пустякам, — вмешалась Инна Семеновна. — Что это вы, в самом деле? Погода тихая, волны нет. Тут в непогоду на озере ни души, а сегодня лодок полным-полно. Скоро будут…

— Инна, — успокаиваясь, проговорила Александра, — ты же понимаешь, что из-за них нам придется у вас остаться до завтра. Как к этому отнесется твой муж?

— Нормально отнесется, — пожала плечами невестка, прикидывая про себя, как побыстрее прибраться в беседке. — Савелий едет прямо с утра, захватит и вас троих. А нет, так Родион отвезет. Чего-чего, а места в доме хватит всем… Собирай, Сашенька, все со столов и тащи в кухню. Сергей поможет. А я пока загоню пса, сбегаю взглянуть на Джульетту и присоединюсь к вам…

И для Ксении этот день выдался непростым, — лишь с трудом она дала мужу уговорить себя отправиться на юбилей к соседу. С тех пор как стало окончательно ясно, что детей у них больше не будет, по воскресеньям с утра она отправлялась пешком на кладбище, прихватив цветы или детскую игрушку. Муж предлагал отвезти — Ксения отказывалась, ссылаясь на то, что целыми днями никуда не выходит, кроме поселковых магазинов. Местное кладбище находилось на окраине Старых Шаур, в двадцати минутах ходьбы; игрушки с могилы сына часто воровали, но она упорно покупала новые и снова несла. Она убирала в оградке, если появлялся мусор, или просто сидела и курила одну сигарету за другой. Иван бывал здесь дважды в год — осенью и весной, когда нужно было навести полный порядок перед зимними непогодами или высадить цветочный бордюр…

Как только они вернулись к себе, муж сразу же ушел в спальню, молча разделся и завалился в постель. Ксения сменила платье на спортивный костюм и пошла кормить собаку. Своего кавказца они нечасто выпускали на подворье, предпочитая брать с собой на прогулки в окрестностях или в лес.

Покончив с кормежкой, Ксения вымыла руки и заглянула в комнату, чтобы погасить свет и прихватить сигареты. Там с голой стены взглянул на нее увеличенный черно-белый фотопортрет сына, ее единственного мальчика, навеки оставшегося восьмилетним. У Тимура были живые и лукавые темные глаза, вьющиеся волосы и блаженная улыбка во весь рот. «Почему он тогда так веселился? — подумала женщина, пытаясь припомнить. — Совершенно стерлось, при каких обстоятельствах и где это снято…»

Стремительно темнело. Ксения включила лампу на веранде, вышла в притихший сад, села на скамью и щелкнула зажигалкой.

Эта рана никогда не заживет. Муж был внимателен и чуток, оберегал ее, как умел, но скоро свыкся с потерей ребенка, а она не смогла. Как не смогла никому рассказать о своих мучительных подозрениях и преследовавшем ее чувстве вины. Даже отцу, когда довелось мчаться в Крым, чтобы застать последние часы матери, а потом похоронить и ее. Только сестре Ксения сухо обмолвилась, что ничего бы не случилось, если бы она в тот вечер в поезде смогла справиться с сонливостью…

Вместе с телом Тимура ей выдали акт экспертизы. Из него вытекало: никаких следов насильственных действий, все происшедшее — трагическая случайность. Ребенок остался без присмотра, шалил, каким-то образом открыл дверь тамбура соседнего вагона и по неосторожности выпал на ходу поезда. Позже выяснилось, что дверь в соседнем тамбуре полночи простояла настежь и никто даже не подумал ее запереть. Но тогда как появились странные кровоподтеки на предплечьях сына, которые она заметила, когда стала снимать с изломанного тельца рваные в клочья шорты и футболку? Ксения не могла оторвать взгляда от его мучительно закушенного, сведенного последней судорогой маленького рта и запекшейся крови на лбу и висках, но все равно заметила многое, не только синяки…

Откуда все это? Баловался, выпал «по неосторожности»? Да никогда на свете она этому не поверит. Тимка мог скакать по полкам, без устали носиться по проходам, болтать с пассажирами, но сунуться в тамбур или, упаси боже, без разрешения отправиться в соседний вагон — такое нельзя и вообразить. Он был послушным и осторожным, с великолепной координацией и ясным, почти взрослым умом и не стал бы соваться в открытую дверь на ходу поезда, за которой только ветер и тьма…

«Ошибки нет, — размышляла Ксения. — Я его определенно узнала. Это тот самый проводник. Того тоже звали Валентин: я хорошо помню, как к нему обращалась пожилая проводница из другого вагона как раз тогда, когда мы с Тимкой отдавали ему билеты. А он меня не помнит. И неудивительно: тогда я была молодой, тоненькой, загорелой, с коралловыми бусами на шее, красила губы, носила кольца и тяжелый серебряный браслет с сердоликами. Позже он предложил нам чаю и шутил с Тимуром. Очень вежливый и предупредительный. Я помню это лицо, он почти не изменился. Те же залысины, те же по-рачьи выпуклые прозрачные глаза, очень светлая кожа на тыльной части кистей, будто присыпанная мукой…»

Она вскочила и бросилась в дом. Один из спаренных аппаратов стоял в темной спальне, откуда сквозь приоткрытую дверь доносилось похрапывание мужа, другой — внизу в гостиной. Торопясь и не попадая на кнопки, Ксения набрала номер соседей. Подошел полковник — вот уж кого она не ожидала услышать. Голос был хриплый, свирепый, с невнятными, какими-то полупрожеванными интонациями.

— Я хотела бы поговорить с Инной, — сказала Ксения первое, что пришло в голову. — Ваши вернулись?

— Нет, — рыкнул Савелий Максимович. — Родион приехал с рыбалки, а этих двоих все еще нет, черт бы их подрал… А в чем дело?

— Да так, к слову… Как вы себя чувствуете?

— Лучше всех…

— Я завтра ей перезвоню. Спокойной ночи!

— И в самом деле. У жены что-то голова разболелась, она прилегла. Всего доброго…

Ксения застыла без движения, сжимая в кулаке телефонную трубку.

«Если это тот Валентин, — лихорадочно, словно в трансе, прошептала женщина в пространство перед собой, — они… он не вернется. Или вернется один. Теперь будет так: с девочкой произошел несчастный случай… Бежать туда, к ее родителям? Но ведь никто не поверит ни единому слову… Это он, я теперь точно знаю — он убил моего сына!..»

Однако Ксения не сорвалась с места, не бросилась к соседям, а снова вышла в сад, словно должна было чего-то или кого-то дождаться. Она не понимала, что с ней происходит, боялась лечь рядом с мужем и твердо знала, что уже не заснет до утра.

Инна Семеновна и впрямь ног под собой не чуяла, однако о том, чтобы прилечь, не могло быть и речи. Ни Валентин, ни Марта так и не объявились, что-то странное творилось с ее мужем, и только с кошкой был полный порядок. Слабое утешение.

Звонок соседки раздался как раз в ту минуту, когда она вошла в кабинет к Савелию. Родион, только что вернувшийся с рыбалки, узнал, что Марты еще нет, и снова поднял шум. Александра, сама в пух расстроенная, бросилась его успокаивать. Тут Инна услышала, как сверху ее во весь голос зовет муж. Пришлось подняться. Савелия она застала в таком виде, будто его вот-вот хватит удар.

— Что случилось? — осторожно спросила Инна Семеновна, как только он, весь багровый и взмокший, швырнул телефонную трубку. — Кто тебе звонил? Вы с Родионом сегодня оба будто с цепи сорвались. Я просто в растерянности…

— При чем тут Родион? — отмахнулся полковник. — Звонила Ксения. Я сказал, что ты уже спишь… Прикрой дверь, Инна, и иди сюда. — Савелий Максимович поднялся из кресла и шагнул ей навстречу.

— Да что это с тобой? — уже пугаясь, повторила она.

— Из ящика моего письменного стола пропали деньги, довольно крупная сумма…

— Савелий! Этого быть не может! Ты не ошибся? Ты хорошо посмотрел?

— Не мели чушь, Инна! Я что, не в курсе, что находится у меня в столе?

— Ну, успокойся, пожалуйста, не нервничай, — быстро проговорила Инна Семеновна, — пойдем, присядь и расскажи толком, что случилось.

Полковник послушно двинулся к дивану, опустился на него и проговорил:

— В столе, в верхнем ящике, лежали деньги. Я там держу на всякий случай некоторую сумму наличными в валюте…

— Сколько?

— Погоди! Ящик всегда заперт, ключ я прячу. Сегодня я расплачивался с Криницким. Затем мы с Григорием спустились к вам, а ключ я, очевидно, оставил в замке — торопился. Обнаружил я это только сейчас. Ящик был не заперт, я удивился, выдвинул и пересчитал купюры, потому как банковская упаковка показалась мне порядком похудевшей…

— Деньги были в конверте?

— Инна, не перебивай! — раздраженно выкрикнул полковник. — В каком, к дьяволу, конверте? Лежало себе пять тысяч зеленых. Сотенными бумажками… Восемьсот я отдал Григорию. Три тысячи сто как корова языком слизала.

— Не может быть! — охнула Инна Семеновна.

— Еще как может! — Полковник вытащил из кармана свернутые в трубку купюры и помахал перед носом жены. — Вот они! Факт есть факт. В доме сегодня крутилась прорва народу. Это тоже можно считать доказанным фактом.

— Савелий, никто из гостей в кабинет не входил. Все постоянно находились в саду… Кроме меня, Родика и наших родственников в доме вообще ни души не было…

— Именно. Родион никогда не посмел бы. Да и зачем? Мы ему ни в чем не отказываем. Криницкий? Исключено… Сестра? Ее муж? Они наверх не поднимались. Стоп! Там ведь могла побывать эта, как ее… Наталья. Ну, та девушка… я посылал ее за коньяком…

— Савелий, это вряд ли! Наташа, как мне кажется, порядочный человек.

— Где это у нее написано, Инна? И куда она девалась?

— Уехала.

— Ага… Если не ошибаюсь, она должна была уехать только завтра?

— Это я ее отпустила, — виновато проговорила Инна Семеновна. — Ей срочно понадобилось в город, я уже не помню, в чем там была причина. Она переделала гору работы, и я еще подумала, что при таких обстоятельствах незачем тут находиться постороннему человеку.

— Каких еще обстоятельствах? О чем ты?

— О тебе и о твоем брате, — сказала Инна Семеновна с укором. — Ты весь день вел себя возмутительно. Вы оба провоцировали друг друга, и все шло к скандалу.

— Не забивай мне голову чепухой, — поморщился полковник. — У тебя записан телефон этой Натальи?

— Да. Но я уверена, что ты, Савелий, ошибаешься. Девушка не могла взять деньги! — твердо сказала Инна Семеновна.

— Разберемся, — задумчиво проговорил полковник. — Завтра же свяжусь с прокурором. Парни из следственного управления эту барышню из-под земли достанут… Что ты смотришь? Если не Наталья, тогда кто? Остаются Валентин и девчонка… Они уже вернулись?

— Нет.

— Как это нет? Почему? Ночь на дворе!

— В том-то и дело. — Инна Семеновна бережно взяла руку мужа. — Боюсь, что у нас неприятности гораздо худшие, чем пропажа денег из твоего письменного стола. Родион вернулся с рыбалки, он очень обеспокоен. Сергей места себе не находит…

— Пошли вниз! — полковник тяжело поднялся. — Ну и денек… Говорил же я тебе, что все пойдет вкривь и вкось, если сюда заявится Валентин. Он будто сеет вокруг себя несчастье… Родион там?

Жена кивнула.

— Главное: не поднимать шума, — сказал полковник. — Шерех пока отменяется. Никто в поселке не должен знать, что брат и Марта…

— Ты считаешь, с ними случилось что-то… нехорошее?

— Инна, — поморщился хозяин дома, — давай без паники. Еще есть время, чтобы…

Савелий Максимович осекся — в дверь отрывисто постучали. На пороге стоял сын.

— И что будем делать? — громко, едва сдерживаясь, спросил Родион, шагнув в кабинет. Он даже не переоделся — остался в камуфляжных рыбацких штанах и рваном свитере грубой вязки.

— Не ори, будь добр, — сказал полковник. — Входи и закрой дверь.

— Зачем ты позволил Марте взять катамаран? Валентин — и тебе это отлично известно — на воде едва умеет держаться, а они пошли в сторону мыса, а потом на Гавриловский плес. Ты вообще-то в курсе, что там в воде полным-полно браконьерских сетей, старых и новых, а на берегу вообще черт знает что? Туда на выходные наезжает всякая пьянь, изображающая из себя рыбаков, и творит все, что в голову взбредет. Если они решили высадиться на берег…

— Сбрось обороты, Родька, и без тебя голова кругом, — скривился Савелий Максимович, снова опускаясь на диван рядом с женой. — Откуда ты взял, что они двинули на Нетечь? Почему такая уверенность?

— Володька своими глазами видел. — Родион шагнул к письменному столу и уселся на него. — Они проплыли метрах в трехстах от него, когда он рыбачил на Голубке.

— Что за Голубка?

— Отмель. Далековато, правда, но катамаран и двух человек на нем трудно не опознать. Шли малым ходом в сторону мыса на том берегу. А другого пути на Нетечь нет, ты сам знаешь, папа.

— А берег при чем?

— В том-то и дело. Туда с трассы ведет дорога. Грунтовка, путь не близкий, но это единственная возможность попасть к озерам после того, как всю территорию по эту сторону обнесли заграждениями. Едут машинами, даже на велосипедах; подходы там удобные, но надо хорошо знать местность, чтобы не влететь в топь. Из Старых Шаур на ту сторону редко плавают, только на плоскодонках за окунем и щукой… Валентин и Марта вполне могли там причалить — ведь прошло уже больше шести часов, а аккумулятор у катамарана еще днем дышал на ладан…

— Может, ты и прав, — проговорил полковник. — Но чем гадать, позвони-ка ты на их городской номер.

— Тетя Саша уже звонила.

— И что?

— Молчит. А свой мобильный Марта забыла здесь.

— Торопилась, значит, — задумчиво произнес Савелий Максимович.

— Зачем он ей на воде, папа? — отмахнулся Родион. — Я думаю, Марта и не собиралась затягивать поездку. Мы ведь договорились порыбачить, как только я освобожусь. Ей нужно было переодеться, попрощаться с родителями — они решили возвращаться автобусом… Послушай, а не мог Валентин втянуть ее в какую-нибудь… дурацкую авантюру? Много он выпил за столом?

— Откуда мне знать! — неожиданно вспылил полковник. — Что я ему — нянька?

— Он же… Вы что, уже все забыли?!

— Родя, — поспешно вмешалась Инна Семеновна, — поспокойнее, нам всем нужно держать себя в руках. Никто не спорит, ситуация сложная. Ничего не ясно, остается только ждать. Может, и в самом деле что-то с катамараном. Они могли пойти берегом, заблудились и явятся ночью. Зачем нагнетать? Те, кто приезжает на тот берег на субботу и воскресенье, давным-давно убрались оттуда.

— Мама, сюда едут с палатками и трейлерами, и не на два дня, а на целые недели. Лето в самом разгаре!

— Хватит болтовни! — Савелий Максимович поднялся. — Родион, захвати брезентовую куртку, ступай в гараж, возьми там пару фонарей. Они на нижней полке справа. Жди меня на причале. Я скоро буду. На веслах далеко не уйдешь, но, по крайней мере, осмотрим ближний берег с воды.

Как только сын скрылся за дверью, полковник повернулся к жене и досадливо проговорил:

— И ты прекрати квохтать, Инна! Тоже ступай вниз. Займись Александрой и Сергеем. Делай что хочешь — пой, пляши, пои водкой, но они не должны знать, что мы с Родионом ушли на озеро. Пусть сидят и ждут. И ни ползвука, поняла? Никаких предположений, версий, домыслов — иначе они окончательно запаникуют…

После того как кабинет опустел, Савелий Максимович отпер замок оружейного ящика, извлек приклад и стволы «Блейзера» и в считанные секунды собрал. Протянул руку за патронами — и тут взгляд полковника упал на полированный ящичек, в котором он держал пистолеты. Тот был открыт. «Макаров» оставался на месте, не хватало маленького «браунинга-бэби».

«Так, приехали…» — сказал себе Смагин, уже не особенно удивившись. Запирая оружейный сейф, он сунул ключ не на обычное место, а в брючный карман, после чего, держа карабин стволом вниз, быстро прошел по коридору в свою спальню, включил бра и распахнул дверцы шкафа. Натягивая джинсы и непромокаемую куртку, он слышал голос жены, который доносился снизу даже сюда…

Сергей от спиртного отказался, Александра же была не против: у нее внутри все напряглось и застыло, как сжатая с огромной силой стальная пружина. Муж о чем-то вполголоса говорил с суетливой, фальшиво бодрящейся невесткой, а она никак не могла избавиться от мысли, что случилось что-то страшное, — и не с кем-нибудь, а с младшим братом. О дочери Александра беспокоилась меньше. В голову лезло всякое: намотали на винт браконьерскую сеть, полезли в воду распутывать, брату стало плохо, а Марта растерялась… или отказал мотор, пошли берегом, в темноте столкнулись с пьяными отморозками. Да мало ли что могло случиться в безлюдном месте! Марта плавает как рыба, в отличной форме, а Валентин едва умеет держаться на воде и боится глубины…

Она никогда не могла забыть, как брат однажды исчез. Ему было восемь, ей столько же, сколько Марте сейчас, и в ту давнюю ноябрьскую ночь Александра впервые в жизни пережила ужас утраты единственного близкого человека.

Савелий в ту пору уже служил на Дальнем Востоке. Уехал он туда, прихватив с собой их беспутную молодую соседку, которую они с отцом долгое время делили на двоих. А спустя недолгое время соседка вернулась, и у папаши окончательно сорвало крышу. Надо полагать, получил от ворот поворот. Он все чаще стал приезжать с работы пьяным — не под мухой, как обычно, а до полного скотства. В таком состоянии он неизменно распускал руки.

Она уже научилась давать отпор или прятаться от его чугунных, не знающих пощады кулаков, но теперь и Валентин, неожиданно справившись с детским страхом, начал огрызаться и писклявым петушком наскакивать на отца.

В тот день, в середине недели, ничто не предвещало грозы. Вдвоем с братом они приготовили ужин, отец задерживался в училище. Но когда грохнула входная дверь, что-то рухнуло с вешалки и понеслись проклятия из прихожей, Саша поняла, что беды не миновать. Отец найдет повод, неважно какой. Поэтому и шепнула Валентину: «Беги скорей, закройся в комнате!» — «Вот еще, — прошипел младший, бледнея, — пусть только тронет, я его зарежу…» — «Глупый ты, — сказала она, — он же как буйвол. Он просто сотрет тебя в порошок. У тебя еще старые синяки не сошли. Прячься!» — «Хоть бы он сдох! — выкрикнул брат. — Я его ненавижу!..» — «Это кого ты тут ненавидишь? — отец, пошатываясь, стоял на пороге кухни. — О ком ты, щенок, смеешь так говорить?» Валентин побледнел, выпрямился во весь свой росточек, а Саша, до крови закусив губу, чтобы справиться с дрожью, тоже вскочила: «Папочка, мой руки, я мигом накрою, все горячее!»

То, что произошло потом, было предсказуемо и неизбежно. Отец отшвырнул ее в угол и наотмашь ударил брата в лицо с такой силой, что у Валентина хлынула кровь из носа и разбитых губ, затем схватил сына за руку и поволок к себе. Дверь захлопнулась, и сколько она ни билась в нее, захлебываясь слезами, отец не открыл. Самое страшное, что оттуда не доносилось ни звука, — или от отчаяния Саша просто оглохла.

«Он убьет Валика…» — тупо подумала она, опускаясь на пол у двери. Однако брат вскоре вышел из комнаты, обогнул сестру, словно не узнавая, и она услышала, как полилась вода из крана в ванной. Потом торопливые шаги, возня в прихожей и грохот захлопнувшейся входной двери.

Она вскочила и бросилась вдогонку — вылетела в ноябрьскую тьму в своем стареньком вылинявшем спортивном костюме и шлепанцах, бросив нараспашку дверь квартиры. Но ни в парадном, ни на улице Валентина не было; срывался снежок пополам с дождем, под ногами хлюпало, вокруг — ни души.

— Валя! — отчаянно закричала она. — Вернись!..

Уходя, он надел свитер, теплую куртку и ботинки, даже шарф не забыл, а значит, не замерзнет. Кроме того, под вешалкой, где болталась отсыревшая шинель отца, на полу Саша обнаружила его бумажник — совершенно пустой. Сколько там было, она понятия не имела, однако бумажник подняла и положила во внутренний карман. Из комнаты отца доносился тяжелый храп.

Александра села на кухне и стала ждать; но и утром в пятницу Валентин не вернулся.

Она была уверена, что увидит его в школе, но и там его не было. Пришлось соврать учительнице начальных классов, что брат простыл и температурит. Учительница велела записать для Смагина домашнее задание и посоветовала вызвать врача, если температура не спадет и в выходные…

Вечером ее тревога до того усилилась, что Сашу стала бить крупная дрожь. Отец, казалось, не замечал отсутствия сына, как не обратил внимания и на пропажу денег. Он мучился дикой головной болью, как будто пытался что-то припомнить, шатался по дому, а к вечеру заперся в своей комнате и так беспробудно запил, что в субботу даже не вышел на дежурство по училищу.

Полдня Александра пробегала по дворам, расспрашивая знакомых пацанов, обшарила все окрестные чердаки и подвалы и наконец решила, что если в понедельник брат не объявится, идти к директору школы и все ей рассказать. В ночь на воскресенье она спала в прихожей, постелив на полу одеяло и укрывшись своим пальтишком, одетая и обутая, чтобы, если брат постучится, сразу открыть. Или если кто-нибудь позвонит и скажет, что нужно ехать в морг опознавать его тело. Такое она много раз видела по телевизору…

На следующий день Валентин явился домой. Было около семи вечера, отец отсутствовал. Брат был весь заляпан грязью, голодный, из носу текло, глаза блестели от возбуждения и температуры. «Я мышьяк достал! — с порога прохрипел он и удушливо закашлялся. — У дядьки в электричке купил… Будем папашу травить постепенно, сыпать в жратву по щепотке…» «Иди поешь, потом в ванну. Завтра останешься дома, я с утра вызову врача, — строго сказала она. — Ну и кретин же ты, Валик!» — с горечью и облегчением добавила Александра. «Так, значит, мне не надо на уроки? — обрадованно спросил он. — Вот, возьми, спрячь яд получше. Я совершенно здоров! Все равно ненавижу его…»

Брат пролежал две недели с жесточайшим бронхитом и едва не угодил в больницу. Все это время отец их не трогал, даже купил брату новые зимние ботинки, а она, постепенно успокаиваясь, готовила с Валентином домашние задания, заставляла глотать таблетки, поила чаем с лимоном и вареньем, а пакет с крысиной отравой в тот же вечер вынесла и спустила в мусоропровод…

Мужу Александра об этом никогда не рассказывала.

Они по-прежнему сидели в ярко освещенной кухне, Инна куда-то отлучилась.

— Погаси, Сережа, эти лампы, глаза режет, — устало проговорила она.

— Сходим к причалу? — спросил Федоров. Пепельница перед ним была полна окурков. Он погасил верхний свет, оставив светильник над мойкой. — Не могу сидеть. Уже двенадцатый час… Саша, что же это такое?

— Не кричи! Если они к утру не вернутся, нужно заявлять в милицию.

— Ты так думаешь?

— У тебя есть другие предложения? — Александра потянулась к бутылке.

— Не пей больше, Саша!

— Я не могу, — жалобно проговорила она, — у меня в голове такая страшная пустота…

Федоров махнул рукой, закурил очередную сигарету и вышел на террасу. Освещенный фонариками сад казался уютным, но за пределами этого домашнего света беззвучно клубилась тьма. И где-то в этой непроглядной черноте находилась Марта — беспомощная, замерзшая, может быть, испытывающая боль. О самом плохом он старался не думать, а Валентина вообще не было в его мыслях…

Он взглянул на свою руку — пальцы подрагивали. На террасу, нетвердо ступая, вышла Александра, остановилась в дверном проеме и тоже попросила сигарету. Ему почудилось отчаяние в голосе жены. Федоров полез в карман пиджака за пачкой «Винстона»; пальцы неожиданно нащупали глянцевитый прямоугольничек картона, и вместе с сигаретами он извлек оттуда визитку Алексея Гаврюшенко. Она так и провалялась в кармане со дня случайной встречи с бывшим одноклассником. Зашевелилась смутная мысль, но его отвлекла Александра, и Федоров сунул карточку обратно.

— …И что после этого может склеить нашу с тобой замечательную семью? — с насмешливой издевкой бормотала жена. — Новый ребенок? Твое великодушное терпение?..

— О чем ты, Саша? — рассеянно спросил Федоров, шагнул к ней и обнял. — Не надо, я тебя очень прошу!

— Я не готова! — вскрикнула Александра, заливаясь слезами. — Всю жизнь я жила в напряжении, постоянно ожидая беды… а ты… а теперь…

— Успокойся, пожалуйста. — Федоров осторожно гладил жену по вздрагивающей спине. — Тише, милая. Смотри — кто-то идет! Вдруг это твой брат и Марта вернулись?

На свету две темные фигуры оказались Савелием Смагиным и его сыном. Александра оттолкнула мужа и бросилась напрямик через лужайку, а Федоров спросил у Инны, которая как раз появилась на террасе:

— Где они были?

— Савелий взял лодку, чтобы осмотреть берег… Не сидеть же сложа руки…

— Не похоже, чтобы им повезло, — сказал Федоров. — У Александры вот-вот начнется истерика. Она немного перебрала и уже себя не контролирует. Попробуй уложить ее, Инна, пусть поспит. Я поговорю с Савелием Максимовичем и еще раз позвоню домой. Мало ли что…

— Я сделаю, — кивнула Инна Семеновна.

По лицам Савелия и сына она сразу поняла, что все впустую. Муж был мрачнее тучи, и она решила отложить расспросы до тех пор, пока не уведет в дом Александру, присмиревшую и обмякшую после того, как полковник рявкнул: «Отвяжись от меня, Сашка! Инна, забери ее отсюда!»

Как только женщины ушли, Савелий Максимович велел сыну запереть гараж, выпустить пса из вольера, свет на террасе и в саду не гасить, отправляться к себе и больше не путаться под ногами. Всем спать! Подъем в шесть…

— Родион снова займется поисками завтра прямо с утра, — произнес он, останавливаясь рядом с Сергеем и переводя дух. — Прихватит с собой приятеля — парень толковый, поможет. На том берегу мы побывали почти везде, где стоят палатки и есть подходы к воде. Народ нетрезвый в основном, но вполне вменяемый — рыбаки. Желтый катамаран с мужчиной и девочкой на борту никто не заметил. Я как только вернусь из города, тоже подключусь. В восемь у меня важная встреча, к десяти буду здесь, а там по обстоятельствам. Думаю, шансов на то, что они появятся до рассвета, уже нет…

— Я тоже поеду с ребятами! — перебил Федоров.

— Езжай, мне-то что, — пожал плечами Савелий Максимович, взглянув на измученное лицо Федорова. — Слушай, тебе сейчас первым делом нужно поспать. Иначе свалишься. Завтра понадобятся силы. Иди отдыхай, а я тут еще кое-что обмозгую.

Савелий Максимович даже не взглянул вслед Федорову. Скажем прямо — сейчас его не так тревожило то, что младший брат и девчонка где-то застряли, как мысль об исчезновении пистолета из оружейного ящика и о шуме, который поднимется вокруг его имени, если вся эта история повернет в худшую сторону. О пропавших деньгах он вообще пока не думал…

В доме, вместо того чтобы отправиться к жене — ее уложили в гостевой, — Федоров прошел в кухню, включил свет и без особой надежды набрал с мобильного собственный домашний номер. Никто не брал трубку. Тогда он снова вынул визитку Гаврюшенко и позвонил. Где-то на восьмом гудке раздался полузадушенный возглас приятеля:

— Слушаю! Кто это?

— Леша, извини, разбудил? Что у тебя с голосом?

— Жена спит, легли пораньше. Из коридора говорю… А ты чего бормочешь? Але!

— Подожди минуту, сейчас перезвоню. Я за городом. — Из коридора донеслись тяжелые шаги Савелия Максимовича. Федоров поплотнее прикрыл кухонную дверь, а когда все стихло, снова набрал номер.

— Ну? — услышал он нетерпеливый голос. — Что там у тебя, Серега?

— У меня дочь пропала, — сказал Федоров. — Сегодня вечером.

5

В постели Александру не отпустило. Инна ушла, оставив включенной маленькую лампочку на подоконнике. Мысли, одна другой ужаснее, скакали вперебой, как обезумевшие блохи, и каждую, буквально каждую из них она страшилась додумать до конца.

Она попробовала успокоить себя тем, что пытался внушить ей Сергей, — у катамарана электрический привод от аккумулятора, а аккумулятор, по словам Родиона, заряжали нерегулярно, никто за этим особенно не следил. Весла остались дома. Если батарея села где-нибудь у противоположного берега, то брат и дочь, скорее всего, высадились там, а теперь кружным путем добираются в Шауры. Нет тут ничего особенного — случается и не такое. Дорога не близкая, километров десять — пятнадцать, к тому же неизвестная обоим, темно. Могли и заночевать где-нибудь… Во всяком случае, никакой катастрофы нет, не может быть. Погода отличная, затонуть катамаран в принципе не мог, а значит, все дело в глупой случайности…

Она куталась в легкое, совсем новое одеяло верблюжьей шерсти, но согреться не могла. Выпитое подействовало тягостно — в груди все время что-то дрожало и поворачивалось, голова была налита жидким свинцом. И постепенно полупустая гостевая, где из обстановки имелись только широкая приземистая кровать, ковер на полу да пара легких дачных стульев, начала заполняться призраками. Вернее, она сама их позвала, чтобы отделаться от скверных предчувствий, закрыться прошлым, каким бы оно ни было, от отупляющего страха и предчувствия надвигающейся, неясной пока беды в настоящем…

…О своей матери Александра почти ничего не знала. В смысле происхождения: ни ее корней, ни национальности, ни даже точной даты рождения, — все было скрыто за семью печатями, как многое в клане Смагиных.

Отцовскую же ветвь родословной она сумела проследить лишь до курского прадеда Михаила, который служил станционным жандармом и, по рассказам деда Карпа, запомнился горожанам как большая сволочь. Да и сам Карп Михайлович был еще тот фрукт — она его помнила отлично: невероятно старого, но все еще крепкого, схожего с жилистой лесной коряжиной. Ее, сначала одну, а позже в паре с младшим братом каждое лето вывозили в деревню на границе Белгородской области, где в собственном доме на высоком крепком фундаменте имел постоянное местожительство Карп Смагин с женой и двумя дочерьми.

Деревенька из полусотни дворов звалась Гнилушка. Она располагалась в две линии по сторонам песчаной дороги, уводившей неизвестно куда — в бесконечные поля, летом и зимой продуваемые сухими ветрами. В трех километрах шумела асфальтированная автотрасса. Водоемов не было никаких — ни речушки, ни пруда, ни даже захудалого болотца; зато сразу за селом, прямо за домом деда, что стоял на дальней околице, начинался сосновый лес, еще сравнительно молодой.

После дождей, ближе к концу лета, туда ходили по грибы. В сосняках густо родились маслята и польский гриб, в березовых перелесках — черные грузди. Изредка попадались белый или гнездо лисичек, в середине осени можно было наткнуться на рыжики, а в ноябрьские холода валом шли рядовки и зеленушки. Все это жарилось, сушилось, солилось, мариновалось, раскатывалось по банкам и кадочкам и исчезало в огромном погребе деда Карпа. Дед был бережлив и прижимист…

За полями доживали век еще несколько таких же деревень; в самой дальней и большой — Коммунарке, по имени местного колхоза, имелись клуб, начальная школа, магазин, почта и автобусная остановка. Расписания не требовалось, так как маршрут был единственный: утром в райцентр, в полдень обратно. До остановки от дедова подворья было ровно семь с половиной километров.

Дом этот, вместительный и прочный, Карп Михайлович приобрел сразу после войны, выйдя в отставку в чине подполковника интендантской службы. Тогда ему было шестьдесят два, он дошел со своей дивизией до Берлина и вывез из Германии кучу невиданного добра. Бабушка Клавдия ждала его в Харькове с тремя детьми: Максимом шестнадцати лет, Татьяной двенадцати и восьмилетней Галиной, на редкость крепкой и жизнерадостной девочкой. Всю войну они провели в эвакуации за Уралом, здесь же, в городе, у бабушки уцелела близкая родня. О том, зачем дед купил дом в такой глухомани, от чего прятался и почему просидел в Гнилушке до самой своей смерти в восемьдесят шестом году, — даже заикаться не полагалось.

В тот приезд в деревню, когда отец отправил десятилетнюю Александру вместе с маленьким Валентином, ее больше всего интересовали семейные хроники. Дело было в недавно умершей матери — даже тетки, жившие с дедом, покойную не упоминали, будто ее никогда не было на свете. Бабушка отмахивалась от расспросов, а из Карпа Михайловича сведения приходилось выжимать по капле. Он хоть и был, по мнению Александры, жутко старым, однако пребывал в ясном уме. Младшим внуком дед интересовался мало, деспотически помыкал дочерьми, до поры до времени гордился первенцем Максима, но с Александрой беседовал с охотой. Под эту его слабину она и стала по крохам выцеживать подробности жизни своей матери.

В сырую погоду, когда накануне весь день лил дождь, у деда, как правило, разыгрывался артрит и он отлеживался в своей угловой комнатушке с окном в огород при по-особому протопленной печи — чтоб в меру тепло, но не душно. Тут Александра его и настигала. С Валентином, который деда Карпа почему-то боялся до икоты, обычно возилась тетка Галина. В остальное время он хвостом таскался за сестрой, и чтобы хоть ненадолго отделаться от младшего, она говорила, что идет читать газету дедушке.

Пробравшись в комнату Карпа Михайловича, где стоял тяжелый запах какой-то мази, она поплотнее прикрывала тяжелую скрипучую дверь, усаживалась на кровать, прижималась к дедову боку и приступала к допросу.

— А вот скажи, дедуля, — как бы невзначай интересовалась Александра, наклоняясь и поправляя скрученный в трубку ворот серой сорочки на морщинистой шее, — где папа познакомился с моей мамой?

— Мне откуда знать, — хрипло отвечал Карп Михайлович, морщась. Колени его под одеялом шли вверх, дед с кряхтением поворачивался к стене, и ей приходилось отодвигаться. — Где-где… Какое мне до того дело? Я вот лично отыскал твою бабку Клавдию в Харькове в двадцать девятом году. Память у меня еще будь здоров, не то что у некоторых… — Было непонятно, кого он имеет в виду, однако Александра не уточняла, надеясь, что, начав, дед мало-помалу разговорится и все-таки ответит на ее вопрос. — Дело уже шло к большому голоду… Бабушка твоя разгуливала по Благбазу; я сразу обратил на нее внимание — хрупкая такая барышня, курносенькая, вся в веснушках, рыжие волосы торчат из-под касторовой шляпки. Пальчики тоненькие, пучки петрушки ими перебирает… Я, понимаешь ли, был в командировке, и попутно имелись у меня кое-какие дела на том базаре. Мне уже стукнуло сорок пять, я до того был женат трижды, и неудачно; а увидел ее и решил попробовать еще раз, потому что детей не завел и все бегал по бабам…

— Ну? — нетерпеливо перебивала Александра. — А дальше-то?

— К зиме увез ее к себе в полк, под Смоленск, — хмыкнул дед. — Через год родился твой отец, к пятидесятилетию Клавочка подарила мне Татьяну, а в тридцать восьмом на свет появилась еще одна твоя тетка — Галинка. Жена мне тогда сказала: «Карп, на этом все — хватит размножаться!», хоть я был не прочь завести еще парочку сопливых. Однако все повернулось иначе: война, фронт, разруха. Семью пришлось эвакуировать с первым же эшелоном, и мы с твоей бабушкой надолго расстались. Меня же еще в сороковом прикомандировали…

Чтобы он не уплыл в сторону вязких военных воспоминаний, Александра прерывала деда: «Погоди, я тебе чаю сейчас принесу…» Спрыгивала с бугристой лежанки и мчалась в кухню. Там, слава богу, никого не было, самовар еще шумел, а в фаянсовом цветастом чайнике оставалось немного утренней заварки. С великой осторожностью, боясь ошпариться, она отворачивала тугой кран, заливала крутым кипятком дедову целебную травку — видела, как это делает бабушка, — выжидала минуту, плескала в кружку чуть-чуть холодной заварки и прихватывала из собственных городских запасов пару липких карамелек. Кружка, тем не менее, оставалась страшно горячей; и она, отчаянно боясь уронить или расплескать, едва успевала донести питье до комнаты. Входила — дед, посвистывая носом, дремал.

Приходилось все начинать сначала.

— Дедушка, просыпайся, — тормошила его Александра. — Я попить принесла.

Карп Михайлович, опять же недовольно кряхтя и постанывая, приподнимался на подушках, а она пыталась предельно четко сформулировать свой вопрос, пока дед окончательно не очнулся.

— Так откуда моя мама Надя взялась?

— С неба свалилась. Подуй на чай, не люблю горячий…

Александра от души дула, в кружке поднималась буря, дед же сумрачно вперивался из-под лохматых бровей в пространство.

— Мы тут все жили скопом при хозяйстве, а Максим в городе — уже курсантом артиллерийского училища. Способный был парень, строгий, мечтал о военной карьере. И тут как снег на голову… — Она даже перестала дышать, чтобы не спугнуть. — Привез свою Надю, значит, знакомить. Платьице крепдешиновое в горошек, рюшки, бантики, жакетик куцый, сумчонка. Ни кожи, ни рожи: волосы мелко завиты, губки намазаны, ножки, как у курицы, да еще и на каблуках… Тьфу! Только в ней и было — глаза на пол лица. Светятся. И Максим наш от нее ни жив, ни мертв… «Где взял?» — спрашиваю. «На вечере в училище, под Новый год…» — «Получше не нашлось?» — «А вам, папаша, какое дело? — отвечает, наглец. — Она уже беременная…» Так и женился, двадцати не было. А там и Савелий родился, слава богу, в нашу породу пошел.

— А где жили родители?

— В общежитии. — Карп Михайлович отхлебнул из кружки. — Остыло… Пришлось подсуетиться. Я кабанчика за это отдал, годовалого.

— В город, что ли? Живьем? — Александра засмеялась.

— Чего хихикаешь, дурочка? Знаешь, как жалко резать было, — ему б еще полгода бока нагуливать. А за так ничего не делается. Там и брат твой старший родился, в августе пятидесятого. Максим как раз был на стрельбах, и Клавочка моя сломя голову помчалась в город. Но я не поехал, нет…

— А что было потом?

— Суп с котом, — сердито буркнул Карп Михайлович. — Тут хозяйством не больно разживешься. Земля паршивая, супесь. Лошадь, козы, свиньи, куры, огородишко, картошка. Сколько добра ушло в город, не говоря о деньгах! Он же учился, стипендия с гулькин хрен. Надежда сына нам сдала, сама пошла работать парикмахершей, а тут тетки твои чисто взбесились, мужей им подавай. Рванули в город: там их обеих покрутило-помутило и ни с чем вернуло… — Дед замолчал, отдал ей пустую кружку и вроде бы снова задремал полусидя.

Однако Александра знала, что это ненадолго, — он мог засыпать и просыпаться раз по десять кряду. Поэтому отнесла кружку в кухню, вымыла и вернулась; важный для нее разговор еще не был закончен. В доме сегодня было на удивление тихо — словно все вымерли. У деда она устроилась поудобнее в углу и стала терпеливо ждать, пока его выцветшие, слезящиеся, обезображенные глаукомой глаза не откроются снова…

С тетками давно все было ясно. Крепенькая одинокая Галина — стряпала, обшивала, вязала и прибирала дом, понемногу теряя природную жизнерадостность. Старшая, Татьяна, замуж таки вышла, когда ей было уже далеко за тридцать, связав свою судьбу с местным жителем — тихим бездетным вдовцом. Оба они жили в дедовом доме и батрачили с рассвета до позднего вечера, — на них двоих и держалось все хозяйство Карпа Смагина. Бабушка была агентом по реализации продукции. На что идут, где спрятаны заработанные деньги и сколько их, никто спросить не осмеливался. Александра была уверена, что дед закапывает их в саду — в глиняных горшках-глечиках.

Когда ей исполнилось три года, дед купил в подарок сыну «жигули-копейку»; Карп Михайлович сто раз повторял не без гордости: цвет — «лунная ночь». Он же и отобрал машину у Максима, как только обнаружил, что сын склонен к запоям. Автомобиль перешел к Клавочке, которая в свои шестьдесят с гаком на удивление быстро освоилась и лихо гоняла в сельпо за продуктами, на колхозные поля — за кукурузой и свеклой, и даже отправлялась в город на рынок — торговать. Она набивала «жигуль» под завязку мешками и ведрами, брала с собой младшую дочь и катила в Белгород, а то и в Харьков — в зависимости от того, где цены на данный момент стояли выше.

— Ты машину отдал бабушке в тот год, когда мама умерла? — погромче, чтоб точно расслышал, спросила Александра снова очнувшегося деда.

— Точно так, — засопел он. — Не кричи, сядь ближе… — Она подошла и села. — Зачем пропойце машина? Папаша твой всему разучился, руля удержать не мог. Гаража не нажил, машина ржавела впустую… А у них с Надеждой все и без того к бесу разладилось…

Это Александра и сама помнила — чуть ли не ежедневные безобразные ссоры. По ее мнению, во всем был виноват отец. Мама — нежная, красивая, добрая — была несчастной женщиной. Она часто плакала — молча, тайком, отчего сразу дурнела: крупный мягкий рот дрожал, как у старухи, выпуклые, сберегшие синеву глаза тускнели, подбородок прыгал, кожа на лице морщилась. Мама к тому времени бросила работу; лишь изредка, чтобы только не сидеть дома, ходила на дом к богатым клиенткам делать маникюр, педикюр и стричь их мужей — она была «мужским мастером». Отец приносил неплохие деньги и запрещал ей работать, и мама, томясь, всю свою нерастраченную энергию тратила на дочку. Савелий к тому времени был уже взрослым парнем и поступил в то же училище, где теперь преподавал Максим Карпович Смагин…

— Как только ты родилась, — говорил дед, незряче уставившись в потолок, — в твоего папашу будто нечистый вселился. Все ему не то и не так… Даже имя твое не нравилось, потому что выбрала его Надежда, а не он… Мы-то к ней скоро привыкли, да и спеси в ней поубавилось. К тому же мама твоя оказалась толковой хозяйкой и матерью… Однако деревней все равно как будто брезговала. Родом она из Харькова, хотя я по сей день не в курсе, кто ее родители. Нам, во всяком случае, она сказала, что оба умерли в войну. А бабушка слышала стороной, что мамаша ее была еврейкой и нагуляла дочку от женатого поляка, но правда это или нет, не знаю… С Максимом они были одногодки, и когда познакомились, она жила у какой-то подруги. Да и мужу своему твоя мать тоже ничего о себе не рассказывала, а в загсе взяла его фамилию. Отчество-то у нее вроде нормальное — Петровна. И все равно я ей никогда не верил.

— Почему?

— Помечтать любила. Такие всегда врут…

— И что дальше? Чего они так ругались?

— Вот пристала, чисто репей, — рассердился Карп Михайлович. — Ступай отсюдова, дай передышку… Нет, сиди! Сначала, пока он служил в части, все шло хорошо. Но как только вернулись в Харьков, получили жилье, а Максим защитил кандидатскую и закрепился на должности, — началось. Как раз перед тем и ты родилась.

— Так почему? — упрямо повторила Александра.

— Да он сына хотел, а не тебя!

— Но ведь потом Валик появился — вот и сын… — растерялась она.

Тут дед исподлобья на нее покосился, пошевелил бровями и пробуровил уж совсем непонятное:

— В твоем брате смагинской породы капли нету. — А потом, уже раздражаясь, добавил: — Иди себе, Сашка. Устал я от вас!..

Александра ушла; последняя несуразная фраза Карпа Михайловича зацепилась в ней, но не так крепко, чтобы тревожить. Деду было уже столько лет, что он мог и заговариваться, а соваться с расспросами к бабушке было бесполезно…

Бабушка Клавочка всегда казалась ей существом необычным, как бы нездешним. Хрупкая, легконогая, похожая на птичку колибри, однако физически очень сильная и с отменным здоровьем, она не любила лишних слов и эмоций и всегда поступала по-своему. Бабушка давно уже жила отдельно от деда в небольшой комнатке, дверь в которую в ее отсутствие наглухо запиралась. Туда никто не допускался, но Александре однажды повезло на минутку заглянуть в ее святилище. Там были светлые обои, на кровати — шелковое покрывало, трюмо и небрежно брошенный на спинке стула атласный халат — бордовый в зеленоватых лилиях. Бабушка подкрашивала седые, похожие на слегка запыленный комочек тополиного пуха, волосы обычной бельевой синькой, а когда садилась за руль, то надевала специально сшитые младшей дочерью брюки со множеством карманов, свитер с оленями и овчинный жилет. По тем временам такой наряд в деревне был диковиной. Руки бабушка берегла — на ночь мазала сливками и медом, но грим для лица не признавала. С возрастом оно покрылось сеткой мелких морщин.

В войну Клавдия закурила и больше уже не расставалась с папиросой, несмотря на бурчание деда. Позже она пристрастилась к крепким кубинским сигаретам, которыми ее снабжала знакомая продавщица в сельпо, а когда те исчезли, снова перешла на папиросы. Казалось, бабушка нисколько не интересуется домом и хозяйством, однако это было чистой видимостью и одним из проявлений ее причудливого характера. Главной ее заповедью было — давать другим возможность делать то, что у них получается, но все держать под контролем.

В последний раз Александра видела бабушку на похоронах Карпа Михайловича Смагина.

Похороны запомнились, потому что Клавдия постановила предать мужа земле не где-нибудь, а непременно в городе. К счастью, стоял сухой прохладный сентябрь, и дед не спешил с распадом. Одеревеневшее, спеленутое, как мумия, простынями тело затолкали в багажник «жигулей», что само по себе было непросто, бабушка заперла дом, усадила рядом с собой заплаканных дочерей и бессловесного зятя и помчалась в Харьков.

Там она развернулась по полной: Карп Михайлович был погребен по тогдашнему первому разряду, разве только без салюта и почетного караула. Александру с Валентином приволок на Второе городское сильно нетрезвый отец; по его же настоянию из Бикина военно-транспортным бортом успел прилететь мрачный и всем недовольный Савелий, только что начавший службу в звании старшего лейтенанта.

Дед лежал в лакированном гробу на три размера большем, чем следовало бы, окруженный венками, хризантемами и волнами белого атласа. Его восковое лицо разгладилось и выглядело умиротворенным, плешивый затылок тонул в белоснежной кружевной подушке, а на малиновых бархатных подушечках поменьше поблескивали боевые награды. Немногочисленные знакомые и бабушкина родня, все сплошь люди неизвестные, мерзли и переминались на ветру, пока за большие деньги добытый ею священник невнятно бубнил над покойником, который при жизни и в церкви-то не бывал ни разу. Александра жалась к старшему брату, Валентина притискивала к груди тетка Галина; отец глухо вскрикивал и порывался что-то говорить, однако бабушка не дала ему рта раскрыть, а под конец и вовсе распорядилась увести подальше от могилы.

Всю церемонию она простояла у изголовья гроба — маленькая, прямая, вся в черном и в шляпке из черной соломки с короткой вуалеткой, в углу морщинистого рта — погасшая папироса. Ни слезинки на щеках, а упрямый безразличный взгляд устремлен в никуда…

Дом и хозяйство она оставила дочерям, машину подарила Савелию, чтоб продал, а деньгами распорядился с толком. Сама же осталась в городе, в семье престарелой двоюродной сестры, и с сыном и внуками больше никогда не видалась. По слухам, изредка доносившимся оттуда, жила бабушка безбедно и не отказывала себе в маленьких вдовьих радостях. Умерла Клавдия Смагина девятью годами позже, мгновенно, — с дымящейся папиросой в руке, с книгой на коленях и в очках на остреньком носу, сползших на самый кончик от глубокого предсмертного вздоха. Оторвавшийся тромб затерялся где-то в ее легком и по-птичьи сухом теле и поставил точку в бабушкином терпеливом ожидании конца.

О том, что случилось, Александре сообщил старший брат. Так уж совпало, что Савелий именно тогда находился в Харькове и первым взял трубку, когда позвонили. Два года назад умер их с Александрой и Валентином отец. На этот раз Савелий приехал из своего Приморья, чтобы оформить документы на опеку и увезти с собой в Бикин младшего брата…

…Как отец кричал, какие чудовищные слова произносил! Мама уже не могла плакать и молча стояла перед ним прямо посреди комнаты с бескровным лицом, горящими глазами и презрительной усмешкой. Только над верхней, всегда как бы припухшей губой блестели бисерные капельки пота. Александра, сидевшая на корточках за спинкой старого раскладного кресла, осторожно выглянула. Все равно отсюда был виден только мамин огромный живот, обтянутый линялым сатином домашнего халата.

«Боженька, сделай так, чтобы он ее не бил…» — попросила она, и сейчас же раздался страшный липкий звук пощечины и следом сдержанный голос матери:

— Дурак ты, Максим!..

— Сука! Зарежу! — взревел отец, и Александра снова юркнула за кресло, свернулась в комок и зажала уши потными ладошками.

Дальнейшего она не слышала и не видела, потому что зажмурилась изо всех сил. Зато потом, когда она всем телом почувствовала, что отца в комнате больше нет, и осмелилась выбраться из своего укрытия, — мама лежала на полу в луже крови. Халат задрался до бедер, руки, покрытые синяками, крепко-накрепко обхватывали живот. Услышав шорох, мама приподнялась, оперлась на локоть, нашла Александру измученным взглядом и без всякого выражения проговорила:

— Не бойся, Сашенька. Беги, детка, к соседям, пусть вызовут «скорую». Скажешь: у мамы начались преждевременные роды…

Соседских квартир на площадке было две. В сторону первой Александра даже не взглянула — кнопка звонка там располагалась слишком высоко; дверь другой квартиры была не заперта и приоткрыта. Не раздумывая, она бросилась туда, хоть там жила та самая молоденькая соседка Зоя, которую отец однажды, сопя, всем телом прижимал к замызганной стене подъезда и у которой полгода назад родилась девочка от мужа-шофера.

Перепуганной мышью Александра шмыгнула в темный коридорчик, а затем в кухню. Зоя кормила грудью дочку.

— Тетенька, — отчаянно закричала Александра, — быстро звоните в «скорую», мама сказала, что у нее… забыла слово… роды…

— Перестань визжать, ребенка напугаешь! Сама звони, — соседка даже не пошевелилась. — Телефон на тумбочке в комнате. Наберешь ноль три…

Она даже не удивилась, обнаружив здесь отца. Он сидел на диване, раскачиваясь и тупо глядя прямо перед собой. Александра метнулась мимо него к телефону и, прижав гудящую трубку к уху, прокрутила на диске цифры. Почти сразу ответил отчетливый женский голос.

— Моя мама… — горячие слезы сами собой потекли по щекам Александры. — Она вся в крови, лежит на полу… Приезжайте скорей!

— Успокойся, девочка, — озабоченно сказала женщина в трубке, — и толком объясни, что случилось… Говори медленно: кто пострадавший, по какой причине вызов и адрес.

— Мама просит приехать «скорую». У нее должен родиться ребенок, а она…

— Так. Имя? Сколько лет твоей маме, адрес? Отвечай, я записываю.

— Надежда Смагина. Лет… я не знаю… — Слезы мгновенно высохли, но теперь пылало все лицо.

— Взрослые в доме есть?

— Нет, — ответила она.

— Адрес знаешь?

— Не помню… — Александра снова заплакала.

Тут из ее прыгающей руки вырвали трубку и соседка ответила на все вопросы.

— Вытри сопли и возвращайся домой, — повернулась к ней Зоя. — И прихвати своего папашу. «Скорая» будет через десять минут.

Александра пулей вылетела на лестничную площадку, даже не взглянув на отца. Возвращаться домой было слишком страшно, и она сбежала вниз по лестнице к подъезду — ждать. Села на поломанную скамейку, вокруг было пусто, свежо и тихо.

Вскоре из подъезда вышла соседка, неуклюже волоча по ступеням громоздкую коляску; младенец расхныкался. Зоя с досадой начала его трясти и, как бы невзначай, поинтересовалась:

— А где Савелий?

— Он на службе. — Так обычно отвечала мама, когда звонили и просили позвать к телефону старшего брата. — Увольнительной не будет еще долго…

Зоя эта, когда Савелия после окончания училища отправят в Дальневосточный военный округ, бросит малолетнюю дочь на мужа и умчится за ним на край света, а отец окончательно свихнется от ревности. Однако не пройдет и трех месяцев, как соседка вернется домой. Подурневшая до неузнаваемости, она будет десятой дорогой обегать отца Александры, даже попадет в больницу, а потом муж-шофер увезет и ее, и ребенка куда-то под Ужгород, а в их квартире поселится бывший гаишник — тучный краснолицый весельчак, с которым отец начнет регулярно выпивать. Но и это продлится недолго, потому что сосед не выдержит ритма, навязанного Максимом Карповичем Смагиным, и поменяет квартиру…

«Скорая» прибыла через семь минут. Из нее выпрыгнул энергичный улыбчивый паренек, обежал машину и вытащил сложенные носилки. К нему присоединился водитель; тем временем Зои и след простыл. Мимо Александры к подъезду озабоченно прошагала худая очкастая женщина в белом халате с чемоданчиком и никелированным биксом в руках.

— Это я вызвала «скорую»! — закричала Александра, вскакивая.

Женщина обернулась и сказала:

— Идем, девочка, отведешь нас…

Вся бригада поднялась на третий, не дожидаясь, пока спустится лифт. Дверь их квартиры была не заперта, отец с перепуганным опухшим лицом топтался в прихожей и сразу же сунулся помогать нести носилки, но его выставили в кухню вместе с дочерью.

Однако Александра тут же вырвалась из рук отца и бросилась к приоткрытой двери комнаты, где на полу лежала мама.

«Перекладывайте по моей команде, — послышался голос врача. — Она без сознания, кровопотеря большая… Давайте в машину, а я по-быстрому опрошу мужа…»

Александра хотела войти, но ее снова оттеснили в коридор. Женщина в белом халате с какими-то листками в руках торопливо прошла в кухню, а мимо, к входной двери, пронесли маму: закрытые глаза глубоко запали, волосы растрепаны, до подбородка укутана серым казенным одеялом…

Вот и все.

Через три недели отец привез домой ее младшего брата — Валентина.

Уступив просьбе Савелия, какое-то время малыша кормила грудью соседка Зоя. Согласилась она без особой охоты, однако молока в ее пухлой груди хватало на двоих, а деньги были нужны. Поэтому Александра, с тех пор как мама корчилась на полу в луже крови, виделась с Зоей каждый день, но никогда с ней не заговаривала и даже не глядела в ее сторону. Пока Валентину не исполнилось полгода, она жила в каком-то оцепенении, ожидая возвращения матери, напряженно прислушиваясь то к гудению лифта, то к шагам на лестничной площадке, то к разговорам взрослых.

Еще до того, как младшего брата привезли из роддома, Клавочка отправила к ним в помощь тетку Галину, а заодно — нарядную коляску и гору детских вещей. Отец теперь постоянно запирался в своей спальне, Александру переселили в гостиную, а ее комнату освободили от хлама, вымыли и выскоблили. Теперь здесь стояла у стены детская кроватка, рядом — пеленальный столик, а еще — ночник и кушетка для тетки. Только спустя два года Александра снова туда перебралась.

На похороны матери ее не взяли, — она осталась дома на попечении бабушки, которая уже на следующий день утром собиралась к себе в Гнилушку.

Обе они были на кухне, бабушка с выражением крайней брезгливости что-то перемешивала в огромной салатнице.

— А где сейчас моя мама Надя? — задумчиво спросила Александра.

— Бедная девочка. — Клавочка поморщилась, опустилась на табуре и сломала две спички, прикуривая. — Твоя мама на небе. Ей лучше, чем нам.

Александра внимательно посмотрела в открытое окно, куда уплывали волокна сизого дыма.

— Неправда, — сказала она, — мама в больнице, ее увезла «скорая», я сама ее вызвала. Я подожду, когда она приедет.

— Жди. — Бабушка вздохнула. — Чего тебе еще остается?

Позже она подслушала, что ее младший братец родился раньше срока, весил меньше двух килограммов и оказался хоть и синюшным, однако вполне здоровым. Когда его привезли, Александра все увидела собственными глазами, и маленький Валентин поначалу не вызвал у нее никаких чувств, кроме отвращения, смешанного с жалостью. Он беспрерывно пищал, потом, немного окрепнув и набравшись сил, начал орать по ночам; у него было несчастное некрасивое лицо, с которого не сходило такое выражение, будто ему вовсе не хочется жить…

Отец отдал ее в детский сад, но Александра, не проходив и трех недель, подцепила ветрянку и сразу же была отправлена в деревню. Однако и там заниматься ею было некому, поэтому вскоре она вернулась домой. Близилась зима, довольно-таки суровая, и на улицу Александра выходила редко.

Унылое течение ее маленькой жизни круто изменила тетка Галина, которая теперь управлялась с двумя детьми. Однажды, когда Валику было месяца четыре и соседка Зоя, накормив его, быстро ушла, тетка позвала Александру.

— Вот что, Сашка, — сердито заявила она. — Я тут зашиваюсь, а ты сидишь в своем углу и играешь в куклы. Максим вечно поддатый, жрать приготовь на всех… Слава богу, что папаша твой не в деда — на деньги не скуп… Значит, так: с этого дня будешь помогать нянчить брата.

— Я его боюсь, — честно призналась она.

— Дурочка, — рассмеялась тетка Галина. — Ты только посмотри, какой он хорошенький…

Александра взглянула исподлобья. Валентин, спокойно пуская пузыри, лежал на диване, в руке погремушка, жиденький белесый чубчик выбился из-под чепчика. Выпуклые, еще мутноватые глаза рассеянно блуждают, пухлые щеки надуты.

— Побудь с ним, поговори, он все понимает. На руки не бери, спой ему песенку, а я схожу хоть спокойно поем. Потом вместе пойдем гулять, вроде потеплело.

Александра забралась на диван и прилегла рядом с братом. Он беспорядочно гремел игрушкой, а другая его рука все время двигалась, ощупывая желтую фланелевую пеленку. Она взяла эту теплую лапку в ладонь — и Валентин неожиданно крепко сжал ее пальцы. «Сынок, — важно проговорила она, подражая тому, как обычно называла его тетка Галина, — что же тебе спеть?» Брат оживился, повернул к ней голову и заухмылялся, показывая беззубые десенки…

Теперь она постоянно вслушивалась — будто слух, а не зрение стали служить ей главным источником опыта. Бабушка поначалу часто звонила из райцентра, и тетка Галина давала ей полный отчет, Александра подслушивала эти разговоры.

«…Сделали прививку. Орал, конечно, две ночи температурил, такой уже неженка…»

«…Перевели на молочную смесь. Морока: еле подобрали, эта блядь наотрез отказалась, говорит: мало стало молока. Видать, рассорилась с Савелием. Мальчонку обсыпало. Теперь вроде все нормально. А что ему станется — ест, спит, гуляет и обсирается. Я как белка в колесе, спасибо Сашка помогает…»

Тут Александра замирала в своем укрытии за приоткрытой дверью.

«… Хорошая девочка. Спокойная, послушная, а с Валика глаз не спускает. Укачивает, играет с ним… В детский сад? Да нет, мама, какой смысл — только заразу всякую в дом носить…»

«…Я было заикнулась — забрать мальчика к нам в Гнилушку. Так Савелий взбеленился, будто скипидару ему в штаны плеснули. Не вздумай, — кричит, — тащить мальчишку в ваш свинарник. Крутой — весь в отца. Может, потому, что Валентин — вылитая мать?.. Максим? А что ему — пьет, как и пил. Запирается в спальне, до утра не вылазит, ест там же. Как его до сих пор из училища не погнали, уму непостижимо. Правда, зарплату отдает всю до копейки. Бедная Надежда, отмучилась с ним…» — тут голос тетки становился глуше, и Александре, чтоб расслышать, нужно было войти в комнату, где стоял телефон. Она научилась делать это совершенно бесшумно, а тетка обычно сидела за столом спиной к двери.

Из того, что тетка тараторила в трубку, она многого не поняла — мешали медицинские слова. Запомнилось только: «ударил ногой в область брюшины», «массивное кровотечение», «плод едва удалось спасти, а роженица к тому времени уже была в коме»… Кто это — роженица? Мама? Тогда почему и ее не спасли? Не сумели?..

Она оглянулась: младший брат тихо посапывал в своей кроватке.

«..Да никто толком не знает, что там между ними вышло. Максим сказал — Надя упала на лестнице, поскользнулась, соседи подтвердили. Вот и имеем то, что имеем. Как бы там ни было, а решили детей на лето в деревню, потом Сашу в детский сад, а малого — в ясли. Но это же ничего не решает, мама! Я бы их забрала к нам совсем… Ну да, ты права, все решает Карп Михайлович… Хорошо. Привет всем…»

Тетка повесила трубку и потерла покрасневшее ухо.

— Ты что тут делаешь, Саша? — удивилась она. — Пришла на брата посмотреть? Так он спит… Ступай, включи телевизор в папиной комнате, там, наверное, мультики. После обеда пойдешь с нами гулять?

Александра, не отвечая, выбежала из комнаты. С тех пор никто не слышал от нее вопросов о том, когда же вернется домой ее мама…

Тетка Галина уехала в Гнилушку не по собственной воле.

Она рассчитывала прожить здесь еще года три, присматривая за детьми брата, — пока малыш окрепнет, а племянница немного подрастет. Тем более что у тетки появился ухажер.

В свои тридцать три Галина в семействе Смагиных числилась далеко не красавицей, однако мужчины обращали на нее внимание. Мнимое материнство что-то изменило в ней, и тетка расцвела и похорошела. Когда она плыла по бульвару, легко толкая перед собой коляску — статная, с прямой спиной, хорошо одетая и очень сдержанная, сразу становилось ясно: вот женщина, на которую можно положиться. Рядом семенила воспитанная девочка. На них то и дело оглядывались.

В один из вечеров Максим Смагин вернулся домой абсолютно трезвым и привел с собой сослуживца, закоренелого холостяка майора Сивковича, — коротконогого, широкого, с буйной, уже подсоленной сединой шевелюрой. Зачем майор понадобился Смагину — бог весть, тем более что слыл он непьющим. Тетка Галина как раз приготовила голубцы, которые на дух не терпела племянница; Александра закапризничала и была наказана, — может, оттого и запомнила тот ужин.

Взрослые уселись за стол в кухне, Валика уже накормили и уложили, и за этими хлопотами тетка несколько замешкалась. В кухню она вернулась с подведенными карандашом бровями и в новом платье, открывающем высокую крепкую шею. Щеки ее алели. Отец как раз воспитывал Александру, тетка почувствовала неловкость, искоса взглянула на гостя и поймала его взгляд — понимающий и осуждающий. Искра, которая пробежала между ними, видимо, была нешуточной силы, и пасьянс сошелся моментально. С того вечера, когда они с Сивковичем и словом перемолвиться толком не успели — отец сразу же утащил гостя к себе, вокруг тетки Галины бурно закипела совсем другая жизнь.

Сивкович позвонил на следующее утро и без обиняков заявил, что ночь не спал и просит о встрече. Александра и эту встречу тоже отлично запомнила. Майор явился с цветами и оказался на голову ниже Галины, потому что та обула лучшие свои туфли на высоченном каблуке, несмотря на то, что они были малы и зверски жали. Тетка была в бежевом летнем пальто, повязала голубой шарфик под цвет глаз, в руках сумочка — такая крошечная, что в нее помещались только кружевной носовой платочек, зеркальце и губная помада.

Александра давно заглядывалась на эту сумочку из черного шелка, оплетенного ажурной позолоченной сеткой, с застежками-шариками, и в конце концов получила ее в награду: за то, что развлекала разгулявшегося Валентина, катая его в коляске по бульвару. Был конец апреля, весна всем четверым кружила головы; счастливый майор — все у них с Галиной решилось в одну минуту — угощал Александру шоколадными конфетами, а тетке тайком целовал руки, беспрерывно что-то нашептывая в пламенеющее ушко. Затем он проводил их домой и простился, галантно добавив, что совсем ненадолго.

Как и когда они встречались помимо этих прогулок, Александра не знала; однако из детского любопытства снова стала шпионить за взрослыми и как бы нечаянно подслушивать разговоры. А между тем в доме воцарилось такое напряжение, что о них с младшим братом как будто забыли. Тетушка по ночам отсутствовала, и отец все более резко выражал недовольство.

— Тебе-то что за дело, Максим? — огрызалась тетка. — Я что, не имею права на личную жизнь? Ты вечно на поддаче и даже не замечаешь, что в доме порядок и все делается вовремя: постирано, выглажено, выметено, дети накормлены и уложены. В шесть утра я заступаю — и до ночи, а где я провожу ночь — никого не касается… У нас с Сивковичем серьезные отношения. Вы же с Савелием не захотели отдать мне детей? Вот тогда я бы точно уехала в Гнилушку, и ничего б не было. Мне семья нужна, я еще родить могу…

— Мы этот вариант обсудили, и на том точка. Не желаешь в деревню — выходи за Оську, я и сам как-нибудь управлюсь. — Смагин мрачно взглянул на сестру. — Только вот что, Галина, я тебе прямо замечу. Сивкович мужик хороший, но языкатый и с норовом. Будущего у него — ноль. Даже жилья не выслужил. Вы где с ним ночуете? Ну вот. Выше майора Оське не прыгнуть, ему уже под пятьдесят…

— Откуда тебе знать, Максим? — перебила она. — А если и так? Уедем с ним в Винницу, у него там родня… Да ничего мне не надо. Мы любим друг друга.

— Дура ты, Галка. Если не сложится у тебя с Оськой, назад дороги не будет, ты нашего папашу знаешь, — отец махнул рукой. — Живи как живется, пока дают… И пусть он лучше сюда ходит, переселим Вальку к Александре. А то скачешь ночами по офицерским общагам…

Сивкович начал бывать в их доме, однако вмешался дед Карп, и до свадьбы дело не дошло.

«Майоров нам не надо, — объявил он бабушке, — тем более без порток. Ты окороти, Клавдия, эту вертихвостку, пусть домой возвращается…»

Клавочка тут же поехала в райцентр звонить дочери.

— Старый пень, — кричала тетка Галина в мокрую от слез телефонную трубку. — Что ему все неймется? Что у нас за семья такая — сплошь контуженные? Мама, я люблю его и замуж хочу! О каком таком долге перед отцом и братом ты мне толкуешь? И слушать ничего не стану, не трать время впустую…

У Александры, как обычно торчавшей за дверью, начало щипать в носу — до того несчастным был голос тетушки. Ей стало жаль ее, но не настолько, чтобы расплакаться. Вокруг бушевали чужие взрослые страсти, но они не затрагивали их с Валентином замкнутое существование. Тем временем в ее маленьком сердце уже поселилось собственное большое чувство — к младшему брату. Он всегда был рядом, нуждался в защите, и предать его она не могла. Кроме Валентина, никто Александру по-настоящему не интересовал.

Разрешилось все просто: майор Сивкович обиделся, исчез и перестал звонить. А в начале июня тетка уехала с обоими детьми в деревню, чтобы потом, начиная с осени, еще год провести в городе, присматривая за Александрой и Валентином. Таков был уговор с Максимом, и единственное условие — никаких мужчин, никаких, как он выразился, «особых отношений».

В то лето на Гнилушку обрушилась очередная сушь; зелень быстро потеряла свою свежесть, на далеком горизонте висела тревожная пыльная пелена, и только сосны стояли за домом непоколебимо. Ни бабочек, ни кузнечиков, даже мухи разучились летать и передвигались ползком. Александра сразу после завтрака усаживала брата в летнюю коляску и, обливаясь потом, увозила подальше от душного дома. Как только оба исчезали из поля зрения, о них быстро забывали. Они устраивались в тени за свинарником, не обращая внимания на вонь, визг и грызню его обитателей. Там, у бревенчатой стены, покрытой изумрудным мохом, почему-то всегда было прохладно, и рядом росла густая сочная трава. Александра стелила на траву толстое стеганое одеяло, усаживала брата, раскладывала игрушки, и они возились с ними до самого обеда, пока бабушка Клавдия не звала за стол. Потом оба укладывались вздремнуть на старой железной кровати на веранде; вообще-то говоря, спал только Валентин, а она лежала, бездумно разглядывая трещины в досках потолка. Брат был розовощекий, белобрысый, с крутым влажным лбом, и во сне у него часто бурчало в животе. Александра обращалась с ним строго, особенно когда Валентин упрямился и долго не засыпал, и от этого чувствовала себя его мамой…

Тетушка покорилась воле семьи, вернулась в дом брата и ни разу даже не поинтересовалась, как поживает ее самая большая любовь. Смагин как-то вскользь упомянул, что Сивкович подал в отставку по выслуге и подался в родные края. Галина успокоилась; год прошел в хлопотах и детских болезнях, в беспутстве и дебошах Максима. Теперь отрадой для тетки стал Савелий — он заканчивал курс в училище, время от времени оставался ночевать и не забывал похвалить ее пирожки с консервированной вишней.

Затем снова было лето в деревне, а осенью отец отдал обоих в детский сад. Тетка Галина осталась в Гнилушке — мстительно дожидаться кончины Карпа Михайловича, клятвенно обещавшего лишить ее наследства, если она наперекор его воле выйдет за своего майора.

Ясли-сад был круглосуточный, и забирали их оттуда только по выходным. Чаще приходил Савелий — вот тогда бывал праздник с пряниками, чаепитием и игрой в прятки. Несмотря на все опасения, дети практически не болели, и лишь тогда, когда Александра уже пошла в школу, на Валентина свалилась загадочная аллергия. Неделями у него был заложен нос, опухало горло, а тело там и сям покрывалось островками мокрой сыпи. Грешили на пыльную осень, еще на что-то, но так или иначе мальчишку пришлось забрать из садика. В доме появилась приходящая нянька. Отец, не стесняясь детей, спал с ней, она же на короткое время заставила Смагина отказаться от алкоголя.

Это была молчаливая, очень добрая женщина средних лет, работавшая медсестрой в туберкулезном диспансере до тех пор, пока у нее не началось странное недомогание: внезапно начинали ходить ходуном пальцы рук, да так, что не только шприц, но и ложку не удержать. Приступ прекращался неожиданно, как и начинался. На глазах Александры это случалось всего несколько раз; потом няня быстро успокаивалась и, смущенно улыбаясь, бралась за домашние дела. Она покупала продукты, убирала, готовила на всех, занималась детьми, а на ночь возвращалась домой, где ее ждали муж и двое сыновей-подростков. Она верой и правдой служила Смагиным, пока Валик не пошел в первый класс.

А теперь Александра даже не помнила ее имени. Только какие-то разговоры: на их бесчисленные вопросы няня отвечала довольно скупо, вряд ли она была из образованных, существовала лишь одна тема, которая ее волновала: болезни и их лечение. Тут уж Александра наслушалась такого, чего по телевизору не услышишь, — о травах, о знахарях, костоправах и прочей всячине.

Валентина медицина, само собой, не занимала, он все косил глазом за окно — побыстрее бы закончились все непонятные разговоры и — гулять…

Савелий окончил курс с отличием, нацепил новехонький мундир с погонами старшего лейтенанта, а вскоре получил назначение и уехал. Медсестру ненадолго сменила молоденькая, с золотистыми кудряшками Вероника, работавшая в отделе кадров все в том же училище. Но с тех пор, как она появилась в доме, их с братом жизнь превратилась в сущий ад. Пока отец с Вероникой выясняли отношения, Александра научилась варить супы и каши, жарить картошку и яичницу, стирать и выкручивать тяжеленное постельное белье, стоять в очередях. Однако с брата она по-прежнему не спускала глаз. Даже в школе на переменах. Наконец Вероника не выдержала и со скандалом ушла, и еще довольно долго они жили только втроем.

Теперь Александра была полноправной хозяйкой в доме, и в этом ей помогал опыт всех женщин, которых она знала. Так продолжалось, пока не умер отец.

Она мечтала стать кардиохирургом, однако в институт без связей было не пробиться, несмотря на то, что учеба давалась ей легко. Это она понимала и после восьмого класса пошла в медицинское училище. Поступила без всяких усилий и чьей-либо помощи. Там у нее появились подружки и приятели, она научилась курить и огрызаться матерком, но дом всегда оставался вне этого контекста. Рука у Александры оказалась легкая, талантливая, память хищная, педагоги ее хвалили за преданность будущей профессии.

Она уже кое-что умела и многое знала, однако когда у отца случился острый сердечный приступ, и пальцем не пошевелила.

Ей было семнадцать, Валентину на пять лет меньше. В тот сумрачный дождливый вечер она сидела за столом в кухне, равнодушно наблюдая, как Максим Карпович неопрятно жует макароны с сыром, то и дело прикладываясь к бутылке с красным крепленым. Просто ждала, пока он насытится и уйдет к себе, чтобы вымыть посуду, протереть стол и разложить учебники. Завтра зачет.

Когда раздался внезапный грохот, она вздрогнула — на пол упала пустая бутылка, и перед ее глазами запрыгало багровое лицо отца с кривым мокрым ртом, жадно хватающим воздух.

— Плохо мне, — засипел он. — Воды дай… сделай что-нибудь… позови… Я тебя прошу!..

— Убийца, — она выпрямилась, глядя в упор. — Ты хоть раз о нашей матери вспомнил за эти годы?

— Не сметь, Сашка! — отец задохнулся, пальцы с посиневшими ногтями судорожно заскребли по клеенке. — Т-ты…

Он подался вперед, словно хотел схватить ее, умолк и вдруг рухнул ничком, с маху ударившись всем лицом об пол.

На непривычный шум в кухню вбежал Валентин и застыл на пороге, вопросительно глядя на сестру.

— Кончено, — сказала Александра. — Теперь мы с тобой свободны…

Часть четвертая

1

Марта никому не сказала о том, что на протяжении всего этого дня с ней творилось что-то странное. Приступы возбуждения сменялись вялостью и безразличием, кружилась голова, тупо ныл висок, ломило поясницу.

Такого с ней еще не бывало. Она едва пересиливала себя, чтобы не поддаться слабости, и даже купание в озере не помогло. Но как только сошлось одно к одному и стало понятно, что отступать некуда и ждать больше нечего, — внутри все распрямилось, сердце забилось ровно. Словно кто-то принял за нее решение, и она согласилась, а теперь только и оставалось — все довести до конца.

Смутная мысль о том, что возможность, пусть и не очень определенная, существует, мелькнула у нее еще тогда, когда они бродили с Родионом по дому. Потом — катамаран и приступ отвращения к самой себе. Валентин на скамье с малышкой в кружевной шляпке, и позже, возле бани Смагиных, с глазу на глаз, — ужас, ненависть и полная беспомощность. И конца этому не предвиделось, по крайней мере до тех пор, пока не надумала окотиться рыжая Джульетта, а Родиона не отправили за ветеринарным профессором.

Только тогда Марта поняла, что Инна Семеновна будет занята исключительно кошкой, а на втором этаже вообще никого нет.

Вспыхнуло, обозначилось в деталях и так же внезапно погасло.

Она все еще оставалась за столом, место слева, где раньше сидел Родион, опустело, перед ней стояли тарелка и бокал с соком, но заставить себя проглотить хоть что-нибудь Марта не могла. Дурнота, преследовавшая ее весь день, мгновенно прошла, и сейчас она чувствовала себя как стрела, перед которой нет ничего, кроме цели. Оставалось поймать момент, когда никто не смотрит.

Он и наступил. Дядя Савелий поднялся и полез из-за стола, развалистой походкой направляясь из-под навеса беседки к очагу. Гости нестройно зашумели, кое-кто присоединился к хозяину, а отец с Валентином еще раньше улетучились из ее поля зрения. Оба они сегодня все время держались рядом, будто бы дружески беседуя, и Марта никак не могла понять, в чем причина.

Но это уже не имело значения. Главное сейчас — чтобы никто не обратил на нее внимания.

Марта исподлобья взглянула на мать, потом на сидевшую напротив темноволосую женщину, убедилась, что та не смотрит в ее сторону, и выскользнула из беседки, сразу же свернув за угол. Прямой путь через лужайку оказался закрыт — там на самом виду топтались отец и дядюшка. Валентин жестикулировал и озирался, вертя головой, что-то втолковывал отцу.

Она нырнула за гостевую беседку и с отсутствующим видом, словно не зная, чем заняться, неторопливо побрела вдоль ограды, глядя под ноги. Миновала с тыльной стороны очаг, у которого хлопотал Савелий Максимович в окружении других мужчин, а еще через несколько шагов оказалась на площадке перед гаражом, где сгрудились машины гостей. Пригибаясь и прячась за их корпусами, Марта пересекла площадку, свернула за угол флигеля и остановилась.

Теперь оставалось преодолеть длинный открытый участок между флигелем и ступенями, ведущими на террасу. Это ей также удалось, и она взлетела по ступеням и юркнула в холл, отметив при этом, что никто из тех, кто терся вокруг беседки, даже бровью не повел в ее сторону.

На всякий случай у нее была заготовлена отговорка насчет того, что ей срочно приспичило в туалет. Однако туалет находился на первом, и чтобы объяснить, что она делает наверху, пришлось бы срочно выдумывать что-нибудь поубедительнее. Но в этом Марта предпочла положиться на того, кто принял за нее решение, а самой пока продолжать действовать.

Отдышавшись, она на цыпочках поднялась по лестнице и немного подождала наверху. Повсюду было тихо. То есть нет, конечно же, — из сада доносились разные голоса, разбилось что-то не очень крупное, кто-то охнул, выругался, вокруг засмеялись, — но здесь, на втором, только осторожно поскрипывала паркетная доска, когда она, не двигаясь с места, переносила вес тела с одной ноги на другую.

Медленно, словно входя в незнакомую воду и пробуя дно босой ступней, Марта двинулась через большую столовую, потом свернула в коридор и начала приближаться к дверям кабинета полковника. Через каждые два-три шага она останавливалась и снова прислушивалась.

Никто не помешал ей приоткрыть дверь и протиснуться в это угрюмое помещение, где со стены враждебно таращился клыкастый кабан и тянулась когтями из-под стекла несчастная отрубленная тигровая лапа.

Не теряя ни секунды, Марта сразу же двинулась к столу. Она в точности, до последней мелочи, помнила все, что проделывал Родион, поэтому первым делом сунулась под крышку в поисках ключей, совершенно не обратив внимания на то, что они торчат прямо на виду, в скважине верхнего ящика. А как только заметила — схватила и бросилась отпирать стальной ящик, чтобы взять вещицу, без которой ничего не получится. Помнила она и о том, что ключ в хитром замке поворачивается совсем не так, как обычно.

«Браунинг-бэби», про который было известно, что он заряжен, она сунула в просторный накладной карман шортов, слегка удивившись, какой же он тяжелый, хоть и помещается на ладони. Застегнула кнопку, вынула из другого кармана пару салфеток, прихваченных со стола, и, как полагается в детективных сериалах, протерла стальную поверхность там, где к ней прикасалась.

Возвращая ключ на место, на секунду замешкалась, но все же отперла ящик письменного стола, потянула к себе и заглянула. Деньги! Слева, на самом виду, лежала пачка в надорванной банковской упаковке. Новенькие стодолларовые купюры.

Марта заколебалась. Внезапно будто что-то толкнуло ее под руку — двумя быстрыми движениями она отделила от пачки две трети, на глаз прикинув, сколько там может быть, и запихнула в задний карман. Задвинула ящик, заперла и тем же быстрым движением протерла головку ключа и лицевую панель, уронив скомканную салфетку, которая закатилась куда-то под стол.

Искать времени не было.

Уже спускаясь в холл, она спросила себя: зачем? Для чего ей понадобились эти деньги? Ответа не последовало. Вместо этого голосишко в голове, тонкий, как у девчонки лет семи, противно пискнул: «А как ты думаешь, рыжая, сколько бы твой дядя Савелий согласился заплатить киллеру, чтобы отделаться от своего младшего братца?..»

Спустя две минуты Марта уже сидела на своем месте за столом, поглядывая на мать и ловя паузу, когда можно будет встрять со своим якобы капризом. Родион обещал ей прогулку по озеру и рыбалку, а теперь его нет, и когда вернется — будет поздно, начнет темнеть, и ничего, ну совершенно ничего уже не получится…

С этим она и сунулась к матери, воспользовавшись тем, что она наконец-то расслабилась, а отца не было поблизости. При этом вела себя в точности как та противная девчонка из головы — жалобно заглядывала в глаза, нудила, давила и настаивала, пока мать не заколебалась.

Тяжесть в раздутом кармане шортов все время отвлекала, не давала сосредоточиться, и Марта осторожно сунула туда руку, ощупала прохладный рубчатый металл и обнаружила, что кроме пистолета в кармане находится мобильник. Совершенно машинально, продолжая настаивать и клянчить, она вынула телефон и положила на скатерть рядом с чьей-то тарелкой. Теперь оттянутый карман не должен так бросаться в глаза.

Наконец мать, уже накаляясь, проговорила:

— Марта, да ты просто рехнулась! Ты что, в самом деле думаешь, я отпущу тебя одну? На незнакомом водоеме, да еще и на лодке, которой ты вообще не умеешь управлять? Что за дикая блажь?

— Как это не умею! — взвилась Марта, чувствуя, что все висит на волоске. — Почему? Родион меня научил, когда мы с ним плавали днем, я…

— Плавали — и отлично. Довольно. Что с тобой творится? Я тебя просто не узнаю! И дядя Савелий наверняка не разрешит…

— Но ма-ам!.. — жалобно взвыла Марта. — Если ты думаешь, что без взрослых никак — пусть кто-нибудь поедет со мной. Вот дядя Валентин, например…

Она даже не посмотрела в ту сторону, где он сидел. Боялась спугнуть. Знала, что все слышит, и догадывалась, что у него сейчас на уме. Сомневается. Не может понять, в чем дело. Ищет — где подвох, и не верит, что она говорит всерьез.

Знала Марта и о том, что именно в конечном счете перевесит любые колебания.

— Валик?! — полувопросительно адресовалась к брату мать.

— Да, Саша? — отозвался он, делая вид, что не следил за их с Мартой переговорами.

— Ты не хочешь чуть-чуть прогуляться? Эта девчонка меня сейчас с ума сведет!

— А в чем там у вас дело? — спросил он, аппетитно закусывая маринованным огурчиком.

— Съезди с Мартой прокатиться на этом чертовом катамаране. Я тебя прошу. Одну ее я боюсь отпускать.

Голос сестры звучал не особенно уверенно.

— Х-м-м… — Он потянулся, сцепив пальцы и откинувшись на спинку пластикового кресла, потом прищурился и быстро взглянул на Марту, которая ждала, потупившись. — Ну… почему бы не доставить маленькое удовольствие любимой племяннице?

— Очень обяжешь, — с облегчением вздохнула Александра, выбираясь из-за стола. — Сейчас схожу к Савелию, узнаю, что он об этом думает…

Марта не стала ждать — захлопала в ладоши и пулей сорвалась со своего места, бросив на ходу: «Жду на причале!» Мать проводила ее возгласом:

— Бейсболку не забудь захватить! Голову напечет! — И добавила, обращаясь к брату: — Только я прошу тебя, Валентин, — не больше часу. Не заплывайте далеко…

Промчавшись по гравийной дорожке, Марта обогнула старую иву. Под подошвами кедов загудели толстые доски причала. Поплавки катамарана сверкали на солнце, как яичный желток, а само светило уже начало клониться к западу и теперь находилось справа — примерно там, куда она собиралась плыть.

Она спрыгнула в кокпит, оглянулась на пока еще пустой берег и распахнула бардачок, находившийся под приборной доской. Сунула туда пистолет и мгновенно захлопнула. Затем присела на корточки и пересчитала деньги. Тридцать одна купюра.

Тридцать зеленых сотенных Марта переложила в тот карман, где раньше находилось оружие, а одну оставила в заднем — он надежно застегивался на кнопку. Одновременно ей пришло в голову, что если доллары не пригодятся, вернуть их на прежнее место будет гораздо труднее, чем взять.

Наклонившись, Марта сполоснула испачканные ружейной смазкой руки. Масляные пятна остались и на шортах, белесая радуга расплылась по воде, но тут уж ничего не поделаешь. Теперь оставалось набраться терпения и доиграть свою роль до конца.

Она перепрыгнула с катамарана обратно на причал и тут же с досадой вспомнила, что ее мобильник остался лежать на столе в беседке. Какая глупость! Но возвращаться нельзя — вдруг мать передумает, да и поздно, не успеть: вот он, уже спускается к причалу, насвистывая бодрый мотивчик.

Марта наклонилась и стала отвязывать причальный конец. Валентин тем временем подошел вплотную, остановился и стал наблюдать, как девочка возится с тугим узлом нейлонового тросика. Наконец узел поддался, и она выпрямилась.

На его губах играла ухмылка. Лицо лоснилось от выпитого. Через плечо Валентина был переброшен сложенный вчетверо плед, которым он где-то успел разжиться, а в руке болтался раздутый пластиковый пакет.

— Это еще зачем? — спросила Марта.

Он перепрыгнул с причала на палубу катамарана, покачнулся, поймал равновесие и забрался в кокпит. Затем свернул плед еще раз вдвое и бросил на сиденье рядом с собой. Только после этого проговорил:

— Тебе под попочку. Зачем, спрашиваешь? Причалим в каком-нибудь уютном местечке, устроим ма-ахонький пикничок. Ты да я. Сок, сладкое, даже полбутылки винца имеется. Или откажешься — папа-мама запрещают?

Он все еще гадал — что у нее на уме. Не верил удаче и провоцировал. Но глаза блестели и слегка косили от возбуждения.

Марта перебралась на катамаран и ногой оттолкнула суденышко от причала. Уселась на водительское место, убрав оттуда плед, надвинула на глаза козырек бейсболки и взглянула вопросительно.

Дядюшка хмыкнул.

— Ты и в самом деле знаешь, как обращаться с этой калошей? На меня не рассчитывай — я в этом профан. Могу на веслах, но что-то я их тут не вижу.

— Не беспокойтесь. — Марта тоже заметила, что кургузых алюминиевых весел, похожих на ложки, больше нет — должно быть, Родион унес их в сарай. А затем последовательно, одну за другой, нажала все нужные кнопки. Стрелки качнулись, мотор вздрогнул и тихонько заработал на самых малых оборотах. Она вывернула руль, потому что течение понемногу прижимало катамаран к тростнику, и направила суденышко в проход.

Как только они оказались за краем тростника, Марта прибавила скорость. Теперь катамаран шел к середине озера; он хорошо слушался руля, и легкий ветерок, тянувший с запада, почти не сбивал его с курса. Но чем дальше уходил берег, тем скованнее вел себя ее спутник. Открытой воды Валентин явно побаивался.

Он притих, отодвинулся от борта, опустил свою горячую влажную ладонь на ее голую коленку и сжал. От него явственно попахивало спиртным и еще чем-то. Марте этот запах напомнил, как пахнут утром кучки водорослей на море, накануне выброшенные прибоем: йодистая растительная гниль, подсыхающая на солнце морская соль, крабья падаль. От прикосновения он забыл о своих страхах и снова завелся.

— Так куда путь держим, Марточка?

Она и сама пока еще не решила. Как можно дальше от Шаур.

— Убери лапу! — не оборачиваясь, Марта смахнула с колена чужую руку и огляделась. — На тот берег. Там симпатичные места, мне Родион сегодня показывал. Как раз для твоего пикничка.

— Супер, — с натянутым оживлением воскликнул Валентин. — Вот и дуй туда, мышка! А это корыто может ползти быстрее?

— Может, — сказала Марта и тут же сбросила обороты мотора, раздумывая, как поступить. Слева виднелась тростниковая отмель, где они с Родионом побывали днем. До противоположного берега отсюда больше километра. Подножие возвышенности, которая торчит на берегу, совершенно голое, а это идет вразрез с ее планами. Зато в той стороне, где сейчас висит низкое солнце и далеко в озеро выступает темный силуэт мыса, клубятся заросли. Что там, за мысом, она не знала, но Родион упоминал какой-то Гавриловский плес.

Она осторожно повернула руль, прицелилась на самый кончик мыса, и катамаран снова начал набирать скорость. Сейчас Марта жалела, что он такой неповоротливый и не может двигаться вдвое быстрее. Но тут был и плюс: чем ближе к сумеркам они окажутся на берегу, тем лучше. На озере все еще немало лодок с рыбаками, а желтый катамаран — штука приметная.

От лодок она и сейчас старалась держаться подальше. Две-три стояли на якорях почти у них на пути, и пришлось описать широкую дугу, чтобы не оказаться слишком близко. С самой крохотной лодчонки, ощетинившейся удилищами, им помахали.

Марта нахмурилась — этого только не хватало. Скорее всего, там рыбачит приятель Родиона, Володя. Несмотря на расстояние, она узнала его сутуловатую фигуру и старую шляпу, но ответить и не подумала. Валентин заерзал, почему-то согнулся, словно его внезапно заинтересовало днище кокпита, но вскоре выпрямился — лодки остались далеко позади.

Временами Марте начинало казаться, что она слышит буквально все, о чем он думает. Этот человек так давно, так осторожно, изобретательно, подло и безуспешно охотился за ней, что сейчас возможность заполучить добычу в полное свое распоряжение его буквально опьяняла. Она чувствовала, как он мучительно напряжен, как единственная мысль, будто заноза, ноет и распухает в нем, и как лихорадочно он боится упустить то, что, как ему казалось, само идет в руки. Добровольно, без всякого насилия и принуждения. И все-таки еще не может опомниться от удивления. Потому что она сама его позвала. Ничего подобного с ним пока не случалось.

Словно в подтверждение, он снова потянулся, медленно провел рукой от ее затылка вниз, ненадолго задержавшись там, где находилась тугая резинка шортов, и спросил:

— А скажи-ка, лягушечка, с чего это тебе вздумалось прокатиться со мной? Ты же меня вроде как не жалуешь?

Марта дернула плечом и отвернулась, глядя на носовую часть левого поплавка: там вздувался маленький зеленоватый бурунчик. По мере того как солнце скатывалось к горизонту, все вокруг окрашивалось в медные тона, даже поверхность озера.

— А с кем же еще? — сказала она первое, что пришло в голову. — Никто бы не поехал. Все думают, что это какая-то блажь. А я просто хотела доказать Родиону…

— Родиону? — переспросил он.

— Ну да.

— Чем же это он перед тобой провинился?

— Не люблю, когда люди не держат слово. Он мне кое-что обещал.

— Понимаю, — с насмешливой готовностью закивал Валентин. — Ты у нас, лягушечка, гордая.

— У меня, между прочим, имя есть, — огрызнулась Марта.

Валентин засмеялся, поскреб в ухе и быстро понюхал пальцы. Жест был до того гнусный, что Марту передернуло.

Они как раз огибали оконечность мыса. И как только мыс остался позади, открылось обширное пространство совершенно неподвижной зеленовато-розовой воды, окаймленное низкой дугой сильно заросшего берега. Ни одной лодки вокруг. «Так это, значит, и есть Гавриловский плес», — сказала про себя Марта, поворачивая к берегу.

Вблизи местечко оказалось так себе — ольховник, водомоины, переплетенные щупальца корней, свисающие над водой, заросли тростника с редкими просветами. Глухие дебри, не видно даже следов старых стоянок, значит, по суше рыбаки сюда не добираются.

В полусотне метров от берега Марта снова повернула, и катамаран неторопливо пополз параллельно береговой полосе, пока она высматривала, куда бы причалить. Она попробовала прибавить скорость, но почему-то ничего не получилось, а в следующую минуту на приборной панели замигал красный светодиод. Ровное бормотание мотора стало тоном ниже.

— Что случилось? — встревожился Валентин.

— Чепуха, — сказала Марта. — Не ту кнопку нажала.

Суденышко вело себя в точности как издыхающий мобильник, и Марта слегка запаниковала, вспомнив, что Родион говорил про аккумулятор. Но даже это сейчас не казалось ей важным. Впереди появился просвет в зарослях, к воде сбегала небольшая глинистая осыпь, к которой можно было причалить. Она торопливо заложила вираж, пока мотор еще кое-как тянул, направила катамаран прямо к берегу и выключила питание.

Толчок — и поплавки по инерции с влажным шорохом врезались в береговую отмель.

2

«Приехали», — сказала Марта, стараясь спрятать поглубже охватившую ее тревогу. Пока они плыли сюда, а присмиревший на воде дядюшка только предвкушал продолжение, все, что она задумала, казалось ей нереальным. Вроде тех полудетских фантазий насчет того, что бы она с ним сделала, если бы это было в ее власти. Но теперь отступать было некуда — в самом буквальном смысле слова, и она это знала.

Валентин выбрался из кокпита, прихватив плед и пакет, протопал по палубе в носовую часть катамарана и спрыгнул на берег. Затем поднялся вверх по осыпи и стал осматриваться, вытягивая шею, — выбирал место.

Что он там высмотрел, Марта не видела. Пришлось пойти следом. За бровкой склона лежала небольшая травянистая прогалина, со всех сторон окруженная ольховником и кустами лещины. У дальнего края было сыро, там начиналась низина, которую скрывали заросли, слева возвышался небольшой пригорок, наполовину покрытый отцветшими стеблями иван-чая. Не было ни старых кострищ, ни обычного мусора — словно про это место все на свете забыли. Прогалину перекрывала густая тень — до заката оставалось не так уж много времени.

Валентин направился к пригорку, бросил плед на траву, постоял, глядя на небо, потянул носом медленно остывающий воздух и вдруг мечтательно пробубнил:

— Да тут прям рай… Правду говорю, Марточка?

Он уже не суетился, не горел, не задыхался, как бывало, когда ему удавалось настичь ее на короткое мгновение в каком-нибудь закоулке их квартиры. Здесь, на суше, он окончательно почувствовал себя хозяином положения. Вокруг ни души, без лодки к этому берегу вообще не подобраться.

— Угу, — кивнула она. — Я, пожалуй, схожу искупаюсь. А вы тут хозяйничайте.

Он дернулся было возразить, но внезапно передумал. Начал аккуратно стелить плед и выкладывать все, что притащил с собой в пакете, на трухлявый пенек, торчащий прямо посреди пригорка.

Марта спустилась к воде. Расшнуровала кеды, сбросила шорты и футболку и осталась в купальнике. Затем собрала одежду и, шлепая по мелководью, перенесла на катамаран. Сунула шорты с тремя тысячами в кармане отдельно под сиденье и на всякий случай попробовала главную кнопку. Движок не шелохнулся, только красный огонек на щитке помигал и тоже погас. Все.

Так она себе и сказала: вот и все. Вошла в воду, неторопливо проплыла стометровку медленным кролем, глядя прямо на закатное солнце, перевернулась на спину, послушала гул в ушах и вернулась.

Валентина не было видно — наверно, все еще возился на поляне. Марта снова забралась на катамаран, открыла бардачок и переложила пистолет в карман шортов, еще раз удивившись, какой он маленький, меньше игрушечного пластмассового. На какое-то мгновение накатила дурнота, заколотилось сердце, снова заныло внизу живота, но она с этим справилась.

Стоя на палубе, начала натягивать шорты прямо поверх купальника, взялась за футболку — и вздрогнула. Он появился совершенно бесшумно и теперь сидел на корточках на откосе, пристально разглядывая ее плечи, узкую полоску купальника, едва прикрывающую крохотные напряженные соски, смуглый живот и влажные короткие волосы. Обычно острое и напряженное, лицо Валентина сейчас морщилось, плыло, беспрестанно меняло выражения, словно было сделано из воска, который комкала и сминала чья-то рука. Глаза прятались в щелках, но Марта заметила, как остро и возбужденно они блестят.

Она выпрямилась и встряхнула футболку, расправляя.

— Дурочка! — хрипло сказал он. — Сними мокрое. Никто не увидит, кроме нас с тобой, тут никого нет.

— Может, мне совсем раздеться? — с вызовом спросила Марта.

— Было бы неплохо, — коротко хохотнул он. — Тебе, наверно, говорили, что ты красивая? Всякие мальчишки, Родион опять же? И целоваться ты, наверно, уже умеешь?

— Нет. Меня эта чепуха не интересует.

— Вот как? Тебя долго не было, и я уже подумал, что ты решила сыграть со мной в кошки-мышки. Бросить беспомощного дядю на необитаемом берегу и уплыть. А почему не уплыла?

— Иди отсюда, — сказала она, невольно копируя интонацию взрослой женщины. — Хватит глазеть. Я сейчас…

Как только он скрылся за кустами, Марта натянула футболку, еще раз проверила, все ли на месте, и вдруг почувствовала, что ее бьет дрожь.

Зато Валентин совершенно успокоился. Опустился на плед, отхлебнул вина, сорвал травинку и пожевал. Горький травяной сок смешался со вкусом чилийского каберне. Внезапно ему пришло в голову, что ведь он на самом деле влюблен в эту строптивую девчонку. Давно и, похоже, всерьез. Но сестра этого никогда не поймет, не говоря об ее отце. Поэтому все будет так, как он и рассчитывал. Не пройдет и получаса, как он ее разденет. Главное, чтобы она не слишком сопротивлялась, не визжала, не пустила в ход ногти. Не помешала ему. Потому что если он потеряет контроль, может случиться всякое. В таких обстоятельствах он за себя не в ответе.

— Иди сюда, садись рядом, — сказал он, как только Марта показалась на прогалине. — Что ты там стоишь, как испуганная нимфа? Хочешь вина?

Она пожала плечами.

— А я ведь, — продолжал он, — и в самом деле подумал, что ты собралась надо мной подшутить.

— Какие шутки, — не разжимая зубов, проговорила Марта. — Я ведь не просто так позвала тебя прокатиться.

— Понимаю. Девочка созрела. Я тебе помогу, и все будет просто отлично. Ты даже не представляешь…

— А как же твоя невеста? — насмешливо спросила она.

— Присаживайся. Сейчас я тебе все объясню, — нетерпеливо проговорил он.

Марта провела ладонью по волосам и уронила руку, коснувшись кончиками пальцев тяжести в правом кармане. Но с места не двинулась.

— Хочешь знать, — сказала она, — чего я сейчас хочу больше всего на свете?

— Догадываюсь, — Валентин перевернулся на бок и приподнялся, опираясь на локоть и не сводя с нее пристального взгляда.

— Не догадываешься. Я хочу, чтобы ты сгинул. Причем окончательно. Чтобы больше не поганил наш дом. Чтобы тебя вообще не было! Понятно?

Выкрикнув эти слова, она вдруг с отчаянием почувствовала, что весь ее план — полная чепуха. Ничего не получится.

— Что ты задумала, Марта? — с натянутым смешком произнес он. — Ну, бросишь ты меня здесь, а дальше? Что ты скажешь родителям? Что я утонул? Что высадился на берег и скрылся в неизвестном направлении? Кто тебе поверит? Не будь такой глупышкой — никуда ты от меня не денешься…

— Поверят. Ты всегда делал только то, что тебе в голову взбредет.

— Кто тебе это сказал? — Теперь он тянул время, исподлобья поглядывая на нее и что-то прикидывая в уме.

— Мама.

— Значит, сестра считает меня человеком, который способен на необдуманные поступки?

— Мне все равно, — сказала Марта, — что она о вас думает. И знать не хочу.

— И куда же, по-твоему, я должен отправиться? Дома все мои вещи, компьютер, документы… Послушай, давай договоримся — завтра же, как только мы вернемся в город, я уйду. Раз уж я всем в тягость. Сниму жилье и перееду. Тебя это устроит?

Он протянул руку — словно просил милостыню. Марта отшатнулась, отстегнула клапан заднего кармана и нащупала свернутую вдвое пачку долларов.

— Сейчас, — твердо сказала она, забывая о том, что от катамарана никакого толку. — Назад я с вами не поплыву. И с вещами вашими разберемся потом. Вот деньги — можете проваливать куда угодно.

Она скомкала купюры, швырнула на плед прямо перед его носом и добавила:

— Запомните твердо: если еще раз появитесь в нашем доме, я все равно вас убью.

— Вот, значит, как? — Он мельком покосился на доллары, потом все-таки поднял, неторопливо разгладил и сунул в нагрудный карман светлой рубашки. — Мы уже опять на «вы»? Ты это все сама придумала или богатенький мальчик Родя надоумил?

— Заткнись, — сказала Марта. — Заткнись, сволочь!

— А твой обожаемый кузен случайно не рассказал тебе, что ты всю жизнь прожила с чужими людьми?

Она молча смотрела. Ладони неожиданно стали влажными.

— Выходит, ты до сих пор ничего не знаешь, золотце мое? — в голосе Валентина зазвучало вкрадчивое сочувствие. — Ни того, как одну крохотную девочку бросила сразу после родов ее распутная мамаша, пьяная деревенщина, ни того, что твои приемные родители забрали тебя из приюта, потому что моя сестра Александра не хотела рожать сама, а твой будущий отец вбил себе в голову, что ему нужен ребенок? Ты в самом деле не в курсе?

— Врешь! — в ярости выкрикнула она, отступая к кустам, потому что Валентин неожиданно рывком вскочил на ноги. — Ты специально все врешь! Я тебя ненавижу…

— Чистая правда, — проговорил он, дернув острым плечом. — Зачем мне врать? Я же тебя люблю, девочка, — ты разве еще не догадалась? Мы с тобой так похожи, и разница в возрасте тут ни при чем: тебя удочерили, я вырос без матери и отца… Это же классная идея, просто блеск, — давай свалим отсюда вместе! Ты да я, и больше никого на всем этом паскудном свете…

— Так вот, значит, что ты называешь любовью? — спросила Марта.

— Эй, эй, ты что — совсем рехнулась? — забормотал Валентин, пятясь. Прямо в живот ему смотрел слепой зрачок кургузого ствола. — Брось сейчас же эту штуку, брось!..

— Вот это ты называешь любовью? — повторила Марта, все крепче сжимая рубчатую рукоятку «Бэби» в потной ладони и опуская большим пальцем рычажок слева.

В следующую секунду пистолет дернулся, глухо кашлянул, облачко сухой трухи и мелкие щепки взлетели от пня. Стоявшая на нем бутылка опрокинулась, и темное винное пятно начало расползаться на расстеленном на траве клетчатом пледе.

Валентин отпрыгнул, метнулся из стороны в сторону и бросился прочь. В дальнем конце прогалины он с треском вломился в глухие заросли черемухи и орешника, и густая листва, в полусумраке казавшаяся почти черной, сомкнулась за ним. Но до того Марта успела еще раз поймать его спину на мушку и нажать спусковой крючок.

Вместо выстрела раздался пустой щелчок бойка. Она нажала еще раз, оттянула затвор — и окончательно убедилась, что на все про все у нее был один-единственный патрон.

Из зарослей донесся далекий треск сучьев, хлюпанье болотной жижи в низине и сдавленное восклицание. Потом все стихло.

Теперь она была уверена, что Чужой не вернется. Даже за мобильным, забытым на месте несостоявшегося «пикничка». Марта наклонилась, подняла телефон и взглянула — связь была отключена.

Она спустилась к кромке воды. Солнце село, и, как бывает в августе, с каждой минутой сумерки становились все плотнее. Вода налилась свинцовой тяжестью, но оставалась по-прежнему гладкой, как лист новенькой жести. От нее тянуло прохладой. Дальний берег, на котором находились Шауры, превратился в шершавую чернильную полоску.

Марта размахнулась, зашвырнула новенький плоский «айфон» так далеко, как только смогла, посмотрела, как широко и неторопливо расходятся по плесу круги, и повернулась к катамарану. В принципе, даже если грести какой-нибудь доской, часа за три можно пересечь озеро. Однако возвращаться к Смагиным она не собиралась. Потому что еще не решила, что ей делать с тем, что сказал Валентин.

Она разулась, зашла в воду и стащила катамаран с отмели. А когда он закачался, почуяв под собой глубину, изо всех сил оттолкнула суденышко от берега. Катамаран проплыл по инерции метров двадцать, а затем его подхватило поверхностное течение и понесло все дальше и дальше, пока он не превратился в темное бесформенное пятно на фоне светлой полосы заката.

Марта постояла, покусывая верхнюю губу, как всегда в тех случаях, когда не могла сразу принять решение, а потом повернулась и пошла по мелководью вдоль берега в сторону мыса, рассчитывая рано или поздно набрести на тропу, которая приведет ее к проселку. Вспомнив о пистолете, который машинально сунула в карман, она достала его и бросила в гущу первого попавшегося куста.

Там, где рос тростник, ей приходилось выбираться на берег и двигаться напрямик через заросли. Здесь было темно, ныли комары, сухие ветки и малинник царапали колени и щиколотки, поэтому она старалась держаться как можно ближе к озеру. Через полчаса Марта почти добралась до конца излучины плеса. Заросли как будто начали редеть, когда низ живота снова пронзила острая боль.

Сложившись вдвое, она обхватила себя руками, чтобы переждать, пока боль отступит, а как только выпрямилась, обнаружила, что по внутренней стороне левого бедра ползет к колену теплый шнурочек густой крови.

Марта испугалась — где же это она ухитрилась пораниться и ничего не почувствовала, стала ощупывать бедро, но лишь спустя пару минут поняла, что с ней на самом деле произошло. Шорты и трусики от купальника пропитались насквозь, их нужно было немедленно снять. Она была в растерянности: ее одноклассницы давным-давно таскали в рюкзаках все необходимое в таких случаях, а у нее, как и у некоторых других девчонок, занимавшихся спортом, все откладывалось и запаздывало.

«Только этого мне и не хватало!» — подумала она, торопливо стряхивая с себя одежки.

Раздевшись, Марта снова вошла в озеро и тщательно вымылась. Потом выстирала шорты и купальник, выжала и натянула на себя. И только после этого вспомнила про сто долларов в кармане на кнопке.

Бумажка была цела, только промокла насквозь.

Она уселась на едва видимый в темноте поваленный ствол, верхним концом уходивший в озеро, и немного посидела, отмахиваясь от комаров и собираясь с мыслями.

Марта не чувствовала сырого холода одежды, облепившей тело. Вокруг стоял зеленоватый сумрак августовской ночи, и казалось, что тростники и прибрежные заросли, листья и стебли водяных растений, травы и грибы на всем этом необъятном, полном влажных дуновений и рыбьих всплесков пространстве подают друг другу тайные вести, которых она не в силах ни услышать, ни понять.

Никогда раньше она не оказывалась ночью так далеко от дома. Все живое вокруг было само по себе, а она — совершенно одна. И все-таки страха, несмотря ни на что, Марта пока не испытывала, хотя понятия не имела, куда идти и где та тропа, которая приведет ее к какой-нибудь дороге.

Звать на помощь она тоже не собиралась. Глубоко внутри что-то подсказывало ей: человек во мраке ночи становится похож на распахнутую дверь. И если он позовет, неизвестно, какие темные силы могут откликнуться…

3

У мертвых проблем со временем нет. Спешить им особенно некуда.

Он и не спешил, хотя костлявая тень только пронеслась рядом, дохнула смрадом и холодом, разнесла в пыль трухлявую обомшелую деревяшку и сгинула.

Сейчас, сидя на корточках в сырой, заросшей багульником и мелкими осинками низине, в которой постепенно копился сумрак, Валентин выжидал, изредка поглядывая вверх — туда, где прямо над головой набухала дрожащая капля какой-то звезды.

Отсюда до берега озера было метров триста — сплошь кустарник с участками редколесья, заболоченные прогалины, одна из которых обманула, прикинулась травянистым лужком, и он с ходу ухнул в черную жижу выше бедер, кое-как выдрался и рванул в обход чащей, хлюпая, обдирая лицо и сипло матерясь сквозь зубы.

Как только ему удалось восстановить дыхание и собрать воедино панически мечущиеся обрывки мыслей, Валентин отчетливо понял, что ничего другого и не оставалось. Действовал он правильно. Спятившая девчонка стреляла на поражение, в упор, и если б у нее имелся хоть минимальный навык обращения с оружием, беспокоиться ему было бы уже не о чем. Другой вопрос — почему выстрел был единственным, хотя все те леденящие секунды, пока он, петляя и пригибаясь, заячьими скачками мчался к зарослям, пятно его светлой рубашки на темном фоне служило отличной мишенью.

Только раз ему случилось побывать так же близко от конца. Очень давно, еще в интернате, в Вяземском, на другом краю света. И там была железная дорога — словно уже тогда она его, мокрохвостого щенка, намертво приковала к себе ржавой цепью.

Оба желтых трехэтажных корпуса заведения, обнесенные дощатым забором, который, само собой, ни для кого не был препятствием, располагались метрах в трехстах от линии Транссиба. Точно так же чисто декоративной была и проволочная ограда, разделявшая мужской и женский корпуса интерната. А гудки тепловозов и грохот составов, катившихся мимо днем и ночью, действовали на малолеток похлеще боевой трубы.

Главная забава была такая: удрать вдвоем-втроем после уроков с территории, выбраться за околицу и у подножия лесистой сопки, там, где начинался длинный подъем-тягунок и поезда сбрасывали ход, дождаться товарняка, запрыгнуть на платформу или на подножку хвостового вагона и прокатиться через перевал до следующей сопки, где опять начинался подъем. Затем — с ходу на насыпь, пару километров в обратном направлении по распадку на своих двоих, и то же самое на встречном. Называлось — «смотаться в Находку». С той разницей, что на обратном пути состав сбрасывал скорость на входном светофоре станции Вяземское.

Экстрим этот, как сейчас сказали бы, давал недолгое ощущение свободы; к тому же в распадке, в стороне от колеи, были ягодники, и они обжирались голубикой, а заодно приванивающей клопом крупной красникой, чтобы потом неделю маяться животами и линять с уроков в медпункт.

В тот раз их было четверо — трое пацанов и Цыплячья Роза, девчонка постарше, которая упорно держалась их компании. Вся словно скрученная из ржавой проволоки, с пугающим взглядом исподлобья, с немытыми смоляными патлами, остриженными, будто овечьими ножницами, в кружок. Никто уже не помнил, откуда взялось прозвище, а имени ее толком они не знали, потому как учились в разных классах. Цыплячья Роза ходила в штанах, не признавая «бабских тряпок», и во всем была с ними на равных.

До распадка добрались без происшествий — попался состав сплошь из хопперов-рудовозов, цепляться на них было проще простого. Однако на обратном пути ждать пришлось долго — что-то случилось на Магистрали, ни пассажирских, ни товарняков не было до тех пор, пока не стало смеркаться. За все это время мимо пронесся только тяжелый тепловоз-спарка, обдав их приторной копотью соляры. Наконец, когда они уже стали подумывать, что придется кантовать ночь в тайге, на втором перевале показался длинный состав в сторону Вяземского.

Все четверо прятались в кустах у подножия сопки, в двух шагах от полотна, и не сразу рассекли, что весь он состоит из платформ с зачехленными брезентом военными машинами — вроде бы танками. Причем борта платформ опущены — хуже некуда. Только в середине состава виднелись два крытых товарных вагона сопровождения без тормозных площадок. Но выбирать особо не приходилось — перспектива ночевки в лесу никого не вдохновляла. Поэтому, когда локомотив сбавил ход, взбираясь на склон, они выдвинулись из зарослей, переглядываясь и подталкивая друг друга локтями.

Первым выпало прыгать Валентину, который уже успел сообразить, что дело швах. Гусеничные машины, закрепленные растяжками на платформах, оставляли свободными метра по три с каждого конца. Но при опущенных бортах зацепиться там было не за что — голые доски, а растяжки находились слишком высоко.

Валентин подождал, отсчитывая колесные пары: «и-раз, и-два, и-три, и…», набрал побольше воздуху, оторвался от своих и побежал вдоль полотна, постепенно набирая скорость. А когда почти догнал проплывающую мимо платформу — оттолкнулся и прыгнул «щучкой», вытянув руки перед собой и надеясь неизвестно на что. Скорее всего, на стальной трос растяжки, который должен был вот-вот подоспеть.

В последнюю секунду он успел почувствовать, как балластный гравий под ногой упруго подался, гася толчок, и прыжок получился вялый, совсем не такой, как он рассчитывал. Тело по грудь оказалось на платформе, пальцы судорожно цеплялись за неровности настила, но разница в скоростях давала себя знать, его упрямо тянуло вниз, и он начал постепенно, сантиметр за сантиметром, сползать.

Валентин бешено засучил ногами, ловя коленом стальную закраину борта, но при таком положении та оставалась недосягаемой. Вывернув шею, он покосился через плечо. Далеко внизу, словно выхваченная камерой из полумрака, дергалась чья-то тощая нога в серой штанине и растрескавшихся сандалиях с плохо застегнутым ремешком. Под ней мельтешащей полосой бежал гравий, лоснилась головка рельса, а в сантиметре от сандалии вращалось, гудя и сверкая отшлифованным бандажом, тяжеленное колесо.

Он не сразу понял, что нога — его собственная и что если уступить еще чуть, хоть миллиметр, многотонная железяка превратит его в кровавый шматок мяса. После чего, срывая ногти в щелях между досками настила и извиваясь, как червяк, мигом взлетел на платформу, рухнул навзничь и до самой станции провалялся, как труп, следя только за тем, как подмигивает в прогалинах облаков далеко вверху точно такая же звезда.

Остальные трое благополучно погрузились на платформу в хвосте состава, а когда сошлись у светофора спустя полчаса, Цыплячья Роза только и сказала: «Ну ты дал! Мы там чуть не обоссались». Это означало, что они все видели. Хотя и не имело особого значения, потому что они пропустили вечернюю поверку, а в корпусе «Б» их уже караулил Штакет со своими подручными…

Все это мигнуло и пропало в памяти в те считанные секунды, пока Валентин сдирал с себя пропитавшиеся вонючей торфяной жижей светло-кофейные в прошлом брюки. Первым делом он вытащил из кармана деньги — доллары и те, что были при нем. Вместе со скомканной пачкой купюр на сырой мох, тупо звякнув, выпали ключи от городской квартиры. За ними последовали какие-то бумажки и леденец в сиреневой обертке. Поднимать он не стал, а занялся штанами: требовались серьезные усилия, чтобы придать им более-менее пристойный вид.

Покончив с этим, Валентин натянул на себя брюки, рассовал по карманам барахло, выпрямился и стал прислушиваться.

Окончательно стемнело, в подлеске шуршали какие-то твари, похрустывали, словно расправляясь после дневной жары, заросли, пикировали на потную шею комары. Со стороны берега не доносилось ни звука.

Он выругался сквозь зубы и потоптался, разминая затекшие ноги. Еще раз взглянул в сторону берега. На мгновение вспыхнула слепая ярость — девчонка обставила его по всем статьям, а теперь, конечно, давным-давно свалила вместе с катамараном. Надо подумать, как выбраться отсюда. Первым делом следовало отыскать мобильник. Но пользоваться им — только в крайнем случае, не исключено, что Марта поднимет шум. Хотя вряд ли — тогда ей придется объяснять, где она раздобыла оружие, а заодно и крупную сумму денег. В любом случае, сначала нужно сориентироваться в ситуации.

Обратный путь к берегу показался Валентину много длиннее: на прогалину за болотцем его пригнал слепой инстинкт, а назад, в сумраке, пришлось двигаться неторопливо, выбирая дорогу и стараясь на всякий случай производить минимум шума. В густом лозняке, где уже ощущалось влажное дыхание плеса, ему даже почудилось, что все, заплутал, но внезапно кусты расступились. Валентин разглядел расстеленный плед, примятый травостой, спуск к воде — и застыл, озираясь.

Девчонки здесь нет, отметил он со странным сдвоенным чувством. С одной стороны — облегчение. С другой — интуиция. Если бы Марта осталась ждать его здесь после того, как уже попыталась прикончить, это могло каким-то образом повернуть ситуацию в его пользу. Почему — Валентин не знал. И никаких рациональных объяснений.

Он почувствовал, как внезапно пересохло в горле, несмотря на то, что вокруг все было сырое — пала роса. Сделал шаг-другой, оказался на открытом пространстве и направился прямиком к опрокинутой бутылке каберне. Под ней на ворсистой ткани темнело широкое пятно. Протянул руку, взболтнул, — внутри еще кое-что оставалось. Жадно допил, откинув голову и механически двигая острым кадыком, опустился на четвереньки и взялся за поиски брошенного впопыхах мобильного.

Результата не было — телефон как в воду канул. Валентин ощупью обследовал всю поляну, остро сожалея, что при нем ни спичек, ни зажигалки с фонариком, и в конце концов спустился к воде.

Гавриловский плес лежал неподвижно, окрашенный в цвета почерневшей меди. На прибрежном песке, там, где в него врезался нос катамарана, еще виднелись следы. Примерно в полукилометре на воде вырисовывался какой-то неподвижный предмет, но на фоне быстро догорающего закатного неба он сливался с отражениями ольховых рощ и тополей на противоположном берегу, поэтому понять, что это такое, не удавалось.

Рыбацкая лодка, — решил Валентин. Переступил с ноги на ногу, наклонился и поднял облипшую мокрым песком бейсболку Марты. Поднес к лицу, понюхал и внезапно подумал, что после их стычки у девчонки проблем не меньше, чем у него. Значит, вернувшись и слегка оправившись от шока, она первым делом бросится к своему Роде, чтобы задать ему пару вопросов, а ответы на них парню, скорее всего, известны — не младенец…

Чертовщина — в ушах у него до сих пор стоял звук выстрела, а в волосах было полно древесной трухи. Не надо было перегибать палку — вот что важно. Лучше, чем кто-либо другой, он знал, на что способен доведенный до крайности подросток. И у Марты был четкий план, она обо всем позаботилась, хотя весь этот ее план избавиться от него выглядел сейчас чистым бредом. Во всяком случае, сперва она не собиралась его убивать, это точно, — иначе зачем было совать ему эти неизвестно откуда взявшиеся доллары?

С телефоном, скорее всего, придется распрощаться, — подумал он. Если, конечно, Марта не прихватила его с собой. Да плевать — дома валяется другой с тем же набором номеров в памяти. Сейчас его больше занимала эта вроде бы рыбацкая лодка, маячившая вдалеке. Кричать отсюда бесполезно, к тому же там не видно никакого движения, но все-таки шанс. Если пойти влево по берегу, то через некоторое время он окажется намного ближе к рыбакам. Может, тогда и получится.

Он наконец-то смог помочиться — тяжесть, которая все еще давила в паху, отпустила. Развернул бумажку, сунул за щеку леденец, но едва двинулся вдоль берега, все сразу пошло вкривь и вкось. Песчаная полоса оказалась короткой и быстро сменилась зарослями и топкой глиной. Пришлось разуться, закатать брюки и брести по мелководью, потому что соваться в глухие прибрежные заросли было жутко, тем более босиком. При этом следовало держать в поле зрения далекую лодку, а темнота ее мало-помалу заглатывала, пока окончательно не сожрала. Теперь оставалось только гадать, здесь ли еще хреновы рыбачки или давным-давно перебрались на другое место…

Только через час он оказался там, откуда, по прикидке, до невидимой лодки было всего ничего — метров двести. Впереди зачернела горбатая заросшая коса, на конце которой бледно мерцал язык голого песка, вытянутый в озеро. Валентин прошлепал через мелководный заливчик и повернул к оконечности косы. Там он остановился, набрал побольше воздуху и отчаянно заорал:

— Э-эй, на борту! Есть кто живой?..

Ответа не последовало, хотя не слышать его не могли — звук широко раскатился по всему плесу и отразился невнятным эхом от дальнего берега.

— Молчат, гниды! — Валентин сплюнул в воду и снова заорал: — Эй, там, на лодке! Отзовись, блин, будь человеком!..

Темнота промолчала и на этот раз. Он дернулся и заметался по берегу, отмахиваясь от комарья и лихорадочно соображая, что бы еще предпринять. Единственный шанс выбраться отсюда улетучивался на глазах — да и был ли он? Наконец ему удалось взять себя в руки. Валентин остановился, вглядываясь до рези в зеленоватую завесу поднимающегося над плесом тумана.

Слева проступали очертания кустов, правее неподвижной массой стоял тростник, слабо колыхаясь при полном безветрии. Впереди угадывалась открытая вода, издевательски подмигивали редкие огоньки на противоположном берегу, а ближе к тростнику, метрах в пятнадцати от него из воды торчала здоровенная коряга — обломок древесного ствола, зализанный волнами.

Валентин выругался сквозь зубы, помянув рехнувшуюся приблудную сучку, и в ту же секунду боковое зрение дало знать: что-то не так. Мгновенно перевел взгляд: черная коряга в воде едва заметно пошевелилась.

Он не сразу поверил себе, но похолодел. И тут же снова уловил смутное движение, облился потом под сырой одеждой и стал шаг за шагом отступать к зарослям.

— Т-ты… — пролопотал он, заплетаясь языком. — К-кто там? Т-ты к-кто такой?

— Кто-кто… — чуть погодя простуженно заперхало с воды. — Лезут тут всякие… Я-то, дурак битый, напугался — рыбнадзор, думаю, все, ща повяжут… Ты какого ляда тут делаешь?

Коряга сдвинулась с места и побрела к берегу, хлюпая забродами и постепенно обретая очертания малорослого мужчины в ватнике и вязаной шапке, надвинутой чуть не до переносья. В двух шагах от Валентина он остановился, оглядел его с головы до ног, только что не обнюхал, и поинтересовался:

— Ну, и откуда ты такой взялся?

— Из Шаур, — Валентина уже отпустило настолько, чтобы связно отвечать. — Заблудился. Лес тут у вас, не поймешь ни черта…

— Лес, — фыркнул мужичонка. — Кошку высечь нечем. Так ты что, из этих, из крутых, что ли?

— Вроде нет. — Рыбак, судя по виду, был местный и попал сюда явно не на летающей тарелке. — В гости приехал, с компанией. Ну, приняли малость, решили прокатиться по озеру… Я и отбился.

— Чего ж они тебя не искали? — в голосе ночного рыбака звучало подозрение.

— Да я это… закемарил, — нашелся Валентин. — Может, и искали. А вас, простите, как звать?

— Это ж еще зачем? — насторожился рыбак. — Ну, допустим, Фомич.

— Ага. А меня — Николай. У вас что, и лодка тут?

Рыбак засопел, порылся в кармане ватника, присел на корточки и чиркнул зажигалкой в горсти. Затянулся короткой сигареткой, пряча огонек за полой, и только после этого спросил:

— Лодка-то зачем?

— Так ясно ж, — еще не веря удаче, воскликнул Валентин. — Мне на тот берег — кровь из носу. Выручай, Фомич, на бутылку дам.

— На бутылку… — недовольно проворчал браконьер, щелчком отправляя окурок в воду. — Туда-сюда часа полтора. Это ж не напрямик — в Шауры твои, считай, километра три лишних веслами махать. А у меня сетки поставлены…

— Я добавлю, — задергался Валентин. — Сколько?

— Сколько не жалко. Не бросать же тебя здесь в самом деле.

Он выпрямился, спустился к воде и полез в самую гущу тростника. Затем появился, волоча за цепь черную низко сидящую плоскодонку. Подогнав лодку к самому берегу, Фомич скомандовал:

— Давай на корму. Только под ноги смотри — днище скользкое, течет, падла.

В лодке были навалены веревки, самодельный якорь, сваренный из арматурного прутка, ржавое ведро и еще какой-то невнятный хлам. Едва Валентин сел, спаситель отпихнул плоскодонку от берега, перевалился через борт и взялся за весла.

Греб Фомич экономно, короткими рывками, без шума и видимых усилий, и лодка сразу же набрала ход. Коса начала быстро отдаляться, и вскоре вокруг осталась одна черно-смоляная, густая с виду и совершенно неподвижная вода, по которой стелились волокна тумана.

Валентин сидел молча, вцепившись в трухлявые борта и боясь пошевелиться, — уж больно хлипкой казалась посудина, но когда через несколько минут перед носом лодки замаячило какое-то светлое пятно, подал голос:

— Эй, Фомич, смотри, там впереди что-то…

Фомич среагировал мгновенно: бросил весла, сбил на затылок вязаный колпак и обернулся, вглядываясь. Плоскодонка по инерции прошла еще несколько метров, и теперь уже можно было различить желтые поплавки дрейфовавшего катамарана.

— Пусто, — произнес Валентин, только теперь понимая, что именно принимал с берега за большую рыбацкую лодку. — Не видно никого…

— Угу-м, — задумчиво отозвался Фомич, загребая левым и обходя катамаран стороной. Никакого удивления он не выразил, будто только и делал, что каждую ночь натыкался на озере на брошенные плавсредства.

— Может, случилось что? — машинально пробормотал Валентин. — И весел нету…

— Ты вот что, Николай… — рыбак умолк, прикидывая. — Случилось, не случилось — не нашего ума это дело. Мы с тобой ни черта не видели и не слышали, если спросят. И лезть туда не след — затаскают. Это ж смагинская посудина…

— Смагинская?

— Ну. Есть тут один такой в Шаурах — полковник. Слыхал?

— Нет, — ухмыльнулся в темноте Валентин.

— И слава богу. С ними только свяжись. В общем, ну ее, эту хреновину. Из тех, что тут понастроились, одни Красноперовы люди как люди. Иван Алексеевич нормальный мужик, ни в чем не откажет, да и Ксения, жена его… Дом у них рядом с полковничьим, забор в забор…

Он умолк, взялся за весла, и катамаран вскоре исчез за кормой, а пара-тройка уличных фонарей на шаурском берегу заметно придвинулась.

— Слушай, — нетерпеливо произнес Валентин. — А в город как теперь по-быстрому попасть? Мне на работу с утра… Автобус еще ходит?

— Последний давно был. Из Старых Шаур. Теперь уже утром, где-то около восьми. А твои-то что же?

— Мои?

— Ну те, с которыми ты, говоришь, приехал.

— А кто их знает. Может, уже свалили. Я так, на всякий случай.

— «На всякий случай» денег стоит. Шлагбаум на въезде в поселок заметил?

— Да.

— Там в дежурке парни. У одного — Виталиком звать — «опель». Деловой, отвезет. Он этим делом подрабатывает. Но такса там — только держись…

Через полчаса плоскодонка ткнулась в берег. Недалеко от воды начинался гладкий, словно проутюженный асфальт, одинокий фонарь поливал его желтым натриевым светом. Слева тянулась бетонная ограда с автоматическими воротами, и Валентин с удивлением опознал ту самую улочку, по которой сегодня в полдень они с сестрой, ее мужем и Мартой катили в джипе Савелия.

Шауры уже спали, во многих особняках окна не горели, и лишь на дальнем конце коттеджного поселка молотила рэповина из автомобильного проигрывателя и слышался шум голосов. Взлетела, вертясь, как психованная, одинокая шутиха, хлопнула и рассыпалась в небе. «Не твои парни гуляют?» — неодобрительно проворчал рыбак, принимая сыроватые купюры.

— Кто их знает, — дернул плечом Валентин, пожимая рыбаку руку. — Спасибо, Фомич. Выручил, не забуду.

Ступив на твердую землю, он обул на босу ногу свои мокрые замшевые «Пакерсон». От пропитанных грязью носков пришлось избавиться еще тогда, когда блуждал в прибрежных зарослях. До ворот усадьбы старшего брата оставалось всего несколько шагов, и только теперь Валентин почувствовал, как устал. Затылок ныл, во рту стояла едкая горечь.

Он оглянулся — ни лодки, ни рыбака уже не было. У озера золотились кроны старых ив, подсвеченные фонарем. Дальше — сплошная темнота, жутковатое пространство открытой воды, которое он только что благополучно пересек. Нехотя Валентин сделал несколько шагов и остановился перед воротами. Тронул холодный рифленый металл, поискал щель, заглянул. И сразу же услышал по ту сторону движение.

Пес Савелия сопел, ожидая его дальнейших действий, но голоса не подавал. Не в вольере, выпустили, — значит, все дома. Окна на обоих этажах темные, только в галерее на первом тлеет рубиновая контролька системы электрозащиты и подмигивают садовые светильники на газоне. Наверное, спят. И девчонка, скорее всего, тоже, потому что если б она не вернулась, все было бы по-другому.

Как она выбралась с противоположного берега, если катамаран по-прежнему болтается посреди озера? Что наплела Александре и Сергею, а может, и Савелию с Инной заодно? Плавает Марта как рыба, это точно, но ведь не вплавь же? Значит, ей была известна какая-то другая дорога. Но откуда, если она впервые в Шаурах? И какую роль во всей этой истории сыграл Родион?

В том, что без Родиона не обошлось, он был твердо уверен — деньги и оружие сказали сами за себя. Вот ему-то она выложит все подчистую, и как себя поведет парень, сейчас не угадать.

В любом случае, звонить в дом к Савелию не хотелось. На всей улице окна горели только у соседей Смагиных. «Красноперовы» — осторожно царапнуло где-то на самом донце. Что-то было связано с этой фамилией, но припомнить не удалось. Ни тогда, когда ее упомянул браконьер, ни теперь.

Да какая разница, отмахнулся Валентин. Сейчас главное — вымыться, привести себя в порядок, выпить чашку кофе и перекантоваться до первого автобуса. Неважно, где и с кем. У соседей не спят, и отлично. Плевать он хотел, что завтра они доложат Савелию о его ночном визите. С утра — домой, хоть несколько часов поспать. Голова все еще трещит, а в понедельник днем опять в рейс на двое суток. С остальным разбираться будем по ходу, когда сестра с семьей вернутся в город.

Он отступил от ворот усадьбы Смагиных и зашагал вверх по улице, уже издали зацепив взглядом зеленую соседскую калитку. Свет горел на просторной открытой веранде — сквозь решетчатую ограду даже с улицы была видна женская фигура в плетеном кресле, а калитка оказалась запертой.

4

Когда в тишине ночи взорвался звонок, Ксения даже не вздрогнула. И сразу же позвонили еще раз.

Она словно заранее знала и ждала того, кто придет непременно и надавит на кнопку у запертой калитки, прикрытую крохотным жестяным козырьком от дождя. Сначала неуверенно, как бы в сомнении, заранее извиняясь, потом еще раз — уже нетерпеливо и требовательно. Почему именно сюда — ведь свет в поселке мог по разным причинам гореть еще в нескольких домах, не только на их открытой веранде, где она уже не первый час мерно покачивалась в плетеном кресле. С тех самых пор, как поговорила с Савелием Максимовичем по телефону и окончательно убедилась, что девочка, его племянница, так и не вернулась с прогулки по озеру.

Тем не менее этот человек выбрал именно ее дом.

Ксения откинула с колен плед и поднялась, кутаясь в шерстяную, толстой вязки, домашнюю кофту. Щелкнула зажигалкой, прикурила неизвестно какую по счету за сегодня сигарету и направилась к калитке. В висках неотвязно тикали звонкие серебряные молоточки, будто отсчитывая неумолимо убегающее время, мешая сосредоточиться и собраться с мыслями. Когда она открыла, застывший в ожидании перед калиткой Валентин почему-то вполголоса произнес:

— Простите, ради бога, что потревожил в такое время. Не разбудил?..

— Нет, — так же негромко ответила Ксения, внимательно глядя на его осунувшееся лицо и покрытую ржавыми пятнами одежду. — Я не спала.

— Мой старший брат, ваш сосед… У них уже темно, похоже, все легли… Не хотелось поднимать шум… Вы ведь помните меня? Мы виделись на юбилее, днем и вечером… В общем, как-то не с руки появляться у Савелия в таком виде, и все, что мне нужно, — просто немного привести себя в порядок. Такая досада… отправились на прогулку, подвел мотор… А на том берегу я заблудился, и после этого…

— Идемте в дом, — она прервала его на полуслове, голос звучал ровно: будто ответила рассеянному прохожему, который спросил о какой-то мелочи, а не впрямую набивался на ночлег. — Нет проблем. Только постарайтесь не шуметь, чтобы не разбудить мужа. Иван Алексеевич вчера выпил лишнего и может неправильно расценить ваш визит.

Распахнув калитку, Ксения отступила, пропуская Валентина. Затем обогнула его и зашагала впереди по плитам дорожки к дому. За спиной прозвучал короткий хрипловатый смешок, в котором слышалось некоторое облегчение, и она без труда догадалась, что ночной гость совершенно не заинтересован в том, чтобы, кроме нее, кто-то еще узнал о его появлении в поселке.

Потому что Марта, уплывшая вместе с ним на катамаране, так и не вернулась. Ни тогда, когда она звонила соседям, ни позже. Чтобы окончательно удостовериться в этом, Ксения даже поднялась на второй этаж в свою спальню — оттуда как на ладони просматривались дом Смагиных и лужайка перед ним. Последними, кого около полуночи она увидела идущими со стороны озера, были Савелий Максимович и его сын Родион.

Именно тогда она все окончательно поняла, накинула кофту и спустилась на продуваемую ночным ветром открытую веранду. Включила свет, опустилась в кресло-качалку, закутала ноги пледом и принялась ждать.

Валентин объяснил свое появление в нескольких словах — и Ксения, конечно же, не поверила ни одному из них. Да она и не собиралась ни о чем допытываться. Просто пристально следила за каждым его движением сухими от бессонницы глазами. Ему были выданы чистое мохнатое полотенце, крем для бритья, нераспакованный «Жиллет» и пара щеток — для обуви и платяная. После чего поздний гость осторожно, держа при этом двумя пальцами за задники перемазанные грязью замшевые туфли, пробрался в ванную. Ступни у него оказались заметно большего размера, чем полагалось бы при таком росте.

В ванной он провел больше получаса; за это время Ксения сварила кофе и настрогала бутербродов. Умытый, до блеска выбритый, с мокрыми волосами, Валентин накинулся на еду с жадностью, словно оголодавший пес. Брюки ему удалось кое-как отчистить, а вот пятна на светлой рубашке пришлось застирывать, и теперь она подсыхала на плечиках над плитой. Окно кухни было распахнуто в сад, в него угрюмо заглядывала августовская ночь.

Выйдя из ванной и повозившись с рубашкой, он уселся за стол как был — голый по пояс, и она избегала смотреть на его сухощавый безволосый торс, обтянутый бледноватой веснушчатой кожей с многочисленными розовыми родинками на груди и между лопаток. Лишь его руки — с неожиданно рельефно выступающими мускулами и рыжеватым пушком, сгущающимся на запястьях в настоящую поросль, — время от времени притягивали ее взгляд. Тогда, например, когда ей пришлось встать со своего места, чтобы долить ему остывшего кофе.

Наполнив чашку, Ксения села напротив на кухонный табурет и снова закурила — привычное действие как бы очерчивало границы ее личного пространства. И сразу же поняла, что Валентину это не по нутру, что он с трудом терпит курящих женщин.

Но и за язык его никто не тянул — он сам заговорил о том, что произошло с ним и девочкой. Вначале монотонно, невыразительно, будто продвигаясь по минному полю и опасаясь сделать неверный шаг, подыскивая нужные слова, а потом — все смелее и тверже.

— И чего нас понесло в сторону этого Гавриловского плеса, что за причуда такая — до сих пор не понимаю! Дурость какая-то…

Он как будто сокрушался, винил себя. Ксения, прекрасно разбиравшаяся в местной топографии, и сама понимала, что новичку не стоило пускаться в такое далекое путешествие на неуклюжей плавучей игрушке, тем более под вечер. Мало-помалу он добрался до того момента, когда мотор катамарана забарахлил, — и тут его голос зазвучал уверенно, даже слегка раздраженно:

— Слава богу, мы как раз были в двух шагах от берега. — Он сделал короткую паузу и впервые с момента своего появления здесь быстро и пристально взглянул на Ксению, будто проверяя ее реакцию. — В общем, я принял решение… и племянница, конечно же, согласилась со мной…

— Да, конечно, — кивнула она, выдержав его взгляд. Глаза были прозрачные, как виноградины, и лживые до дна. — Незавидная ситуация, я понимаю…

— В общем, кое-как выбрались на берег… — Валентин усмехнулся и отодвинул опустевшую чашку. — Местность незнакомая, телефон взять я не догадался, думал, вся эта затея — на час-другой, не больше. От катамарана никакого проку, потому что весла остались дома, и никто из нас даже не обратил на это внимания… — он замолчал и снова посмотрел на Ксению. Однако на этот раз как-то неуверенно.

— И что же потом? — спокойно спросила она.

Он начал что-то возбужденно объяснять, а она вдруг перестала слышать и понимать. В ушах зашумело. Слева над височной костью толчками, с нарастающей силой, запульсировала боль.

Ксения коснулась кончиками пальцев ледяного виска, потерла, прикрыла ладонью глаза и не увидела, как Валентин мгновенно насторожился. Теперь он уже ни на миг не отрывался от ее лица.

— Почему же вы не пошли вместе? — глухо спросила Ксения.

— Не мне вам объяснять, какие подростки упрямые…

— Все равно нельзя было бросать девочку на берегу одну. Это неправильно.

Валентин пренебрежительно отмахнулся:

— Правильно, неправильно… Спит ваша девочка давным-давно и видит десятый сон. Вы понятия не имеете, что это за характер! Повздорили мы, как водится, из-за пустяка — в какую сторону повернуть, чтобы выбраться. Я предлагал идти вдоль берега. Говорю: встретим кого-нибудь, люди подскажут. А Марта уперлась и ни в какую — нужно в чащу, через лес, там должна быть дорога… В конце концов развернулась и ушла. Так что не я ее, а сама племянница меня бросила. Что ж мне — силком ее волочь? Я разозлился, плюнул и пошел, как собирался. И оказался прав. Наткнулся на рыбака, тот переправил меня в Шауры. Правда, вот — перемазался весь, угодил в болотину… Благодаря вам возвращаюсь… в человеческий облик, так сказать, — голос Валентина напрягся.

Ксения снова потерла ноющий висок, провела рукой по волосам и, не глядя в его сторону, потянулась к пачке «Мальборо», лежащей рядом с пепельницей на кухонном столе.

— Вспомнил! — вдруг с облегчением воскликнул Валентин, перехватывая ее запястье и крепко сжимая. — Мы тут беседуем, а меня все допекает: где же это я с вами раньше виделся? И вот — вспомнил! В поезде, в двухсотсемидесятом, Севастополь — Санкт-Петербург. Я работал проводником, а вы ехали с мальчиком. И точно таким же жестом пригладили волосы, когда я принес чай… Верно?

— Отпустите руку, — негромко проговорила Ксения.

Он мгновенно разжал пальцы.

Она взяла сигарету и, щелкнув зажигалкой, проговорила:

— Да. Больше того, Валентин Максимович, мы с вами вместе полночи разыскивали по всему поезду этого мальчика, моего сына. Его звали Тимур, и он исчез, когда я неожиданно заснула. А этого со мной никогда не случалось, и не могло случиться просто так.

— Что, вы говорите, произошло? Я как-то смутно припоминаю…

— Ох, только не надо лгать! — устало остановила его Ксения. — Все-то вы отлично помните… И не повышайте, пожалуйста, голос. У меня болит голова, к тому же разбудите мужа… Вы сами сказали, что узнали меня. — Она закашлялась и погасила сигарету. — И происшествие было не из тех, чтобы смутно припоминать, поскольку дело касалось непосредственно вас. Ребенок бесследно исчез из вагона, который вы обслуживали, причем один, без напарника. Тот, по вашим словам, загрипповал, и вам приходилось управляться за двоих. Это я тоже почему-то запомнила… А когда проснулась после полуночи и не обнаружила рядом Тимура, то сразу же постучала в ваше купе. И вы, Валентин Максимович, мне мгновенно открыли, хотя перегон был длинный и в других вагонах проводники спали. Скажу сразу: я помню всю эту кошмарную ночь по минутам, по секундам. Мы с вами в поисках Тимура прошли от головы до хвоста состава, осматривая плацкартные вагоны, каждый туалет, тамбур, служебку, все закоулки, прислушиваясь, не донесется ли детский голос из-за запертых дверей в спальных вагонах, а вы тем временем настойчиво убеждали меня не поднимать шум до утра. Мол, мальчик обязательно найдется, уснул где-нибудь, набегавшись. Однако я все-таки бросилась к начальнику поездной бригады… Вообще-то, в тех обстоятельствах вам следовало бы вышвырнуть меня на насыпь вслед за Тимуром. Потом туда же отправить наши вещи — и дело с концом. Шито-крыто. Могли бы спокойно отдыхать…

— Что за чепуха? Простите, не припомню, как вас зовут?

— Ксения… И вы все время твердили: Ксения, не плачьте, успокойтесь, все будет хорошо, мальчик найдется. Где-нибудь спит, утром все образуется. И впрямь образовалось…

— Но я-то тут при чем? — вскинулся Валентин. — Действительно, мы с вашим сынишкой немного поболтали о том о сем, когда вы задремали. И я вам об этом говорил. Он расспрашивал о поездах… В последний раз я его видел, когда мальчик отправился в ваше купе, а я начал мыть стаканы и прибираться. Верхний свет был погашен, горели ночники. Потом я заперся у себя в служебном купе — нужно было слегка вздремнуть перед длинной стоянкой в Запорожье, я же один на весь вагон. Тут вы и постучали… Все это я подробно изложил в рапорте начальнику пассажирских сообщений, а затем следователю транспортной прокуратуры. Меня вызывали несколько раз, пока шло расследование. Разве не было доказано, что это просто несчастный случай?

— Кого интересует это вранье? — не выдержав, закричала Ксения. — Несчастный случай! Это вы убили Тимура. Столкнули его на рельсы, потому что… Потому что мой сын просто не мог самостоятельно открыть дверь тамбура, и уж тем более высунуться из нее на ходу! Вы убийца, и можете не сомневаться, рано или поздно я это докажу…

— Богом клянусь! — Валентин вскочил, с грохотом отшвырнув стул. — Это несчастный случай, я не имею к нему никакого отношения. Вы просто сходите с ума, Ксения!

— Я не верю вам, — судорожно вздрагивая, проговорила она. — Ни на грош. Я только одного не могу понять: зачем? Зачем вы это делаете? Кто вы такой? Сначала Тимур, теперь эта несчастная девочка, Марта… Может, и другие… Не молчите, ответьте мне: почему?..

Валентин был в полной панике. Растерянно глядя на мгновенно распухшее и подурневшее лицо Ксении, он лихорадочно подыскивал какие-то слова, чтобы успокоить женщину. Проклятый идиот! И дернуло же его сунуться именно в этот дом! Почему он сразу не узнал ее среди гостей Савелия? Эта полоумная вбила себе в голову дурацкий бред и не оставит его в покое… Теперь их уже двое против него — девчонка и Ксения. Не зная, как выпутаться из этой ситуации, он все еще продолжал стоять на месте, вцепившись побелевшими пальцами в трубчатую спинку кухонного стула.

Выручил его хозяин дома.

Иван Алексеевич, в пестрых пижамных штанах, грузно возник на пороге, протирая припухшие с похмелья глаза, и, слегка заплетая языком, осведомился: «Что тут з-за шум, Ксюша? Ты п-почему не спишь?» Женщина стремительно бросилась к двери. На ходу она обернулась к Валентину и процедила сквозь зубы: «Убирайтесь отсюда! Чтоб духу вашего не было!»

Не дав мужу толком осмотреться, она вытолкала его в коридор и, плотно прикрыв двери, повела в спальню. Там, сама уже едва держась на ногах, она проговорила, прилагая огромные усилия, чтобы голос звучал мягко и убедительно:

— Вечно тебе чудится шум, Иван! Спи, я просто вышла попить. Сейчас вернусь, только погашу свет…

Когда она снова вошла в кухню, Валентина там уже не было. Он словно растворился в густом и плотном ночном воздухе; лишь над плитой покачивались пустые плечики, на которых сохла его рубашка. Ксения сняла их, держа двумя пальцами, как зачумленные, осторожно положила на подоконник, закрыла окно и придвинула стул к обеденному столу.

Она ничего не слышала: ни шагов, ни щелчка автоматического замка калитки. Он просто метнулся на улицу, прикрыв за собой, и на этом — все!

Мучительное сожаление охватило ее. Теперь она никогда не узнает о последних минутах жизни сына. И будет вечно терзаться проклятыми вопросами, на которые никто никогда не даст ответа…

Бормоча: «Дура полоумная! Не трогал я твоего мальчишку, пальцем не коснулся…» — Валентин обернулся и со злостью пнул ногой калитку. Маслянисто щелкнул замок.

Куда теперь? Стоя спиной к ограде участка Красноперовых, он растерянно озирался в полной темноте. Фонари в поселке уже не горели, но на востоке мутно серело. Успев заметить, как на веранде и во всем доме, куда его занес слепой случай, погас свет, Валентин повернул и зашагал вверх по улице, смутно припоминая дорогу. Где-то через квартал асфальт кончится и широкая бетонка сама приведет его к шлагбауму и посту охраны. А если пойти в другую сторону, рано или поздно он окажется на автобусной остановке в Старых Шаурах…

Никакой вины перед Ксенией он не чувствовал. Мальчик был замечательный — умненький, доверчивый, живой, лукавый и страшно подвижный. У него и в мыслях не возникло… просто протянул руку, погладил по смуглой, тугой, с темным румянцем щеке… Убийца? Никто бы не посмел так его назвать, даже знай он всю правду. Судьба в мелочах повторила, заново проиграла, теперь уже без его участия, то, что случилось давным-давно, когда он еще только начинал на Транссибе.

Распахнутая дверь тамбура, мокрая тьма, свист в ушах и грохот колес, в котором начисто глохнет любой, даже самый отчаянный вопль…

Ядовитый вкус наслаждения он помнил и сегодня, хотя прошло уже столько лет с той ночи, когда ему точно так же пришлось остаться в вагоне одному. Но не по собственной воле — его напарница Оксана тайком сошла в Омске делать аборт и лишь на обратном плече маршрута вернулась — зеленая, как недозрелый крыжовник, и едва волочащая ноги.

Пацан сел после Тюмени, на разъезде, где стояли всего минуту, с билетом до Перми. На вид ему было двенадцать, не больше, но позже выяснилось, что на самом деле он на пару лет старше. Его никто не провожал. Нутром Валентин мгновенно почуял, что в засаленной сумке подростка — серьезные деньги, что это курьер, безымянная пешка в чьем-то бизнесе, скорее всего, связанном с дурью. А ближе к ночи он взял мальчишку в оборот — не из-за денег, хотя позже все-таки пришлось их забрать, а от сумки избавиться.

Полупустой вагон несся, когда в запертом служебном купе щуплым куренком этот дурачок трепыхался у него в руках, шипя бессмысленные ругательства и размазывая слезы по грязному, перекошенному гримасой лицу. Потом трусливо заныл, но в конце концов притих, они даже попили чайку с карамельками и мирно разбежались бы покемарить, если бы поезд на перегоне между Тюменью и Екатеринбургом то и дело не останавливался. Стоянки были короткие, по две-три минуты. В вагон лезли без билетов какие-то тетки с мешками, похмельные работяги и желтые молчаливые китайцы с горами баулов. Пакостный отрезок. Когда все опять затихло, он направился в тамбур с веником — прибрать грязь, которую нанесли садившиеся ночью пассажиры.

Тот паренек, вытянувшись, как струна, неподвижно стоял в тамбуре, глядя в темное стекло двери. Там отражалось узкое бескровное лицо с провалами на месте крепко зажмуренных глаз. Кровь снова бросилась Валентину в голову, он отшвырнул веник, цепко сгреб мальчишку за тощее плечо правой, а левой стал лихорадочно возиться с мелкими пуговицами — на новых форменных брюках, плохо пошитых, неудобных в ходу, молний еще не полагалось. От возбуждения Валентин едва не потерял сознание — и все-таки получилось!

Только когда все было кончено, расслабленный и слегка ошалевший, он дал слабину.

Пацан достал его своими сопливыми угрозами, истерикой и отчаянием, смешанным со страхом, что все может повториться еще не раз, а до Перми далеко. Но даже не это, не то, что он совершенно не сопротивлялся, — все последующее произошло неожиданно и заняло считанные секунды. Валентин, больше уже не обращая внимания на парнишку, распахнул входную дверь вагона, чтобы вымести мусор. Поезд, гремя и раскачиваясь, мчался, а каким-то поддатым работягам с нефтепромыслов вздумалось под самое утро подымить в тамбуре соседнего вагона. Мальчишка дернулся туда, сделал едва приметный шажок, крикнул, — ничего не оставалось, как вытолкнуть его навстречу несущейся в темноте насыпи…

Ну вот — наконец-то Валентин понял, куда двигаться. Поначалу ошибся, его занесло в какой-то тесный переулок, окончившийся тупиком и бесноватой овчаркой, с хрипом кидавшейся на проволочную ограду. Но теперь он точно знал, где шлагбаум, — под ногами стелились гладкие бетонные плиты, а далеко впереди желтел свет в окне будки охраны.

…Сына этой Ксении звали Тимур. Все точно. И на первый взгляд не было ничего общего с тем, давним, почти забытым.

Поздним вечером они сели вдвоем в его вагон — на южных направлениях он предпочитал работать в плацкартных. Места у женщины с мальчиком оказались в первом купе, сразу за служебным. В том, где обычно до самого отправления держат броню по линии Минобороны, МВД и спецслужб.

Две нижние полки — красивая синеглазая молодая женщина в пестром открытом сарафане и непоседливый мальчик лет восьми в майке и шортах. Оба загорелые, довольные, слегка утомленные проводами, напутствиями и объятиями шумного татарского семейства. Горбоносый бровастый старик татарин — Валентину он запомнился как-то отдельно — о чем-то без конца клокотал, кивая клювом, как сердитый ворон.

Он сразу почувствовал к обоим пассажирам симпатию. Молодая женщина осталась в вагоне, а ее сынишка спрыгнул на перрон… «Тимур, вернись немедленно!» — крикнула она, тут же появляясь в тамбуре. «Там же дышать нечем, мама, — запротестовал мальчишка. — Жарища! Я пока постою на перроне с проводником…» — «Не волнуйтесь, — посмеиваясь, произнес Валентин, — я пригляжу за парнем. До отправления еще девять минут…»

Ксения неохотно скрылась в вагоне, а он спросил у парнишки, умеет ли тот играть в шахматы. «Еще бы! — ответил Тимур, взглянув надменно. — А что?» — «Приходи ко мне в купе, когда освобожусь, сыграем, у меня есть дорожные. Купил во Владивостоке…» — «А вы и там бывали?» — оттаял мальчишка. Валентин кивнул. «Приду! Расскажете про Тихий океан?» — сверкнули жемчужные влажные зубы и улыбка во весь рот…

Когда отправились, все пошло обычным порядком: билеты, постельные комплекты, беготня по вагону; но что заставило его, обычно такого осторожного, тщательно обдумывающего на людях каждое слово, каждый шаг, потерять голову? Какой демон толкнул бросить таблетку в стакан с чаем, который заказала Ксения, а затем настороженно вслушиваться, что происходит в соседнем купе?

Тимур, когда мать уснула, сыграл с Валентином пару партий в шахматы, проиграл, заскучал и отправился чистить зубы. Потом улегся на свою полку, уже застеленную Ксенией чистой домашней простыней поверх сыроватого железнодорожного комплекта, но тут же вскочил. Валентин был ни при чем — мальчишке не спалось. Такой уж он уродился: любопытный, непоседливый и вездесущий. В следующие полчаса он буквально замучил его расспросами: что и зачем в вагоне, почему не работает это и отчего нет того-то. Опять ненадолго прилег, свет уже был погашен, стемнело, а на первой же стоянке выскочил к нему на перрон и больше не отходил…

«Тут я и слетел с резьбы, — поморщился Валентин, невольно ускоряя шаг. — Завелся, как последний пидор. Ведь говорил себе: затихни, не надо этого, ты разве не помнишь, что было за Тюменью? А в Бикине? Забыл, почему тебе пришлось валить оттуда? Как собственный брат чуть не уложил тебя из нарезного ствола своего штуцера?..»

Он остановился, озираясь и бормоча под нос, — нервы зашкаливали, но пост у въезда в Шауры отсюда был уже хорошо виден.

…Не отходил. Вцепился, как клещ: «Ну мне совсем-совсем не хочется спать, дядя Валентин, честное слово! Я еще побуду в тамбуре с вами, чуть-чуть… А можно эту дверь открыть? Ну пожалуйста, я только монетку брошу, на память… Ух ты, здорово, — земля едет!..»

И он, битый-перебитый дурень, повелся, пошел на поводу, и у кого — у настырного малолетки! После тяжелой духоты вагона, где, как всегда, не работала вентиляция, свежий воздух будто начисто выдул мозги. Трепещущая на ветру легкая маечка, влажный разрез яркого рта, восторг в черных глазищах, взмах смуглого кулачка с зажатой монеткой, которую Тимур добыл из кармашка шортов… черный проем за приоткрытой тяжелой дверью… Уже ничего не соображая, он обхватил мальчишку за плечи, притиснул к себе горячей спинкой — такого крепкого, шелковистого, слегка припахивающего детским потом. И тут щенок неожиданно вывернулся, бешено зыркнул и выкрикнул: не смей меня трогать, ублюдок проклятый! Оттолкнул Валентина обеими руками, слегка подался назад, нога в пляжном шлепанце соскользнула с рифленого стального порожка и… все. Исчез. Как никогда не бывало.

После истории с Тимуром он больше года ни на кого не мог смотреть. Словно ослеп и оглох — так потрясла и испугала его эта нелепая смерть. А тогда сил хватило только на то, чтобы разыграть спектакль перед Ксенией, отвести ей глаза, и на продуманное вранье во всех инстанциях, с которыми пришлось иметь дело. А потом постараться все забыть.

Тем более что совсем рядом у Сергея и Александры подрастала Марточка, племянница, и неторопливая охота за ней с каждым днем становилась все более волнующей и острой. К тому же он привязался к ней по-настоящему…

Теперь нужно с ходу отключить поток бессвязных мыслей и образов, выкинуть всю лишнюю беллетристику из головы и собраться. Это он умел как никто — освоил еще в интернате, давным-давно. Если бы не научился, одному богу известно, где бы был теперь.

Перед шлагбаумом находилась слабо освещенная площадка. Свет был и в застекленной будке, где, по идее, должен дежурить охранник. Когда Валентин приблизился, откуда-то выскочила желтая дворняга и преградила ему путь, показывая слюнявые клыки. Он попробовал двинуться — пес залаял, и пришлось остановиться.

Наконец из будки показался охранник — здоровенный детина в камуфляже и со складной дубинкой на поясе. Вспыхнул мощный фонарь, луч уперся прямо в глаза Валентину. Он слепо заморгал, оставаясь на месте. Одновременно рука в брючном кармане торопливо отделяла от скрученных тугим роликом баксов купюру.

Называть свое настоящее имя он не собирался. И историю свою опять чуток подправил — до встречи с местным браконьером. Будто бы приехал с приятелями, остановились на той стороне озера, выпили, заблудился, мобильный остался в машине, позвонить парням не получится, потому как наизусть номеров не помнит… Может, можно с кем-то договориться, чтобы отвезли в город — утром на работу, облом…

Охранник хрипло, до хруста в челюстях, зевнул, прищурился на предрассветное небо и сказал: «Сто».

— Что сто? — не понял Валентин.

— Зеленых, — коротко ответил детина.

Он кивнул и услышал: «Жди здесь…»

Пес, настороженно следивший за переговорами, сразу потерял к нему интерес.

Пока его не позвали к вынырнувшему из сумерек со стороны поселка синему «опелю» с тонированными стеклами, Валентин успел сбегать в лесок и облегчиться. После чего отделил еще одну купюру и сунул в задний карман брюк. Осталось, следовательно, две девятьсот. Главной удачей было то, что он, где бы ни был, держал ключи от дома при себе — это стало привычкой еще в ранней юности.

Охранник сгреб сотню. Дверца распахнулась, и Валентин погрузился в темное, мягкое, пахнущее какой-то тропической чепухой нутро «опеля». Впереди в подголовник водительского кресла был надежно впаян крепкий, коротко стриженный молодой затылок. Звучала негромкая музыка.

Как только машина тронулась, Валентин прикрыл глаза и едва не прослезился. Покой и блаженство — вот и все, что он сейчас чувствовал. До самого города он продремал и ответил лишь на единственный вопрос, с которым к нему обратился водитель: на какой улице его высадить.

Валентин Смагин так никогда и не узнал, что тот, кто за какие-то сорок минут доставил его в город к самому подъезду их с Александрой квартиры, — один из племянников мужа Ксении Красноперовой. Старые Шауры буквально кишели их многочисленными родичами. Однако самому Ивану Алексеевичу начиная с той ночи надолго стало не до родни. То, что творилось с женой, испугало его до полного отрезвления.

Он редко позволял себе лишнее, однако накануне на юбилее Смагина не смог отказать полковнику с его бесконечными «еще одну, чтоб не ржавело». Слишком уж нервничал сосед, так что временами и не узнать. Обычно деловитый, подтянутый, быстрый, полковник производил впечатление человека уверенного и всегда уравновешенного, но сегодня что-то было не так. Мутное напряжение витало в воздухе пополам с тревогой и напускным радушием. С трудом пережив вместе с женой собственную трагедию, Иван Алексеевич такие вещи чувствовал моментально, однако чужих тайн знать не желал и всячески избегал сложностей в отношениях с неблизкими ему людьми. Жизнь представлялась ему ясной, простой и печальной; у него была прочная крыша над головой, приличная работа и женщина, которой он был предан. Все остальное его не касалось…

Погасив свет на веранде и в кухне, Ксения вернулась в спальню и начала раздеваться, почему-то швыряя вещи на пол, что было совершенно не похоже на нее. Поначалу Иван Алексеевич подумал, что жена все еще раздражена его вчерашним перебором. Поэтому, преодолевая головную боль и резь в желудке, он попросил не сердиться на него — так уж вышло, Смагин настаивал, беспрестанно наполнял рюмки, а он не мог противиться, впав в какой-то тупой столбняк.

— Ксюша! — окликнул Иван Алексеевич. — Ну, ты уж, дорогая, не сердись на меня, безмозглого…

Жена стремительно обернулась, и в свете ночника он увидел ее залитое слезами и сведенное судорогой бледное, как стена, лицо. Широко открытым ртом Ксения хватала воздух, не в силах произнести ни слова. Он отшвырнул одеяло, вскочил и бросился к ней.

Такое уже бывало. Впервые — после похорон Тимура, потом изредка повторялось, но не часто, и он знал, что делать. У нее внезапно останавливалось дыхание, судорога перехватывала горло, начиналась аритмия, холодели конечности. Необходимые лекарства, прописанные врачом, у которого Ксения последние двенадцать лет наблюдалась, были под рукой. Иван Алексеевич опрометью бросился к тумбочке, где обычно хранились шприцы.

Приступ ему удалось снять, и довольно быстро, однако то, что произошло потом, повергло его в полное замешательство. Он не знал, что предпринять, потому что жена повела себя совершенно необычно. Вместо слабости после приступа, смущенной улыбки и медленно возвращающегося румянца, за чем обычно следовал неглубокий, но целительный сон, Ксения, по-прежнему бледная, полураздетая, с лихорадочно блестящими глазами, начала метаться по комнате, время от времени разражаясь хриплым смехом. Наконец, остановившись, она выкрикнула: «Воды, дай мне пить!» и, всхлипнув, снова заходила из угла в угол.

Иван Алексеевич кинулся в кухню за минеральной, вернулся, подал стакан, жена жадно осушила его, позвякивая зубами о тонкое стекло, и глухо произнесла:

— Все, меня больше нет, я ухожу к сыну, прощай!

— Ксюша, тебе нужно прилечь, — жалобно начал он, — тебе станет легче, лекарство поможет, все пройдет… А я завтра побуду с тобой, никуда не поеду. Немного погуляем, сходим к озеру…

— Что ты мелешь, Иван? — она взглянула на него, презрительно морщась. — Все эти годы я искала его, понимаешь? И вот — нашла. Сам нашелся… И ничего не смогла сделать, даже просто уничтожить не сумела. Варила кофе, подавала бутерброды…

— О чем ты говоришь, милая? — растерялся он.

— Ты не догадываешься? Ну конечно, тебе никогда ни до чего не было дела… Только что здесь побывал убийца нашего сына… — Ее тоскливый взгляд остановился на чем-то позади мужа, но когда Иван Алексеевич попытался осторожно обнять ее за плечи, Ксения резко вздрогнула и оттолкнула его руки. — Уйди, ради бога. Не трогай меня. Убирайся!..

Он растерянно вернулся в кухню, чтобы снова наполнить водой стакан. Нужно дать ей снотворное; он знал, где лежат таблетки, которые она тайком от него пила. На столе стояла пустая чашка с остатками кофейной гущи, пепельница полна окурков, Иван Алексеевич опустошил ее и поставил в мойку вместе с чашкой. Кофе… — подумал он, — если Ксения пила его среди ночи, это вполне могло спровоцировать приступ. А мысли о сыне ее и без того никогда не покидали.

Прежде чем направиться в спальню, Иван Алексеевич поднялся наверх, отыскал в блокноте номер телефона врача и, совершенно позабыв о времени, позвонил в город. Несмотря на то что часы показывали четыре двадцать, его выслушали. Врач подробно расспросил о состоянии своей пациентки и какие именно препараты принимала Ксения. Потом, подумав, добавил:

— Вот что, приезжайте-ка вы, голубчик, прямо с утра. Часов в девять. Я уже буду в клинике, и для вашей жены найдется местечко. Давненько мы с ней не видались…

Ивану Алексеевичу почудилось, что из спальни донесся какой-то вскрик, он с трудом уловил слова врача и попросил повторить.

— Попробуйте успокоить жену, дайте ей обычной валерьянки, а с утра — прямо ко мне. В девять, как договорились…

Ксения, к его великому облегчению, больше не металась, а смирно лежала на своей половине кровати, свернувшись калачиком. Она тихо плакала, время от времени бессвязно вскрикивая. И ничуть не сопротивлялась, когда Иван Алексеевич приподнял ее, повернул родное, но неузнаваемое лицо к себе и вложил в закушенный рот несколько желтых таблеточек. Жена покорно, хоть и с трудом, проглотила, запив водой.

Он укутал ее пледом, поставил будильник на шесть тридцать и лег рядом, зная, что сна больше не будет.

Ксения вскоре затихла, подтянув свои круглые смуглые колени почти к подбородку, — как ребенок в материнской утробе. Напоследок она пробормотала и вовсе несуразное. Что-то вроде: «Марта, детка, ну где же ты бродишь?..»

5

В тот момент, когда Валентин усаживался на корме старой плоскодонки, Марта уже жалела о том, что сгоряча утопила его мобильный. По крайней мере, она могла бы позвонить Родиону. Ему, и никому другому, потому что возвращаться в Шауры она не собиралась, а номер Родиона помнила — в конце две семерки и два нуля. Он подсказал бы, как отсюда выбраться, и, возможно, понял бы, зачем она все это сделала.

Она еще не решила, как поступить дальше, но когда перед ней в темноте поочередно всплыли бледные лица матери и отца, внезапно вспыхнула, до боли стиснула кулаки и пробормотала: «Сделайте одолжение, оставьте меня в покое хотя бы сейчас!..»

О Валентине она больше не думала — почему-то была уверена, что все-таки добилась своего. Его просто больше нет. Как будто, пытаясь поймать прыгающим кургузым стволом пистолета его фигуру, она метила не столько в него самого, сколько в тот образ, который сидел глубоко внутри нее, вызывая непроходящую тошноту.

Далеко позади на берегу остались плед, который ей сейчас очень пригодился бы, какая-то еда и ее старая зеленая бейсболка с вышитой надписью «Oxford». Но возвращаться ради этого не стоило, а пытаться отыскать катамаран, который течение унесло неизвестно куда, уже бесполезно. Хотя, если бы она знала, где он болтается, доплыть туда ей ничего не стоило.

С катамараном вышло то же, что и с мобильным: она оттолкнула его от берега, ни секунды не размышляя, чтобы окончательно, как ей казалось, отрезать Валентину путь к возвращению. И если бы сейчас кто-нибудь спросил Марту, чего, собственно, она пыталась добиться, затевая всю эту странную и опасную игру, которая могла кончиться совсем иначе, она бы не смогла подобрать точных слов, чтобы дать ответ или просто описать свое состояние. Потому что в ее совсем не книжном лексиконе просто не было слова «отчаяние».

«И вы тоже, пожалуйста, — уймитесь!» — приказала Марта тупым спазмам, время от времени принимавшимся терзать низ ее живота. Кровь, так испугавшая ее поначалу, больше не текла, но чувствовала она себя по-прежнему раненой и разбитой. Но не беспомощной, и точить слезы по этому поводу не собиралась. Хорошо еще, что в заднем кармане шортов нашелся носовой платок. Он тоже промок, но, тщательно отжав, Марта затолкала его в мокрые трусики, что, по крайней мере, на какое-то время дало ощущение безопасности. Если бы ей сейчас предложили загадать желание, оно оказалось бы очень простым.

Странная штука — человеческие отношения в этом мире, подумала она, чувствуя, что вот-вот ее начнет бить дрожь. Сырая одежда, туман с озера, тьма, клубящаяся в зарослях, — вполне достаточно. К тому же быстро холодает. Однако она не позволила дрожи овладеть собой. Не имело смысла трястись, когда от нее требовалось совсем другое. Она пока еще не знала, что именно. Но мысль, которую она поначалу отбросила с тем же омерзением, с каким отбрасывают гусеницу, свалившуюся за шиворот, снова вернулась.

Чужой сказал правду. А это значит, что теперь все по-другому. И даже сама она больше не та Марта, которую она знала, а кто-то совсем не похожий на нее. Не известный даже ей самой. Может быть, она наделала кучу ошибок, но, так или иначе, перемены уже произошли, и с этим ничего не поделаешь. На мгновение она почувствовала жалость к тем, кто остался в поселке. Особенно к отцу — а как еще его называть? Он всегда относился к ней с неловкой нежностью, защищал от резких, порой совершенно необъяснимых и часто несправедливых нападок Александры, которые только теперь получили свое объяснение. Все встало на свои места. Просто у нее никогда не было собственного ребенка — вот в чем дело. И Александра всегда была против нее, Марты.

Она вздрогнула — в зарослях картаво и неприязненно вскрикнула какая-то птица. Не сейчас. Лучше пока спрятать мысли об этом подальше, чтобы потом во всем разобраться. Первым делом нужно найти какую-нибудь тропу в этих зарослях, которая рано или поздно приведет ее к дороге, пусть хоть проселочной. А там будет видно. Но для того, чтобы туда войти, нужен был толчок, что-то более сильное, чем простой страх заблудиться окончательно.

У воды Марта всегда чувствовала себя спокойнее, чем где-либо. Это была ее собственная стихия, как у какой-нибудь там русалки, но такой вода стала только после того, как она сумела окончательно преодолеть себя.

Внезапно Марта вспомнила один из недавних вечеров дома, когда за ужином в кухне собрались все, и ей было велено не тащить свои бутерброды в комнату, а посидеть «по-человечески». Дядюшка Валентин жевал энергично (чего стоила одна эта его гнусная манера раскрошить котлету и перемешать с макаронами, поливая кетчупом пополам с майонезом!), и вдруг принялся раздраженно жаловаться на грубость и неряшливость племянницы, на отсутствие у девчонки уважения к старшим и прочее в том же роде.

Александра подняла брови, взглянула исподлобья и тут же взялась ее щучить. Марта буквально задохнулась. Не от обиды, а от того, что невозможно никому рассказать, что вытворяет здесь этот тип в то время, когда их нет дома. Ни малейшего шанса. Ни один из них не поверит и не поймет, как день ото дня ей все страшнее оставаться с ним наедине. Если бы они любили ее по-настоящему, если бы были настоящими родителями — разве посмели бы усомниться, что она говорит правду? Тем более что даже в тот вечер налицо были улики — синяки на запястье: он перехватил ее, вывернувшись из-за угла в прихожей, и впился цепкой обезьяньей лапой. Имелся и фиолетовый след от болезненного щипка пониже плеча, старательно спрятанный под рукавом футболки.

Внутри у нее будто что-то оборвалось, а в голове разом, перебивая друг друга и путаясь в словах, закричали десятки призрачных голосов. Марта почувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика. Она вскочила со своего места так стремительно, что едва не опрокинула табурет, оттолкнула тарелку и вихрем вылетела из кухни, понимая, что от этого Александра заведется еще больше, но ей уже было на все наплевать.

Марта пронеслась через прихожую, рванула входную дверь и выскочила бы на улицу, но кто-то уже запер замок, а ключей под рукой не оказалось. Мать закричала, чтобы она немедленно вернулась и извинилась, но Марта шмыгнула в свою комнату, повернула рычажок защелки, шагнула к окну и крепко прижалась лбом к холодному черному стеклу, в котором плавали мутные отражения мебели и обоев.

Это длилось ровно секунду, пока она думала о том, не разбить ли ей это стекло головой, вспоров осколками лицо и горло, чтобы хотя бы такой ценой, в крови и боли, вырваться из проклятого заколдованного круга. После чего на мгновение потеряла сознание и очнулась сидящей на полу, тесно прижавшись к холодным ребрам батареи отопления и глядя на щель в паркете, забитую мелким сором.

Такое с ней случилось только однажды и больше не повторится. Никогда.

А сейчас ей следовало позаботиться о себе.

Марта прикусила губу и поднялась с трухлявого ствола, на котором все еще сидела. Помахала ладошкой темному озеру, отвела ветку, норовившую хлестнуть по глазам, пригнулась и нырнула в непроглядную гущу зарослей.

В раннем детстве она считалась бесстрашным ребенком. Есть робкие и осторожные с самого рождения, а есть и такие, которые готовы доверять всем без разбору: незнакомым людям, собакам, кошкам, лягушкам в луже и даже сердитым ежам на даче. Марта помнила себя такой года в четыре, но потом что-то сломалось, и теперь она знала причину. Правда, кое-что от той младенческой безрассудной храбрости, с которой она могла кинуться к обвешанному цепями чужому ротвейлеру и с восторженным визгом обнять за шею чудовище, натасканное пьяницей-хозяином на смертоубийство, — осталось.

Поэтому, продираясь в духоте и паутине среди перепутанного бурелома, оступаясь и цепляясь за первую попавшуюся ветку, чтобы остаться на ногах, тараща запорошенные глаза — лишь бы не потерять первоначальное направление, Марта твердо верила: рано или поздно заросли останутся позади. Должно же это когда-нибудь кончиться? Сейчас ей не было дела ни до колючего малинника, ни до вымахавшей в ее рост крапивы, ни до собственных ободранных коленок и горящих щиколоток. Слепое упорство толкало ее вперед, и ни малейшего страха она не испытывала. Темнота и чаща были на ее стороне, заодно с нею и ее одиночеством.

На самом деле вся эта путаница приозерной растительности тянулась метров на триста. Как только начался подъем, заросли поредели, уступая место смешанному лесу. Марта с облегчением вдохнула пропитанный запахами грибниц и лиственной прели воздух — здесь можно было хотя бы выпрямиться, тьма казалась не такой плотной, а вверху между спящими верхушками деревьев прорезались отдельные звезды. Нужно было только не спешить, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму и не споткнуться о корень.

Это ей удавалось довольно долго — почти четверть часа она продолжала двигаться через лес, который, как казалось, становился просторнее, а стволы дубов и ясеней все более массивными. Пока вдруг не почувствовала странную вещь — будто босиком ступила с толстого ковра на гладкий пол. Лиственная подстилка, в которой тонули ее разбухшие от воды кеды, кончилась: теперь Марта стояла на плотно утоптанной и довольно широкой тропе, смутно мерцающей между обступившим ее с обеих сторон подлеском.

Она остановилась, сверяясь со своим представлением о направлении, в котором ей следовало двигаться, и почувствовала разочарование. Тропа шла параллельно берегу Гавриловского плеса. А ей нужно совсем не туда. Это значит, что придется искать какую-то другую. Возможно, она ответвляется от той, на которой она сейчас стоит, и ведет к настоящей дороге. Вопрос только в том, где она и куда повернуть теперь — направо или налево?

Марта поколебалась и выбрала направо. Теперь ходьба не требовала никаких особенных усилий, но уже совсем скоро она почувствовала, как ночной холод начинает до нее добираться. Она обхватила себя обеими руками, хотя толку от этого не было никакого, и сцепила зубы. Через какое-то время тропа повернула, вроде бы удаляясь от озера, и Марта воспрянула. Однако, вильнув, та вскоре вернулась к прежнему направлению.

Она уже была готова огорчиться, но в ту же секунду забыла обо всем. В стороне от тропы внезапно мелькнул проблеск света. Сперва Марта не поверила себе. Это не было похоже ни на автомобильные фары, ни на уличный фонарь. Неяркий, колеблющийся свет то усиливался, выхватывая из темноты деревья до самой кроны, то словно припадал к земле, оставляя только смутный багровый отсвет.

Марта застыла. Костер — вот что это такое. Костер в лесу, который кто-то поддерживает, а значит, там вокруг есть люди или, по крайней мере, один человек. Но стоит ли сломя голову мчаться прямо туда? Что, если этот человек — тот самый, в которого она еще совсем недавно выстрелила?

Так это или нет — неизвестно. А ей во что бы то ни стало надо понять, как выбраться отсюда. Выяснить, где дорога, если та вообще существует. Поэтому все равно придется идти.

Налетел порыв ночного ветра, принес с собой далекий запах озерной воды. Под ногами затанцевали тени ветвей, и Марта непроизвольно вздрогнула.

«Соберись с духом», — сказала она себе, не сводя остановившегося взгляда с красноватых отблесков на стволах в стороне от тропы. И это ей почти удалось.

Марта свернула с тропы и, стараясь двигаться бесшумно, углубилась в лес. С полсотни метров она одолела благополучно, но тут прямо перед ней оказалось несколько раскидистых кустов орешника. Зарево костра трепыхалось за ними, очерчивая каждый лист, как на рисунке тушью. Она немного подождала, прислушиваясь, — и до нее донеслись голоса. Два-три мужских и один женский — пронзительный, немолодой. Женщина засмеялась — будто кто-то распахнул дверь с ржавыми петлями, и умолкла.

Марта опустилась на четвереньки и ползком обогнула куст. Подобралась к ближайшему узловатому стволу и замерла.

То, что она увидела, напомнило ей один странный сон, который повторялся не раз. Во сне она шла по карнизу на отвесном краю глубокой зеленой долины. Внизу струилась спокойная речка, вроде бы смеркалось. Справа, за краем карниза, склон обрывался глубоко вниз, так что туда даже взглянуть было жутко, и Марта старалась не смотреть. Слева была шершавая стена, впереди карниз сворачивал, исчезая за скальным выступом. Она делала несколько шагов, огибала выступ, и перед ней открывалась просторная площадка, над которой нависал горный массив. И вся нижняя часть этого массива была, как кусок старого сыра, испещрена отверстиями пещер. Устья некоторых из них подсвечивались таким же трепыхающимся заревом, как и то, которое она сейчас видела впереди. Оттуда — в ее сне — совершенно точно исходила опасность.

Почему Марта это знала — неизвестно. Однако горло ее мгновенно становилось сухим и шершавым, как пустыня, сердце начинало выпрыгивать из груди, а спина замерзала. Она делала назад шаг, другой, нащупывала босой пяткой край карниза, коротко вздыхала — и одним упругим толчком отрывалась от каменистой почвы, сразу проваливаясь в глубину пропасти, на которую только что боялась даже смотреть. Спиной вперед, запрокинув голову к небу. Уже в падении она переворачивалась на живот, и воздух подхватывал ее, как вода в бассейне. Теперь нужно было только слегка помогать себе руками, чтобы по длинной пологой траектории скользить над долиной по направлению к зеленеющим вдали холмам и чувствовать себя свободной и счастливой.

Единственным человеком, которому Марта рассказала об этих странных снах, был Родион. «Растешь, Мартышка, — покровительственно заметил он, посмеиваясь. — Так со всеми бывает. Я тоже раньше летал». — «Да нет, — отмахнулась Марта. — Я не о том. Как ты думаешь, кто в этих пещерах?» Родион только пожал плечами — мол, какая разница. Детские страхи…

Поляна перед ней, озаренная светом костра, походила на одну из пещер, которые она видела во сне. Сумрачный свет костра озарял кроны деревьев вверху, превращая их в плотный, тяжело нависающий свод. Свет шел не только от костра, но и еще от одного источника — небольшой, похожей на муравейник печи с низко расположенным отверстием топки. В ней бушевал огонь. Рядом грудой были навалены какие-то тазы, скрученные обломки труб, рваные листы алюминиевой обшивки и старые раскладные кровати с ободранным брезентом. Вокруг костра сидели на корточках трое мужчин и женщина в драповом пальто с поднятым воротником, скрывавшим ее лицо. Мужчины передавали из рук в руки двухлитровую пластиковую бутыль, а женщина, которая только что смеялась, теперь как будто дремала, слегка покачиваясь.

Неожиданно один из мужчин поднялся, направился к печи, заглянул в отверстие сбоку и стал бросать в раскаленное жерло куски труб, пустые банки из-под пепси и пива, расплющенные кастрюли. Потом выпрямился и вразвалку зашагал прямо туда, где пряталась Марта. Женщина позади него встала, попыталась сделать несколько шагов, но запуталась в полах пальто, упала и затихла. Мужчина даже не оглянулся.

Марта изо всех сил втиснулась в мшистую землю, мгновенно утратив способность думать и даже дышать. Мужчина остановился в пяти шагах от нее. Она могла видеть только темные провалы его глазниц, смотревшие прямо на нее. Остальные черты лица смазывали пляшущие тени. Массивный силуэт с обвисшими плечами и непомерно длинными, как у орангутанга, руками, широкие лопатообразные кисти, куцая куртка с распахнутыми полами… В следующую секунду Марту накрыла волна тяжелого звериного запаха: мочи, застарелого алкоголя, протухшего чеснока, закисшей от грязи одежды.

Ее внезапно охватил такой ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Марта не шевелилась, чувствуя себя мухой, запутавшейся в паутине, — что-то вроде полуобморока. И при этом не могла оторвать глаз от темной фигуры. Невозможно было даже представить, что можно разлепить пересохшие непослушные губы, заговорить, обратиться к этому жуткому существу, что-то спросить.

Мужчина продолжал стоять, ничего не предпринимая.

— Эй, Костян, что там с дровами? — крикнули от костра.

— Тут кто-то есть, — негромко произнес мужчина, слегка наклоняясь вперед и снова устремляя взгляд туда, где пряталась Марта.

— Глючишь, старый, — у костра услышали и засмеялись. — Тащи давай. Это тебя с тех дурных колес ломает. Дозу держать надо, ты ж не пацан…

Мужчина потянул носом, молча нагнулся, легко подхватил за комель здоровенный сук и поволок за собой. Но на полпути остановился, бросив ношу, и снова подозрительно уставился туда, где заканчивался крут, очерченный светом костра и самодельной плавильной печи.

Марта дрожала всем телом. Если б он сделал хоть шаг в ее сторону, она бы закричала. Однако этого не случилось. Мужчина снова взялся за валежину и, грузно ступая, враскачку зашагал к печи. Женщина у костра зашевелилась, попробовала встать, но у нее не получилось. Тогда она снова уткнулась в траву, скорчилась, поджав колени, и натянула ворот своего необъятного пальто на голову. Один из тех, что оставались у огня, поднялся, потряс ее за плечо, но, ничего не добившись, отошел. Чуть погодя послышались тупые удары топора, ругань и треск обрубаемых веток.

Это было на руку Марте. Она развернулась и бесшумно проползла те несколько метров, что отделяли ее от кустов орешника. Трава и прелая листва были неожиданно влажными — за время, пока она сидела за стволом, успела выпасть роса.

И только очутившись за прикрытием, она разрешила себе встать на ноги, хотя еще не до конца верила, что вот так просто удастся покинуть это странное место. Марта сделала шаг, другой, оглянулась — и, больше не в силах сдерживаться, пулей помчалась в ту сторону, где, по ее предположениям, осталась тропа.

К счастью, та оказалась совсем рядом. Марта свернула налево и продолжала бежать, не разбирая, что у нее под ногами, до тех пор, пока не сбила дыхание и не почувствовала острую резь в боку. Никто ее не преследовал. Она уже плохо представляла, где находится, но никак не могла остановиться, хотя и чувствовала, что нужно взять себя в руки и сориентироваться.

Вся ее жизнь до этой минуты прошла в городе, и инстинкты ее, за исключением, наверно, только инстинкта выживания, были городскими. Еще никогда ей не приходилось ночевать под открытым небом, и она только понаслышке знала, как определить направление по звездам. Но и звезд уже не было видно — длинные полосы облаков постепенно затягивали просветы между верхушками деревьев. От росы ее футболка и шорты, начавшие было подсыхать, снова промокли, и, чтобы не замерзнуть совсем, нужно было непрерывно двигаться. Постепенно все, что она видела на поляне, начало казаться ей жутковатым, но не имеющим отношения к реальности видением.

Еще с полчаса Марта торопливо шагала по едва различимой тропе среди шевелящихся теней, когда пришла неожиданная удача. Она едва не прозевала развилку, и прозевала бы, если б ее внимание не привлек короткий столбик с номером лесного квартала. Сразу за ним от ее тропы, к которой она уже как бы и привыкла, ответвлялась другая — почти под прямым углом.

Марта остановилась, секунду поколебалась — и повернула.

Вскоре она уже шла по проселку, где в колеях на суглинке проступали отчетливые оттиски автомобильных протекторов. Лес незаметно кончился, стало немного светлее, вокруг лежала неровная луговина с темными кулисами лесополос и отдельных рощиц. Ощущение открытого пространства просто опьяняло. Неизвестно, сколько еще предстоит пройти, но, по крайней мере, эта дорога куда-то ведет, у нее есть начало и конец, и теперь больше не нужно ощупью, как слепой котенок, блуждать в лесу, гадая, в какую глушь заведет тропа.

Твердый суглинок сменился пушистой пылью, но конца проселку все еще не предвиделось. Ни впереди, ни по обе стороны дороги не было видно ни единого огонька, словно Марта оказалась на необитаемом острове, и лишь на северо-западе у горизонта висело пыльное зарево над огромным городом. Так далеко, что казалось миражом.

Еще через полчаса до нее донесся звук автомобильного двигателя — слабый, как жужжание насекомого в спичечном коробке. У горизонта мелькнула полоска света и исчезла. Марта попыталась ускорить шаг, но ноги словно онемели, их приходилось переставлять одну за другой, как ватные. Свинцовая усталость давила плечи, ныла и мерзла спина, веки опускались сами собой, она беспрерывно спотыкалась; если бы не злость на себя, оставалось только плюхнуться на обочину и разреветься.

Вот уж чего Марта не могла себе позволить.

Начало понемногу светать, когда проселок, заложив напоследок петлю, выполз на асфальтированную трассу, обсаженную по сторонам тополями и шелковицами. Перед тем по трассе пронеслись еще две машины, из них одна грузовая.

Но теперь, когда она уже стояла на обочине настоящей дороги, ее охватили сомнения.

В чем дело? — спросила себя Марта. — Чего проще — поднять руку и проголосовать. У тебя есть деньги, целых сто долларов, пусть они ворованные и отсыревшие, а сама она похожа на огородное пугало. Сейчас это неважно. Через час она будет в городе, который лежит где-то там, куда убегает эта гладкая черная лента, шелковисто поблескивающая в предутреннем полумраке.

Наконец она поняла — все дело в страхе. В страхе оказаться в замкнутом пространстве автомобиля наедине с другим человеком, скорее всего, мужчиной.

«Просто подожди, — сказал спокойный голос внутри, похожий на голос Родиона. — И не торопись. Всегда найдутся варианты».

Марта послушалась. Сошла с обочины, пересекла, охая от боли в икрах, глубокий заросший кювет и укрылась за стволом старого тополя. Еще слишком темно, чтобы ее можно было легко заметить, зато дорога отсюда видна на протяжении нескольких сот метров.

Ждать пришлось довольно долго. Шоссе оставалось пустым. Потом из-за дальнего поворота вынырнули фары. С натужным гулом пронесся тяжелый черный внедорожник, и Марта даже не пошевелилась в своем укрытии. Затем протрусил пикап «мицубиси» с пластиковой лодкой в кузове и исчез, подмигивая тормозными огнями. Почти сразу за ним — ржавый серый «фольксваген», набитый битком, да еще и с мешками на багажнике. Оба направлялись в город.

Пауза, после которой на асфальте появился серебристый открытый двухместный BMW, показалась ей бесконечной. За рулем сидела молодая женщина. Марта ринулась вперед, споткнулась в кювете, и пока выбиралась оттуда, машина поравнялась с ней, слегка вильнула и пронеслась мимо. Марта вскарабкалась на обочину, отчаянно замахала руками, пытаясь обратить на себя внимание, и закричала: «Подождите, ну подождите же! Остановитесь, пожалуйста!»

Она завороженно смотрела вслед маленькой спортивной машине, которая даже не подумала сбавить скорость и обогнула ее, как бродячую собаку. Свободно отброшенные назад светлые волосы женщины-водителя плескались на утреннем ветру.

Поэтому Марта и не заметила, как в двух шагах от нее затормозил сверкающий хромом мотоцикл — настоящее чудовище. Затянутый в клепаную кожу парень, чье лицо пряталось под светофильтром шлема, уперся высоким ботинком в обочину, повернулся и, не произнеся ни слова, протянул ей точно такой же черный яйцевидный шлем, какой был на нем.

— Это еще зачем? — еще не опомнившись, сердито спросила Марта.

— Кокос, — буркнул владелец хромированного чудища. — Надевай. Только справа не садись — примета плохая.

Марта нацепила шлем, обошла мотоцикл, забралась на высоко поднятое заднее сиденье, которое показалось ей довольно удобным, и обеими руками ухватилась за обтянутую кожей скобу. Двигатель выстрелил, как из гранатомета, и взревел. Ее швырнуло назад, мотоцикл набрал скорость, и все вокруг понеслось вкривь и вкось, как спятившая кинолента. Уже на ходу водитель обернулся и прокричал сквозь слитный грохот мотора:

— Тебя как зовут?

— Марта.

— Ты вся мокрая…

— Я знаю.

— Ну, и куда тебя везти?

— В город.

— Я понял, что в город. Ты где живешь, Марта?

— Не важно! Все равно я домой не поеду…

Мотоцикл вдруг замедлил ход и затормозил на обочине.

Марта напряглась. Парень поднял щиток шлема, повернулся и несколько секунд внимательно ее изучал. Лицо у него было простецкое, курносое, с конопушками и белыми, словно сожженными перекисью, бровями. И гораздо моложе, чем ей поначалу показалось. Наконец он кивнул и произнес:

— Ну ясно.

Потом переспросил:

— Это точно?

— Да, — подтвердила Марта, чувствуя, как ее снова начинает лихорадить. — Точнее не бывает.

— Тогда едем к Елизавете, — сказал парень. — В багажнике свитер. Надень.

— А кто это — Елизавета? — спросила Марта.

— Моя подружка, она тебя…

Конец фразы откусил и унес ветер, потому что стрелка спидометра уже уползала за сто пятьдесят.

На повороте она оглянулась — словно надеялась увидеть позади тех, с кем ее маленькая озябшая душа так мучительно рассталась этой ночью.

Но там, конечно же, никого не было.

Конец первой книги

Content

Андрей Климов
Светлана Климова
ТЕ, КОГО НЕТ
Книга первая
МАРТА

От авторов

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая