Лора Себастьян

Очарованная призраками

Laura Sebastian

Half Sick of Shadows

Copyright notice for HALF SICK OF SHADOWS shall read

© 2021 by Laura Sebastian

© Шабнова Е., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Для юной меня, которая начала писать эту историю. И для взрослой меня, которая смогла понять, как ее закончить

От автора

В книге затрагиваются темы психического здоровья и суицида. Я уверена: без упоминания этих, без сомнения тяжелых, вещей история не вышла бы полной, и я постаралась подойти к их описанию как можно аккуратнее, черпая из собственного опыта, изучая вопрос и прислушиваясь к мнениям своих читателей. Тем не менее некоторые сцены могут быть неприятны или содержать триггеры для некоторых читателей.

Если вы или кто-то из ваших знакомых терзается темными мыслями или эмоциональными проблемами, прошу, позвоните на национальную линию предотвращения суицида или напишите на Кризисную текстовую линию, чтобы с вами поговорили[1]. Оба этих сервиса абсолютно бесплатны и работают круглосуточно, семь дней в неделю. Для глухих и слабослышащих предусмотрена Линия жизни по телефону.

1

Я всегда знала: я погибну в воде. Это было моим первым видением – до того даже, как я поняла, что вообще умею видеть. С тех пор я собрала их слишком много – и каждое помнила наизусть.

Большинство видений эфемерны, постоянно изменяются и ускользают от меня под другим светом, другими углами… Но видение, в котором я тону, всегда твердо и незыблемо. Так твердо, что оставляет на рассудке и душе синяки.

Кожей я чувствую ледяную воду. Она накрывает меня, словно шторм, раскидывает в стороны пряди моих волос, а потом затуманивает взор. И я не вижу ничего, лишь пытаюсь добраться до поверхности и вдохнуть. Я знаю, что до нее недалеко, но всегда замираю на месте и опускаюсь все ниже и ниже, пока стопы мои не касаются дна.

Глаза мои закрыты. Меня окутывает тьма. Легкие горят, горят, горят… я боюсь, что еще немного, и они взорвутся.

Воздух так близко, я могу просто оттолкнуться от дна… но я этого не сделаю. Попросту не захочу.

Я погибну в воде – через неделю, или год, или десять лет. И это будет мой выбор.

2

Здесь, у станка, меня накрывает покой: пальцы танцуют над шелковыми нитями, как над струнами лиры, и будущее расстилается передо мной стежок за стежком, возможность за возможностью. Такие знакомые движения, повторенные бесчисленное количество раз – каждое важно в своей простоте, – постепенно превращаются в гобелен, рассказывающий историю, и малое становится великим. Бесконечным.

Еще ребенком, живя в Шалоте, я научилась менять цвет нитей, чтобы картина вышла полной, застывшей во времени, но теперь я использую лишь белые. Магические нити блестят, подобно опалам, в свете полуденного солнца, попадающего в мою комнату сквозь огромное окно.

Снаружи о расшатанную скалу, на которой высится мой дом, бьются волны, коронованные жемчужной пеной. Они впиваются в берега Авалона с рокотом, который я слышу даже здесь, внутри, но это ничего. Их ритм успокаивает мой разум, делает его мягким, пустым и податливым – идеальным для магии, текущей во мне от пальцев до пят.

Не отрываю взгляда от нитей, смотрю, как они свиваются вместе, слушаю шум волн и гоню прочь все мысли, чтобы не осталось ничего, кроме меня самой, – ни Авалона, ни моих друзей, ни прошлого, ни изогнутых линий будущего, похожих на трещины на стекле. Только я. Только здесь.

Белизна ширится и изменяется, по ее блистающей поверхности словно пробегают тени. Нити под моими пальцами тихонько вибрируют и светятся. Что-то изменилось. Я чувствую это и в своем теле тоже: что-то неназываемое тянет меня за кожу, сверкает внутри головы, грозясь опрокинуть меня прямиком в то видение, которое для меня приготовило.

За последние десять лет у меня было немало видений – сотни, может быть даже тысячи, – но я все равно никак не могу привыкнуть к этому чувству: что на мгновение и мое тело, и мой разум перестают мне принадлежать.

Я выныриваю из видения на звук – кто-то стучит в дверь. Пальцы замирают над белым шелком нитей. Я снова становлюсь собой, и мир вокруг оглушает своей резкостью, яркостью… реальностью.

Поднимаю взгляд, даю ему время сфокусироваться и понимаю: он стоит за окном, костяшки пальцев все еще прижаты к стеклу, на полных губах – хитрая улыбка. В свете авалонского солнца его кожа кажется золотой.

– Ну же, Шалот. – Из-за разделяющего нас стекла его плохо слышно.

Он кивает в сторону пляжа, и его черные волосы блестят на солнце. За ним стоят еще трое – все явно хотят, чтобы я к ним присоединилась и провела день у моря, наслаждаясь солнцем и водой.

– Такой хороший день, а ты под крышей торчишь.

Каждый день на Авалоне – слишком хорош, чтобы проводить его в здании. Но у меня особо нет выбора.

Это я и хочу ответить, но изо рта выпадает:

– Дайте мне час.

Он щурится – в зелени его глаз я вижу, что он не поверил, – а потом пожимает плечами, отворачивается и как бы невзначай опускает руку на гарду висящего у бедра меча. Он возвращается к друзьям, и все машут мне в знак приветствия. Я отвечаю тем же.

«Ты тратишь слишком много сил, – выговаривает мне Нимуэ всякий раз, когда находит меня здесь по утрам, и я пытаюсь сфокусировать на ней расплывающийся взгляд. – Так провидцы и сходят с ума».

Но иногда мне кажется, что с ума я сойду, если надолго отойду от станка. Пророчества удерживают меня над бездной безумия.

Я провожаю друзей взглядом, и у меня перехватывает дыхание. Артур и Гвиневра держатся за руки. Я не вижу его лица, но знаю: оно пунцовое – рядом с Гвен иначе никак. Моргана склоняется к его уху и что-то шепчет, Артур тут же легонько пихает ее в плечо, и она смеется – иссиня-черные волосы закрывают всю ее спину. Ланселот качает головой, наблюдая за ними, а потом оглядывается и ловит мой взгляд.

– Один час, – повторяю я.

Он меня не слышит, но понимает по губам и кивает.

Какая-то часть меня жаждет кинуться за ними, прочь от станка – на время, на день, навсегда, пока он меня не разрушил. Но я не могу. Я возвращаюсь к плетению, подбираю нити. И, когда видение накрывает меня, я уже не могу остановиться: я ныряю в него с головой.

– Моргана, не делай этого, прошу.

Это не мой голос, но однажды он им станет. В нем будет столько отчаяния, столько страха… Где-то возведут эту комнату – из теней и кости, освещенную лишь парой свечей, которые давно превратились в восковые лужицы. В неясном свете зрачки Морганы будут казаться громадными: она, словно безумная, носится по комнате, смахивая с полок бутылочки, открывая их, принюхиваясь к содержимому и опрокидывая в бурлящий котел. Волосы будут развеваться позади нее грозовым облаком, неуложенные и дикие. Она с раздражением сдует мешающиеся пряди, но промолчит. И слова мне не скажет. Даже на меня не посмотрит.

По коже моей побегут мурашки, и я почувствую запах серы, поднимающийся от зелья. И пойму, что Моргана варит что-то опасное. Что-то смертельное.

– Моргана… – Голос меня подведет, но я все равно ее позову.

Моргана сделает вид, что не слышит меня. А потом я трону ее за плечо, и она отпрянет в сторону, но хотя бы поднимет на меня невидящий взгляд фиолетовых глаз.

Эта Моргана – совсем не та, которую я знаю сейчас, но она стала моим самым первым другом и была рядом с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

– Я этого не потерплю, Элейн. – Голос ее прозвучит спокойно и собранно, никак не увязываясь с хаосом вокруг, с бурей в ее глазах. – То, что сделал Артур…

Слова эти ничего для меня не значат. У меня еще нет этих воспоминаний. Никаких картинок, никаких мыслей. Я не знаю, что сделал – сделает – Артур, чтобы заслужить гнев Морганы. Должно быть, это будет поистине ужасно.

– Он поступил так, как считал нужным.

Эти слова мне знакомы – словно я повторяла их много раз. И я буду верить в то, что говорю. Всеми фибрами души.

Моргана сделает шаг назад и горько усмехнется.

– Выходит, ты считаешь Артура дураком, Элейн? Разве он не знал, как поступает? Что хуже… быть глупцом или бессердечным?

Ее взгляд прожжет меня – и я отвернусь, не в силах защитить Артура. Впервые в жизни.

– И кем же он был? – продолжит она, и это совсем не риторический вопрос – Моргана ждет от меня ответа. – Он по-глупому благороден или под его тихой образованностью скрывается настоящее вероломство?

– Артур любит тебя, – отвечу я, потому что больше сказать мне нечего.

Это единственная правда, в которой я уверена, но это не означает, что Моргана неправа. Оба этих факта неопровержимы, хоть и не могут сосуществовать.

Она усмехнется и отвернется, откупорит бутылочку, и оттуда в кипящий котел проскользнет змеиная тень. Она с визгом погибнет, эхо предсмертного крика повиснет между нами.

– А ты? – Я обрету голос и спрошу самое важное. – Он ведь твой брат, и я знаю, ты его любишь. Как ты могла даже подумать о том, чтобы сделать это?

Моргана снова попробует отвернуться, но я схвачу ее за руки и заставляю посмотреть мне в лицо.

– Тот мальчик, которого ты дразнила, когда начал ломаться его голос? Который краснеет всякий раз, как Гвен улыбнется ему? Который всегда вставал на твою сторону, когда каждый придворный во дворце хотел тебя изгнать? Или сделать что похуже? Если ты сделаешь это, Моргана, то назад дороги не будет. Этот самый момент являлся мне в видении, и я умоляю тебя не делать этого. Не разрушай то, что мы построили. Не позволяй нашим узам растаять.

И Моргана засомневается. Она посмотрит на меня, и я увижу в ней ту Моргану, которую всегда знала: словно свет, пробивающийся сквозь заколоченное окно.

Она откроет рот и…

Я возвращаюсь в настоящее, моргаю и опускаю взгляд на то, что соткала: на гобелене над котлом склонилась темноволосая женщина, а рядом с ней стоит светловолосая, скрестив руки и наблюдая за первой.

Так на все это смотреть куда легче, чем в видении. В нитях оно кажется далеким, и я могу представить, что это вовсе не мы с Морганой. Может, эти незнакомые мне женщины варят любовное зелье или лечебный отвар. Может, они говорят о погоде и посевах.

В самый первый раз это видение явилось ко мне во сне, до того как я научилась ткать. Оно было неясным и бессвязным, и я почти ничего не помнила, когда проснулась. Благодаря станку я могу сосредоточиться, и после у меня всегда остается картина: реальная и цельная.

– Опять отравление? – раздается позади меня.

Поворачиваюсь и вижу застывшую в дверях Нимуэ: ее серебряное платье контрастирует с темной кожей и плотно облегает фигуру, оставляя плечи открытыми.

Я живу здесь, на Авалоне, уже десять лет, но все еще не могу отделаться от мысли: надень она что-нибудь подобное в Камелоте, ее бы забили до смерти камнями. Но мы не в Камелоте, а Нимуэ – все-таки Дева Озера. И она может носить любые вещи.

Отхожу от станка, чтобы она смогла рассмотреть вытканную сцену получше, но в этом нет нужды. Она права: это видение повторяется раз за разом. Детали в нем всегда немного отличаются – что-то я вижу четче, а что-то нет. Отражение в воде, по которой идет рябь, – вот как назвала это Нимуэ во время моих первых уроков. Но форма остается неизменной. Более-менее.

– На этот раз от зелья пахло серой. – Я прикрываю глаза, чтобы поймать ускользающие от меня важные детали. – И она что-то добавила в него… змею? Что-то похожее.

Нимуэ молчит. В ярком свете моей комнаты отшлифованный серебряный обруч на ее безволосой голове сияет так ослепительно… Она будто бы обдумывает мои слова, вглядываясь в полотно, и уголки ее рта опускаются. Нимуэ протягивает к нитям руку, и они вдруг снова начинают белеть: картина исчезает, словно ее никогда и не было. Оставлять подобные доказательства опасно. Если гобелен заметит Моргана, у нее появятся вопросы, на которые я не смогу ответить. К тому же о видениях стоит знать только мне и Нимуэ: эту сцену мы уже никогда не сможем выжечь из памяти.

Но в будущем я рассказала Моргане о том, что видела. По крайней мере, намекнула на это. И так происходит всегда, в каждом из вариантов.

– Давралок, – Нимуэ наконец подает голос. – Ты права, это яд. Один из самых смертельных – если его правильно приготовить.

Я качаю головой.

– В том и дело… То, как она варила это зелье… Я ведь видела ее за работой. Ты сама ее учила – она следует рецептам буква к букве. Но в этом раз она действовала небрежно, бросала ингредиенты горстями, иногда даже не вынимая из склянки, ничего не отмеряла… совсем на нее не похоже.

Нимуэ задумчиво хмыкает, а потом поднимает на меня взгляд.

– И чем все закончилось? – спрашивает она. – Все как обычно или…

Трясу головой.

– Как и всегда: мне показалось, что я достучалась до нее, что она передумала… не знаю, так ли будет на самом деле.

Нимуэ выдерживает паузу.

– Как думаешь, почему ты продолжаешь видеть именно это? Чаще, чем все остальное?

– Потому что это очень важно, – тут же отвечаю я.

Так она научила меня воспринимать повторяющиеся видения, когда я только прибыла на Авалон. Но теперь она просто пожимает плечами.

– Может, и так, но это лишь часть правды. Оно является к тебе потому, что выбор еще не сделан. Тот самый выбор, который определит будущее нашего мира. Один выбор. Одной девушки.

Я опускаю взгляд на пустое полотно – всего несколько мгновений назад там цвела фигурка Морганы.

– Я в нее верю, – утверждаю я.

– Тогда ты глупа, – отвечает Нимуэ, но голос ее мягок. – Провидцу не следует ни в кого верить. Люди лгут. Видения – нет. Пусть существует множество версий Морганы, которая никогда не сделает неправильного выбора, но есть одна, которая не станет колебаться.

Я хочу с ней поспорить, но есть ли в этом смысл? Все, что могла, я уже сказала.

– Ты зашла проверить, нет ли у меня для тебя чего-нибудь нового? – Я решаю сменить тему. – Тебе пришлось проделать такой путь, а мои видения уже несколько месяцев сосредоточены лишь на одном.

Нимуэ качает головой и тихонько вздыхает.

– Наш мир замер у обрыва, и будущее затаило дыхание. – Она начинает распускать нити на моем станке, не поднимая головы. – Три дня назад умер Утер Пендрагон.

До меня не сразу доходит смысл ее слов. И ответить получается тоже не сразу.

– Король Утер. Умер, – медленно повторяю я.

Я плохо его знала – в основном по слухам, и они рисовали не самую лучшую картину. Но он все же был отцом Артура, по нему это сильно ударит.

– Артур знает? – спрашиваю я.

Нимуэ качает головой.

– Еще нет. В совете пока не решили, как лучше поступить. И что делать дальше.

Одна мысль о том, как совет три дня спорит, сообщать ли сыну мертвеца об этом, заставляет меня вздрогнуть. Мне приходится напомнить себе еще раз, что совет состоит из фейри, и для них три дня – не более чем один глоток воздуха, время, на которое и внимания-то не стоит обращать. Большинство их родителей умерло несколько веков назад, и они неспособны осознать всю силу, всю сложность родственных связей между людьми.

– И что теперь будет?

– Теперь Артур может претендовать на трон. – Нимуэ поднимает голову и смотрит прямо на меня. – И законность этого уже подверглась сомнению – теми, кто может воссесть на этот трон и погрузить мир во тьму. Теперь ему придется покинуть Авалон – и вам вместе с ним.

Мне стоило этого ожидать, но слова ее все равно ощущаются как пощечина. Покинуть Авалон. Здесь ко мне являлись пророчества, здесь я видела и трагедии, и потери, и безнадежность, которые принесет будущее. И оно всегда казалось таким далеким. Настолько далеким, что это были проблемы другой Элейн, в существование которой я даже поверить толком не могла. Но вот пришел час, когда нам придется вернуться в мир, который я знаю лишь по видениям и нечетким воспоминаниям.

– Не слишком ли рано? – Я качаю головой. – Мы так мало знаем…

– Ты никогда не узнаешь достаточно, Элейн. – Голос Нимуэ все еще спокоен, но в выражении ее лица появилась какая-то напряженность. – Единственно верный путь узнать больше – это действовать. И пока вы на этом острове, вы этого сделать не сможете.

– Но здесь мы в безопасности, – замечаю я. – Все мы.

– Так будет и впредь. – В ее голосе проскальзывает грусть. – Но вас растили не для этого. Вы должны стать героями.

Нимуэ уходит, и я сажусь за станок, но не касаюсь нитей. Вместо этого я складываю руки на коленях. Моргана как-то назвала меня скромницей, которая боится заговорить даже со своей тенью при свете дня. Девушкой, которая готова терпеть всю мировую несправедливость. Девочкой, которая исполняет волю своей матери без лишних вопросов.

Она не ошиблась, но… я выросла. Я больше не та девушка. И все же…

Все же я страшусь момента, когда войду в ворота Камелота. Не только из-за видений и темного будущего, нависшего над всеми, кого я люблю, но и потому, что я оставила ту девицу, камелотскую Элейн, там. И если вернусь я, то, может, вернется и она.

3

Мне часто приходилось напоминать себе о том, за что я люблю мать.

В детстве я составляла списки – мысленно, про себя, – когда она произносила что-то особенно жестокое. Они были лекарством против ран, которые наносили ее слова. Но этого лекарства не хватало надолго.

– Элейн, ты совсем меня не слушаешь, – произнесла она в тот день, который все изменил.

Мы завтракали вместе – как и в дни до этого – в серой каменной башне с одним-единственным окном, которое почти не пропускало свет. Все вокруг казалось почти призрачным и монотонным.

Когда я вошла в Камелот впервые – мне было восемь, – он поразил меня шумом, яркостью и толпами людей. Наша серая башня словно стояла совсем в другом мире. Могло пройти несколько дней, а то и недель, прежде чем к нам заходил кто-то, кроме нашей немногочисленной прислуги. Но слово «одиночество» совсем не подходило ситуации. Когда ты ничего не успел повидать, подобная изоляция может показаться обыденностью.

– Прошу прощения, мама, – ответила я ей тем утром, уткнувшись в тарелку.

Чаще всего мы ели сухари и масло, ведь желудок матери не выдерживал ничего с более насыщенным вкусом. Она настояла на том, чтобы я съела только половину сухаря – а то вдруг не влезу в платье, которое приготовили для банкета в конце недели. Желудок мой открыто протестовал, но я давно уяснила: лучше мириться с этим, чем с последствиями протестов против подобного отношения.

Мать посмотрела на меня. Глаза ее были такими серыми и бледными, что при определенном освещении казалось, будто у них и вовсе нет радужек.

– Ты заболела? – спросила она.

Я покачала головой.

– Просто плохо спала. Кошмары.

Она вздохнула.

– Что ж, – и ее слова впечатались в меня с силой тысячи камней, – если бы ты не забывала принимать свое лекарство, то сны бы тебя не беспокоили.

Я любила мать, потому что она сама любила меня больше всего в этом мире.

И на какое-то мгновение я подумала: может, стоит возразить. Заверить, что я не забыла про лекарство. Не забыла бы, даже если бы захотела: оно каждый вечер текло по моему горлу, вязкое и неприятное, словно смола, и вкус его оставался со мной до самого утра. И я все равно принимала его, потому что должна была. Но правда сделала бы все только хуже, поэтому я не стала поднимать голову и открывать рот, а продолжила смотреть на крошки в тарелке. Мне так хотелось слизнуть их, но мама вряд ли отнеслась бы к этому с пониманием. Лучше уж я промучаюсь голодом до обеда.

– Не могу даже выразить, насколько это важно, – продолжила она. – Нельзя допустить, чтобы это произошло снова. Люди до сих пор судачат о том твоем представлении.

Я плохо помнила тот день, но от слова «представление» все равно вздрогнула. Мне хотелось объяснить, что это не моя вина, но ругаться с матерью – как пинать булыжник. Она не сдвинется с места, а пострадаю я. Оно того не стоило.

– Я постараюсь не забывать об этом, мама, – пообещала я.

Я любила свою мать, потому что, когда мы жили в Шалоте, мы плавали на лодке по реке и она учила меня плести венки. Но теперь она уже несколько лет не выходит из башни. Она говорила, будто от камелотского воздуха у нее кружится голова. И от разговоров с незнакомцами тоже, и от музыки… даже от птичьего пения. Из-за еды у нее болел живот. Солнечный свет резал глаза даже в облачные дни. И потому она вечно сидела в башне: слишком долго спала и думала о моем будущем, а больше ничем особо и не занималась. Она называла меня своими глазами и ушами, но я подозревала: где-то у нее были и запасные пары, которые следили за тем, чего я узнать не могла.

– Как там Моргауза? – Голос матери вытащил меня из омута мыслей.

Заслышав это имя, я попыталась спрятать лицо за чашкой, но не успела. Мама неодобрительно цокнула языком и покачала головой.

Я любила свою мать, потому что когда-то она одним прикосновением заставляла меня почувствовать себя в безопасности.

– Хватит, Элейн. Она ведь принцесса. Лучшей подруги тебе не найти. Может, узнаешь, когда ее братец наконец вернется к нам с Авалона?

Сейчас это кажется глупым, но тогда я представляла Артура сказочным принцем – высоким, золотоволосым, с широкими плечами и суровым подбородком. Таким идеальным, что его утащили фейри, когда он едва научился ходить, – из-за мирного договора между его отцом, королем Утером, и авалонскими фейри, желавшими положить конец Войне фейри, что отравляла Альбион вот уже половину столетия.

Согласно указу, Артур собирался вернуться в Камелот в день своего восемнадцатилетия, но ходили также слухи, что его и вовсе не существует, и на самом деле у Утера нет законного наследника. Моргауза была дочерью второй жены Утера и на трон претендовать не могла.

Мать тяжко вздохнула.

– Может, Моргаузе известно больше. И ты тоже могла бы об этом узнать, если бы была к ней добрее.

Я любила мать, потому что она не читала стихи, а пела их.

– Я и так к ней добра, – ответила я, хоть и не знала точно, насколько это правда.

Я пыталась, тут я не соврала, но Моргауза всегда отвечала на доброту жестокостью. Может, я делала что-то не так?

– Что ж, – мама выдавила из себя нервную улыбку, – может, Артур вернется на ее день рождения.

Но принц Артур не вернулся даже на похороны матери, так что ожидать его на дне рождения сводной сестры было бы глупо.

– Но выглядеть ты должна просто идеально, на всякий случай. – Мама задержала взгляд на моем лице, тонких светлых волосах, болезненного цвета коже, а затем – на коротких рукавах, которые впивались в кожу.

«Зачем тебе новые платья? – спросила она, когда я заметила, что это мне мало́. – Можешь и перешить, если так неудобно».

Я любила свою мать, потому что от нее пахло корицей.

Я не стала спорить. Она всегда добивалась своего, поэтому вопрос был только в том, что потеряю я, если буду перечить.

– Может, тебе стоит говорить поменьше, – задумчиво протянула она, а потом откинулась на стул и обвела меня оценивающим взглядом – так, словно не видела несколько месяцев. – Это добавит тебе загадочности.

– Я и так говорю немного.

Я не стала добавлять, что аура загадочности мне уже не светит: все знали меня как девочку, которая с криками бегала по коридорам в три утра босиком, проснувшись от кошмара, казавшегося слишком реальным. Но это мама со мной не обсуждала, хоть я и пыталась начать разговор.

– Существует множество видов молчания, дорогая, – произнесла она. – Есть молчание таинственное, а есть… ну, странное. Как уж там тебя называет Моргауза?

Я любила свою мать, потому что она называла меня Маленькой Лилией.

– Безумная Элейн, – прошептала я и сжала кулаки под скатертью, сосредоточившись на том, как впиваются ногти в кожу.

Было больно, но не так больно, как от материнских слов.

Она усмехнулась.

– Дорогая, не стоит так реагировать. Она ведь просто шутит.

Полагаю, знать прозвище, которым тебя называли за спиной, и в самом деле забавно. Но ведь мне это говорили в лицо.

Я любила свою мать, потому что она не верила в существование злых людей – даже таких, как Моргауза. Хоть я и пыталась доказать обратное. Мама игнорировала и синяки от ее щипков, и мои слезы из-за жестоких слов, и каждое ужасное прозвище, которым Моргауза меня награждала… Потому что «так и ведут себя девочки в нашем возрасте».

Я любила свою мать, потому что больше у меня никого не было – и потому что я верила, будто только она во всем мире могла любить меня в ответ.

Но моя мать не встретит меня в Камелоте, когда я туда вернусь. Хотя ее призрак… ее призрак навсегда останется со мной.

4

Было время, когда я завидовала одиночеству матери.

Она могла оставаться в башне дни напролет – и так и делала. Я же этого выбора была лишена.

В день, когда все изменилось, меня заставили познакомиться с другими девочками моего возраста – мы должны были вместе работать над гобеленом на день рождения принца Артура. Этой чести удостоились дочери подходящих семей. Когда принц вернется – если вернется вообще – на свое восемнадцатилетие, он получит гобелен, сотканный руками претенденток на роль его жены.

До чего странный, древний обычай. Я не особо понимала, в чем смысл. В то время Артуру было лет тринадцать, но он уже до безумия влюбился в Гвиневру. И никакой гобелен бы этого изменить не смог.

Для работы нам выделили один из менее обставленных залов в восточном крыле: мягкую фиолетовую мебель отодвинули к стене, чтобы освободить место для огромного стола, восьми стульев и парчовых штор, которые защищали нашу нежную кожу от полуденного солнца. Нас окружили рядами больших белых свечей, которые плакали воском, даря нам свет. Его, конечно, не хватало, мне приходилось щуриться, и я постоянно слышала эхо маминого указания: «Не щурься, не то морщинки появятся».

Гобелен лежал на столе: с центральной его частью мы уже закончили, а края лишь отметили мелом, чтобы знать, куда стремиться. Картина понемногу обретала сюжет: на ней рыцарь в шлеме ехал на единороге. Полагаю, рыцарем этим был принц Артур.

В тот день я пришла в зал первой и протянула руку, чтобы потрогать уже сделанную часть гобелена: она казалась такой маленькой, а мы ведь потратили на нее целых полгода. Пройдет еще год, прежде чем мы закончим. А может, и все два.

– Глупо, не правда ли? – произнес кто-то позади меня, и я вздрогнула.

Обернулась и увидела Моргаузу: она стояла, оперевшись на косяк и скрестив руки на груди, с поджатыми губами и пронзающим меня взглядом.

Моргауза, по сути, не была принцессой – она ведь дочь королевы от первого брака, – но держалась по-королевски. Так, словно всерьез считала, будто весь воздух принадлежит ей одной, а мы дышим им лишь потому, что она позволяет.

Она прекрасна, но жестока. Кожа ее сияла бронзой, вьющиеся волосы струились тьмой, нос был орлиным, а широкий рот алел, словно кровь. В тот день мне показалось, что она выглядит дикой: кудри ее лежали в беспорядке, на щеках виднелись веснушки. Обычно Моргауза не оставалась на солнце слишком долго: на улице за ней постоянно ходили как минимум три слуги с зонтами.

Платье ее тоже показалось мне тогда странным: объемная юбка и рукава-колокольчики были в моде, но сшили его из темно-синего шелка. Слишком темный цвет, слишком легкая ткань для дам при дворе. Я не могла сказать наверняка, но, кажется, корсета на ней тоже не было.

– Не знаю, о чем ты, – ответила я и сделала шаг назад.

Сердце забилось быстрее.

Однажды в детстве я встретила в лесу у отцовского замка оленя; на мгновение мы оба замерли, уставившись друг на друга, а потом он шевельнул ушами и убежал. Олень боялся меня. Точно так же, как я боялась Моргаузу. Разница была лишь в том, что я не хотела причинить ему вреда. А Моргауза не сказала мне ни одного ласкового слова, и я знала: сейчас она тоже готовила для меня западню.

– Получается вроде бы сносно.

Я огляделась, но комната была пустой. Неужели ее друзья ждали за дверью сигнала? Моргауза редко приходила сюда, чтобы помочь – выйти замуж за своего брата она не могла, – но, может, ей просто стало скучно?

– Артура этот подарок… позабавит, – усмехнулась Моргауза, а потом перевела взгляд на меня и нахмурилась. – Кто ты?

Моргауза обращалась со мной жестоко, но такого она еще не вытворяла. В голове пронеслась мысль: а не подыграть ли ей? Но для игр настроения не было.

– Я хочу поскорее с этим закончить и уйти домой, Моргауза. Можешь хотя бы на день оставить меня в покое? – Я надеялась, что произнесу это с достоинством, но я запищала, словно мышь.

Она рассмеялась, но совсем не тем безразличным смехом, который я привыкла слышать от круга ее сплетничающих подружек, а открыто, гортанно и так громко, что ей пришлось запрокинуть голову.

– Я не Моргауза, – произнесла она, успокоившись, с улыбкой на губах. – Я ее сестра.

И как только она в этом призналась, я начала подмечать небольшие различия: веснушки, конечно, и фиолетовый оттенок глаз. Но близняшка Моргаузы перестала появляться при дворе задолго до того, как я приехала в Камелот, и говорили о ней редко, с жаром перешептываясь, а чаще молчали вовсе. Ходили слухи, что король Утер изгнал ее в монастырь за плохое поведение, но ей ведь было тогда шесть лет… Другие настаивали, будто ее выдали замуж за семидесятилетнего короля из-за морей. Просочился даже шепоток, словно ее умертвили за использование магии фейри.

И какими бы жестокими ни были эти слухи, я никогда не слышала от Моргаузы и слова в защиту сестры

– Ты мне не веришь? – спросила девчонка – кем бы они ни была, – не дождавшись ответа. – Дева, Мать и Старуха, моя сестра, похоже, выросла настоящим кошмаром. Сколько тебе лет?

Дева, Мать и Старуха. Я не знала этого выражения тогда, но со временем оно станет мне знакомым, и я начну употреблять его в разных контекстах: когда ударюсь мизинцем, когда голова закружится от поцелуя, когда меня посетит особенно невыносимое видение. В тот день я подумала, что так могли бы выражаться фейри. И пусть отец Моргаузы, лорд Горлуа, бился в Войне фейри не на стороне Утера, сама Моргауза ненавидела их – как и все при дворе. Она бы никогда не позволила подобному выражению скатиться с губ. Моргауза сказала бы: «Господи». Или «О небо». И в голосе ее сквозил бы яд.

– Тринадцать, – осторожно ответила я.

– И когда ты прибыла ко двору?

– Почти пять лет назад.

– А, тогда все понятно. – Она поправила свою одежду и подтвердила мои подозрения: судя по тому, как шелк облегал ее талию, корсета на ней не было.

Я отвела взгляд, хотя ее это, похоже, совсем не волновало.

– Я уехала за пару лет до этого, понятно, почему мы не встречались… но как-то даже жаль, что моя репутация не бежит впереди меня.

– Тебя в самом деле сослали в монастырь? – спросила я, прежде чем успела прикусить язык.

Девочка приподняла бровь.

– В монастырь? – повторила она и рассмеялась так, как леди бы себе никогда не позволила. – Да я лучше умру. Кто тебе такое рассказал?

Я пожала плечами, чувствуя, как пылают щеки.

– Так говорят, когда вспоминают о тебе. И это не самое плохое.

– Поверь, в монастыре я не была никогда, – возмутилась она. – Пусть уж говорят что похуже.

– А где же ты тогда была? – поинтересовалась я.

Пусть в Камелоте и было просторно, но он давил на меня со всех сторон, и я изголодалась по чему-то новому, пусть даже с чужих слов.

Она хитро улыбнулась.

– На Авалоне, – произнесла она так, словно сообщала об отдыхе где-то на юге.

Я же своего удивления сдержать не смогла.

– Вернулась я сюда только на свой день рождения, – поспешно добавила она, а потом запнулась. – То есть на наш день рождения. Мой и Моргаузы. На самом деле Утер предпочел бы увидеть здесь Артура. Я всего лишь… компромисс. Но ты не ответила на мой вопрос.

– Разве?

– Кто ты?

– Ой. Элейн, – представилась я, а потом спо-хватилась и присела в неглубоком реверансе. Я поднялась, покачиваясь.

В голове снова раздался голос матери: «Спину прямо, держи голову, изящней!» Но тело мое не особо ее слушалось.

– Очень неплохо, – заметила девушка.

И пусть она не казалась искренней, но и не смеялась надо мной. Она смеялась вместе со мной, словно мы вспомнили нашу давнюю штуку. И я улыбнулась, хоть и, кажется, не особо эту шутку и поняла.

Она тоже присела в поклоне, низком, но в то же время быстром. Как ей это удалось? Она ведь даже не покачнулась!

– Меня зовут Моргана. – Она поднялась. – Значит, Моргауза причиняет тебе беспокойство? Она всегда такой была.

Я нахмурилась. Конечно, с жестокостью Моргаузы я была знакома не понаслышке, но Моргана ведь совсем на меня не походила. Не походила на ту, кого так легко вывести из равновесия.

– Какой «такой»? – выпало из моего рта.

Моргана заколебалась, а потом на ее лице промелькнуло темное выражение. Промелькнуло так быстро, словно его и вовсе не было.

– Когда мы были детьми, она запирала меня в шкафах, где я и сидела, пока меня не находила няня. Иногда я часами плакала в темноте. Мне было ужасно страшно. – Она развернулась так, чтобы я увидела толстый шрам, пробегающий по всей ее ладони, от основания до конца мизинца, и провела по нему пальцем. – Когда нам было по шесть, она разозлилась из-за того, что я съела последний кусок пирога с корицей, дождалась, когда мы будем в поле одни, взяла острый камень и ударила.

Моргана сжала ладонь.

– Она до жути меня пугала.

– Меня она тоже пугает, – отозвалась я.

Моргана замялась.

– Тебе стоит понять: Моргауза не любит людей, которых считает другими. Меня она ненавидела именно за это.

– Ненавидела?

Она пожала плечами.

– За время вдали отсюда я поняла, что Моргауза ненавидела меня из страха. И теперь я решила: пусть уж лучше она боится меня. Так для ненависти у нее просто не хватит времени.

– И почему же ей стоит тебя бояться?

Моргауза была ужасной, но Моргана… что-то я разглядела в ней, еще не узнав ее имя и не увидев ее шрам. Мне было не по себе, это так, но я не боялась. Уж точно не так, как Моргаузу.

Моргана ответила не сразу. Взгляд ее задержался на гобелене, и она задумчиво склонила голову к плечу.

– Тебе нравится этот гобелен?

Я посмотрела на работу, в которую вкладывалась последний месяц, и поняла, что ничуть она мне не нравилась. Да, сделано было неплохо, но, когда я смотрела на гобелен, я видела часы плетения и весело щебечущих вокруг меня девочек. Для меня он отражал одиночество.

– Его делают не для меня, а для принца Артура, – уклончиво ответила я.

Это был ожидаемый ответ. Правильный. Но Моргана только рассмеялась.

– Артур в ужас придет, когда увидит его, – саркастично заметила она. – Если хочешь привлечь его внимание, лучше подарить ему книгу или древний свиток. Ты ведь знаешь, что единорог символизирует женскую невинность?

– Добродетель, – поправила я.

Моргана фыркнула.

– Ну да, добродетель лучше звучит в повсе-дневном разговоре. Этим словом прикрываются породистые мужчины, словно на самом деле им нет дела до того, что там творится у девушки между ног. Не хотелось бы рушить твои иллюзии, но всем плевать на то, насколько чистое у тебя сердце. Им важно, насколько чистое у тебя тело, поэтому «женская невинность» звучит честнее.

Она не стала ждать моего ответа, подошла к столу и провела пальцами по стежкам.

– И… если единорог – это невинность, то что же мы можем сказать про этого доблестного молодого рыцаря – полагаю, это Артур, хотя тот ростом поменьше будет, – который едет верхом?

Смысл сказанного дошел до меня не сразу, но потом по коже побежали мурашки, а шея и щеки вспыхнули. Я снова оглядела комнату, чтобы удостовериться: никто не услышал этих похабных намеков.

– Ты хотя бы не настолько наивна, сразу поняла, о чем я, – засмеялась Моргана, но на меня так и не посмотрела – все ее внимание было приковано к гобелену.

Она кружила вокруг него, как хищник вокруг добычи.

Я проследила за ее взглядом и увидела, как от рога единорога поднимается тонкая струйка дыма. Поначалу я подумала, что мне показалось – здесь ведь было не так уж светло. Но дым становился все гуще, и…

Я хорошо помню момент, когда поняла, что происходит: передо мной словно расступился туман. Моргана колдовала.

И как только я это осознала, то сразу же почувствовала в воздухе магию – еле различимые ароматы, который в последующие годы я буду ассоциировать именно с Морганой. Жасмин и свеженарезанные апельсины.

Я учую эти ароматы, когда Моргана сварит зелье, которое поможет Гвиневре сосредоточиться; когда починит любимую книгу Артура, зачитанную до дыр; когда собьет спесь со слишком загордившегося Ланселота прямо посреди поединка. И в будущем он тоже будет со мной – когда Моргана приготовит яд для Артура и в бесчисленные вечера после.

Раздался хлопок, и над гобеленом взвилось пламя. Я подпрыгнула и завизжала, повернулась к Моргане – та спокойно смотрела на огонь, пока он разрастался и поглощал единорожью голову.

– Ты… – начала было я, но не смогла найти подходящих слов.

Магию запретили в Альбионе с тех пор, как закончилась Война фейри. Я тогда еще была совсем ребенком.

Я, конечно, слышала, как о ней шептались, будто даже разговоры могли привести людей на плаху, но сама никогда не видела магию в деле. Единственным человеком, которому в этой стране позволяли колдовать, был Мерлин, королевский волшебник. И его сила служила только Камелоту и миру – для трюкачества она не годилась.

Однако Моргана призвала огонь так легко, словно просто сделала вдох. Словно магия и пламя были частью ее самой – частью, от которой нельзя отмахнуться. Словно это маленькое представление не могло привести ее к смерти – казалось, что она умрет, если не будет колдовать.

– Пожалуй, тебе пора домой, Элейн. – Слова Морганы вывели меня из ступора. – Похоже, ваше маленькое швейное собрание на сегодня отменяется, и лучше тебе здесь не задерживаться, пока огонь ползет себе дальше. Ведь так?

К вечеру все только и говорили, что о Моргане.

Я вышла на прогулку по замку, чтобы размять ноги, и ее имя преследовало меня повсюду: люди обсуждали ее тем же тоном, каким говорили о заполонивших улицы крысах или о чуме, разгоравшейся за городом каждые несколько лет.

– Слышала, что ее видели в восточном крыле за миг до того, как комната загорелась, – шептала графиня Ланкастера своему мужу, кривя губы.

– Говорят, она и монастырь подожгла, – бормотал граф Бернсвика своему компаньону, лорду Ньюкаслу. – Так она и сбежала.

– Настоятельницу нашли с ножом в сердце, – ответил тот, и глаза его засияли. – Конечно, никто не в силах доказать причастность ко всему этому леди Морганы, но…

– А я слышала, что она расправилась с принцем Артуром, – поделилась девочка младше меня, дочь лорда, имя которой вылетело у меня из головы. – Она хочет сесть на трон… как будто ей это удастся.

Этот слух, похоже, переходил какую-то грань, потому что ее старшая сестра тут же ущипнула ее, и она вскрикнула от боли.

– Льюэлла, не выдумывай! – рявкнула девушка. – Если бы она убила принца Артура, разве король позволил бы ей приехать?

Льюэлла потерла руку и подняла на сестру сердитый взгляд.

– Конечно, позволил бы, если б не хотел, чтобы все об этом узнали, – объяснила она.

– Тише, не то матери все расскажу.

Слухи становились все невероятнее, изображая Моргану чудовищем в платье без корсета, а я не могла забыть ту Моргану, с которой познакомилась, – яростную и пугающую, да, но при этом обычную девчонку. Тогда я задавалась вопросом, почему все относятся к той, о ком ничего не знают, с гневом и злобой. Но теперь я знаю: для жителей Камелота не было ничего более пугающего, чем девочка, которая отказывалась играть по правилам.

Я завернула за угол, к башне, на ужин с матерью, и чуть не врезалась в пару, шедшую рука об руку.

Мальчика я не знала, хотя позже его лицо явится ко мне в кошмарах – как в видениях, так и в тех, которые никогда не сбудутся. Он был высоким, с угловатым лицом и крючковатым носом, очень короткими светлыми волосами и серыми блестящими сталью глазами. Когда наши взгляды встретились, меня пробрало дрожью, и я долго не могла от нее избавиться. Он так меня огорошил, что я не сразу обратила внимание на девочку, шедшую рядом с ним.

На этот раз я легко узнала Моргаузу: только она так кривила губы, только она держалась так гордо, словно на макушке у нее красовалась тяжелая корона.

– Безумная Элейн, – промурлыкала она угрожающе.

Впрочем, все, что говорила Моргауза, звучало для меня как угроза.

– Леди Моргауза, – отозвалась я, стараясь обойти их, но Моргауза преградила мне путь.

– Какая удача! – произнесла она. – Мы как раз говорили о тебе.

То, что считала удачей Моргауза, не было таковым для меня. Но я выдавила из себя улыбку и замерла в ожидании неизбежной атаки.

– Правда?

Моргауза кинула взгляд на своего спутника, а потом вновь сосредоточилась на мне.

– Говорят, ты была в восточном крыле, когда моя сестрица устроила там пожар, – проговорила она, осторожно подбирая слова. – Более того, тебя видели выбегающей из комнаты, откуда повалил дым.

Я выдавила из себя смешок, но он прозвучал неубедительно даже для моих ушей.

– Мне ничего об этом не известно, – ответила я. – Я как раз направлялась туда, когда мне сообщили о пожаре. Даже не успела добраться до восточного крыла.

Я весь день практиковала эту отговорку про себя, но прозвучала она так себе.

– Ты не умеешь врать. – Лицо Моргаузы смягчилось, и она улыбнулась.

Я тысячу раз видела ее жестокие усмешки, ее клыки, ее ухмылки… но такой улыбки – никогда. На первый взгляд она казалась почти… сочувственной.

– Моргана – ужасное создание, не правда ли? – пробормотала Моргауза. – Я не виню тебя в том, что ты испугалась. Но если расскажешь нам о случившемся, мы проследим, чтобы она получила по заслугам.

По заслугам. Да, конечно, пожар был преступлением, но то, с каким весом Моргауза это произнесла… Она знала о магии Морганы. И желала своей сестре смерти.

Меня пробрала дрожь.

И мне захотелось все ей рассказать. Очень захотелось, но я не могла в этом признаться. Я бы поступила верно, разве не так? Я рассказала бы правду. Магию запретили не просто так. Она была опасна. Моргана была опасна. И законы, по которым мы жили, говорили, что преступление ее должно караться смертью. Разве я могла им противоречить? И если я расскажу все как есть, может, Моргауза смягчится? Станет менее жестокой?

Но Моргана отнеслась ко мне по-доброму, хотя у нее не было на это причин. Пусть она виновна в колдовстве, в использовании магии фейри, но разве она заслуживала смерти? Если так, то смерти заслуживала и я. И я не могла отдать Моргану на растерзание Моргаузы ради пары добрых слов, которые казались мне ловушкой.

– Не знаю, о чем ты, Моргауза. – Я с трудом подняла на нее взгляд, готовая поникнуть перед ней, как жаждущий влаги папоротник.

Я представила, как Моргана говорит со своей сестрой. Мгновение Моргауза просто смотрела на меня, сощурившись и скривив рот. А потом она отвела взгляд и повернулась к своему спутнику.

– Я ведь говорила, что она сумасшедшая, Мордред, – вздохнула она. – Но кто-то ведь должен был все увидеть.

Тогда я впервые услышала это имя. Мордред.

Позже я узнаю, что он был бастардом короля и жаждал власти даже больше, чем Моргауза. Узнаю, что в юности он пытался создать себе положение при дворе, обещал всем вещи, которые совсем не имел права обещать, искал союзников среди тех, кто его не презирал. Позже я научусь его бояться. Увижу разрушения на его пути и угрозу, которую он представляет не только для меня, но и для дорогих мне людей. Но в тот день я лишь опасливо его осмотрела – как и любого, с кем дружила Моргауза. Он тоже наградил меня оценивающим взглядом.

– Может, и так, – медленно проговорил он. – Как бы то ни было, совсем скоро ее здесь не будет.

Они прошли дальше, оставив меня одну, но слова Мордреда продолжали звучать в моей голове.

«Совсем скоро ее здесь не будет».

Это тоже было правдой, Моргана сама так сказала. Она приехала в Камелот всего на несколько дней и скоро отправится назад. Она даже хотела поскорее уехать. Но то, как Мордред это произнес… походило на угрозу. И я не могла перестать об этом думать.

5

Моргане смириться с новостями сложнее всего.

Нимуэ собрала всех нас после ужина, чтобы их сообщить. Даже Артур, у которого умер отец, не устраивает сцены. Но Моргана не скорбит по Утеру – она о нем и не думает. Моргана скорбит по Авалону, единственному месту, которое она может назвать домом. Когда-то она призналась мне в том, что не покинет этот остров, даже когда ее тело остынет.

– Я не поеду, – сообщает она Нимуэ, и в ее фиолетовых глазах плещется решимость.

Ей уже почти двадцать пять, но сейчас она походит на ребенка, который вот-вот закатит истерику. Под слоем напускной храбрости скрывается страх. Это я понимаю как никто.

Потому что я помню, как с ней обращались в Камелоте: ее ненавидели, потому что она казалась странной. Тогда я думала, что она не обращала внимания на шепотки и косые взгляды, на людей, обходивших ее стороной, словно даже воздух вокруг нее был смертельным. Но тогда я просто не умела ее читать.

– Авалон – мой дом, – продолжает она, каждое слово – сталь. – Дева, Мать и Старуха указали мне путь, и я имею право здесь находиться. Такое же, как и все остальные.

На Нимуэ эта вспышка впечатления не произвела. Полагаю, она уже успела к ним привыкнуть: она ведь знала Моргану – знала всех нас – с тех пор, как мы были детьми.

Даже если бы Нимуэ не обладала даром предвидения, вряд ли кто-то из нас мог ее удивить. Вспоминаю свою мать: она воспитывала меня тринадцать лет, но все остальные жили с Нимуэ с самого детства. Для них она и была матерью.

– Пока Дева, Мать и Старуха не решат спуститься к нам, мне, как Леди Озера, положено излагать их волю по своему разумению, – спокойно напоминает Нимуэ, устало потирая виски и откидываясь в кресле. – Думаю, чай поможет тебе успокоиться.

– Не хочу я никакой чай! – рявкает Моргана. – Я требую объяснений!

Глаза Нимуэ на долю секунды останавливаются на мне, а потом взгляд ее сосредотачивается на Моргане.

– Я объяснила уже дважды, но хорошо, – она вздыхает. – Артур теперь король.

Нимуэ кивает в его сторону: Артур замер рядом с Гвиневрой. Он не произнес ни слова с тех пор, как ему сообщили о смерти отца. Сейчас он совсем не похож на короля. Он выглядит мальчишкой, под ногами которого разверзлась земля. Мальчишкой, который больше ни в чем не уверен. Ему двадцать три – он давно уже вырос, он не самый молодой король Камелота. Но для меня он навсегда останется мальчишкой, которого я встретила полжизни назад.

Гвиневра держит его за руку: она редко проявляет внимание таким образом, и это подчеркивает всю серьезность происходящего. Не сомневаюсь, она сделала бы это для любого из нас, но в их с Артуром отношениях много подводных течений: в том смысле, что они будто стоят одной ногой в этом мире, а второй – в их собственном. Созданном только для них.

Нимуэ продолжает:

– Он вернется в Камелот, чтобы занять трон, и будет править. И всем вам нужно отправиться с ним.

Я не отрываю взгляда от Артура, пока Нимуэ расписывает его будущее. Будущее, о котором он всегда знал. Выражение лица его почти не меняется, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить проблеск неуверенности в янтарных глазах.

Хороший знак. Значит, Артур понимает, какая ответственность ложится на его плечи. Корона для него – не просто слова.

– Зачем? – голос Морганы дрожит.

Я перевожу взгляд на нее: на ее лице неуверенности нет, только гнев и страх. Они – сводные брат и сестра, но нет в мире двух более непохожих людей. Артур бледен, волосы у него цвета красного дерева, плечи широкие, а руки и ноги длинные и все еще по-юношески угловатые. Моргана же гибкая и изящная, с темными, словно безлунная ночь, волосами и кожей цвета бронзы. Общего у них – только улыбки. И веснушки на щеках и носах.

– Я могу остаться здесь и помогать ему издалека. Здесь от меня будет больше толка, чем при дворе, – продолжает Моргана.

Я не могу произнести этого вслух, но тут я с Морганой согласна. Особенно с учетом моих видений и того, что нам с Нимуэ известно об ее отношениях с Артуром. Все начнется с них. И станет только хуже. Почему Нимуэ так настаивает? Моргана могла бы остаться здесь, подальше от бед, и была бы счастлива. Но я не настолько глупа: Нимуэ наверняка не сообщает мне обо всем, что знает. Я тоже часть этой паутины, моя судьба переплетена с их судьбами, и у Нимуэ есть свои причины молчать. Я тоже не рассказываю ей обо всех своих видениях.

И это опасно – знать о том, что ждет тебя в будущем. Нимуэ рассказывала мне, как провидцы сходили с ума. Как застревали между настоящим и будущим, не в силах сделать шаг ни вперед, ни назад.

– Дева, Мать и Старуха согласились бы со мной, – спокойно произносит Нимуэ.

– О, так они тебе и сказали, правда? – рявкает Моргана.

Нимуэ поворачивается к Гвиневре и Артуру.

– Что-то вы притихли. Мы обсуждаем и ваше будущее тоже. Неужели вас ничто не беспокоит?

Артур слишком сильно погружен в свои мысли, но Гвен поднимает на Нимуэ свои печальные зеленые глаза.

– Я смогу заехать домой? – спрашивает она.

Она прожила большую часть жизни на Авалоне, но акцент у нее все еще лионесский: она делает резкие ударения на гласных, а согласные проговаривает мягко.

– Я не видела отца пятнадцать лет.

Я тоже не видела свою семью с тех пор, как прибыла на Авалон, но, в отличие от Гвиневры, даже мысль о воссоединении меня настораживает.

– Ты вернешься в Лионесс, Гвиневра, – обещает Нимуэ. – Вашу с Артуром помолвку должны утвердить обе страны. И когда они дадут согласие, ты отправишься в Камелот. Много времени это не займет… месяц. Может, два.

Гвен с явным облегчением кивает, а потом стискивает руку Артура. Но он, кажется, этого даже не замечает.

Наконец и он поднимает на Нимуэ взгляд.

– Когда мы выезжаем? – Голос его звучит так, словно принадлежит незнакомцу. Пусто и сломлено.

– Завтра утром, до рассвета. – Нимуэ обводит нас взглядом. – Судя по всему, знать уже начала расставлять сети в направлении претензий на трон – и главенствует там твой брат-бастард.

Она не произносит его имени, но я все равно слышу его. Мордред. Я встречалась с ним всего раз, но в будущем видела достаточно: от его имени по коже бегут мурашки, словно по ней водят холодными и темными пальцами.

– Он женился на Моргаузе, и притязания на наследство его стали еще сильнее. Тут важно действовать быстро.

Моргана на упоминание сестры никак не реагирует: мысли ее скрыты за бурлящими тучами гнева.

– Если ты отошлешь меня, – заявляет она, – я никогда тебя не прощу. Я буду ненавидеть тебя за это до самого последнего вздоха.

Слова эти жестоки, но они не задевают Нимуэ: скатываются по ней, как вода по гусиному крылу. Может, потому что она уже слышала их прежде и смирилась с их правдивостью.

– Однажды ты поймешь, – отвечает Нимуэ.

Но я не думаю, что она в самом деле в это верит.

Она разворачивается и оставляет нас. Дверью не хлопает, но та закрывается с обреченной уверенностью. Это люди хлопают дверьми и кричат, Нимуэ же никогда не последует таким низменным позывам.

– Ты знала? – налетает на меня Моргана, когда Нимуэ уходит.

Мне становится стыдно, а потом я понимаю: Моргана вовсе не думает, что Нимуэ рассказала мне первой. Голос Морганы мягок, словно она спрашивает о чем-то запретном. Она спрашивает, являлось ли мне это в видении.

– Нет, – признаюсь я.

Она продолжает на меня смотреть – кажется, вопросы у нее не закончились. Но в конце концов Моргана кивает.

– Я не могу вернуться туда, Элейн, – шепчет она так, словно разговаривает только со мной.

И так оно и есть, ведь я единственная здесь понимаю, о чем именно она говорит. Гвен и Артур привыкнут к миру вне Авалона: они представительны, могут найти общий язык с кем угодно. Люди их полюбят. Но мы с Морганой… мы с Морганой – совсем другое дело.

Как-то в детстве отец сказал обо мне: на любителя.

Я беру ее за руку и сжимаю, но слов успокоения не нахожу. Да и что толку: ей они совсем не помогут. Она и не хочет, чтобы я врала, будто все будет хорошо.

– Я буду с тобой, – произношу вместо этого. – И Артур тоже, и Гвен. Мы не оставим тебя одну.

Буря с ее лица не исчезает, но она сжимает мою руку в ответ.

Артур вдруг резко поднимается, и сейчас я ясно вижу, как его разрывает на части. Он выглядит потерянным.

– Я не знаю, каково это: быть королем. – Он качает головой.

– Тебя мы тоже не оставим, – заверяю его я. – Мы будем рядом.

Он медленно кивает, словно пытаясь осознать мои слова. Я почти вижу, как поворачиваются механизмы в его голове – словно поднимающийся у ворот мост.

– Нужно сообщить об этом Лансу, – вдруг произносит он. – Он ведь ничего не знает. Он должен узнать.

Я ничего не отвечаю, потому что видела Ланселота в Камелоте, но, как и большинство вещей, та линия времени неясна и зависит от множества еще не принятых решений. Понятия не имею, отправится ли он с нами или прибудет туда через много лет. И какая-то ничтожная часть меня надеется на то, что Ланселот никогда не поедет в Камелот, – так было бы легче. Но я точно вижу его там. Как и всех нас.

6

Через несколько дней после того, как Моргана подожгла гобелен, я спустилась из спальни и нашла ее в зале: она стояла у потухшего камина, одетая в лавандовое платье, которое облегало ее фигуру, но открывало колени и локти. И на нем, в отличие от нарядов Моргаузы, не было ни одного драгоценного камня. Скорее всего, его сшила королевская швея, но Моргана явно чувствовала себя в нем неуютно: она сжимала в руках единственное украшение, которое носила, – огромный круглый черный бриллиант на простой золотой цепочке.

– Ты что здесь делаешь? – выпалила я прежде, чем поняла, что делаю.

К нам в башню никогда не заглядывали гости, но о ее приходе ведь должны были сообщить? Например, прислать письмо? Моргана не могла просто так появиться в нашем зале, подобно призраку.

Она подняла взгляд и заметила меня. И тут же растянула свои кроваво-красные губы в улыбке.

– А тебя нелегко найти, Элейн Астолат, – сообщила она вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. – Ты знала, что в королевском дворе Камелота аж шесть Элейн?

Я никогда их не считала, но вроде бы это и правда было так.

– Как ты сюда попала? – Я присела на бархатное кресло с высокой спинкой – от него все еще пахло сладким дымом. Здесь в свой последний визит сидел отец.

Моргана опустилась в такое же кресло напротив меня, изящно скрестив лодыжки, как и подобает леди. Но потом она сгорбилась и облокотилась на подлокотник, подперев подбородок рукой.

– Оказывается, очень удобно быть дочерью короля – можно пройти куда только захочешь. – Моргана пожала плечами. – Я довольно быстро догадалась, что ты не можешь быть Элейн Старой. На Элейн Постную ты тоже мало походишь. После еще парочки предположений я поняла, что ты, должно быть, Элейн Безумная.

У меня заалели щеки, хотя я не впервые слышала это прозвище. Но Моргана произнесла это без капли злобы. И без жалости. Она приподняла бровь, заметив выражение моего лица.

– Прости, я подумала, это довольно старое прозвище.

– Так и есть, – призналась я. – Тебе рассказали, почему меня так называют?

Я до сих пор не могу понять, почему вдруг заговорила об этом. Почему открылась перед незнакомкой. Может, прозвище повлияло на меня гораздо сильнее, чем я думала. А может, я уже тогда знала, что Моргану правда не напугает. Что правда будет для нее предпочтительнее любых слухов, которыми пыталась замаскировать ее моя мать.

– Я слышала разные вещи, – сообщила Моргана, оценивающе меня оглядев. – И каждая была еще нелепее, чем предыдущая. Но про меня ты тоже наверняка многое слышала… Моргана Злая. Темная Моргана. Моргана…

– Моргана Фэй, – продолжила я, не успев прикусить язык.

Ее глаза расширились от удивления, а потом она ухмыльнулась.

– О да, последнее мне даже нравится. Лучше уже так, чем там история с монастырем.

– Так это правда? – спросила я.

И откуда во мне появилась эта дурацкая храбрость? Может, я от Морганы и заразилась?

– А ты вправду Безумная Элейн? – парировала Моргана.

Этого вопроса я и ждала.

Я вспомнила о той ночи, когда с криками бежала по коридорам. С тех пор прошли годы, но я все еще помнила холод камней под босыми ногами – так, словно это случилось только вчера. Горло мое саднило от криков. И за той ночью последовали другие, в которые я просыпалась в ледяном поту, не в силах вспомнить, что мне снилось. Иногда в кошмарах я тонула.

– Да, – наконец произнесла я. – Полагаю, что так.

– Что ж, – ответила Моргана и чуть выпрямилась; улыбка ее была опасной, как лезвие ножа. – Я жду подробностей.

Я не рассказывала об этом никому, кроме матери. Той ночью она отвела меня обратно в комнату и подоткнула одеяло, а я пересказала ей свой сон.

Это был не первый сон, который казался чересчур реальным, но после снов о воде… я помнила только ощущение. Но в ту ночь… В ту ночь я запомнила каждую деталь, и все их вывалила матери, которая молча выслушала меня. К тому моменту, когда я закончила, лицо ее стало почти мертвенно-бледным, но она улыбнулась и коснулась своими ледяными губами моего лба. А потом она смерила меня самым строгим взглядом, какой я только видела в своей жизни.

– Никогда не рассказывай об этом. Никому, – попросила она мягким тоном, совсем не сочетающимся с выражением ее лица.

– Но нужно ведь предупредить короля! – сказала я, вспомнив лицо королевы, которое видела во сне, прекрасное, но бледное, с зеленоватым оттенком и алыми пятнами на щеках.

Я знала, что в тот момент она находилась в шаге от смерти. Пусть это был всего лишь сон, да, я помнила об этом, потому что проснулась и сидела в своей кровати. Но это совсем не походило на него. Видение напоминало мне кошмары о воде – оно казалось невозможным воспоминанием.

– И что мы ему скажем? – спросила мама. – Что королева заболеет? И что он тогда сделает, Элейн?

Я задумалась. Последние одиннадцать лет жизни меня убеждали в том, что честность – лучшая добродетель. И вдруг моя собственная мать говорит обратное! Я не могла понять почему. Но мама ждала от меня другого ответа, и я попыталась его найти.

– Он может подумать, что это моя вина? – медленно произнесла я. – Что это произойдет из-за меня? Что я владею магией?

Я произнесла это шепотом, словно боялась, что из теней моей спальни тут же выпрыгнут вооруженные люди и арестуют меня за одно только упоминание магии. Маме от моих слов тоже стало не по себе: она долгое время молчала, но по выражению ее лица я понимала: я была права.

– В прошлом провидцам жилось очень тяжело, – голос ее задрожал. – Даже до войны… когда другая магия была обычным делом.

– Провидцы? – Мне это слово было незнакомо.

– Так называют тех, кто может заглянуть за завесу настоящего и увидеть будущее. Твой дар – наследный. У некоторых из нас он проявляется как сильная интуиция… остальным повезло меньше.

– Думаю, со мной и раньше такое случалось, – сказала я.

Я и не знала, что на самом деле у меня уже есть все кусочки картины, которая начала потихоньку складываться в голове. Странное чувство, словно я уже что-то видела, где-то была, кого-то встретила. Например, наша башня: когда мама впервые привела меня туда перед одним из моих дней рождения, казалось, будто я уже бывала там. А стоило увидеть мою комнату, у меня перехватило дыхание и слезы потекли сами собой – кто знает почему.

Я хотела рассказать ей об этом, но она приложила к моим губам холодный палец.

– Тише. – В голосе ее одновременно звучали спокойствие и тревога. – Элейн, послушай меня очень внимательно. Никогда об этом не говори. Никому. Даже мне. Если они узнают, что ты такое, то попытаются использовать тебя. А когда поймут, что их действия ничего не изменят, то начнут винить в этом тебя. Такое уже случалось, и я не хочу, чтобы ты это пережила. Понимаешь?

Она не убрала свой палец, и я смогла только кивнуть, хотя на самом деле не понимала. Ведь если мои видения – это магия, то они не будут винить меня. Не будут использовать меня. Они просто меня убьют.

Мать мягко улыбнулась и убрала руку, а потом достала из кармана пузырек размером с мое предплечье… и вложила его в мою ладонь.

– Отныне делай глоток каждый вечер перед сном, и видения оставят тебя в покое. Ты будешь такой же, как все остальные девочки. Поняла?

Я не понимала, но это был бы неправильный ответ, и я снова кивнула.

Она удовлетворенно улыбнулась, а потом поднялась и направилась к двери.

– Мама.

Она не обернулась, чтобы посмотреть на меня, но на мгновение остановилась.

– То, что я увидела, сбудется? С королевой? Это правда?

– Да, – ответила мать после нескольких секунд тишины. – Боюсь, что это правда. Хоть и не знаю, когда это случится и что за болезнь к ней придет.

– Но… разве мы не должны попытаться это изменить? Мне нравится наша королева. Я встречала ее всего пару раз, но у нее такой сладкий голос – как мед! И улыбка добрая. Я не хочу, чтобы она умирала.

Мать вздохнула, все еще стоя ко мне спиной. И когда она заговорила, ее голос дрожал от слез.

– Если к тебе пришло видение… это значит, что уже поздно что-либо менять.

Я никогда не узнаю, лгала она мне или просто рассказывала известную ей правду. И моя мать, и ее мать, и мать ее матери – все они заглушали свои видения, не пытались их использовать, или понять, или манипулировать ими. У них не было Нимуэ, которая могла объяснить им природу видений, рассказать, что некоторые из них словно высечены в камне, но другие переменчивы, как морские течения.

Впрочем, это не имело значения. В тот раз я ей поверила.

– Пей лекарство, Элейн, и постарайся заснуть, – велела мне мать. – Утро вечера мудренее.

С тех пор прошло больше двух лет, но лучше мне так и не стало. Мама отказывалась об этом говорить и после смерти королевы. А я держала слово: никому не рассказывала о том, что видела, даже когда меня начали называть безумной. Как и просила мама, я отпивала из той бутылки каждый вечер и предупреждала ее, когда запасы заканчивались.

Я всегда слушалась маму.

А потом перестала. В тот миг, когда нарушила свое обещание и рассказала обо всем Моргане.

– На Авалоне есть провидцы, – сообщила Моргана, когда я закончила свой рассказ, куда более спокойным тоном, чем я даже могла предположить.

Я только что рассказала ей о моменте, который изменил всю мою жизнь, а она отреагировала так, словно мы с ней говорили о погоде. Словно это не проклятие, а просто любопытная способность.

– Правда, немного. Это редкий дар, – продолжила Моргана. – Видения пришли к тебе вместе с первой кровью?

Вопрос застал меня врасплох, и я покраснела. А потом кивнула.

– Через день или два, – призналась я.

И вспомнила бледно-розовое платье, второй завтрак и боль в животе… я думала, вдруг случайно съела что-то гнилое. Внутренняя сторона бедра была мокрой, но я списала все на пот. Я попросилась на выход, поднялась с места… и комната взорвалась оглушительным смехом при виде красного пятна на моей юбке.

– Так оно обычно и случается. С моей магией, по крайней мере, было так же. Замечала с тех пор какие-нибудь изменения? В своих видениях, в зависимости от цикла? – совсем не стесняясь спросила меня Моргана.

Я пожала плечами.

– Возможно? Сложно сказать. Лекарство работает, как мама и говорила, но… теперь, когда ты об этом упомянула, полагаю, спится мне всегда хуже. Я думала, что только из-за боли.

А не рассказать ли ей о моих снах с водой – они тоже ухудшались в те самые дни цикла, – но я не проронила ни звука. Если я произнесу это вслух, то слова мои лишь добавят кошмару силы. А этого мне не хотелось.

– Ты что, в самом деле принимаешь это лекарство? – в голосе Морганы прорезалась тревога. – Каждый вечер?

Я нахмурилась.

– Мама сказала, это важно.

Моргана чуть наклонилась ко мне.

– Но разве тебе не любопытно? Что, если ты увидишь, как завтра упадешь с лестницы и сломаешь шею?

– Но мама сказала…

– Да-да, знаю я, что сказала тебе мать. – Моргана вздохнула и покачала головой. – Но она ведь не всезнающа, так?

Об этом я никогда не задумывалась. До того момента я и предположить не могла, будто моей матери может быть что-то неизвестно. Разве не поэтому она устанавливала столько правил? Не поэтому всегда осторожничала? Она наверняка знала о том, о чем мне не довелось.

– Ты ведь не во всем ее слушаешься, не правда ли? – продолжила Моргана, внимательно следя за выражением моего лица.

Это звучало довольно безобидно, но уголки ее рта приподнялись, словно на самом деле это был не вопрос, а вызов.

– А ты свою? – спросила я прежде, чем успела об этом подумать. Память о королеве была еще слишком свежа в моей голове.

Улыбка Морганы не дрогнула, но она прищурилась и спокойно произнесла:

– Игрейн была матерью Моргаузы и Артура. Но я никогда не считала ее своей. Она всегда больше любила Моргаузу и никак этого не скрывала. Меня это не особо расстраивало, ведь я была любимицей отца, в тот год, что мы прожили вместе. Так мне рассказывали – сама я не помню. Ты о нем вряд ли что-то слышала – после войны никто не поминает неудачников. Отец любил меня, потому что знал: во мне течет его кровь, – продолжала Моргана. – Мать меня боялась – по тем же причинам, почему и все в этом проклятом месте. Поэтому они боятся и тебя тоже.

Она кивнула в мою сторону, чего я совсем не ожидала.

– Меня никто не боится. – От одной мысли мне хотелось рассмеяться. – Они смеются за моей спиной. Обзывают меня и…

– И почему же они все это делают, как думаешь? – оборвала меня Моргана. – Они знают, что ты другая. Они поняли это той ночью и теперь знают, что ты от них отличаешься. И лекарство матери держит тебя в клетке. Послушная девочка… Но ты другая, и это приводит их в ужас, поэтому они пытаются умалить тебя. Превратить из проблемы в удобство. Они знают: если загнать тебя в угол, ты никогда не поднимешься во весь рост. Они знают, что, если тебе удастся это сделать, ты превратишь их жизнь в руины.

Она говорила так уверенно… хотя сама не знала меня. И я до сих пор не понимаю, почему Моргана это сказала. Я спрашивала ее об этом, но она пожимала плечами и объясняла: ей показалось, будто это пойдет мне на пользу. Она, конечно, была права, но я сомневаюсь, что она сообщила мне всю правду. Думаю, какая-то часть ее узнала меня. Так же, как и часть меня узнала ее. Может, мы обе просто чувствовали себя ужасно одинокими. Может, она тоже во мне нуждалась.

– Совсем на меня не похоже, – пробормотала я. – Ты ведь знаешь, какая я.

– Я вижу лишь девочку, которая боится собственной тени и никак не выйдет на свет. Девочку, которая закрывает глаза на всю несправедливость, которой ее обливают. Девочку, которая во всем слушается маму и никогда не задает ей вопросов.

Ее слова пронзили меня подобно отравленным стрелам. От этого они менее правдивыми не стали.

– До Авалона я была такой же.

Она произнесла название острова как молитву. Как обещание. От одного только слова во мне поселилась странная тоска, которую я не могла понять. Она походила на грусть по отцу, по братьям, по нашему дому в Шалоте. Но как я могла скучать по месту, где никогда не бывала?

– Тебе бы там понравилось, Элейн. – Впервые за все то время, что я видела Моргану, она выглядела по-настоящему счастливой. – В Великом озере есть остров, но с берега ты его не заметишь. Ты не увидишь его, пока не ступишь на его землю, пока не узнаешь его тайны. Там нет замков и башен, только хижины из ветвей и деревьев и небольшие дома в скалах. Там нет дворов, королей и королев, там ты можешь быть свободна. Можешь бежать по лесу, и плавать в озере, и в реке, и делать все, что тебе только захочется, и никто тебя не остановит. Кроме разве что Нимуэ.

Последние слова Моргана произнесла не сразу, чуть задумавшись.

– Нимуэ? – спросила я.

Как странно думать о тех временах, когда Нимуэ была для меня незнакомкой. Когда я впервые произнесла ее имя, я споткнулась о непривычный слог. Ним-уэй.

Моргана улыбнулась.

– Она понимает. Только она понимает. Нимуэ помогла мне осознать, на что я способна. Показала мне, почему меня все боятся. И научила контролировать мою силу. Она – Леди Озера.

Моргана произнесла этот титул так, словно говорила о королеве. Или о богине.

– Я видела, как ты разожгла тот огонь в зале, – заметила я.

Она рассмеялась.

– Что лишь малая толика моих сил. Это все кровь фейри – со стороны отца, – пояснила она. – Полагаю, в твоем случае это сторона матери.

Это повергло меня в шок.

– Но я не… я не фейри. Я – это всего лишь… я.

Моргана одарила меня раздраженным и в то же время жалостливым взглядом.

– Ох, Элейн. Сомневаешься в моих словах?

Самое странное – я ничуть в них не сомневалась. Все эти неведомые, невероятные вещи звучали так, словно я о них уже знала. Где-то глубоко в душе.

– Я тебе верю, – уточнила я.

– Тогда ты понимаешь, – Моргана склонилась надо мной, взяла мои руки в свои и крепко их сжала, – как это чудесно?

Из меня вырвался горький смешок.

– Чудесно? – выдавила я. – Я не только бе-зумна, но еще и немного фейри? Мама была права, если кто-то об этом узнает…

– То тебя убьют, – спокойно закончила Моргана. – Но если ты продолжишь пить свое лекарство, то никто не узнает. Ты сойдешь за свою. Однажды о той ночи и твоем видении забудут, и ты перестанешь угрожать их жизням. Ты вырастешь в прекрасную девушку с богатым приданым. Ну кто не возьмет такую в жены? И потом у тебя родятся дети, и, может, у твоей дочери тоже будет дар. И наступит день, когда ты научишь ее бояться его. Передашь ей зелье. Этого ты хочешь? Превратиться в свою мать?

– Нет, – произнесла я с уверенностью, порази-вшей даже меня.

Разве это мой голос? Такой громкий? Такой яростный?

Моргана улыбнулась и еще крепче сжала мои пальцы.

– Как хорошо, что я нашла тебя. Теперь ты сможешь вернуться со мной на Авалон и познакомиться с Артуром! И с Лансом, и с Гвен, ты им сразу понравишься, как и мне, потому что ты такая же, как мы. И провидцы научат тебя контролировать свой дар, и ты больше не будешь его бояться. Разве тебе этого не хочется? Не хочется найти свое место?

Мне хотелось. Хотелось чувствовать себя как дома и завести друзей. От одной мысли об этом кружилась голова. Звучало волшебно, но… не так-то все это было просто.

– Я не могу вот так уехать, Моргана, – сказала я. – Здесь живет моя мать, и я должна подумать об отце и братьях. Если я уеду…

– Ничего с ними не случится. Все подумают, будто мы быстро сдружились и я практически утащила тебя на Авалон. А это будет значить, что Утер выделит твою семью из остальных. Братьям твоим достанутся титулы и земли, если все разыг-рать как следует.

– Но моя мать… – протянула я.

– Она немного безумна, Элейн, – осторожно произнесла Моргана. – Я бы не удивилась, если бы в этом было виновато лекарство. Ваш дар нельзя заглушать. Это не здоро́во – ни для нее, ни для тебя.

Об этом я никогда не думала. Но мнение свое не поменяла. Однако в ту секунду меня одолели сомнения, и Моргана это заметила.

– Не принимай сегодня свое зелье, – почти умоляюще попросила она. – Через два дня я уеду, сразу после деньрожденческого пира. Не пей лекарство, и, если к тому моменту ты не передумаешь, я пойму. Но это важный выбор, и тебе не стоит делать его так просто.

– Моргана…

– Пообещай мне, – перебила она. – Две ночи. Справишься?

Оглядываясь назад, я понимаю, что выбора у меня на самом деле и не было. Отказывать Моргане я никогда не умела.

7

Дождь будет таким сильным, что каждая капля вопьется в кожу, словно крошечный ледяной кинжал. Уши заложит какофонией волн. Каждые несколько ударов сердца в вышине станет ухать гром, словно военные барабаны. Словно смерть. Я побегу по влажному песку, оставляя глубокие следы, и буду бежать до тех пор, пока ноги не заноют от боли. Но я не остановлюсь, потому что мне нельзя останавливаться. Если я замру хоть на секунду, то потеряю все.

Передо мной поднимутся скалы – острые, изрезанные, с кучей ниш, в которых смогли бы поместиться целые дома. Когда я подбегу к ним достаточно близко, то увижу его: огромный, выдающийся над шумной водой камень, на котором замрет темная фигура в капюшоне, деревянным посохом помешивающая что-то в котле. Я узнаю ее лицо, освещенное на мгновение вспышкой молнии.

– Моргана! – Этот голос мой, но в то же время чужой. Слишком взрослый, слишком громкий и неуверенный.

– Моргана, остановись!

Даже если она услышит меня, то не подаст виду – продолжит мешать свое варево, не отрывая от него внимательного взгляда. Я начну карабкаться к ней, хватаясь за грубую поверхность камня, обрезая ладони и ступни до крови… это меня не остановит. Я перелезу через край и увижу, как она закинет в котел кусок белой ткани, вымоченной в темной крови, и вновь помешает.

– Моргана, – повторю я, пытаясь отдышаться и поднимаясь на ноги. – Ты не можешь этого сделать. Они – наше племя.

Ее фиолетовые глаза поймают мои, и я вдруг с ужасом пойму, насколько она взрослая – прошло лет десять, но из-за впалых щек и уставшего взгляда она выглядит еще старше.

– Нет. Не наше, – ответит она.

Ее резкие слова будут сочиться тьмой и холодом. Смертью. Она продолжит мешать, но по лицу ее покатятся слезы, а губы сожмутся в тонкую линию. Руки задрожат, но не выпустят посох.

– И если я этого не сделаю… то кто же тогда сделает? – Она поднимет на меня пустой взгляд. – Ты, Эл?

По коже побегут мурашки. Я захочу ей помочь, но лишь продолжу наблюдать за ее работой. Когда она достанет из котла ткань, та снова будет белой – на самом деле это рубашка. Такие носили под доспехами на шалотских турнирах мои братья и отец. Моргана бросит в меня ею, и я поймаю ее. Рубашка будет сухой, но я совсем этому не удивлюсь.

– Побудь хоть немного полезной, ночь будет длинная, – скажет Моргана.

– Завтрашний день будет еще дольше, – предостерегу я, но послушаюсь и аккуратно сложу рубашку себе под ноги.

На несколько мгновений повиснет мучительная тишина. Я не сразу замечу, что тоже плачу. Каждый раскат грома эхом станет отражаться в моей голове. Я стисну руки, впиваясь ногтями в кожу до крови.

Я должна ее остановить. Но я не могу.

Это вне моих сил.

– Как ты это делаешь? – спрошу я так тихо, что не буду уверена, услышала ли она меня.

Но она услышит. И не переспросит.

– Стараюсь не думать, – прохрипит она. – Об именах и лицах. Только о рубашках. Только о чистоте.

Я посмотрю на кучи одежды, которые ждут своей очереди, – каждая еще выше, еще алее предыдущей. Кто-то должен делать эту работу.

Моргана снова потянется вперед и вытащит белую рубашку, которая ничем не будет отличаться от остальных… но только на первый взгляд.

Из моего горла вырвется незнакомый, чужеродный крик, и я подбегу к Моргане, попытаюсь выхватить одежду из ее рук.

– Нет! – прорыдаю я и потяну за ткань. Почувствую, как натягиваются швы, сделанные моей рукой. – Только не он, нет, Моргана, прошу! Кто угодно, только не он.

Она выпустит из рук посох и обнимет меня, прижмет к себе, прямо к шее, и будет выводить по спине успокаивающие круги.

– Элейн, – прошепчет она, – ты ведь знаешь, все уже решено.

Я попытаюсь вырваться из ее объятий, но она будет держать меня крепко.

– Не забирай его! – И мой голос сломается.

– Он сделал свой выбор, – прошепчет она мне на ухо. – И вот куда он его привел.

Я прижму рубашку к груди, рыдая, а Моргана прижмет меня к себе. Потеря ударит по мне сразу же, и в груди зазияет дыра. Я не выдержу. Я и так отдала этому миру слишком много и не могу отдать ему еще и его.

Таким было мое первое осознанное видение – оно явилось в ночь, когда я оставила лекарство на полке и заснула с эхом слов Морганы в голове, пытаясь представить Авалон таким, каким она его описывала.

Я проснулась в поту, потянулась к зелью, чтобы провалиться в счастливое забвение, изгнать видение Морганы, темной скалы и своего отчаяния из головы.

Но я не выпила ни глотка. Я просто стояла там, в ночнушке, с прилипшими ко лбу волосами, и прислушивалась к своему грохочущему сердцу. Внутри меня бушевала война. Я сжимала бутылку так сильно, что побелели костяшки пальцев, а потом наконец поставила ее на полку.

Я вернулась в постель и приняла решение: что бы ни подумала моя мать, я поеду на Авалон. Путь мой был предрешен.

И я вспоминаю об этом сейчас, следуя за Морганой по лесу. Артур и Гвен ушли вперед – на поиски Ланселота. Уверена, им тоже грустно покидать Авалон. Но в них наверняка живет и радостное предвкушение – новых земель, новых приключений, новой жизни в диком, неизвестном мире.

Моргану подобные чувства не переполняют. Зная, что нас ждет, что мир с нами сделает… я тоже не могу радоваться.

– Мы вернемся сюда, Элейн? – спрашивает меня Моргана.

Она осторожна и подозрительна – какой и должна быть. Она понимает: лучше не спрашивать меня о видениях. Знать свое будущее очень опасно. Она помнит, что случилось в прошлый раз, когда я поделилась с ней тем, что видела..

Сжимаю губы и не поднимаю взгляда – боюсь увидеть Моргану такой, какой она была на темных скалах: тощей, с загнанным взглядом и голосом, которому позавидовала бы сама смерть.

Моя мать ошибалась, когда говорила о видениях: они не всегда сбываются. Так сказала мне Нимуэ. Она объяснила, что будущее определяет выбор и чем чаще изменяется видение, тем менее реальным оно становится. Но вот в чем дело – сон о скале не менялся. Он являлся мне десятки раз – та же сцена, снова и снова, и каждый раз одинаковая, вплоть до ритма моего дыхания. Он такой же надежный, как земля под моими ногами.

– Да, – отвечаю я. – Мы вернемся.

Больше я ей ничего не говорю. Не сообщаю о том, что, когда вернемся на Авалон, мы будем другими. И что ее человечность – делающая ее такой, какая она есть, – исчезнет.

8

Ланселот явился ко мне в видении до того, как я с ним познакомилась, – правда, видение это было туманным и незавершенным, результатом материнской жестокости и жуткой любви, чего я не ожидала. Иными ночами я ясно чувствую ее холодную руку на шее – второй она заталкивает мне в рот горлышко бутылки. Я просыпаюсь, плюясь, мне не хватает дыхания, я словно захлебываюсь рвотой. В такие ночи я почти жажду променять это на видение о воде и утоплении. Пусть уж лучше меня преследует будущее, а не прошлое.

Но что-то я слишком тороплюсь.

Через пару дней после моего прибытия на Авалон мы с Ланселотом гуляли по лесам в северной части острова – туда я еще не забредала. Остальные корпели над учебниками. Позже я узнаю, что обучение Ланселота закончилось прошлым летом. Ему было пятнадцать, и фейри решили, будто ему больше нечему у них научиться: все остальное он может познать и сам.

Чаще всего Ланселот просыпался до рассвета, чтобы побегать, покататься на лошади или поупражняться с мечом. Он постоянно двигался, постоянно тренировался, постоянно стремился к тому, чего я не могла постичь.

После получаса блужданий по лесу в тишине мы услышали шум текущей воды среди пения птиц и вскоре вышли к речушке, вьющейся между деревьев. Кое-где вода в ней доходила нам до лодыжек: она плясала над булыжниками, украшавшими дно. Но чем дальше мы шли, тем глубже она становилась: прозрачная чистота сменилась чернильной синевой.

Сначала я услышала водопад и лишь потом увидела его. От бесконечного шума сводило живот. Густой лес сменился полем бледных фиолетовых цветов: их аромат заполнил ноздри прежде, чем я успела их увидеть. Я сделала глубокий вдох и позволила запаху обвиться вокруг меня, подобно одеялу. Травы щекотали мои обнаженные икры, но я забыла о неприятных ощущениях, когда перед нами предстал водопад.

Он ниспадал по отвесной скале на дальнем краю поляны – аквамариновая завеса, сияющая в полуденном солнце. Я знала, что тут не было ни капли магии, но выглядело все так, словно без нее не обошлось. Слишком уж чистой была вода, слишком синей – словно ее покрасили. Но тут постаралась природа.

Водопад заканчивался в небольшом пруду, из которого вился исчезающий в дебрях ручей. От шума заложило уши – я вспомнила о видениях, хотя знала, что бояться мне здесь нечего. Во снах окружающая меня вода была слишком яркой, слишком открытой… явно не это место. И все же я остановилась, когда Ланселот подошел к берегу, скинул сапоги и присел на край, желая помочить ноги.

Но он, должно быть, почувствовал, что я замерла: оглянулся и приподнял брови.

– Все в порядке?

Кажется, я кивнула слишком быстро – он мне не поверил.

– Думаю, я тут постою. На цветы полюбуюсь.

Он фыркнул и закатил глаза.

– На цветы полюбуюсь, – повторил он. – Неужели так в большом мире и говорят?

– Как? – нахмурилась я.

– Словно пытаются заполнить тишину чем-то бессмысленным, – ответил он. – Ты сказала «На цветы полюбуюсь», хотя на самом деле имела в виду «Я слишком боюсь подходить к воде».

– Я не… – Я начала было оправдываться, но замолчала и покраснела. – Как ты узнал?

– У тебя сердце забилось быстрее и дыхание участилось. Классические признаки страха.

Я непроизвольно сделала шаг назад.

– Ты слышишь мое сердце? И дыхание? С такого расстояния?

Он пожал плечами.

– Дар фейри, – объяснил он так, словно это встречалось частенько (и на Авалоне это действительно было так, просто я тогда еще этого не знала). – Разве в Альбионе нет воды?

– Есть, конечно, – отрезала я и сама подивилась своей резкости.

Он ведь был прав. Сердце мое колотилось как бешеное, и дышала я часто. Я не могла сосредоточиться и удержать себя в руках.

– В Альбионе есть и вода, и деревья, и горы, и все то, что есть и здесь, у вас. И мы не просто так заполняем тишину. Это просто вежливость, и тебе стоило бы ей поучиться.

Я пожалела о своих словах в ту же секунду, как их произнесла, но даже если Ланселот и оскорбился, то не показал этого. Он покачал головой и раздражающе усмехнулся.

– Здесь ты не утонешь, если боишься именно этого, – сообщил он наконец. – Даже если плавать не умеешь. Вода выплюнет тебя обратно на берег. Я уже видел такое, когда дети заплывали слишком далеко.

– Я не боюсь здесь утонуть, – произнесла я, но в детали вдаваться не стала. Да он этого, кажется, и не ждал.

На мгновение мне показалось, что он начнет расспрашивать меня дальше, но Ланселот просто кивнул.

– Скучаешь по нему? По Альбиону?

За всю ту неделю, которую мы друг друга знали, он не задавал мне вопросов. По крайней мере, таких искренних. До того момента я не осознавала: он всегда спрашивал только о том, ответ на что уже знал.

– Полагаю, в каком-то смысле, – ответила я, чуть подумав. – Но я никогда не находила там себе места. Альбион… там я словно носила туфли, которые были мне не по размеру. Выглядели они хорошо, но врезались в пальцы, натирали пятки, и с каждым днем боль становилась все сильнее. Другим людям они пришлись по размеру. Мне – нет.

Признание это походило на капитуляцию: я словно подарила Ланселоту нож, которым он сможет меня ударить.

– А здесь ты этого не чувствуешь? – спросил он.

– Нет, – честно сказала я. – Я здесь всего неделю, но чувствую себя как дома. В Альбионе такого не было.

На мгновение мне показалось, что мы пришли к какому-то пониманию. Нашли общий язык, как и со всеми остальными – но не с ним. Он долго смотрел на меня, словно вглядывался в самую мою душу.

А потом рассмеялся, и смех его был жестоким и достаточно острым, чтобы оставить глубокие раны. Пробрать меня до костей.

– Тебе здесь не место, – сообщил он. – Это не твой дом. Ты всего лишь проезжающий мимо гость. Однажды ты вернешься домой с кучей потрясающих историй за пазухой. И мы не будем по тебе скучать.

Я уставилась на него, сражаясь с готовыми пролиться слезами.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – процедила я.

– Разве нет? – Он приподнял брови. – Тогда скажи, в чем же я ошибся, Шалот.

Но я не могла. Ведь какая-то часть меня – довольно большая часть – подозревала, что Ланселот прав. Потому слова его и были такими болезненными.

– Пошли, – произнес он со вздохом. – Не то опоздаем к обеду.

Настала моя очередь смеяться, и я быстро провела рукой под глазами, чтобы поймать все невылившиеся слезы.

– Никуда я с тобой не пойду. – Даже в моих собственных ушах голос мой звучал так, словно принадлежал капризному ребенку.

– Так что же, останешься здесь одна?

– Я возвращаюсь в свой домик, – сказала я, понадеявшись, что звучу куда более уверенно.

– И как же ты туда дойдешь?

Я отвернулась от него и пошла в том направлении, откуда мы пришли… но как только я сделала шаг, то поняла: все вокруг выглядит незнакомо. Это меня не остановило: лучше уж я буду блуждать по лесу, чем проведу еще хоть минуту в обществе Ланселота.

– Куда это ты? – закричал он, но я его проигнорировала и зашла в подлесок, из которого мы, кажется, и вышли.

Я услышала топот его ног, и вскоре Ланселот догнал меня.

– Ты не в ту сторону идешь, – удивленно произнес он.

– Да? Что ж, из этого получится отличная история.

– Только если ты проживешь достаточно, чтобы поведать ее людям, – заметил он. – Через пару километров отсюда – зыбучие пески. И довольно сложно заметить, где заканчивается твердая земля и начинается песок, но раз удача на твоей стороне…

Я резко остановилась.

– Звучит до глупейшего опасно. С чего бы зыбучим пескам быть там, где ходят люди?

Ланселот удивился моему вопросу.

– Они для фейри зыбучих песков, – сообщил он так, словно это было само собой разумеющимся.

Я вперила в него взгляд, а потом закрыла рот и распрямила плечи.

– Нет никаких фейри зыбучих песков.

Он ухмыльнулся.

– О, посмотри-ка, а ты учишься! – Он схватил меня за локоть и развернул куда-то вправо. – Но если ты в самом деле вознамерилась устроить сцену и красиво уйти, тебе туда. Можешь, конечно, по пути свалиться в реку или со скалы, но если справишься, то уткнешься прямехонько в свой домик.

Я с силой сжала зубы.

– Полагаю, моя неудача позабавит тебя.

– Смотря какая неудача, – ответил он. – Но я сомневаюсь, что Моргане понравится, если ты погибнешь под моим присмотром. Так что я не позволю этому случиться.

Ланселот пошел вперед, и я осторожно последовала за ним.

– Ты боишься Морга-ану, – озадаченно протянула я.

Он одарил меня недовольным взглядом, но я знала, что попала в точку.

– Я не боюсь никого и ничего! – рявкнул Ланселот.

Я рассмеялась.

– Я слышу, как колотится твое сердце. И дыхание участилось тоже. – Я попыталась повторить его недовольную гримасу.

Его это не впечатлило.

– С моей стороны это звучит как простой факт. Но в твоих устах… слишком уж странно.

– Я так тебя боялся, – признался мне Ланселот годы спустя. Он прошептал это мне в плечо. Его дыхание опалило кожу, и он прижался к ней губами.

Мы лежали в моей кровати, и с небес нам светили звезды. Тела обнимали белые простыни, влажные от пота. Я вела пальцами по груди Ланселота, по холмам и долинам его мускулов – я выучила эти ландшафты наизусть. Но стоило ему открыть рот, и я замерла и рассмеялась.

– Да ладно.

Я поднялась, чтобы получше его рассмотреть, но лицо его было открытым, ни капли хитрости. Я никогда не устану видеть его таким: Ланселот позволяет себе расслабиться только в наши томные ночи вместе.

– Правда, – настоял он. – Потому что я знал: ты пришла не одна – ты принесла с собой перемены. И я знал, что однажды останусь позади.

Он не уточнил, кто оставил бы его позади, но это и не нужно было. Ланселот имел в виду Артура, Гвен и Моргану. Даже в те моменты, которые мы проводили вдвоем, они незримо присутствовали.

– Я сказал, что тебе здесь не место, но на самом деле им здесь тоже не место. И однажды вы уйдете, а я останусь совсем один.

Он произнес это так просто, не ища ни жалости, ни поддержки, ни добрых слов. И я не знала, как на это ответить: часть меня хотела напомнить ему, что он может отправиться с нами. Это было возможно. Но будущее казалось таким далеким, слишком далеким, с ним столкнутся другая Элейн и другой Ланселот… Проблем таких возникнет еще немало, так почему бы не добавить в кучку еще одну?

Я положила руку ему на сердце: оно билось под моими пальцами, подобно птице в клетке.

– Похоже, ты все еще меня боишься. – Я чуть подвинулась и нависла над ним, оперевшись руками на его плечи.

Мои золотистые волосы закрыли нас от взора звезд, сияющих сквозь открытую крышу, от Авалона и всех остальных. И от будущего, которое на нас давило. В мире остались только он и я, и биение наших сердец, и дыхание, вырывающееся из наших губ.

– Твое сердце забилось чаще, – произнесла я, пытаясь изобразить его глубокий говор. Получилось у меня куда лучше того раза, когда я попыталась проделать это впервые. Теперь я знала его голос так же хорошо, как и свой собственный. – И дыхание участилось, – продолжила я.

Он посмотрел в мои глаза и рассмеялся: смех этот отозвался по всему телу. А потом он поднял голову и увлек мои губы в поцелуй, и мир наш сделался еще чуточку меньше.

Мы находим Ланселота на пляже: он собирает ракушки для своей матери, Аретузы.

О ней ходит много толков: каждый новый совсем не похож на предыдущий, словно опаловые чешуйки, которые переливаются на ее коже. Ланселот никогда не рассказывал ее историю, но вот что я узнала о ней сама.

До рождения Ланселота Аретуза была водяным божеством, и ее владения тянулись по рекам и прудам всех земель и по морям, которые их со-единяли. Даже грязные лужицы на улицах Камелота принадлежали ей, и она могла путешествовать по ним и любым другим водным клочкам с такой же легкостью, с которой я делала шаг.

Сила ее была велика, а сама она – счастлива. Почти.

В конце концов, вода тоже может быть холодной и пустой, и Аретузе стало одиноко.

Как-то раз она показала мне себя – тогда я впервые пришла к ней на чай. Чешуя покрывала внутреннюю сторону ее рук и ног и живот, поэтому она носила длинные, струящиеся платья, чтобы укрыться от чужих глаз. Тогда я не понимала, зачем она это делала, ведь чешуя переливалась радугой, блестела и была такой красивой.

Аретуза рассказала, что когда-то чешуя покрывала почти все ее тело, а жабры на шее позволяли дышать под водой. Когда-то вместо ног у нее были плавники.

Однажды у лесной реки она увидела мужчину. Она не называла его красивым – да ей и не нужно было. В историях, подобных этой, мужчины всегда красивы. Красота и приманивает, и плотно сажает на крючок.

Может, какое-то время он и любил ее в ответ. Может, он думал, что сдержит все обещания, которые шептал ей на ухо. Может, он не собирался оставлять ее одну: с растущим животом, отваливающейся из-за сухости чешуей и в ожидании того дня, когда он вернется. Может, он попал в неприятности… Аретуза в это все еще верит, и ее суждение тут все же вернее любого из наших.

Но это не имеет значения, потому что Аретуза осталась одна, без чешуи и с новорожденным сыном. Она осталась одна в мире, которого не понимала.

На Авалон их привела Нимуэ, и какое-то время они считали, будто чешуя ее отрастет обратно и она вернется в море, но этого так и не произошло. Кое-кто говорит, что так ее наказывают Дева, Мать и Старуха – ведь она бросила свои обязанности ради смертного мужа. Кое-кто говорит, что это и не наказание вовсе, а выбор: Аретуза решила остаться на земле, со своим сыном.

Не знаю, что из этого правда. Но Ланселот вряд ли сможет ответить мне на этот вопрос.

Ракушки – одна из немногих связей с морем, оставшихся у Аретузы. Она показала мне, что в них сокрыты послания, которые прошептали за сотни тысяч километров отсюда, и научила, как оставить свое. Стоило его бросить в воду, и много дней спустя его кто-нибудь найдет.

Когда я впервые прибыла сюда, то прошептала несколько посланий для матери и проделывала это каждый день в течение месяца. Но ответа так и не получила, потому и перестала. Я пыталась убедить себя, будто просто что-то делаю неправильно, поэтому сообщения не доходят, – хотя какая-то часть меня всегда знала: это не так.

– Какие слухи принесло с земли? – спрашивает Моргана у Ланселота, пытаясь сохранить легкий тон.

Он поднимает бровь – особый талант, которому я всегда завидовала. Когда это пыталась проделать я, то люди порывались тут же отойти подальше – я выглядела так, словно вот-вот чихну.

– Это не слухи, Эм, а важные послания.

Моргана не отвечает, и Ланселот не сдерживает вздоха.

– Леди Дюкарт из Лионесса пытается совратить пастуха на два десятка лет моложе себя. Безрезультатно. И теперь весь двор над ней смеется. Ну что, довольна?

– Весьма, – подает голос Гвен. – Леди Дюкарт пыталась убедить всех, что меня растили чудовища.

Я хмурюсь.

– Ты ведь сама всем рассказываешь, что тебя растили чудовища. Так что это… правда?

Она пожимает плечами и отводит взгляд.

– Все дело в ее тоне.

Я качаю головой и перевожу взгляд на Ланселота.

– Мы пришли попрощаться, – сообщаю я.

Ланселот удивленно вскидывает голову, а потом наклоняется, чтобы поднять еще одну раковину, вытирает ее о свою домотканую тунику, уже мокрую от соленой воды.

– Не стоило проделывать такой путь, – бормочет он. – Увиделись бы за завтраком.

Я оглядываюсь на остальных, ища поддержки, и вперед выступает Артур.

– Нас не будет на завтраке. – Голос его звучит куда более уверенно, чем я ожидала. – Мой отец умер. Теперь я – король Камелота.

Он впервые произнес это вслух, и в утверждении его слышится вопрос, словно Артур ждет, что кто-нибудь его поправит. Но никто этого не делает.

Ланселот смотрит на нас так, словно сейчас кто-нибудь выпрыгнет вперед и назовет происходящее шуткой. Потом понимает, что это не так, хмурится и отворачивается к морю. Где-то там, за горизонтом, нас ждет Альбион.

– Что ж, – медленно произносит он, – мы ведь знали, что так и будет, не правда ли? Легкой дороги.

Голос его такой спокойный, что мне хочется его ударить. И, похоже, не только мне.

– Что, и это все? – сердито фыркает Гвен.

Ланселот не отрывает глаз от горизонта.

– А что я должен сказать, Гвен? – вздыхает он. – Мы ведь больше не дети. Перед нами лежит будущее. Разные дороги.

Я хочу спросить, каким он видит свое будущее? Что он в нем делает? Собирает ракушки для своей матери, которая и сама может это делать? Участвует в поединках, уверенный в своей победе? Бегает по лесам, знакомым до самого последнего листика? Пересекает одни и те же тропы снова и снова? Этого он хочет? Легкой жизни безо всяких проблем?

– Значит, это прощание, – отвечает Артур, которого явно задели слова Ланселота. – Не нужно нас провожать… я знаю, как ты любишь поспать.

Ланселот дергается, словно Артур его ударил, но через мгновение кивает.

– Я буду по вам скучать. – Он снова поворачивается к нам. – Вы были хорошими друзьями.

И вот оно. Вот оно, слабое место в его броне – тоньше волоса, но достаточно велико, чтобы вспомнить: пусть Ланселота растили фейри, пусть он полукровка, но он все еще человек. Он смертен, и под спокойной поверхностью эмоции его бурлят.

– Встретимся у домика, – сообщаю я остальным, не отрывая взгляда от Ланселота. – Дайте нам пару минут.

Никто не возражает. Они молча уходят к кромке леса, оставляя нас с Ланселотом одних. Может, они знают, что за разговор нас ждет, и не хотят принимать в нем участия. От этой мысли у меня горят щеки, и я пытаюсь унять свои эмоции, даже когда Ланселот поднимает на меня взгляд и улыбается уголком рта.

– Если хочешь более романтического прощания… – начинает он.

– Вовсе нет, – обрываю я его и скрещиваю на груди руки. – Поехали с нами.

Я не успеваю остановить эти несколько слов, но произношу их так тихо… может, он меня не услышит? Но плечи его напряжены – значит, услышал. Я прокашливаюсь.

– Поехали с нами, – повторяю я погромче. – На Альбион. В Камелот. Ко двору.

Это звучит так нелепо. Особенно сейчас. Он стоит по щиколотки в воде, его штаны закатаны, а белая рубашка мокрая и незастегнутая, темные волосы слишком длинные, спутанные и чуть вьются у ушей… ему не место в королевстве людей. Не место при дворе. Я пытаюсь представить его там: в отглаженном бархатном костюме, застегнутом до горла, в плохо освещенном замке, среди камня, дерева и спертого воздуха. Или на балу: он переставляет деревянные ноги под строгую струнную мелодию, совсем не похожую на дикие барабаны Авалона, кружится в танце с девушкой, похожей на меня.

Даже в моем воображении Ланселот выглядит несчастным. Так, словно ему в Камелоте не место.

И он тоже это понимает, потому что не отказывает сразу. Вместо этого Ланселот смотрит на меня. Просто смотрит. И он вдруг кажется мне таким молодым… Вот что за человек скрывается за всей его показной уверенностью: ему всего двадцать пять, он смущен и испуган, он теряет своих единственных друзей, и он не может не драться и не перечить людям, ведь он не знает, что будет, если он вдруг остановится.

– Авалон – мой дом, – мягко произносит он. – И всегда им был.

– Так найди новый дом, – возражаю я. – Дом – это не место. Это люди. И твои люди отправляются на Альбион. Ты должен поехать с нами.

Он качает головой.

– Я нужен матери.

Я ответила то же самое Моргане, когда она просила меня отправиться с ней на Авалон. И сейчас я понимаю Ланселота лучше, чем мне бы хотелось, но все равно напираю.

– Твоя мать куда сильнее, чем ты думаешь. Она может о себе позаботиться, и ты об этом знаешь, – произношу я. И я права.

Аретуза мне не мать, но я знаю: она справится со всем сама. И она никогда не опекала Ланселота слишком сильно. Аретуза отпустит его – с поцелуем и добрыми словами.

– Она в тебе не нуждается, – продолжаю я. – Не так, как мы. Артуру нужен друг. Нужен тот, кто не побоится говорить ему правду, кому будет плевать на корону. Моргане и Гвен ты тоже нужен, особенно в этой змеиной яме – королевском дворе. Они обе будут не в своей тарелке, поэтому им нужно что-то знакомое. Кто-то знакомый. Без тебя нам всегда будет чего-то не хватать.

Ланселот молчит, и я чувствую на себе его тяжелый взгляд. В нем больше нет стен: Ланселот открыт, и это пугает еще сильнее. Я хочу отвернуться, но не могу. Он делает осторожный шаг вперед, и на песок с него бежит вода. Я никогда не видела Ланселота таким осторожным с чем бы то ни было, – и вдруг он ступает, словно боится, что земля разверзнется под его ногами. Он останавливается в паре десятков сантиметров от меня.

– А ты?

Он убирает за ухо выбившуюся из моей прически прядь. И от этого маленького жеста что-то внутри меня ломается, но я стараюсь этого не показать.

– Тебе я тоже буду нужен, Шалот? – спрашивает он так, словно боится услышать ответ.

Я хочу сказать «нет». В конце концов, я бывала в Камелоте. Мне не нужен воин, не нужен партнер для тренировок, не нужна связь с Авалоном. Мне не нужны еще друзья: их уже на три больше, чем было при дворе тогда, много лет назад. Он мне не нужен, ведь я видела тени нашего будущего – легкую пастель и резкие цвета, и я знаю: одно не может существовать без другого. И я не хочу этого. Не хочу его.

Но я не умею врать, пусть даже самой себе, и слова эти умирают у меня на языке.

– Да, – отвечаю я вместо этого.

Это слово прорывает все защитные стены, и его сила удивляет меня. Оно поднялось из глубин, словно что-то уродливое, постыдное и необходимое. Как ужасно это – нуждаться в ком-то. Но еще ужаснее признать это вслух. Я будто режу себя наживую, раскладываю собственное тело на пир воронам. Я хрупка, слаба и отчаянна. Не так уж я и отличаюсь от той девочки, которой была там, в Камелоте. Она тоже хотела любви и никогда ее не получала. Я больше не собиралась быть такой, но вот она я… хочу того, чего не получу.

Ланселот удивляется моему признанию чуть ли не сильнее, чем я сама. Мы только и можем смотреть друг на друга.

Проходит целая вечность, и он наконец кивает, но не поднимает на меня взгляда. Он смотрит мне за плечо: где-то там, я знаю, горит в окне дома его матери свеча.

– Ты всегда сможешь вернуться, – говорю ему я и ненавижу себя за это. Потому что в самых темных глубинах моей души спрятано знание: в словах этих нет правды. Я видела множество сцен из будущего, но ни в одной из них Ланселот не возвращается на Авалон.

9

На следующее утро после того, как меня впервые посетило видение со скалой, я практически запихивала в себя еду: картины будущего все еще были свежи в памяти и мне казалось, что удержать в желудке я ничего не смогу.

– Элейн, – проговорила моя мать, ее голос прорвался сквозь туман моего разума – она вроде бы лениво помешивала свой чай, но ее цепкий взгляд не отрывался от меня. – Слышала, к тебе вчера приходили.

Я не удивилась, что она слышала о Моргане. В конце концов, у нее повсюду были глаза.

– Да, мама, – ответила я, с осторожность подбирая слова. – Мы с леди Морганой выпили чай в гостиной. Отлично провели время.

Она впитала эту информацию со спокойным выражением лица и выдавила в чашку лимон.

– От Морганы Тинтагель у тебя только проблемы будут. Все так говорят. – Голос матери звучал резко. – Лучше тебе держаться от нее подальше – мы ведь не хотим, чтобы люди подумали, будто вы с ней похожи?

– Нет, мама, – прошептала я.

Как еще я могла ответить? Конечно, я хотела, чтобы люди думали, будто мы с Морганой похожи. Пусть уж лучше меня боятся, а не обзывают. Но матери говорить об этом не стоило. Она бы предпочла, чтобы на меня и вовсе не обращали внимания.

– Слышала, она всегда была вспыльчивой, даже в детстве, – продолжала она. – Не хочу, чтобы она забивала твою голову своими мыслями.

– Ничего такого она мне и не говорит, – ответила я, хотя тут же поняла, что технически это не так.

Она в самом деле много наговорила за время своего краткого визита, но… сейчас это были мои мысли, а не мысли Морганы. Она просто слегка смахнула с них пыль. Обнажила их.

– Элейн, – произнесла моя мать и опустила чашку на блюдце так, что звон эхом прокатился по нашей просторной комнате, а потом пригвоздила меня взглядом. – Ты не забыла вчера принять свое лекарство?

Я подобрала ответ так, чтобы в нем не было лжи. Почти.

– Не забыла.

Но по взгляду матери я поняла: она видит меня насквозь.

– В самом деле, Элейн? Иногда я думаю, что ты делаешь мне это назло. Я всегда хотела для тебя самого лучшего, а ты пытаешься выбросить свое счастье собственными руками. Мое бедное сердце не выдерживает. – Она театрально прижала к груди свои бледные дрожащие руки, словно готова была выдрать его в доказательство.

– Может… – начала я, а потом потеряла храбрость и прикусила губу… но через мгновение продолжила: – Может, мое счастье выглядит совсем не так, как твое.

Мама молчала и просто смотрела на меня своими бледно-голубыми глазами – так, словно увидела незнакомца. Уголки ее рта поползли вниз, а потом она поджала губы и осуждающе выдохнула.

– Ты – ребенок, Элейн. – Каждое слово резало, как стекло. – Ты еще не познала жизни, что ты можешь знать о счастье? Неужели Моргана нашептывает тебе ложь?

«Нет, – подумала я. – Много всего, но только не ложь».

Тем вечером мама проскользнула в мою комнату перед сном. Я даже не слышала ее шагов, просто сидела перед зеркалом и пыталась расчесать непослушные белые локоны, а потом увидела ее в отражении. Она походила на привидение.

Я подпрыгнула от неожиданности, и щетка застряла в особенно болезненном узелке.

– Ой! – Я аккуратно вытащила ее. – Ты меня напугала.

Мама потянулась к щетке, и я отдала ее, не в силах посмотреть в глаза. Если бы я подняла взгляд, мама узнала бы все мои тайны.

– Я беспокоюсь за тебя, Элейн, – произнесла она через мгновение, и по шее побежали мурашки. – Ты странно себя ведешь.

Только сейчас, глядя в отражение, я вдруг поняла, какой старой была моя мать. Сколько всего она повидала? И что являлось ей в видениях? Может, Моргана говорила правду, и моя мать в самом деле не знала об окружающем мире всего… но она наверняка знала куда больше, чем многие из нас.

– Я – все еще я, – заверила ее я. – Просто… я задаюсь вопросами о вещах, о которых прежде не думала.

Мать прищурилась.

– О которых и не стоит думать, – произнесла она, резко и болезненно провела по моим волосам и отложила щетку в сторону. – Тебе пора спать.

Я поднялась из-за туалетного столика и повернулась к кровати – я не могла выдавить из себя улыбку, и что-то похожее на страх забралось мне под кожу. Но это ведь нелепо. С чего бы мне бояться собственную мать?

– Доброй ночи, – прошептала я, стараясь не думать о страхе.

Но она продолжала нависать надо мной и не спешила уходить.

– Не забудь принять свое лекарство. – Мать не спускала с меня глаз. Словно предупреждая.

Я напряглась всем телом – то странное чувство усилилось.

«Беги», – прошептало что-то в моей голове.

– Не забуду, – ответила я, пытаясь унять дрожь.

Мама не двигалась. И я вдруг поняла, что она не тронется с места, пока не увидит все собственными глазами.

Я подошла к полке, стащила с нее бутылочку и откупорила ее, чувствуя на себе мамин взгляд. Я посмотрела ей в глаза и приложила бутылочку к губам. В окружающей нас тишине плеск жидкости прозвучал, словно гром. Я не разомкнула губ и не выпила ни капли.

– Элейн! – Мама одарила меня строгим взглядом, а потом подошла ко мне, взяла в руки зелье и закрыла мне все пути к отступлению. – Пей.

Я закачала головой, попыталась вырваться, но она держала крепко, прижимая горлышко бутылки к моим губам. Мама зажала мне нос, чтобы я не могла вздохнуть, пока не сделаю глоток. Глаза ее казались темными бездушными колодцами. Она вдруг перестала походить на мою мать и превратилась в незнакомку. Голос ее был далеким и грубым, совсем не похожим на тот, который пел мне колыбельные.

Ее слова выжгло в моей памяти – тогда они показались мне странными. В них не было никакого смысла. Иногда я просыпаюсь после ночей, проведенных без сна, и снова слышу их в своей голове. В такие дни они не оставляют до самого вечера.

– Бойся, бойся прекрасных трех дев. На пальцах их кровь. Не верь…

Она резко повернула голову, словно кто-то невидимый ударил ее по лицу.

– Не помогай…

Голова ее мотнулась в другую сторону. Она сжала челюсть, словно сражалась с рвущимися наружу словами, но они оказались сильнее.

– Сожжет она мир.

В словах матери не было смысла, и глаза ее подернулись дымкой… словно она находилась в полусне.

«Вот оно, – подумала я тогда сквозь туман паники. – Вот что я видела во снах».

Утопление, но совсем не такое, как я ожидала. Мне не оставили выбора, я должна была открыть рот. И зелье ворвалось внутрь, но мать не отпустила мой нос.

– Глотай, – произнесла она своим голосом.

Выбора все еще не было. Я сделала глоток, и густая, горькая жидкость скользнула по моему горлу.

Мама тут же смягчилась и разжала пальцы. Провела ими по моей щеке и поправила мои волосы.

– Хорошая девочка. – Она прижалась тонкими губами к моему лбу. – А теперь поспи.

Она чмокнула меня в макушку и оставила наконец меня одну.

Как только дверь за ней закрылась, я подбежала к умывальному корыту и согнулась над ним, пытаясь избавиться от зелья. Я и представить не могла, что когда-нибудь добровольно захочу заболеть, но в тот вечер я все бы за это отдала. Я только начала обретать контроль над собственной жизнью и не собиралась так просто сдаваться. Я несколько раз стукнула себя по животу, надеясь, что это сработает, но почувствовала только боль. Я не сдавалась, но через пару минут меня подвели ноги, и я свалилась на пол и дала волю слезам.

На следующее утро я остро ощутила отсутствие видения. Конечно, прежде я принимала это зелье бесчисленное количество раз и, просыпаясь, понимала, что не видела снов. Иногда мне все еще виделось, как я тону, но я была почти спокойной.

В то утро я ясно почувствовала нехватку видений. Это походило на дырку на месте выпавшего зуба: я не могла не проводить по ней языком. Не могла не думать о том, что увидела бы.

И что-то в той пустоте было. Я знала точно. Я чувствовала его отсутствие. Сна, который я не видела, но забыла. И чем сильнее я пыталась его вспомнить, тем дальше он от меня ускользал. Я пролежала в постели около часа, но увидела только незнакомые зелено-золотые глаза, которые смотрели в мои.

Позже я поняла, что это были глаза Ланселота. Когда я впервые увидела его на Авалоне, картинка сложилась.

Иногда я гадаю, что мне приснилось. И снилось ли еще раз? Дева, Мать и Старуха свидетели, у меня было множество видений с Ланселотом. Или то самое видение затерялось во времени? В дни, когда я не нахожу в себе сил на доброту, я убеждаю себя, что оно могло все изменить. Если б только я была умнее, если б у меня хватило сил и решительности победить свою мать.

Я больше никогда ее не видела.

Когда я наконец смогла подняться с постели, я собрала немного вещей – платья и туфли, которые никогда не надену на Авалоне, – и выскользнула из башни, не оглядываясь. Я оставила записку с восемью словами внутри.

« Я люблю тебя, но я больше так не могу. Прости».

Потом я отыскала Моргану, и мы сразу же отправились на Авалон, наплевав на банкет. Мне даже не пришлось ее уговаривать: в конце концов, она получила то, за чем возвращалась в Камелот на самом деле. Меня.

В ночь перед тем, как нам предстояло покинуть Авалон, мне снится мать.

Я сразу же понимаю: это обычный сон. Но не из-за моих особых талантов, а потому, что она сидит у ревущей реки, подставив лицо солнцу, и ее серебряные волосы волнами рассыпаются по плечам. Потому, что она улыбается, и ее щеки краснеют, и она выглядит счастливой и болтает ногами в чистой воде, чуть приподняв платье.

Мы с ней в лесу неподалеку от Шалота: в детстве мы часто устраивали там пикники. До того, как солнце стало слишком опасным для моей матери. До того, как пение птиц стало слишком громким. До того, как все стало для нее слишком – каждая капля жизни, – и она перестала выходить из комнаты, даже когда я просила ее поиграть со мной.

– Пойдем, Маленькая Лилия. – Она берет мои руки в свои и усаживает меня рядом.

Руки у нее теплее, чем я помнила. Я тоже приподнимаю свое платье и опускаю ноги в ледяную реку.

– Реки такие забавные, не правда ли? Всегда бегут, но остаются на месте. Полагаю, теперь ты понимаешь это куда лучше.

Ее голос – тоже почти призрак, знакомый и незнакомый одновременно. От его звука у меня перехватывает дыхание. Я никогда не слышала ее такой: будто в любую секунду она готова была рассмеяться.

Это обычный сон, но я не против. Поэтому откидываю голову назад и наслаждаюсь солнцем и теплом сидящего рядом человека, такого реального и надежного. На мгновение я даже забываю о том, что мне стоило бы бояться воды.

Но потом солнце скрывается за облаком, и мир становится серым.

– Грядут перемены, – обращаюсь я к матери, и течение реки усиливается, в ее кристальной чистоте появляются белые барашки.

– Перемены уже здесь, – отвечает она тем тоном, который слишком хорошо мне знаком: в нем полно предзнаменований и предупреждений.

Он осуждающий, полный ужаса и горечи. Голос матери, которую я помню. Голос, от которого по коже пробегают мурашки. Я снова чувствую себя ребенком, разочаровавшим мать навсегда.

Она поднимается на ноги и помогает встать и мне. Я вдруг с удивлением понимаю, что теперь выше нее. Когда это случилось? Я ведь еще ребенок, который держится за ее юбки.

Мама проводит рукой по моей щеке – пальцы ее холодны.

– Интересно, что останется от тебя, – задумчиво протягивает она. – Когда все те, кого ты любишь, отломят от тебя по кусочку?

Я отшатываюсь от нее, но она этого словно не замечает. Она снова смотрит на реку, которая бушует, будто море в бурю: вода в ней темная, как ночное небо, и пены становится еще больше.

Она берет меня за руку, и на этот раз она ледяная. Плоть ее начинает исчезать – сначала остается только кожа и кости, а потом лишь кости.

– Все происходит здесь и сейчас, Лилия, – говорит она. – Ты должна выбрать свой путь.

Она хрипит то же пророчество, которое уже сообщила мне тогда, много ночей назад, но теперь я слышу его до конца. И теперь я понимаю каждое ужасное слово.

Бойся, бойся прекрасных трех дев.

На пальцах их кровь, а в воздухе – гнев.

Не помогай той, кого все обвинят:

Сожжет она мир, пеплом будет объят.

Не верь той, с короной златой на челе:

Не протянет руки, заберет все себе.

И моя Дева Лилия заплачет, как тьма:

Она сломит обеих и погибнет сама.

А потом моя мама рассыпается в прах, и прошлое становится будущим, в котором я тону. Вода польется в горло и легкие, и какая-то часть меня захочет побороться за жизнь, но другая не станет этого делать. Я подниму взгляд на луну, которую будет видно сквозь поверхность озера, – она будет моим маяком, но я не отвечу на ее зов.

10

Когда я стояла на берегах Камелота в прошлый раз, я была напуганной тринадцатилетней девочкой, убегавшей от жизни в тени и одиночестве. Я помню, как буря раскидывала по небу золотые плети, как ветер путался волосах, как от него пахло медом и древесным углем. Я помню руку Морганы в своей, теплую и заземляющую, – она тащила меня вперед, к лодке, к Авалону, подальше от моей матери, которая скорее убила бы меня, чем отпустила на волю.

Сбегая, я и не думала, что когда-нибудь вернусь. И вот как все складывается.

На фоне бледного рассвета башни Камелота выглядят потрясающе – тонкие и изящные, словно их спряли из нитей сахара. Но на самом деле в замке нет ничего прекрасного, и десяти лет, проведенных вдали, недостаточно, чтобы об этом позабыть.

Моргана появляется рядом со мной, словно тень, и берет мою руку в свою – совсем как много лет назад, когда мы были детьми. Это меня успокаивает. Привязывает к настоящему.

Я все еще чувствую расходящиеся от Морганы волны обиды, и она продолжает оглядываться на берег, словно ждет, когда там появится Нимуэ и сообщит, что передумала.

– Мы нужны Артуру, – напоминаю я ей и возвращаю ее внимание на себя и Камелот.

Я не впервые говорю ей это, но она все равно закатывает глаза.

И я могу понять ее раздражение: наверное, сложно быть старшей сестрой Артура, подстраиваться под его величие, ставить его нужды выше своих… но она всегда делала это, не колеблясь. Однако она едва ли могла предположить, что однажды ей придется оставить ради него Авалон.

Он стал домом всем нам. Но для Морганы он был сердцем.

Она поворачивается ко мне – в утреннем свете ее фиолетовые глаза кажутся серыми.

– Теперь все будет иначе, не так, как прежде, – произносит она. – Ты ведь тоже изменилась.

Может, легкость, с которой Моргана меня читает, должна удивлять. Она словно узнает мои мысли еще до того, как я успею их подумать. Даже тогда, в нашу первую встречу, она понимала меня лучше других. Словно мы были двумя сторонами одной монеты.

– Знаю, – отвечаю я.

Но сколько в этом правды? Какая-то часть меня ждет, что, едва переступив порог замка, я превращусь в ту самую испуганную девочку, которая не знала, кто она, и не умела за себя постоять.

– Если вы там закончили шушукаться, – кричит нам Ланселот, – Гвен разобралась с лошадьми!

Остальные обрадовались, когда я сообщила им, что Ланселот отправится с нами. У меня тоже камень с души упал, хотя у меня-то как раз было множество причин для грусти. И Нимуэ… когда он появился на пристани с сумкой и мечом, она не удивилась.

Я сжимаю руку Морганы, а потом отпускаю ее и поворачиваюсь к берегу, где у воды нас ждут пять лошадей, Ланселот, Гвиневра и Артур. На копытах все еще виднеется морская пена: она постепенно превращается в белые отметины на черной блестящей шкуре.

Интересно, чем они были раньше? Их породила вода или их слепили из нее самой? Лошади бьют копытами и нетерпеливо качают головами – куда более живые, чем любые кони, виденные мною прежде. Но магия всегда вводит в заблуждение. Я не понимаю силу Гвен, все эти природные манипуляции, так же, как и она не может постичь суть моих видений.

Гвиневра опускает руки и улыбается, довольная проделанной работой. В ее рыжих волосах путается ветер, и у меня обрывается сердце: когда она присоединится ко двору в качестве нареченной Артура, ей придется заплетать их и укрывать шиньонами. В Камелоте только детям позволено носить волосы так, как она.

– И они домчат нас до замка? – Артур хмурит брови, оглядывая ближайшую к нему лошадь, протягивает руку, чтобы дотронуться до ее бока… и удивляется, когда существо не рассыпается под его пальцами.

Гвен кидает на него сердитый взгляд.

– И довезут меня до Лионесса, а потом обратно до того, как магия исчезнет, – утверждает она. – Я знаю, что делаю, Артур.

В голосе ее полно раздражения, а щеки алеют, но всего на мгновение. Мы знаем, что такова уж Гвен: быстро разгорается и так же быстро потухает. Вскоре она даже не вспомнит об этом. Нимуэ всегда сравнивала Гвен с кошкой: она может замурлыкать и приласкаться, а может зашипеть и оцарапать. Правда, Нимуэ никогда не уточняла, какой именно кошкой: домашней или тигрицей. Полагаю, и той, и той.

– Тебе не стоит ехать одной, – говорит Артур, но Гвен только смеется.

– Почему же? Лошадь знает дорогу, а тебе нужно погреть трон.

Он готов с ней поспорить, но решает этого не делать: качает головой и отпускает тему. Мы все сейчас немного на грани, не только Гвен. Мы отправляемся в неизвестность, потеряв единственный дом, который знали.

Ланселот, словно услышав мои мысли, оборачивается на горизонт. Отсюда видны только озеро и утренний туман, танцующий над его поверхностью, – но где-то вдалеке скрыт Авалон. Там осталась его мать, там он родился, и там он прожил всю свою жизнь. Там ждет Нимуэ, наблюдая за нами издалека. За шахматными фигурками, которые расставляла столько лет.

– Не будем терять время, – отрезает Ланселот и кладет руку на плечо Артура. – Гвен права – Артуру нужно завоевать трон.

Мне приходится прикусить язык, чтобы не поправить его: мы все сейчас напряжены, все волнуемся, нет смысла спорить друг с другом, когда нас ждут битвы с настоящим врагом при дворе.

Но я все равно не думаю, что Артуру придется так уж сильно сражаться за трон: он единственный наследник, король Камелота по праву. Кто может ему противостоять? Но вот удержать его при дворе будет отдельной задачей.

Мы седлаем лошадей и отправляемся в сторону замка. Я не могу оторвать взгляда от его изящных шпилей.

«Ты изменилась», – сказала Моргана.

Я знаю, что это правда, но я также знаю, что в этих стенах меня ждут призраки. И девочка, которой я была, – лишь один из них.

Мы доезжаем до развилки и останавливаемся, чтобы попрощаться с Гвен: сползаем с лошадей, которые все еще нетерпеливо бьют копытами и ржут, желая продолжать путь.

Артур говорит с ней первым, и мы отводим глаза, пытаясь подарить им чуточку уединения. Не думаю, что у нас это хорошо получается. Впрочем, когда они сошлись, то не особо это скрывали: мы присутствовали при их первом поцелуе и во время их первой ссоры. К тому же королевские обязанности отнимут у них много времени, и на личное останется мало. Может, им пора к этому привыкать.

Потом Гвен обнимает Ланселота и Моргану, целует их щеки и бормочет слова, которые я не слышу. Они смеются. Моргана, кажется, быстро стирает с лица слезинку. Им с Гвен сложно общаться, но последняя была для Морганы сестрой, в отличие от Моргаузы.

Наступает и моя очередь. Гвен обнимает меня, и я вспоминаю слова матери.

«Не верь той, с короной златой на челе: не протянет руки, заберет все себе».

Я дрожу. Эти слова – определенно о Гвен. Я знаю это так же ясно, как то, что вторая девушка из пророчества – Моргана. В будущем наши судьбы переплетаются, но мы еще до него не добрались. И, несмотря на слова моей матери, пророчества могут изменяться. И это тоже должно.

– Береги Артура, – просит Гвен и отстраняется, обхватив своими усыпанными веснушками руками мои плечи.

В ее обычно горящих огнем зеленых глазах я вижу тень страха. Она прикусывает губу.

– Прошу тебя, – добавляет она.

– Конечно, – заверяю ее я. – Конечно, я за ним присмотрю.

– Они попытаются разорвать его на куски, – произносит она. – Он к этому не готов.

Иногда я забываю, что Гвен прибыла на Авалон всего за год до меня и помнит порядки Альбиона лучше Артура и Морганы. Она помнит жизнь при дворе и политику рядом с троном. Она помнит эти игры.

– Знаю, – отвечаю я. – И ты скоро вернешься к нам, Гвен. Ты должна быть рядом с ним.

Гвен кивает, но отводит взгляд. Всего на секунду – я почти это упускаю. Упустила бы, если бы не знала, чего ожидать.

– Эй. – Я привлекаю ее внимание. – Мы нужны Артуру.

Эти слова знакомы ей так же, как и Моргане: Нимуэ повторяла их день за днем, пока они не стали важной частью наших жизней.

Мы нужны Артуру. Мы нужны Артуру. Мы нужны Артуру. В конце концов, его ждет великая судьба.

Я ясно увидела тень горечи во взгляде Гвен и ощутила ее эхо в своей душе. Но и об этом я тоже стараюсь не думать.

– Скоро увидимся, – говорю я.

Она еще раз обнимает меня, а потом делает шаг назад и забирается на лошадь. Мы провожаем ее взглядами, и когда она исчезает в конце тропы, мы наконец тоже продолжаем путь в Камелот.

На Авалоне Гвен спала редко: она бродила по острову следом за луной, путешествующей по небу. И отсутствие отдыха никак не сказывалось на ее здоровье: глаза ее всегда сияли – и никаких синяков под ними (у меня же такие появлялись частенько). Такой уж она была.

Однажды вечером я запуталась в паутине видения и вышла из Пещер Пророчеств сильно после ужина: огромная серебряная половинка луны уже поднялась высоко, и ее окружало столько звезд, что казалось, будто их больше, чем тьмы вокруг. Желудок бурчал, и я скрестила на животе руки: поесть я могла только за завтраком. Не помню, какое именно видение меня задержало – наверняка одно из плохих, после которых и так кусок в горло не лез.

Я осознала, что следовало быть осторожней, только когда углубилась в лес. Да, я жила на Авалоне уже больше года и места эти мне были знакомы, но в темноте они казались чересчур странными и опасными. Остров спал, но лес был на страже.

По кронам деревьев пробежался ветер. Стрекотали насекомые. Где-то рядом шумела река. Но больше всего меня беспокоила тишина, потому что она была слишком тихой. От нее волосы вставали дыбом.

Вдруг неподалеку, меж деревьев, засветилась золотистая сфера. Я сделала шаг в ее сторону, потом еще один… и наконец увидела рыже-золотистые волосы, редкость даже среди фейри.

– Гвен? – позвала я.

Сфера замерла, и Гвен повернулась ко мне: на ней была белая ночнушка до колен. Сферу она держала в ладонях. Волосы она забрала наверх, но в спешке: пряди выбивались из прически под странными углами.

– Элейн. – Она устало улыбнулась. – Что, во имя Девы, Матери и Старухи, ты здесь забыла в такой час?

Меня окатило волной раздражения. Разве никто не заметил, что я пропустила ужин? Совсем никто? Даже спустя год мне иногда казалось, будто я никогда не вольюсь в их компанию и останусь чужаком и незнакомкой.

– Засиделась в Пещере Пророчеств, – объяснила я. – Потеряла счет времени.

Гвен покачала головой.

– Мы так и подумали. Хотели сходить за тобой, но Нимуэ сказала, что лучше тебя не отвлекать.

Это меня слегка успокоило. Я не знала, куда Гвен направлялась, но пошла следом за ней.

– А ты? – спросила я. – Очередная бессонная ночь?

Лицо Гвен подернулось тенью, но она лишь пожала плечами.

– Не такая уж и плохая. Но уснуть я так и не смогла, если ты об этом.

– Может, кто-нибудь из фейри сможет приготовить для тебя зелье. Даже в Альбионе есть сно-творное.

Она покачала головой.

– Они могли бы. Но зелье либо не сработает вовсе, либо сработает даже слишком хорошо. Если я приму снотворное, то проснусь лишь через три дня, не помня о том, что произошло, хотя все будут убеждать меня, будто я выглядела бодрой и вела себя обычно. Страшно даже подумать, как твое тело работает без участия рассудка. Такого я не хочу. Лучше уже не спать, поэтому я перестала их принимать.

Я вспомнила о лекарстве моей матери: оно действовало иначе, но, по сути, было тем же самым. Эти зелья отнимали у нас что-то и – под видом исцеления.

– К тому же мне нравится проводить здесь ночи, – продолжила Гвен. – Есть что-то особенное в том, что ты не спишь, когда все вокруг погружено в сон.

– Не думала, что тебя так волнует спокойствие, – произнесла я, и Гвен рассмеялась.

– Нет, в большинстве случаев так и есть, – призналась она смущенно. – Я люблю наш большой шумный мир. Люблю, когда не слышу собственных мыслей. Обычно. К тому же мои мысли не такие уж и интересные.

Мои мысли долгое время я могла назвать единственным, что у меня было вообще. Я и не думала никогда их заглушать.

– Я так не считаю, – сказала я ей.

– Может, для тебя так и есть, – засмеялась она. – У вас с Артуром мысли наверняка интересные. Сколько разветвлений, сколько вероятностей! Вы можете часами говорить сами с собой. Но для меня все не так. Мысли, что ко мне приходят, тут же рвутся наружу, и я не успеваю к ним привязаться. Поэтому Артур будет куда лучшим королем, чем я – королевой.

Я покачала головой.

– Не шути так, Гвен.

Гвиневра подняла на меня серьезный взгляд.

– Все так говорят… Артур уравновешенный, он стратег и дипломат. Таким и должен быть правитель Альбиона.

– А Лионесса? – спросила я.

Она нахмурилась.

– В Лионессе ценят силу. Силу, чтобы захватить трон, силу, чтобы его удержать. Наши королевские династии работают совсем не так, как в других землях. Власть частенько переходит из рук в руки… мой отец правит дольше остальных королей, а он ведь на троне всего два десятилетия. В Лионессе конфликты разрешают не с помощью вежливых разговоров и дипломатии – на все отвечают кровью. Каким бы прекрасным королем ни стал Артур, в Лионессе он не продержится и недели.

С этим я не могла не согласиться, но моим первым порывом было защитить Артура. Тогда все мы знали, что ему нравилась Гвен, но думали, будто чувства эти односторонни. Он так сильно хотел впечатлить ее… если б он услышал ее слова, это разбило бы ему сердце.

– Но Артур храбрый, – сказала я.

Гвиневра посмотрела на меня так, словно мои волосы вдруг приобрели яркий зеленый оттенок.

– Конечно, храбрый, – согласилась она. – Он говорит, что думает, и придерживается своих решений. Это та храбрость, которая нужна монарху, – неважно, как именно он управляет. Но он смел и в другом смысле тоже… эта смелость переплетается с его гордыней и резким нравом, присущим всем мальчишкам. А для того, чтобы управлять Лионессом, нужно быть бесстрашным.

Я всегда думала, что храбрость и бесстрашие были синонимами, но, когда я сказала об этом Гвен, она засмеялась.

– Кто-то может быть храбрым, но все равно бояться. Бесстрашие же – совсем другой зверь. Артур никогда не сможет таким стать. Мудрецы знают, что в этом мире много опасностей; это глупцы утверждают, будто их ничто не пугает, но они просто не могут разглядеть того, чего стоило бы бояться, пока не станет слишком поздно. Ты ведь не бесстрашна, а, Элейн?

Это прозвучало словно вызов, хотя я и не знала, как тут лучше было ответить.

Я покачала головой.

– Вовсе нет. Я боюсь многих вещей.

– Потому что вы с Артуром похожи, – произнесла Гвен. – Мудрые и храбрые, да, но никогда – бесстрашные.

Кажется, никто прежде не называл меня храброй, и сначала я хотела возразить. В конце концов, я не такая. Чаще всего я чувствовала себя испуганной девочкой из Камелота, которая прячется в тени и не поднимает головы. Но даже в то время я нашла в себе силы уйти, хотя остаться было бы проще, мучиться в тишине было бы проще. Может, это тоже представляло из себя своего рода храбрость.

Но Гвен была права: мне никогда не стать бесстрашной. Не думаю, что в мире был хоть один бесстрашный провидец.

Мы прошли мимо ряда величественных дубов, нас встретил морской бриз и запах соли и спокойствия. Яркая луна освещала зазубренные скалы у пляжа. Сначала мне показалось, что это те самые скалы из моего видения, но нет – эти были ниже и уже. Наверное, Гвен частенько сюда приходила: она уверенно подошла к краю, присела и свесила ноги в пустоту. Она схлопнула ладони, и сфера погасла – света луны и так хватало.

Я остановилась за ее плечом, но даже так мне казалось, что я слишком близко к краю. Хотелось отойти подальше, но я уговорила себя держаться.

– А ты бесстрашная? – спросила я, хотя, глядя на то, как Гвен сидит на краю скалы, словно в этом нет ничего необычного, могла бы и сама догадаться.

Ее губы растянулись в улыбке, а в глазах блеснул коварный огонек.

– О да, – ответила она. – Я буду бесстрашным глупцом до самого последнего вздоха. Этого уже не изменить.

11

В Камелоте тихо.

В моих воспоминаниях все иначе: Камелот постоянно шумит, торговцы расхваливают свой товар, на улицах играют дети, отовсюду пахнет жареным мясом и картошкой. Но сейчас на улицах нет никого, а воздух недвижим. Это город-призрак.

Когда мы приближаемся к замку, навстречу нам выходит человек в грязном сером плаще, сгорбленный, с клюкой в руке.

– Сэр, – обращается к нему Артур, останавливая лошадь, и мужчина резко и удивленно поднимает голову.

– Что вы здесь делаете? – охает он.

Артур оглядывается на нас, а потом пожимает плечами.

– Мы ищем волшебника Мерлина. Не знаете, где он может быть?

Мужчина не отрывает от Артура взгляда, а потом начинает смеяться так сильно, что все его тело сотрясается.

– Мерлин? – повторяет он. – Вы ищете Мерлина?

– А вы его знаете? – с надеждой спрашиваю я.

– Ага, – выдавливает мужчина сквозь смех. – И короля Утера тоже. Мы тут все дружили.

Артур привык к прямым ответам фейри и потому не понимает сарказма. Я качаю головой.

– Он не поможет нам, – объясняю я. – Пойдемте, кто-нибудь в замке должен…

– Постойте, мисс, – вклинивается вдруг мужчина, выпрямляется и перестает смеяться. – Я не знаю Мерлина лично, но, так уж вышло, знаю, где его отыскать.

– И где же? – спрашивает Моргана.

Мужчина обводит рукой пустой город.

– Там же, где и всех остальных – на коронации нового короля, прямо в тронном зале. Я бы тоже пошел, но на что там смотреть… если видел одну из них, считай, видел их все.

– Коронация? – обрываю я паникующим голосом. – Но это невозможно! Чья коронация?

Мужчина приподнимает свои кустистые брови.

– Ну как же, наследного принца, – он говорит медленно, как с безумцами. – Принца Мордреда.

Для других это всего лишь имя – Нимуэ упоминала о нем как о брате-бастарде Артура и новом муже Моргаузы. Но мне знакомо еще и лицо. Оно являлось мне в видениях и на моих гобеленах, прежде чем я их распускала – словно этого было достаточно, чтобы стереть все его деяния, все его бесчисленные предательства. Я виделась с ним лично лишь раз, но и этого хватило.

Я упираю пятки в бока своей лошади и пришпориваю ее, торопясь во дворец.

– Вперед! – кричу я через плечо. – Нельзя терять время!

Из-за Мордреда погибнет Артур.

По крайней мере, именно он нанесет последний удар.

На самом деле все начнется в тот миг, когда Моргана предаст Артура. Или, если уж называть вещи своими именами, в ту секунду, когда он предаст ее. Когда Гвен и Ланселот отвернутся, умрет еще одна его часть. И в битву устремится пустая оболочка.

Все закончится на поле битвы, в гуще людских теней. Тысячи криков наполнят воздух, но голос Артура к ним не присоединится. Он не начнет плакать или просить о пощаде. Он посмотрит на Мордреда, и взгляд его, будто лишенный эмоций, наполнится решимостью – словно он может победить его прямо так. Но еще в глазах Артура мелькнет вызов.

«Закончи это», – скажет этот взгляд. Это тоже своего рода мольба, ведь Артур знает – ему не выиграть. Он почувствует приближение смерти, и это будет для него милостью.

Артур пожалеет лишь о том, что гибнет в одиночестве.

Даже сквозь шум битвы я слышу, с каким звуком войдет клинок Мордреда в тело Артура. Такое чувство, что он пронзил и меня.

Глаза Артура будут искать в окружающем его аду знакомое лицо, но никого не увидят.

«Я здесь, – хочу сказать ему я. – Я с тобой. Ты не один».

Но меня нет там, рядом с ним. И он сделает свой последний вздох в одиночестве, с непроизнесенным именем на губах.

В тронном зале полно народа: все хотят посмотреть на человека, который станет их новым королем – если я ему позволю. Позади сгрудились самые бедные жители Камелота, разодетые в свои лучшие наряды, пусть даже простые и заношенные. Толпа здесь такая плотная, что нам никак сквозь нее не пробиться.

– Моргана! – Я хватаю ее за руку. – Используй заклинание… расчисти нам путь.

Повторять дважды не приходится: воздух вокруг нас полнится ароматами жасмина и апельсинов и начинает двигаться.

И люди отходят в сторону – ненамного, но достаточно, чтобы перед нами открылась тропа.

– Ланс, иди вперед и кричи как можно громче, – приказываю я ему.

Сердце бьется где-то в ушах, кровь ревет так, словно я пробежала много километров. Каждый нерв поет, и это ужасное чувство, в котором я могла бы утонуть. Двигаться к цели – опьяняющее занятие.

– Они послушают тебя. Объяви, что Артур здесь. Представь его им.

Ланселот выглядит неуверенным, но кивает и протискивается сквозь толпу: он возвышается над большинством людей и выглядит внушительно. Артур следует за ним, мы с Морганой – после.

– Дорогу Артуру Вендрагону! – кричит он. – Настоящему наследнику камелотского трона!

– Пендрагон, – шепчу я. – Он Пендрагон.

– Точно, – исправляется Ланселот. – Артур Пендрагон, наследник трона! Пропустите, пожалуйста. Дорогу королю, прошу и спасибо.

Уверена, его мать могла бы гордиться его манерами, но здесь они никого не впечатлят.

– Громче, – советую я. – Более командным голосом. Ты их не спрашиваешь, ты им сообщаешь.

Ланселот качает головой, но подчиняется, и его голос раздается по всему тронному залу:

– Дорогу королю, Артуру Пендрагону! – кричит он. – Дорогу королю!

Наконец мы проходим сквозь простой люд и оказываемся в самом тронном зале, где не так много народа и довольно просторно. Все присутствующие здесь одеты в сложные парчовые наряды, усыпанные драгоценными камнями, жемчугом, кристальными цветами, волосы их уложены в косы, завитки и напудрены. Один из здешних шелковых башмачков стоит столько же, сколько годовой рацион крестьянской семьи.

Простые жители смотрели на нас с опаской, а здешний народ – с недоверием и злобой. Моргане приходится усилить заклинание, чтобы они отошли с дороги, хотя тут места для нашей процессии и так предостаточно.

Мы наконец оказываемся у золотого трона, на котором сидит молодой мужчина с темными волосами и загнутым носом; рядом с ним стоит седой человек с резкими чертами лица, пальцы его усыпаны золотом и серебром. Он держит корону прямо над головой Мордреда: тот на десять лет старше мальчишки, с которым я тогда столкнулась в коридоре, но еще не совсем похож на того, кто должен убить Артура. Мордред застрял где-то между неугодным бастардом короля и бесстрашным, отчаянным воином.

Что касается седого мужчины… это Мерлин. Я часто видела его при дворе, хотя всегда только издали. Он почему-то выглядит моложе, чем тогда: ему, должно быть, сотни лет, но сейчас не дашь больше сорока.

– Остановитесь! – Артур выходит вперед и вытягивается во весь свой немалый рост – он выше Ланселота, выше любого, кто его окружает.

– Как смеете вы прерывать церемонию таким бесчинным образом? – Взгляд Мордреда метает молнии. – Продолжай, Мерлин.

– Мы пришли с Авалона, – выпадает из моего рта, и я тут же понимаю, что с этого начинать не стоило. Я прочищаю горло и меняю тактику, подняв взгляд на Мерлина. – Не знаю, помните ли вы нас, сэр.

Мерлин замирает, но короны так и не опускает.

– Элейн Астолат, – медленно произносит он, и в его глазах сияют искры: он узнал меня. – Леди Шалот.

При звуке моего имени толпа позади взрывается яростными шепотками: большинство помнит моего отца и братьев, но кто-то ведь должен помнить и меня, и мою мать. Я расправляю плечи и не отрываю от Мерлина взгляда.

– Вы были здесь, сэр, когда Моргана вернулась в замок. – Я указываю туда, где она замерла. – Вы были здесь, когда мы вместе покинули Камелот. Помните ли вы нас?

– Помню, – подтверждает Мерлин, переводя взгляд с меня на Моргану. – Не думал, что увижу вас вновь.

Я достаю из кармана запечатанное письмо и протягиваю ему.

– Нас послала Нимуэ. Вместе с принцем Артуром, законным наследником трона.

– Чушь какая! – Мордред прищуривается. – Принц Артур пропал еще в детстве. Он мертв.

– Возможно, – медленно произносит Мерлин, переводя оценивающий взгляд на Артура.

– Принц Мордред прав, – произносит кто-то позади меня звучным голосом, который эхом отдается в углах зала. – Это мальчишка – кем бы он ни был – ни капли не похож на Утера. Слишком тощий, слишком светлый, чтобы быть его сыном. Они хотят нас запутать, как и все остальные самозванцы, явившиеся сюда после смерти короля.

– Возможно, – повторяет Мерлин, но он кладет корону на пьедестал у трона и подходит ко мне, забирает из моих рук письмо и открывает его.

Как я и подозревала, печать ломается от одного его прикосновения, и заклинание рассеивается в клубах белого дыма. И пока он читает, я достаю перстень-печатку и другое письмо.

– Еще у меня есть кольцо и письмо Утера, которые тот послал Нимуэ, Леди Озера. В этом письме он вверяет ей Артура.

По залу прокатываются новые вспышки протестов.

– Король Утер никогда бы не отдал своего сына фейри! – выкрикивает кто-то.

– Это обман… мальчишка – подменыш! Марионетка фейри! – добавляет какая-то женщина.

– Марионетка не будет сидеть на троне.

– Да здравствует король Мордред!

Крики не умолкают, и вскоре в зале шумит рой голосов. Но Мерлин поднимает руку, и наступает тишина.

– Этот мальчик и в самом деле может быть потерянным принцем, – произносит он тихо, но его слышат все, до самого последнего крестьянина. – А может им и не быть. Это письмо Утера – я видел, как он его писал. Кольцо тоже не подделка, и потому письмо от Леди Озера тоже не фальшивка.

Меня накрывает облегчением, но потом Мерлин продолжает:

– С другой стороны, фейри – известные обманщики. Они могли бы послать и подменыша на место короля.

– Я только и слышу, что кучку «возможно», – цедит Мордред. – Никаких твердых доказательств. Незачем прерывать мою коронацию. Продолжайте.

На какое-то мгновение меня охватывает страх: вдруг Мерлин его послушает? Но тот качает головой.

– Боюсь, это было бы неразумно, принц Мордред, – произносит он низким голосом, и на этот раз он не разносится по всему залу. Думаю, его слышим только мы. – Взойти на трон во времена конфликта – как надеть корону всего на пару мгновений. Мы должны убедиться, что каждое притязание на трон незаконно. Или законно.

Он обращается к Мордреду, но глаза его направлены на Артура, и я понимаю: его слова относятся ко всем нам. Мерлин мог бы объявить Артура королем, но не все это примут, и корона перейдет к нему, но народ не поверит в него, и слухи будут расти и гноиться.

– Предлагаю три испытания, – объявляет Мерлин громче, чтобы слышали все. – Первое – достаточно легкое, и его можно провести прямо здесь. Это проверка королевской крови.

Он поднимает смятое письмо с пятном крови Утера, коричневым от времени.

– Если он и в самом деле сын Утера, простое заклинание сможет это показать.

Он манит Артура на помост, и тот поднимается к нему. Мерлин берет его за руку и достает кинжал, а потом прокалывает его палец. Мерлин прикасается к нему письмом с потемневшим пятном и поднимает бумагу так, чтобы видели все.

– Если они связаны, то пятно станет синим, как королевская кровь.

На мгновение все в комнате застывают, завороженно глядя на письмо. Цвет раскрывается, как чернила в воде: сперва медленно, а потом за секунду.

– Вот, – торжественно объявляет Моргана. – Вот и доказательство. Артур – из Камелота.

Мерлин прочищает горло.

– Это доказывает лишь то, что Артур в самом деле родственник Утера. Но этого недостаточно. Перед смертью Утер назначил Мордреда своим законным сыном и наследником, поэтому быть родственником короля – это только начало. Мордред тоже его сын. Артур должен доказать, что он рассуждает как король и что дух его так же силен. Я же сказал, испытаний будет три.

Три испытания, и одно из них завершилось за секунду.

– Будь их три или сотня, мы все пройдем, – говорю я. – Что дальше? Артур справится со следующим так же легко, как и с предыдущим.

Но Мерлин одаривает меня улыбкой, и я понимаю, что сделала страшную ошибку… правда, пока не знаю какую.

– Трех будет достаточно, но следующее будет, боюсь, куда сложнее.

Он снова поворачивается к толпе.

– Как многие из вас знают, то, что должно было стать величайшим наследием короля Утера, ускользнуло от него. Но его настоящий сын сможет этого достичь.

Толпа улюлюкает – похоже, они поняли, что последует дальше. Вот только я – нет.

Мерлин опускает руку на плечо Артуру.

– Король Утер хотел объединить все королевства Альбиона под одним знаменем. Ему это почти удалось: осталось лишь одно, которое не желает подчиняться.

Картинка сложилась, и я борюсь с улыбкой. Артур переводит на меня непонимающий взгляд.

– Второе испытание – завершение того, чего хотел твой отец. Победа над чудовищами Севера и присоединение Лионесса к Камелоту.

12

Мерлин позволил нам отдохнуть неделю перед путешествием в Лионесс с армией из пятидесяти рыцарей. Когда он назначал правила испытания, я заметила: Мордред тоже улыбается. Он напоминал змею, приготовившуюся к удару. Пятьдесят рыцарей должны будут сделать то, что не удалось сотням, даже тысячам. В его глазах это задание было непосильным.

Это нечестно: Артуру нужно сдвинуть горы, чтобы унаследовать трон, а Мордреду это право досталось просто так. И хотя Артуру суждено править Альбионом, мало кто в это верит. Для большинства здесь он – незнакомец, вылепленный руками врагов. Мордред потратил годы на то, чтобы обрести союзы и умаслить нужных людей. У Артура такого преимущества нет.

Но это неважно, ведь, когда мы с Артуром, Морганой и Ланселотом остаемся одни в детской спальне принца, мы позволяем себе расслабиться и отпраздновать победу. Всего неделя отдыха, но мы могли бы отправиться и завтра, если бы это потребовалось. Вот только это нам не нужно, и рыцари тоже не понадобятся: осталось только отправить письмо Гвен и дождаться их свадьбы. И тогда Лионесс примкнет к Альбиону.

– Так не пойдет, – замечаю я, пока Артур разглядывает комнату, которую совершенно не помнит.

Я думала, он давно из нее вырос, но это не так: его кровать настолько большая, что на ней могла бы уместиться целая семья, и места здесь очень много. В углу расположился большой дубовый шкаф с отделкой из белой кости. Широкие окна смотрят на восток, и света здесь тоже предостаточно. На отполированных мраморных полах лежат алые шерстяные ковры. Единственное, что стоит заменить, это стол и стул, которые слишком малы: если бы Артур попытался сесть, то его коленки достали бы до плеч.

– Это испытание должно показать твой ум, да, но никто не сложит сказаний о том, как ты героически написал письмо. Никто не споет песен о том, как ты смело попросил свою нареченную спасти тебя.

– Хотя Гвен и так частенько спасала тебя на Авалоне, – радостно фыркает Моргана со своего места на бархатной кушетке.

– Уверен, мы с ней сравняли счет, – с негодованием бормочет Артур, а потом переводит взгляд на меня. – Говоришь, мы должны устроить шоу? Съездить в Лионесс? Сделать вид, что мы с Гвен не знаем друг друга? Разве это… не нечестно?

Я пожимаю плечами.

– Пусть так, но история из этого получится хорошая. Поверь, это будет куда интереснее правды. Одно лишь то, что ты отправишься в Лионесс, сделает тебя в их глазах храбрецом. Большинство рыцарей не посмели бы.

– Потому что у них есть голова на плечах. – Моргана чуть приподнимается на локтях. – Я знаю, что Гвен любит свой дом, но вы ведь слышали истории… этой страной управляют монстры и дикари. Волки, которые ходят на задних ногах. Дети с клыками, воющие на луну. Я с вами точно не поеду.

– Предпочтешь остаться здесь? – спрашиваю ее я. – Одна, при дворе?

Моргана молчит, а потом закатывает глаза и снова откидывается на мягкую спинку кушетки.

– Хорошо, – отвечает она. – Поеду с вами. Лучше уже встретиться с монстрами, которые знают о том, что они монстры, чем с теми, которые скрываются за масками.

– Можем по дороге заглянуть в Шалот, – предлагает Артур. – На ночь, если твой отец примет нас.

Мой отец. Еще будучи в Камелоте, я не видела его месяцами. Я не жила с ним под одной крышей долгие годы. Он превратился для меня в незнакомца. И братья мои тоже. Они уже в том возрасте, когда люди думают о женитьбе… может, у них уже и дети есть. Я пытаюсь вспомнить их лица, но у меня плохо получается.

– Ты ведь король Камелота и всего Альбиона тоже, – отзываюсь я. – Они почтут за честь принять тебя в своем доме.

Артур, наверняка прочитав то, что я недосказала, между строк, несмело мне улыбается.

– Встреча с ним пойдет тебе на пользу. Я вернулся домой, когда мой отец умер… у меня даже не было шанса его узнать. А твой еще жив.

Я киваю и сосредотачиваюсь на столе и стуле. Не хочу думать об отце. Артур прав, у меня все еще есть шанс узнать его получше, построить между нами мост. Но мысли о нем заставляют меня вспоминать и о матери тоже, а тот мост я сожгла, уничтожив в процессе и ее. Артур не знал своего отца, он скучает по нему абстрактно. Но я знала свою мать, я любила и ненавидела ее, я никогда не смогу ее простить или попросить прощения, которое мне так нужно.

Ланселот молча подходит ко мне: его плечо задевает мое, хотя в комнате полно места, ему не обязательно стоять так близко. Он косится на меня, и я вижу в его глазах вопрос, на который не желаю отвечать.

Через мгновение он откашливается и переводит тему.

– Поверить не могу, что ты был когда-то настолько маленьким, чтобы поместиться на этот стул, Артур, – произносит он с улыбкой. – Нужно их, пожалуй, убрать и найти что-нибудь более подходящее по размеру.

Артур переводит взгляд на книжную полку у шкафа, и его рука ложится на корешок одного из томов.

– Это нам тоже вряд ли пригодится, – вздыхает он. – Едва ли я буду проводить здесь столько времени, чтобы хватило на чтение.

Он смотрит на меня, словно ищет подтверждения своим словам.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Когда ты пройдешь все испытания Мерлина, еще останутся люди, которым ты придешься не по нраву. Нужно расчистить путь к трону. У Мордреда много союзников… стоит перетянуть их на нашу сторону.

Я замолкаю и провожу рукой по маленькому стулу – его вырезанная из вишни спинка доходит мне бедра.

– К тому же не нужно их заменять. – Мои пальцы скользят по деревянному дракону, который обвивается вокруг того места, где когда-то были плечи Артура. – Можем просто избавиться от них и устроить твой кабинет в другом крыле замка. Зная тебя, не сомневаюсь, что ты будешь проводить там много времени. И остальные будут видеть, как усердно ты трудишься: они наверняка будут к тебе заглядывать, чтобы убедиться в этом.

Артур фыркает и берет с полки тонкую книжицу. Отсюда слишком сложно разобрать, как она называется, но на обложке красуется выцветший от времени лев.

– Я что, танцующий медведь, который исполняет трюки для толпы? – В голосе Артура слышится нотка неподдельной горечи.

– Ты – король, – мягко напоминаю ему я. – Ты будешь принимать решения для своей страны и своих людей, которые, скорее всего, даже не заметят изменений, настолько незначительными они порой будут. И если придется танцевать, стараясь заверить их, что ты работаешь…

– То я буду танцевать, – обреченно заключает он, а затем открывает книжку и пробегает глазами по первой странице. – В детстве я ее очень любил.

– Что это? – спрашивает Ланселот и подходит к Артуру.

Тот качает головой.

– Всю историю не помню… что-то о львенке, который очень хотел быть ягненком.

Мне известна эта история.

– И стал им, – подаю голос я. – Его принимает семья овец, но он взрослеет, не может бороться со своей природой и съедает их.

Моргана садится и приподнимает бровь.

– Но ведь это ужасно, – замечает она, хотя глаза ее сияют.

Я пожимаю плечами.

– Таковы большинство детских историй, насколько я помню. Море косвенных предупреждений и зловещих посланий, спрятанных за говорящими животными.

– Не думаю, что я слышал эту версию. – Артур листает страницы. – Ты права, тут так и написано, но я помню историю, в которой все закончилось не так печально. Кажется, моя мать выдумала для меня сказку с другим концом.

Моргана тут же отводит взгляд.

– Похоже на нее. Она не особо ладила с мрачностью.

За десять лет моего общения с Морганой она говорила о своей матери так мало, что я помню каждый случай. И даже тогда ее слова были недобрыми. Но на этот раз в ее голосе слышится нежность. Наверное, Артур тоже это замечает: он перестает хмуриться и ставит книгу на место, словно призрак матери, которую он почти не помнит, можно так же просто оставить позади.

Но от призраков трудно избавиться. Это я знаю как никто другой. Поэтому выпрямляюсь и одариваю Артура улыбкой.

– Сегодня освойся тут. Ланселот пусть остается с тобой. – Я киваю в его сторону. – Мордред вроде бы доволен таким сложным испытанием Мерлина, но вдруг он решит не полагаться на случай и избавиться от тебя раз и навсегда.

– Думаешь, он правда попытается убить Артура? – удивляется Ланселот.

Моргана смеется.

– Он сам? Да ни в жизнь. Вы его руки видели? Ни одной мозоли. Но я согласна с Элейн: нанять кого-нибудь он всегда может. Если посчитает Артура угрозой, конечно.

Артур и Ланселот переглядываются.

– Поставлю-ка я стражу за дверьми, – покорно сообщает Артур. – Я ведь официально – кровь королевской семьи. Стражи-то мне положены.

Ланселот выглядит оскорбленным.

– Ты что же, думаешь, я не справлюсь с убийцами в одиночку?

Артур пожимает плечами.

– Не во сне же. А ты спишь так крепко, что убийцам нужно будет вогнать в тебя меч, чтобы разбудить.

Даже Ланселот не сдерживает смеха.

– А как же ты? – спрашивает он меня.

Я закусываю губу.

– Проверю семейную башню. Не думаю, что кто-то был там, с тех пор как…

Слова застревают в горле. С тех пор как умерла моя мать. Прошло уже три года, и вести наконец добрались до Авалона в ракушках Аретузы, но я до сих пор не произносила этого вслух. Кажется, я даже не верила до конца. Мне нужно было посмотреть на опустевшую башню собственными глазами.

– Я пойду с тобой. – Моргана поднялась с кушетки и расправила шелковую фиолетовую юбку. На ней все еще остаются складки, но Моргане, похоже, все равно.

– Ты не обязана этого делать, – отвечаю я, но она наверняка уловила облегчение в моем голосе, потому что растянула губы в улыбке, взяла меня за руку и сжала ее.

– Конечно, обязана, – произносит она так, словно это само собой разумеется.

Мы выходим в коридор и почти сразу же налетаем на обладательницу знакомого лица. У Морганы такое же лицо, и волосы черные, и нос орлиный, и челюсть квадратная… но в Моргаузе нет ни капли теплоты. Она – отражение Морганы во льду. Когда Моргауза улыбается, улыбка получается острой и насмешливой. Она наверняка практиковалась перед зеркалом до тех пор, пока в ней не осталось ни капли радости.

Мне вдруг снова тринадцать, и я подпрыгиваю от каждого ее слова, словно от ударов. Резкий щипок до крови, толчок в темноте, выдранные волосы. Каждый раз, когда Моргауза задевала меня, в ее холодных глазах зажигался огонек, а губы растягивались в настоящей, пусть и хрупкой улыбке.

Я не сразу поняла, что некоторым людям просто нравится причинять боль, физическую и эмоциональную. И я не встречала никого, кто преуспел бы в этом так, как Моргауза.

Но на этот раз она на меня даже не смотрит: все ее внимание сосредоточено на сестре. И Моргана не спешит капитулировать.

– Привет, Моргауза, – спокойно произносит она.

Моргауза окидывает ее оценивающим взглядом – как генерал, ищущий слабость в стане врага. Проходит вечность, а потом Моргауза берет Моргану за плечи и целует ее в щеки. Вокруг никого нет, но это все равно похоже на представление. Может, она считает меня зрителем, но если так, то она ошибается: я прекрасно вижу, как ее пальцы впиваются в плечи Морганы, наверняка оставляя синяки. Как ее губы даже не касаются щек. И как фальшива и холодна ее улыбка.

– Прошло столько времени, дорогая сестрица, но ты выглядишь… – Моргауза выдерживает паузу и оглядывает Моргану с ног до головы.

Она подмечает дикие, неуложенные волосы, созвездия веснушек на щеках и носу, платье, обнажающее плечи и добрую часть груди, и вытоптанные муслиновые тапочки. Моргауза приподнимает бровь, и улыбка ее становится еще шире.

– Хорошо, – заканчивает она, и в этом безо-бидном слове кроется океан оскорблений.

Моргауза обучена языку двора: она говорит одно, но ее жертва слышит другое. Я так часто была ее целью, что научилась все прекрасно понимать. В отличие от Морганы. Она покинула Камелот совсем юной и оставалась на Авалоне слишком долго. Она видит, что Моргауза ощетинилась зубцами, но не знает, как отбить их так же изящно. Зато она умеет говорить в лоб. Это эффективно, но причиняет больше урона ей самой, чем кому-то еще. Она открывает рот, и я почти вижу жестокие слова, готовые оттуда излиться. Моргауза только этого и ждет, желая рассказать всему двору, какая дикая у нее сестра, и Артур, должно быть, такой же, ведь его растили фейри. Она наверняка использует это, чтобы расколоть броню Артура еще до того, как он сможет пройти испытания Мерлина. И я делаю шаг на линию огня.

– Тебе идет супружество, Моргауза. – Я хищно улыбаюсь. – Должна признаться… не думала, что бастард короля отыщет себе такую высокородную жену, но с твоей стороны было очень благородно предложить свою кандидатуру. Партий получше не представилось?

Я сдвигаю брови в притворном беспокойстве.

Моргауза моргает, не в силах отыскать слов. Мне хочется хорошенько насладиться выражением ее лица, но я продолжаю.

– А это платье… – добавляю я, оглядывая ее темно-зеленое бархатное одеяние с рукавами-трубами и расшитым золотом корсажем.

Она была в нем на коронации своего мужа и наверняка долго подбирала наряд для такого случая. В конце концов, если Мордред станет королем, она воспарит вместе с ним. Ей нужно одеваться как королеве. Это прекрасное платье – других у Моргаузы не бывает, – но тем проще отыскать ее сомнения и надавить.

– Оно, ну… такое смелое, не правда ли? – спрашиваю я с улыбкой.

Моргауза смотрит на меня так, словно учуяла какой-то странный запах и теперь не может определить его источник.

– Безумная Элейн. – Голос ее сладок, как сироп. – Я почти тебя не узнала. Неужели ты все еще играешь в тень моей сестры? Хотя чему я удивляюсь? Вы ведь с ней так похожи.

Я отвечаю такой же сахарной улыбкой.

– Ты ведь не Артура ищешь, правда? – Я встаю между ней и дверью его комнаты. – Боюсь, он занят, но если хочешь с ним увидеться, то, уверена, мы сможем найти для тебя подходящее время. Приходи завтра ко мне в башню, посмотрим, что я смогу сделать.

Улыбка сползает с лица Моргаузы, как масло с горячей сковороды.

– Он – мой брат. Почему я не могу увидеть его прямо сейчас?

Я театрально цокаю языком, хотя внутри все ликует. Конечно, я считала ее опасной, но Моргауза, как и Мордред, не будут делать грязную работу сами. И я уверена: при встрече Артур обнимет ее и будет говорить с ней по-доброму. Но я все равно преграждаю ей путь. Есть в этом что-то: обладать силой, которой прежде тебя душили.

– Мне так жаль. Но он и вправду очень занят. И к тому же скорбит. Сегодня никак не получится, но если ты придешь завтра…

– А каким правом обладаешь ты? – прерывает Моргауза меня, и голос ее переходит на октаву выше. – С чего ты не даешь мне пройти к брату?

Я сохраняю спокойствие, хотя мне очень хочется рассмеяться прямо ей в лицо. Зато Моргана не сдерживается, и улыбка ее становится почти злой.

– Дорогая сестрица. – Она берет меня за локоть. – Разве ты не знаешь, с кем говоришь? С леди Элейн Шалот, ближайшим советником Артура. Он безоговорочно доверяет ее суждениям, и если ты попытаешься ее обойти… что ж, я бы не стала этого делать.

Глаза Моргаузы метают молнии. Кажется, она в самом деле планирует обойти меня и прорваться в комнату Артура. Но, сделай она так, история эта разлетится по дворцу, а она не хочет таких слухов. Вместо этого она улыбается, но улыбка эта хрупка, как паутинные трещинки на холодном стекле.

– Что ж, хорошо. – Моргауза склоняет голову, и ее полные ярости глаза останавливаются на мне. – Мы поговорим завтра.

Но, прежде чем уйти, она замирает и окидывает меня взглядом.

– Как радостно видеть тебя снова, Элейн. – Голос ее опять сочится патокой. – Власть тебе не идет, но не волнуйся, надолго она у тебя не задержится. Когда ты окажешься при моем дворе, я прослежу, чтобы к тебе отнеслись по справедливости.

Угроза повисает в воздухе, а Моргауза уходит. И я напоминаю себе, что ее слова пусты. Артур обязательно пройдет все испытания Мерлина. Он обязан. Но ничто не высечено в камне – даже бесчисленные видения, в которых Артур надевает корону. Он может оступиться. И если он оступится, на трон взойдет Мордред. Но, что хуже, Моргауза станет его королевой.

13

Все внутри башни покрыто толстым слоем пыли, и кажется, что она тонет в бледном серебряном свете. Призрак здания, в котором обитает еще парочка призраков. Здесь никого не было с тех пор, как я сбежала: наверное, последним приходил отец, который приехал из Шалота за матерью. Прадед Артура подарил башню моему прадеду, когда замок еще строился, и с тех самых пор там и жила моя семья. Отец и братья могли бы остаться здесь, если бы захотели появиться при дворе, но, кажется, теперь это место их пугает. Слишком много призраков. Я и сама не хочу здесь оставаться.

В башне практически ничего не изменилось: бархатные шторы все еще закрыты, на столе стоит чайный набор, подушки на диване смяты – там часто сидела мама.

Я могу представить ее там и сейчас: в накинутом до горла пледе, критикующей мои наряды, мою прическу, мою фигуру и то, как я стою. Она бы обвинила меня и в том, что я недостаточна высокая для своего возраста. Мои видения обретают форму через ткацкий станок, видения Нимуэ – в гадальной чаше, а видения моей матери превращались в слова, значение которых было туманным. Ни один провидец не похож на другого. Нимуэ объяснила: пройди моя мать обучение, и эти образы не поглотили бы ее без остатка, она смогла бы с ними совладать. Каждый раз, когда матери являлось будущее, оно отнимало у нее часть рассудка. Я поняла это в ту ночь, когда она пыталась напоить меня лекарством: она превратилась в незнакомку с лицом моей матери, и руки ее причиняли боль, а не успокоение.

– Бойся, бойся прекрасных трех дев, – бормотала она, когда рука ее сжимала мне горло. – На пальцах их кровь, а в воздухе – гнев.

Я касаюсь шеи – у меня вдруг перехватывает дыхание, словно мама дотянулась до меня даже с той стороны.

– Эл, ты в порядке? – вопрос Морганы возвращает меня в настоящее.

Она прогуливается по гостиной, стирая пыль с окон: пальцы ее почти черны от грязи.

– В порядке, – отвечаю я с улыбкой, которая никого не обманет.

– Тебе бы сюда служанку, – произносит Моргана. – Но лучше тебе здесь вообще одной не оставаться. Слишком большое помещение. И слишком пустое.

– Напрашиваешься ко мне в соседки?

Моргана приподнимает уголки губ.

– Королевское крыло слишком душное. Да и населено в основном дураками с фальшивыми улыбками, которые наверняка буду галдеть о моей скорой кончине. Я предпочитаю разделить с тобой одиночество.

– Пойдут толки.

Ровно то же самое сказала бы и моя мать, будь она здесь. Но я не говорю это с пренебрежением или желая отказать. Я просто озвучиваю факт.

Моргана пожимает плечами.

– Люди всегда говорят. Если б ты жила здесь одна, они бы тоже не умолкали. Им только дай повод.

И с этим я спорить не могу. И потому я киваю, подхожу к раздутому дивану с кучей подушек и одеял, которых матери никогда не хватало. Силуэт ее тела все еще отлично виден, словно она поднялась всего секунду назад, желая налить себе чашечку чая, и вернется в любой момент и начнет ругать меня за то, что я сутулюсь.

– Новая мебель бы тоже не повредила, – произношу я на удивление ровным голосом. – Всю заменить.

Моргана не возражает, не указывает мне на то, что я делаю из мухи слона. Она просто кивает.

– И как же ты за все это заплатишь… новая мебель, служанки, платья, которые тебе явно понадобятся? Это все не дешево, и пока Артура не коронуют, за советы тебе никто платить не будет.

– У отца есть договоры почти со всеми во дворце. Он не будет против. Если вообще заметит, что я ими воспользуюсь. – У отца всегда было слишком много денег и слишком мало к ним интереса. – Я ему напишу, сообщу, что вернулась и что вскоре загляну в Шалот.

Моргана не сразу реагирует.

– Когда ты его в последний раз видела?

– Лет одиннадцать назад, – отвечаю я.

У меня снова перехватывает дыхание. Одиннадцать лет – долгий срок, почти половина моей жизни. Но в то же время годы эти пролетели как один вдох. Узнает ли меня отец? Узнаю ли я его?

– Напишу ему, как только освоюсь здесь, – объясняю я, хотя уже этого боюсь.

Нет, я люблю отца, конечно, даже несмотря на разделяющее нас расстояние. Я просто не знаю, что скажу ему. Смогу ли вообще починить разрушенный мост.

– Когда Артура коронуют, я попрошу одного из своих братьев приехать ко двору… в этой змеиной яме нам понадобятся любые союзники.

Моргана кивает, переваривая сказанное.

– А они… симпатичные, эти твои братья? – усмехается она.

Я понимаю, что таким образом она пытается смягчить атмосферу, но какая-то ее часть наверняка спрашивает не просто так. Моргана почти не встречала тех, кого не надеялась соблазнить, даже если интереса к ним и не было.

Я смеюсь.

– На это я даже ответить не могу. Но я не удивлюсь, если все они к этому времени уже женаты. Им уже ближе к тридцати.

Моргана кривится

– Женитьба, – презрительно выплевывает она. – Я надеялась избежать этой западни, оставшись на Авалоне.

– Не то чтобы тебя к этому принуждают, – указываю я ей. – Родители тебя выдать замуж уже не смогут, а Артур и не попытается.

– Да, он не настолько глуп. – Моргана качает головой. – А что же насчет тебя? Наверняка за руку королевской советницы готовы побороться многие.

Я отвожу взгляд, надеясь, что она не заметит румянец на моих щеках. Давным-давно в моем будущем были только муж и дети. Даже когда я сама была ребенком, мама постоянно плела интриги, готовясь отправить меня в ловушку. И я искренне думала, словно на большее и не способна.

– Ты преувеличиваешь мою ценность на рынке невест. То, что я приближена к королю, может быть благостью, но я также обладаю силой, которую мужчины Камелота вряд ли найдут привлекательной. И это не говоря о моих видениях… для жены это довольно пугающее качество.

Моргана качает головой и облокачивается на раму, выглядывая в широкое окно. Ее, похоже, совсем не беспокоит, что она собирает платьем пыль.

– А что же Ланселот? – осторожно спрашивает она. – Ты привела его сюда. Могла бы и окольцевать заодно.

Я трясу головой.

– Ланселот приехал сюда не ради меня, а ради Артура, – отвечаю я, хотя тут же вспоминаю о том, о чем Ланселот спрашивал меня на берегу.

«А ты? Тебе я тоже нужен, Шалот?»

– К тому же, – продолжаю я, – Ланселот не создан для моногамии.

– Для двора он тоже не создан, но он все же здесь.

Я сглатываю, но Моргана видит меня насквозь. Она всегда хорошо меня знала.

– Должно быть, для провидца давать обещания особенно тяжело, – шепчет она. – Ты ведь видишь, как все может повернуться, даже если не хочешь этого. Так что же пойдет не так?

Прикусываю губу. Обсуждать видения с другими людьми – опасное занятие. Но эти хотя бы не касаются самой Морганы. И я говорю ей правду.

– Именно то, что ты и представляешь. – Я стараюсь не выдать дрожи в моем голосе. – Я видела его измены, видела, как он бросает меня, видела, как мы перебрасываемся словами, желая друг друга ранить.

– Измены… – Моргана склоняет голову к плечу.

«Не верь той, с короной златой на челе:

Не протянет руки, заберет все себе».

Какая-то часть меня хочет рассказать Моргане и о том, что я видела Ланселота и Гвен. Поведать ей о пророчестве матери, но я молчу. Если я произнесу все это вслух, слова обретут могущество.

– Это ведь Ланселот. – Я качаю головой. – Измены не должны меня удивлять. Ты ведь тоже его знаешь.

– Пару лет назад я бы с тобой согласилась. – Фиолетово-серые глаза Морганы впиваются в меня, к этому я никогда не привыкну. – Но в его жизни уже давно никого не было. Кроме тебя.

И это правда, насколько я знаю. В начале мы обменивались пылкими поцелуями в редкие моменты уединения и не возражали, что для каждого из нас существовал другой человек – не только для него, но и для меня. Мы не садились и не решали встречаться только друг с другом. Так просто случилось… мне никто не приглянулся. И ему, кажется, тоже.

– Я видела, как разобьется мое сердце, – поясняю я как можно проще. – Более того, я видела, как я вся разлечусь на кусочки и как мир расколется вокруг нас.

Моргана улыбается, но глаза ее серьезны.

– Слишком драматично. Эл, сердца разбиваются у всех. И пусть к тебе это пришло в видениях… это вовсе не означает, что ты не сможешь этого избежать. К тому же вряд ли тебе являлись только плохие вещи.

Этого я отрицать не могу, но на фоне хороших видений плохие кажутся еще хуже.

– Хорошо, что Моргауза верна себе и остается такой же мерзкой, – я пытаюсь сменить тему. – Я думала, ты ее ударишь.

– О, я бы и ударила, – смеется Моргана. – Но, должна признаться, мне понравилось выражение ее лица после того, как ты оскорбила ее вкус в платьях. Как ты это сделала? Прозвучало как комплимент, но на самом деле им не было.

Я пожимаю плечами.

– Такому легко научиться, когда в тебя кидаются чем-то похожим.

– Но я не хочу этому учиться. Я так скучаю по Авалону… Но однажды мы туда вернемся. Ты сама так сказала.

Я подхожу к окну и смотрю на Камелот: на его высокие стены и выглядывающие из-за них деревья. Где-то там, далеко, в туманах, лежит Авалон, который никогда не изменится. Я чувствую это в своей душе. Тоску по дому.

– Да. – Я вспоминаю о видении на скале, где мы с ней старше, где мы изменились, но все же остались собой. – Однажды мы туда вернемся.

К худу или к добру, мы вернемся.

14

Первые дни при дворе проносятся подобно видению, и каждый вечер я падаю на свою детскую кровать и проваливаюсь в чересчур короткий сон без снов, не прикасаясь к ткацкому станку.

Моргана нанимает новых слуг для готовки и уборки, и они неплохо справляются со своей работой, но я полагаю, их выбрали в основном за то, что они нас не боятся. Слуги кланяются и приседают в реверансах, они называют нас «леди», а еще они не отводят взгляда, отвечают нам и не спешат в тень каждый раз, когда кто-то из нас входит в комнату. Быть может, они приходят домой и рассказывают своим семьям о ведьмах, на которых работают, но если в них и живет страх, они хорошо его прячут. А большего мне и не нужно.

Когда я жила в башне с матерью, ко мне никогда не приходили гости – до Морганы, конечно. Мать тоже людей не принимала, и дом наш стоял пустой – мы превращались в призраков.

Но теперь башня не пустует: с самого утра в ней те, кто жаждет со мной поговорить. А когда я покидаю ее, то возвращаюсь к очереди, растянувшейся на множество ступеней. Я говорю об Артуре за завтраком, и у швеи, и когда прогуливаюсь по саду. Я рассказываю о его жизни, рисую его таким настоящим и приземленным, чтобы в нем перестали видеть самонадеянного мальчишку, появившегося словно бы из воздуха. Я стараюсь превратить Артура хотя бы в подобие живой легенды – потерянного принца, вернувшегося занять принадлежащий ему по праву трон. Я тку историю, в которую хочется верить – и, главное, которую хочется повторять, снова и снова, пока великий миф об Артуре не затмит собой все.

Я не лгу – да и не выходит, в самом деле, – но хорошенько обдумываю, о чем стоит говорить, а о чем лучше молчать. Я знаю, истории начнут меняться, как только покинут пределы моей башни, и потому стараюсь менять их в нашу пользу.

Я рассказываю нортамскому герцогу о храбрости Артура и добавляю, что он сражался с драконом из северных пещер Авалона. Это была яростная битва, в которую Артур вложил все силы. Я упоминаю о памятном шраме на локте Артура – можете сами у него спросить. Герцог зачарованно внемлет каждому моему слову: каким дракон был высоким и гневным, что клыки его были острее кинжалов, а изо рта вырывалось пламя.

И все это – чистая правда. Но вот о чем герцогу знать не стоит: дракон и Артур просто упражнялись. Мирла – так ее звали – не причинила бы Артуру вреда. Как и он ей.

К концу дня история распространилась подобно пожару. Едва сдерживающая восторг дочка графа шепнула мне за ужином о том, что слышала, будто Артур победил целый легион драконов. В одиночку. И из его меча вырывались молнии, а сила его равна силе пятидесяти – нет, сотни — мужчин.

На следующее утро я продолжаю свою работу и рассказываю о мудрости Артура. Это утомительно, но вот что удивляет: на встречи с Артуром лорды или графы не приходят одни. Они всегда приводят с собой дочерей – или, в отсутствие оных, племянниц, сестер и внучек. Они молчат, но глаза их прикованы к Артуру, а взгляды их полны голода, уверенности и обещаний.

– Лучше бы они их не приводили, – жалуется Артур в перерыве между встречами. – Мне от этого почти жутко… словно они все ждут от меня того, чего я не могу им дать.

Я отрываю взгляд от куска пергамента с записями, которые вряд ли смогу разобрать потом. Мы сидим в выделенном для Артура кабинете с огромным деревянным столом и полками с книгами – я позаимствовала их из королевской библиотеки. По дальней стене раскинулась карта Альбиона с золочеными надписями – не ради стратегических нужд, а, скорее, для украшения. Авалона на карте, конечно же, нет.

Артур восседает за столом на высоком кожаном стуле, похожем на трон, а я расположилась в кресле рядом, с книгой на коленях – чтобы удобнее было вести записи. По другую сторону от стоит стул, слишком маленький и для меня, и для Артура: кто бы туда ни опустился, рядом с ним он будет выглядеть крошечным. Да и рядом со мной тоже.

– Артур, ты что, в самом деле не понимаешь? – Я не сдерживаю смешка. – Ты ведь знаешь, чего они хотят – тебя. То есть твоей руки. Даже если ты не справишься с заданиями Мерлина, ты все еще сын короля. А Мордред уже женат… так что теперь ты – самый желанный холостяк.

Артур как будто съеживается на своем стуле и склоняет голову, словно в самом деле надеется скрыть, как пылают его щеки.

– Но я не свободен. Я вернусь из Лионесса с Гвен.

– Я это знаю. – Я качаю головой. – Но они-то нет. И так даже лучше. У Мордреда было время их умаслить, у тебя такого преимущества нет. Так что пользуйся этим. Когда ты привезешь в Камелот Гвен, никто не станет возражать, все хотят присоединения Лионесса к Альбиону. Но если у дворцовых семей появится хоть один шанс, пусть и призрачный, с тобой породниться, они охотнее тебя поддержат.

Артур не перестает хмуриться.

– То есть я должен лгать?

– Тебе и не придется, – вздыхаю я. – Ничего не делай. Они верят в то, что ты подыскиваешь себе жену – королеву. Так пусть и дальше верят. Вот и все.

– А, то есть так же, как сделала ты, когда все вдруг начали говорить о том, что я победил целую орду драконов в одиночку? Или о том, что Великая Леди Мудрости спрашивала у меня советов на Авалоне? Она всего-то разок спросила, как пройти в уборную. И я ей подсказал.

– Это ли не совет? – отвечаю я, не поднимая взгляда от своих записей.

Артур не реагирует: смотрит в окно, которое выходит на леса к востоку от замка.

– Я не думал, что все будет… так, – признается он. – То есть я вообще не представлял, как все будет. Я и не думал о возвращении, но если бы и думал, то… представил бы все иначе.

– Как именно?

Он пожимает плечами, и на мгновение мне кажется, что у него нет ответа на этот вопрос. Но Артур продолжает:

– Как в историях. Знаешь, когда принца встречают с распростертыми объятиями, коронуют, и он становится щедрым и великодушным королем, который использует свою власть, чтобы помогать людям.

– В историях всегда все слишком просто, – отвечаю я. – В них власть короля безгранична и его все любят. Истории молчат о том, как король приходит к этой власти и что ему тоже хочется любви. Не рассказывают о том, что всегда найдутся недовольные и что всегда есть охочие до власти люди, которые только и ждут, чтобы отобрать ее. И каждый верит в то, что он – герой собственной истории.

Артур кивает, но взгляд его тяжел.

– Вот бы Гвен была здесь, – произносит он наконец, а потом смотрит на меня и улыбается. – Без обид, без тебя я бы совсем заплутал, и ты одна из моих ближайших друзей. Но…

– Ну да, целовать тебя так, как она, я не могу, – усмехаюсь я.

Он снова краснеет, а потом смеется.

– Разница есть, – бормочет он, и приходит мой черед краснеть.

Наш единственный поцелуй был неловким, рожденным из юношеского любопытства и того факта, что остальные вечно обращались с нами как с неопытными детьми. Он длился всего пару секунд, а потом мы оторвались друг от друга и смеялись, пока не надорвали животы.

Да, первый раз мне даже понравился, но Артур прав: сравниться с поцелуем любимого человека не может ничто. А мы с Артуром никогда не смотрели друг на друга так… иначе все было бы куда проще.

Поэтому я стаскиваю со своего кресла подушку и прицельно бросаю ему в голову.

Он ловко ее перехватывает и ухмыляется.

– Но я не об этом, знаешь… то есть не только об этом. Я просто по ней скучаю. Особенно здесь. Камелот совсем не такой, каким я ожидал его увидеть, мрачный и холодный. Думаю, ему тоже нужна Гвен. В каком-то смысле. Ему нужен ее свет.

То, с какой нежностью он все это произносит, заставляет мое сердце сжаться. Не он один скучает по Гвен.

– Мы отправимся в Лионесс через пару дней. И если все пойдет по плану, через неделю вернемся. А потом тебе лишь останется пройти последнее испытание.

Он медленно кивает, а потом улыбается. И в этот момент он совсем не похож на короля. Даже на принца. Сейчас Артур – просто мальчишка. Мальчишка, которого я знаю с тринадцати лет, – с веснушками на лице и любопытством во взгляде.

– Я тебе доверяю, Эл, – отвечает он.

Ничто не может подготовить тебя к Авалону. Миллионы – миллиарды – слов смогли бы живо его описать, но ни одно их сочетание в этом мире не передаст его настоящее величие.

На лодке по пути туда Моргана попыталась описать мне остров, но любой бы на ее месте не преуспел. Она рассказала мне о холмистых полях и цветах на них – всех, какие только можно представить. О лесах с такими плотными кронами, что сквозь них не прорвется ни один солнечный лучик. О пляжах с бирюзовыми волнами, которые приносят ракушки, сияющие подобно драгоценностям. Моргана назвала Авалон самым прекрасным местом на земле.

И не соврала. Но было на Авалоне и то, к чему меня не смогли бы подготовить никакие объяснения: например, к лесным тропинкам, менявшим свое направление в зависимости от времени дня, погоды или настроения духов, для которых эти места были домом. Или к русалкам в озерах, реках и океане: они могли и подарить тебе жемчуг, и утянуть под воду. Или к фейри: одни выглядели как люди, походили на нас с Морганой, другие же щеголяли радужной кожей, крыльями, копытами и рогами. Или всем этим вместе.

Моргана и в самом деле не понимала, что вот об этом мне и стоило рассказать. Авалон был для нее домом, и к вещам, казавшимся странным мне, она давно привыкла. Я частенько интересовалась у нее, и она смотрела на меня как-то странно, а потом выдавала такие объяснения, от которых у меня появлялось еще больше вопросов.

Я быстро узнала, что никто не отвечал на них лучше, чем Артур.

Сначала я его боялась, хотя он был младше и едва доставал мне до плеча. Он вел себя тихо и умел произносить речи, звучал шепотом в толпе друзей, но я все еще думала: вот он, тот самый Артур, потерянный принц, о котором я столько слышала. Легенда… а потом я встретила его, и он оказался простым мальчишкой, вечно торчащим с книжкой в руках и витавшим в облаках.

Он тоже не знал, как ко мне относиться – к странной девочке из странной земли. Наши чувства были взаимны: я никогда не могла найти подходящих слов для разговора. Что вообще можно сказать тому, кто однажды станет твоим королем? Я заикалась и запиналась. То и дело хотелось приседать в реверансах и обращаться к нему «Ваше Высочество», но, когда я впервые это сделала, Артур посмотрел на меня так, словно готов был провалиться под землю, а Моргана весь день донимала его новым прозвищем.

Но однажды я задала ему вопрос, и это изменило все.

– Здесь всегда так прохладно? – спросила я. – В Камелоте сейчас середина лета, и там ужасно жарко.

Время близилось к обеду, но в зале были только мы с Артуром – Моргана, Гвен и Ланселот еще не пришли. Артур читал книгу о флоре и фауне Авалона, но стоило мне подать голос, он поднял на меня взгляд и моргнул так, словно только что проснулся. А когда обдумал мой вопрос, отложил книгу и чуть наклонился вперед, поставив на стол локти. Глаза его заблестели.

– Потрясающее явление, в самом деле, наполовину магия, наполовину наука. Видишь ли, мы располагаемся очень близко к воде, и остров обдувает ветрами, чего в Камелоте не бывает, потому что он на земле. Но дело не только в этом, дело еще и в самом острове. Он сам регулирует температуру: заметишь, когда придет зима. Тебе не понадобится ничего тяжелее плаща, чтобы согреться.

Я обдумала это. К тому времени я жила на Авалоне всего неделю, но уже видела, как действует магия, своими глазами. Однако сама идея такой странной погоды казалась мне непостижимой.

– Это заклинание какое-то? – спросила я. – Нимуэ его произнесла?

Артур покачал головой.

– Не думаю, нет. Читал я одну книжку… там в основном о направлениях течений сто лет назад, но было кое-что и про погоду. Там говорилось, что остров сам за ней следит. Потому и дождь здесь тоже такой: у нас никогда не бывает засухи, но нет и потопов. Иногда вдалеке бушуют шторма, но здесь никогда не появляются. Они огибают остров, словно его защищает барьер.

Его лицо сияло, и я, сама того не замечая, подалась вперед – в надежде, что он объяснит мне больше. Пусть и только про погоду.

– К этому вообще возможно привыкнуть? К магии?

Насколько я могла судить, только в венах Артура на всем Авалоне не текло ни капли крови фейри, а значит, и волшебства. У Морганы были чары и зелья, у Гвен – контроль над природой, Ланселот был быстрее и сильнее любого человека… но Артур оставался всего лишь Артуром, безнадежно человечным во всех отношениях.

Он пожал плечами.

– Считаю, человек может привыкнуть ко всему, если проживет для этого достаточно долго. А я тут живу столько, сколько себя помню.

– Ты совсем не помнишь Камелот? – удивилась я.

Он нахмурился.

– Я помню… тени. Нечеткие картинки, вспышки эмоций. Иногда я что-то вспоминаю, но потом оно вновь ускользает сквозь пальцы. Мне было всего два, когда я оттуда уехал.

Я кивнула, не находя ответа. Но потом Артур посмотрел на меня, и что-то почти смущенное промелькнуло на его лице.

– А ты… – Он прикусил нижнюю губу. – Расскажешь мне про Камелот? Или про Альбион в целом? В библиотеке много книг, но большинство из них об Авалоне, или о магии, или о фейри. Те, что о большой земле, слишком старые, а если даже и нет… все они написаны рукой фейри, а те смотрят на Альбион со стороны. Через такие тексты сложно понять, каково там на самом деле.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе про Альбион? – медленно повторила я.

Он пожал плечами и тихонько улыбнулся.

– Это ведь мой дом. Разве я не могу о нем поспрашивать?

Позже я узнала, что Артура интересовало абсолютно все – любопытство его было безграничным. Каждый раз, когда я задавала один вопрос, он готовил уже пять новых. И я рассказывала ему об Альбионе, о Камелоте, о дворе – а он рассказывал мне об Авалоне. Он показал мне остров с той стороны, с какой не могла показать Моргана, и сделал это с небывалым терпением, через призму ожидания чуда.

15

Обеденная зала в королевском крыле – большая и просторная, но стол там рассчитан всего на шестерых, в то время как за длинными банкетными столами может поместиться человек пятьдесят – за каждым. При всей грандиозности этого помещения, с его огромными окнами, выходящими на лес, гобеленами с золотыми и серебряными нитями и хрустальной люстрой, позолоченными тарелками и чашками, мало кто из жителей дворца удостоился чести побывать здесь.

И я никогда не думала, что буду одной из них. Но вот она я, сижу по правую руку от Артура, прямо напротив Ланселота.

Мы обедаем втроем, и в этом нет ничего странного, но все усложняется окружением – не только богатством комнаты, но и присутствием здесь Моргаузы и Мордреда.

Стул рядом со мной свободен, хотя его мог занять Мордред. Не могу не признать, что у меня камень с души свалился, когда он этого не сделал – и опустился напротив Артура. Таким образом он показывал свою силу, говорил: он Артуру ровня, и я уверена, даже Ланселот, который совсем ничего не знает о придворных страстях, почувствовал в воздухе холодок.

Артур заговаривает первым – поднимает золотой бокал с вином и доброжелательно улыбается.

– Я так рад снова оказаться дома, с семьей. – Он кивает в сторону Мордреда и Моргаузы. – Спасибо, что пришли. Мне в самом деле жаль, что я прервал коронацию. Время было неподходящее.

Мордред улыбается в ответ.

– Неподходящее, это верно, но, как и сказал Мерлин, нужно все проверить.

– Конечно, – соглашается Артур.

Моргауза отпивает из кубка и сжимает губы.

– И все же… семья собралась не вся, не так ли? – Слова ее изворотливы, словно змеи. – Моя дражайшая сестра не почтила нас своим присутствием.

– Моргане нездоровится, – отвечаю я. Что недалеко от правды.

«Если мне придется смотреть на то, как они держатся за руки и целуются, то меня стошнит, – сказала она мне, когда я пригласила ее к обеду. – Дева, Мать и Старуха, он ведь наш сводный брат».

Судя по тому, что я узнала за последние дни, при дворе никто и глазом не моргнул, когда Мордред и Моргауза поженились. Кровь их не связывала, но по узам супружества родителей они были братом и сестрой. Настоящий отец Мордреда воспитывал еще совсем маленькую Моргаузу как свою дочь. Но наследник у Утера так и не появился – только дети под опекой и бастард. Пожениться было для них логичным шагом, чтобы закрепить притязания на власть.

– Жаль, – произносит Моргауза, но жалости в ее голосе нет – лишь скука и капелька яда.

– А мы рады, что твоя девчонка наконец нашла для нас время в твоем забитом расписании. – Мордред даже не удостаивает меня взглядом.

Он утопает в высоком кресле с кубком в руке. Ужин у нас неофициальный, но на нем золоченый дублет, на пальцах – тяжелые перстни, а вокруг шеи болтается цепь с драгоценными камнями.

Когда они вошли в зал, Ланселот наклонился ко мне и прошептал:

– Если я брошу его в ров, он сразу пойдет ко дну, как думаешь?

– Может, к концу вечера нам придется проверить эту теорию, – сказала я в ответ, борясь с приступом смеха.

– Леди Элейн – моя советница. – В голос Артура проскальзывают опасные нотки. – А вовсе не моя девчонка.

Если бы мы были на Авалоне, я положила бы ладонь на его локоть, чтобы успокоить. Мордред пытается его разозлить, вот и все. Но если я это сделаю, к утру поползут слухи, а от них нам пользы не будет.

– У нас были очень тяжелые дни, – вклиниваюсь я в разговор прежде, чем Артур успевает сказать что-то еще.

Я виновато улыбаюсь, но даже не стараюсь, чтобы это выглядело естественно.

– Кажется, что все при дворе стараются заключить с Артуром союз, и это довольно утомительно. Думаю, вам это знакомо, – заканчиваю я.

Улыбка Мордреда натянута, в серых глазах мелькает буря.

– Очень знакомо. – Он поворачивается к Артуру. – Когда вы уезжаете в Лионесс?

– Послезавтра, на рассвете, – отвечает Артур. – Путь займет неделю, так что мы должны вернуться через две.

Моргауза приподнимает бровь.

– Так скоро? Лионесс давно сопротивляется всем попыткам присоединиться к Альбиону. Десятки лет! Не думаю, что вам хватит пары дней, чтобы убедить их. Особенно если придется применить силу.

Артур пожимает плечами и легонько улыбается.

– Простите, дорогая сестра, но я пока умолчу о своих планах.

Мордред попивает свое вино и буравит Артура оценивающим взглядом.

– Утер всегда говорил, что стратегия не может быть лучше, чем окружающие тебя люди. И, должен признаться, это меня и беспокоит. В конце концов, рядом с вами нет людей… лишь женщины и один фейри.

Ланселот удивленно моргает, когда все внимание переключается на него. Думаю, он привык уходить в тень, когда мы с Артуром занимаемся переговорами. Его дело – выглядеть достаточно угрожающе.

– Простите? – Ланселот расправляет плечи.

– Благодарю за то, что не оскорбили моих советников, – прерывает его Артур до того, как он скажет то, о чем будет жалеть.

– Ваших советников. – Мордред усмехается, и с него слетает маска элегантности. – Ваши советники – леди, склонная к безумию, трусливая ведьма, не выходящая из башни, и один из наших врагов.

– Не думал, что я прихожусь кому-то врагом, милорд, – замечает Ланселот, едва сдерживая смех. – Если вы о войне с Авалоном, то я родился в самом ее конце. И на Авалоне меня воспитывали, так что я не стал бы оскорблять женщин безо всякой причины. Слышал я, что Альбион – благородное место, но, похоже, я ошибался.

Ланселот не повышает голоса, но лицо Мордреда краснеет от гнева. Я не успеваю ничего сказать – Моргауза подает голос.

– А я всегда думала, что для фейри двадцать лет – это совсем немного, – протягивает она. – Многие в Альбионе думают, что заключенный в конце войны мир для фейри не более чем детское обещание. Что они лгут и выжидают своего часа. Что они специально вырастили человеческого короля, чтобы тот был их пешкой. Ради мести.

Она замолкает, проводит пальцем по краю бокала, а потом ее глаза останавливаются на мне, и она растягивает губы в улыбке.

– И, кажется, у Альбиона и Авалона очень разные понятия о женственности.

– Достаточно. – Голос Артура звучит в зале как раскат грома – удивительно, как такое скрывалось в его неловком теле. – Я не собираюсь выслушивать пренебрежительные речи в отношении любого из моих советников. Даже от семьи.

По шее моей бегут мурашки, и мне так сильно хочется заткнуть ему рот ладонью, ведь Артур делает именно то, чего они от него и хотят. На Авалоне я бы так и сделала, но здесь я могу только стиснуть зубы и впиться пальцами в ручки своего стула, дождаясь, когда все это закончится.

Мордред усмехается и тоже проводит пальцем по краю своего кубка, а потом поднимает на Артура сияющие глаза.

– Слова истинного героя фейри, – замечает он.

Я почти ожидаю, что Артур рявкнет, выкинет все свое королевское спокойствие в окно, перепрыгнет через стол и ударит Мордреда. Но вместо этого он делает глубокий вдох.

– Слова будущего короля страны, в которой живут и люди, и фейри, а также те, кто принадлежит к обоим народам. Я не собираюсь быть королем людей. Но и королем фейри тоже. Я намереваюсь стать королем Альбиона и всех, кто называет его своим домом. В противном случае мы можем… нет, мы совершенно точно снова будем воевать. Вот почему, лорд Мордред, отец отослал меня на Авалон: чтобы я побывал в обеих частях страны. Чтобы знал, как править всеми. И ты права, сестра, – добавляет он, обращаясь к Моргаузе. – У фейри – долгая память. И если снова разразится война, они сотрут нас с лица земли. И я не собираюсь этого допустить.

Над столом повисает тишина, и ее не прерывают до самого конца ужина. Но живот у меня от волнения скрутило, и кусок в горло не лез. Когда подают десертное вино, Мордред выпивает его одним глотком, а потом бьет кубком о стол с такой силой, что я боюсь, как бы не осталось отметины.

– Ты торопишься, братец, – заключает Мордред. – Осталось два испытания. Последние батальоны, что мы отправили с Лионесс, не вернулись. На твоем месте я бы не выбирал наряд для коронации… может, тебе больше пригодится саван.

Ужин, наконец, заканчивается, и все расходятся, но Ланселот задерживается. И внезапно эта просторная зала кажется мне такой маленькой: ее стены практически сжимаются вокруг меня. Скоро сюда придут слуги, чтобы убрать со стола, но я начинаю сама собирать тарелки, кубки – лишь бы не остаться с Ланселотом лицом к лицу.

Одно дело – общаться с ним в присутствии Артура. Так мы – просто группа друзей, и он не станет говорить лишнего. Но один на один? С бегущими по моим венам вином, яростью и страхом перед тем, что ожидает нас в Лионессе? Это уже совсем другая история.

Он накрывает мою руку ладонью – прямо поверх тарелки, которую я сжимаю, и я роняю ее. Она раскалывается на сотни золотистых осколков.

– Прости, – извиняется Ланселот. – Я не хотел…

Он замолкает и наклоняется, чтобы собрать обломки. Я наблюдаю за ним и вдруг понимаю: он нервничает так же сильно, как и я. Вечно собранный Ланселот, который никогда не запинается в разговорах и почти не извиняется, – и вдруг разволновался.

– Осторожнее, острые… – предупреждаю я, и он тут же шипит от боли и роняет осколок.

На его пальце проявляется красная линия, и он сжимает ладонь.

Я нахожу чистую салфетку и опускаюсь рядом, вытягиваю руку… Через мгновение он подает мне свою, и я аккуратно накрываю рану.

– Царапина, – мягко произношу я. – К завтрашнему дню придешь в норму. А может, и сегодня, с твоей-то кровью фейри.

Он отвечает не сразу, а потом хмурит брови.

– То, что сказал Мордред…

Я закусываю губу.

– Мне жаль, но он в своих подозрениях не одинок. На это понадобится время, но они к тебе привыкнут.

Он криво улыбается.

– Я не про его нападки. Почему он тебя так назвал?

Я отвожу взгляд. У меня пылают щеки. Легко забыть, что Ланселот не знал меня в детстве. Не знал, какой меня видел Камелот.

– Леди, склонная к безумию, – повторяю я. – Довольно осторожное описание, с учетом всего. По сравнению с тобой и Морганой я легко отделалась.

Он тихонько смеется.

– Жаль, что Морганы здесь не было. Конечно, положения бы это нашего не улучшило, но я с удовольствием бы посмотрел на нее, когда Мордред назвал ее трусливой.

– Она бы задушила его той ужасной цепью, – смеюсь я, а потом прикусываю губу. – До Авалона я знала, что была провидцем, но не понимала, что это значит. Меня к этому не готовили. И видения мои тогда провоцировали истерику… отсюда и моя репутация. Я думала, за десять лет о ней забудут, но, похоже, у людей тоже долгая память.

Ланселот приподнимает уголок рта – до раздражения очаровательно.

– Мы здесь всего несколько дней. Еще немного, и никто не посмеет над тобой насмехаться. Когда Артура коронуют, я уверен, ты будешь тут всем управлять. И у тебя хорошо получается, правда. Куда лучше, чем у меня. – Он произносит это легко, но в его словах слышна горечь.

На Авалоне Ланселота считали золотым ребенком, которому легко давалось все, что бы он ни пробовал. Он был лучшим охотником, лучшим мечником, лучшим конным рыцарем. Даже когда мы помогали собирать ракушки для его матери, он всегда старался собрать больше всех – так и выходило.

– Тяжело, не так ли? – спрашиваю я. – Не быть лучшим во всем.

– О, это пытка, – признается он после мгновения тишины. – Но я не об этом хотел с тобой поговорить.

– Нет? – У меня дрожит голос, и я ненавижу себя за это.

Он осторожно подбирает слова и смотрит куда-то мне за плечо, словно боится поймать мой взгляд. Но когда его глаза встречают мои… это тоже похоже на магию, и я бессильна против нее.

– Ты меня избегаешь, – произносит он. – С тех пор, как мы сюда прибыли.

– Я просто занята, Ланс. – Я качаю головой и отвожу взгляд, потому что он всегда легко понимает, когда я вру.

Я начинаю подниматься, но он проводит ладонью по моей щеке, и я замираю.

– Что же, если я хочу поговорить с тобой, мне нужно назначить время? – Он понижает голос.

– А о чем нам с тобой говорить? – спрашиваю я, но мой собственный голос мне не повинуется. Он ломается и предает меня.

– И то верно. – Ланселот притягивает меня к себе, и мои руки сами собой обвивают его плечи – такие знакомые под прикосновением. Мы будто снова танцуем на Авалоне, и вокруг заклинанием расцветают звуки лиры фейри. – Говорить необязательно.

И как только его губы касаются моих, заклятье обволакивает меня, все сильнее и сильнее, а потом я легонько толкаю его рукой в грудь, но этого достаточно. Ланселот открывает глаза, и я вижу в них множество вопросов.

– Мы больше не на Авалоне, Ланс, – шепчу я. – Мы больше не можем скрываться по углам. В Камелоте никто не… это… то есть, конечно, делают, но женатые пары. Нам даже нельзя оставаться наедине, пока мы не обручены.

Он непонимающе хмурится, а потом понимает, о чем я.

– Что ж, – отвечает он, – мы могли бы.

Ланселот произносит это таким легкомысленным тоном, что я только и могу уставиться на него.

– Мы могли бы… пожениться? – медленно повторяю я. – Ты что… делаешь мне предложение?

Он пожимает плечами.

– В этом есть смысл, так? Ты ведь сама сказала, таковы в Камелоте правила: если я возлягу с тобой, то придется на тебе жениться.

Я качаю головой, еле сдерживая смех. Как это нелепо.

– Правила Камелота не действуют на то, что было на Авалоне. Не переживай, я об этом забуду. Ты не обязан ничего делать.

Ланселот трясет головой.

– Это не… я не это имел в виду. Ты позвала меня с собой. Сказала, что я тебе нужен. Так почему же ты меня отталкиваешь?

Потому что нуждаться в чем-то – это страшно. Потому что я видела, чем все закончится. Потому что я не хочу, чтобы ты сломал меня. И не хочу ломать тебя в ответ.

– Я тебя не отталкиваю, – отвечаю я. – Но все сложно.

– Но ты меня любишь.

Я краснею.

– Я никогда этого не говорила. И ты тоже не говорил.

– Потому что нам и не нужно, Шалот. Зачем говорить о том, что и так всем известно?

Я замираю.

– А ты меня любишь? – спрашиваю я, но тут же жалею об этом. Это опасный вопрос, и на него нет правильного ответа.

Ланселот улыбается.

– Так сильно, что иногда меня это убивает. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое.

Вот только он и не представляет, что меня это убивает в куда более буквальном смысле.

– То было на Авалоне, – произношу я, и мой голос дрожит. – Что бы ни значила любовь там… здесь она другая.

– Правила изменились. – Он кивает. – О чем и я. Костров тут нет. И ты говоришь, что мне не стоит этого делать…

Он обнимает меня за талию и разворачивает лицом к себе. Мы стоим так близко, что я чувствую, как бьется его сердце, быстро, словно у колибри.

– Не с той, кто не является моей женой, – шепчет он прямо мне в губы. – А я хочу продолжить, Шалот. Хочу делать с тобой все, что вздумается. И если для этого мне придется играть по правилам Камелота, я готов.

Ланселот так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Так близко, что его глаза больше не кажутся зелеными или карими – в них нечеловеческое золото, и я не могу отвести взгляда. От него пахнет Авалоном – дымом, и лавандой, и медом, и тем неумолимым запахом магии, который всегда витает в воздухе.

Если я слегка склоню голову, то мои губы коснутся его. И мне так сильно хочется это сделать, что я не могу думать ни о чем, кроме него: о том, как он близок, и о том, как он все еще бесконечно далек.

Но этот путь устлан разбитыми сердцами. Я видела это. Видела, как Ланселот предаст меня, как мы предадим друг друга. Я чувствовала тот удар, последний удар по нам. Я словно лишилась руки. Или ноги. Или еще чего-то важного. Моя жизнь рассыпалась в пыль, и его не было рядом, чтобы меня удержать.

Я хочу его, отрицать не буду, но он мне не нужен. И не будет нужен никогда, если у меня хватит на то сил.

Ланселот готовится сократить расстояние между нами, но я останавливаю его, упираясь ладонью в грудь, прямо над бьющимся сердцем.

– Нет, Ланс, – шепчу я так тихо, что не уверена, услышал ли он меня.

Но Ланселот замирает – значит, услышал. Я кашляю, делаю шаг назад, выбираясь из его объятий и надеясь, что это поможет мне думать. Но это не помогает.

– Брак существует не для этого, – нахожу я наконец слова. – Женятся не для того, чтобы… чтобы делить постель. Люди заключают брак по многим причинам… ради денег, ради титулов, ради власти.

Я сглатываю, зная: мои следующие слова наверняка ранят его. Но куда слабее, чем если бы я позволила ему снова до себя дотронуться.

– Тебе нечего мне предложить. Ни денег, ни титула, ни власти.

Ланселот замирает, и выражение его лица… в нем столько боли. Мне тоже больно. Я хочу вернуть слова назад, сказать, что на самом деле я так не думаю и мне все это не нужно. К тому же скоро у меня будет достаточно и денег, и власти, и титулов для нас обоих… Я делаю еще один шаг назад, прежде чем он начнет со мной спорить, убеждать меня – словно расстояние может меня защитить.

– А я-то думал, что ты романтик, Шалот, – сухо и язвительно произносит он, но я-то знаю, что это всего лишь защитная реакция. Я ударила его, и он не позволит мне сделать это еще раз.

Я пожимаю плечами.

– Тебе стоит понять, что Альбион – и Камелот в частности – ждет от своих женщин куда больше, чем от своих мужчин. Здесь другие правила. И я знаю, как по ним играть, но тебе еще предстоит этому научиться.

Я отворачиваюсь, но меня останавливает его голос.

– Я люблю тебя, Элейн, – говорит он так тихо, что я почти это упускаю. – Может, мне стоило сказать об этом раньше. Я любил тебя с той ночи у костра… а может, и до этого. Я люблю тебя, но иногда любовь эта похожа на… я словно пытаюсь удержать в руках дым.

Я задерживаюсь у выхода. Ланселот прав: я всегда знала об этом, но высказанное вслух признание что-то во мне ломает.

– Ты права… у меня нет ни денег, ни титула, ни власти, – продолжает он. – Уверен, в Камелоте есть множество лордов и графов, которые смогут тебе все это предложить. Но я не беру свои слова назад. И надеюсь, что ты передумаешь.

16

Тот проклятый костер… Их зажигали на Авалоне каждое полнолуние, и я, должно быть, посетила их сотню.

Но я знала, о каком говорил Ланселот.

Полуночные костры были шумными вечеринками, на которых рекой лилось вино, запреты истончались, а в танцах сверкало столько открытой кожи, что матроны Камелота рухнули бы в обморок при виде всего этого.

Первая же такая вечеринка ударила по моим чувствам. Столько всего! На губах фейри еще не обсохло вино, и они пьяно смеялись и кружились под музыку в танце, резкие движения которого даже не напоминали хореографию Камелота. Квартет лесных нимф играл на инструментах, но я не могла их назвать – что-то вроде флейт и скрипок, барабанов и свирелей, но все же не они. Они были вырезаны из дерева, но казались живыми. Меня это испугало, но вскоре ритм музыки проник в мою кровь подобно заклинанию, и я тоже влилась в танец.

Меня кружил Артур – так много раз, что я с трудом держалась на ногах, но мы оба смеялись как сумасшедшие, опираясь друг на друга. Затем меня увлекла Моргана: мы прижались щека к щеке, изображая зажатых камелотских придворных и хихикая. Мы с Гвен сцепили руки и плясали до тех пор, пока не упали на песок, почти бездыханные. Я танцевала и с незнакомцами тоже, с фейри, чьих имен не знала. В пучине той ночи они перестали казаться мне такими уж страшными – теперь я видела красоту в их драгоценной коже, крыльях и рогах.

Я танцевала, и ночь пронеслась мимо, и вот я уже проснулась в своей кровати, абсолютно не помня, как туда попала.

Я быстро научилась распределять свои силы и отдыхать, не позволяя музыке завладеть мной полностью.

Но Ланселот говорил не о моем первом костре: даже если он там и был, я не видела его. Скорее всего, он провел ту ночь в объятиях другой девушки и совсем не думал обо мне.

Костер, о котором говорил Ланселот, случился год спустя. Мне исполнилось семнадцать: я сидела тогда на камне в стороне от празднеств, подтянув колени к груди. Мое лазурное платье растекалось по камню, подобно водопаду. В руке я держала бокал теплого вина фейрии потихоньку отпивала из него, отдаляя момент, когда погружусь в привычное безумие.

Вино было таким сладким, что я могла бы выпить его за пару глотков, но я давно узнала, что и с ним не стоит торопиться: оно не походило на алкоголь Альбиона, где могли осушить бутылку за один присест. На Авалоне оно ударяло в голову куда сильнее: если ты к нему не привык, то вскоре рискуешь потерять себя. Чем меньше в тебе крови фейри, тем оно опаснее. Артур никогда не пил больше глотка.

Наряды, которые мы надевали в ночи костров, были длиннее повседневных и такими изящными, что в Альбионе нас бы закидали камнями. В ту ночь платье мое открывало руки, плечи и зону декольте, без дополнительных слоев, нижней юбки, корсета и прочего – я дышала свободно и глубоко. И я знала: если подойду достаточно близко к костру, то сквозь шелк будет видно мои ноги.

Но мой наряд был далеко не самым фривольным: то там, то тут мелькали голые руки и ноги, прозрачные ткани, которые не особо что скрывали, вырезы до пупка. Нимфы из квартета носили одинаковые юбки до пола, но выше пояса – ничего. Их светлые волосы ниспадали на плечи и закрывали грудь. По сравнению с ними мое платье казалось совсем строгим.

Я поискала взглядом Моргану: она танцевала в толпе в черном кружевном платье на одно плечо, почти прозрачном. Юбка ее была длинной, но я ясно видела ее ноги сквозь ткань. Она заметила, что я на нее пялюсь, и, улыбнувшись, поманила меня к себе, но, хоть музыка и увлекала меня, я покачала головой.

– Еще пять минут, – сообщила я ей одними губами и подняла руку.

Она закатила глаза и перевела взгляд на своего спутника, симпатичного фейри с рогами, изогнутыми над черными кудрями. Моргана обвила его шею руками, и они начали танцевать, стоя так близко, что казались одним созданием.

– Это все ее кровь. – Внезапно рядом со мной опустился Артур.

Прическа его была не такой аккуратной, как всегда: прядки выбивались, торчали, и он походил на одуванчик. Белая рубашка перекосилась, верхнюю пуговицу он расстегнул, а щеки его раскраснелись – то ли от жары, то ли от вина, сложно сказать. Он заметил мое недоумение и рассмеялся.

– Музыка действует на нее не так сильно, как на нас, – пояснил он. – И ты обычно держишься дольше меня, так что у тебя в роду наверняка были фейри.

– А что же Гвен? – спросила я.

В толпе отыскать ее было легко – из-за копны рыже-золотых волос. Она танцевала с группой фейри, которых я не узнала, и ее зеленое платье кружилось, как лепестки. Один рукав соскользнул с плеча, обнажив россыпь веснушек, и Гвен не стала его поправлять.

– Гвен нравится забвение, которое дарит ей музыка, – произнес Артур, не отрывая от нее взгляда. – Она как-то сказала мне, что это напоминает ей о жаре охоты в Лионессе, когда разум затихает, и на его месте остаются только инстинкты. Только действие, никаких мыслей.

Я покосилась на Артура. Его чувства к Гвен были очевидны даже тогда, а она не обращала на них внимания, надеясь, что это пройдет. Но этого не случилось. Думаю, я бы не удивилась, даже если бы не видела ее будущего. Влюбленность Артура не была легкой и простой. Это не многочисленные похождения Ланселота или бесконечные партнеры Морганы. Не крошечное пламя. Артур никогда не влюблялся просто так, не умел вспыхивать за секунду… и любил долго.

– Вы с Гвен очень разные, – осторожно заметила я и игриво ткнула его локтем. – Не могу представить, чтобы ты захотел отключить свой разум. Ты полагаешься на свои мысли, Артур, словно ребенок, который повсюду таскает с собой одеяло.

Он засмеялся и покачал головой.

– Я люблю логику, – согласился он. – Но здесь, на Авалоне, ее немного… даже если кажется, что ты наконец ухватил ее, то она ускользает сквозь пальцы, словно песок. Ты здесь уже давно, наверняка тоже заметила.

Давно. Ощущалось как вечность и одно мгновение. Я допила свое вино и поставила кубок на камни.

Артур протянул мне руку, и мы соскользнули с места: он повел меня в толпу из фейри и людей. Я позволила себе расслабиться и впустить внутрь музыку: мое сердцебиение стало еще одной частью песни. В Камелоте леди Гриер, учительница танцев, называла меня мерином из-за моей неуклюжести, но здесь от этого не осталось и следа: под мелодию фейри тело двигалось само. Я была грациозной и правильной, мое тело словно не принадлежало мне, а стало частью острова: его вели ветер, приливы и звезды.

Но я никогда не позволяла себе в этом утонуть – щипала себя за запястье каждые несколько минут, чтобы туман в рассудке рассеялся. Толпа двигалась в такт музыке, словно мы все превратились в единое сердце, единый организм. Лица смазывались: большинство из них были непривычными лицами фейри. Их взгляды скользили мимо меня, словно на самом деле меня тут и вовсе не было. Хорошо хоть, Артур держал меня за руку: пусть я не видела его, но хотя бы знала, что он здесь.

Я то и дело выхватывала из толпы блеск фиолетовых глаз Морганы и рыжие кудри Гвен. Я пыталась тащить Артура в их сторону, но они всегда ускользали прежде, чем мы до них добирались.

Нам пришлось разжать руки: Артура унесло толпой, и меня накрыло паникой, которая чуть притуплялась заклинанием фейри. Мне было страшно, но хотелось большего. Мне чего-то не хватало. Меня переполняло все на свете. Тело двигалось под музыку без участия головы, я существовала в моменте, и все остальное – и прошлое, и будущее – проносилось мимо. Туман в голове усилился, но я еще соображала, еще понимала: здесь слишком много народу – слишком много незнакомцев – и слишком мало места. Мне не хватало воздуха, что-то сдавливало мою грудь. Я опустила взгляд, оказалось: в пылу танца мое платье сползло ниже даже, чем носила Моргана. Я поспешила натянуть его обратно.

– Аккуратнее, Шалот. Выглядишь так, словно сейчас откатишься. – Ланселот всегда заговаривал со мной спокойным, полным холодка голосом. – Если тебя растопчет толпа, то меня сожрут.

– Я в порядке. – Я скрестила на груди руки. – Но, пожалуй, спасибо.

Последние слова я произнесла только в своей голове. И хорошо. Сомневаюсь, что Ланселот знал бы, как на это ответить.

Он удивил меня: взял за руку и притянул к себе, вторую положив на талию.

– Что это ты делаешь? – тревожно протянула я, хотя моя ладонь тут же легла ему на плечо. Ох уж эти долгие годы тренировок.

– Танцую с тобой. Думал, это очевидно, – сухо заявил он, а потом повел меня по кругу.

Мы были далеко от основной толпы, и музыка действовала на меня не так сильно. Разум принадлежал сейчас только мне, и от этого вся ситуация казалась еще более абсурдной.

– Но… почему? – спросила я.

– Потому что ты очень хотела танцевать, – ответил он так, словно и это тоже было очевидно. – А здесь тебя вряд ли затопчут.

Мы повернулись, и я заметила, как одна из девушек с краю наблюдает за нами – облачная сильфида с серебряными локонами, в белом платье, которое походило на туман. Ее звали Эйра, кажется, но я не была уверена. Ланселот так часто менял девушек, что я уже не запоминала их имена.

– Тебе не обязательно это делать, – сказала я. – К тому же тебя заждались.

Ланселот проследил за моим взглядом и вздохнул, а потом улыбнулся, но глаза его остались безучастными.

– Что ж, в таком случае не только я оказываю тебе услугу. Давно хотелось с ней порвать.

Я рассмеялась.

– Опять? Всего два дня назад ты клялся, что безумно в нее влюблен.

Он пожал плечами.

– Я и был.

– Чувства твои непостоянны, как течения, Ланс. – Я в основном шутила, но Ланселот, кажется, уловил долю правды в моих словах.

– Я хотя бы от них не бегу, – ответил он.

В его фразе не было жестокости, но я все равно почувствовала укол.

– Ты много от чего не бежишь… – сорвалась я.

Он на мгновение замолчал.

– Знаешь, в чем самая большая разница между человеком и фейри? – наконец спросил он.

– В магии, – не колеблясь, ответила я.

Он покачал головой.

– В сроке жизни. Люди живут так, словно каждая секунда может быть последней. У вас их так мало, что это недалеко от правды. Но фейри видят в жизни долгую шахматную партию: им важен не следующий ход, а то, что они сделают через десять, двадцать, тридцать ходов. У их жизней нет конца, и потому все их действия бессмысленны.

– И при чем тут это?

– При том, Шалот, что я стою одной ногой в царстве людей, а второй – в царстве фейри. Меня растили с учетом долгой, наполненной жизни, и я бы этого хотел… но, скорее всего, умру намного раньше. Может, лет через сто, если очень повезет. Так почему бы мне не делать то, что я хочу?

Я не привыкла к тому, что Ланселот может быть таким искренним, и сильно удивилась.

– Но у твоих действий есть последствия, – наконец произнесла я. – Ты причиняешь боль реальным людям.

– Таким, как Эйра? – Он рассмеялся. – Она бессмертна. Для нее годы – словно вздохи. Через пару лет она и имени моего не вспомнит.

Он пытался закрыться улыбкой, но под ней скрывалась открытая рана, о которой я и не подозревала. Я посмотрела на Ланселота и поняла, что вижу его впервые в жизни. Он обычно не показывал своих слабостей. Он не бросал на людей открытые, понимающие взгляды – по крайней мере тогда. Но в ту ночь я заметила в его глазах что-то знакомое, и это зацепило меня. Так он смотрел на меня в моих видениях: в будущем, которое неумолимо приближалось.

– Спасибо, – выдохнула я. – За то, что вывел меня из толпы. И за то, что остался.

Вновь повисла тишина, но на этот раз она была тяжелой, и Ланселот отвел взгляд, как обычно чуть ухмыляясь. Он отступил назад, чтобы между нами появилась небольшая бездна.

– Так и в Камелоте танцуют, Шалот?

Я прокашлялась и поправила его руку, а потом отступила еще дальше.

Он засмеялся, но теперь не звучал холодно. Это был обычный его смех.

– И какое в этом веселье? – прошептал он мне на ухо, и по спине моей побежали мурашки, на которые я постаралась не обращать внимания.

Щеки мои запылали, и Ланселот рассмеялся еще сильнее.

– Клянусь Девой, Матерью и Старухой, Ланселот, если не перестанешь надо мной смеяться, я своими руками отправлю тебя в огонь, – пробормотала я.

Пустая угроза, и он об этом прекрасно знал. Ланселот приподнял брови и опустил на меня взгляд.

– Ничего не обещаю, – ответил он. – Но, если все-таки решишь не предавать меня огню, может, продолжим танцевать?

Я почти засмеялась, а потом вдруг поняла, что он не шутит. Я сглотнула и кивнула.

– Хорошо. Но право толкнуть тебя в огонь после танца остается за мной.

Он улыбнулся.

– Договорились. Но раз уж мы на Авалоне, а не в Камелоте… – Ланселот прижал меня к себе так, что между нами почти не осталось места, и опустил руку обратно на талию.

Я покраснела и попыталась не думать о том, что этот танец заставлял меня чувствовать. Я словно вернулась в самую гущу толпы, и в ушах, и в крови у меня гремела музыка фейри.

Страшно, но хочется большего. Слишком много. Недостаточно.

Его близость невозможно было игнорировать: от Ланселота пахло дымом, медом и лавандой. Его грубая рука крепко сжимала мою ладонь, словно я в любой момент могла ускользнуть. Другая же прижималась к моей спине, удерживала меня, словно якорь. Он нависал надо мной, и лунный свет превращал его волосы в серебро: они были раздражающе длинными и чуть вились у ушей.

И я вдруг представила, каково это: запустить в них пальцы. Но утонула я в результате в его глазах. Они удерживали мой взгляд, и в них не было ни капли привычного высокомерия. Ланселот выглядел так, словно нервничал, – впервые за то время, что я его знала. И, кажется, его удивляло это не меньше, чем меня. А еще от него веяло безумной энергией.

Первый поцелуй был неизбежностью, но я все равно растеряла свое дыхание. Не знаю, кто из нас потянулся первым, кто кого поцеловал, но в один миг мы были Элейн и Ланселотом, а в другой уже тонули друг в друге, в омуте волос, и кожи, и губ, и языков, и зубов.

Наши дыхания стали единым целым.

И при этом мы все еще стояли.

И мир двигался вокруг нас, словно ничего не произошло.

Но он изменился, потому что, когда мы оторвались друг от друга, потрясенные и бездыханные, в топазовом взгляде Ланселота все еще сквозила неуверенность.

Мир немного перевернулся, но лишь мы вдвоем это почувствовали.

После этого ко мне пришли видения, гобелен за гобеленом, сцена за сценой, и повсюду – дороги, где мы не принесем друг другу ничего, кроме боли и отчаяния. Иногда Ланселот просто уходил. Иногда уходила я. Иногда разбивалось его сердце, иногда мое. Порой я видела, что следовало за этим: другие решения и другие предательства, которые питались друг от друга и росли.

В некоторых видениях наша история вплеталась в легенду побольше – легенду о победе Артура или его поражении. Я видела, как часть моей собственной истории повлияет на будущее Альбиона.

И каждый раз, когда видела все это, я клялась себе, что оно того не стоит, что я не позволю всему этому случиться. И каждый раз я расставалась с Ланселотом. Говорила ему, будто это в последний раз. Но на каждом костре я снова оказывалась в его объятиях и целовала его до тех пор, пока восходящее солнце не окрашивало небо и озеро пастелью.

А потом это продолжилось и не на кострах тоже. Мы обменивались поцелуями в лесу, придумывали глупые оправдания для своего отсутствия, в которые остальные не особо верили. Мы проводили ночи в моем домике, сплетаясь в объятиях и слушая сердца друг друга. Мы ужинали с его матерью и много разговаривали. Мы рушили стены, показывали свои слабости, принимали их, внутри и снаружи. Мы полюбили.

В детстве мой брат Лавейн пугал меня тем, что в замке ползает питон. Он предупреждал, что, если я не буду осторожна, тот схватит меня за шею и задушит: чем сильнее я буду сопротивляться, тем крепче он будет сжимать вокруг меня свои кольца. Лавейн, конечно, врал – он просто прочел о питонах в книге и решил меня помучить. Но я навсегда это запомнила.

Вот на что была похожа любовь к Ланселоту. Я знала, как она закончится, но чем больше сопротивлялась, тем сильнее в ней увязала. Я не могла с этим сражаться. У меня никогда не было и шанса.

Но брак? Это был выбор, а не случайность. Я могла сказать нет, могла контролировать эту часть своей жизни – так планировала делать и впредь.

17

– И зачем я нужна на рыцарском отборе? – вздыхает Моргана. – Все эти фанфары и церемонии… они ведь ужасно скучные.

Солнце поднялось два часа назад, но Моргана все еще валяется в кровати, в ночнушке, с распущенными волосами, которые выглядят так, словно она их целую неделю не расчесывала. И чем дольше я смотрю на ее платье, тем больше убеждаюсь, что в нем она ходила и вчера, и позавчера тоже. Хорошенько покопавшись в памяти, я понимаю: я не видела ее ни в чем, кроме него, с тех пор, как мы приехали в Камелот.

– Ты ведь сестра Артура. Если ты не придешь, пойдут слухи. – Я залезаю в ее гардероб в поисках чего-нибудь подходящего и нахожу кремовое платье с вышитыми розами. Показываю его Моргане, но она тут же кривится и качает головой.

– Меня не волнует, пусть говорят.

Она закатывает глаза и откидывается на гору белых подушек, и ее черные волосы рассыпаются по ним. Теперь Моргана похожа на картину с какой-то давно позабытой богиней.

– Меня волнует. И Нимуэ тоже.

Я возвращаюсь к шкафу и достаю оттуда зеленое муслиновое платье с белым кружевом и жемчужными пуговицами.

Моргана всегда хочет угодить Нимуэ, и мне не стоило об этом упоминать, но иного выбора она мне не оставила.

– Ох, нет! – Она кривит губы, глядя на платье. – Такое разве что Моргауза бы надела.

– Говори о ней что хочешь, но одевается она по последней моде, – замечаю я, но убираю платье и выбираю другое.

Хотя сомневаюсь, что Моргане что-то понравится: все здешние платья предназначены для двора и отличаются пастельными цветами, кружевом, оборками и лентами. Представить Моргану в одном из них – трудная задачка. Может, поэтому она и не выходит из башни.

– Если бы Нимуэ было не все равно, она бы поддерживала с нами связь, – отзывается Моргана. – Если б ей было не все равно, она бы не изгнала нас с Авалона.

Я вспоминаю слова Нимуэ: «Здесь вы всегда будете в безопасности. Но вас растили не для этого. Вы должны стать героями».

Мне этого хватило, но Моргана другая. Она никогда не хотела быть героиней, не нуждалась в славе и восхищении. В первую очередь ее волнует ее собственное счастье, и этим можно восхищаться, особенно при дворе, где женщины в основном ограничивают себя и становятся удобными. Глотают мышьяк, чтобы только показаться милее.

Но если я об этом заговорю, то мы поругаемся, и я выравниваю дыхание и задаю вопрос, которого боюсь:

– Когда ты в последний раз выходила из башни?

Она отвечает не сразу: хмурит брови и почти исчезает под одеялом.

Это так странно. За все годы знакомства я никогда не видела, чтобы она пыталась исчезнуть. Этого хотела я: растворялась на фоне, проваливалась в книги, а Моргана силой вытаскивала меня в мир. Понятия не имею, как поступить теперь, когда мы поменялись местами.

– Какой в этом смысл? – бормочет Моргана. – Снаружи для меня ничего нет. Здесь, в башне, тоже ничего нет, но тут хотя бы тихо, и мне не приходится волноваться о людях, которые шепчутся за моей спиной.

– А я думала, тебя не волнуют слухи.

– Меня и не волнуют, – быстро произносит она – слишком быстро, чтобы я в это поверила. – Пусть обсуждают все, что заблагорассудится, я не стану их останавливать. Но это вовсе не значит, что я должна их слушать. Чувствовать на себе их осуждающие взгляды. Улыбаться и притворяться, что не замечаю, как они пытаются уничтожить меня.

Я закатываю глаза.

– Сколько драмы. И они не так уж и плохи на самом-то деле. Девочки-подростки всегда слишком жестоки, но они ведь тоже выросли. Как и мы.

Моргана бросает на меня сердитый взгляд.

– Такие девчонки никогда не вырастают. Их уродливая злоба всегда остается где-то там, внутри. С годами они просто лучше ее скрывают: выжидают время для атаки.

Я фыркаю.

– Ты их переоцениваешь.

– Или ты их недооцениваешь, – поправляет меня Моргана.

– Никого я не недооцениваю, – отвечаю я, но ее слова попадают в цель.

Я достаю очередное платье: у него есть нижняя юбка и кружева, но оно серое и без лишних украшений.

Моргана не отвергает его сразу, но все равно кривится.

– А черного ничего нет? – спрашивает она.

– До заката – нет. Только пастель. Это традиция.

– И кто же ее выдумал? – бормочет она, но наконец выбирается из кровати.

Полагаю, ответа она не ожидает, но у меня его и нет.

В Камелоте для женщин существует множество глупых правил: пастельные цвета до заката, вырезы выше ключиц; никогда не поднимать юбку так высоко, чтобы открыть щиколотки; волосы забирать в прическу, если ты уже не девица; не танцевать дважды с одним и тем же мужчиной, если только вы не обручены; не оставаться наедине с мужчиной не из твоей семьи. Не знаю, откуда они появились, но прежде я никогда не задавалась этим вопросом. Они существовали – и все. Но на Авалоне их не было, и после проведенного там времени я понимаю, что они слишком уж строги.

Моргана забирает у меня платье и заходит за расписную ширму, чтобы переодеться.

– А ты знаешь, как проходит отбор? – спрашиваю я.

– Полагаю, с кучей речей про храбрость и доблесть?

– Будет только одна, и произносить ее будет Артур. Мы несколько дней над ней работали. Потом он назовет выбранных рыцарей, они поклянутся ему в верности – и все. Их будет всего пятьдесят. Так сделали для того, чтобы над Артуром посмеяться. Но Ланс видел их тренировки и выделил среди них лучших. Мы справимся. А потом все плавно перетечет в прощальный пир.

Моргана фыркает.

– Как мило. Похоже, все они будут надеяться, что мы не вернемся.

– Так, значит, ты придешь на отбор? И на пир?

– Я бы предпочла глотать крысиный гной.

– А у крыс есть… – Я качаю головой.

Я еще даже не завтракала, для разговоров о крысах слишком рано.

– Неважно, – продолжаю я. – Но тебе стоит прийти. Даже если ты не слышишь шепотки за своей спиной, это не значит, что они на тебя не влияют.

Моргана выходит из-за ширмы уже в платье. Оно странно на ней смотрится, и не только потому, что не затянуто. Кажется, я никогда не видела ее настолько… закрытой. Она едва ли сможет поднять в этом платье руку – иначе порвет шелк. Выглядит она совершенно разбитой и неуклюже одергивает юбку, пока смотрится в зеркало.

– Выглядишь прелестно, – говорю я, но Моргана отвечает мне хмурым взглядом и жестом просит помочь со шнуровкой.

– Что они говорят? – шепчет она.

Ей не хочется волноваться из-за чужих разговоров. Тем не менее ей не все равно. И какая-то часть меня вздыхает с облегчением: это делает Моргану более человечной, такой же ранимой, как и все мы, хоть она и притворяется, будто это не так.

Я затягиваю на ней ленты, и она рычит, хотя я оставила их довольно свободными. Моя мать делала это так сильно, что я едва могла дышать. Иногда, после того как служанка помогала мне избавиться от платья, я находила на ребрах пятна синего, фиолетового и зеленого цвета.

– Говорят, что ты прячешься. – Я завязываю на ее спине бантик и оглядываю ее в зеркале.

Мы стоим рядом. Две стороны одной монеты, как называла нас Нимуэ. Такие разные, но с такими похожими сердцами.

– Они говорят, что ты боишься. Что ты чего-то стыдишься – хотя не могут сойтись в том, чего именно. Кто-то говорит, что бородавок. Кто-то – что шестого пальца. Кое-кто клялся, что ты вернулась ко двору с ребенком фейри под сердцем, и кожа у тебя оттого посинела.

Моргана фыркает от смеха.

– Люди такие идиоты, Эл, – произносит она, но взгляд ее остается тяжелым.

– Может, и так. – Я обнимаю ее и кладу голову ей на плечо. – Вчера Мордред назвал тебя трусихой за то, что ты не пришла на ужин.

Она хмурится, и атмосфера в комнате меняется.

– Так и сказал? – низко шипит она. – Назвал меня трусливой?

Я киваю и задеваю Моргану подбородком – она кривится, но не просит меня отойти.

– Ну ладно, – цедит она сквозь зубы. – Схожу я на эту вашу церемонию. Но не думай, что мне будет это в радость.

Я стискиваю ее плечи и легонько целую в щеку.

– И не посмею.

Я бывала на рыцарских отборах и прежде, пускай всегда и считала их лишь предлогом для банкета после. В моих воспоминаниях это утомительные вечера, но они хотя бы быстро проходили. Король Утер обычно наблюдал за тем, как какой-нибудь лорд, или граф, или заграничный принц отправляется на поиски верных людей.

Но, казалось, выбор они сделали загодя. Они знали, кого хотели взять с собой, и перечисляли имена одно за другим. Когда к рыцарю обращались, он выходил вперед, кланялся и клялся в верности до самого конца похода, несмотря ни на что.

Я следую за Артуром по ступеням дворца к оживленному двору, в руках у меня пергамент. Его разворачивали и сворачивали обратно столько раз за последние дни, что он готов вот-вот развалиться на части. На нем – имена пятидесяти мужчин, которых выбрал Ланселот, – они помогут в завоевании Лионесса.

Пятьдесят человек. Вот и все. Мерлин ожидал, что мы сможем покорить дикую, населенную чудовищами страну с пятьюдесятью рыцарями.

А может, он этого и не ожидал. Может, он думал, что мы не справимся, потому и посылал с нами немного солдат. Но это не имеет значения. Неважно, пятьдесят у нас будет воинов или тысяча – мирный договор с Лионессом подпишем все равно.

Но я бы предпочла отряд побольше. Больше людей – значит, больше сыновей благородных кровей, чьи семьи присягнули бы Артуру, назвали бы его королем. А поддержка нам бы не помешала.

Тем не менее пятьдесят рыцарей – все, на что мы можем рассчитывать. Придется этим довольствоваться.

Во дворе полно народа: благородных сэров, судя по дорогому шелку, блистающему в свете полуденного солнца. Они собрались вокруг кучки рыцарей в сияющих доспехах, которые стоят плечом к плечу.

Мы прибываем последними. Мерлин уже ждет на помосте в центре площади: на нем темно-синяя бархатная роба, а седые волосы перехвачены сзади кожаным ремешком.

Прежде чем Артур присоединяется к нему, я вкладываю в его руки пергамент, и он улыбается, немного нервно, но благодарно. Артур выглядит таким уверенным всякий раз, когда обращается к толпе… как он умудряется так нервничать перед этим?

– Все будет хорошо, – успокаиваю его я. – Все закончится, глазом не успеешь моргнуть.

Он коротко кивает, а потом отворачивается и поднимается по ступенькам к Мерлину. Мы с Ланселотом и Морганой встаем перед толпой, так близко к рыцарям, что от запаха их пота у меня кружится голова. Я пытаюсь не подать виду, но Моргана своего неудобства не скрывает и прикрывает нос рукавом своего серого платья.

– Спасибо, что присоединились к нам этим утром, – начинает Артур, обводя взглядом толпу.

Я делаю то же и натыкаюсь на несколько знакомых лиц: парочку графов, лордов и герцогов, с которыми я обедала в последние дни. Вспоминаю я и девушек, приходивших на переговоры с Артуром, – они разодеты в платья, не особо подходящие отбору, с украшениями, сияющими на бледном утреннем солнце. Задерживаю взгляд на Мордреде и Моргаузе, стоящих слева от меня: на обоих плащи, отороченные горностаем, словно они парные куклы. Из тех, что будто следят за тобой своими стеклянными глазами.

– Завтра я отправлюсь в путь, чтобы исполнить желание моего покойного отца – желание об объединении Альбиона. Я не вернусь в Камелот, пока не исполню его и не завоюю право называться его сыном и наследником.

Артур обводит внимательным взглядом ряды рыцарей, хотя посмотреть в их лица и не может: на них глухие шлемы.

– Вы – лучшие воины Камелота, – продолжает он. – Гордость нашего королевства, сердце нашей страны. Для меня будет честью отправиться в путь вместе с вами, и я бы хотел взять с собою вас всех. Но я выберу лишь пятьдесят человек.

Артур расправляет пергамент. Надеюсь, что только я замечаю, как дрожат его руки.

Он прокашливается, кидает в толпу еще один взгляд, а потом произносит первое имя:

– Сэр Карадок.

Ко мне наклоняется Ланселот и шепчет, пока мы наблюдаем за выступающим вперед рыцарем:

– Он один из лучших, что я видел. К тому же младший сын какого-то короля. Нейтса вроде?

Я киваю. Нейтс – маленькое островное королевство на востоке. Их правитель присягнул Утеру задолго до моего рождения, и они были частью Альбиона с тех пор.

Сэр Карадок поднимает забрало.

– Благодарю вас, сэр, за ваше предложение. Это честь. Но я вынужден отказаться.

Я отодвигаюсь от Ланселота. За все отборы, на которых я присутствовала, я ни разу не слышала отказа. Я даже не знала, что это разрешено.

Скашиваю взгляд на Мордреда и вижу на его губах невыносимую, но ожидаемую ухмылку. И понимаю: сэр Карадок – один из его людей.

Артур даже не запинается. Он кивает сэру Карадоку, и тот опускает свое забрало и отходит назад.

– Сэр Паламедес, – называет Артур следующего.

Еще один рыцарь выступает вперед, и Ланселот снова шепчет:

– Этот постарше… ему лет сорок, кажется, но он хорош, и люди его уважают.

Но я его почти не слышу. Все мое внимание приковано к сэру Паламедесу и его забралу. Он еще не ответил, а у меня уже душа ушла в пятки. И без видений я понимаю, что случится дальше.

– Благодарю вас, сэр, за предложение. Это честь. Но я вынужден отказаться.

Мордред ухмыляется уже открыто, а Артур неуверенно переступает с ноги на ногу и хмурится, глядя на пергамент. Наверняка думает, не ошибся ли.

– Такого ты не ожидала? – спрашивает меня Ланселот.

– Конечно, нет, – шипит Моргана, не дав мне ответить.

– Я не спрашивал у них, присоединятся ли они к Артуру. Стоило ли? – Наступает черед Ланселота хмуриться.

– В этом никогда не было необходимости, – отвечаю я, но все мое внимание приковано к Артуру. – Это всего лишь формальность – рыцари всегда идут туда, куда им скажут. Они не выбирают себе сэров в зависимости от политики или знакомств.

– Но именно это они сейчас и делают. – Моргана заглядывает за меня, чтобы кинуть сердитый взгляд на свою сестру и Мордреда. – Он наверняка их как-то подкупил.

Артур пробует назвать еще три имени, но каждый из рыцарей – сэр Динадан, сэр Эктор, сэр Сафир – отвечает то же, что и первые два. Они благодарят Артура за предложение и за честь, но отказываются помогать.

После того как сэр Сафир возвращается в ряд и опускает забрало, Артур комкает кусок пергамента в своих руках. Меня переполняют разочарование и унижение, но Артур выглядит спокойным. Он снова переводит взгляд на собрание рыцарей.

– Рыцари обладают множеством замечательных качеств: храбростью, отвагой, ярким умом. Не сомневаюсь, что каждый из вас обладает всем этим. Так что сегодня я выделю самое важное: готовность последовать за мной и исполнить желание моего отца об объединении королевства под одним флагом, одной короной, одной властью. Я прошу о многом: мы отправимся в опасные земли, куда немногие осмеливались ступать и откуда возвращалось еще меньше. Поэтому я прошу храбрейших среди вас последовать за мной.

Меня захлестывает восхищение.

«Молодец, Артур, – думаю я, ведь он использует против них их гордость. – Пусть считают, что те, кто откажется за тобой пойти, – трусы, хотя напрямую ты это и не сказал».

Не думала, что он на такое способен. Артур продолжает:

– Если вы готовы пойти со мной, сделайте шаг вперед. Остальные могут быть свободны.

Площадь накрывает тишиной, и внутри меня разворачивает свои кольца страх. Никто не отправится с нами.

Мордред всех переманил на свою сторону. Он подстроил отбор, желая в зародыше задавить шансы Артура на успех, унизить его, показать ему и всему двору, что ему тут не место. И он не тот, за кем стоит пойти.

Моргана находит мою руку и сжимает ее. Глаза ее прикованы к Артуру.

– Они все – глупцы, – цедит она сквозь зубы. – Им стоило бы драться между собой за шанс отправиться за Артуром. Ох, многое бы я отдала за один выпад против моей сестры, возможность исполосовать своими когтями ее ли…

– Тише. – Я слежу за рыцарем, который неуверенно выходит вперед.

Он стоял не в переднем ряду. Не во втором и даже не в третьем. Он выходит из последнего, пятого ряда. Поднимает свое забрало, и я узнаю его.

Узнаю его, хотя никогда еще не встречала.

– Я буду сражаться рядом с вами, – произносит рыцарь, и я вспоминаю и его голос тоже. Я слышала его в видениях: его присяги на верность Артуру, его леденящий душу крик, когда он держал тело Артура в своих руках.

Артур улыбается.

– Это будет честью для меня, сэр. Назовите свое имя!

– Гавейн, Ваше Высочество, – отвечает он. – Наши матери были сестрами, но мы с вами еще не встречались.

– Что ж, кузен, я рад это исправить. Кто-нибудь еще?

Рыцари выходят вперед, один за другим, и поднимают свои забрала. Я слышу несколько имен. Все эти рыцари стояли позади. Новички, полагаю, или те, кто еще не прошел достаточно испытаний.

– Сколько их? – спрашиваю я.

Ланселот достаточно высок для того, чтобы ответить на этот вопрос.

– Девять. – Он хмурится. – Всего девять рыцарей.

Отбор завершился. Люди расходятся, и я задерживаюсь рядом с Ланселотом и Морганой, чтобы понаблюдать за сэром Гавейном. Должно быть, он почувствовал на себе мое внимание. Он оборачивается и смотрит мне в глаза, пока не исчезает в толпе. А я стараюсь не вспоминать о другом его взгляде – умоляющем и отчаянном, диком, полном слез.

– Элейн? – Ланселот помогает мне выбраться из омута мыслей. На лице его – растерянность.

– Что ты в нем увидел? – спрашиваю я. – В Гавейне?

Он на мгновение задумывается, а потом пожимает плечами.

– Он новичок, но не безнадежный, полагаю. Страсти много, точности никакой… но этому можно научиться. Он молод.

– Не так уж и молод, – отвечаю я. – Они с Артуром погодки.

– Его в твоем списке не было? – интересуется Моргана.

– Нет, – не сразу признается Ланселот. – Никого из них не было – тех, кто вышел вперед. Парочка из них многообещающи, но никто еще толком не обучен. К Лионессу никто не готов.

– Что ж, будем считать, что готов, – произношу я, словно это все решает. – Мы ведь не идем на войну, так? Они просто сопровождение, ничего больше. С этим-то они справятся, так?

Ланселот в конце концов кивает.

– Да, – выдыхает он.

– Вот и хорошо. Сходишь за сэром Гавейном, позовешь его на завтрак? – Я схожу с помоста, Моргана и Ланселот – за мной.

– Зачем это? – Ланселот хмурится.

Потому что это важно. Потому что он останется стоять, когда все мы падем. Потому что он – недостающий кусок мозаики. Он нам нужен.

Но я не могу рассказать ему всего этого.

– Ты ведь слышал его… он кузен Артура. И Морганы тоже, раз уж мы об этом заговорили. Он наша ниточка к знати, а после того, что устроил Мордред, нам этого очень не хватает.

Когда битва затихнет, когда Артура предадут, когда его спину пронзят мечи – прямиком через живот, – Гавейн понесет его. Он поддержит его. Он протащит его один много миль. Он промоет его рану – так хорошо, как только сумеет, чтобы тот не терял сознания, чтобы боль была не такой яркой, но всего этого будет мало. И Гавейн поймет это. Потому и принесет Артура на берег. Ко мне.

Иногда я прихожу одна. Иногда со мной Гвиневра или Моргана. Иногда туда приходим все мы – на лодке, втроем. Сквозь туман плыть так сложно, но мы не колеблемся – дело ведь в Артуре.

Гавейн расскажет о случившемся тихим голосом, но в этом не будет нужды. Я видела все это, но ему важно это произнести – чтобы самому поверить в свои слова.

Он попросит меня спасти Артура, и его голос сломается, словно у подростка.

Я отвечу ему, что не уверена, смогу ли это сделать, и он покачает головой.

– Ты сможешь, – твердо произнесет он. – Ты сможешь.

Я не стану его поправлять, но и пустых обещаний не дам. Даже если я захочу, я не смогу разомк-нуть губ.

Вместе мы погрузим Артура в лодку. Если со мной придут Гвиневра и Моргана, они останутся с ним, будут гладить его по волосам, шептать утешения и заклинания, от которых толка не больше, чем от поцелуев матери для больной коленки.

На обратном пути к Авалону я оцепенею. Меня захлестнут эмоции, но я не дам им поглотить меня. Все мои мысли будут о том, что я должна вернуться на Авалон, что времени нет и что все висит на волоске.

Если бы я прочувствовала всю важность момента, то не смогла бы и с места сдвинуться. Пусть уж лучше меня окутает шоком, пусть уж лучше мной завладеет холодная логика.

Я отчалю от берега и, оглянувшись, увижу Гавейна – с опущенными плечами и головой. Из него словно выльется вся жизнь, но он останется стоять. Он будет сражаться за Артура и за его наследие, даже если Артур погибнет. Он будет скорбеть, да так сильно, что скорбь будет готова его сломить… но не сломит.

Что бы ни случилось, только Гавейн никогда не предаст Артура, никогда не побежит, никогда не струсит. Во многих смыслах Гавейн – лучший из нас.

Он нужен нам, или у нас не останется ни шанса.

18

Артур и Гавейн подружились быстро, и меня это удивило – хотя не должно было. Я ведь видела, как он сражается на стороне Артура. Он готов отдать жизнь за своего короля. Но еще я знаю, что наш дружеский кружок слишком тесен и нам сложно принимать в него новых людей. Но у Гавейна это получается – так же просто, как сделать вдох. Когда Ланселот возвращается с Гавейном и тот замечает в руках Артура книгу, они тут же начинают ее обсуждать, а нам остается лишь молча за ними наблюдать.

Моргане он вроде тоже нравится: как и нанятые ею слуги, Гавейн ее не страшится, и этого достаточно, чтобы расположить к себе. Наш утренний чай еще не остыл, а она уже поддразнивает Гавейна – так она всегда поддразнивала Артура, – и я почти ожидаю, когда она взъерошит его волосы или заправит за ухо прядь, пока мягко смеется над ними обоими. Но ко всеобщему удивлению – и Морганы тоже, – Гавейну удается вырвать у нее обещание прочесть книгу, о которой они говорят.

– Я годами пытался уговорить ее заглянуть хоть в одну! – восклицает Артур, ударяя ладонями по столу. – Но ей не интересно то, в чем нет заклинаний или рецептов зелий.

Артур упомянул колдовство, и я затаиваю дыхание. Магия в Альбионе все еще под запретом, и пусть Моргана не произнесла ни одного заклинания с момента нашего прибытия (по крайней мере, на моих глазах), я не знаю, как Гавейн отреагирует

– Хотел бы я на них посмотреть, – обращается он к Моргане. – Хотя для меня это наверняка будет просто набором букв.

– Откуда ты знаешь? – Моргана берет в руки чашку. – Мы ведь родственники… кровь в наших венах одна и та же. Может, твои способности тебя удивят.

– Моргана, хватит… ты уже одарила меня ложными надеждами в детстве, – смеется Артур, а потом поворачивается к Гавейну. – Она пыталась убедить меня, что я смогу поднять в воздух камни. Хотя на самом деле это делала она, но я так этим гордился, что хотел показать свой новый дар Леди Озера и ее совету. Чтобы они позволили мне заниматься вместе с Морганой. Конечно, я опозорился на глазах у всех: магия моя исчезла так же быстро, как и появилась.

Гавейн смеется, случайно выплевывает свой чай и пытается скрыть это, прикрывшись рукой. Мы хохочем еще громче.

Почти все.

Подают вареные яйца и тосты с маслом и гранатовыми зернами, и разговоры продолжаются. Я наблюдаю за Ланселотом, который сидит рядом со мной: он медленно жует еду, уставившись в тарелку, словно аппетита у него совсем нет. Он поднимает взгляд на Гавейна, и я вижу в нем подозрение. Ланселот словно пытается отыскать все его сильные и слабые стороны, сравнивает его с собой.

Мне хорошо знаком этот взгляд: так же фейри-девушки смотрели на Гвен, так же Мордред смотрел на Артура вчера. Так смотрят многие и на самого Ланселота: и когда он восседает на лошади, и когда дерется, и когда просто стоит рядом с Артуром.

Но все же видеть ревность Ланселота – очень странно.

После завтрака все выходят из комнаты, а я утаскиваю Ланселота в сторону. Он кидает на Артура взгляд, но мы оба знаем, что далеко он не уйдет. Артур занят разговором с Гавейном, он, кажется, совсем забыл про Ланселота.

– Он хороший человек, Ланс, – шепчу я.

Стены в Камелоте тонкие. Иногда мне казалось, что это из-за них моя мать могла слышать даже мои мысли.

Ланселот пожимает напряженными плечами.

– Я ведь его совсем не знаю. И не готов довериться незнакомцу так же быстро, как вы.

Я смеюсь.

– Думаешь, для меня это так легко? Как я могу вообще кому-то доверять, раз видела… столько всего?

Ланселот задумывается на мгновение, но не смотрит на меня. Отводит взгляд: он скользит по столу с грязными тарелками, по подоконнику, по цветному стеклу. Я пытаюсь увидеть это место его глазами: какой для него Камелот? Считает ли Ланселот его красивым? Для меня здесь слишком много призраков. Для меня Камелот всегда останется тюрьмой.

– Я думаю, – он подбирает слова медленно, – что ты доверяешь ему больше, чем мне, хотя его ты знаешь день, а меня – половину своей жизни. Почему?

И я не нахожусь с ответом. Артур и Гвен – и особенно Моргана – уже спрашивали про мои видения, хоть и знали, что я не могу ничего рассказать. Но они все равно задавали вопросы. И как я могу их за это винить? Нимуэ говорила, любопытство – это и благословение, и проклятье. Но Ланселот никогда не интересовался моими видениями. Никогда. Полагаю, воспитание фейри помогает ему понимать важность правил. Он знает, что случится, если их нарушить.

Но сейчас… он в опасной близости от ошибки. И он это осознает. Наверняка Ланселот знает, что делает. И понимает, что я ему не отвечу.

И все же спрашивает.

– Артур может ему доверять, – отвечаю я. – Потому и я ему доверяю.

– Хочешь сказать, что мне Артур доверять не может? – Ланселот отступает на шаг.

Я открываю рот, но из него не выпадает ни звука. Как я могу ответить на этот вопрос и ничего не сломать? Я закусываю губу и понимаю: тут сработает лишь честность.

– Не знаю, – шепчу я.

Я не могу прочесть выражение его лица, но, подозреваю, под маской из пустоты я могла бы откопать целый колодец боли.

– Зачем ты позвала меня с собой, Элейн?

От того, что он называет меня по имени, вопрос этот похож на удар. В его голосе нет прежней игривости, присущей ему шутливости и легкости.

– Ты сказала, что я нужен вам… что я нужен Артуру. Что я нужен тебе. Поэтому я здесь.

– Нет. – Твердость моего голоса поражает нас обоих. – Ты просто знал, что жизнь на Авалоне наскучит тебе. Ты последовал за нами ради Артура, да, и ты, должно быть, убедил себя в том, что и ради меня тоже, но это лишь часть правды, Ланс. Можешь сколько угодно врать об этом самому себе, но мне… не выйдет. Ты приехал в Камелот ради себя. Ради приключений и славы.

Ланселот широко распахивает глаза и смотрит на меня. Просто смотрит. Не часто я могу наблюдать такую картину: Ланселот – и вдруг не может найти слов. Но мне от этого совсем не радостно. Наконец он расправляет плечи.

– Я ошибся, – произносит он, разворачивается и направляется к двери. – Неудивительно, что ты не доверяешь мне, Шалот… ты ведь совсем меня не знаешь.

Но он ошибается и в этом. Я знаю Ланселота так же хорошо, как знаю Моргану, Артура и Гвен. Я знаю его так же, как знаю саму себя. Но он уходит, и его слова проникают под кожу, подобно осколкам стекла. Смогу ли я вытащить их?

Не стоило говорить ему о том, что Артур не может ему доверять. Конечно, это не ложь, но… это ведь всего лишь один из исходов. Но даже так можно заставить человека совершить непоправимое. Я выучила этот урок незадолго до того, как Нимуэ начала обучать меня на Авалоне.

Артур и Гвен проводили свои дни, изучая то, как стать достойными правителями. Моргана всегда называла их «классом короны» и закатывала глаза, но я частенько присоединялась к ним, когда находила свободное время. Уроки этикета и сложной системы генеалогических деревьев Альбиона были мне знакомы больше, чем все остальное на Авалоне. Они меня успокаивали, и потому я их так любила. Их преподавала фейри по имени Галина, которая походила на человека во всем, кроме вьющихся по ее коже тонких лоз.

Однажды – тогда я еще не научилась контролировать свои видения – я увидела, как Галина поскальзывается на мокрых после дождя камнях и ломает ногу. Нимуэ предупреждала меня, что не стоит пересказывать людям их будущее, но я никак не могла перестать об этом думать… о боли в ее глазах и о ее полных ярости криках.

Я просто сказала, чтобы она была осторожнее на камнях после дождя. Но Галина знала о моем даре и потому прислушалась ко мне.

Через два дня, после очередного дождливого дня, ее тело нашли под деревом. Она решила не идти обычной дорогой, а послушать меня и отправиться через лес. Сложно сказать, что случилось на самом деле, но, похоже, Галина заблудилась в темноте, споткнулась о корень и ударилась головой о камень.

Я рассказала об этом случае только Моргане: та успокоила меня, сообщила, что в этом не было моей вины, но, думаю, никто из нас в это не поверил.

Поэтому я знаю, чем чреваты мои рассказы о будущем. Мне не стоило говорить Ланселоту о предательстве даже так туманно, но я понимаю, почему сделала это и не смогла промолчать.

Потому что мне невыносимо нести эту ношу в одиночку. На Авалоне я хотя бы могла поделиться с Нимуэ: своими страхами и надеждами, путями, которые извивались перед нами, словно змеи. А сейчас? Сейчас у меня не осталось никого. Лишь я и вес будущего. Такой тяжелый.

Но это было нечестно, и мне стоило перед ним извиниться. В конце концов, я лучше всех знаю: в Ланселоте нет ни капли эгоизма. И пусть он редко говорит о собственных чувствах, ему не все равно. Он любит всем сердцем и готов защищать то, что ему дорого.

«Но этого недостаточно», – шепчет голосок внутри меня.

Я пытаюсь убедить себя, что не бегу за Ланселотом именно из-за этого голоска.

Ланселот рос наполовину человеком, наполовину фейри, разрываясь между двух миров. Он не принадлежал ни одному из них. Кровь его матери сделала его сильнее и быстрее любого из тех, кого я знала. Он видел в темноте так же хорошо, как и при свете дня, и все остальные его чувства тоже были нечеловечески остры. Он слышал прыжки кролика за милю, чуял, какое блюдо подадут на обед, с другой стороны острова. Даже когда он казался невыносимым, я не могла отрицать, что Ланселот – удивительно одаренный.

Фейри бы со мной не согласились. В Ланселоте они не видели ничего особенного: для них он был медленным, слабым и хрупким. Человеческая кровь казалась им помехой. В конце концов, он выглядел как человек и не умел колдовать. Фейри качали головами и цокали языками, предсказывая ему смертную жизнь.

И он ненавидел это. Ненавидел, когда ему напоминали о его смертности, о его человечности. Он, не задумываясь, обменял бы все это на жизнь фейри или хотя бы на магический дар. Конечно, Ланселот никогда не говорил об этом вслух, но я знала, что он завидует и Моргане, и Гвиневре, и мне. Ведь в каждой из нас текла кровь фейри, как и в нем, но при рождении мы получили дары. Настоящие магические дары.

На Авалоне лишь у Артура магии было меньше, чем у Ланселота. Фейри жалели Ланселота, но Артура они презирали. В конце концов, из-за его отца их изгнали на Авалон. Из-за его отца они потеряли в войне семьи и друзей. Артур был символом всего, что у них отняли. Конечно, они его презирали, но он никогда не отвечал им тем же.

Однако Артура защищала Нимуэ, поэтому фейри могли только бросать на него хмурые взгляды или вовсе не обращать на него – да и на всех нас – внимания. Для нас с Артуром, Гвен и Морганой этого было достаточно. Но Ланселот от нас отличался. Он хотел признания, хотел влиться в мир фейри, даже несмотря на свою врожденную человечность.

А потом настало время Вызова – соревнований, проводившихся раз в десять лет, которые продолжались целую неделю.

– Фейри живут сотни лет, – объяснял мне Ланселот, когда я спросила, почему это происходит так редко. – Для них десять лет – это ничто.

Но для Ланселота эти десять лет были всем. Он наблюдал за первыми соревнованиями в девять: стоял возле матери и голодными глазами провожал участников.

– Они были героями, – говорил он, когда до следующего турнира осталось совсем немного и он принялся тренироваться еще усерднее. – Толпа встречала их криками и аплодисментами, они купались в славе.

Тем же вечером Ланселот указал мне на победителя прошлого Вызова – широкоплечего фейри с длинными белыми волосами, перетянутыми кожаной бечевкой. Вокруг него собрались люди, он был центром внимания. Им восхищались, его почти обожествляли. Ланселот смотрел на него, а я смотрела на Ланселота и видела его зависть. А под слоем зависти – холодную решимость.

Ланселот собирался выиграть следующий Вызов. Он хотел доказать всем и каждому, что для него есть место среди фейри, что он один из них, что он значим.

Он тренировался для этого последние десять лет, каждый день, иногда от восхода и до самого заката. Да, фейри обладали врожденными способностями, но они не вкладывались так сильно в тренировки. Ланселот надеялся потягаться с ними в скорости и силе. Он готовился к победе. И в нескольких первых соревнованиях так и случилось: даже если он не занимал первые места, как в стрельбе из лука или сражениях на мечах, он всегда был в тройке лидеров. В беге он немного отстал от остальных, но все равно пришел пятым. К концу Вызова ему оставалось победить в последнем испытании.

Может, некоторые фейри испугались. Может, они злились на него. Может, им было плевать, и на самом деле они просто хотели избавиться от Артура. Никто уже не узнает наверняка.

Последним соревнованием было состязание по ходьбе на трассе, проходившей через весь остров, и Ланселот не сомневался, что победит. Он бегал вокруг острова каждое утро, оттачивал свою скорость и ловкость, лазая по скалам и перепрыгивая через ручьи. Он точно отмерил время: чаще всего ему удавалось преодолеть маршрут за час.

Гонка начиналась перед закатом. Лишь мы с Морганой не принимали участия в Вызове, но видели, когда все побежали, а потом присели и стали дожидаться их возвращения. Ланселот мог победить, но Гвен тоже показывала отличные результаты, хоть его решимостью и не обладала. Казалось, Гвен и будет впереди остальных. Артур же участвовал просто ради веселья. По человеческим стандартам он был хорошим воином и бегуном, а также неплохим лучником. Но среди фейри он не выделялся. В большинстве соревнований он оказывался последним, и вряд ли состязание по ходьбе через весь остров стало бы исключением.

Но все же, когда гонка началась, Артур улыбнулся нам и помахал, прежде чем побежать.

Помню, что первые участники стали возвращаться уже после наступления темноты – прошло куда больше одного часа. Сердце мое ухнуло вниз, когда я не увидела Ланселота впереди, и после, когда он не пришел вторым или третьим. Гвиневра прибежала двенадцатой – пятой по всему Вызову. Она покачала головой – Ланселота она не видела.

В конце концов они с Артуром разделили последнее место, добравшись до финишной прямой уже после того, как все зрители отправились праздновать. Мы с Морганой и Гвиневрой были единственными, кто все еще ждал.

– Я уже почти добежал до финиша, а потом услышал этих фейри – Килорена и Толиаса. – Ланселот выплюнул их имена так, словно мы их знали, но это было вовсе не так. – Килорен – мастер иллюзий. Он хвалился, что зачаровал скалы так, чтобы остальные участники повернули не туда и проиграли.

– Но ведь это нечестно, – нахмурилась я.

Ланселот пожал плечами.

– В правилах ничего об этом нет. В конце концов, чары работают лишь на людей. – И он скосил взгляд на покрасневшего Артура.

– Но зачем они это сделали? – процедила Гвиневра сквозь зубы. – Он ведь не угрожал их призовым местам.

Она поняла, что именно сказала, и тут же извинилась.

– Без обид, Артур. Ты молодец.

Артур пожал плечами и отвел глаза.

– Я просто хотел дойти до конца. Мне не важно, каким по счету я бы пришел.

– Тогда они хотели поиздеваться. – Моргана посмотрела на Ланселота, и тот кивнул.

– Жестокая шутка, – отозвался он. – Никто за нами не наблюдал, и доказательств бы тоже не нашли, они все продумали.

Артур сглотнул и покачал головой.

– Если бы Ланс за мной не вернулся, я бы плутал в тех горах до утра.

– В лучшем случае, – фыркнула Моргана. – В темноте ты мог бы свалиться со скалы. Артур, ты мог погибнуть.

Артур приподнял плечи и покраснел еще сильнее.

– Но этого не случилось, так ведь? Потому что Ланс за мной вернулся.

И мы отправились на пир: я шла рядом с Ланселотом в самом конце. Другие переговаривались: Моргана уже планировала месть Килорену, а Артур отговаривал ее.

– Мне жаль, – прошептала я. – Знаю, ты очень хотел победить.

Ланселот не стал этого отрицать – он промолчал. А потом я взяла его руку в свою. Я так боялась, что он вырвет ее… и я до сих пор помню этот момент. Наши чувства еще только расцветали, все между нами было довольно шатко. Но он не отпустил мою ладонь, а вместо этого крепко ее сжал.

– Хотел, – выдавил он. – И в какой-то миг я действительно думал, что не поверну, Эл. Я мог бы прийти первым, а потом отправиться на его поиски. И я никогда не узнаю, сыграли ли роль те полчаса.

– Они могли. И ты решил не рисковать. Ты выбрал Артура.

Ланселот не понимал, почему меня это волновало, но уже тогда я видела будущее, в котором он предаст Артура. И то, что он выбрал друга, а не собственное желание, для меня было всем.

– К тому же, – Ланселот одарил меня полуулыбкой, – всегда есть следующий Вызов, так? Я ждал десять лет, подожду и еще десять. И в следующий раз я одержу победу. Вот увидишь.

Я не знала, что на это сказать, поэтому прикусила язык. Как я могла, если во всех моих видениях наши пути заканчивались куда раньше?

19

Полагаю, это прекрасное воспоминание. Хорошая история, за которую я держусь, потому что однажды все изменится, но сейчас я знаю о том, каким верным может быть Ланселот, невзирая на свое происхождение. Мне даже не нужно ничего приукрашивать, как истории об Артуре: эта и так хороша. Никто не усомнится в преданности Ланселота, если услышит ее.

Кроме меня, похоже. А ведь я была там, я видела, как все произошло, но даже эта правда не может противостоять видениям будущего, череде бесконечных предательств, минутных и долгих, личных и публичных.

Чем чаще я вижу Ланселота в своих видениях, тем сложнее мне держать в уме того Ланселота, который бескорыстно пожертвовал своими мечтами ради друга. Ведь Ланселот предаст и меня тоже.

Может, это случится в середине лета, когда в Камелоте наступит жара и платье будет липнуть к телу, забранные вверх волосы – жирнеть от пота, а каждый сделанный шаг – даваться с трудом, словно я утопаю в песке.

Мы с Артуром уйдем подальше от банкетного зала, сцепив руки. Разум мой затуманится, а в воздухе разольются звуки арфы. И если я выпью на один бокал больше положенного, а Артур – на три, походка его будет неустойчивой, язык – заплетаться, и слова прозвучат слишком громко.

Нельзя, чтобы при дворе видели его таким: ему уже почти тридцать, а он все еще не умеет пить. Поэтому я уведу его подальше от толпы, собравшейся… по какому поводу? Это будет пир в честь солнцестояния? Чей-то день рождения? Видения неточны, но дальнейшее никогда не меняется.

В темном коридоре мы услышим голоса. Льющийся из узких окон лунный свет выхватит из темноты пару, занятую друг другом.

– Хоть кому-то весело, – прошепчет Артур мне на ухо винным дыханием.

– Вроде тебе тоже довольно весело, – отвечу я и перехвачу поудобнее его руку, которой он обопрется на мои плечи.

Но что-то будет не так. Я почувствую это, но пойму не сразу. Может, стоит обвинить во всем алкоголь. Или мои странные ощущения провидца, не уверена. Но все же, сколько бы раз я ни видела это, всегда удивляюсь, когда свет изменяется, и…

Бледные руки с созвездиями веснушек.

Угольно-черные волосы, слишком длинные, завивающиеся у основания его шеи.

Восхитительное зеленое платье, достойное королевы.

Темно-синий бархатный пиджак, который я выбирала сама. Золотые пуговицы, которые я застегивала всего пару часов назад.

– Они слишком маленькие, – пожалуется Ланселот, когда мы будем готовиться к вечеру, и его большие пальцы никак не сумеют справиться с пуговицами.

– Вот, – засмеюсь я и подступлю поближе, и помогу ему застегнуться.

– И что бы я без тебя делал, Шалот? – спросит он.

Я отвечу ему поцелуем, который перерастет в нечто большее, и мы опоздаем к ужину.

Но после на его пуговицы лягут чужие пальцы, длинные и бледные, и на одном из них будет блестеть кольцо со знакомым камнем.

– Подойдет к ее глазам… как думаешь, Элейн? – спросит меня Артур, показывая кольцо, и с тех пор пройдет словно целая вечность.

«Да, – вспомню я свой ответ. – Гвен понравится».

Артур будет пьян, но он не глуп. Я попытаюсь увести его прочь, отвлечь его – мое сердце разобьется на куски, но я не перестану защищать его от той участи. Я опоздаю, и Артур не сдвинется с места – прирастет к каменному полу, словно вековой дуб.

– Гвен? – прошепчет он тихо, слишком тихо. – Ланс?

Они отскочат друг от друга, словно обжегшись, ведомые ужасом и стыдом, но промолчат. Мы все будем молча смотреть друг на друга, закованные, словно подвешенные с края скалы и готовые вот-вот упасть.

Были и другие видения. Другие предательства. Иногда мы застаем их вместе с Артуром, иногда я нахожу их одна, иногда это делает только Артур. Порой мы не ловим их на горячем, но о них сообщают друзья. Артур всегда отказывается верить и отсылает их прочь. Король не терпит лжи.

В нескольких видениях ко мне приходит Гавейн и рассказывает, осторожно подбирая слова, о том, что видел.

– Думаешь, он ее любит? – спрошу я его, когда мы будем прогуливаться по розовому саду, и у меня поведет голову от приторно-сладкого запаха цветов.

Он скосит на меня взгляд и нахмурится.

– Разве это имеет значение? – спросит он меня.

Имеет. Конечно. Всегда будет иметь, потому что мои видения не раскроют мне причины. Почему я так хочу это узнать? Было бы лучше, если бы Ланселот любил ее, а она любила его? Или их чувства все только испортили бы?

– Артур узнает об этом, – прошепчет Гавейн. – Такое недолго остается в секрете. И как бы он ни старался защитить тебя, ты все равно будешь женой предателя.

– Жена предателя, – повторю я. – Друг двух других предателей.

К тому моменту Морганы уже не будет при дворе: она окажется изгнана со стыдом и мыслями о мести.

– Камелот меняется все быстрее, – произнесет Гавейн. – И с твоими… возможностями, с твоими связями с Авалоном… многие будут рады, если тебя казнят, как и остальных.

Я сглотну.

– Думаешь, Артур казнит их? Это ведь Гвен и Ланс, Гавейн… что бы они ни сделали, Артур любит их.

– Не думаю, что у него будет выбор, – мягко скажет Гавейн. – Когда обо всем узнают, из нее сделают неблагодарное чудовище, а из него – предательского фейри. Что они вылепят из тебя?

Тысячи вероятностей проносятся в моей голове. Гавейн говорит правду.

– Ты должна бежать, – продолжит он. – Как можно скорее. Мы должны бежать.

Я повернусь к нему с удивлением.

– Ты тоже покинешь Камелот?

Он попытается пожать плечами, словно это так просто и он предлагает что-то незначительное – пальто, чтобы согреться, десерт, который не может доесть. Но это не просто и не незначительно. Гавейн собирается предать клятвы Артуру, положить на алтарь свою главную гордость – верность. Ради меня.

– Ты нужен Артуру, – напомню я ему. – И я тоже.

Гавейн покачает головой и горько улыбнется.

– Я боялся, что ты это скажешь.

В конце концов неизменно то, что именно Мордред нанесет Артуру смертельную рану. Его клинок. Его ненависть, из-за которой серые глаза кажутся почти черными. Но как Артур окажется там, один, посреди поля битвы, заваленного телами? Кто вложит клинок в руки Мордреда? Из-за кого разразится сражение, к которому Артур будет не готов? Почему его одолеет отчаяние и жажда того, чего он не в силах понять?

Мордред отнимет у Артура жизнь, но мы все в этом будем виноваты. Этот миг вылеплен предательством Морганы, закален разбившей ему сердце Гвиневрой, усилен Ланселотом, разрушившим его доверие. Он сотворен и мною тоже – путями, которые мне не до конца понятны и которые я не могу назвать, но это не имеет значения, ведь я уверена в этом. Уверена в самой глубине своего сердца.

В конце концов, когда Артур падет, он останется один. Меня не будет рядом.

И, может, с моей стороны нечестно заранее обвинять Ланселота в его вероятных ошибках. Если Артур не может доверять ему, то ему не стоит доверять никому из нас. И если это правда, он уже проиграл.

Ланселота легко отыскать: главное – найти Артура. Он всегда недалеко, и сейчас стоит на страже у дверей королевского кабинета: спина прямая, подбородок параллелен полу. Он словно не замечает моего прихода; я заслужила это, но все равно краснею.

– У него лорд Эддерсли, – сообщает Ланселот.

– Лорд Эндерсли, – поправляю я. – И я знаю. Я ведь составляю его расписание, забыл?

Ланселот грубо прокашливается.

– Можешь зайти, если хочешь, – произносит он мгновение спустя. – Он будет рад видеть советника, которому доверяет.

Это ранит меня сильнее, чем я думала.

– Лорд Эндерсли безобиден, – отвечаю я. – Думаю, Артур справится с ним в одиночку. К тому же я пришла к тебе.

И он наконец переводит на меня взгляд – все еще холодный. Но Ланселот хотя бы на меня смотрит. Так лучше.

Я открываю рот, чтобы извиниться, но не могу этого сделать.

Прости. Всего одно слово. Его так легко произнести, но оно застревает у меня в горле. Этого недостаточно.

– Ненавижу это место, – говорю я вместо этого. – Ненавижу ту, в кого оно меня превращает. Я не должна была так с тобой говорить. Это нечестно.

– Да, – соглашается Ланселот, а потом добавляет: – Но сказала ли ты правду?

Я должна была предвидеть этот вопрос и подготовиться к нему, но я пожимаю плечами.

– Правда в том, что существуют версии тебя, которые сделают ему больно, – произношу я и думаю о том, что они сделают больно и мне. – Но это верно и для меня тоже. И для Морганы. И для Гвен. И это меня пугает. Дело не в тебе, это всего лишь вероятность. И мы можем этого избежать.

Он молчит и сжимает губы в тонкую линию.

– Любовь – дорога в обе стороны, Эл, – произносит он. – И предательство тоже. Ты видишь в Артуре жертву и не делаешь ему этим чести.

– Он часть мозаики, как и все мы, – произношу я, и что-то вдруг встает на место; что-то крошечное, но картина становится более цельной. – Ты его любишь?

Ланселот недоуменно моргает и задумывается.

– Да, – отвечает он. – Конечно.

– А Моргану? – спрашиваю я.

Он усмехается.

– Помоги мне Дева, Матерь и Старуха, но да.

Я колеблюсь.

– А Гвен? – спрашиваю наконец.

Он ждал этого вопроса, но это и все: в его глазах нет ни капли вожделения, ни скрытой страсти. Ланселот просто пожимает плечами.

– Конечно. Артур, Моргана, Гвен. Я люблю их всех. Если б не любил, меня бы здесь не было.

Я медленно киваю.

– Хорошо. Только это и важно.

Я отворачиваюсь от него, но Ланселот останавливает меня.

– Ты кое о ком забыла.

Я разворачиваюсь обратно.

– Я знаю, что ты меня любишь, Ланс, – говорю я. – И что бы ни случилось, я никогда в этом не усомнюсь.

Он ловит мой взгляд.

– Но ты сомневаешься во мне, – произносит он.

Я качаю головой.

– Я сомневаюсь, что этого достаточно.

20

Накануне нашего отъезда в Лионесс в честь Артура устраивают пир. Такова официальная причина празднества, хотя я слышала шепотки о том, что это пир «Туда вам и дорога».

– Как обед, который ты готовишь хромой лошади, когда собираешься избавиться от нее, – произнес один из гостей, не осознавая, что я прохожу мимо.

Не то чтобы я об этом не догадывалась: большинство людей в Камелоте не ждут нашего возвращения. Но слова все равно обжигают меня, и внутри разгорается ярость. Мы заходим в зал вместе с Морганой: там уже полно людей, и над столами разносится запах приготовленной пищи и звуки арфы.

Длинные столы ломятся от кушаний, достойных короля, – пусть у Камелота сейчас оного и нет. Я обвожу комнату взглядом, чтобы найти Артура, но здесь слишком людно. Зал полнится разговорами, и до меня доносятся их обрывки.

– Видели его лицо, когда сэр Карадок ему отказал? – спрашивает у своего спутника мужчина в помятом бархатном дублете. – Думал, мальчишка откатится в обморок прямо на месте

Я хмурюсь. Артур всегда держит лицо, но это, похоже, не имеет значения. Слухи растут не на правде, а на том, во что люди хотят верить. Может, они хотят верить, что Артур слишком слаб и эмоционален.

– Он наверняка знал. – Старая женщина с длинной седой косой цокает языком. – Это ведь не его двор. И не его люди. Если ему нужна армия, так чего ж не набрал такую на Авалоне? Чем быстрее этот выскочка отсюда уберется, тем лучше для всех нас.

Моргана поворачивается к говорящей с явным желанием ответить что-то очень грубое, но я беру ее под локоть и не даю этого сделать.

– Пусть говорят, – шепчу я, хотя все это нравится мне ничуть не больше, чем ей. – Если будешь их одергивать, это только ухудшит ситуацию.

– Говоришь по своему опыту, Эл? – Моргана бросает на женщину сердитый взгляд. – Игнорирование их окупилось? Разве они перестают болтать, если ты не отвечаешь?

– Они перестали болтать, когда я ушла, – замечаю я. – И теперь я стала могущественнее и вернулась, и они боятся распускать новые слухи. Мы уезжаем на рассвете, и Артур вернется куда сильнее, чем прежде. И только это сможет остановить языки без костей, уверяю тебя.

– А я знаю парочку заклинаний, которые смогут с этим справиться, – отвечает Моргана.

Я была бы не прочь на это посмотреть, но качаю головой.

– Они и так считают фейри врагами. Твоя магия не поможет им передумать, если будешь использовать ее против них.

– Да как они узнают, что это была магия? У них просто заболят языки. Или, не знаю, вспышка таинственной горловой сыпи тоже вариант. Если ты достаточно умна, возможности открываются безграничные.

– Что ж, боюсь тебя огорчать, но ты не настолько умна – или по крайней мере не настолько незаметна, – как считаешь. – По другую сторону от меня появляется Ланселот.

В руке у него кубок с красным вином, и он готовится сделать глоток, но Моргана вырывает вино из его рук и, забрав себе, тут же осушает его чуть ли не до дна.

– А ну, замолчи. – Моргана проводит рукой по губам, чего ни одна камелотская леди себе не позволила бы, и тем самым привлекает всеобщее внимание. – Меня не волнует скрытность, право же, но про ум мой не заикайся.

Ланселот хмурится, но не возражает. Вместо этого он качает головой и снова обводит взглядом толпу.

– Я не могу найти Артура. Он сказал мне идти вперед, обещал, что скоро будет. Может, не стоило оставлять его одного, с другими стражниками. Я видел Мордреда, Моргаузу и Мерлина, но Артура – нет.

Внутри меня поднимается плохое предчувствие.

– Что-то не так, – негромко произношу я.

– Но с ним стража, – повторяет Ланселот. – И Гавейн тоже. Ты ведь говорила, что доверяешь ему.

– Доверяю.

Если с Артуром Гавейн, то он в безопасности, но плохое предчувствие никуда не исчезает.

Я не успеваю произнести ни слова – к нам подходит мальчишка не старше десяти лет и кланяется мне в ноги.

– Леди Элейн, маг Мерлин хотел бы видеть вас за своим столом на ужине.

Я открываю рот, готовая отказать, – только и могу думать об отсутствии Артура, – но потом осознаю сказанное и задумываюсь. Я хотела поговорить с Мерлином с тех самых пор, как мы приехали в Камелот, но такого случая не представилось. Это последний шанс, потом мы уедем в Лионесс. Я оглядываюсь на остальных.

– Найдите Артура, – говорю я. – Увидимся потом.

Я следую за мальчиком, и меня окликает Моргана:

– Принеси тогда еще вина, хорошо?

В моих образах на месте Мерлина – всегда пустое пятно. Я точно знаю, где он должен быть, слышу его имя, но никогда не могу на нем сфокусироваться – ни на его словах, ни на его действиях. Сцены передо мной переворачиваются с ног на голову, глаза пронзает боль, и я выныриваю из видения.

Позже я узнала, что у Нимуэ была та же проблема. И не только у нее – у каждого провидца на Авалоне младше пятисот лет. Тогда и родился Мерлин.

Он – настоящая загадка.

Он сидит во главе небольшого стола на помосте, над всеми остальными. Когда я ступаю на лестницу, Мерлин поднимается и склоняет голову. Часть меня вздрагивает, когда его глаза встречают мои, и голова начинает болеть – почти по привычке. Но сейчас я могу смотреть на него, и мир не переворачивается вверх тормашками: я вижу мага четко и ясно, а он видит меня. И меня накрывает странное ощущение.

Страх.

– Леди Элейн, спасибо, что согласились присоединиться ко мне. – Голос мага полон доброжелательности, и он выдвигает стоящий рядом с ним стул.

Для своего возраста Мерлин двигается довольно ловко, и это не должно меня так удивлять: в конце концов, я столько времени провела рядом с Нимуэ. С другой стороны, к ней я тоже не особо привыкла.

Они примерно одногодки, но если Нимуэ и выглядит вечной, то с Мерлином все не так. На вид он среднего возраста, но в то же время у него такие острые колени и локти, словно он подросток. Кроме того, у него волосы старца, а голос похож на голос моего дедушки – такой же мягкий и немного хриплый.

– Спасибо за приглашение. – Я не обращаю внимания на собственную неуверенность и опускаюсь на стул. – Я надеялась с вами поговорить.

– Как и я, но, боюсь, в последние дни мы оба были слишком заняты, – отмечает Мерлин.

Он тянется к графину красного вина и наливает немного в мой золотой кубок.

– В своем письме Нимуэ упоминала, что вы провидица.

– Так и есть. – Я беру в руки кубок, но отпиваю совсем немного: кажется, в этом разговоре мне пригодится острый ум.

– Вообще-то она сообщила, что вы – самая одаренная провидица из всех, кого она когда-либо обучала, – продолжает Мерлин.

Я едва не расстаюсь с вином, но вовремя удерживаю его и делаю могучий глоток.

– Она так и сказала?

Одна мысль о том, что Нимуэ могла так высоко обо мне отзываться, заставляет покраснеть, хотя это совсем на нее непохоже. Во время наших совместных уроков в пещере я всегда чувствовала, будто мне чего-то не хватает. Я не могла увидеть достаточно, и Нимуэ спрашивала о деталях, которые у меня не выходило описать. Она заставляла меня усердно трудиться, но никогда не была мною довольна.

– Она довольно требовательна, это я помню, но, поверьте мне, вами она гордилась, – шепчет Мерлин так, словно прочитал мои мысли.

– Вы ее знали? – удивляюсь я. – С Авалона?

– О нет, дорогая. – Его губы искажает улыбка. – Я никогда не был на Авалоне – это место для фейри и их избранников. Я не могу назваться ни тем ни другим.

Об этом так легко забыть: Мерлин, несмотря на всю его мощь, вовсе не фейри. Никто не знает, кто он на самом деле и откуда взялся, но, когда загремела Война фейри, он встал на сторону Утера и людей. Фейри об этом не забыли: я слышала, как они проклинали его имя. Все, кроме Нимуэ, конечно, но из ее уст я вообще никаких проклятий не слышала.

Интересно, что за этим скрывалось? Может, Нимуэ не просто так отказывалась говорить о маге плохо. Может, он ей в самом деле нравился.

– Но вы ее знали.

Мерлин улыбнулся, и его взгляд подернулся пеленой воспоминаний.

– Вы молоды, и это может показаться невероятным, но когда-то не было никакого Авалона, не было никакого Альбиона. Был только дом, а у дома нет границ и краев. Он бесконечный.

– И мирный, – продолжаю я, потому что, пусть для меня это невероятно, но не незнакомо.

Я слышала об этом от Нимуэ больше раз, чем смогла бы счесть. Но Мерлин удивляет меня, качая головой.

– Не мирным, – коротко произносит он. – Считаете, в мире был мир тогда, когда в нем жили и люди, и фейри?

– Но как же века мира?

– Для фейри, может, они и были, – поправляет Мерлин, одаривая меня удивленным взглядом. – Конечно, для них мир был мирным. Ведь они обладали властью. Управляли всем. Как иначе? Для людей же мир никогда не был мирным. Они жили в страхе. Надеюсь, вы сможете это понять.

В банкетном зале гуляют сквозняки, но, несмотря на прохладу, щеки мои все равно пылают.

– Но войн не было, – уверяю я. – Не было насилия, не было чумы. Поля плодоносили, и никто не голодал. Объединенный мир был настоящей утопией.

– Для фейри, – повторяет Мерлин. – Но мы с Нимуэ никогда не могли в этом согласиться, а вы ведь – ее ученица. Но таков ответ на вопрос, который вы хотели задать.

Я хмурюсь, и его улыбка становится шире.

– Почему я здесь, а она там? Потому что границы были неизбежны. Потому что ее защита для фейри была неизбежной… такой же неизбежной, как мое покровительство людей. И вот я здесь.

– Вы тут неплохо устроились. – Я оглядываю зал и танцующих, наслаждающихся едой людей.

Пусть им об этом неизвестно, но Мерлин оказывал влияние на их жизни и на жизни их предков. Он создал их – всех нас. Слепил этот двор, эту страну.

– Я сделал прапрапрадеда Утера королем дикой и пустынной земли. – Мерлин следит за моим взглядом. – Все посчитали меня сумасшедшим. Но Овейн так не думал. И вместе мы построили эту страну, и он стал королем. Тогда меня так и называли – Тот, кто Творит Королей. Так меня будут называть и позже, когда все закончится.

Я отыскала в толпе Мордреда: они с Моргаузой стояли в толпе знатных гостей, следивших за каждым его словом.

– И что за короля вы выбрали? – Я поджимаю губы. – Мордред уничтожит все, что вы построили.

Мерлин цокает языком и качает головой.

– Ну же, Элейн, не стоит делиться видениями, – мягко произносит он.

– Это не видение. – Я снова поворачиваюсь к нему. – Это выводы. Мордред – эгоистичный и тщеславный. Наденьте на него корону, наделите его властью – и он все вокруг превратит в руины. Для этого и провидцем быть не нужно.

Мерлин чуть склоняет голову.

– Может, и так. Но что, если я посажу на трон наивного мальчишку? Того, кого ведет чистое сердце и возвышенные идеалы, да, но за нити которого дергает Нимуэ? Не думаете, что благодаря ему страна разрушится быстрее?

– Я думаю, вы недооцениваете Артура. Он умеет думать за себя. И да, он молод и идеалистичен, но он не глуп. И он храбр. Он настойчив.

– Пусть так. Но он еще ничего этого не доказал. И не только я вижу его таким. Посмотрите на них, Элейн. Они чуют его. Как изголодавшиеся волки – свежее мясо.

Я качаю головой.

– Здесь полно знатных семей, которые пообещали его поддержать.

Мерлин смеется громко, и я боюсь, как бы этот смех его не сломал. Но Мерлин сильнее, чем кажется.

– Дитя, ты слишком много времени провела среди фейри, которые обязаны говорить лишь правду. Ты забываешь, как искусны люди во лжи. Большая часть тех, кого ты здесь видишь, плевать хотела на чистые сердца и храбрость. Им все равно, кто сядет на трон. Им важны лишь собственные амбиции, благополучие – их преданность может оборваться в любой момент. Ты ведь присутствовала на отборе.

– Вы привели Артура в ловушку. Разве недостаточно выдать ему невозможное испытание? Вы специально усложнили все в разы?

Мерлин перестает смеяться, но улыбка все еще остается на его лице.

– Ох, Элейн, – грустно замечает он, – это легкое испытание – особенно в сравнении с тем, с чем ему предстоит столкнуться, если он пройдет его. Я не хочу, чтобы он проиграл. Но и победы ему не желаю. Я не из фейри, это правда. Я и не человек, но вот что меня с ними роднит: меня волнуют только мои цели.

У меня пересыхает в горле.

– И каковы же они? Оставить фейри в изгнании, прикованными к острову?

Он не отвечает, но продолжает улыбаться, словно я пошутила. А потом его взгляд перемещается куда-то мне за плечо.

– Кажется, леди Моргане не помешает ваше внимание.

Я прослеживаю за его взглядом: в дальнем углу комнаты Моргана отчаянно мне машет. Может, все дело в освещении, но она выглядит чересчур бледной.

– Идите, – продолжает Мерлин. – Уверен, мы еще поговорим. Если вы вернетесь из Лионесса.

Я не сразу понимаю, что не так с Морганой. Кажется, я еще не видела на ее лице этого выражения.

Я видела Моргану, переполненную счастьем, видела ее кипящей от злости, но за все годы дружбы никогда не видела ее испуганной.

Парочка знатных особ пытается остановить меня по пути к выходу, но я спешу мимо них, откупаясь улыбкой и обещаниями поговорить позже. Все мое внимание приковано к Моргане. Может, Нимуэ была права: мы и в самом деле две стороны одной монеты. Ведь ее страх проникает в меня еще до того, как я слышу ее голос.

– Мы нашли Артура, – сообщает Моргана, когда я наконец добираюсь до нее. – Он в своей комнате.

– В своей комнате? – я понижаю голос. – Но этот пир важен. Ему нужно быть здесь. Пойдут слухи, что он выбит из колеи после отбора…

– Не думаю, что его волнует сейчас чужое мнение. – Моргана прикусывает губу, а потом кивает в сторону темного коридора. – Пошли, тебе стоит с ним поговорить.

21

Ланселот и Артур сидят на краю кровати тесно прижавшись друг к лругу. В руке Артура – смятое письмо, Ланселот держит открытую бутылку вина, которую они, похоже, передают один другому. Когда мы с Морганой входим, Артур поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем потерянного ребенка.

Он открывает рот, потом закрывает его и качает головой. Поднимает письмо, и я забираю его. Ланселот отдает Артуру бутылку, и тот делает большой глоток и утирает вино рукавом. На белой рубашке остается пятно.

– Все бы отдал за хорошее авалонское вино, – бормочет он. – Это почти вода.

Я разворачиваю письмо и поднимаю на Артура взгляд.

– Полегче, завтра на рассвете мы отправляемся в Лионесс, – напоминаю ему я. – Когда ты в последний раз забрался на лошадь после попойки, то заблевал все вокруг.

Артур хмурится, а потом качает головой.

– Прочти письмо, Эл. Пришло час назад.

Первое, что я замечаю, – печать с волчьей головой. Надорванную. После – простую подпись Гвен в самом конце, без всяких украшений и завитков. Само послание тоже довольно простое.

«А.

Я не могу. Прости.

Гвен».

Переворачиваю письмо, проверяю, нет ли чего на обороте, но и там пусто. Четыре слова. Шесть, если считать адресата и подпись.

– Ты не знаешь точно, что это означает. – Я складываю письмо и замечаю, что повышаю голос.

– А по мне, тут все ясно как божий день, Шалот… И ты тоже должна понять, – произносит Ланселот. – Все кончено. Никакой больше помолвки.

Я присаживаюсь по другую сторону от Артура, передаю ему письмо и забираю бутылку, чтобы самой отпить из нее.

– Гвен ветрена. – Моргана меряет шагами комнату. – Это ни для кого не секрет. Она передумала. Что ж, передумает еще раз. Такая уж Гвен. Я бы заподозрила, что с ней что-то не так, если бы она не разорвала помолвку хотя бы раз.

Артур морщится, а я бросаю на Моргану сердитый взгляд. Это не особо помогает.

– Не думаю, что хоть кто-нибудь из нас понимает, почему Гвен так поступает. – Я снова смотрю на Артура. – Мы не знаем, откуда это пришло. Почему сейчас. Когда мы видели ее в последний раз, она не сомневалась. Но это было неделю назад. За такой срок многое могло измениться.

Артур смеется, и смех его такой внезапный: разрезает воздух, как меч. Мы только и можем, что смотреть на него, но он продолжает хохотать, пока лицо его не покрывается красными пятнами, а по щекам не начинают бежать слезы.

– Испытание, – выдавливает он между смешков. – Люди. Девять рыцарей. Девять человек, чтобы захватить страну чудовищ, и теперь Гвен больше с нами нет.

– Она будет с нами снова, – утверждает Моргана, но в ее голосе тоже прорывается сомнение.

Артур качает головой, все его тело содрогается от смеха.

– Разве стоит ради этого рисковать девятью жизнями? Нужно все отменить.

– Ты это не всерьез, – охаю я. – И даже если бы ты в самом деле этого хотел, то не смог бы. Если ты это сделаешь, Мордред станет королем, а тебя заклеймят трусом.

Смех затихает.

– А что, если я не хочу быть королем? – шепчет Артур. – Когда я представлял себя на троне, я всегда видел Гвиневру рядом с собой.

Я не нахожу слов и потому просто беру его за руку.

– Ты расстроен, – говорю я. – У тебя разбито сердце. И я понимаю, у тебя есть на это право. Но ты ведь не всерьез. Уверяю тебя, ты станешь великим королем, и неважно, с Гвен или без нее.

– И как же мы это проверим? – мягко замечает Ланселот. – Без Гвен… испытание нам не пройти.

Я вспоминаю слова Мерлина на банкете – о том, что испытание это выглядит невыполнимым, да, но корона – тяжкая ноша. И я верю, что Артур станет правителем – всеми фибрами души. Он справится. Мы найдем способ.

– Письмо ничего не меняет. – Я забираю у Артура пергамент и комкаю его; разрываю на куски – раз, другой, третий, пока написанное не превращается в кашу. – Если для того, чтобы Артур стал королем, нам предстоит завоевать Лионесс, так тому и быть. Завтра мы выступаем, как и планировали. И, когда доберемся, Артур поговорит с Гвен. Мы все исправим.

Между нами повисает тишина, но я все равно ясно слышу невысказанный вопрос. Его озвучивает Моргана:

– А что, если мы не сможем?

Я поджимаю губы.

– Если Гвен не станет нашим союзником, она превратится во врага. – От каждого произнесенного слова мне становится плохо. – Так или иначе, мы завоюем эту страну, и ты, Артур, получишь свою корону.

То, что Артур неровно дышал к Гвен, ни для кого не было секретом. Он запинался рядом с ней, краснел каждый раз, когда смотрел в ее сторону. В самом деле, когда я только познакомилась с Артуром, я поняла о нем три вещи.

Он был великолепен. Он был добр.

И он был по уши влюблен.

Тогда ему исполнилось всего тринадцать, но вот прошло десять лет, и, если бы у меня попросили назвать три вещи об Артуре, я бы не колебалась.

Он великолепен. Он добр.

И он по уши влюблен.

– Не стоит его так сильно дразнить, – сказала Моргана Гвен однажды днем.

Мы сидели втроем на одном из северных лугов: он так зарос маками и хризантемами, что земля вокруг была больше алой, чем зеленой. Так могли бы описать поле битвы поэты.

Мы собирали мак для кухонь – Нимуэ придумала для нас это занятие, когда мы освобождались от уроков. Когда-то это даже работало, но теперь-то мы выросли и поняли, что Нимуэ не было никакого дела до маков. Она просто хотела избавиться от нас на пару часов, и неважно, как именно мы проводили это время.

День для прогулок выдался славный, решила Моргана, и мы с Гвен не стали с ней спорить. Мы отправились на поле вместе, грелись на солнце и разговаривали обо всем и ни о чем.

– Я его не дразню! – Гвен нахмурилась, поднимаясь на локтях и бросая на Моргану сердитый взгляд.

– Элейн? – Моргана повернулась ко мне.

Гвен и Моргана часто не соглашались друг с другом, и, так как Артур и Ланселот давным-давно научились не встревать в их споры, у меня не оставалось выбора – я играла роль медиатора. И она подходила мне как нельзя лучше.

– Но ты в самом деле немного его дразнишь, – заметила я. – Например, этим утром. Его волосы и следы на лице. Помнишь?

Гвен театрально вздохнула и откинулась на спину.

– Это не считается. Он ведь опять уснул за книжкой, и вы сами видели: волосы торчком, на щеке следы от страниц.

– Конечно, видели. И даже посмеялись над ним. Но только ты еще больше растрепала его волосы, не так ли? Только ты провела по его щеке так, словно могла убрать следы.

Гвен замолкла, и на мгновение стало слышно только птичье пение вдалеке.

– Я всех касаюсь, – наконец сказала она. – И я бы сделала то же самое с любой из вас.

– Да, но никто из нас в тебя не влюблен, – парировала я.

Гвен повернулась ко мне и улыбнулась.

– Да ну? Даже капельку? Осторожней, Элейн, не то ранишь мои чувства.

Год назад от ее флирта я бы покраснела и начала заикаться, но, как и к магии, к такому привыкаешь. Я поймала ее взгляд.

– Я люблю тебя. И Моргана тоже тебя любит, пусть в этом и не признается…

Моргана неодобрительно фыркнула.

– Но Артур любит тебя по-другому. Тебе ведь об этом известно, и ты пытаешься уклониться от этого.

Улыбка сползла с лица, и Гвен отвернулась, а потом задрала голову вверх. Веснушек у нее от этого могло бы прибавиться, но мы ведь были не в Альбионе – никто не стал бы ей за это выговаривать. На самом деле веснушки ей очень даже шли.

– Он всегда с ума по тебе сходил, – проговорила Моргана. – Но это больше не детская влюбленность. Ему шестнадцать, он усы растит – и все такое. Не стоит его поощрять, Гвен. Лучше разбей ему сердце сразу, не давай ему ложных надежд.

Гвен не ответила: перевернулась на живот и положила голову на скрещенные руки.

– Гвен? – Я повернулась к ней. – У него ведь нет никакой надежды, так?

Она распахнула глаза, и ее обычно открытое выражение лица словно подернулось облаком. Но до того, как Гвен ответила, Моргана вдруг разра-зилась смехом.

– Конечно нет, Эл. Знаю, ты романтик в душе, но ты ведь знаешь Гвен. И Артура тоже знаешь. Не существует двух менее подходящих друг другу людей.

Что-то опасное проскользнуло во взгляде Гвен, но я не успела понять, что именно.

– Гвен, – повторила я и протянула к ней руку, но она лишь легонько сжала мои пальцы и тут же их отпустила.

– Моргана права, Эл. Мы друг другу не подходим. До ужаса. Ты жила в Камелоте, ты знаешь, какая женщина должна быть подле него. И разве я похожа на них?

– Нет, – призналась я.

Она покачала головой.

– Нет, мое место в Лионессе, с родней. Я должна быть свободной – от корсетов, от дворцового этикета и от манер, от всех этих «стоит» и «не стоит», о которых ты говорила. Счастье для меня в другом.

Она произнесла это с таким убеждением, словно верила в каждое слово, но мне все равно показалось, что это не так. И не только мне.

– Тогда перестань! Сделай ему больно сейчас, чтобы не делать этого потом! – заявила Моргана.

Гвен не ответила сразу… а потом слегка кивнула.

– Конечно. Ты права. Это будет куда добрее.

В защиту Гвен: она старалась. В течение всех следующих недель она все больше отдалялась от Артура. Она не дразнила его, не касалась и почти не обращалась к нему напрямую. Но больно от этого было не только Артуру, но и ей самой. Как луна на небосклоне, Гвен начала угасать на наши глазах.

Не думаю, что кто-нибудь со стороны смог бы это увидеть. Она не страдала в открытую, не вздыхала скорбно, не пряталась в комнате. Но для меня, и для Морганы, и для Артура с Лансом перемена в ней была заметна. И это пугало.

Все началось с ее смеха. Когда-то он был таким звучным, похожим на стихию, а теперь затих. Скрылся за губами. И больше не казался искренним.

Гвен начала спать еще меньше, чем раньше, и если прежде она всегда участвовала в разговорах, то теперь оставалась в стороне. Она все еще была остра на язык, все еще умна, все еще могла разоружить с помощью единственного слова или даже взгляда. Но теперь Гвен толком не жила, а существовала. Говорила, что должна была, улыбалась, когда следовало.

Она превратилась в актера внутри фарса собственной жизни.

И именно это, а не ее холодность по отношению к Артуру, сломало его.

– С ней что-то не так, – с тревогой произнес он, когда мы рылись на книжных полках однажды днем.

Артур вытащил с верхней полки толстый кожаный том – и облако пыли вместе с ним.

Я закашлялась и махнула рукой перед лицом.

– Это же Гвен. – Я отмахнулась не очень-то убедительно. – Ты ее знаешь, Артур. Ее настроение всегда меняется в мгновение ока, она скоро снова станет собой.

Артур фыркнул, глаза его пробежались по странице.

– Настроение? Да я бы отдал свою правую руку за то, чтобы это было всего лишь плохое настроение. Свои легкие за то, чтобы она раздраженно рявкнула на меня и одарила сердитым взглядом. Свое сердце – за ее испепеляющий взгляд… или хотя бы за едкое замечание. Дело не в настроении. И ты это прекрасно знаешь. Что с ней, Эл?

Меня накрыло виной, но я покачала головой.

– Почему ты думаешь, что мне об этом известно?

Он оторвал взгляд от книжки и изогнул бровь.

– Потому что тебе известно все и обо всех. Разве не в этом твой дар?

– Ты ведь знаешь, что нет. – Я забрала у него книгу и сама перелистнула страницы.

Никак не могу вспомнить, что мы тогда искали, но, кажется, старались разрешить какой-то спор. Такое часто случалось: кто-то вспоминал какой-то факт, другой возражал, и мы начинали перепалку, пока не отправлялись искать доказательство.

– Я вижу будущее, Артур. По крайней мере его части.

– Я не про твой дар провидца, – ответил он. – Это не магический дар. Это просто твой дар. Ты понимаешь людей – и Гвен тоже. Так в чем дело? Я что-нибудь не то сделал?

– Конечно нет, – быстро проговорила я. Слишком быстро.

– Элейн. – Артур смягчился.

Я вздохнула.

– Она просто пытается кое-что прояснить, Артур, вот и все.

– Обо мне? – допытывался он. – Она на меня даже не смотрит. Я вчера так задумался, что запутался в собственных ногах на глазах у всех, прямо в обеденном зале, а она даже не посмеялась надо мной.

Я не ответила, но молчание само по себе было довольно красноречивым.

– Я ничего ей не предлагал, – продолжал Артур. – Знаю, у нее чувств ко мне нет. И я ее в этом не виню. Просто… я просто скучаю по своему другу, Эл. Ты ведь тоже по ней скучаешь.

– Кажется, она не хочет давать тебе ложной надежды, – прошептала я. – Но, Артур, не думаю, что это так сильно бы на нее повлияло. Если бы это была ложная надежда. Мне кажется, она пытается сделать как лучше, но ее сердце тоже разбивается.

Артур нахмурился, пытаясь понять, что именно я имею в виду.

– Считаешь, она в меня влюблена?

Я как можно осторожнее произнесла:

– Думаю, она считает, что могла бы тебя полюбить, и это ее пугает.

– Но… почему? Она ведь уже знает, что я чувствую. У меня не особо получалось это скрывать.

Я прикусила губу. Как же лучше всего облечь это в слова?

– Она боится, что это изменит ее.

– Но это не…

– Это изменит ее, – поправила я его, ведь кое-что все-таки видела.

Любовь к Артуру изменит Гвен. И та же любовь уничтожит ее.

– И тебя она тоже изменит. Такова природа любви. Гвен нравится ее жизнь, нравится будущее, которое ее ждет. Она в гармонии со своей тропой. Но любовь к тебе все это изменит.

Артур затих.

– Забавно. Я всегда думал, что Гвен нравится хаос, – произнес Артур совсем не шутливо.

– Хаос, который она сама может контролировать. Хаос, который она сама создала. Но это? Ей придется доверить кому-то часть влияния на свою жизнь. И это ее и пугает.

Артур медленно кивнул, но я заметила, что он уже продумывает план, уже пытается понять, как ему решить эту проблему.

– Я признаю поражение, – сказал он. – Ты была права.

– Насчет чего? – удивилась я.

Он постучал костяшками пальцев по книжке в своих руках.

– Насчет того, о чем мы спорили. Ты была права. Увидимся за ужином.

И он убежал, оставив меня в библиотеке в одиночестве. То есть я думала, что осталась одна, но позади меня, подобно летнему ветерку, вдруг появилась Нимуэ. Я даже не почувствовала, как она ко мне приблизилась.

– Разумно ли это? – почти лениво спросила она, но я услышала то, что скрывалось за этой показной леностью.

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Но моим друзьям было плохо. И мне тоже.

Нимуэ цокнула языком.

– Если не можешь смотреть на боль своих друзей, то тебя ждет трудная дорога.

Внутри все сжалось.

– Если вы надеялись разлучить Артура и Гвен, вам не стоило ее сюда привозить. Вы бы сделали все, чтобы они были как можно дальше друг от друга. Но если они в самом деле любят, и если так решили, и если я смогу найти способ соединить их судьбы…

Я замолчала.

– Ты надеешься их спасти.

– Я думаю, что так им будет сложнее навредить друг другу, – ответила я.

Пальцы Нимуэ провели по моей руке – утешение и предупреждение.

– Тебе ничего неизвестно о любви, Элейн, – сказала она. – Но ты узнаешь о ней.

Я боялась, что после нашего разговора Артур наделает глупостей, что он ухватится за лучик надежды, который я ему подарила, и устроит какой-нибудь большой романтический жест. И оттолкнет еще сильнее и еще раньше, отпугнет ее. Гвен была бы против такого сравнения, но я всегда представляла ее норовистой лошадью. И если Артур сделает что-нибудь удивительно глупое и так на него похожее – вроде признания в любви, – она унесется в закат, только ее и видели.

Но он этого не сделал.

Если б я не знала его, то подумала бы, что он и вовсе забыл о нашем библиотечном разговоре. Он позволил Гвен и дальше отдаляться от нас, не напирал и не пытался привлечь ее внимание. Артур даже не пялился на нее, когда думал, будто она не видит, как делал обычно. Не смотрел на нее, словно на головоломку, требовавшую решения. Артур просто дал ей время и пространство, которых ей так не хватало.

И однажды, через месяц или около того, когда мы с Артуром, Морганой и Ланселотом поедали украденные лимонные пироги на опушке леса, Гвен появилась словно бы из ниоткуда – немного хмурая, с решимостью в глазах.

– Гвен, – поприветствовал ее Артур, и ее взгляд тут же сфокусировался на нем с такой силой, словно всех остальных тут и не было. – Ты в поря…

Она не дала ему закончить: бросилась перед ним на колени, обхватила ладонями его лицо и прижалась губами к его губам.

Все произошло так быстро, что на мгновение все замерли. Никто, кажется, даже не дышал. А потом Артур ответил на поцелуй, положил руку ей на шею и зарылся пальцами в рыже-золотые волосы, удерживая ее на месте.

Может, когда-то для нас всех – для меня, Морганы и Ланса – наблюдать за этим поцелуем, за моментом, полным облегчения, осторожности и желания, было бы неловко. Но на самом деле неловкость не ощущалась. Мне не хотелось отвести взгляд и притвориться, будто я ничего не заметила. Я чувствовала себя на своем месте и знала: так и должно было случиться.

Через секунду Гвен оторвалась от Артура и всмотрелась в его покрасневшее лицо и припухшие губы. Она посмотрела на него, словно он был проблемой, которую она вот-вот собиралась решить, но у нее никак не получалось. А потом она поднялась и подала ему руку.

– Пойдем поговорим, – сказала она.

Это не было просьбой, но и приказом тоже не было. Она констатировала факт.

Артур кивнул и подал ей руку, позволил поднять себя и увести прочь от полянки и от нас. Они даже не попрощались.

22

Я никак не могу уснуть, хоть и знаю, что утром мы отправляемся в Лионесс, и мне нужно набраться сил. На небо восходит полная луна, и я откидываю одеяло и выбираюсь из постели. Я с трудом передвигаюсь в темноте, пока не нахожу свечу: зажечь ее – та еще задача. Наконец я подхожу к тому углу, где спрятан мой ткацкий станок и корзина жемчужных мотков нитей. Ставлю свечу на окно и сажусь, пропуская пальцы сквозь те нити, которые уже вшиты в станок, и наблюдаю за их сиянием.

Я знаю, что у нас все получится. В Лионессе. Знаю.

Но я… не совсем уверена. Я не ткала будущего с тех пор, как вернулась в Камелот, не следила за нитями судьбы уже неделю. Может, если бы я удосужилась сесть за станок, то увидела бы письмо Гвен до того, как она его послала, и неудачу Артура на отборе. Тогда я смогла бы что-нибудь сделать прежде, чем вероятности стали фактами.

Больше я подобной ошибки не совершу.

Разум туманит выпитое вино, от усталости руки слушаются плохо, но я все равно достаю из корзины пряжу – такую мягкую в моих руках.

Через несколько часов мы отправимся в дикие, неизвестные земли. Через пару дней я впервые за десять лет увижу своего отца. Через неделю мы с друзьями окажемся в стране чудовищ, где правит Гвен.

И я ничего не могу с этим поделать. Хотя на самом деле… вроде бы могу.

Гвен будет стоять у окна с распущенными волосами, в слишком большом для нее платье. Подол его запачкается грязью, и та же самая грязь будет виться в ее волосах и стекать по румяным щекам. Она спокойно заглянет за бархатную занавесь.

Под ее окном будет бушевать битва – если ее вообще можно так назвать. Несколько тощих парней в сияющих доспехах, с мечами в руках. Все они в шлемах, но я узнаю их: Гавейна, Ланселота и Артура. Где-то неподалеку, в стороне от всех, будет стоять в черном кружевном платье Моргана: она поднимет руки и призовет магию, но и этого будет недостаточно.

Против них выйдет пятьдесят человек – хотя назвать их людьми все же сложно. Да, они ходят на двух ногах, но формы их грубые, диспропорциональны, а руки и ноги будто сломаны. Они не носят доспехов и шлемов, и их открытые лица с острыми чертами покрыты шерстью. Не волосами – шерстью. У них волчьи уши и носы тоже и странные, звериные зубы. Но я никогда не видела настолько острых зубов: почти как розовые шипы.

Мечи рыцарей не помешают им. Даже когда они ударят в цель и алая кровь побежит по лезвиям и окрасит чудовищную шерсть, они продолжат сражаться. Чудовища не почувствуют удара, им будет все равно, когда отрежут их руки или ноги. Они продолжат биться, вгрызаться своими страшными зубами в металл и сквозь него, добираясь до кожи.

Воздух наполнится криками – такими громкими, что я почувствую их костьми. Но Гвен даже не шелохнется. Она могла бы закончить эту битву одним словом, но она промолчит. Она будет стоять у окна, наблюдать за пролитой кровью. И смотреть на Артура.

И когда один из монстров опрокинет его на землю и сорвет с него шлем, а потом вопьется клыками в его глотку, Гвен не отведет взгляда. Она не станет сожалеть о случившемся, но все равно будет скорбеть.

Артур преклонится перед королем Лионесса – я не вижу его лица, но у него такие же рыжие волосы, как и у Гвен, – и предложит мирный договор. Он пообещает, что король станет богаче всех на свете и сможет справиться с чудовищами, населяющими эту страну. Что сделает Гвен своей королевой, и их отпрыск однажды будет повелевать всем континентом.

Король Лионесса улыбнется, встанет со своего трона и прикажет казнить Артура на месте, а голову его пошлет в Камелот вместе с посланием: Лионесс не преклонится ни перед кем.

Артур и Гвен помирятся, но им быстро наскучат короны, и политика, и испытания. Они сбегут в леса и доживут там до старости, счастливые, полные мира и покоя, не зная, что Мордред превратит Альбион в руины.

Артур так расстроится после разговора с Гвен, что отправится в лес и упадет со скалы.

Гвен уже обещана другому мужчине, которого я не знаю, и Артур заболеет и умрет.

Артур встанет перед Гвен и вытащит меч. На ней будет разорванное шелковое платье, руки ее утонут в крови, волосы – в грязи. Она зарычит под светом луны, и в глазах ее мелькнет голод. У нее нет ни оружия, ни щита, ни доспехов, но страх я вижу только в глазах Артура. В глазах Гвен отразится лишь голод.

Ударит молния, разразится гром, и они сойдутся в схватке, и Артур направит на нее свой меч…

Мы не доберемся до Лионесса. Мы заблудимся в лесах между Шалотом и границей. Лишь Гавейн сумеет вернуться в Камелот, чтобы поведать о случившемся.

Артур поговорит с Гвен. Она расскажет ему о своих страхах, об отце, о том, почему она так боится уезжать из дома в Камелот. Она признается ему в любви. Он пообещает, что они со всем справятся. Она заберет кольцо и наденет его на свой палец.

Мы вернемся в Камелот вместе с Гвен и подписанным мирным договором. Люди будут ликовать, а Мордред – прожигать нас сердитым взглядом. Моргауза покраснеет от гнева.

Артур вызовет на дуэль одно из чудовищ – на дуэль за руку Гвен. Та закатит глаза. Они сразятся. Чудовище победит, одним движением лишив Артура головы.

Артур вызовет на дуэль одно из чудовищ – на дуэль за руку Гвен. Та закатит глаза. Они сразятся. Артур победит, но Гвен откажется выходить за него: она не потерпит, чтобы мужчины воспринимали ее как какой-то приз. Артура казнят на месте за неуважение к принцессе.

Видения продолжают сменять друг друга, вихрь «вероятно» и «быть может», – я перестаю понимать, где заканчивается одно и начинается другое. Я пытаюсь удержаться за то будущее, где мы вернемся в Камелот с победой, но оно уменьшается под тенью всех остальных возможностей и почти исчезает.

В мое окно прокрадывается бледный свет, и я слышу, как просыпается в соседней комнате Моргана… я вцепляюсь в это видение так крепко, словно оно – мой плот в яростной буре. Только оно держит меня на плаву. Единственная надежда.

Это не точный исход. Но это вероятность. И этого должно быть достаточно.

23

Когда Моргана заглядывает в мою комнату, чтобы проверить мою готовность, я уже собрала сумку. Моргана все еще в ночнушке, ее черные волосы в беспорядке, часть прядей взъерошены – думаю, ей самой понадобится хотя бы минут двадцать.

– Я соберусь куда быстрее, чем ты, – с улыбкой обещаю я. – Уверена, Артур и так думает, что мы опоздаем.

Моргана качает головой и поднимает уголок рта.

– Мой дорогой братец так хорошо меня знает. – Она поворачивается и возвращается в свою комнату.

Жду, пока ее шаги не стихнут, а потом подхожу к зеркалу. Теперь оно кажется мне слишком маленьким, а с деревянной рамы слезает белая краска. Даже после того, как его хорошенько почистили, стул перед зеркалом пахнет плесенью.

Вспоминаю, как сидела здесь каждый вечер, пока мать расчесывала мне волосы, не жалея запутанных прядей. Спать я отправлялась с ноющей головой.

Я сажусь перед золоченым зеркалом и заплетаюсь сама, но слова матери все еще звучат в голове.

«Они попытаются использовать тебя», – предупреждала она, говоря о придворных Камелота, и в этом была права. Но теперь я не перестаю думать о разговоре с Мерлином. Может, люди не единственные, кто меня использует. И не только меня, но и остальных тоже. Особенно Артура.

«Думаешь, между людьми и фейри был мир?» – спросил меня Мерлин.

И я так и думала. В конце концов, фейри не умеют лгать – так почему я не должна верить Нимуэ? Но правда напоминала человека, который пытается сохранить лицо: если ты достаточно умен, то многое можно скрыть. А у Нимуэ были целые столетия для того, чтобы отточить свой ум. Я вспоминаю все ее слова о Прежнем Мире и понимаю: да, она говорила именно о мире. О мире для нас. Я думала, это было собирательное «мы», но, может, на самом деле она имела в виду лишь тех, в чьих жилах течет кровь фейри.

Я перевязываю простую косу бледно-желтой ленточкой и смотрю на себя в зеркало. Делаю глубокий вдох.

– Нимуэ, – произношу я ясно и четко.

И сначала ничего не происходит. Но потом по зеркалу идут круги: словно по пруду, над которым идет дождь. Когда поверхность успокаивается, из зеркала на меня смотрит Нимуэ.

Это так странно: мы виделись всего неделю назад, но я уже начала забывать ее лицо. Я почти удивлена, увидев ее вновь. Полагаю, я просто привыкла к тому, насколько в ней мало от человека, но теперь это бросается в глаза.

Черты ее лица остры и в то же время… тяжелы. У нее слишком большие глаза, а обсидиановая кожа почти светится.

– Элейн, – приветствует она меня, а потом продолжает, когда я не отвечаю: – Все в порядке? Тебе стоит быть осторожнее с призывами. Артура уже короновали?

– Нет. – Я прикусываю губу.

Все те сложности, с которыми мы столкнулись после прибытия в Камелот, были вне моего контроля, но я все равно чувствую себя виноватой. Словно подвела ее.

– Артура еще не короновали. Когда мы прибыли, Мерлин назначил ему испытание. Полагаю, невыполнимое.

Нимуэ хмурится.

– Ты доставила мое письмо?

– Да.

– И он прочел его?

– Да. Вчера он позвал меня к себе и… он рассказал о том, что вы не поделили. Что объединенный мир вряд ли будет так уж хорош для человечества. Не знаю, согласна ли я с ним, но мне хотелось бы узнать побольше.

Нимуэ обдумывает это.

– Конечно.

Она не злится. С чего я вообще этого ожидала? Я никогда не видела ее гнева. Не уверена, что в ней он вообще есть.

– Мы с Мерлином не всегда сходились во мнениях, – медленно проговаривает она. – Я надеялась, что Артур убедит его: у фейри добрые намерения. Мы ведь вырастили человеческое дитя. Согласись, с ним никогда не обращались как с низшим существом.

Я дергаюсь, вспоминая про гонку, про то, как другие молодые фейри хотели унизить Артура. Они никогда не видели в нем ровню. Я рассказываю об этом Нимуэ, и выражение ее лица на секунду туманится, она колеблется.

– Ненависти можно научить, Элейн, – ровно произносит она. – Действия тех детей непростительны, жаль, что ты мне об этом не рассказала. Но я понимаю их порыв. И ты тоже должна его понять. Люди изгнали их на остров, многие семьи разметало по свету. У людей и фейри много различий, но наша молодежь так же эмоциональна и скора на выводы, как и ваша. А может, и более того. Они злятся и срывают свою злость на том, в ком их приучили видеть врага. Но если наш план сработает… если Артур преуспеет… для злости не останется места. Как и для ненависти. Мы будем жить в мире.

Вот оно, снова это «мы».

– И у людей тоже будет мир? – переспрашиваю я.

Улыбка ее открыта и бесхитростна.

– Да, – выразительно отвечает она. – Правление Артура принесет мир всем – и людям, и фейри, и тем, кто застрял между ними.

Я пытаюсь найти лазейку в ее словах, но так и не нахожу. Кроме одной и очень важной: она верит в то, о чем говорит. И насколько объективна ее правда… об этом никто не расскажет мне. Она замечает мои сомнения и подается вперед, словно между нами нет стекла и она может до меня дотронуться.

– У тебя еще остались вопросы, – мягко произносит она. – Конечно. Иного от тебя я и не ожидаю, Элейн. И я отвечу на любой из них, насколько смогу это сделать. Я клянусь тебе в этом. Но сейчас важно только одно… я желаю Артуру успеха так же, как и ты. Мы на одной стороне. Ты в это веришь?

Я киваю сразу же. В этом я уверена.

– Хорошо. Тогда скажи мне… в чем дело?

Я рассказываю ей о том, что стряслось с нами после приезда в Камелот: об испытании, о рыцарях, о кознях Мордреда и о письме Гвен. Я не скрываю и своей ночи над станком, и своих видений в нитях.

Нимуэ поджимает губы.

– Что я сказала тебе о плетении в самом начале, Элейн? – шепчет она.

Я снова оказываюсь в пещере на Авалоне: Нимуэ стоит подле меня и показывает свое зеркало. С его помощью она призывает видения. Я слышу ее низкий, мелодичный голос – она словно напевает мне на ухо колыбельную. Я чувствую касание ее руки – направляющее, но холодное, гладкое и не похожее на человеческое.

– Будущее не утверждено до тех пор, пока не становится прошлым, – говорю я.

Она кивает.

– Пусть сотни – может, и тысячи – версий Артура не преуспеют. Но ты уже знаешь, что одна из них победит. А знаешь ли ты как?

Я качаю головой.

– Не совсем. Я знаю, чего лучше не делать: не позволять ему устраивать дуэль за руку Гвен. Не допускать битвы. Я знаю, чего ему не стоит говорить или делать.

– Тогда этого будет достаточно. Для начала. Но Гвен… Гвен по большей части человек, – вздыхает Нимуэ. – На ее счет никогда не угадаешь.

– На ее счет – чаще, чем на счет любого из нас. Кажется.

Нимуэ громко смеется и качает головой.

– Пусть тебе так кажется. Но я уверю тебя: это неправда. Все вы – вероятности. Гвен с ее внутренним пламенем даже более стабильна… вы хотя бы знаете, чего от нее ожидать.

– Я думала, что смогу рассчитывать на ее любовь к Артуру. Но в некоторых видениях… она позволяет ему умереть. Словно ей все равно. Словно Артур для нее – всего лишь незнакомец.

Нимуэ перестает улыбаться и вздыхает.

– Я верю, что она любит его. Но любовь – изменчивая сила, она всегда относительна. Она любит Артура, да, но что она любит еще больше?

Я жду продолжения, но Нимуэ молчит.

– Это все твои советы?

Нимуэ грустно улыбается.

– Ох, Элейн. Я не сказала тебе ничего, чего бы ты и так не знала. Я хорошо тебя обучила. Мне остается лишь пожелать вам удачи. Больше не связывайся со мной… только в крайнем случае.

Я прикусываю губу и киваю.

– Я… не ожидала, что мне будет так трудно, Нимуэ, – признаюсь я. – Я думала, что Артура примут в Камелоте с распростертыми объятьями, что люди порадуются его возвращению. Но ему тяжело. И мне тоже. Как он может стать королем, если не в силах подарить людям счастье? Его положение на троне всегда будет в опасности.

– Да, – отвечает Нимуэ. – Но с этим вам предстоит разобраться потом, Элейн. Для того чтобы сохранить трон, его сначала нужно занять.

Мы уезжаем с рассветом: солнце окрашивает серый камень Камелота в кровавую пастель. Нас всего четырнадцать, считая рыцарей и повара. Больше похоже на разведывательный отряд, чем на королевских посланников. А до армии и подавно не дотягивает.

Выложенные булыжниками улицы пусты в это время суток, но несколько человек все же вышли нас провожать. Артур машет им, выкрикивает приветствия и пожелания доброй воли. Люди отвечают ему тем же и улыбаются. Похоже, благородные сэры редко так расположены к ним. Кто-то называет Артура принцем. Еще кто-то кланяется и зовет королем.

Нельзя списывать со счетов простой народ. Знать нас не особо поддержит, но нам нужны свои люди. Артур, конечно, показывает свою доброту не из-за этого: он таков по природе.

И его доброта придает мне сил. Может, Нимуэ права и люди – непостоянные создания, непредсказуемые и вечно изменяющиеся. Но кое-что в этом мире неизменно, и прежде всего – доброта Артура. Его бескорыстие. Он не станет биться за Гвен, не вызовет чудовище на дуэль, не оскорбит короля. И не потому, что я предупредила его об этом, а потому, что таков он есть.

Многое может пойти не так, но я верю в Артура. И этого достаточно.

24

На ночь мы останавливаемся в лесах на полпути между Камелотом и Шалотом, уставшие и недовольные – все, кроме Ланселота, чья нечеловеческая выносливость не способствует улучшению общего настроения. Особенно когда он предлагает доехать до Шалота без отдыха.

– Мы доберемся туда только с рассветом, – возражает Артур, прежде чем я успеваю рявкнуть на Ланселота. – К тому же нам надо поесть и поспать. Ладно, может, тебе и не нужно. Но всем остальным не помешало бы. И лошадям тоже.

– Нам хватит и лежанок, но для женщин лучше установить шатер, – предлагает Гавейн, косясь на Моргану и меня. – Я помогу.

– Не нужно, – улыбается Моргана, а потом достает из седельной сумки палатку.

– Моргана! – шиплю я.

Моргана распахивает глаза.

– Ну что? Если мы вернемся с победой, Артура коронуют и магия больше не будет смертельным приговором. А если не вернемся… что ж, так и так умрем, а?

Я оглядываюсь: рыцари смотрят на Моргану с опаской и восхищением, но все молчат.

Наконец прокашливается повар.

– Может, и с костром тоже поможешь?

Он – таинственная фигура, этот повар. У него слишком длинные темные волосы, и они почти закрывают его глаза. Нижнюю часть лица он заматывает красным платком, потому что боится заразиться.

«Если я заболею, – объяснил он Ланселоту, который и задал вопрос, – вы все заболеете сразу после».

Гавейн окидывает его подозрительным взглядом, но Моргана смеется и бежит ему помогать.

– Ты в порядке? – спрашиваю я у Гавейна.

Он отрывает взгляд от повара и застенчиво улыбается.

– Все в порядке. Просто на мгновение его голос показался мне знакомым. Похоже, я устал куда больше, чем думал.

Все принимаются раскладывать свои лежаки и другие вещи, но мне делать нечего: Моргана ведь уже справилась с палаткой.

– Может, нужна помощь? – предлагаю я. – Дара Морганы у меня нет, но лишние руки никогда не повредят.

Гавейн улыбается.

– Если не возражаешь, – соглашается он.

– Элейн, – зовет меня Ланселот. – Нам нужны еще дрова.

Я нахожу глазами костер и горку сухих веток рядом. Может, про костры я мало что знаю, но, похоже, этого нам хватит до самого утра. Так я Ланселоту и отвечаю, но он лишь пожимает плечами.

– Может, и так. Но я бы предпочел знать точно и не сидеть потом в кромешной тьме, где веток не найти.

Этого я хочу меньше всего: не из-за холода, а потому что тогда мне придется выслушивать Ланселота и его «я же говорил». Поэтому я адресую Гавейну извиняющуюся улыбку и ухожу в лес.

Через пару мгновений позади меня трещит ветка, я резко разворачиваюсь и роняю собранное.

– Это всего лишь я. – Ланселот подходит ко мне с поднятыми руками, словно я дикий зверь, готовый убежать или атаковать при малейшем движении.

На самом деле на какое-то мгновение мне хочется так и сделать.

– Думал, тебе не помешает помощь.

Я нагибаюсь за упавшими ветками.

– Почему ж тогда сам не пошел? Работа не для двоих.

Ланселот пожимает плечами и забирает у меня ветки.

– Может, я просто хотел погулять с тобой по лесу, Шалот, – он растягивает губы в улыбке. – Может, подумал, что это будет романтично.

– За последние семь лет ты не особо гнался за романтикой. – Я хмурюсь. – Но, полагаю, на Авалоне ревновать тебе было не к кому. Я тебе не принадлежу, Ланс.

– И ты прекрасно мне это объяснила, и я даже с тобой не спорил, – без запинки тарабанит он. – Он тебе нравится?

Я пожимаю плечами.

– Я его не знаю. Да мне сейчас и не до ухаживаний, если ты не заметил. Но до сей поры он был добр, и я не вижу причин не отвечать ему тем же. Он – один из нас, Ланс. Нравится тебе это или нет.

Он не вздрагивает – просто ловит мой взгляд.

– Один из нас, – повторяет он. – Что ты имеешь в виду?

– Просто… нас ведь растили для того, чтобы мы поддерживали Артура, так? Чтобы были его союзниками, его приближенными. Гавейн… тоже такой. В каком-то смысле. Не могу объяснить, но так и есть.

Ланселот качает головой.

– Вовсе нет. Не такой. Мы… ты, я, Гвен, Моргана и Артур… мы все – другие. Авалон связал нас. Никто нас не поймет так, как мы понимаем друг друга. Да, я знаю, что другие люди могут быть хорошими. Но в конце концов все сводится к нам. Мы против всего мира.

Я отвожу взгляд, и Ланселот берет меня за руку.

– Ну вот, опять. – Он подходит ближе. – Ты не согласна. Почему?

Я колеблюсь.

– Я вижу лишь вероятности. Нимуэ сказала, что в будущем нет ничего определенного, пока оно не становится прошлым. Но есть такие вероятности… будущего… где ты ошибаешься.

– Так не дай мне ошибиться, – просит он.

Как будто это так легко. Он отпускает мою руку и прикладывает ладонь к моей щеке.

– Судьба – это хорошо, Шалот, но она – ничто без нас самих, без нашего выбора. Я это знаю. И знаю, что выбрал и что буду выбирать всегда.

Я подхожу ближе, но не успеваю сделать того, о чем потом пожалею – по лесу разносится голос Морганы. Ужин подан.

Делаю шаг назад благодарная Моргане и отпускаю руку Ланса.

– Пособирай еще веток, раз уж это была твоя идея. – Удивительно, но голос мой даже не дрожит.

– Элейн… – начинает он, но я качаю головой.

– Нам нужно подумать о коронации Артура. До того больше ничто не имеет значения.

Он удерживает мой взгляд, и, клянусь, в тот момент Ланселот видит меня насквозь. Все опасные мысли о нем и моих видениях, каждую уродливую, вывернутую наизнанку часть меня.

– Артур мне как брат. Конечно, он важен. – Ланселот понижает голос, словно готовится поделиться секретом, который тут же затеряется среди деревьев. – Но ты, Шалот… ты – мое солнце. Без тебя ничего не просыпается. Ничего не растет. Без тебя есть только тьма.

Я смотрю на него, не в силах отыскать слов.

– И, – продолжает он, и сквозь его фасад снова проступает улыбка, – если уж на то пошло, на Авалоне у нас тоже хватало романтических моментов. На водопаде, например.

У меня пылают щеки: я вспоминаю тот залитый солнцем день, запах травы и моря.

– Ты так боялась подходить к воде. Помнишь?

Я помню. Помню страх, который рос во мне, помню, как Ланселот взял меня за руку и завел в реку. Помню, что тот самый страх, который грозился меня уничтожить, превратился в ничто. Помню, что чувствовала себя в безопасности – и в то же время словно на пороге чего-то великого и пугающего, но совсем не связанного с водой.

Это не походило на окружавшие меня в Камелоте баллады о прекрасных, застенчивых девах и доблестных рыцарях с чистыми сердцами, которые спасали их от зла. Но, должна признаться, это все же было романтично.

Я снова делаю шаг вперед – движение, которое даже не похоже на выбор.

– Тогда ты мне доверилась. – Он протягивает мне руку и кладет ее мне на талию. – Разве я позволил тебе утонуть?

– Ланс, – начинаю я, но прежде, чем продолжить… прежде, чем произнести то, о чем я потом пожалею…

– Элейн! – доносится до нас голос Морганы.

И я вспоминаю слова Нимуэ.

Любовь – изменчивая сила.

Она все усложняет: достаточно взглянуть на Артура и Гвен. А еще больше сложностей нам ни к чему. Поэтому я разворачиваюсь и ухожу прочь, обратно к лагерю, где и топлю в разговорах свои сбившиеся мысли.

Ночью, когда мы с Морганой готовимся ко сну в тусклом свете одинокой свечи, она вздыхает и кидается в меня свернутой ночнушкой. Та прилетает прямо мне в лицо, и я не успеваю увернуться.

– Эй! – протестую я как можно тише.

Стены у палатки тонкие: я слышу каждое движение рыцарей, каждый их шаг, каждый вздох, каждый храп.

Моргана бросает на меня озадаченный взгляд и приподнимает одну бровь.

– Ты что-то притихла за ужином. Что случилось?

– Ничего. – Я снимаю дорожное платье. – Я просто… думала про Гвен. Про испытание. Про то, что увижу завтра отца. Столько всего происходит.

Моргана не отвечает и помогает мне расшнуровать корсет. Я отвечаю ей тем же. Потом мы обе переодеваемся в ночнушки и забираемся на лежанки. Моргана тут же поворачивается ко мне.

– Не сомневаюсь, что все это в самом деле тебя беспокоит, – шепчет она. – Но это ведь не все, так?

Пламя свечи мерцает между нами, половина лица Морганы скрыта в тени. Ее фиолетовые глаза кажутся еще темнее: цвета аметиста, который украшал стены Пещеры Пророчеств на Авалоне.

Я закусываю губу и натягиваю одеяло до подбородка, а потом рассказываю о том, что случилось в лесу. Остальное ей известно – не считая моих видений. Хотя я бы удивилась, если бы она не догадалась хотя бы о чем-то. Я никогда не говорила о своих чувствах к Ланселоту, но мне и не нужно было. Моргана знает. И Гвен, наверное, тоже.

– Сердце Ланселота переменчиво, это нам известно, – шепчу я. – Через пару дней он найдет себе дикую лионесскую девчонку и влюбится в нее по уши. Такой уж он. И это к лучшему. Артур и Гвен и так устроили достаточно шума со всеми этими чувствами. Не нужно усложнять все еще больше.

Моргана отвечает не сразу: она смотрит на меня так, словно я – открытая книга. Я не отвожу взгляда, но Моргана и так видит меня насквозь.

– Я тебе так завидовала, – произносит она наконец.

От одной только этой мысли мне становится смешно… что ответить? С тех самых пор, как я встретила Моргану, я завидовала ей. Ее уверенности и силе, ее наглости и храбрости. Как она могла завидовать мне? Я не отвечаю, и Моргана продолжает:

– Видеть будущее… это могучий дар. Такие знания… такая сила. Этого я хотела когда-то больше всего на свете.

– Ты хорошо это скрывала, – с усмешкой выдавливаю я. – К тому же ты ведь умеешь создавать вещи. Изменять их. Призывать.

– Да, – отвечает Моргана. – Вещи. Сила Гвен заключена в природе, твоя – в людях. Но моя… это всего лишь вещи. Неодушевленные предметы. Может, мой дар и кажется масштабным, но факт остается фактом. Я завидовала тебе. Вам обеим.

Молчу, все еще силясь смириться с ее признанием.

– Почему ты рассказываешь мне об этом сейчас?

Моргана перекатывается на спину и смотрит в потолок палатки.

– Потому что я никогда не задумывалась, как это сложно. Что эти знания могут с тобой сделать.

Я хмурюсь.

– И что же они со мной сделали?

Она вновь поворачивается ко мне и легонько улыбается.

– Ты боишься своего вечного спутника. Ты смотришь на то, как мальчишка, в которого ты по уши влюблена, признается в своих чувствах, и видишь только вероятность того, что любовь эта может завять.

– А ты думаешь, этого не случится? Ты ведь знаешь его, Моргана. Любовь – это слабость. Ты ведь всегда говорила мне: используй чужую любовь против них, но охраняй свое собственное сердце железом и сталью. Защищай его всеми способами. Потому что тот, кто заберет твое сердце, будет властвовать над тобой.

Моргана хмурит брови.

– Я правда такое говорила? – удивляется она.

Я пожимаю плечами.

– И не раз. Слово в слово. Я хорошо это запомнила.

– Дева, Мать и Старуха, я иногда та еще заноза, а?

– Иногда? – произношу я, и Моргана тут бросает на меня сердитый взгляд.

– Что ж, прости меня, – выдыхает она. – Ты – последний человек, кого мне стоило бы призывать к осторожности. Ты и так уже слишком осторожна.

Я фыркаю.

– Да ну, Моргана, неужели ты в самом деле веришь в то, что Ланселот может хранить кому-то верность?

Она отвечает не сразу.

– Я думаю, то, что мы так давно друг друга знаем, не играет нам на руку. Нам сложнее поверить, будто люди меняются. А людям сложнее над собой расти.

– Думаешь, он вырос?

Моргана, должно быть, уловила нотку скептицизма в моем голосе.

– Не знаю, Эл. Но он любит тебя, а ты любишь его. Очевидно.

– Пока да. Он влюблен в меня сейчас.

– Может, так. А может, и нет. Но узнать можно лишь одним способом.

– Разбив собственное сердце?

Моргана закатывает глаза.

– Разбитое сердце – это не смертельно, знаешь ли. Так может показаться поначалу, но я клянусь, это не так. Ты ведь видела: и я, и Гвен это переживали. И я не сожалею о том, что было до того. Думаю, Гвен тоже. Такова жизнь, Элейн. Ты падаешь, поднимаешься и пытаешься снова. Ты так сосредоточена на финале, что забываешь наслаждаться процессом.

Что на это ответить? Слова ее ныряют прямиком мне под кожу. Если мы продолжим об этом говорить, я сойду с ума, и потому я меняю тему.

– Думаешь, Гвен сожалеет об Артуре? То письмо… такое короткое. В нем толком ничего и не было. Ничего личного, так уж точно. Словно письмо от незнакомца.

Моргана обдумывает это.

– Эмоции Гвен горячи, как пламя. Иногда ей легче и вовсе их отключить, чтобы защитить саму себя. И Артура тоже. Не знаю.

– Как думаешь, что мы увидим в Лионессе?

Моргана хмурит брови.

– Не знаю, – повторяет она. – Но я по ней скучаю. Обстоятельства так себе, и я не знаю, чего нам ждать, но буду рада ее увидеть.

– Я тоже по ней скучаю, – отвечаю я и вспоминаю Гвен из своих видений, холодную и безучастную, наблюдающую за смертью Артура.

Она совсем не похожа на ту Гвен, которую я знаю. Но предательский голосок внутри меня шепчет, что это тоже она. Та версия Гвен – ее часть, так или иначе.

– Нам нужно поспать, – наконец произносит Моргана. – Знаю, ты в раздрае от того, что завтра мы увидимся с твоей семьей. Но я жду не дождусь, когда смогу поспать в нормальной кровати.

Моргана подается вперед и задувает свечу. Нас тут же накрывает кромешная тьма. Дыхание ее выравнивается, а потом Моргана начинает сопеть, но я уснуть не могу. Вместо этого я смотрю в ночной воздух. Мысли мои полным страха и вероятностей, в которых все так легко может пойти наперекосяк.

25

Я познакомилась с Ланселотом и Гвен за завтраком в свой первый день на Авалоне. Из всех мест на острове обеденный зал казался мне наименее чужим: здесь не было петляющих тропинок, корявых деревьев и рек с русалками, готовыми тебя утопить. Я видела всего лишь комнату с большим столом из отполированного черного мрамора на всю длину здания – такие встречались и в Камелоте. Стулья здесь стояли простые, деревянные, с прямыми спинками и без подлокотников. На столе было полно тарелок и расписных фарфоровых чашек с едой: с привычными мне яблоками и тостами, но и странностей тоже хватало вроде булок в форме маргариток, фиалок с кристальными лепестками, круглых фруктов размером с ладонь, зеленых и покрытых шипами, горшков с джемом цвета новенькой золотой монеты. И у каждой тарелки стоял серебряный кубок с водой.

Моргана отвела меня к дальнему концу стола, где в одиночестве сидела девочка примерно моего возраста: отсюда я могла видеть только каскад ее рыжих волос, освещенных свечами, и спину. Волосы эти, кажется, целый месяц не расчесывали.

– Элейн, – представила меня Моргана. – А это Гвиневра.

Девочка окинула меня взглядом через плечо, и я замерла. При дворе хватало красавиц, высоких и элегантных, с сияющей кожей, тонкими костьми и уверенными улыбками, но рядом с Гвиневрой все они показались бы простушками. Хотя каждая черта ее внешности отдельно казалась тем, что меня приучили считать недостатком. Кожа ее была цвета солнечной бронзы, на высоких скулах сиял румянец. Толстые изогнутые брови лежали высоко над зелеными глазами, походившими на кошачьи (но совсем не домашней, прирученной кошки, скорее, как у диких животных, которых я видела на картинках). Челюсть ее выглядела массивной и квадратной, а губы – полными, но не четко очерченными. Лицо ее усыпали веснушки. От такого женщины при дворе в Камелоте пытались избавиться всеми возможными способами, но Гвиневра держалась так, словно все ее недостатки были достоинствами. И это стало правдой.

– Привет! – Она жевала яблоко, и приветствие ее прозвучало невнятно.

Гвиневра остановилась, сделала глоток и улыбнулась, но не смущенно, а так, словно делилась с нами какой-то личной шуткой.

– Моргана писала о тебе. В письмах. Я надеялась, она сможет захватить тебя с собой.

– Я тоже рассказывала о тебе Элейн. Немного. – Моргана опустилась на стул напротив, и я последовала за ней.

– Моргана говорила, ты из Лионесса? – спросила я у Гвен.

Мне рассказывали, что Лионесс был дикой страной, полной чудовищ, которые ходили на двух ногах, как люди, и людей, которые бегали на четвереньках, подобно зверям. Лионесс представлялся мне тусклым, серым и мрачным. Я почти не могла представить, что Гвиневра, с ее яркими волосами, глазами и улыбкой, родилась в таком месте. Когда Моргана упоминала подругу из Лионесса, я представляла сгорбленную девочку с лицом жабы, которая скорее укусила бы меня, чем одарила улыбкой. Я ожидала увидеть монстра, выращенного чудовищами. Нечеловека. Тогда я подумала, что Гвен выглядит обычной, совсем как я, но после познакомилась и с более дикой ее стороной. Клыков в буквальном смысле у нее не было, но с тем же успехом они могли прятаться в уголках ее ослепляющей улыбки.

Услышав название своей страны, Гвиневра засветилась.

– Да. – Она чуть выпрямилась. – Ты о ней слышала?

Я покачала головой: еще не хватало рассказывать ей о слухах, которыми меня кормили. Особенно с учетом того, что правды в них, похоже, и не было.

– Нет, но я родилась в Шалоте, соседней стране.

– Приезжай ко мне, – тут же просияла Гвен. – Там так красиво… погостишь.

Разве стоит раскидываться такими предложениями в сторону того, кого только что встретил? Но прежде, чем я ответила, в разговор вклинилась Моргана:

– Элейн, тебе там не понравится… слишком темно. Сплошные дикие леса и туманные болота…

– И чудовища? – не выдержала я.

Гвиневра рассмеялась.

– Чудовища, – усмехнулась она. – Все в глазах смотрящего. Уж сколько я всего слышала о так называемых людях Альбиона… и их тоже можно назвать монстрами.

– Не могу не согласиться. – Моргана дотянулась до тоста и джема. – Но, в самом деле, Гвен. Лионесс – не для слабых сердцем. Я слышала, как оттуда в ужасе бежали рыцари.

Гвиневра нахмурилась и беспечно пожала плечами.

– Может, королю стоит получше выбирать себе рыцарей, – холодно отозвалась она, а потом бросила взгляд на группу фейри, которые только что вошли в залу. – Давайте спросим Ланселота.

Мне все еще сложно было привыкнуть к такому количеству фейри. Их голые руки покрывала чешуя, из-под уложенных волос поднимались рога. У меня голова кружилась от одного взгляда на них, таких бесстыжих, но отвести его тоже не получалось.

Я догадалась, что Гвиневра обращается к мальчику, который выглядел примерно на наш возраст и, кажется, был человеком Он стоял рядом с женщиной с золотой кожей, такой же, как у него, но ее волосы были цвета морской волны, а его – обычными черными. Он посмотрел на нас: глаза его остановились на мне. Он нахмурил брови, и я тут же отвела взгляд: он понял, что я пялюсь! Я успела заметить, что он поцеловал женщину в щеку и направился в нашу сторону.

– Утро доброе! – поприветствовал он Гвен и Моргану, улыбнулся, а потом опустился на стул напротив меня.

Волосы его были взъерошены, зеленые глаза осмотрели каждую из нас и задержались на мне.

– А ты кто будешь?

– Элейн, – представилась я, несколько пораженная его прямотой.

– Я отыскала ее в Камелоте, – объяснила Моргана с такой интонацией, словно хвалилась мной, как любимой игрушкой. – Она – провидец.

Ланселот окинул меня оценивающим взглядом, а потом посмотрел на Моргану.

– И Нимуэ… об этом известно?

– Конечно, – ответила Моргана. – Она обрадовалась, что я ее нашла.

Так странно было слышать, как люди говорят обо мне, но не со мной. Странно, но не неприятно.

– Нимуэ приняла меня очень радушно. – Это было небольшим преувеличением.

Ее зловещий голос все еще раздавался в моей голове.

Странные глаза Ланселота вперились в меня так, что мне стало неуютно, и я снова отвела взгляд.

– Здесь все так ново для меня, – призналась я. – Не думала, что моим даром можно гордиться.

Я ждала, что Моргана снова начнет рассказывать обо мне, словно моя жизнь – какое-то увлекательное приключение, но вместо этого она легонько улыбнулась и взяла меня за руку.

– Нимуэ многому тебя научит.

Это меня удивило.

– Нимуэ будет учить меня сама?

Она смотрела на меня так, словно я – головоломка, которую она не в силах решить. У меня мурашки от этого по коже бежали, и я не была уверена, что смогу находиться с нею рядом. Что уж тут говорить про регулярные занятия.

Но Моргана лишь рассмеялась.

– Нимуэ – лучший провидец на острове.

Как будто это все объясняло. То есть это, конечно, объясняло кое-что. Но вопросов у меня прибавилось.

– Но она ведь Леди Озера, – заметила я. – Разве у нее нет более важных дел?

Гвен покачала головой.

– Чем провидец из Альбиона? Не могу представить, кем бы она заинтересовалась больше.

Гвен тут же вернулась к своему завтраку и потому вряд ли увидела на моем лице страх. Но Ланселот это заметил и поймал мой взгляд. Я ожидала, что он что-нибудь скажет, но вместо этого он еще секунду посмотрел на меня и промолчал.

Завтрак подошел к концу. У Гвен и Морганы были свои уроки, и потому Моргана предложила Ланселоту показать мне остров.

Не успела я отреагировать, как Ланселот резко ответил:

– Не могу.

Гвен фыркнула.

– И что у тебя за важные дела такие? – спросила она, а потом заметила выражение его лица. – Ах, встреча с… как уж там ее звали?

Ланселот прокашлялся и покраснел. Назвал имя, которое уже стерлось из моей памяти: их было столько… что в какой-то момент я перестала их различать.

Моргана закатила глаза.

– Что ж, перенеси встречу. Нельзя же оставлять Элейн одну в незнакомом месте.

– Да все в порядке, – запротестовала я. – Правда. Может, мне лучше подремать после вчерашнего. А к тому моменту, как я проснусь, вы уже освободитесь.

Но Моргана не сдавалась.

– Ланселот! – предупреждающе заявила она.

Ланселот поднял на нее взгляд, и какое-то время они, казалось, молча переговаривались, а потом он отвернулся и вздохнул.

– Ну хорошо. – Он повернулся ко мне. – Экскурсия так экскурсия.

Моргана поднялась из-за стола и чмокнула Ланселота в щеку – чем немало его удивила.

– Артуру бы поучиться у тебя. Вот оно, поведение настоящего рыцаря.

– Ну что ты устраиваешь сцену, – прорычал Ланселот, оглядевшись по сторонам и заметив группу фейри с яркими волосами и звездной кожей, которые яростно перешептывались. – И где он, кстати?

– У Артура ранние занятия в библиотеке. – Гвен тоже поднялась. – И я намерена к нему присоединиться.

Они ушли, и я повернулась к Ланселоту.

– Не стоит из-за меня отменять свои планы, – сообщила я ему. – Мне не нужна сиделка. Я справлюсь.

На одно ужасающее мгновение я подумала, что он так и сделает, но он покачал головой.

– Да все в порядке. – Он махнул рукой. – Я все равно собирался ее бросить. Ты просто чуть отдалишь этот неприятный разговор. И насмешки Морганы тоже, когда она начнет свое «Я же говорила».

– Ох, – сказала я. – Что ж, если ты в самом деле не против…

– Я против того, чтобы ты свалилась в обморок на полпути к горе. Ты почти ничего не поела.

Я опустила взгляд в тарелку, на которой все еще громоздилась кучка фруктов и выпечки. Остальные расправились с завтраком в два счета, но у меня и кусок в горло не лез. И не потому, что я не проголодалась… просто в моей голове не утихали страшные истории о еде фейри и о том, как она туманила разум. Приступив к ней, ты не мог остановиться и уедался до смерти. Я порезала яблоко, которое ничуть не отличалось от того, которое я сорвала бы в Альбионе: только это было чуть ярче, хрустело чуть громче. Я моргнула, ожидая, что оно начнет гнить прямо на моих глазах, но этого не произошло. Выпечка тоже осталась просто выпечкой: слоями, сахарными фиалками и розами. Невероятно красивыми, да, но вполне нормальными.

– Ты что… думаешь, тебя отравят? – спросил Ланселот, наблюдая за тем, как я осматриваю булочку с розами.

Тогда я еще не знала его и не могла понять: он просто удивляется или считает меня идиоткой?

Я прикусила губу.

– В Альбионе рассказывают, что еда фейри зачарована, – призналась я.

– На Авалоне рассказывают, что еда людей на вкус как грязь, – ответил Ланселот с презрением, которое меня задело.

– Еда есть еда, – отреагировала я. – Какая-то на вкус хороша, а какая-то нет. Но на грязь ничего не похоже.

Он откинулся назад и разочарованно вздохнул. С чего бы?

– Что ж, а наша еда не зачарована. Хотя вот с водой нужно быть аккуратнее. Я бы держался от нее подальше.

Я с ужасом посмотрела на свой кубок – единственное, чему я здесь доверяла. Единственное, что попробовала. Вода есть вода… но, похоже, не на Авалоне.

Ланселот мрачнел еще несколько мгновений, а потом рассмеялся.

– Ох, видела ты бы свое лицо. Все с ней нормально, с водой. И с едой тоже.

Я покраснела и попыталась скрыть это, отпив из кубка. Но к еде так и не прикоснулась, и Ланселот это заметил.

– Однажды тебе все-таки придется поесть, – заметил он.

Я с опаской ткнула вилкой в фиалковый «лепесток» и поднесла его к губам. Кристаллы сахара тут же растаяли на языке, и я поняла, что они не только походили на фиалку, но и напоминали ее по вкусу. По крайней мере, пахли так же, ведь я, конечно, никогда не ела фиалок. Каким-то невероятным образом это булочка вдруг превратилась для меня в деликатес.

Я сделала могучий глоток и поняла, что Ланселот за мной наблюдает. Ждет реакции. Я как следует распробовала булочку. В своей жизни я съела их немало, но ни разу не встречала ничего похожего.

Я схватилась за салфетку и утерла уголки рта.

– Теперь я понимаю, почему фейри думают, будто еда людей на вкус как грязь. Она съедобна, но совсем не похожа на это.

Я потянулась за следующей «фиалкой», но меня остановил смех Ланселота. И чем больше он смеялся, тем меньше мне это нравилось. Он смеялся не вместе со мной, как делала Моргана. Он смеялся надо мной и напомнил мне этим Моргаузу и ее подружек.

– Ты такая смешная со своими вилкой и ножом. – Он схватился за грудь.

Я опустила взгляд на столовые приборы, а потом снова посмотрела на Ланселота. Что здесь смешного? Я правильно их держала: во дворце давали уроки этикета. Завидев мое недоумение, он покачал головой.

– Я просто никогда не видел, чтобы кто-нибудь так ел что-то, кроме мяса.

Он потянулся к булочке пальцами, оторвал лепесток и закинул в рот. А потом стряхнул крошки.

– Так куда легче, – сообщил он после того, как проглотил угощение.

Я нахмурилась. Моя мать бы в обморок упала, если бы увидела, как кто-то ест руками. А если бы она поймала за этим занятием меня, то попросту убила бы. Но я совсем не поэтому держалась за свои вилку и нож. На первый взгляд другой способ казался легче, и вроде бы все за столом справлялись пальцами. Но я намеренно пронзила следующий «лепесток» вилкой: я не хотела, чтобы Ланселот победил.

26

Так странно: я не называла Шалот домом уже десять лет, но как только мы пересекли реку, отделяющую владения моего отца от Тинтагеля, кровь в моих жилах запела колыбельную голосом моей матери. Здесь даже воздух ощущался иным, хоть я и не могу понять, как именно. Что-то в нем было знакомым.

Здесь все пронизано детством: пикниками на лугу, смехом братьев, низким голосом отца, который просит их успокоиться, и прохладными пальцами матери в моих волосах.

– Добро пожаловать домой, Элейн, – произносит Артур на другой стороне реки. На стороне Шалота.

Остальные пока еще позади нас, переводят через реку коней, но я смотрю только вперед – на зеленые холмы, небо цвета лазури и белые пятна лилий, растянувшиеся до самого горизонта.

Отец называл меня Лилией, потому что этот цветок был на нашем гербе. Первая дочь, рожденная в течение многих поколений.

Лилией назвала меня и мать – в пророчестве, в ту ночь, когда я ушла.

«И моя Дева Лилия заплачет, как тьма:

Она сломит обеих и погибнет сама».

Качаю головой, изгоняя материнский голос из мыслей, и поворачиваюсь к Артуру.

– Вот только это не мой дом. Не совсем. Я прожила здесь всего пару лет. Авалон – вот мой дом.

Но даже сейчас я пытаюсь понять, насколько это правда. Да, когда я думаю о доме, то первым делом вспоминаю Авалон. Но вот я стою здесь, на этих берегах, и сердце мое трепещет, а тело окутывает облегчение. Меня накрывает покой. Я вернулась.

– У человека может быть и не один дом, – отвечает Артур. – Готова ко встрече с отцом?

Открываю рот, но оттуда не выпадает ни звука. Не знаю, как объяснить Артуру, что я волнуюсь не из-за отца. И даже не из-за братьев. Дело не в тех, кого я увижу, а в той, кого не смогу. Призрак матери парит над этим местом, совсем как в камелотской башне. Но на этот раз я замечу ее не в камне, а в других людях: в глазах отца, в улыбках братьев.

К этому я не готова. К этому я никогда не буду готова.

– Столько времени прошло, – замечаю я вместо этого. – Теперь он для меня незнакомец – как и я для него. Что вообще можно сказать незнакомцу, с которым ты делишь кровь?

Зря я задала этот вопрос. Для Артура оба его родителя были незнакомцами, но ему с ними даже поговорить не удалось.

Однако он улыбается уголком рта.

– Не знаю, Эл. Но, наверное, стоит начать с приветствия.

В Шалоте никогда не было так много жителей – особенно по сравнению с Камелотом, – но когда мы добираемся до окружающей замок деревни, к нам подбегает целая куча народа, и все они рады нашему прибытию. Родители поднимают детей над головой, чтобы тем было лучше видно. Мужчины и женщины машут и кричат.

– Вот это приветствие, – шепчу я Артуру, когда мы въезжаем в деревню. – Я полагала, люди захотят оценить тебя, прежде чем поворачиваться спиной к Мордреду, но, похоже, слухи о твоей доблести дошли и досюда.

Артур кидает на меня одновременно смущенный и удивленный взгляд.

– Они приветствуют не меня, Эл, – смеется он. – А тебя.

Я прислушиваюсь. Разобрать слова сложно, но…

– Леди Элейн! – кричат они, снова и снова. Кто-то даже называет меня Девой Лилией.

– Возвращение блудной дочери, – добавляет Моргана, и ее слышно даже сквозь толпу.

Я краснею и хорошенько оглядываюсь. Я покинула это место смущенным ребенком… вряд ли по мне скучали. И все же…

– Давай же, маши, – ухмыляется Артур. – Разве не этому ты меня учила? Маши и улыбайся своим поклонникам.

Я краснею еще сильнее, но следую его совету и поднимаю руку. Движения мои слишком искусственные, неуверенные… как Артуру это удается? Но я стараюсь, хотя и быстро устаю. Артур, похоже, замечает это, потому что снова начинает смеяться.

– Не так уж и легко, как кажется, да?

Я поворачиваюсь, чтобы ответить ему, и вижу ведущую во дворец лестницу: среди толпы я замечаю фигуры в бледно-голубом, цветах Шалота.

Отец выглядит куда старше, чем я его помню, и это ожидаемо. Но еще черты его стали резче – словно воспоминания мои подернуты дымкой. У него широкое, побитое погодой лицо с глубокими морщинами вокруг ярко-голубых глаз и изогнутого в улыбке рта. Он ловит мой взгляд, и улыбка его становится еще шире, и он машет мне рукой.

«Наверное, стоит начать с приветствия», – сказал Артур и был, конечно, прав. Поэтому я машу в ответ.

Мы добираемся до ступеней дворца, Артур слезает с лошади и помогает слезть мне, чтобы я встала во главу нашей маленькой процессии.

Я приподнимаю подол платья, чтобы не упасть – и чтобы не смотреть вперед, на свою забытую семью, и сосредоточиваюсь на камнях под ногами. Когда я все-таки поднимаю взгляд, то понимаю, что отец мой тоже идет мне навстречу – и к черту вежливость.

Мы подходим друг к другу, он улыбается, и улыбка его проникает в самые потаенные уголки моего сердца – такая знакомая, такая добрая.

– Элейн, – он произносит мое имя так, словно молится богине. – Я боялся, что потерял тебя.

Признание его вышибает из меня дух.

– Но ты ведь получил мое письмо…

– Получил. Но после всех этих лет молчания… мы начали бояться худшего. И твоя мать…

Ему больно о ней говорить даже по прошествии стольких лет. И я понимаю – мне тоже. Я кладу ладонь ему на руку.

– Я здесь. Прости, что причинила тебе беспокойство.

Он замолкает и окидывает меня взглядом.

– Подумать только, – он усмехается и качает головой. – Когда ты сообщила, что возвращаешься домой, я полагал, что увижу тебя такой, как прежде. Ребенком. Но ты выросла.

– Да. – Я сжимаю его пальцы. – Но я рада снова тебя увидеть.

Он берет меня за плечи и обнимает, целует в лоб и делает шаг назад.

– Добро пожаловать домой, Элейн. – Он протягивает мне руку, и я позволяю увести себя вперед.

Друзья и рыцари следуют за мной, прямо туда, где ждут меня родственники.

Отец быстро их представляет: моих братьев, Торре и Лавейна. Им уже почти под тридцать, и у них бороды. И дети.

Торре первым обнимает меня, а потом ерошит мои волосы, и я вдруг оказываюсь в прошлом, и, не думая, легонько стукаю его по руке. Он смеется.

– Ничуть не изменилась, Элейн.

Он делает шаг назад и знакомит меня со своей женой Ириной, тонкой, словно тростник, женщиной с недоверчивым выражением лица и бледными волосами, заплетенными в тугую косу. Торре указывает на нее, и она вдруг расцветает улыбкой и целует мои щеки, а потом показывает мне ребенка: круглолицего, с широкими глазами, которые тут же находят мои.

– Наш сын, Хал, – продолжат Торре, указывая на ребенка.

Лавейн обнимает еще крепче брата, крепче отца. Он обнимает меня так, что кажется, будто у меня хрустят кости, но я отвечаю ему тем же. Он возвышается над всеми нами – даже над Ланселотом – и наконец отрывает меня от земли.

– Рад видеть тебя, крошка Лилия, – произносит он с озорной улыбкой, опуская меня на место.

У женщины рядом с ним желто-коричневая кожа и черные косы, скрученные в кольца вокруг ее ушей. Шелковое платье приподнимает растущий живот – я удивлена, что она выбралась из постели, в ее-то состоянии. Кажется, будто она родит в любой момент.

– Это моя жена, Демельза, – произносит Лавейн.

Демельза сияет, протягивает ко мне руки и широко улыбается. С нею рядом девочка лет шести: схватилась за юбки и наблюдает за мной мрачными карими глазами.

У нее глаза матери – у брата голубые, – но во взгляде есть что-то знакомое.

– Я так рада, что мы обрели еще одну сестру. – Демельза обнимает меня, а потом берет за руку свою дочь и подводит ее поближе. – А это твоя племянница, Матильда.

Это имя выбивает меня из колеи. Я забываю, как дышать, и поднимаю глаза на Лавейна.

– В честь матери, – объясняет он. – Так было правильно.

– Если следующий ребенок будет девочкой, мы планировали назвать ее Элейн. – Демельза проводит рукой по животу.

– Уверена, мама была бы рада. Да и я тоже. Спасибо, – я наконец обретаю голос.

Опускаю взгляд на девочку с бесстрашным взглядом и именем моей матери, и что-то меня беспокоит. Она выглядит так, словно вспомнила меня: хмурит брови, будто пытается меня разгадать. Я узнаю этот взгляд – я тоже смотрела так на людей.

Но я не успеваю развить эту мысль, потому что Артур прокашливается, и я вспоминаю, где и с кем нахожусь. Оглядываюсь через плечо на него и его рыцарей, на Ланселота, на Моргану.

Интересно, что видит в нас отец? Мы два дня провели верхом и в лесу и выглядим не особо презентабельно: больше похожи на кочевников, чем на королевскую процессию. Я поворачиваюсь к отцу и обвожу рукой своих друзей.

– Позвольте представить вам Его Королевское Высочество Артура, принца Камелота и Альбиона, а также его сестру, леди Моргану Тинтагельскую, и их верных рыцарей.

– Ваше Высочество, – отец понижает голос и кланяется – не слегка склонив голову, как некоторая знать в Камелоте, а глубоко, так что спина его оказывается параллельна полу.

Братья следуют его примеру, Ирина и Демельза приседают в глубоких реверансах – насколько позволяют ребенок в руках Ирины и состояние Демельзы, конечно.

– Прошу, поднимитесь. – Артур кидает на меня полный неловкости взгляд, а потом подходит к отцу и протягивает ему руку.

Отец тут же заключает ее в свои.

– Ваша дочь была мне незаменимым другом и советником последние десять лет. Познакомиться с вами – честь для меня, – продолжает Артур. – Благодарю вас за гостеприимство.

Отец склоняет голову над рукой Артура, а потом распрямляется и хлопает его по плечу. Так он мог бы приветствовать собственного сына. Остальные тоже поднимаются.

– Я и моя семья поддерживают вас: и в притязаниях на трон, и во всем остальном тоже. Просите у Шалота все что угодно, и будет дано вам, Ваше Высочество. – Отец на мгновение переводит взгляд на меня, а потом снова смотрит на Артура. – Надеюсь, вам придется по вкусу наше гостеприимство. Мы приготовили пир для вас и ваших храбрецов, желая показать, что может предложить Шалот. Это меньшая благодарность за то, что вы привезли мою дочь – величайшее сокровище Шалота – домой.

Отец снова поворачивается ко мне, и взгляд его смягчается. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, что-то тревожное зреет внутри меня. Мне трудно улыбаться. Трудно дышать.

Величайшее сокровище Шалота.

Я благодарна за то, что смогла увидеть отца и братьев, но я не собираюсь становиться ничьим сокровищем. Может, в другой жизни я бы им и была: если бы выросла здесь, в спокойствии и счастье. Но я больше не та девочка.

Мы следуем за отцом во дворец, и внезапно рядом со мной появляется Моргана: она сцепляет наши руки и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

– Твой отец ведь знает, что ты не останешься, так?

Я тоже об этом подумала. Со всеми этими разговорами о моем возвращении и благодарностями Артуру… он наверняка думает, будто я останусь. И если это так, то как объяснить ему, что я отправлюсь за Артуром? Я проведу здесь лишь одну ночь. В конце концов, принц нуждается во мне.

«А как же твой отец? – шепчет голосок в моей голове. – Разве он в тебе не нуждается?»

– Не знаю, – отвечаю я Моргане и прикусываю губу. – Поговорю с ним позже. После того, как мы устроимся на ночлег.

Я вспоминаю о девочке, Матильде, и о странном чувстве, что поселилось во мне с тех пор, как я ее увидела. Это затравленное выражение лица, этот взгляд… она словно знала меня. И я тоже знала ее, хотя это ведь невозможно. Но мне ли не понимать, что такие вещи возможны.

– Есть еще кое-что, – говорю я Моргане. – Кажется, моя племянница – тоже провидец.

Моргана косится на меня и приподнимает брови.

– Ты уверена? Ты ведь сколько на нее смотрела, минуту? И она слишком юна для того, чтобы дар ее пробудился.

– Юна, да, но оно не приходит в одну ночь… видения являлись ко мне всю жизнь, я просто плохо их запоминала. Они прокрадывались в мои сны и кошмары, расцветали в моем воображении. Оглядываясь сейчас… не могу сказать даже, что было видением, а что – просто сном. – Я качаю головой. – Но… она так на меня посмотрела. Я помню этот взгляд. Она словно узнала меня, хотя мы никогда прежде не виделись.

– Может, у нее просто яркое воображение, – предполагает Моргана.

– Надеюсь, так и есть. Нашей семье не нужен еще один провидец… особенно с именем моей матери.

Моргана молчит, обдумывая сказанное.

– А если ты права? Что тогда?

Вопрос этот проникает под самую кожу.

– Не знаю, – признаюсь я. – Но, если она унаследовала дар с моей стороны… скорее всего, так и есть… ее мать не поймет, что с ней делать. Как вести себя, когда видения ее обретут силу. Моя мать хотя бы знала, что со мной происходит, пусть и помощь ее была сомнительной… ее же мать не знает ничего. Ты сама говорила, что люди боятся того, чего не понимают. Что будет, если мать начнет бояться ее?

– Можем рассказать о ней Нимуэ, – предлагает Моргана. – Уверена, она не против принять еще одного ученика. Особенно такого, в чьих жилах течет твоя кровь.

Я трясу головой.

– Я бежала от своей семьи, потому что не могла остаться. Потому что никто не мог мне помочь. Она всего лишь ребенок… сколько ей, шесть? Не хочу забирать ее у родителей. Нужно с ней поговорить. Может, я преувеличиваю. Может, провидцы мне только кажутся. Вернуться сюда… так странно. Может, мой собственный разум решил со мной поиграть.

– Может, и так, – отзывается Моргана, но в голосе ее полно сомнений.

27

После пира с десятью сменами блюд я едва двигаюсь, но отец поднимает бокал в честь Артура и предлагает ему оказать честь танца со своей дочерью. Я не могу отказаться. Артур берет меня за руку и выводит в центр залы: свет от канделябра расписывает каменный пол под нами.

Струнный квартет в углу начинает играть что-то легкое, веселое и знакомое даже после стольких лет. Я вдруг оказываюсь на уроках танцев и стараюсь не заплетаться в ногах. Получается у меня, конечно, неважно.

– Я не знаю этого танца, – бормочет Артур мне на ухо.

– Не волнуйся, – отвечаю я. – Я этот танец выучила наизусть. Повторяй за мной.

Это не сложный танец, но на нас все смотрят, и я оступаюсь, и Артур оступается вместе со мной. Мы задеваем ноги и руки. У Артура такое сосредоточенное лицо, мне даже приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться в голос.

– Тише, не то наступлю тебе на ногу, – шипит он, и я не могу понять, угроза это или честное предупреждение.

К счастью, к нашему танцу присоединяются остальные пары, и всеобщее внимание нам больше не грозит.

– Совсем не похоже на танцы у костра, да? – с полуулыбкой спрашивает Артур.

– Нет, – отвечаю я. – Ты скучаешь по ним? И по Авалону?

Он задумывается, глядя себе под ноги.

– Не так сильно, как думал, – признается он. – Я скучаю по Нимуэ, конечно. И по острову тоже, по свободе, которая у нас была. Но что-то есть в жизни здесь, в Альбионе… словно я спал в ожидании чего-то. И проснулся. И дождался. И я этому рад.

Я киваю.

– Странно, но я склонна с тобой согласиться. Волнуешься перед встречей с Гвен?

– Еще как, – сразу же заверяет он. – И не просто волнуюсь… я в ужасе. Но никому об этом не говори.

– Конечно, нет. Нельзя же допустить, чтобы люди узнали, что будущий король боится какой-то девчонки.

– Пусть сначала с ней познакомятся. Тогда они меня точно поймут.

Я вспоминаю Гвен из своих видений – холодную, жестокую и до глупости романтичную. Артур не знает об этой версии Гвен, но все равно боится ее. Впрочем, может, это совсем другой страх? Она уже порвала с ним, но всего лишь в письме. Таким обезличенным от всего способом… и даже это сломило его. Что же случится с Артуром, когда она повторит ему это в лицо? Когда он протянет ей свое сердце, а она уйдет прочь?

– Обещай мне одно, – прошу я под конец танца. – Обещай, что не станешь вызывать никого на дуэль.

Артур поднимает на меня непонимающий взгляд.

– Конечно, – обещает он. – Гвен все эти рыцарские штуки не терпит.

Что-то опасное начинает разворачивать внутри меня свои кольца. Возможно, это надежда.

Пытаюсь тихонько сбежать из зала, чтобы присесть, но не успеваю сделать и пары шагов, как меня перехватывает Торре – для следующего танца. После этого меня ловит Лавейн, а потом – каждый из рыцарей Артура

Только Ланселот остается в стороне: подпирает стенку между двумя огромными окнами, выходящими на розовый сад. Меня он даже взглядом не удостаивает, поэтому и я стараюсь на него не смотреть, но это сложно. Глаза мои постоянно находят его. Я забываюсь.

К тому моменту, когда Гавейн – последний из рыцарей – отпускает меня, ноги у меня отваливаются, а еда (все десять блюд) вот-вот запросятся наружу.

Один из ровесников моего отца, судя по виду, подходит ко мне с очевидными намерениями, и я выдавливаю из себя улыбку: я не могу ему отказать, это будет непростительно грубо.

Но не успевает он до меня добраться, как рядом вдруг появляется Моргана с Матильдой, моей племянницей. Прежде девочка так стеснялась всего вокруг, а теперь болтает рукой Морганы и перекатывается с носка на пятку в своих сатиновых туфельках.

– По тебе видно – пора спасать. – Моргана берет меня за руку. – Ты так не считаешь, Матильда? Нужно твою тетю спасать?

Матильда окидывает меня задумчивым взглядом, словно пытается прознать всю мою суть и выяснить, с чего я вдруг появилась в ее жизни. А потом смотрит на Моргану и кивает, смущенно улыбаясь.

– А ты, гляжу, быстро заводишь друзей.

Моргана пожимает плечами.

– Дети меня никогда не боялись. На самом деле я им даже почему-то нравлюсь. Мелкий постоянно смеялся, глядя на меня. – Она кивает в сторону Ирины, которая держит на руках капризного Хала.

Мы подбираемся к мягкому бархатному дивану в углу зала и рассаживаемся там: Матильда посередине. Моргана легонько поддевает ее плечом.

– Ну же, Мэтти. Расскажи тете Элейн о том, о чем рассказала мне.

Мэтти – и мне легче думать о ней именно так, это отдаляет ее от моей матери – поднимает на меня свои темные глаза.

– Я думала, ты умерла, – сообщает она мне.

Кидаю взгляд на Моргану, а потом снова смотрю на Мэтти.

– Нет, – отвечаю. – Я просто уехала и не могла писать родителям, вот они и волновались. Это они сказали тебе, что я умерла?

Мэтти колеблется мгновение, а потом качает головой. Она снова смотрит на Моргану, а потом проваливается в диванные подушки.

– Я это видела, – шепчет она так тихо, что я едва ее слышу.

Но все же слышу, и по спине моей бегут мурашки.

Моргана тоже пугается. Похоже, об этом Мэтти ей не рассказывала.

– Ты это видела? – Она переводит взгляд на меня. – Об этом она мне не сказала.

Мэтти проваливается еще дальше, словно ей хочется исчезнуть.

– Моргана. Принесешь Мэтти какао?

– Но…

– Пожалуйста, – настаиваю я, а потом понижаю голос. – Тебе не стоит слышать то, о чем она скажет.

Моргана замирает.

– Она видела, как ты умрешь, Элейн, – шепчет она.

– Мы все однажды умрем. – Я пытаюсь улыбнуться. – И это вероятность, а не неизбежность. Но тебе все равно не стоит об этом слышать.

Я думала, Моргана будет протестовать, но она вздыхает и качает головой.

– Хочешь какао? – спрашивает она у Мэтти, и та кивает. – Сейчас вернусь.

Она уходит, и я поворачиваюсь к Мэтти, но разговор начать непросто. Я вообще не умею говорить с детьми. Вдруг я ее напугаю? Или стану причиной травмы на всю жизнь? Она такая маленькая и хрупкая: кажется, на нее и дышать-то не стоит.

Стараюсь улыбнуться, но вряд ли улыбка моя выглядит утешающе. В нашем углу почти никого нет: все в центре зала, танцуют, разговаривают, смеются и попивают вино из драгоценных кубков. И атмосфера праздника совсем не вяжется с тяжелым воздухом, окружающим нас с Мэтти. Мы наблюдаем за парами – Артур аккуратно кружит в танце Ирину. Глаза мои снова находят скучающего в углу Ланселота, но на этот раз он ловит мой взгляд и удерживает его.

Я отвожу его, прежде чем он решает ко мне подойти.

– Когда ты видела… то, что ты видела, – выбираю слова осторожно. – Я была под водой? И не выбралась?

Глаза Мэтти мрачнеют, и она кивает.

– Там был свет, – шепчет она. – Ты увидела его и пыталась закричать, но вместо слов пошли пузырьки.

Прикусываю губу. Что ей сказать? Какой я была в ее возрасте? Что думала о тех снах, которые тревожили меня? Что бы я хотела тогда услышать?

– Ты рассказывала об этом своей маме?

Мэтти кивает.

– Она сказала, это просто кошмар. Что все это неправда. Но оно очень похоже на правду.

Я киваю.

– Твоя мама права. Это не правда… видишь, я же здесь, не так ли? Я не утонула.

Мэтти обдумывает это, а потом улыбается.

– Это просто сон, – кивает она.

Хотела бы я закончить на этом разговор, но так не пойдет. Чем отличаются мои слова от зелья, которым пичкала меня мать? Я всегда хотела, чтобы со мной были честны… но и не представляла, как это тяжело.

– Некоторые люди, такие как ты и я… иногда мы видим сны, которые не просто сны, – осторожно выговариваю я. – Они не правдивы… пока еще нет. Но однажды могут и сбыться.

Мэтти склоняет голову к плечу.

– То есть однажды ты можешь упасть в воду и не вернуться? – спрашивает она.

Я почти готова ей соврать, но заставляю себя этого не делать.

– Не сразу, я надеюсь. А может, этого и вовсе не случится. То, что ты видишь во снах – всего лишь вероятность. Будущее не высечено в камне, оно всегда меняется. Будущее не утверждено до тех пор, пока не становится прошлым. Ты понимаешь?

Мэтти трясет головой.

– Конечно, нет, – вздыхаю я. – Но с тобой все в порядке, Мэтти. Видения пока тебе не подконтрольны, но однажды все будет иначе. Однажды ты все поймешь. А пока… постарайся не бояться будущего.

– Я не хочу, чтобы ты умерла, – ее голос срывается. – И я не хочу, чтобы Моргана причиняла вред той женщине. И я не хочу, чтобы плохой человек…

Она замолкает и закрывает глаза так крепко, словно пытается развидеть увиденное.

Плохой человек… сделает что? Я хочу спросить ее об этом, но большая часть меня помнит, каково это: видеть вещи, которые ты не понимаешь, пытаться оправдать жестокость и смерть. Мэтти – всего лишь ребенок.

– Ты уже умеешь писать, Мэтти?

Она открывает глаза: в них все еще плещется страх, и она похожа на олененка, который потерял свою стаю. Но Мэтти кивает.

– Тогда сделай вот что… когда увидишь то, что тебя пугает, напиши об этом. Как хочешь. И когда закончишь, можешь сжечь пергамент… или отослать его мне. И неважно, что ты решишь, это поможет, обещаю. Просто запиши все, что увидишь. А когда сожжешь или отошлешь мне – постарайся больше об этом не думать.

Мэтти беспокойно болтает ногами, мнет свое тафтовое платье.

– А если плохие вещи все равно произойдут? Если я пошлю их тебе, ты их остановишь?

Я открываю рот, собираясь пообещать ей это, но тут же его закрываю. Хотелось бы мне, чтобы это было правдой. Но ведь это не так.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы их остановить, – произношу я.

И это единственное, что я могу сказать.

– Это Пещера Пророчеств, где проходят обучение все провидцы Авалона, – сообщает мне Нимуэ на второй день после моего прибытия на остров.

Спала я немного, в голове – сплошное месиво из восхищения, волнения и тревоги. Несмотря на все величие Авалона, разум мой частенько возвращался к башне моей матери, и отдохнуть у меня не получалось. Я уже написала ей письмо, в котором сообщала, что со мной все в порядке. Зная свою мать, ответа я не ждала, но все равно надеялась. И волновалась.

И теперь, сидя у сияющего входа в пещеру, я едва подавила зевоту. Пещера находилась на северном краю острова, глубоко в горах.

– Тебе скучно, Элейн? – спросила Нимуэ, глядя на то, как я прикрываю рукой рот.

– Конечно, нет, – поспешила успокоить ее я и выдавила из себя улыбку – Простите, последние дни были такие волнующие, я почти не спала.

Я не соврала. Но и всей правды не сказала. Глаза Нимуэ вгляделись в мое лицо: мне никогда не удавалось искусно лгать, и я не знала, заметила ли она мое молчание. Но напирать Нимуэ не стала. Вместо этого она вытянула руку и призвала на ладонь пламя, которое тут же осветило стены пещеры золотом. Я уже видела магию – и здесь, на острове, и в руках Морганы, – но то, с какой небрежностью Нимуэ это сделала, заставило меня подобраться.

Когда глаза мои привыкли к свету, я смогла разглядеть пещеру получше: с потолка свисали сталактиты, и в свете пламени Нимуэ они бросали в темные углы танцующее сияние. В пещере не было ничего, кроме высокого стола с тремя ножками и полированным зеркалом сверху, но я едва обратила на него внимание. Меня увлекли стены пещеры, от пола до потолка покрытые крошечными белыми знаками.

Слова и целые фразы, написанные бесчисленным количеством разных рук, слой за слоем, терялись друг за другом и в глубинах времен.

Я хотела спросить о них у Нимуэ, но она сразу же начала урок, без вступления: попросила меня встать у зеркала и, заглянув в него, призвать видение. Вот и все инструкции.

Позже я узнаю, что зеркало помогало с предсказаниями самой Нимуэ, потому она и начинала обучение с него, пока провидец не находил то, что подходило ему лично. Но тогда я не знала, с помощью чего можно призывать видения. Я видела обычное зеркало, и мы с ним общий язык найти не могли.

Позже я узнаю, что Нимуэ приветствовала любопытство. Я могла бы свободно говорить о своих сомнениях, но тогда я была слишком напугана и боялась: вдруг мои вопросы покажутся Нимуэ глупыми. Какая-то часть меня надеялась произвести на нее впечатление. Я боялась, что меня отправят обратно в Камелот.

Поэтому я постаралась сделать то, что у меня попросили: уставилась в зеркало и сосредоточилась, хотя, сколько ни старалась, видела в нем только собственное отражение, глядящее на меня в ответ – с разочарованием, которое усиливалось с каждой прошедшей минутой.

Когда голова моя начала болеть, я оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на Нимуэ. Та хмурилась.

– Видения являлись ко мне только во сне, – объяснила я. – Не думаю, что смогу просто так их призвать.

Нимуэ ответила не сразу – лишь продолжила смотреть на меня, словно видела насквозь. Меня захлестнуло паникой. Что, если она меня проверяет? Что, если сейчас решит отправить меня обратно?

– Это оттого, что во сне твой разум пуст и свободен, – подала голос Нимуэ. – Ты должна научиться освобождать его и во время бодрствования, если хочешь контролировать свой дар. А не то он будет контролировать тебя.

Я вновь вспомнила свою мать: пророческий дар разрушил ее жизнь. Я и думать не хотела о том, чтобы закончить как она.

– Это не так-то просто. – Я постаралась не показывать, что расстроена, но у меня плохо получилось. – Нельзя опустошить свой разум полностью.

– Я могу, – ответила Нимуэ. – И каждый провидец, которого я тренировала в последние двести лет, тоже.

Голос ее звучал резко, но потом она посмотрела на меня еще раз и смягчилась. Она протянула ко мне руки – ладонями вверх. Они были куда бледнее, чем я ожидала, всего на тон темнее моих; но если мои ладони бороздили линии и черточки, то ее выглядели гладкими, словно фарфор.

– Если хочешь читать будущее по рукам, то Авалон не подходящее для тебя место, – коротко сказала она.

Это не было угрозой, но слова ее обернулись вокруг моего сердца, словно змея.

– Простите. – Я взяла ее за руки.

Они были такими холодными, словно я взялась за кусок льда.

– На этот раз я помогу тебе, покажу, как это делается, но ты должна освободить свой разум и сосредоточиться на зеркале. Только на нем – ни на мне, ни на тебе, ни на твоих друзьях, ни на твоей матери. Поняла?

Она упомянула мою мать, и меня словно затянуло стальным корсетом. Должно быть, Моргана рассказала ей об этом… но лучше бы она этого не делала. Моя мать была… моей. Не оружием Нимуэ, не историей Морганы, которую она может использовать в своих целях.

От холода ее рук мне было легче абстрагироваться от всего вокруг. Я вглядывалась в зеркало до тех пор, пока мой взгляд не поплыл. Ничего не происходило, и я готова была выбраться наружу, а потом поверхность зеркала покрылась рябью. Отражение сместилось, сначала медленно, затем резко. Мне следовало бы удивиться. Или испугаться. Или хотя бы почувствовать облегчение. Но этого не случилось. Как и сказала Нимуэ: для меня ничего, кроме зеркала, не существовало. В том числе в моей голове.

Моргана будет стоять на берегу бурной реки в грязном черном платье с широкими кружевными рукавами и низким вырезом. Ей, наверное, будет на десять лет больше, чем сейчас, но я все равно узнаю ее, пусть и едва. Ее темные волосы отрастут и спутаются, а глаза покажутся больше звериными, чем человеческими, кровавыми и голодными. Она словно выйдет из детской страшной сказки. Ее испугаюсь даже я.

В руках у нее будет меч с золотой рукоятью и выгравированным на ней словом на языке, которого я не знаю, но точно знает она. Меч похож на те, которые носят мои братья и мой отец, но я пойму, что на самом деле это не просто меч. Вокруг меня дышит магия. И слово на рукояти, имя меча, прошелестит в моей голове, и мурашки побегут по спине.

Экскалибур.

Рядом с Морганой будет стоять юноша с темными глазами и хмурым лицом с острыми чертами – можно порезаться. Он выглядит так, словно готов оттяпать руку, если кто-то на него не так посмотрит, но руки его трясутся, а глаза – яростно оглядывают окрестности. Он не потянется к мечу, хотя я замечу: он этого хочет.

Моргана прошепчет, утробно и соблазняюще:

– Я чувствую твой гнев, милый. Он бушует в тебе волнами. Я чую его в воздухе. Он такой вкусный.

Он затрясет головой: сначала незаметно, а потом все сильнее и сильнее. Он прошепчет то, чего я не услышу, но пойму все равно.

Нет.

Но Моргану нельзя будет разубедить. Она склонится над ним, ласково прикоснется рукой к его щеке. И он закроет глаза – темные ресницы откинут тени на алебастрово-белую кожу.

– Только это, Акколон, – скажет она, и голос ее заключит его в кокон, словно заклятье, хотя колдовства я не почувствую. – А потом я заберу тебя на Авалон, как и обещала, и мы всегда будем вместе.

Она распишет ему то, о чем он так отчаянно мечтает. И неважно, что для этого придется сделать.

– Всегда, – повторит он благоговейно.

Он возьмет у нее меч и поднимает его так, что от лезвия отразится солнечный свет. В его руках Экскалибур выглядит неправильно: Акколон похож на циркового медведя в бальном платье.

А потом он отправится прочь из леса, и Моргана останется стоять у реки и искать в ее бурных водах ответы, которые она не может ей дать.

Видение начало угасать, и я вернулась в свое тело, на Авалон, в Пещеру Пророчеств. У меня покалывало пальцы – затекли. Я почувствовала холодные ладони Нимуэ. Но потом, так же внезапно, ветер перемен вернул меня внутрь видения.

Деревья зашелестят, бушующая река успокоится, небо окрасится темно-фиолетовым, замелькают зеленые молнии. Гром пронесется на мили вокруг и оглушит меня так, словно гремит прямо у моего уха.

На этот раз я не просто наблюдатель. Какая-то версия меня будет стоять там же. Я там, и меня там нет. И не только я это пойму.

Моргана посмотрит прямо на меня, словно видя меня сквозь время и пространство. Она сломана, она должна быть бессильна, но это не так. Она полна ужаса, но ей больше нечего терять.

И каким-то образом во мне загорится та же ненависть, тот же яд, хоть я и не могу понять, как именно. Это не мой гнев. Еще нет. Но во мне будет тлеть и жалость – где-то очень, очень глубоко. И я не способна все это удержать. В моих жилах течет сила, о которой я и не подозревала. Сила, которая принесла меня туда: этому удивлюсь не только я сама, но и будущая я тоже.

– То есть вот как все обернется, да, Элейн? – спросит Моргана, и по моей спине пробежит холодок от того, сколько ненависти изольется из ее рта. – Занятный трюк, признаюсь, но тебе его не спасти. Я одержу победу. На этот раз так и будет.

Мы не отведем взгляды: где-то далеко послышатся звуки битвы. Но только одна из нас добьется успеха. Только одна из нас выживет.

Видение отпустило меня, и я поняла, что Нимуэ все еще сжимает мои руки. Сжимает так сильно, что у меня покалывает кожу. Глаза ее закрыты, разум блуждает внутри зеркала. Я попыталась освободиться, но она тут же громко вздохнула – словно тонула, – и ее бледные глаза заметались по пещере, а потом остановились на моем лице. Она как-то странно посмотрела на меня, а потом отпустила мои руки, словно они были сделаны из горячего угля. Нимуэ схватилась за края зеркала, и костяшки ее пальцев побелели, а мышцы спины напряглись. Я подумала, что ей плохо, но шли минуты, и ничего не происходило. А потом она наконец успокоилась.

– Нимуэ? – тихо позвала я.

Я протянула к ней руку, но вспомнила, как она отдернула от меня свои, и передумала.

– Может, воды?

Она сделала два глубоких вдоха, а потом посмотрела на меня так, словно забыла, что я все еще здесь.

– Нет. – Голос ее успокоился тоже. – Никому не рассказывай о том, что увидела, поняла? Ни Моргане, ни кому бы то ни было.

– Я… хорошо, – пообещала я, а потом попыталась понять, что увидела. – Это была Моргана.

– Да, – ответила Нимуэ.

В голосе ее больше не было ни удивления, ни каких-либо эмоций.

– Это старое видение. Было старым.

– Было?

Она не ответила – взяла одну из свечей и подошла к дальней стене пещеры. А потом подняла свечу и принялась искать что-то среди записей мелом.

– А, вот оно… Моргана, Акколон, Экскалибур, река, смерть, – прочла Нимуэ, проведя по словам пальцем.

Она поставила свечу на пол и достала кусок мела прямо из воздуха. Не успела я этому удивиться, как Нимуэ начала писать. И писать так яростно, и это почти пугало: особенно с учетом того, каким безмятежным было ее лицо. Я понятия не имела, что происходит и что все это значит, но точно знала: прерывать Нимуэ не стоит.

– Но финал отличается, – произнесла она, когда закончила, и повернулась ко мне. Она уронила мел, и тот исчез прямо в воздухе, не долетев до земли. – Прежде оно заканчивалось, когда юноша… Акколон… уходил.

Я сглотнула и вспомнила мрачного юношу с трясущимися руками и голодными глазами.

– Кто он?

Нимуэ махнула рукой.

– Второй сын лионесского герцога… если попытаться нарисовать сложное дерево родственных связей, то он троюродный брат Гвен, хотя сомневаюсь, что они встречались. Он не имеет значения. Просто мальчишка с тихой жизнью и жаждой большего… был, до того как встретил Моргану.

Моргана. Кем бы ни была эта женщина в видении, но уж точно не Морганой, которую знаю я. В ней не осталось смеха и безудержной живости. Ту женщину мир поломал и оставил умирать. И то, как она произнесла мое имя… я никогда не слышала в ее голосе столько ненависти. Тем более по отношению ко мне. Разве могу я об этом забыть?

– Но как? – спросила я, потому что больше ничего не могла спросить.

Нимуэ поняла мой вопрос и грустно улыбнулась.

– Боюсь, падение Морганы было предсказано давно. Я привела ее сюда в надежде это изменить, но пока мне этого сделать не удалось.

Я вспомнила, какой видела Моргану в своем первом видении: грубую, похожую на призрака на тех авалонских скалах. Я почти рассказала об этом Нимуэ, но та вдруг продолжила:

– Пророчества о короле, который объединит Авалон и Альбион, существуют сотни лет. О короле Артуре, рожденном из войны, обещанном миру. Но только если его злая сестра Моргана не уничтожит его.

Я понимала ее слова по отдельности, но общий их смысл до меня не доходил. Я не могла представить застенчивого, тихого Артура королем и не могла и увидеть Моргану злодейкой, которая хочет от него избавиться.

– Моргана любит Артура. Он ведь ее брат. Ее единственная семья. Она никогда не причинит ему вреда.

Нимуэ глубоко вздохнула.

– И все же видение доказывают, что это не просто вероятность, а дорога, с которой уже не свернуть. Существует версия Морганы, которая повернется против Артура – против всех нас. И даже не одна такая версия.

– Но ты ведь сказала, что видение изменилось, – я хваталась за соломинку. – И если так…

– Видения не меняются, не то чтобы, – нахмурилась она. – Но существует множество видений одного и того же будущего. Множество дорог. Будущее не утверждено, пока не стало прошлым. Но с этим видением… оно не изменилось, оно развернулось. Полагаю, грядет что-то великое, перемена, которая все изменит. Может, это ты.

Она произнесла это так спокойно… но слова эти вонзились в меня, словно нож.

– Моргана ненавидела меня в этом видении. И ты говоришь, причина в том, что я оказалась на Авалоне? Нам суждено стать врагами?

Нимуэ ответила не сразу: она задумалась. А потом…

– Из-за того, что ты приехала сюда, ваши судьбы оказались переплетены. Это уже случилось. Но как эти узы повернутся, задушат ли вас обеих или нет… это еще не решено.

Нимуэ не умела лгать, но недоговаривать научилась. Она могла смягчить удар, обернуть его в мягкий шелк и бархат. Но она этого не сделала. Она сказала мне правду. Несмотря на все ее недостатки, Нимуэ была со мной честна. Даже когда мне не очень этого хотелось.

– Но этого может и не случиться, – возразила я. – Вы ведь сами сказали, что хотели все изменить.

Нимуэ посмотрела на стену, усеянную пророчествами. Так много будущих, что от них кружилась голова.

– Хотела. – Она покачала головой. – Артур – единственная надежда Альбиона и Авалона на мир, и если Моргана примет его сторону, то он будет неостановим. То будущее тоже видели, хоть и реже… оно более хрупкое. Этого хочу не только я, не только ты… оно необходимо всем, Элейн. Альбион и Авалон должны научиться сотрудничать. Если мы к этому не придем… нас уничтожат.

Мои мысли заметались в поисках ответа, но единственный из них, который нашелся, озвучить я не могла.

– Но если рассказать об этом Артуру и Моргане, то это можно предотвратить. Моргана любит его.

Нимуэ издала какой-то странный звук.

– Или это поселит в них семена сомнений и приведет к разрухе. И тогда пророчество исполнится само по себе. Провидцы часто попадали в эту ловушку: пытались изменить будущее и сами же становились его причиной. Видения опасны и сложны, Элейн. Неудивительно, что многие из нас сошли с ума.

Я снова вспомнила мать, запертую в башенных лабиринтах собственного разума, застывшую в вечном страхе перед сотнями вероятностей, которые никогда не наступят. Она так их боялась, что перестала жить вовсе. Стараясь спасти себя. И меня.

Я вспомнила ту ночь, когда она силой вливала в меня лекарство, и ее далекий и незнакомый голос, шептавший на ухо пророчество. То видение вряд ли было приятным, и оно было обо мне. Неужели из-за него она и сошла с ума?

– Мне нужна твоя помощь, Элейн. – Голос Нимуэ вытащил меня из омута памяти.

Она стояла, опершись на стену с записями, и следила за мной умоляющим взглядом.

– Моя? – Я так удивилась, что рассмеялась. – Но я ничего об этом не знаю… и помню лишь три пророчества, включая это. Какая от меня помощь.

Губы Нимуэ тронула улыбка, и она покачала головой.

– Я бы поверила в это, если бы твое прибытие не изменило видение, которое оставалось неизменным десятилетия. И в этом видении… ты появилась там сквозь время и пространство… это огромная сила. Может, пока ты ей не обладаешь, но потенциал у тебя есть. И я могу научить тебя. Ты ведь хочешь мне помочь, так? Хочешь спасти Авалон и Альбион? И своих друзей?

Сердце бешено застучало. Я желала спасти оба мира. Я мало знала Моргану и остальных, но они уже стали мне друзьями – ближе людей у меня не было за все тринадцать лет в Альбионе. И я хотела, чтобы Нимуэ продолжала смотреть на меня так, как никто прежде не смотрел – словно я была важна. Словно я могла что-то изменить. Я боялась произнести это вслух, но я мечтала обладать и той силой, о которой она говорила. Я мечтала быть могущественной.

Я подумала о Моргане, о том, как она ходила по Камелоту с высоко поднятой головой, об окружающей ее ауре силы, такой плотной, что все смотрели на нее со страхом и уважением. Едва ли я была способна на такое, но Нимуэ поможет мне обрести силу… как я могла от этого отказаться?

– Что мне делать? – прохрипела я.

– Практиковаться. Каждый день. Здесь. И неважно, смогу ли я присоединиться к тебе или нет. Что увидишь – записывай на стене, каким бы мелким тебе оно ни показалось.

Она развернулась, чтобы отправиться к выходу, но я тут же спросила:

– Вы правда верите в то, что этого будет достаточно?

Она замерла, но не повернулась. Спина ее напряглась.

– Этого должно быть достаточно, – ответила она и исчезла в дневном свете.

Меня тут же накрыло любопытством. Я подошла к стене, на которой Нимуэ делала записи, подняла с пола свечу и прочла то, что она накорябала там, в темноте. Найти слова было легко даже среди всего этого хаоса, мел белел на крапчатых камнях, а старые буквы давно посерели.

Ненависть. Смерть. Элейн.

28

В моей детской спальне мне спится плохо.

Комната большая, постель мягкая, но мне сложно дышать: то ли от веселеньких занавесей в цветочек, то ли от выкрашенной в белый мебели, то ли от розовощеких кукол, выстроенных в ряд на подоконнике. Меня словно засунули в юность, которую я давно оставила позади. Кажется, я успела поспать лишь несколько сладких моментов, а потом сквозь кружевные занавески уже пробилось рассветное солнце.

Мы уедем после завтрака, но до того мне нужно сделать еще кое-что. Поэтому я не обращаю внимания на протестующее тело и выбираюсь из кровати. В шкафу нахожу платье – к счастью, рассчитанное на взрослую Элейн, – и натягиваю его поверх ночнушки, а потом выпархиваю из комнаты и сбегаю вниз по холодным коридорам.

Я так давно здесь не была, что думала, будто не смогу вспомнить дорогу, но я точно знаю, куда иду. Замок этот – настоящий лабиринт для незнакомцев. Я оказываюсь перед кабинетом отца всего через пару минут.

Он начинает работу прямо с утра: читает и отвечает на письма, пролистывает налоговые книги, высчитывает затраты. «Занимаюсь скучными вещами», – говорил он мне в детстве, но я все равно сидела с ним, играла на полу в кукол, прямо около его огромного стола из красного дерева. Мне было уютно рядом с ним.

Аккуратно стучу в дверь. Это старая привычка, наверное, никто больше так не делает. Братья мои выросли – может, теперь они занимаются этими скучными вещами. Может, отец решил выспаться.

– Входите, – отвечает отец.

Я улыбаюсь и открываю дверь. Отец сидит за столом, склонившись над пергаментом с пером в руке и что-то яростно записывая. Картинка из прошлого. Он поднимает взгляд, замечает меня и тут же откладывает дела.

– Элейн, – удивленно выдыхает он. – Я подумал, что ты поспишь подольше… твоих братьев до восьми из кроватей не выгонишь.

Вхожу в кабинет и прикрываю за собой дверь.

– Фейри на Авалоне просыпаются с восходом солнца, – объясняю я. – Я привыкла.

– Хорошая привычка. Можно закончить с работой еще до того, как все остальные выберутся из постелей. А потом остается только наслаждаться свободой.

– Не хотела тебе мешать, но я надеялась поговорить до того, как наша делегация отправится в путь.

Отец хмурится, а потом кивает и указывает на стул напротив.

– Значит, ты тоже собираешься уехать. – Он качает головой. – Я надеялся, что ты останешься здесь подольше, но не могу сказать, что сильно удивлен. Принц Артур… от тебя не отходит.

Я не сразу понимаю, к чему он клонит. Да, Артур от меня не отходит, но отец намекает на что-то большее, чем дружба.

– Я всего лишь его советница. Артур дорог мне, как и я ему, но мы просто друзья. Я не хочу становиться королевой.

Отец смеется.

– А я думал, каждая девочка мечтает о короне, – отмечает он. – В детстве ты любила играть в принцессу.

– Мне нравилась корона, – смеюсь я. – Но я не понимала, какая ответственность идет с ней вместе. Не думаю, что мне когда-нибудь будет до этого дело. К тому же в Лионессе все закончится свадьбой. Между Артуром и принцессой Гвиневрой.

– Лионесской принцессой? – Брови отца взлетают вверх. – А Артур и в самом деле храбрец, каких поискать. С такой-то невестой. И после этого ты вернешься в Камелот?

Я киваю, глядя на свои руки.

– Я хотела бы остаться в Шалоте, правда, но я там нужна. Мерлин приготовил для Артура и третье испытание, а потом, когда его коронуют, сложностей только прибавится. Я ему нужна.

Отец пытается подобрать слова.

– Должен признаться, я не знаю, что и чувствовать. Ты отправишься в Камелот одна… я уже совершил когда-то подобную ошибку с твоей матерью и не хочу ее повторять. Ты и так на нее слишком похожа.

И я вдруг понимаю: может, он никогда не говорил об этом вслух, но в каком-то смысле он знает, что я такое. Знает, кем была мама.

– Все не совсем так, – произношу я. – Мама болела. Она не… она не понимала собственный разум. Я понимаю свой.

В глазах отцах сверкает понимание.

– И все же. Незамужняя дочь, одна при дворе. Так не пойдет, Элейн. И ты будешь в той башне одна…

– Вообще-то со мной живет Моргана. Составляет компанию мне, а я ей.

– Пусть так, но мне от этого не легче, – он вздыхает. – Я ведь не могу приказать тебе остаться?

Я улыбаюсь, но улыбка эта хрупка.

– Полагаю, ты даже пытаться не будешь.

Он кивает.

– Тогда, может, сойдемся на чем-то среднем. – Он откидывается на стуле. – Отправляйся в Лионесс, помогай своему принцу… да к дьяволу, возьми с собой мои войска. Сотню человек – они вам пригодятся. И братьев своих возьми. Они слишком раздобрели без достойных вызовов. Но они хорошие люди и сильные бойцы. Особенно когда это нужно.

Он прав. Если говорить только о видимости, наша делегация выглядит жалко. Лишняя сотня человек нам не повредит. К тому же будет неплохо, если со мной отправятся и братья.

– А что взамен?

Отец смеется.

– Ничего, Элейн. Я ведь твой отец… это не обмен любезностями. Забирай войска, без всяких условий. Это твой дом, и мы будем рады видеть тебя здесь чаще.

Я не успеваю запротестовать, как он тут же добавляет:

– Не навсегда, пойми, я не стану просить тебя об этом. Но в гости. Всего пару раз в год. И брат останется в Камелоте после коронации, пусть присмотрит за тобой, станет рыцарем для Артура, символом верности Шалота.

Я замираю.

– Который из?

Отец смеется и машет рукой.

– Выбирай! Они оба способны на многое.

– Лавейн, – без колебаний выбираю я.

Отец приподнимает брови, и я закусываю губу. Он знает, кем была моя мать, это ясно. И он знает, кто я такая.

– Ты знаешь, ведь так? – произношу я. – Что Мэтти… она как мама. Как я.

Отец моргает, а потом кивает.

– Я боялся этого, но не был уверен.

– В Камелоте я смогу помочь ей. Оградить ее от… – Я не нахожу слов.

Оградить ее от того, как все закончилось для моей матери.

Но отец все равно слышит то, что я не могу произнести.

– Я боялся, что призрак твоей матери будет преследовать меня до конца моих дней, Элейн. – Он затихает. – Я не перестану думать… что, если б я… если бы я оставил вас в Шалоте? Если бы нашел другого доктора. Если бы…

Он качает головой.

– Я должен был сделать хоть что-то.

Склоняюсь к столу и беру его руки в свои: они холодные и морщинистые, а пальцы его такие тонкие.

– Ты ничего не мог сделать, – мягко говорю я. – Никто ничего не мог сделать. Я часто об этом думала, и меня душила вина… казалось, я в ней утону. Но мама исчезла еще до того, как я родилась. Может, даже до того, как вы поженились. Ее нельзя было спасти. У нас бы не вышло. В конце концов я сбежала, пока она не утянула меня за собой. И я всегда буду чувствовать себя виноватой, но сожалеть об этом не собираюсь.

Отец прижимает мои руки к губам и печально улыбается.

– Я так горжусь тобой, Элейн, – начинает он, а потом замирает. – Нет, подожди, не горжусь. Я не могу гордиться… тем, в чем не принимал участия. Но все же я так рад увидеть тебя вновь. И неважно, пусть ненадолго. Думаю, твоя мать тоже была бы рада видеть тебя такой.

После завтрака мы снова седлаем лошадей, а отец собирает войска. Они приходят так быстро: он наверняка договорился об этом заранее, еще до нашего приезда. Теперь мы в самом деле выглядим презентабельно.

Моргана уже безбожно флиртует с одним из сквайров моего отца, симпатичным молодым человеком с ярким взглядом и плутовской улыбкой. Артур наблюдает за ними с таким выражением лица, словно его сейчас стошнит. Мне остается только посмеяться над ними.

Я прощаюсь с семьей, которую совсем недавно обрела вновь. Торре и Лавейн прощаются с женами, и я тоже подхожу поближе. Склоняюсь перед Мэтти, она обнимает меня за шею так крепко, что дыхание перехватывает, но высвободиться я не могу. Вместо этого обнимаю ее в ответ.

– Не забывай про письма, – напоминаю я, и она кивает.

Очередь доходит до отца, и он обнимает меня, а потом кладет руку мне на плечо.

– Легкой дороги, дочка, – грохочет он. – Надеюсь, скоро увидимся.

– Конечно, увидимся, – обещаю я ему с улыбкой. – На обратном пути.

Улыбка его становится шире, и он снова притягивает меня в объятия.

– Тогда я распоряжусь о празднествах. – Он заглядывает мне за плечо, находит взглядом Артура, и выражение его лица становится серьезнее. – Единственный путь из Лионесса в Камелот проходит через мои владения, Ваше Высочество. Без моей дочери лучше не возвращайтесь. Понятно?

Артур слегка зеленеет, но кивает.

– Конечно, сэр.

Граница с Лионессом никак не обозначена, но я чувствую, когда мы ее пересекаем. Воздух здесь жестче, он более едкий, а ветер такой сильный, что тут же разметает мои волосы в стороны и закрывает мне обзор. Клянусь, даже свет тут тусклее, словно поверх солнца набросили тонкий серый шелк.

Моргана содрогается и останавливает лошадь. Я делаю то же самое, и мы вместе осматриваем открывшийся нам пейзаж. Земля тут пустынна, больше грязи и камней, чем травы. Ни следа роскошных лесов Шалота – только несколько скелетоподобных деревьев поднимаются из земли, похожие на руки, тянущиеся к хмурому небу.

– Так странно представлять здесь Гвен. – Вспоминаю ее яркие рыжие волосы, широкую улыбку и бесконечные запасы энергии.

Моргана смеется.

– А я как раз думаю, что это легче легкого. – Она бросает на меня взгляд. – Это дикая земля. Никакая другая не подойдет ей так же хорошо.

Я пропускаю вперед Артура и всю его армию, жду, когда они отъедут подальше, чтобы он не услышал моих слов.

– Что, если она не захочет отправиться с нами?

Моргана отвечает не сразу, и несколько мгновений я слышу лишь стук копыт по сухой земле.

– Нам суждено быть союзниками, – наконец произносит она. – Потому Нимуэ и фейри подарили ее импотенту-отцу наследницу. Потому Гвен и смогла приехать на Авалон. Ей суждено быть на нашей стороне – на стороне Артура. Если она откажется от этого, не поможет нам в момент нужды, то перестанет быть нашим другом. Она превратится во врага, и мы будем относиться к ней соответственно.

В голосе Морганы столько холода, что я едва держусь, пусть и слышала его прежде во всех видениях, которые мне являлись. Так она говорит там, у реки, глядя на меня с ненавистью.

– Она не просто наш союзник, Моргана, – осторожно замечаю я. – Она еще и наш друг. Это что-то да значит.

Это не вопрос, но он все равно звучит именно так. И на самом деле я спрашиваю не о Гвиневре, а о самой Моргане. Если она готова так быстро повернуться спиной к Гвен, то что помешает ей сделать то же самое и по отношению к любому из нас?

Моргана поворачивается ко мне и улыбается уголком рта.

– Знаю. – Она качает головой. – И я люблю Гвен. Она нам не враг. Но я зла, так зла на нее за это письмо и за то, что ей все равно. Я злюсь, потому что она с нами даже не попрощалась. Ничего не сказала. Друзья так не поступают, Элейн.

Что на это ответишь? Слова Морганы впиваются в меня, подобно иглам.

– Не знаю, – говорю я. – Но это ведь Гвен. Мне не нравится так думать, но как остановиться?.. Ты права. Если придется выбирать между ней и Артуром… я всегда выберу Артура.

Моргана сглатывает, и взгляд ее уносится вдаль.

– Почему ты мне все это говоришь? Мы ведь не знаем, как все обернется.

– Но что, если нам придется это сделать? Ланселот поступит так, как нужно… он будет на стороне Артура, несмотря ни на что. Но ты… и даже я…

– Мы должны проследить за тем, чтобы никто не сошел с пути, – отвечает она. – Ты об этом? Даже если Гвен уже оступилась…

– Мы не можем сделать того же, – заканчиваю я. – Даже чтобы спасти ее.

Я упираюсь пятками в бока своей лошади, чтобы она пошла вперед. Моргана следует за мной.

– Что бы ни случилось, мы не уйдем из Лионесса, пока он не станет владениями Артура.

Никто не хочет останавливаться на ночь в диких болотах Лионесса, но луна поднялась высоко, а замка не видно, и Артур решает разбить лагерь и отправиться дальше утром. Люди шепчутся о чудовищах, о волках, которые ходят на двух ногах, о монстрах с мехом, когтями и острыми зубами, но никто не перечит Артуру: после целого дня под палящим солнцем усталость пересиливает страх.

Повар начинает собирать костер с помощью нескольких верных людей, среди которых – Торре. Теперь повару нужно кормить куда больше народу. Остальные отправляются ставить палатки. Моргана делает шаг вперед, чтобы помочь с костром, но я останавливаю ее.

– Их слишком много, – шепчу я. – Они могут тебя испугаться, а нам это сейчас не нужно.

Моргана с удивлением на меня смотрит.

– Хочешь, чтобы я скрывала свою магию?

В ее голосе звучат опасные нотки, но я понимаю – Моргана тоже устала.

– Я не хочу, чтобы ты выставляла напоказ силу, за которую от тебя могут отвернуться. Я не хочу, чтобы наши союзники вдруг превратились во врагов.

Она отводит взгляд, и я сжимаю ее руку, чтобы она снова на меня посмотрела.

– По крайней мере пока. – Я одариваю ее улыбкой и надеюсь, что это ее успокоит. – Придет время, и мы покажем им, на что ты способна. И они будут тобой восхищаться. Но старые предрассудки слишком сильны, и нам нужно быть осторожнее.

Моргана сжимает губы в тонкую линию, а потом кивает.

– Хорошо, – отвечает она, отдергивает ладонь и отходит к кромке леса, где скрещивает руки на груди.

Внутри меня разворачивает свои кольца ужас, но я знаю, что поступила правильно. И Моргане это тоже известно. Ее гнев испаряется так же быстро, как и появляется: к ужину она оттает. Но каждый раз, когда вижу вспышки ее характера, я вспоминаю вероятности грядущего. Что случится, если ее ярость не стихнет, а начнет рычать и однажды поглотит ее без остатка.

– Итак, – произносит кто-то за моей спиной, и я разворачиваюсь.

Это Ланселот: глаза внимательно за мной наблюдают, губы сжаты.

– Разве ты не планировала остаться в Шалоте?

Я вдруг понимаю, что мы не разговаривали уже два дня – с того самого привала в лесу. И это так странно. У меня не было времени соскучиться по нему, но теперь, когда он так близко, я осознаю, как же мне его не хватало.

Сглатываю и приподнимаю одно плечо.

– Ты думал, что я так поступлю?

– Нет, – отвечает он. – Но я все равно этого боялся. Тебе предложили новый дом, там живут люди, которые любят тебя. И там ты вряд ли умрешь ужасной смертью. Признайся, ты хотела остаться.

– Я вернусь туда. – Я пожимаю плечами. – Буду возвращаться в Шалот несколько раз в год. Я боялась, что отец покажется мне незнакомцем, но этого не случилось. Не совсем. Не думала, что так сильно по нему скучала.

– И видеть тебя счастливой – приятно, Шалот, – признается Ланселот. – Вместе с твоим отцом, твоими братьями, твоей племянницей. Видеть тебя с твоей семьей. Я рад, что увидел твои родные места.

Я закусываю губу.

– Это и правда приятно: находиться рядом с людьми, которые в тебе не нуждаются. – Я тут же кривлюсь. – Нет, я вовсе не это имею в виду. Мне нравится быть советницей Артура, правда. И помогать тебе, и Моргане, и всем остальным тоже, находить пути в будущем, в которое мы угодили. Я бы не променяла это ни на что на свете.

– Но это было приятно, – произносит он. – Просто быть любимой. Без обязательств.

Он сказал это так, словно понимает меня. Словно видит меня настоящую. Я киваю.

– Ты скучаешь по матери, – понимаю я. – Ты с ней хоть раз после отъезда говорил?

Ланселот пожимает плечами и отворачивается.

– Пару раковин, ничего особенного. Но это не то же самое. Я по ней скучаю.

Меня накрывает виной. В конце концов, именно я попросила его покинуть Авалон. Оставить там мать. Если бы не я, ему не пришлось бы по ней скучать. А ей не пришлось бы скучать по нему. Похоже, все это отражается на моем лице, потому что Ланселот качает головой.

– Она мной гордится. И, если честно, я тоже собой горжусь. Покинуть дом было нелегко, но ты права: мне нужно было это сделать. Здесь, вдали от Авалона, я другой. И мне нравится знакомиться с самим собой заново.

Он явно хочет сказать что-то еще, но не может. Ланселот отворачивается, и воздух между нами сгущается.

– Я… – начинает он, а потом замолкает и делает глубокий вдох. – Я ищу своего отца.

Я смогла только уставиться на него, потому что… что? Он неуверенно переступает с ноги на ногу.

– Твоего отца, – медленно произношу я. – Того самого отца, который бросил твою беременную мать? Этого отца?

Он замирает, а потом кивает.

– Именно его. К сожалению, другого у меня нет, так что выбирать не приходится…

– Но у тебя есть выбор, – замечаю я. – Ты можешь не искать его. Зачем тебе это?

Ланселот пожимает плечами.

– Не знаю, – вздыхает он. – Но… после того, как Артур вернулся домой, в пустой дом, где больше нет его родителей. После того, как я оставил единственную семью, которую знал… и особенно после того, как ты встретила свою… мне захотелось найти его.

– Но родители Артура его не бросали. И мои тоже. Дело не только в общей крови, но и в жизни, которую мы делили, в счастливых воспоминаниях… У тебя ведь есть мать.

– Я не говорю, что знаю будущее, Элейн. – И я понимаю, насколько он искренен, потому что он не называет меня «Шалот». – Может, я просто узнаю его имя, и этого будет достаточно. Может, я захочу… не знаю. Вызвать его на дуэль, чтобы защитить честь матери. Так тут это делается?

Ланселот пытается пошутить, но выходит у него не очень.

– Или, может, – я поднимаю на него взгляд, – ты отыщешь его, и он скажет, что все это было ошибкой и он не хотел вас бросать. Что он не переставал о вас думать. Что все это время искал тебя.

Ланселот отводит взгляд, но ничего не отрицает.

– Это ведь возможно, так? И в это верит моя мать, – тихо произносит он. – И я всегда гадал… Мне хотелось бы узнать наверняка.

Я оглядываю лагерь, но никто не обращает на нас особого внимания. Беру Ланселота за руку – кожа у него теплая.

– Я не хочу, чтобы ты обжегся, Ланс, – шепчу я. – Но, боюсь, шансы достаточно велики.

– Я знаю, – он криво улыбается. – Но я должен узнать наверняка. Разве ты можешь меня за это винить?

– Нет, – отвечаю я через мгновение. – Не могу. Уже что-нибудь отыскал?

Ланселот качает головой.

– Кое-какие наводки у меня есть, но ничего конкретного. Это сложно. У меня есть только имя и время.

– То есть Аретузу ты больше ни о чем не спрашивал?

Меня это не удивляет. Ланселот всегда делал все возможное, стараясь защитить свою мать, словно она не всемогущая водяная богиня, за которой лежит целый океан. Странно даже то, что у него есть имя: Ланселот избегал любого упоминания своего отца в разговорах с матерью.

– Ей не стоит об этом знать. – В голосе его слышится предупреждение. – Это мой глупый поиск, ей не нужно об этом волноваться. Вся ситуация уже причинила ей достаточно боли, не хочу добавлять еще.

Я киваю. Мне не хочется об этом думать, но я и сама кое-что знаю о защите матерей и личной ответственности.

– Зачем ты все это мне рассказываешь? – спрашиваю я. – От моего дара пользы не будет…

– Я тебя об этом и не прошу, – произносит он, а потом ухмыляется. – Я просто… хотел услышать, как ты называешь меня идиотом. Да, наверное, так. Это необъяснимо, Шалот, но ты всегда так очаровательна, когда меня оскорбляешь.

Стискиваю его руку.

– Ты не идиот, Ланс, – тихо говорю я. – Просто ты человек – чуть более человек, чем показываешь. Твое сердце может ошибаться. Его не защищает бессмертие.

Ланселот опускает взгляд на мои пальцы на его руке, а потом накрывает их своими. Они теплые и шершавые, вокруг жара, но меня все равно прошибает дрожь.

– Эл… – произносит он.

Всего один слог, но в его устах он звучит подобно молитве.

Хочу, чтобы он произнес что-нибудь разумное и саркастичное. Пусть хотя бы ухмыльнется. Но он этого не делает.

Вместо этого глаза Ланселота не отрываются от моих, и я вижу, как в их золоте плавится свет от костра.

И на мгновение я забываю обо всех путях, где мы обрекаем друг друга на трагедии, и думаю о том, как засыпала в его объятиях, о тихих днях дома, которые мы проводили вместе: он чистил мечи, я читала, и нам не нужно было слов. Как он поднимает кружевную вуаль и смотрит на меня таким же взглядом, словно я – солнце, а он – луна, и мы вечно будем следовать друг за другом по небу.

Я видела и плохое, и хорошее. Но, как и сказал Ланселот об отце, мне стоит узнать наверняка. Может, он поступает глупо, но, может, я тоже глупа. Я понимаю, скорее всего, мы обречены, но часть меня хочет удостовериться в этом.

Открываю рот, но не успеваю произнести ни слова – над лагерем раздается крик, и хрупкий момент рассыпается.

– Гарет! – рычит Гавейн, и в его голосе столько злобы, что я не верю своим ушам.

Отхожу от Ланселота, расцепляю наши руки, но он следует за мной. Что там случилось?

Гавейн держит повара за воротник – бандана сползла с его молодого лица, мальчишке не больше пятнадцати. Мне хватает одного взгляда, чтобы заметить, как они с Гавейном похожи: та же темная кожа, бледно-серые глаза, линия челюсти. Только поваренок еще не вырос: глаза его большие, и в них плещется тревога.

– Гавейн, отпусти его! – приказывает Артур тоном, который я привыкла называть про себя «королевским».

Гавейн бросает на повара сердитый взгляд, но подчиняется.

– Это мой брат. – Он качает головой. – Младший брат, который сейчас должен быть дома, с родителями. Ему всего пятнадцать. Они вообще знают, где ты?

Мальчишка – Гарет – краснеет.

– Я… оставил записку. Они знают, что я с тобой.

– О, потрясающе, – отзывается Гавейн. – То есть винить в твоей смерти они будут меня.

– Я не собираюсь умирать, – протестует Гарет и поворачивается к Артуру. – Я просто… хотел посмотреть на двор. На рыцарей. Я столько историй слышал… всегда хотел стать одним из них. Я просто хотел понаблюдать за Отбором, клянусь, но все они такие трусы! Какие же они рыцари! И я подумал… я знал, что справлюсь. И вам нужны были люди, Ваше Высочество. Так почему бы не вызваться мне?

Артур переводит взгляд с Гарета на Гавейна.

– Рыцарем можно стать лишь после восемнадцати, – обращается Артур к Гарету. – Твой отец был рыцарем. И его отец до него. И твой брат… я думал, тебе известны правила.

– Известны, – медленно бормочет Гарет. – Потому я и пошел в повара. Я не рыцарь. Я не нарушил никаких правил. Но если я вам понадоблюсь, то… вот он я! И я хорош в бою, Гавейн подтвердит! Я его побеждал пару раз.

– Только когда я позволял тебе побеждать, – торопливо рявкает Гавейн. Слишком уж торопливо – значит, Гарет его все-таки побеждал.

Артур вновь переводит взгляд на Гавейна.

– Если бы мы были на землях Альбиона, я бы отослал его обратно. Но сейчас назад дороги нет, и у меня нет лишних людей для сопровождения.

Гавейн качает головой.

– Но он ведь ребенок, ему здесь не место.

– Выбора у нас нет. Прости, но так и есть. – Артур поворачивается к Гарету. – Но за непослушание тебя ждет наказание. С этим, конечно, справятся и твои родители, но сверх того – будешь мыть посуду и стирать. Собирать хворост. Задания служанок, ничего более. Если увижу тебя с мечом в руке, приставлю к тебе няньку, и тогда ты никогда не сможешь стать одним из моих рыцарей. Даже когда вырастешь. Понятно?

Гарет распахивает глаза и кивает.

– Да, Ваше Высочество. Спасибо, Ваше Высочество.

После представления все расходятся, но Лавейн чуть задерживается. Он не смотрит на переговаривающихся братьев – он смотрит на меня, а потом замечает, что Ланселот держит меня за руку.

Для нас это привычный жест, ничего особенного, но Лавейн прищуривается, и я тут же опускаю руку. Ланселот поворачивается ко мне.

– Шалот…

Я отвлекаюсь от брата и выдавливаю улыбку.

– Если что-то узнаешь об отце, расскажи мне, – прошу я. – И если я смогу помочь…

Он коротко кивает.

– Я знаю, где тебя найти.

– Элейн, давай к нам! – зовет меня Лавейн, когда подают ужин, и я хватаю свою тарелку.

Он кивает в сторону кусочка травы, где расположились они с Торре.

Могу догадаться, о чем мы будем говорить, и это наполняет меня ужасом… но в то же время они мои братья. Нужно проводить с ними побольше времени. И если это один из немногих моих шансов… стоит им воспользоваться.

– Увидимся в палатке, – бросаю я Моргане, а потом опускаюсь рядом с Лавейном и Торре и аккуратно расправляю юбки одной рукой – в другой зажата тарелка.

– Я рада, что вы оба отправились с нами. – Обвожу их взглядом и улыбаюсь. – Но жаль, что я утащила вас подальше от ваших семей.

– Никого ты не тащила. – Торре качает головой. – Мы ведь сами предложили. И звучит ведь весело, так? Приключение в чудовищных землях, спасение принцессы, королевский трон… Очень весело.

Так вот как говорят о нашей миссии среди рыцарей? Что мы отправились в Лионесс, чтобы спасти Гвиневру? Ей это совсем не понравится, но история красивая. И Артур в ней предстает героем. Могло быть и хуже.

– К тому же, – знающий взгляд Лавейна останавливается на мне, – за тобой нужно кому-нибудь приглядывать. Вы здесь с леди Морганой единственные женщины… отец беспокоился. И, думаю, не зря.

Я закусываю губу.

– Не о чем тут беспокоиться, Лавейн…

– Как его зовут? – встревает он. – Того рыцаря с темными волосами.

Отпиваю эль из кружки, смакую его горький вкус… лишь бы отвлечься от вопроса.

– Ланселот, – отвечаю я наконец. – Он вырос на Авалоне, мы давно дружим. И он пока еще не рыцарь, но один из лучших воинов, которых я видела. Уверена, Артур посвятит его в рыцари сразу после коронации. Он будет его правой рукой.

Не знаю, почему я все это говорю, почему стараюсь выставить Ланселота в выгодном свете… братьям лишь станут понятнее мои к нему чувства. Но мне не нравится, как Лавейн о нем говорит, – будто о крысе, прокравшейся в лагерь.

Лавейн и Торре переглядываются.

– Тебя долго здесь не было, Элейн, – произносит Торре. – Похоже… тебе стоит узнать кое-что о мужчинах. О том, что бывает…

– Ох, Дева, Мать и Старуха, хватит, – выдавливаю я прежде, чем он успеет сказать что-то еще. – Я ведь не под камнем жила, а на Авалоне. Поверьте, там подобные вещи тоже происходят, да и люди об этом говорят чаще. Я знаю, о чем вы, так что хватит.

Торре краснеет и кивает. Выглядит он так, словно с его души камень свалился.

– Но все же, – продолжает Лавейн. – Я видел, как он тебя касается. И слышал, какие вольности позволяют себе фейри, так что…

– Знай тогда, – прерываю его я, пока он не добрался до описания этих самых вольностей, – Ланселот не какой-то неуклюжий грешник, каким вы его представляете. Он попросил моей руки. И я его отвергла.

Я не рассказываю им о том, что произошло на острове и что делали мы, совсем не думая о последствиях. Пусть я плохо их знаю, но они все еще мои братья. Я скорее умру, чем буду обсуждать с ними некоторые вещи.

– Вот и хорошо. – Торре кивает. – Ты ведь говоришь, он даже не рыцарь… тебе стоит поискать себе герцога.

– Да какого там герцога! – фыркает Лавейн. – Пусть метит в короля.

– Мы с Артуром просто друзья. И, если вам станет от этого легче, я пока вообще не собираюсь замуж. У меня еще слишком много дел.

Они снова переглядываются – так, словно совсем мне не верят. Я вздыхаю.

– И я отвергла Ланселота не из-за его происхождения или отсутствия титула. В одном его ухе больше благородства, чем в любом герцоге, которого я встречала… может, кроме отца.

Жду, что братья начнут со мной спорить, но Лавейн только задумчиво поднимает на меня глаза.

– Тогда почему ты его отвергла?

На этот вопрос у меня ответа нет. По крайней мере такого, которым я могла бы с ними поделиться.

– Я не думаю, что это принесет мне счастье. – В это я хотя бы верю. – Но прошу, хватит говорить об отсутствии у меня личной жизни. Лучше расскажите о себе! Когда я уехала из дома, вы были грязными сорванцами, которые бегали друг за дружкой с деревянными мечами. А теперь вы уже женаты. И у вас есть дети. Расскажите о них.

Они опять переглядываются, и я вспоминаю, каково это: расти рядом с ними, бегать следом, пока они где-то в другом мире. Иногда мне казалось, что они говорили на языке, которого я никогда не пойму. Наконец Торре качает головой.

– Все началось со свиньи. – Глаза его сияют, и он начинает историю о том, как встретил свою жену.

29

Артур поднимает нас до рассвета: судя по его виду, поспать ему почти не удалось. Мы все переживаем за Гвен, но для него на карту поставлено слишком многое. Мы все любим Гвен, но только один из нас готов отдать свое сердце девушке, которая его уже разбила. В надежде, что она передумает. Да еще и на глазах у всех.

– Он ведь знает, какой я становлюсь, если не высыпаюсь, – бормочет Моргана, пока мы сворачиваем свою палатку в блеклом свете затухающего огня.

Палатка Артура уже собрана, и он обходит лагерь, безуспешно поторапливая остальных.

– Клянусь Девой, Матерью и Старухой, если он подойдет к нам…

– Не нужно ему угрожать, – отвечаю я, с трудом заставляя двигаться собственное тело.

Сон все никак не хочет покинуть мои конечности: руки тянет вниз от усталости, и я с трудом сворачиваю лежанку.

– Думаю, он и так боялся тебя будить. Но видеть Гвен он хочет сильнее.

– Хочет, чтобы она его поскорее отвергла? – продолжает бормотать Моргана.

Она устала и не в настроении, потому я ее и не поправляю. На всякий случай нахожу глазами Артура, желая удостовериться, что он ее не слышал: он все еще на другой стороне лагеря, носится между людьми моего отца. Он сейчас больше похож на ребенка, который проснулся пораньше в день своего рождения, а не на короля.

– Хочет, чтобы все поскорее закончилось. – Я снова сосредотачиваюсь на своей лежанке. – А может, просто очень хочет ее увидеть. Он ведь влюблен. Не думаю, что письмо Гвен это изменило.

Моргана фыркает и закатывает глаза, а потом сворачивает палатку так плотно, что я не сомневаюсь – использовала магию.

– Надеюсь, он планирует очаровать ее не только своей любовью, – говорит она.

Я поднимаю на нее взгляд, и она хохочет.

– Прости, прости… что, я должна сильнее верить в брата?

– Ты должна верить в меня.

Каждая мышца моего тела болит от езды на лошади. Три дня в седле, и я готова сдаться. Еще один – и я превращусь в трясущийся лист. Когда вдалеке появляется замок, мне хочется рыдать от облегчения. И он точно лионесский – так далеко в глуши. Карты местности – те еще предатели. Не так много альбионских картографов рвалось сюда, но замков здесь немного. Меньше, чем в других странах.

Так что это наверняка он.

– Словно из кошмара, нет? – косится на него Ланселот.

Солнце уже высоко, почти полдень, но небо затянуто облаками, и свет превращает все вокруг в серость.

Сам замок – по крайней мере внешне – похож на замок отца в Шалоте. Те же высокие башни, те же стены… но вместо серого камня Камелота или белого камня Шалота замок Лионесса собран из темноты – камня цвета воронова крыла. Такого черного, что он поглощает весь свет вокруг.

– Разве что чуть-чуть, – отвечаю я, хотя это и преуменьшение.

Одного взгляда на замок хватает, чтобы во мне поселился ужас, которому я не нахожу названия.

– Летом тут очень жарко. – С другой стороны ко мне подъезжает Гавейн – он смотрит на замок с восхищением. – Что там на флаге… видите? Не на флаге Лионесса. На другом.

Прищуриваюсь и вижу пятиконечную звезду между двумя остриями месяца, зажатых в объятиях пламенеющего сердца. Я тут уже улыбаюсь. Откуда он здесь?

– Это символ Богини, – отвечаю я. – Богини Авалона… это триединая богиня, Дева, Мать и Старуха. Она принимает различные формы в зависимости от того, чего от нее ждут.

– Это святотатство, – подает голос один из рыцарей Артура, Персиваль. – Есть только один бог, и его волю выражает король.

– Не на Авалоне. – Ланселот пожимает плечами.

– И, по всей видимости, не в Лионессе тоже. – Гавейн кивает в сторону замка и флага. – Откуда он здесь?

– А это, – хмурюсь я, – очень хороший вопрос.

Разговор наш доносится до Морганы, и она выезжает вперед. Взгляд ее тоже замер на флаге.

– Как думаешь, это Гвен повесила его, когда приехала?

Артур, который едет впереди, тут же оборачивается через плечо.

– В этом нет никакого смысла… Гвен никогда не была особо религиозной даже на Авалоне. Она использовала их имена как ругательство. Как Моргана. Дева, Мать и Старуха.

– Ой. – Гавейн хмурится в сторону Морганы. – Я слышал, как ты это говорила, но не знал, что это означает.

Ланселот кивает, отрывает взгляд от замка и переводит его на Гавейна, словно все еще пытается в нем разобраться. Он замечает, что я за ними наблюдаю, и вздыхает.

– На Авалоне это довольно распространенное выражение. Но перед старейшими так лучше не говорить, не то уши оборвут за оскорбление богини.

– Урок, который ты никогда не забудешь, – замечаю я, и все тут же смеются, а Ланселот краснеет.

– Вот только урок этот ничего не изменил, так? – спрашивает он с застенчивой улыбкой. – К тому же Моргана ругалась чаще меня раза в три, и ее никогда не наказывали.

– Это потому, что я делала это незаметно, – отвечает Моргана. – Подальше от старейших.

Гавейн на секунды задумывается.

– В детстве няня постоянно рассказывала мне про Авалон страшные истории. Чтобы я вел себя хорошо и боялся туда отправиться. Она говорила о фейри с острыми клыками и красными глазами, о том, что они крадут детей прямо из постелей и готовят их на ужин, а взамен оставляют своих, неотличимых, чтобы родители ни о чем не догадались.

Кошусь на Ланселота: я помню, как он отреагировал на мои признания в предрассудках. Он сжимает губы, но не рявкает – просто качает головой и вздыхает.

– Это подменыши, – говорит он. – В историях твоей няни есть зерна правды, но это делали только те фейри, которые не понимали или не уважали магию и саму жизнь. Никто из жителей Авалона не стал бы применять такое опасное и нечистое заклятье. Старуха прикончила бы их на месте.

Персиваль, похоже, все еще слушает наш разговор, потому что тут же вклинивается:

– Но фейри сами по себе нечисты. – В его голосе нет злобы, он просто повторяет то, что наверняка слышал уже сотни раз.

Однако пальцы Ланселота все равно слишком сильно сжимают поводья – так, что белеют костяшки.

– Я тоже так думала, – произношу я прежде, чем Ланселот скажет слова, о которых потом пожалеет. – Меня воспитывали на тех же самых историях, няня рассказывала мне те же сказки. Я слышала и байки о том, что фейри жили в деревнях на границах Шалота, варили зелья из детских костей и заманивали подальше мужчин с помощью любовных зелий. Слышала о том, что на этих фейри охотились, словно на диких животных. И тогда я даже этому радовалась… для меня они были злодеями. Но после Авалона…

Я закусываю губу.

– Не буду врать и говорить, что злых фейри не существует. Уверена, таких полно, но я их не встречала. Но злые люди ведь тоже есть, так?

– Разница в том, – замечает Персиваль, – что у злых фейри куда больше силы, чем у злых людей. Мой отец говорил…

– Прекрати! – Ланселот останавливает своего коня.

– Как смеешь ты…

– Да нет же, тихо! – Ланселот повышает голос и поднимает руку.

Персиваль вздрагивает, словно Ланселот кинул в него заклятьем. Он ведь не знает, что в нем магии нет.

И стоит мне только об этом подумать, как Ланселот выпрямляется.

– Засада! – кричит он, кидается на Артура, сбивает его с лошади, и они оба падают на землю.

В то же мгновение над лошадью Артура пролетает стрела.

Все хватаются за ножны. Гавейн, Персиваль и Галахад тут же закрывают нас с Морганой.

Под чьей-то ногой трещит ветка, и из-за деревьев выходит одинокая фигура с луком и направленной на нас стрелой. Лицо ее скрыто капюшоном, но я тут же узнаю лук – сделанный руками фейри, с золотой филигранью на рукояти.

– Гвен! – зову я. – Хватит. Это же мы.

И даже в окружающем хаосе я слышу, как она вздыхает.

– Да, я знаю, что это вы. – Она скидывает с головы капюшон, но лук не опускает.

Стрела все еще направлена прямо на Артура, хотя его почти полностью закрывает Ланселот. Чтобы добраться до Артура, Гвен нужно выстрелить исключительно метко – не сомневаюсь, она сможет. Если захочет, конечно.

– Но вы на чужой территории, – произносит Гвен. – Что ты здесь делаешь, Элейн?

Обращается она ко мне, а смотрит все равно на Артура.

– Мы хотим поговорить с королем Леодегрансом, – осторожно подбираю я слова.

Уверена, Гвен не застрелит Артура. Ладно, почти уверена. Но Нимуэ всегда говорила, что Гвен – вероятность. Стоит рассчитывать лишь на ее непредсказуемость.

– И вы не послали письмо с предупреждением? – Она прищуривается.

– Ну, твое последнее письмо вышло так себе, – встревает Моргана. – Со словами у тебя управляться не особо получается.

Гвен тут же переводит взгляд на Моргану. Она улыбается, а потом опускает лук.

– Я в тебе разочарована, Ланс. – Гвен цокает языком. – Что-то ты за пару недель поизносился. Я за вами уже полмили следую, а ты и не заметил.

Ланселот бросает на нее хмурый взгляд, но отходит от Артура.

– Незнакомые земли, – бормочет он. – И меня отвлекли.

– Сплошные отговорки. – Взгляд Гвен задерживается на Артуре.

Кажется, она хочет что-то сказать, но слова из ее рта так и не выпадают.

Наконец она снова поворачивается ко мне.

– Можете здесь переночевать. Отец поговорит с вами, но завтра вы отправитесь домой. Разочарованные.

– Ты ведь не знаешь, зачем мы сюда пришли, – отмечаю я.

Она пожимает плечами.

– Но могу догадаться. – Она делает паузу. – Я рада снова вас увидеть.

Гвен все еще смотрит на меня, но говорит обо всех нас. И особенно об Артуре.

– Следуйте за мной. В этих лесах лучше не оставаться после захода солнца.

Она разворачивается и уходит в лес, ожидая, что мы отправимся следом. Артур и Ланселот забираются на лошадей, а ко мне склоняется Гавейн.

– Эта женщина пыталась убить короля, – шепчет он. – Почему мы за ней идем?

– Эта женщина, – отвечаю я, – принцесса Гвиневра, единственная дочь короля Леодегранса и наследница короны. А еще она – наш единственный шанс на успех.

– Но она пыталась убить его, – повторяет Гавейн. – Я бы сказал, шансы наши так себе.

– Поверь, если бы Гвен хотела убить Артура, она бы так и сделала. Это она так просто… поздоровалась.

Гавейн бросает на меня недоверчивый взгляд, но ничего не говорит. Артур смотрит прямо перед собой. Для большинства выражение его лица наверняка непонятно, но только не для меня.

– Она нервничает, – обращаюсь к нему я. – А ты знаешь, какая это редкость. Что-то мы упускаем.

Артур кивает, но хмуриться не перестает.

– Идите вперед вместе с ней, – произносит он. – Ты и Моргана. Я поговорю с Леодегрансом, но Гвен… похоже, лучше ей поговорить с тобой.

На Авалоне дни превращались в недели, недели – в месяцы, а месяцы – в годы, и время казалось бесконечным. Мы не забывали о мире за пределами острова, но чаще всего он казался каким-то другим миром, землей из книжек Артура. Даже мои собственные воспоминания об Альбионе и Камелоте превращались в то, что, казалось, произошло не со мной. Становились сказкой, а не историей.

Чаще всего мы вообще не говорили о будущем. Настоящее казалось бесконечным, и нам этого хватало. Жизнь состояла из залитых солнцем дней и усыпанных звездами ночей. Иногда я и сама забывала о будущем и о видениях, которые заставляли меня отдаляться от самой себя.

Но иногда будущее подбиралось внезапно – как ведро холодной воды, опрокинутое на дремавшего человека.

– Интересно, вспоминают ли обо мне в Лионессе, – задумалась однажды Гвен, когда мы с ней и Морганой шли ночью по лесу.

Гвен призвала маленькие сферы света – мы держали их в руках, освещая путь. Света хватало как раз для того, чтобы не упасть. Лица наши сияли.

– А как иначе? – спросила Моргана. – Ты ведь их принцесса. И однажды станешь их королевой.

Гвен издала какой-то странный звук и покачала головой.

– С Артуром так оно и работает, но в Лионессе все по-другому… трон не передают по праву крови. Да и то, что на тебе корона, а под твоей задницей трон, значит немного. Может, отец мой уже больше и не король. В Лионессе любой может занять его место. В любое время. Нужно только сразиться за это. А отец мой уже давно не молод.

– Но Нимуэ сообщила бы тебе, если бы это произошло, – замечаю я.

Гвен пожимает плечами, но в глазах ее все еще плещется беспокойство.

– Придет время, и нам придется отсюда уехать.

– Это тебе придется уехать, – поправила ее Моргана. – Мы с Элейн останемся, так ведь?

Она повернулась ко мне. Я отвернулась и сосредоточилась на светящейся сфере в моих руках: она мерцала в такт ударам моего сердца.

– Я буду нужна Артуру, – ответила я. – И в Альбионе моя семья. Когда Артур уедет, я тоже уеду.

Между нами повисла тишина, и я знала: обе подумали о моей матери. Гвен уже знала о ней. Новости о ее смерти еще не добрались до меня, и тогда я представляла, что при возвращении увижу и ее.

– Что ж, в этом есть смысл, – призналась Моргана, но в голосе ее звучало то, что тут же поселило во мне вину. – Я буду по вам скучать.

Судя по тому, как она это произнесла, она совсем не собиралась говорить эти слова.

Я легонько задела ее плечо своим и улыбнулась.

– Не надо так расстраиваться. Когда Артур станет королем и между Авалоном и Альбионом наступит мир, мы сможем ездить друг к другу в гости. Словно никогда и не уезжали! Так ведь, Гвен?

– Именно! – Губы Гвен растянулись в улыбке. – Я так сильно скучаю по Лионессу, но здесь такие шикарные пироги. Я бы вернулась сюда только из-за них, но ваша компания – приятное дополнение.

Моргана покачала головой.

– Но мне даже думать об этом не хочется. Ты ведь останешься в Лионессе одна, наедине с чудовищами. Элейн будет одна в Камелоте – тоже с чудовищами, но куда менее буквальными. А я буду здесь. Просто одна.

– Разве не с Ланселотом? – спросила Гвен. – А у Элейн будет Артур. И ты ведь знаешь, я куда яростнее любого лионесского чудовища.

Гвен усмехнулась, но что-то в ее ухмылке было незнакомым. Неуверенность.

– Но это ведь не то же самое. – Моргана покачала головой.

– Нет, – призналась Гвен, и улыбка ее тут же потухла. – Но нам нужно покорить парочку миров, так ведь? Я буду управлять страной. Элейн поможет с этим Артуру… она ему нужна. А ты станешь Леди Озера после Нимуэ.

Она произнесла это так просто, но было в ее словах что-то почти запретное. Никто, даже Нимуэ, не живет вечно, и ее место займет Моргана – мы знали это наверняка. Ее ведь для этого и растили – желая передать этот титул. До меня доносились слухи, что сила Морганы даже более велика, чем сила Нимуэ.

Улыбка Морганы была тусклой.

– Кто бы мог подумать, что власть – для одиноких? – вздохнула она.

– Все, – ответила Гвен. – Не существует власти без одиночества, Моргана. Это нечестно, но это правда.

Между нами снова повисло молчание, но на этот раз – неуютное, похожее на ткань, царапающую кожу. Когда оно стало совсем невыносимым, я взяла Моргану под руку и положила голову ей на плечо.

– Не стоит беспокоиться об этом сейчас, – сказала я. – Мы здесь, мы вместе, и что бы ни принесло будущее… оно далеко.

Моргана глубоко выдохнула, а потом кивнула и взяла под руку Гвен.

– Далеко, – повторила она.

И вот мы здесь. Будущее наступило куда быстрее, чем мы думали, но мы все еще вместе. Я вспоминаю лицо Гвен, то, как холодно она на нас смотрела, словно мы – незнакомцы. В голове звучит ее голос, снова и снова.

«Не существует власти без одиночества».

Мне стоило поинтересоваться еще тогда, откуда ей это известно. Хотя в случае с Гвен… лучше уж оставить некоторые вопросы без ответа.

Но эта холодность… и то, как она смотрела на меня, как она отворачивалась от Артура, с каким превосходством говорила… Я никогда ее такой не видела.

Не думала, что стоило начинать беспокоиться о ней, еще когда мы разошлись и она отправилась в Лионесс. Это ведь Гвен – она может постоять за себя. С чего бы за нее беспокоиться?

Но теперь я беспокоюсь. И за нас, и за нее. Этой новой Гвен власть знакома не понаслышке, это понятно. Но и об одиночестве ей многое известно. И когда я это понимаю, в мое сердце будто вонзается игла.

30

Внутри лионесского замка еще более блекло, чем снаружи: окон немного, коридоры выложены темным камнем, железные подсвечники почти не разгоняют тьму. На стенах нет ничего – ни гобеленов, ни картин. Даже на полу нет ковров, и эхо наших шагов отдается в вышине, подобно грому, – мы вчетвером следуем за Гвиневрой.

Остальные остались у замка: присматривают за лошадьми, и за это я им благодарна. Несмотря на обстоятельства, мне нравится, что нас снова пятеро – не принц Артур и его окружение, а просто мы, те, кто жил вместе на Авалоне.

Иллюзия рассыпается, едва Гвиневра открывает рот.

– Не стоило вам приезжать, – произносит она, не оборачиваясь. – Это ошибка.

Она не обращается к кому-то конкретному, но кажется, что слова ее обращены к Артуру, и в бледном свете свечей я вижу, как он хмурится. А потом расправляет плечи.

– Я не мог не приехать, Гвен. – Голос его тихий и уверенный. – Даже без всякого испытания – я бы все равно приехал. Ты ведь меня знаешь… ты должна была это предвидеть.

Она отвечает не сразу.

– Я надеялась, что ошибаюсь. Лионесс… не место для тебя. Для всех вас.

– Но для тебя в самый раз? – спрашивает Ланселот.

Она пожимает плечами, но на нас не оглядывается.

– Это мой дом. Часть меня. От этого не сбежишь. Здесь мое место.

– А наше место – рядом с тобой. – Голос мой звучит куда увереннее, чем я себя ощущаю.

Холод в воздухе пробрал меня до костей. Такое чувство, что ни горячая ванна, ни куча одеял, ни костер не помогут его прогнать. Никто не поможет. Остается только уехать.

– Мы ведь команда, Гвен. Ты сама так говорила, – продолжаю я.

– И я говорила это всерьез, – она выделяет каждое слово. – Тогда. Но все изменилось. Я изменилась.

– О чем ты? – спрашивает Моргана.

Вместо ответа Гвен открывает дверь и пропускает нас внутрь.

В этом зале, как и во всем остальном замке, света мало: здесь висит единственная латунная люстра, которая выглядит так, словно ее не полировали долгие годы. Паутина свисает с нее, подобно тоскливым гирляндам. В зале могла бы поместиться вся наша делегация, но перед троном стоит только пять фигур. Да и трон больше похож на высокое кресло. Никакого великолепия, как в Камелоте: этот стул не золотой, а деревянный и грубый.

На нем сидит лысый мужчина лет под восемьдесят. Сгорбленный настолько, что я не вижу его лица. Но, когда мы подходим поближе, он поднимает голову, и у меня перехватывает дыхание.

Потому что это не человек – не совсем. Черты его лица вполне человеческие: у него два глаза, нос и рот. Руки и ноги тоже на первый взгляд обычные, но что-то в нем не так… и я не сразу понимаю, что именно.

Он выглядит так, как дети фейри могли бы нарисовать человека, если бы никогда его не ви-дели.

Гвен встает рядом с ним, а мы остаемся посреди залы. Она кладет ладонь на хрупкое плечо своего отца, и он улыбается ей, накрывает ее пальцы своими. Но в пробивающемся сквозь окна свете луны видно: его рука – вовсе не рука. Она больше похожа на лапу: с длинными зазубренными когтями вместо пальцев. Остальные тоже это заметили, но никто не отреагировал сразу. На Авалоне мы видели и не такое. Вот только сейчас мы не там.

– Король Леодегранс. – Голос Артура наполняет комнату эхом.

Он кланяется, и мы повторяем за ним: Ланселот неуклюже сгибает торс, мы с Морганой приседаем в реверансах.

– Благодарю за гостеприимство и за то, что согласились со мной поговорить. Полагаю, мы можем помочь друг другу…

Но прежде, чем Артур успевает закончить, Леодегранс смеется – тонко и хрипло.

– А ты храбрец, мальчишка, этого не отнять. Храбрее твоего отца – он в Лионессе и не показывался. Храбрее, чем его рыцари, которые бежали еще до восхода луны. Но даже несмотря на всю свою храбрость, ты еще и глупец. Останьтесь на ночь… моя дочь на этом настаивает. Но с утра вы отсюда уедете.

Артур бросает на меня хмурый взгляд, а потом переводит его на Леодегранса.

– Я надеялся поговорить о соглашении, которое пошло бы на руку нам обоим…

– В моем возрасте, мальчик, уже умеешь ценить оставшееся тебе время. Я не стану растрачивать его на бесполезные разговоры. Не будет никакого соглашения. Ты думаешь, что сможешь меня переубедить, но, уверяю тебя, это пытались сделать и люди помудрее.

Он машет рукой… лапой.

– Гвен покажет вам ваши комнаты, но завтра вы уедете, хотите вы того или нет. Понятно?

Артур не сдвигается с места. Гвен делает шаг в его сторону, и в глазах ее плещется мольба, а губы сжимаются в тонкую линию.

Артур не отступает и смотрит прямо на Леодегранса.

– Но ведь вам что-то нужно, – произносит он.

– Прости? – Леодегранс подается вперед.

– Я не верю, что это не так, – продолжает Артур. – Вы не хотите говорить со мной, потому что это трата времени… но с другими вы говорили. Потому что вам что-то нужно, но они не могли вам этого дать. А я смогу.

– Артур… – предупреждающе шепчет Гвен, но он не обращает на нее внимания.

Оно приковано к ее отцу.

– Утер считал, что просьба моя – безумие, – произносит Леодегранс. – И его совет тоже. И все те, кто добирались до встречи со мной… говорили, что это невозможно. Хотя короли не сдаются. И вот ты здесь, мальчишка… даже еще не король! С чего ты решил, что у тебя получится?

Артур на мгновение задумывается.

– Потому что я – мальчишка, как вы неустанно напоминаете. Не король… еще нет. Поэтому мне этот альянс нужнее, чем моему отцу. Мне есть что терять. И я готов на многое ради нашего соглашения.

Он тут же добавляет:

– Я ничего не обещаю, но нам стоит выслушать друг друга. Мы ведь оба можем помочь друг другу.

Леодегранс снова смеется.

– Хочешь помочь мне? – ухмыляется он. – У тебя нет страны. За спиной твоей всего сотня человек.

– И все же вам что-то нужно, – замечает Артур. – А я не смогу помочь вам, пока мы не обсудим условия.

Леодегранс замолкает. А потом…

– Хорошо, юный принц, – наконец произносит он. – Может, это время и не будет потрачено впустую. Может, я хотя бы развлекусь. Оставайтесь до заката. Мы пообедаем, и, если достаточно развлечете меня, и поужинаем тоже.

Артур склоняет голову, но я вижу, что его задело это «развлечете».

И все же мы получили то, о чем просили.

Гвиневра ведет нас по лабиринту коридоров в наши комнаты: как только мы отходим подальше от тронного зала, она тут же разворачивается. На пылающих от гнева щеках ее веснушки выступают еще ярче даже в тусклом свете.

– Какой же ты идиот! – рявкает она на Артура. – Ты хоть понимаешь, что натворил?

К его чести, Артур даже не вздрагивает.

– Вообще-то нет, – спокойно отвечает он. – Понятия не имею, что я сделал. Ты ведь так ничего и не объяснила: засыпала туманными преду-преждениями и злыми предзнаменованиями.

– Чтобы вас защитить, – отвечает она. – Я ведь говорила: не надо было приходить. Вам придется бежать на рассвете. Поезжайте домой и никогда не возвращайтесь.

– Почему? – спрашиваю я.

Гвен качает головой.

– Не могу об этом говорить. – Она оглядывается на пустой коридор. – Но после всего, что было… вы должны мне поверить. Поверьте, здесь вы не найдете того, за чем приехали. Возвращайтесь домой.

Моргана горько усмехается.

– Домой, Гвен? Авалону мы не нужны… ты ведь знаешь! А Камелот… – Она замолкает.

Вклиниваюсь я:

– Камелот не коронует Артура, пока он не заключит союз с Лионессом. Если мы вернемся ни с чем, то домом его не назовем.

– Корона переоценена. – Гвен отводит взгляд. – Вы все еще можете вернуться, даже если трон вас не ждет.

Артур смотрит на нее мгновение и произносит:

– Нет, Гвен. Если я не преуспею, трон отойдет Мордреду. И он втопчет Альбион в землю… сомневаюсь, что границы Лионесса его остановят.

Я замираю. Неужели я сболтнула лишнее о том, что являлось ко мне в видениях? Но нет. Нет. Артур не знает, но ему это и не нужно… он видит Мордреда насквозь и без всяких знаний о будущем.

– Я приехал сюда не ради себя, – продолжает Артур. – Но и не ради тебя тоже. Я приехал сюда ради Камелота. Ради Альбиона. Я приехал сюда, потому что это единственный способ защитить мой народ. И я не уеду, пока не сделаю все, что в моих силах.

Гвиневра так сильно прикусывает нижнюю губу, что я боюсь, как бы не пошла кровь. А потом она распрямляет плечи.

– Значит, то, что лучше для твоей страны, и то, что лучше для меня самой – это две разные вещи, – холодно замечает она. – И если ты хочешь пойти по этому пути, я не стану тебя останавливать. Но, поверь, в конце этого пути нет ничего хорошего. Для всех нас.

Сначала Гвиневра отводит нас к комнате Артура и Ланселота. Она закрывает дверь и достает из кармана юбки тяжелый железный ключ, а потом запирает дверь с громким щелчком, который отзывается у меня в костях. Внутри меня разворачивается что-то, похожее на страх. Какая-то тревога, плохое предчувствие.

– А я-то думала, ты хочешь, чтобы мы поскорее уехали. – Наблюдаю за тем, как Гвен убирает ключ обратно в карман. – Зачем их запирать?

Гвен поднимает на меня осторожный взгляд. Губы ее сжаты в тонкую линию.

– Я их не запираю. Я не даю кому-нибудь туда войти, – отвечает она.

– Кому? – медленно произносит Моргана. – Кому именно?

Гвен не отвечает: ведет нас вниз по коридору к следующей комнате. Она открывает дверь и быстренько запускает нас внутрь.

– Ты ведь знаешь, что я могу открыть эту дверь безо всякого ключа, – напоминает Моргана.

– Тебе и не понадобится этого делать. – Гвен достает ключ из юбки и вкладывает его в руку Морганы. – Но лучше не стоит. До рассвета.

Моргана закатывает глаза.

– Да ладно тебе, Гвен. Ты ведь меня знаешь. Знаешь, что запрет меня только раззадорит. Мне нужна причина получше.

Гвен оглядывается через плечо, а когда снова поворачивается к нам, глаза ее серьезны.

– Я не могу, – шипит она сквозь сжатые зубы. – Просто оставайтесь здесь. Прошу вас. Что бы вы ни услышали. Я бы не просила вас об этом, если бы это был какой-то пустяк. Прошу.

Мы с Морганой переглядываемся, и я знаю, она думает о том же, о чем и я: Гвен никогда не просит. Никогда не умоляет. Что бы она ни скрывала, это очень важно.

– Хорошо, – почти выплевывает Моргана.

Но, когда Гвен начинает закрывать дверь, Моргана останавливает ее, схватившись за дерево рукой.

– Я думала, наша дружба значит для тебя куда больше, Гвен, – шепчет она. – Разбивай сердце Артура, если тебе угодно. Он просит тебя о многом, и я не стану винить тебя, если для тебя это слишком. Но мы ведь с тобой друзья. Я думала, это что-то да значит.

– Мы друзья, – убеждает Гвен. – И Артур…

– Неважно, – прерывает ее Моргана. – Друзья так не поступают.

Гвен смеется, но радости в ее смехе нет.

– Вы ведь даже не понимаете, в чем дело. Не понимаете, что я пытаюсь вам помочь.

– Если хочешь помочь нам… поговори с нами.

Гвен окидывает нас взглядом, открывает рот… и тут же его закрывает. Качает головой.

– Я не могу. Просто… оставайтесь здесь. Закройте дверь. Обещайте, что так и поступите.

– Не буду я тебе давать никаких обещаний! – презрительно замечает Моргана.

На какое-то мгновение мне кажется, что Гвен возразит, но она снова качает головой и бросает на меня умоляющий взгляд. Я сохраняю спокойствие.

– Ну и ладно! – рявкает она. – Делайте что хотите. Мне все равно, если от вас останутся кровавые кости и гнилая плоть.

Она так сильно хлопает дверью, что эхо отдается по всей комнате. Мы с Морганой не двигаемся с места, прислушиваемся к ее шагам… но ничего не слышим. Гвен стоит у двери, и в щелке я вижу ее тень.

Когда огонь наконец исчезает, Моргана поворачивается ко мне. Она все еще кипит от гнева, как масло на горячей сковороде.

– Что ж, – обращается она ко мне, – твой план о напоминании дружественных связей не сработал.

Открываю рот, собираясь напомнить ей, что это вовсе не мой план и это она назвала Гвен нашим другом. Но я знаю Моргану достаточно хорошо и понимаю: когда она поддается гневу, воззвать к ее разуму – практически нереально. Никакие мои слова сейчас ее не успокоят. Поэтому я пожимаю плечами.

– Она чего-то боится, – отвечаю я.

– Тогда закрой дверь! – Моргана смеется и качает головой. – Гвен ничего не боится. И это нас так бесило, разве ты забыла? Ланселот как-то поспорил, что она не нырнет в лагуну кракена, чтобы украсть его сокровища! И она даже раздумывать не стала.

Я задумываюсь.

– Как-то раз Гвен сказала мне, будто только глупцы бесстрашны. И будто у них с Артуром разная храбрость: Артур знает, чего стоит бояться, но все равно делает то, что должен. Ей же страх неведом.

– Вот видишь? – произносит Моргана. – Значит, она ничего не боится.

Я качаю головой.

– Все чего-то боятся. И она так на нас смотрела… она боится не того, что снаружи.

Моргана смотрит на меня так, словно я отрастила вторую голову.

– Думаешь, она боится нас? – медленно проговаривает она.

– Не знаю, – отвечаю я. – Но лучше бы тебе закрыть дверь, Моргана.

Все необходимое с собой я притащить не смогла бы, но мне это и не нужно. Нахожу моток пряжи в сумке и с помощью Морганы накидываю ее на пальцы моей левой и обеих ее рук. Мы сами создаем импровизированный маленький станок: картинок на нем не получится, но я смогу уловить хотя бы кусочки видений.

– А я что-нибудь увидеть смогу? – спрашивает меня Моргана, когда я объясняю ей, как это все работает.

– Не думаю. – Я хмурюсь.

Раньше я проделывала такое только с Нимуэ и улавливала тени ее видений. Но скорее всего потому, что и сама обладала даром. У Морганы его не было, поэтому она увидеть не сможет.

Надеюсь, это в самом деле так.

Опускаемся на огромную бархатную постель, вытягиваем руки… и слышим крик за окном. Потом еще один, и еще – так много, что они заполняют собой воздух.

– Похоже на вой, – шепчет Моргана, всматриваясь в окно, хотя бы обе знаем, что в такой темноте она ничего не разглядит.

Сглатываю.

– Гвен предупредила, что будет шумно. Сказала не обращать на это внимания.

Моргана закатывает глаза.

– Чего только Гвен не говорила, – замечает она. – Но полезного – мало.

Но она все равно не поднимается с кровати. И когда вой стихает, Моргана закусывает губу.

– Надеюсь, Артур и Ланселот к ней прислушались.

Легко представить, что они не следуют совету, выбираются из комнаты и несутся в ночь, не зная даже, с чем столкнутся, как с этим бороться… но все же готовые попробовать.

Для этого мне даже не нужно ткать.

Вой раздается снова, на этот раз громче. Стараюсь сосредоточиться на нитях меж пальцев Морганы, на их белом блеске. И ни о чем не думать, но это куда сложнее, чем я представляла.

Вопли слишком громкие, отзываются где-то у меня в костях. Я почти вижу Артура и Ланселота, бегущих по коридору навстречу своей погибели. Моргана слишком близко, и я ощущаю ее страх. Как бы он не поглотил ее полностью.

– Видела, какие у Леодегранса лапы? – спрашиваю я, начиная ткать с самого начала вот уже в третий раз.

Моргана кивает. Взгляд ее устремлен куда-то вдаль.

– Он не человек, – отзывается она. – Он и не фейри тоже. Не знаю, что он такое.

Колеблюсь. Снова натягиваю нити.

– А Гвен? – спрашиваю я.

– У Гвен лап нет, – шепчет Моргана. – Да и ничего чудовищного тоже. Она простая девушка… ладно, девушка, у которой есть сила, да, но это не сила монстра.

В ее голосе столько уверенности. Наверное, это здорово: быть уверенным в ком-то так сильно. Не думать о том, каким может стать этот человек, какие вероятности скрываются в его будущем. Не понимать, что на самом деле никого нельзя узнать до конца: даже – или особенно – тех, кого мы любим.

Вой за окном не утихает, но изменяется: теперь в нем слышен смех. Человеческий смех. А потом… потом человеческий крик, отчаянный и полный страха. И от него кровь стынет в жилах.

Но это не голос Артура. И не голос Ланса. Убеждаю себя в этом, а крики все звучат и звучат, к ним присоединяются все новые, и новые, которые тонут в смехе и вое. В вое, полном боли, и увлеченности, и радости – не человеческом, но и не животном. Каком-то ином.

Снова стараюсь изгнать все посторонние мысли и сосредоточиться на сиюящей нити, но звуки снаружи и собственное разочарование не позволяют мне этого сделать. Нервно рычу и опять начинаю – слишком рьяно, слишком резко. Моргана накрывает мои руки своими и сжимает их – до боли.

– Ты так с ума сойдешь, – предупреждает она.

– Но, если не попытаюсь, я тоже сойду с ума. – Качаю головой. – К тому же уснуть я все равно не смогу.

Моргана снова бросает взгляд в окно, а потом убирает руки и машет куда-то в сторону стен. Их тут же накрывают тяжелые шторы, благодаря которым шум снаружи стихает. Я слышу только наше дыхание.

И пусть крики больше не звенят у меня в ушах, я все равно знаю, что они все еще звучат. В том числе где-то внутри меня.

Но я все равно улыбаюсь Моргане.

– Спасибо.

Она пытается улыбнуться в ответ, но никому из нас от этого легче не становится. Хотя мы очень стараемся.

Мы лежим в обнимку, держась друг за дружку, и пытаемся притвориться, что снаружи нашей комнаты ничего не происходит.

Похоже, я все-таки умудрилась уснуть, потому что в следующее мгновение я понимаю, что Моргана будит меня, а сквозь окно падают желтые предрассветные лучи.

– Уже утро? – хриплю я.

Судя по темным кругам под глазами Морганы, сон к ней так и не пришел.

– Не совсем, но кто-то там есть, снаружи. – Она кивает на дверь.

И точно: под дверью теплится свет от свечи, прыгая, словно что-то живое.

– Я сниму заклятье. Не хотела тебя пугать… вдруг оно… продолжается.

Я киваю, поднимаюсь и слежу за тем, как Моргана снова машет рукой, и звуки окружающего мира возвращаются. Готовлюсь к крикам и вою, но вместо этого нас встречают тишина и пение птиц. Такая мирная атмосфера приводит меня в замешательство, ведь всего несколько часов назад снаружи были только хаос и ужас.

– Кто там? – зовет Моргана.

Отвечают нам не сразу.

– Это я, – подает усталый голос Гвен.

Я начинаю выбираться из постели, чтобы впустить ее, но Моргана останавливает меня рукой.

– Чего ты хочешь? – требует она.

Гвен снова молчит. А потом:

– Пожалуйста, впустите меня.

И что-то в ее голосе заставляет меня похолодеть от ужаса. Снова эти просьбы. За десять лет Гвен никогда не умоляла, а теперь только это и делает.

Моргана приподнимает бровь. Я киваю.

Она выбирается из постели и подходит к двери с ключом в руке. Вставляя его в замок, поворачивает, и тишину комнаты наполняет металлический лязг. Я облокачиваюсь на спинку кровати и подтягиваю на себя одеяло, чтобы спрятаться от утренней прохлады. Гвен заходит внутрь со свечой в руках.

Так, с распущенными волосами и освещенной пламенем кожей, она похожа на камелотские фрески. Ее ночнушка разорвана в нескольких местах, измазана грязью и… я смотрю на алые пятна на ее подоле, на ее коже, в ее волосах…

– Это что, кровь? – выпаливаю я. – Гвен, что вчера случилось?

Но Гвен не успевает ответить.

– Это не ее кровь, – встревает Моргана и окидывает Гвен холодным взглядом. – На ней ни царапины.

Она права: Гвен вся в грязи и крови, но на коже ее нет ни следа: ни царапины, ни укола, ни пореза.

– Что случилось? – повторяю я. Мой голос дрожит.

Я видела Гвен разной. Видела ужасные варианты ее выбора и всю холодность, на которую она способна. Видела ее упрямую гордость и необдуманные решения, но я никогда не считала, что она может причинить кому-то вред. Вспоминаю ночные крики, и меня тошнит. Не могу на нее смотреть… как только встречаюсь с ней глазами, тут же отвожу взгляд.

– Это не я, – шепчет она.

И я наконец поднимаю на нее глаза. Меня накрывает облегчением. А потом она продолжает:

– То есть это была я. Но и не я. Я не… не знаю, как это объяснить. Но так оно и есть.

– Кого убили? – спрашивает Моргана на удивление ровным голосом. – Если это был кто-то из наших…

– Нет, – перебивает Гвен, а потом сглатывает. – Один из фермеров плохо обращался со своим скотом. И еще герцог, который приходил в комнаты своих слуг… чтобы возлечь с ними без согласия. И швея, которая крала.

– Преступники, – выговариваю я, и Гвен кивает.

– Таково здешнее наказание, – объясняет она. – За любые преступления. Лионессу нужны жертвы. Любым способом.

– Что случилось? – спрашиваю я в третий раз.

Гвен ставит свечу на стол, а потом забирается на кровать. Она не касается ни меня, ни Морганы, соблюдает дистанцию, но на мгновение мне кажется, что мы вернулись на Авалон, что мы и сейчас на Авалоне: развалились вместе, слишком уставшие после вечеринки и не желающие расходиться по своим комнатам. Пьяные и хихикающие, готовые говорить до самого утра.

Но эта ночь не похожа на одну из тех, и я не отрываю взгляда от крови на руках Гвен, чтобы напомнить себе об этом.

– Что-то… происходит в Лионессе. – Голос ее дрожит. – Кое о чем я помнила, но в воспоминаниях все было не так. В детстве я не видела худшего. Я думала, что церемония эта дикая и волнующая. И так оно и есть, в каком-то смысле, но я…

– Гвен. – У Морганы, похоже, лопается терпение. – Что происходит в Лионессе?

Гвен сглатывает и прикусывает нижнюю губу.

– Это все луна. Когда она восходит… она контролирует людей. Лишь тех, кто тут родился. Вы ведь видели вчера моего отца… его лапы. Он стар, и на него это начинает действовать раньше. Через пару лет человечность будет возвращаться к нему лишь на пару часов в день.

– Но мы ведь часто видели тебя в лунном свете на Авалоне, – замечаю я. – Ты никогда не… менялась.

Гвен качает головой.

– Там нет. Только здесь. Под светом лионесской луны. Но даже на Авалоне… я ощущала это. Потому и почти не спала. А если и спала, то только на новолуние и когда месяц был особенно тонок. Я не изменялась снаружи, но внутри… места себе не находила. И была голодной и такой злой, я не могла остановиться, не могла утолить жажду. А потом я вернулась сюда, приняла участие в ритуале и поняла, что он представляет из себя на самом деле. Во что он меня превращает.

Она сжимает губы, подтягивает к себе ноги и крепко их обнимает. Большего она не говорит, но Моргана нависает над ней.

– Во что оно тебя превращает, Гвен? – В ее мягком голосе проскальзывают опасные нотки.

Гвен поднимает на нее твердый взгляд.

– В чудовище, – шепчет она.

– Тогда ты и написала Артуру? – спрашиваю я. – Потому и разорвала помолвку? Но рассказать об этом нам не могла.

– Я не хотела, чтобы вы узнали. – Она качает головой. – Не хотела, чтобы вы увидели меня такой. Но вам нельзя оставаться еще на день, понятно? Убедите Артура уехать. До темноты.

– Почему? – удивляюсь я. – Если ты вернешься в Камелот с нами, то проклятье будет над тобой не властно. Совсем как на Авалоне.

Гвен не отвечает, но потом голос подает Моргана:

– Потому что она не хочет быть такой же, как на Авалоне, – мягко замечает она. – Потому что ей нравится быть чудовищем.

Я жду, что Гвен начнет все отрицать. Но она этого не делает.

– Гвен, – прошу я, – ты ведь убиваешь.

– Плохих людей! – Она качает головой. – Ты не понимаешь. Не понимаешь, каково это… да и не сможешь понять. Видела бы ты меня, Элейн… под светом луны, с когтями, клыками и голодом. Я могущественна и неостановима, и меня ведет ярость, она поглощает меня и все вокруг. И это так здорово. Так правильно. Я не могу променять это на корсеты и задушевные разговоры за чаем в Камелоте. Я не могу. И не стану.

На последнем слове ее голос срывается – им почти можно порезаться.

Моргана снова поднимает на нее взгляд, но в глазах ее нет злобы. Только молчаливое понимание. И я тоже это понимаю, пусть у меня нет когтей и клыков Гвен или кипящей ярости Морганы. Я понимаю это желание разрушать, забирать вместо того, чтобы отдавать, и отдавать, и отдавать. В моей жизни было множество дней, когда я была бы не против отрастить клыки.

Но не все из нас обладают выбором. Не все могут прятаться в глуши и отдавать свои тела луне. Не все могу позволить себе рвать мир на части. Кому-то в этом мире нужно жить. Выживать в нем.

– Мы можем изменить Камелот, – произношу я, и они обе смотрят на меня так, словно я потеряла последние остатки разума. – Ты права, Гвен. Это ужасное место. Там слишком много законов, слишком все поверхностно. Это не место для таких девушек, как мы. Да и вообще для девушек. Камелот создали мужчины, и процветают в нем тоже мужчины. Но вместе мы сможем это изменить. Разрушить мир и создать свой собственный.

– Элейн… – начинает Гвен, но я не даю ей закончить.

– Мы могли бы сделать все это, – я повышаю голос, – вместе. Но сначала мы должны посадить Артура на трон. Прошу тебя, Гвен.

Гвен качает головой.

– Союз с Альбионом не сработает. Если люди узнают, что мы такое…

– Они вас уничтожат. – Моргана пожимает плечами. – Будет бойня: море людей против чудовищ. Но бойня эта закончится победой Альбиона. Если бы на вас напал лишь один Камелот, вы, может, и выстояли бы. Но весь континент… надежды не будет.

Гвен хмурится.

– Это что, угроза, Моргана?

– Я не угрожаю, Гвен. – Она закатывает глаза. – Это просто факт. И его не оспоришь.

Гвен скрещивает на груди руки.

– А у вас есть лучшее решение?

– Элейн права. – Моргана кивает в мою сторону. – Если приедешь в Камелот, если встанешь рядом с Артуром, мы изменим не только одну страну, но и весь Альбион. В том числе и Лионесс.

– Но я этого не хочу, – возражает Гвен. – Не хочу, чтобы Альбион менял Лионесс. Чтобы приручал его.

– Но Лионессу это нужно. – Моргана безрадостно усмехается. – И тебе это известно так же хорошо, как и мне… то, что случилось вчера – настоящее варварство. И я не про чудовищ, я про бойню. Про ритуальное убийство.

– Но они были преступниками, – напоминает Гвен.

– Это не значит, что они заслужили смерти, – замечает Моргана. – И ты это знаешь, Гвен. Ты ведь дрожала, когда пришла к нам. Да и до сих пор дрожишь.

– Ритуал этот древнее памяти. Если захотите его изменить, люди взбунтуются.

– Но не я буду его менять. Этим займешься ты. Как королева не только Камелота, не только Альбиона, но и Лионесса. Ты говорила, что в Лионессе значение имеет лишь сила – и у тебя она будет. Лионесс восстанет? Пускай. За твоими плечами будет мощь всего континента, и никто не сможет этого изменить.

Гвен на мгновение задумывается.

– Но кое о чем ты забываешь, – наконец произносит она. – У королевы Альбиона нет своей силы. Только очаровательная улыбка, элегантное платье и тело для того, чтобы вынашивать детей. Ничего более.

– И раньше так и было. Но мы живем в непредсказуемые времена, и в твоих руках есть то, что нужно и Артуру, и Альбиону. Ты можешь предъявлять требования. Так выдвигай их.

Гвен прикусывает губы, но я знаю, что это сработало. Вижу, как напряглась ее челюсть, как задумчивость отразилась в ее глазах… Гвен редко размышляет так долго. Она действует, принимает решения быстро и без сожалений. Но не в этот раз. Сейчас она взвешивает варианты. Продумывает исходы. Если она молчит, значит, она сомневается. Если она сомневается, значит, мы выиграли.

– У моего отца тоже есть требования, – произносит она. – И он все еще здешний король. А я – всего лишь принцесса.

Моргана улыбается, и, пусть даже она не родилась под здешней луной, в этот момент я с легкостью представляю ее с клыками.

– Но ты можешь поговорить с отцом, – она пожимает плечами. – Можешь навести его на мысль.

– Это будет нелегко. – Гвен качает головой. – Ты не знаешь, что отец потребует от Артура. То, на что Утер, и его отец, и отец его отца не соглашались. Артур тоже не согласится на это, вот увидите.

– И что же это? – спрашивает Моргана.

Гвен поворачивается к ней, и в ее глазах мелькает что-то мягкое… а потом его заменяет привычная сталь.

– Добыча.

31

Моргана отпирает дверь комнаты Артура и Ланселота, и мы встречаемся в коридоре сразу после того, как они накидывают одежду. Судя по их глазам и какому-то взъерошенному виду, прошлой ночью они не спали. И это понятно: с ними же не было Морганы, которая могла бы волшебным образом заставить крики исчезнуть. Но когда Артур видит нас троих, его плечи опускаются.

– Слава Деве, Матери и Старухе. – Он небрежно потирает глаза. – Все эти крики… мы волновались.

– Думаешь, я бы позволила, чтобы с ними что-то случилось? – рявкает Гвен.

Артур мгновение молчит, а потом качает головой.

– Я уже ничего не знаю, Гвен. Но кто-то ведь точно кричал, так?

– Преступники. – Она скрещивает на груди руки.

– Хотя не все из их преступлений были такими уж тяжкими, – шепчу я, вспоминая о портнихе, которая занималась воровством.

Это было преступлением, несомненно, но совсем не таким тяжким. Я сама не могу с уверенностью решать, кто заслуживает смерти, а кто нет, но от всего этого у меня внутри холодеет.

Ланселот поднимает на меня взгляд, а потом переводит его на Гвен.

– Может, объясните, что там произошло?

Мы как можно быстрее пересказываем ему то, что сообщила нам утром Гвен. Артур узнает, чего ему стоить ожидать от короля Леодегранса, и мы наконец замолкаем. На лицах Артура и Ланселота застыло недоумение, и в любой другой ситуации это было бы даже смешно. Но сейчас мне хочется хорошенько их потрясти, чтобы до них наконец дошло.

Наконец Артур прокашливается и кивает.

– Хорошо, – произносит он.

– Хорошо? – Изо рта Морганы вырывается резкий смешок. – В каком месте это хорошо? Ты ведь не собираешься согласиться на эти условия? Ты ведь не знаешь, что на все это скажет Альбион.

– Хорошо, что мы знаем, что нас ждет, – уточняет Артур. – Хорошо, что мы знаем, чего хочет Леодегранс. И какие у него тузы в рукаве.

Он переводит взгляд на меня.

– А какие тузы есть у нас? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Никаких, – отвечаю. – Нам нечего предложить Леодегрансу. Торговые маршруты ему бы не помешали, но вряд ли ему есть до них дело. Дочь на троне Альбиона… тоже не особо нужное ему условие… он предпочел бы, чтобы Гвен осталась здесь.

– Не говорите обо мне так, словно меня здесь нет, – подает голос Гвен.

– Да я просто перечисляю… предложить нам в самом деле нечего.

Артур кивает и хмурит брови.

– Значит, мы ничем не отличаемся от тех, кто приходил сюда до нас, – говорит он. – И уедем тоже ни с чем, как и они, если не будем умнее.

Что-то в его голосе заставляет меня замереть. Это не его обычный задумчивый голос, который Артур использует, когда обсуждает стратегию. И не голос короля тоже – громкий, который невозможно игнорировать. Нет, это что-то другое, грубое и дикое. Даже отчаянное.

– Артур, – Ланселот кладет руку ему на плечо, – что ты придумал?

Артур моргает, словно только что проснулся от глубокого сна. А потом обводит нас уверенным взглядом.

– Думаю, переговоры нам не помогут. И предложения тоже. И торговля. Если мы хотим вернуться в Камелот с победой, придется применить силу.

– Но нас слишком мало, – возражает Ланселот. – К тому же прошлой ночью…

– Нет-нет, большая битва будет невозможна, – соглашается Артур. – Но есть и другой способ.

Он ловит взгляд Гвен.

– Тебе нельзя в этом участвовать, Гвен, – произносит он не резко, но непоколебимо. – Ты сделала свой выбор, выбрала сторону. И я благодарен тебе за помощь, но если ты не готова выступать против своего отца и своего народа, то ты должна уйти.

Гвен сомневается, а потом ловит мой взгляд. И в тусклом свете свечей ее глаза сияют подобно янтарю. Подобно кошачьим. И у меня получается представить ее бегущей по лесу под лионесской луной: когти вместо пальцев, острые, как кинжалы, зубы, и позвоночник, почти параллельный к земле.

– Он – мой отец, Артур, – мягко произносит она. – И это моя страна.

– Знаю, – отвечает он. – И я не прошу тебя его предавать. Я бы не стал. Но я не могу поставить тебя в такое положение, в котором тебе придется предать нас.

Гвен поднимает голову и открывает рот – ее словно ударили по лицу.

– Я бы не… я не… – Ее плечи опускаются, и она понимает.

Для нее не осталось нейтральной земли. Больше нет. Только две части ее сердца, и это ужасный выбор.

Поэтому Артур не просит ее выбирать. Может, он думает, что это благородство. Может, считает, что поступает по-доброму. Но Гвен не чувствует этой доброты и ей нет дела до благородства.

– Хорошо. – Ее глаза потухают, и все эмоции скрываются за ними.

Гвен расправляет плечи и продолжает:

– Отец примет вас в тронном зале, когда вы будете готовы.

Она разворачивается, собираясь уйти, но Артур протягивает к ней руку, хватает за локоть. Он колеблется, а потом склоняет голову и что-то шепчет ей прямо в ухо, слишком тихо, и я не могу разобрать слова.

Гвен на мгновение задерживается, а потом отходит от него и обводит нас взглядом – таким пустым, словно смотрит на незнакомцев. А потом кивает.

– Удачи вам, – холодно произносит она. – Поверьте, она вам понадобится.

На этот раз король Леодегранс в зале не один. Сквозь узкое окно пробивается холодный свет и падает на королевский двор во всем его великолепии. Волосы женщин не уложены в прически и спутаны, платья их обрезаны у колен. До Авалона вид непокрытых щиколоток был для меня немыслимым, но теперь я понимаю, как это удобно. Этих женщин растили не для того, чтобы они стояли в сторонке, приседали в реверансах и расхаживали по танцевальным залам. Они похожи на Гвиневру. Они тоже умеют бегать.

Мужчины неухожены, бороды их дикие и закрывают половину лица, рубашкам не помешала бы стирка и штопка. Многие из них босы, а те, кто все-таки надел обувь, выглядят так, словно в любой момент готовы из нее выпрыгнуть, и постоянно переминаются с ноги на ногу.

В самом центре на грубо вытесанном троне сидит король Леодегранс: руки его лежат на подлокотниках, когти впиваются в дерево. Мы подходим поближе, и я замечаю, что кончики его когтей потемнели. Не могу понять, кровь это или грязь. Но не хочу узнавать наверняка.

Вспоминаю видения, которые показывали мне этот день. И смерть Артура от когтей. Говорю себе: Артур достаточно умен, чтобы этого избежать. Но успокоиться сложно. В конце концов, я видела несколько версий Артура, которые поступали глупо.

– Скажи же, принц Артур, как тебе спалось? – спрашивает король Леодегранс, когда мы подходим ближе: Артур и Ланселот впереди, мы с Морганой чуть позади.

Сам вопрос довольно безобиден, такой задал бы любой хозяин, принимающий гостей, но в улыбке Леодегранса нет ничего благожелательного. Она самодовольна. Ему все известно. Это вызов, и Артур отвечает на него собственной улыбкой.

– Спальни у вас очень удобные, Ваша Светлость. Никогда прежде не спал в такой удобной кровати, – произносит он спокойно, так, словно в самом деле смог уснуть. Словно не слышал криков – а если и слышал, они не причинили ему беспокойства, хотя Леодегранс этого ожидал.

– Рад это слышать. – Леодегранс радостным совсем не выглядит. – Готовы к переговорам?

Артур замолкает, словно ему вовсе не известно, чего потребует король. Он делает шаг вперед, и мужчины рядом с ним тут же начинают рычать, готовые броситься в любую минуту. Рука Ланселота тянется к рукояти меча.

– В этом нет нужды. – Артур останавливается в паре шагов от короля. – Я знаю ваши условия. Вам нужны мужчины. Жертвы для вашего кровавого спорта.

– Не мели чепухи, – смеется Леодегранс. – Мы здесь не разделяем предрассудков Альбиона: принимаем и женщин тоже.

Двор его тут же начинает хихикать, но звук этот совсем не человеческий. Он напоминает мне о гиенах, которые жили в пещере на западе Авалона: их смех раздавался в горах тихими ночами, и от него в венах стыла кровь.

– Тогда вы правы: мирных переговоров между нами не произойдет, – отвечает Артур.

– Что ж, ты попытался. – В улыбке Леодегранса мелькает жалость. – Но знай, ты продержался дольше, чем все остальные.

– О, но я еще не закончил. – Артур распрямляется. – Есть еще одна вещь. Я вызываю вас, король Леодегранс, на дуэль.

– На дуэль, – голос Леодегранса сочится усмешкой. – Это что-то из Альбиона… драка без крови, без рисков. Без смерти. Представление. В ней можно потерять лишь достоинство.

– Тогда пусть это будет дуэль насмерть, хотя, если вы захотите сдаться, я проявлю милосердие. – Артур пожимает плечами. – Условия просты: я привел с собой сотню человек. Если вы одержите победу, они станут вашими узниками. Делайте с ними все, что захотите.

Леодегранс приподнимает бровь.

– Ты предлагаешь жизни своих людей?

– Они знали, на что шли, когда присоединились ко мне, – отвечает Артур, хоть я и знаю, что эта часть решения тревожит его.

– А что же ведьма и провидица? – Леодегранс скользит взглядом по Моргане и мне.

При упоминании провидцев я подпрыгиваю на месте, король смеется и продолжает:

– Ах да, я узнал об этом в ту же секунду, как ты зашла в мой замок. Говорят, если вкусить плоти провидца, то и сам сможешь призывать видения… хотя в Лионессе уже много веков никто не мог это проверить.

Меня пробирает дрожь, и Моргана, желая успокоить, кладет руку мне на спину.

– Это не часть сд…

– Идет, – выдавливаю я.

По толпе прокатываются шепотки, и я стараюсь не вслушиваться. Не хочу знать, что там думают незнакомцы о моей плоти. Я должна верить в Артура. Он не проиграет. Не проиграет. Впрочем, я ведь не видела все вероятности его дуэли с королем Леодегрансом.

– Интересно. – Леодегранс откидывается на спинку своего трона. – Но что же мешает мне взять в плен всех твоих людей и безо всякой дуэли?

Вопрос обращен к Артуру, но отвечаю на него я.

– Потому что я – Элейн Астолат, леди Шалота, и, если мне причинят вред на этой земле, отец приведет сюда свои армии и армии своих союзников и они сотрут Лионесс с лица земли.

Король усмехается.

– Думаешь, я боюсь людских армий?

– Думаю, вы достаточно мудры для того, чтобы не забывать: ваши силы зависят от луны, а ваши когти и клыки не смогут спасти вас против армии, превосходящей вас в численности.

Король Леодегранс проводит языком по зубам с громким звуком, отдающимся в тишине залы.

– А если ты выиграешь эту дуэль, принц? – спрашивает он у Артура. – Что ты потребуешь взамен? Союз, записанный на бумаге?

– Союз, узаконенный кровью, – отзывается Артур. – Сыновья и дочери вашего двора… скажем, двадцать пять… отправятся в великие дома Альбиона, чтобы укрепить его, станут мужьями и женами, если того захотят, или воспитанниками и рыцарями. И если вы решите нарушить условия союза, их жизни повиснут на волоске.

Леодегранс ворчит, но по нему видно, что он впечатлен. Он смотрит на Артура совсем не так, как прошлым вечером. Больше называть его «мальчишкой» он не осмелится.

– И твоя собственная женитьба тоже будет частью этой сделки? – Король косится на Гвен, которая стоит по правую руку от него и смотрит в пол.

Артур качает головой.

– Ваша дочь знает о моем к ней отношении, Ваша Светлость, но я не хочу заставлять ее. Всего остального будет для меня достаточно.

– И я могу назначить время этой дуэли? – спрашивает Леодегранс.

– Конечно, – отвечает Артур. – Полагаю, вы захотите провести ее ночью?

– Под светом луны, да. – Леодегранс кивает. – Но даже с таким преимуществом… я старый человек, принц Артур, и не смогу драться на одном уровне с таким молодым и мужественным воином, как ты… это нечестно, так ведь?

Артура выдавливает из себя улыбку.

– Думаю, вы себя недооцениваете, Ваша Светлость. Уверен, в дуэли мы будем равны.

– Ты добр, – замечает он. – Но ты ведь не откажешь старику, если я захочу выбрать того, кто сможет драться вместо меня? Это будет куда честнее.

– Не откажу, – произносит Артур. – Выбирайте. Я сражусь с любым, кого вы назначите.

Король Леодегранс хитро ухмыляется.

– Что ж, хорошо. – Он радостно улыбается и поворачивается направо, к Гвиневре, которая уже выглядит так, словно ее сейчас стошнит.

Потому что она знает своего отца, понимаю я. Знает, как он думает. Знает, к чему это приведет.

– Тогда ты сразишься с моей дочерью, принцессой Гвиневрой.

Когда толпа в тронном зале редеет и я разворачиваюсь, чтобы последовать за Артуром, Гвен хватает меня за руку и тянет в сторону, пока все проходят мимо. Мы остаемся вдвоем, и я вырываюсь из ее захвата.

– Артуру не стоило вызывать его на дуэль. – Взгляд Гвен скользит по комнате, ее голос, прежде такой уверенный, ломается, как корочка непропеченного пирога. – Это ты ему посоветовала?

– Твой отец не оставил ему другого выбора, – отвечаю я. – Чего ты ожидала? Что Артур пожертвует своими людьми, Гвен? Что вернется домой ни с чем и позволит своему брату-бастарду сравнять Альбион с землей? Он нашел третий путь, и если ты ожидала от него чего-то иного, то ты совсем его не знаешь.

Она отходит от меня и сжимает губы в тонкую линию.

– Да что с тобой, Гвен? – спрашиваю я. – Твой отец неправ, тебе не нравится то, что он делает. Ты знаешь, что он безумен.

Гвен вздрагивает, но ничего не отрицает.

– Он – мой отец, – шепчет она. – Я – единственное, что осталось у него в этом мире. Он – единственное, что осталось у меня.

– Еще у тебя есть мы, – напоминаю я.

Она качает головой.

– Я видела твое лицо этим утром, Эл. Твое и лицо Морганы тоже. Видела ужас в ваших глазах, когда я рассказала, на что способна. Артур посмотрит на меня так же, и все его чувства ко мне рассыпятся еще до того, как он вынет меч из ножен. До того, как я прыгну на него, оскалив зубы и обнажив когти. Не нужно быть провидцем, чтобы понять, чем все закончится.

Я сглатываю, но молчу. Она права. Даже если они будут равными по оружию и встретятся на ничейной земле… Гвен и прежде побеждала Артура девять раз из десяти. В десятый раз она просто проявляла милосердие.

– Ты в самом деле убьешь его? Убьешь его и обречешь на погибель нас всех?

На этот раз Гвен не вздрагивает. Она одаривает меня таким спокойным взглядом, что по коже бегут мурашки.

– Лучше окропить руки кровью, чем сковать их цепями, – отвечает она. – Артур все еще может уехать. Тебе стоит посоветовать ему именно это.

То, как быстро меня приняли на Авалоне, с какой готовностью впустили в свои жизни, всегда удивляло. В каком-то смысле Авалон напоминал изгнание: прежде чем я ступила на его берега, я задерживала дыхание, ждала и умирала в процессе. Волновалась, вдруг возвращение в Альбион станет для меня чем-то подобным, но этого не произошло. И теперь я понимаю: дело вовсе не в месте. Не совсем. Дело в людях. В Моргане, в Артуре, в Ланселоте. И, несмотря ни на что, в Гвен тоже.

Бывали моменты, когда я все равно чувствовала себя чужаком. Даже рядом с ними. Артур и Ланселот часто перебрасывались шутками, которые понимали только они, соревновались в каких-то физических вещах… бегали наперегонки, устраивали дуэли, пытались вычислить, кто съест больше вишневых тартов за ужином. Моргана и Гвен порой спорили так, что иногда не разговаривали целыми днями – пока не забывали, почему вообще поругались.

Но еще у них была магия, которую я не могла понять – а они не могли понять мои видения. И иногда эта магия казалась стеклянной стеной, сквозь которую я могла видеть, но которую не могла разбить.

– В теории… – произнесла однажды за обедом Моргана.

Мы опоздали к столу, и тут было довольно пусто. В любом другом месте нам достались бы объедки, но по меркам Камелота остатки с авалонских кухонь походили на пир.

– Теории бесполезны, – вклинилась Гвен до того, как Моргана успела продолжить, а потом откусила от тоста, на котором лежали сыр и фрукты. – Если не сможешь исполнить это сама, то какой смысл?

Моргана издала какой-то странный звук, похожий на ворчание – в зубах она держала яблоко, и понять наверняка было непросто. Она проглотила кусочек и подалась вперед, поставив локти на стол; ее длинные черные волосы грозились попасть в персиковое варенье.

– Теория – это первый шаг! – Она покачала головой. – Если во сне…

– Даже не начинай про сны, – ответила Гвен. – Вспомни, с кем споришь.

Моргана закатила глаза.

– Да не в прямом смысле. По крайней мере не сразу. Я про идеи. Про вероятности. Идеи-то к тебе наверняка приходят, Гвен.

Гвен не ответила, но махнула рукой – продолжай.

– Если бы мы не строили теории, то как бы смогли проверить собственные границы? Мы никогда бы не узнали больше того, чему нас учили. Никогда бы не расширили горизонты. Не попробовали бы новое. Теории – основа любых открытий.

Гвен проглотила кусок тоста и отложила недоеденное в сторону.

– Хорошо. И о чем же ты строишь теории сегодня?

Моргана усмехнулась и быстро обвела взглядом пустой зал.

– Кое о чем довольно предосудительном, – она понизила голос. – Нимуэ бы этого не одобрила.

А потом Моргана посмотрела на меня, словно совсем забыла, что я тут. И я ее в этом не винила: когда они с Гвен заговаривали о магии, я и сама об этом забывала.

– Не обращайте на меня внимания. – Я отпила из своей чашки. – Я и половины того, о чем вы тут болтаете, не понимаю. Так что и повторить не смогу. Продолжайте свои предосудительные теории.

Моргана покачала головой, посмотрела на Гвен, и я снова исчезла – по крайней мере, для них. Они шептались о возможных вероятностях, о том, как пересечь границы своих сил, как именно они собираются это сделать.

На моей памяти разговоров таких было море. И я не врала Моргане: я вправду не понимала и половины из того, что они обсуждали. Правила и законы магии так же сложны и хрупки, как паутина, и мой разум не справлялся с таким потоком информации. Если бы я принялась объяснять им обеим свои видения, их бы тоже потянуло в сон.

Но вот что я понимала: пусть законы магии хрупки и сложны, но еще их можно использовать себе на пользу. И у Морганы на этот счет было великое множество идей.

Моргана ждет меня в темном замковом коридоре, во взгляде ее – осторожность и неуверенность. Но такое я видела и прежде. Моргана выдавливает из себя улыбку, берет меня под руку и сжимает ее сильнее, чем обычно.

– Что бы сегодня ни случилось… – начинает она, но тут же замолкает, словно не знает, как закончить это предложение.

– Что бы сегодня ни случилось, мы проиграем, – заканчиваю я. – Мы лишимся Артура, и наших жизней, и всего, ради чего Нимуэ трудилась веками. Или потеряем Гвен.

Моргана кивает и смотрит вперед.

– Я ожидала, что она передумает, – произносит она наконец. – Ожидала, что все будет как прежде… мы поругаемся, покричим, но в конце концов помиримся.

– Думаю… думаю, она пыталась. – Я закусываю губу. – Но за последние недели столько всего изменилось… для всех нас. Думаю, она просто забыла, как это делается.

Моргана останавливается, поворачивается ко мне и ловит мой взгляд.

– Элейн, – шепчет она. – Скажи мне, что у нас есть шанс. У всех нас.

У меня сдавливает горло.

– Когда я ткала в прошлый раз, шанс был. Один на дюжину. Луч надежды. Но теперь мы прошли столько вероятностей… битвы не было, дуэли за руку Гвен тоже… и я не видела, чем все закончится. Мне не нужно прясть, чтобы понять: счастливого финала не предвидится. Мы что-то да потеряем.

Моргана кивает и сжимает губы.

– Но я тут думала, – осторожно замечаю я. – О твоих магических теориях. О тех, что вы вечно обсуждали с Гвен… я, правда, понимала не все. Ты способна на многое, Моргана. Но если ты пересечешь границы своей силы….

Я замолкаю, но Моргана меня понимает.

– Это непросто.

– Знаю. Как я и сказала, что бы мы ни делали, что-то мы точно потеряем.

– Артура? Гвен? – спрашивает она.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что лучше всего нам отсюда уехать. Я видела будущее. Видела проблеск твоего выбора, который никогда не понимала… но теперь, кажется, поняла. От тебя требуется очень многое – Нимуэ пришла бы в ярость. Эта магия может тебя сломить.

Моргана расправляет плечи, но на ее лице я вижу страх. Она не отводит глаза. И улыбается.

– Пусть попробует, – замечает она. – Что я должна сделать?

32

Солнце заходит, и мы собираемся во дворе: мы с Морганой по обе стороны от Артура, Ланселот – позади нас. Мы стоим в его тени. Лионесская знать уже здесь – во всем своем грязном великолепии окружила короля Леодегранса. Сначала мне показалось, что они выглядят жалко, но теперь от одного взгляда на них по коже бегут мурашки, и мне их не изгнать.

– Ты как, Шалот? – шепчет Ланселот так тихо, его слышу только я.

Он пытается не показывать виду, но я понимаю, что и ему тоже страшно.

Ланселоту прекрасно известно: что бы ни случилось, никто не победит. Если Артур не проиграет, мы потеряем Гвен. И даже если наш с Морганой план сработает… у этого тоже будут последствия.

Рыцари Артура ждут на другой стороне двора, в доспехах, но без шлемов. Не уверена, что именно они видели и слышали прошлой ночью, но они тоже явно испуганы. Они не смотрят на нас. Даже Гавейн, который стоит рядом с братом, положа руку ему на плечо. Сейчас Гарет выглядит куда младше пятнадцати: яркие глаза расширены, рот сжат в тонкую линию.

Меня накрывает виной. Он отправился за нами в поисках приключений, в поисках своей судьбы… а вместо этого мы привели его – всех их – прямо в лапы чудовищ.

Мы останавливаемся, и я помогаю Артуру надеть шлем. Встречаю взгляд Гвен с другой стороны двора. Ее рыжие волосы снова распущены и полны грязи. На веснушчатом лице виднеются красные линии, и я не хочу знать, что это.

Но это не Гвен. Не совсем она. Она уже запечатала свою суть, запечатала все мешающее. Ее любовь к Артуру и ко всем нам. Но на мгновение в ее глазах мелькает что-то, похожее на сожаление.

Сожаление. Не сознание. Потому что как бы стыдно ей ни было, она уже все решила. И это не изменится.

– Она тебя убьет, – сообщаю я Артуру, поправляя его шлем.

Он ловит мой взгляд, и в его синих глазах я вижу лишь уверенность.

– Знаю, – отвечает он. – И мне жаль, что я затащил вас во все это. Я должен был увидеть… должен был услышать.

– Не ты один, – отзываюсь я.

Артур качает головой.

– Нет, не в этом дело. Я ведь понимаю ее. Понимаю все это. Она защищает своего отца. Защищает свою страну. И я не могу ее винить… я не уверен, что поступил бы иначе, если бы у меня был такой шанс.

– Твой отец отправил тебя на Авалон, чтобы защитить. Хотя это было нелегко, – отвечаю я. – Утер виноват во многом, но он никогда бы не принес тебя в жертву ради собственной гордости.

– Но она любит его, – замечает Артур. – А любовь нелогична.

– Артур, – отчаянно шепчет Моргана, – дерись с ней. Пожалуйста.

Он поднимает на нее удивленный взгляд.

– Конечно, я буду с ней драться. Буду драться так, как никогда.

Ланселот переводит взгляд с Морганы на меня, а потом поворачивается к Артуру.

– Мы подумали, что ты… ну, что у тебя будут с этим проблемы. Потому что… это ведь Гвен.

Артур поднимает забрало.

– С этим у меня проблем нет. В других обстоятельствах я бы никогда… но… либо она, либо вы. Либо она, либо люди, которые последовали за мной в эти пустоши. Либо она, либо Камелот. Весь Альбион. И она сделала свой выбор. Поэтому я сделаю все, что от меня требуется. И если до этого дойдет… я одолею ее.

– Ты убьешь ее, – поправляю я. – Потому что так оно и есть, Артур. Это не камелотская дуэль. Все дело не в поражении. Это сражение насмерть, и она не будет просить о пощаде. Она умрет. Или умрешь ты, и все мы вместе с тобой.

Он дергается, но кивает.

– Я убью ее, – повторяет он, и, несмотря на все это, в его голосе звучит уверенность.

Моргана ловит мой взгляд: ее глаза тоже полны уверенности. Мы надеемся, что до этого не дойдет, но теории – это всего лишь теории. Мы не можем дать ему ложную надежду. Не сейчас, пока ничего не знаем наверняка.

Улыбаюсь и целую его в щеку, а потом опускаю забрало. Моргана обнимает его так крепко, что кажется, сломает ему кости даже через броню. Ланселот опускает руку ему на плечо, но жест этот тоже ужасно личный.

А потом Артур разворачивается и выступает в центр, чтобы сразиться с Гвен.

Поначалу кажется, что они совсем на разных уровнях: Артур в броне, в руках его меч и щит, а на Гвен лишь изорванная ночнушка, да и оружия у нее нет.

Я почти чувствую накрывшее рыцарей облегчение. Они думают, это будет легко. Что все закончится через пару секунд, и мы уже спасены, уже победили.

– Ударь первым, – бормочу я себе под нос. – Ударь сейчас.

Но я прошу от Артура слишком многого. Он просто стоит, расправив плечи, и ждет.

Моргана берет меня за руку и крепко ее сжимает. Я сжимаю ее пальцы в ответ. Мы готовимся.

Облака открывают луну, и нас заливает бледный серебряный свет. В глазах Гвиневры мелькает страх. На мгновение кажется, будто она хочет сбежать. Но мгновение проходит, и она припадает к земле, ее позвоночник проступает сквозь ночнушку. Он двигается – так, словно под ее кожей есть что-то живое. Что-то иное.

Воздух разрывает ее крик, утробный, бешеный. Потом я понимаю: она кричит не одна. Она изменяется не одна. Все лионессцы сбрасывают кожу в свете луны. Но только Гвен звучит так, словно ей страшно.

Я не думала, что Гвен вообще ведом страх, но сейчас вижу в ней лишь его. Не чудовище. Даже когда у нее отрастают острые, как ножи, когти. Даже когда она скалит зубы, и они превращаются в клыки. Но я вижу лишь испуганную девочку.

Девочку, боящуюся Артура.

«Я не хотела, чтобы вы узнали, – сказала она. – Не хотела, чтобы вы увидели меня такой».

Но Артур не отходит от нее, даже когда она начинает рычать. Он не поднимает оружие. Не готовится к атаке. Он просто смотрит на нее так же, как смотрел всегда. Словно она все еще просто Гвен.

И это его первая ошибка. Потому что она больше не просто Гвен.

«Это была я. Но и не я. Я не… не знаю, как это объяснить. Но так оно и есть».

Я тоже не знала, но теперь чуть-чуть понимаю. Я вижу в глазах Гвен бурю: внутри своей головы она больше не одна, там есть существо, которое пытается перехватить контроль. И я замечаю момент, когда она позволяет этому случиться.

Она прыгает быстрее молнии и придавливает Артура к земле: лионессцы приветствуют это смесью воя и радости. Я думаю, что все уже закончилось, и сильнее сжимаю руку Морганы: мои ногти впиваются в ее кожу.

«Давай же», – умоляю я ее, но не чувствую движение. Не чую ароматов жасмина и свеженарезанных апельсинов.

Скашиваю на нее взгляд и понимаю, что она смотрит не на битву, а куда-то выше. На саму луну, полную и яркую. Ланселот обнимает нас сзади, словно это поможет нас защитить.

Но Артур обещал, что будет сражаться, а он всегда держит свое слово. Он сбрасывает Гвен щитом, успевает подняться, а потом она снова бросается на него. Но на этот раз он готов. В его руках сияет меч.

Я частенько наблюдала за дуэлями Гвен и Артура на Авалоне. Они практиковались вместе, чтобы отработать новые движения, и на это всегда было интересно посмотреть: их битвы больше походили на танец, они двигались синхронно, предсказывали действия друг друга.

Эта дуэль на них непохожа. Теперь в их танце нет равновесия и дружественности, а в движениях нет изящества. Есть только отчаяние, и голод, и ярость, и кровь. Так много крови, что я не знаю, где чья. Да и какая разница? Каждый раз, когда один из них наносит удар, каждый раз, когда кто-то получает ранение, я вздрагиваю, вскрикиваю, вцепляюсь в Моргану и Ланселота все сильнее, и они в меня – тоже. Каждый раз, когда Артур и Гвен чувствуют боль, я чувствую ее тоже.

– Моргана, пора, – прошу я. – Пожалуйста.

Она вздрагивает, а потом кивает.

– Приготовься. Ланселот, и держи нас.

– Что? – спрашивает он. – Что вы…

– Доверься мне, – отвечает Моргана.

Выбор сделан. Это не вопрос, не просьба. Это требование, на которое мы согласились давным-давно. Я киваю, и Моргана снова сжимает мою руку, но сейчас она пытается не только успокоить меня. В воздухе разливаются ароматы жасмина и апельсинов, и я чувствую, как меня выпивают. Моргана питается моей магией. Я еле стою на ногах – меня держит только Ланселот. А потом Моргана начинает пить и его тоже. Она вытягивает наши жизни, и небо над нами темнеет. Сначала мне что-то кажется… но потом я понимаю: это происходит на самом деле. Луна уменьшается. Вой жителей Лионесса наполняется болью, и Гвен содрогается, отворачивается от Артура и вскидывает вверх руки. Когти ее снова становятся ногтями, позвоночник выпрямляется, и она становится собой – тяжело дышащей, с выпученными глазами, но все же собой.

Артур подходит к ней – его взгляд тоже дикий. Меч поднят высоко, он готов ударить, готов закончить битву.

– Подожди! – кричит Моргана и отпускает наши с Ланселотом руки.

Рассудок мой не сразу позволяет сосредоточиться на ней, понять, что происходит. В вытянутых руках Морганы сияет серебром сфера размером с ее голову. На нее больно смотреть, но взгляд отвести невозможно. Это луна, которую стащили с неба.

Мне являлось это в видениях – Моргана с луной в руках. Тогда все это казалось мне абсурдом, чем-то абстрактным, показавшимся в полудреме. Я не думала, что такое возможно. Но это пришло ко мне как часть видения – видения о спасении и об ужасе. Которое мне было так нужно. И я угадала: Моргана была на это способна, просто не в одиночку. Без меня и Ланса, без нашей силы, без наших жизней у нее ничего бы не вышло.

У этого поступка будут последствия: я вижу это во взглядах людей Артура, которые следят за Морганой, в ее дрожащих руках, в том, что даже Ланселот выглядит потрясенным.

И Моргане это известно. Она не спросила меня о последствиях, и я промолчала, но она все поняла. И пусть она сделала этот выбор сама, моей вины это не умаляет. Я видела, кем станет Моргана. Видела, как она расстанется со своей человечностью, со всеми нами, и я сама толкнула ее на эту тропу.

– Без нее вы слабы, – голос Морганы разносится по всему двору. – И если я ее сломаю, вы больше никогда не обретете силу. Вы умрете слабаками.

– Мы все умрем, – отвечает ей Леодегранс.

В тусклом свете маленькой луны он выглядит стариком, каким и должен быть, а вовсе не чудовищем, которым всегда казался.

– Без луны умрут все: и Альбион, и Авалон. Ты этого не сделаешь, – продолжает он.

Моргана смеется, и смех этот кажется бе-зумным. Он так похож на тот, который слышала я в своих видениях будущего. Может, уже и не такого далекого.

– Думаешь, не сделаю? – Она сжимает луну крепче.

В ее руках луна кажется хрупкой, будто бы стеклянной. Способной расколоться от одного лишь прикосновения.

– Уверяю вас, Леодегранс, те, кто мне дороги, находятся здесь, и они все равно умрут. Я не похожа на своего брата – меня не волнуют остальные.

Я жду, что Леодегранс заявит, будто разглядел ее уловку. Но даже я, та, которая знает Моргану, не уверена, блефует ли она.

«Вы все – вероятности», – сказала мне Нимуэ.

Но Моргана – самая большая вероятность из всех.

– Она это сделает. – Гвен сплевывает кровь и утирает губы ребром ладони, размазывая алое по коже. – Не стоит ее недооценивать, отец. Она готова приговорить весь мир к кончине, лишь бы спасти тех, кто дорог.

– А что скажешь ты, благородный принц? – усмехается Леодегранс, но Артур не может ответить.

Он все еще таращится на Моргану с помесью ужаса и восхищения.

– Ему необязательно что-то говорить. – Моргана не отрывает взгляда от короля. – Он проживет до завтра, и этого достаточно. Так что, король Леодегранс, договоримся или ты хочешь проверить мою волю?

Они смеривают друг друга взглядами, а потом Леодегранс отводит глаза.

– Каковы условия? – вопрошает он.

– Твоя голова, – не раздумывая, называет Моргана. – Наша безопасность. Союз, за которым мы приехали, и один из наших людей на твоем троне, чтобы удостовериться, что союз этот сохранится. Не менее.

– Высокие запросы…

– Придется платить высокую цену, если ты откажешь, – отвечает Моргана.

Леодегранс обдумывает ее предложение, сжав губы и не отрывая взгляда от луны в ее руках.

– Гвен. – Он смотрит на свою дочь, и голос его смягчается. – Принеси меч и сделай все быстро.

Гвен в ужасе распахивает глаза.

– Нет. Я… Я не могу…

– Ты можешь. И ты это сделаешь! – рявкает он. – Луна должна оставаться на небе. И если ее туда не вернуть, скоро она превратится в ничто.

Гвен подходит к нему мелкими, неуверенными шажками. Она огибает Артура, тот протягивает ей меч, и она берет его, не поднимая на него взгляда. Гвиневра останавливается рядом со своим отцом, и ее руки дрожат, а потом она поднимает меч Артура.

Леодегранс что-то шепчет ей, и она кивает, а потом перерезает ему горло

Без луны все лионессцы обрели человеческую форму, но, когда кровь короля Леодегранса обагряет землю, весь его двор воет. И этот вой забирается под самую кожу.

33

Часть меня беспокоится: если Моргана вернет луну на небо, у нас не будет гарантии на все данные королем обещания. Как удержать лионессцев от того, чтобы они не разорвали нас в клочья? Мы не успеем даже закричать.

Но они этого не делают. И я понимаю почему, лишь когда мы с Артуром, Морганой и Ланселотом возвращаемся в наши комнаты. Они нас боятся. Всех нас, но особенно Моргану. Ведь она может и повторить то, что уже проделала раз. В любой момент. Они бесстрашны, но Моргану… Моргану они боятся. И не только они.

Я замечаю, как смотрят на нее солдаты Альбиона. Вернее, как они на нее не смотрят. Они ее не благодарят. Они опускают взгляды, когда Моргана проходит мимо, и бледнеют сильнее, чем луна, которую она держала в своих руках. И все, что я вижу перед собой, – это страх. Не истекающий кровью король Леодегранс. И не сияющая в руках Морганы луна. Страх. С ним нельзя договориться, и он будет только расти и распространяться быстрее изо дня в день.

– Мы знали, что нам нужно будет заплатить цену, – говорю я ей, когда мы остаемся наедине. – Похоже, цена – это твоя репутация.

Она поднимает на меня совсем не удивленный взгляд. А потом пожимает плечами.

– Легко отделались. – Она падает на кровать и смотрит в потолок. – У меня ведь ее толком и не было.

Я качаю головой.

– Но это не так. Пойдут слухи. По всему Альбиону. – Я начинаю расхаживать по комнате.

За окном светит луна – на небе, где ей и место, полная и круглая, среди звезд, словно ничего и не произошло.

– Они будут называть тебя ведьмой, заклеймят злодейкой, – продолжаю я. – Назовут абсолютным злом.

Она отвечает не сразу.

– Я их спасла… их всех. Ты сама так сказала. Другого выхода у нас не было.

– Ты это знаешь, и я это знаю, но дело ведь не в правде. Дело в историях, помнишь? И эта история им не понравится, поэтому она перестанет быть правдой. Ты станешь злодейкой, потому что они этого захотят.

– Да, – отзывается Моргана так, словно ее это совсем не беспокоит; она немного приподнимается на локтях. – Но Артур жив, и Гвен тоже, и вы с Лансом. Мы все живы, мы все в безопасности. Благодаря мне. Ты сказала мне, что у этого будут последствия, и я сделала свой выбор… мне не было до этого дела. И все еще нет. Я сделала бы это еще раз, если бы нужно было.

Я замираю. И понимаю.

– Ты стала злодейкой, чтобы Артур остался героем.

Моргана смотрит в окно.

– Нимуэ будет мной гордиться, не так ли? – Голос ее холоден и резок, как стекло. – Но Артур – важнее всего.

У меня нет слов. Я пытаюсь их найти, но даже не знаю, с чего начать. Как рассказать ей о том, что она спасла Артура сейчас, да… но этим самым обрекла его на погибель в будущем. Моргана выбрала свой путь сама, но я подтолкнула ее. Но если бы я… если бы мы этого не сделали, Артур был бы мертв. Поэтому мы поступили правильно, так? Но чем больше я об этом думаю, тем больше путаюсь.

Как объяснить Моргане, что этот поступок был началом конца, первой трещиной в ее с Артуром отношениях, которая вскоре станет широкой, словно бездна? Как поведать о том, что сегодняшняя жертва однажды сведет ее с ума, и она возненавидит Артура и захочет убить его? Как мне извиниться, ведь я в этом виновата?

На вопросы эти ответов нет, даже если бы я смогла найти подходящие слова. Если я расскажу Моргане о своих видениях, то предам данные клятвы, и все станет только хуже. Мне нечего добавить.

Поэтому я смеюсь. Смеюсь и смеюсь, пока наконец не замолкаю.

Артур и Ланселот приходят к нам перед тем, как луна исчезает с неба: по обоим видно, что они не сомкнули глаз. Раны Артура кое-как обработали, его левая рука перевязана тряпицей, правая сторона лица затянута бинтами. Не похоже, что ему больно, хотя, может, всему виной его упрямая храбрость.

– Хочешь, чтобы я… – Моргана указывает на его руку.

Артур качает головой и тут же морщится.

– Думаю, на сегодня ты сделала все, что могла.

Он произносит эти слова спокойно, но Моргана все равно отшатывается.

– Мог бы и поблагодарить, знаешь ли. – Она обращается не только к Артуру, но и к Ланселоту. – Если бы я этого не сделала, мы все бы умерли.

– И все тебе благодарны, – вклиниваюсь я. – Просто… не все это так себе представляли.

Моргана смеется.

– Конечно, нет. Артур думал, что он покажет свою непоколебимость, и праведность, и сантименты, и Гвен тут же согласится выйти за него замуж, и все достанется ему на блюдечке. Но этого бы никогда не произошло.

Артур наконец поднимает на нее взгляд.

– Ты бы сделала это? – тихо спрашивает он. – Если бы до этого дошло, ты в самом деле уничтожила бы мир?

Моргана отвечает ему не сразу. Она вытягивает из одеяла ниточку и отводит взгляд.

– Мне не пришлось делать этот выбор, так что какая разница?

– Разница есть, – произносит Артур, потому что для него только это и имеет значение.

Она медленно выдыхает, а потом поднимает голову.

– Да, я бы это сделала, – шепчет она так тихо, что я едва различаю слова. – Погрузила бы этот мир во тьму. Почему бы и нет? Что в нем хорошего без вас? В нем и так не осталось бы света.

Артур не отвечает, но ему и не нужно. Его взгляд, опущенные уголки его рта и нахмуренные брови красноречивее любых слов. И Моргана видит это так же ясно, как и я. И она приподнимает плечи.

Моргана была готова к тому, чтобы ее устрашился весь мир, готова к ненависти и непониманию. Но от Артура она такого не ожидала.

– Я спасла всех нас. – Голос ее растворяется между ночью и рассветом. – И я не стану извиняться. Я закончила то, чего не смог сделать ты.

Артур ей не отвечает, но Моргана этого и не ожидает. Она разворачивается и уходит из комнаты, даже не обернувшись. И хлопает дверью.

Я хочу пойти за ней, но не делаю этого. Артур и Ланселот тоже остаются на месте. В конце концов, даже в стране чудовищ Моргана – та, кто вселяет самый глубокий страх.

Артур ранен, и отдых ему нужен куда больше, чем мне или Ланселоту. Поэтому я вручаю ему дозу снотворного, которое мы с Морганой предусмотрительно захватили с собой, и через несколько минут он проваливается в сон. Он громко сопит, но я благодарна, что повисшую тишину разбавляет хоть что-то.

Мы с Ланселотом сидим на овчине у умирающего костра. Воздух здесь холодный, и я подтягиваю колени к груди, обнимаю ноги как можно крепче. Одеяло тонкое и почти не спасает. Ланселота прохлада, похоже, совсем не беспокоит. Хотя его вообще мало что беспокоит. Но потом он замечает, как я дрожу, и протягивает мне второе одеяло.

– Ты видела все это? В своих видениях? – спрашивает он чуть погодя, не отрывая взгляда от пламени в камине.

– Я видела множество разных версий. Дюжину разных концовок. И только в одной из них мы возвращались в Камелот с победой, но я не знала, что было до того. Хотя было и еще одно видение… луна в руках Морганы. Но я не понимала его… считала абстрактным сном. Не может же такое случиться на самом деле. Но чем больше я об этом думала, тем сильнее понимала, что луна играет в нашем испытании большую роль. Поэтому я предложила Моргане сделать это, если у нее хватит сил.

– И Моргана, конечно, ответила на вызов, – громко выдыхает он.

– Но я видела и другие вещи, – добавляю я, и это удивляет и меня, и Ланселота, который тут же переводит на меня взгляд. – Те, к которым мы подбираемся вплотную. Те, к которым сегодня я сама нас подтолкнула. Нехорошие вещи.

– Что-то похуже, чем быть съеденными чудовищами Лионесса?

Я киваю.

– Большего я сказать не могу.

– Знаю. – И это в самом деле так, ему известно это куда лучше, чем остальным.

В отличие от них, он никогда не спрашивал меня о видениях. Даже в шутку. Потому что он родился и вырос на Авалоне, среди провидцев. Он знает правила так же хорошо, как я знаю то, какой вилкой есть десерт.

– Но я хотел бы, чтобы ты могла, – добавляет он.

Я качаю головой.

– Все так говорят, но это слишком тяжкая ноша – знать судьбы тех, кого ты любишь.

Он отвечает не сразу.

– Уверен, так и есть. Поэтому мне и хотелось, чтобы ты могла ее разделить. Нести ее в одиночестве – несправедливо.

Ланселот снова переводит взгляд на огонь, а я смотрю на него: запоминаю черты его лица, зелень и золото его глаз. Через мгновение я пододвигаюсь к нему поближе и накидываю на него кусок одеяла. Он обнимает меня за плечи – не знаю, романтический это жест или просто дружественный, но мне все равно. Что бы это ни было, мне хорошо.

За круглым столом никто не назовет Моргану по имени. Никто не потребует себе пустое место слева от Гвиневры, через один стул от Артура, хотя они могли бы. Никто даже на него смотреть не будет. Моргану изгонят, но вместе с ней изгонят и ее имя тоже. Если оно прозвучит из чьих-то уст, то превратится в проклятье. Злое предзнаменование, которое никому из нас не нужно – на пороге и так стоит война.

Рядом с пустым стулом вздрогнет Гавейн и уставится на свои колени. Судя по темным кругам под его глазами, он не спит. Он почувствует мой взгляд, тут же поднимет голову и поймает его. Гавейн всегда видит в людях лучшее, верит в них дольше, чем они того заслуживают, и Моргана – не исключение. Ему будет сложнее всего понять, что Моргана попытается сделать с Артуром – будь то яд, кинжал или заклятье, затягивающееся вокруг королевской шеи.

Детали разнятся, но результат един. Иногда Моргана преуспевает, и тогда будущее меняется очень сильно.

Отполированный белый камень, из которого сделан стол, засияет золотом в свете свечей – подарок с Авалона в честь коронации Артура. Даже здесь, далеко от острова, в нем будет чувствоваться магия.

В последние месяцы Артур делил великие дома Альбиона, раскладывал их по столу, словно фигуры перед игрой. У каждого – свой вырезанный из камня символ. Величина его зависит от размера армии: месяц большой, от кончика моего мизинца до кончика большого пальца, ирис – примерно с яблоко. Преданные Артуру дома лежат поближе к нему – лионесский месяц и ирис Шалота. На другой стороне стола, рядом с Гаретом – дома, которые поклялись в верности Мордреду, если он пойдет на нас войной.

И с каждым днем на стороне Мордреда оказывается все больше домов. Совсем скоро война будет честной.

Тишина скует комнату, когда в нее войдет Артур. Если отсутствие Морганы его и обеспокоит, он не покажет виду. Выражение его лица будет таким же каменным, как и круглый стол.

Он молча поднимет каменного ворона и перенесет его со своего края стола на край Мордреда. Без Морганы, предательницы короны, Тинтагель без боя сдастся Моргаузе.

Тинтагель не такой большой, как месяц Лионесса, но это все равно ощутимая потеря. Война, которую мы не переживем, все ближе.

Тишину нарушит Гвиневра:

– Этого все еще недостаточно. – Она положит руку на ладонь Артура, и я замечу, что когти ее искусаны еще сильнее, чем раньше. – Мы можем убедить Каррендиша вернуться, – продолжит она, взявшись за символ коня и перенося его со стороны Мордреда на середину. Конь по размеру вдвое меньше ворона.

– Только если мы позволим им вернуть свои законы, а я не хочу этого делать, – ответит Артур и вернет коня на сторону Мордреда. – Это ведь рабство.

Если бы Моргана была здесь, она бы сказала, что идеализм не выигрывает войн и компромисс необходим. Она ненавидит лорда Каррендиша так же сильно, как и остальные, и скорее проглотила бы пауков, чем позволила ему ввести свои законы. Но Моргана всегда предлагала варианты, которые другие озвучить не осмеливались. Даже если потом эту же идею и давила.

И кому-то нужно сделать это вместо нее. Кто-то должен принимать сложные решения, называть Артура дураком, когда он ведет себя как дурак. Но никто этого не сделает.

– Химера, – предложит Ланселот со своего места рядом со мной.

Он склонится к фигурке на самом краю стороны Мордреда. Откроет рот, а потом тут же его закроет и покраснеет.

– Лорд Перделл, – прошепчу я, и Ланселот стыдливо улыбнется.

– Лорд Перделл, – повторит он. – Ему легко угодить, он отчаянно хочет чувствовать свою важность. Ему кажется, что все о нем забыли, потому Мордред и смог так легко перетянуть его на свою сторону. Его можно перетянуть обратно.

Артур нахмурится.

– Как? – спросит он, так и не разгадав загадки.

– Его любимая дочь вышла в свет, – произнесет Ланселот. – Если она выйдет замуж за кого-то из семьи…

Он замолкнет, но большего ему говорить и не нужно. Гарет совсем недавно женился, и среди рыцарей Артура остался лишь один холостяк.

Все мы повернемся к Гавейну, который постарается скрыться от наших взглядов, вжавшись в стул.

Артур откинет со лба волосы – он выглядит таким уставшим.

– Я никогда не попрошу тебя об этом, Гавейн, – скажет он.

– Тебе и не нужно просить, – ответит Гавейн и поднимет на короля грустный взгляд. – Я это сделаю. Ланселот прав… эта женитьба укрепит наш союз, и Лорд Перделл будет нам верен.

Я жду, что Артур запретит ему. Скажет, что оно того не стоит. И когда-то давным-давно он бы так и сделал. Счастье друга тогда значило для него куда больше. Но тот Артур был идеалистом с несгибаемой моралью. Тот Артур еще не потерял Моргану, которая его уравновешивала и принимала трудные решения. Без нее он не станет прежним. Поэтому он проведет рукой по лбу и кивнет.

– Сделай это быстро, – скажет он Гавейну. – Боюсь, нам уже немного осталось.

34

Дверь скрипя открывается в тот момент, когда над горизонтом появляется солнце. Сначала я думаю, что это Моргана, но в комнату проскальзывает Гвен: все еще в разорванном белом платье, которое теперь еще грязнее и заляпано кровью короля Леодегранса… ее отца.

Она поднимает на меня взгляд, и я готовлюсь к потоку ярости и гнева, к обвинениям. Ланселот тоже напрягается. Но потом Гвен раскрывает рот, и голос ее звучит спокойно.

– Нам нужно кое-что обсудить. – Ее взгляд скользит по спящему Артуру. – И нужно его разбудить.

– Он выпил снотворное. – Я поднимаюсь на ноги, хотя все мое тело протестует, жаждет вернуться в тепло, в объятия Ланселота. – Он не мог заснуть, но с такими ранениями… ему нужно отдохнуть.

В свете почти потухшего огня невозможно разглядеть лица Гвен, но, клянусь, она вздрагивает.

– Она его не исцелила?

Гвен не произносит имени Морганы, но в этом «она» столько пламени. У меня дыхание перехватывает. Я все понимаю и не могу ее в этом винить, особенно после того, что Моргане (нам) пришлось сделать, но все так быстро закончилось, я даже не успела ничего понять. Вчера утром мы были на одной стороне. А теперь нас разметало в разные стороны, и, боюсь, этого уже не исправить.

– Он ей не позволил, – объясняю я. – Не только ты на нее злишься. Мне лишь удалось уговорить его принять снотворное.

– И сколько он будет спать? – холодно спрашивает она.

– Сложно сказать. Может, совсем немного, а может, еще час.

Гвен кивает и обводит комнату взглядом.

– А она где?

– Пошла подышать, – отзывается Ланселот. – Все произошедшее здорово на нее повлияло.

Он произносит это с такой уверенностью, что я бы и сама ему поверила, если бы не наблюдала праведное нераскаянье Морганы своими глазами. И все же Гвен этого мало.

– Не так сильно, как на нее повлияют мои пальцы, когда я увижу ее в следующий раз, – рычит она и скрещивает руки на груди.

– У нее не было выбора, – мягко замечаю я.

Гвен приковывает меня горящим взглядом.

– А ты! – шипит она. – Я должна была догадаться, что ты приложила к этому руку… ты влезаешь во все, не так ли?

– Я просто предложила ей…

– Ты знала, что она способна на такое? Ни у кого не должно быть такой силы.

– Ни у кого ее и нет. – Я скашиваю глаза на Ланселота. – В одиночку она бы не справилась. Она использовала и нашу силу. Больше я ничего не могла сделать. Это одна из ее теорий… ты должна ее помнить. Обстоятельства были таковы, что она… мы… решили проверить ее.

Гвен широко распахивает глаза.

– Она использовала вашу силу, чтобы увеличить собственную, – медленно проговаривает она. – Я не думала, что она в самом деле…

Гвен качает головой и продолжает шепотом:

– Ты знаешь, что это значит? На что она способна? Если с помощью вас двоих она сняла луну с неба…

– С достаточным количеством силы из жизней других она будет способна на все, и никто не сможет ее остановить, – заканчивает Ланселот.

– Не говоря о том, что она могла бы вас убить, – добавляет Гвен.

Меня начинает тошнить, и я приказываю своему желудку успокоиться.

– Она спасла нас, – выдавливаю я. – Ты ведь знаешь, Гвен, другого пути не было. Ты убила бы Артура, хоть и не хотела этого. Я видела… видела: это была не совсем ты. Что-то сидело в твоем теле вместе с тобой, и эта… тварь убила бы его, а потом и всех нас. Моргана совершила немыслимое, этого я не отрицаю, пусть и сама предложила ей эту идею. Но мы здесь, мы разговариваем – только благодаря ей.

Гвен сжимает зубы, но ничего не говорит. Она понимает, что я права, хотя скорее умрет, чем признает это.

Вместо этого она подходит к Артуру и протягивает к нему руку.

– Не надо! – рявкаю я до того, как она успевает до него дотронуться.

К моему удивлению, она в самом деле останавливается – в дюйме от его лба.

– Нельзя терять ни минуты.

– Ему нужно отдохнуть.

– Нам нужно обсудить следующий шаг. Ничего еще не закончено, и пока дела в Лионессе в таком беспорядке, мы здесь в еще большей опасности.

– Но ты ведь можешь ими править. – Я хмурюсь.

Она смеется, запрокинув голову.

– Я могла бы, – шипит она сквозь сжатые зубы. – Но власть тут можно захватить лишь одним способом, и я лишилась этой возможности, когда проиграла в битве.

– Но ты не…

– Я проиграла, – объясняет она. – Все произошло немного не так, но в той схватке были победитель и проигравший. И дураку понятно, на какой стороне оказалась я. Двор никогда мне этого не простит, никогда об этом не забудет, и я сомневаюсь, что отныне они захотят мне служить. Если вам нужен союз, мы должны действовать быстро.

Она не дает мне и шанса на возражения, хоть на мгновение ее лицо и искажает грусть. Гвен касается пальцем лба Артура, и он просыпается с криком боли, который отдается у меня в костях.

– Ш-ш-ш, – успокаивает его Гвен и прикладывает ладонь к его щеке.

– Гвен? – стонет он. – Что…

– Будет больно, – предупреждает она, а потом закрывает глаза и призывает свою магию.

Артур застывает, а потом шипит в агонии. Он не кричит, но я вижу, что ему очень хочется это сделать. И Моргана, и Гвен способны исцелять, но процесс этот очень отличается. Способ Морганы куда легче: она может срастить кости, мышцы и кожу, ведь по отдельности они не живые. Но Гвен обладает иной властью, и она использует саму жизнь, саму кровь. Я помню, как она однажды исцелила мою сломанную лодыжку: казалось, каждую клеточку моего тела поглотила боль. Уверена, то, что чувствует Артур сейчас, куда хуже.

Все заканчивается довольно быстро, и когда Гвен отходит от него, Артур падает на подушки, тяжело дыша. Он медленно снимает повязкт: левая рука двигается свободно, а кожа его лица чиста, словно битвы не было вовсе.

– Позволь тебя поблагодарить, – он обращается к Гвен настороженно, словно она в любой момент может на него броситься.

Она замечает это и отводит взгляд.

– Не нужно. Теперь ты наверняка меня боишься.

Артур смеется и садится удобнее.

– Гвен, я всегда тебя немного боялся. Так что ничего и не изменилось.

Она снова поворачивает к нему голову.

– Ты меня не ненавидишь? – медленно проговаривает она.

Артур хмурится.

– На твоем месте я поступил бы так же. Хотя нет, это неправда. Но в произошедшем был виноват я, а не ты. Мы делали то, что казалось правильным ради нашего народа.

«И Моргана тоже», – хочу вставить я, но придерживаю язык. Ведь разница есть: народ Морганы ограничивается присутствующими в этой комнате.

Гвен молчит, а после опускается на край кровати и смотрит на свои руки – на грязь под ногтями, на высохшую кровь на своей бледной коже, которую так сложно отличить от веснушек.

– Я думала, если ты увидишь меня такой, какая я есть, то возненавидишь, – тихо проговаривает она. – Потому я и хотела, чтобы ты уехал. Чтобы запомнил меня такой, какой я была на Авалоне.

Артур протягивает к ней руку, но замирает на полпути.

– Разницы для меня нет, – говорит он. – Ты – та, кем была всегда. И мои чувства не изменились. Не думаю, что они вообще когда-либо изменятся.

– Значит, ты все еще можешь принять меня? – шепчет Гвен. – Взять в жены чудовище, сделать язычницу королевой?

Артур не двигается.

– Я…

– Нам стоит оставить вас наедине. – Кладу руку на Ланселота, чтобы утащить его прочь, но Гвен качает головой.

– Какой в этом смысл? – Она вздыхает, не отрывая взгляда от Артура. – Отныне наши жизни будут достоянием общественности. Да и вас этот разговор тоже касается.

Она права, но я все равно хочу оставить их вдвоем: мне неловко ждать ответа Артура. Ланселот неуклюже переступает с ноги на ногу.

– Я готов принять тебя, Гвен, в любом твоем воплощении, если это сделает тебя счастливой. Но мы оба знаем, что не сделает.

– Но ты в самом деле делаешь меня счастливой, – шепчет она

– Может, и так. – Он качает головой. – Но Камелот не для тебя. И тамошний двор тоже. Корона Камелота не похожа на корону Лионесса. Ты возненавидишь ее. И меня тоже.

– Ты ошибаешься. – Ее глаза находят мои, и я вспоминаю то, что мы обсуждали прошлой ночью.

«Мы можем изменить Камелот», – сказала я. И она в самом деле хочет попытаться это сделать.

– К тому же я не могу остаться здесь, – продолжает Гвен. – Они стащат меня с трона еще до следующего полнолуния, я уверена. Союз мы сможем укрепить, только если я стану твоей королевой и уеду в Камелот.

– Но если мы уедем, будут ли они чтить соглашение? – спрашиваю я.

Гвен задумывается и через мгновение кивает.

– Ваши требования – касательно лионесских детей – были разумными. Заложники – это хорошо.

– К ним будут относиться с почтением, – добавляю я, но Гвен машет рукой.

– Конечно, и я сама за этим прослежу. Но все же это было умно. У меня есть дядя, которого я могу оставить здесь регентом. Он будет чтить этот союз. Угрозы Морганы подействовали. Даже если она уедет отсюда, они понимают, что она всегда может вернуться. Она будет являться к ним в кошмарах.

– И не только в их кошмарах, – подает голос Ланселот. – Вы ведь видели рыцарей. Видели, как они на нее смотрели.

– Она стала злодейкой в этой истории, – соглашаюсь я. – Хотя она вовсе не такая.

Гвен усмехается, словно готова с этим поспорить, но решает промолчать.

– После содеянного она не сможет спокойно жить в Камелоте, – замечает Гвен. – И тебе прекрасно это известно, Элейн. Даже лучше, чем всем нам. Ты прочувствовала жестокость Камелота на себе. А я только истории слышала.

– Тогда нужно держать ее при себе, – предлагаю я.

– При себе, – продолжает Гвен. – Или же очень далеко.

И я понимаю: она хочет изгнать Моргану. Отослать ее далеко-далеко. И для этого у нее есть эгоистичные причины. Конечно, она не захочет видеть лицо Морганы каждый день… ведь она напоминает ей о смерти отца.

– Моргана нужна нам, – твердо возражаю я.

– Элейн… – начинает Гвен, но я качаю головой.

– Это было и мое решение тоже… моя идея. Если хочешь изгнать ее, изгоняй и меня. Но мы вам нужны, и ты это знаешь. Я не прошу тебя простить ее, Гвен. Уверена, она тебя тоже не простила. Но изгнание – это не выход.

Гвен сжимает челюсти и отводит взгляд.

– Что же нам тогда делать? – мягко спрашивает Артур. – Ты вела нас все это время, Элейн. Где же конец пути?

Я рассчитывала услышать в его голосе яд, обвинения. Но он просто задает вопрос.

– Гвен права. – Я пожимаю плечами и представляю, как все закончится, даже без помощи видений. – Твои люди знают, что она сделала. Они понимают, на что она способна. Когда мы вернемся в Камелот, они расскажут о Моргане своим семья, своим соседям. Ее сила велика и ужасна, слухи буду шириться и расти. Твои люди начнут бояться ее, и это отвратит их от нее. Если Моргана останется рядом с тобой, они отвернутся и от тебя.

Я давно знала, что Моргана уничтожит Артура. Я видела, как она подольет отраву в его питье, как ударит кинжалом меж ребер – но ее предательства будет достаточно. Моргана станет ядом. Превратит все, чего коснется, в руины. Если только не… Гвен права. Мы еще можем это остановить.

– Мы должны придумать историю получше, – продолжаю я. – У нас есть Шалот.

– Какую историю? – спрашивает Артур.

– Ту, в которой Моргана не сняла луну с неба. Ту, в которой это было всего лишь видением. – Я сглатываю и обвожу их взглядом. – Ту, в которой Моргана бессильна и покорна.

Моргана возвращается почти сразу же: закутанная в черную шаль, с усталостью в фиолетовых глазах. Она замечает наше небольшое собрание и опускает плечи, но тут же выпрямляется и хорошенько в нас вглядывается. Артур поднялся и оделся, раны его зажили. Гвен сменила платье и смыла с волос и кожи грязь и кровь. Ланселот все еще в латах, словно в любую минуту ожидает атаки. А я… Моргана смотрит на меня, и я тут же отвожу взгляд и ненавижу себя за это.

– Я не жалею о том, что сделала, – произносит Моргана до того, как мы успеваем подать голос, и похоже, она придумала эту речь, пока гуляла, чтобы извиниться без извинений. – Не жалею. Я бы сделала это еще раз. Но мне жаль, что пришлось так поступить. И жаль, что вы этого не понимаете.

– Мы понимаем, – устало, без гнева, проговаривает Артур. – Оставьте нас.

Гвен и Ланселот отходят к двери, избегая взгляда Морганы – словно боятся, что она их испепелит. Я порываюсь пойти за ними, но Артур хватает меня за локоть и останавливает.

– Останешься, Элейн? – шепчет он. – Твои советы всегда помогали нам. И сейчас тоже могут помочь.

Я киваю и закрываю дверь, возвращаясь в комнату, хотя часть меня рвется наружу. Но я тоже заварила эту кашу. Тоже виновата.

– Это разговор или официальная встреча? – спрашивает Моргана. – Я говорю со своим братом или с будущим королем?

Ее голос сочится ядом, но Артур непреклонен.

– Ты разговариваешь и с тем и с другим. Ведь то, что ты сделала, ты сделала и как моя сестра, и как моя советница. И твои деяния отразятся не только на тебе.

– То, что мы сделали. – Моргана поворачивается ко мне.

– Что сделали вы обе, – уточняет Артур.

– Только благодаря нашему поступку ты сможешь стать королем Камелота. Если справишься с третьим испытанием, конечно, – отвечает она. – Логика, книжки и чистое сердце не помогли бы тебе выиграть против Лионесса. Тебе стоило быть беспощадным. Ты должен был забрать силой то, о чем просил. Ты будешь великим королем, Артур, я верю в это всем сердцем, но у тебя не будет шанса, если ты не захватишь трон, если не удержишь его от врагов своего отца. В тебе нет нужной жестокости. Поэтому я сделала то, что делала всегда: защитила тебя, несмотря на цену.

Артур отводит взгляд и смотрит в окно.

И я понимаю: он просто не может это сказать. Он знает, что должен, но Моргана права: он не умеет принимать трудных решений. Он не хочет вредить людям. Особенно тем, кого любит.

– Гвен согласилась выйти за Артура и отправиться с нами в Камелот, – подаю голос я. – Скоро все в Альбионе узнают о том, что здесь произошло, и ты станешь злодейкой.

– Я это знаю! – рявкает Моргана. – Я сделала, что должно. Ты ведь сама сказала, придется заплатить за это цену. И я согласилась. И я заплачу.

– Но мы можем этого избежать, – объясняю я. – У нас есть несколько дней, чтобы немного изменить историю. Сделать тебя героиней и сохранить репутацию Артура.

Моргана обводит нас взглядом и хмурится.

– Как? Они и до этого ненавидели меня, еще до того, как узнали, на что я способна. И теперь они будут ненавидеть меня еще больше.

– Если узнают, что на самом деле ты на это неспособна – не будут, – отвечает Артур.

– Они видели…

– Они увидели то, что должны были увидеть. Дым и зеркала, трюк, чтобы убедить лионессцев сдаться. Облака, которые закрыли луну. Свечу в твоих руках. Ты могла бы все это подделать, – говорит Артур.

– Но я этого не делала. – Моргана хмурится еще сильнее.

– Делала, – твердо произношу я. – Прошу тебя, Моргана, это единственный способ.

Она качает головой.

– Они в это не поверят. Они знают, что я обладаю магией, они знают…

– Но у тебя не будет магии, – обрывает ее Артур.

Между нами повисает тишина. Я затаиваю дыхание, жду ее реакции – гнева, протестов. Но Моргана смеется.

– Конечно, у меня есть магия. Легче лишить меня всей моей крови, всех моих мыслей, чем…

– Это просто заклятье, – шепчу я еще мягче, чем Артур, хотя слова мои от этого менее горькими не становятся. – Связывание. Его легко наложить и легко снять, когда придет время.

– Когда придет время, – повторяет она. – И когда же это будет?

– Когда Артур сядет на трон. Когда мы заключим союз с Авалоном и границы между нашими мирами падут. Когда магию перестанут считать проклятьем. Когда то, что ты сделала, буду чествовать, как подвиг.

– Может, через пару лет, – добавляет Артур, но не смотрит на Моргану.

– Нет, – отвечает та. – Нет и нет. Я просто… не буду использовать магию. Клянусь.

Я качаю головой.

– Ты ведь сама это сказала… Магия – часть тебя. Ты забудешь. Ты потянешься к ней инстинктивно.

– Я не стану этого делать, – убеждает она.

– Но сделаешь. – Я смягчаю свой голос. – И ты это знаешь, Моргана. Ты и дня не можешь прожить без магии, что уж говорить про несколько лет.

– Нет, – произносит она еще тверже.

– Тогда нам придется тебя изгнать, – шепчу я.

Моргана переводит взгляд с Артура на меня. Открывает рот.

– Вы ведь это не всерьез… – хрипит она. – И это мое наказание?

– Это не наказание, – произношу я прежде, чем в разговор встревает Артур. – Мы пытаемся сохранить контроль над ситуацией. Мы должны отвести от тебя подозрения. И есть лишь два способа.

– Мы, – выплевывает Моргана. – Умоляю. Еще вчера я тоже входила в это «мы». А теперь вы обращаетесь со мной как с врагом. Хотите связать меня. И за что? За то, что я вас спасла?

– Потому что мы не можем тебе доверять! – чуть ли не кричит Артур. – Потому что ты была готова пожертвовать всем миром ради горстки людей.

– Но лишь вы имеете значение! Что это был бы за мир без вас?

– Мир бы все еще был. – Он качает головой. – И кто-то пришел бы на наши места. Мир бы продолжил существовать. Я не важнее всех остальных, кто живет на этой земле – и людей, и фейри. И я не могу доверять советнице, которая этого не понимает. Которая готова столкнуть мир с весов. Которая обладает такой силой.

– Тогда называй все как есть! – Моргана повышает голос. – Это наказание!

Она усмехается, падает на кровать и приподнимает плечи.

– Не знаю, почему я так удивлена. Ведь так было всегда. С тех пор, как мы были детьми. Я приносила в жертву все, чтобы ты процветал, Артур. Я защищала тебя, и это всегда выходило мне боком. Но я была готова ко всему. Ко всему, кроме этого.

– Это нечестно…

– Разве? – рявкает она. – Тогда почему я не на Авалоне? Почему я должна была отправиться с тобой в эту проклятую богиней землю? Если бы я могла, я бы осталась там. Я была бы там счастлива. Но нет… как и всегда, я обязана была последовать за тобой. А теперь я тебе не нужна. Тебе нужна бессильная, связанная Моргана. Где же тут честность?

Артур не находит ответа – только смотрит на нее грустными глазами.

– Назад дороги нет, Моргана, – произношу я. – Только вперед. Ты можешь пойти одна, а можешь присоединиться к нам. И это ведь только временно…

– А ты? – Она поворачивается ко мне. – Твою силу тоже свяжут? Ты ведь тоже виновата, у тебя было видение…

– Сила Элейн не опасна, – отрезает Артур.

– А Гвен? – вспоминает она. – Рыцари видели, во что она превращается. Видели, что она пыталась тебя убить.

– И Артур снял с нее это проклятье, – мягко говорю я. – Это они и увидели: прекрасную девушку, которую злая магия превратила в чудовище. Доблестного принца, который разрушил заклятье. И в Камелоте, вдали от лионесской луны, так оно и будет.

– Но у нее все еще есть магия, – замечает Моргана.

– Да. – Я оглядываюсь на Артура. – Но никто об этом не знает. Никто об этом не подозревает. И никто ее не боится.

– Значит, ей вы доверяете? – фыркает Моргана.

– Да, – соглашается Артур.

Моргана трясет головой, не в силах подобрать слов.

– Пусть боятся меня. Пусть строят планы, пусть шепчутся, пусть желают моего падения… они ничего не смогут со мной сделать.

– Но что за жизнь у тебя будет? – спрашиваю я. – Очень уж одинокая.

– Но у меня есть вы. – Ее голос ломается на последнем слове.

– Конечно, у тебя есть мы, – убеждаю я ее, хоть и чувствую, как она отдаляется от нас все сильнее. – Но ты спасла нас, свалив дерево в полном людей лесу. Я предупреждала, что тебя будут ждать последствия. Вот они. Ты согласилась. И однажды люди увидят в тебе героя. Но не сегодня. Сегодня они видят в тебе лишь чудовище – Моргауза будет счастлива взрастить эти страхи, лелеять их, пока они не задушат всех нас.

– Но не после того, как Артур вернется в Камелот, пройдет третье испытание и станет королем…

– Короля можно свергнуть, – напоминаю я. – А узы, держащие Альбион единым, и так уже хрупки. К нам придет война – еще до морозов. И Артуру нужны союзники, а мы не сможем найти их, если останемся в твоей тени.

Моргана и Артур оба прожигают во мне дыру. Я еще никогда не говорила так много о будущем, и, может, мне не стоило этого делать, но пусть лучше они поймут риски. Узнают, что стоит на кону.

Через пару мгновений Моргана расправляет свое мятое платье и поднимается.

– Знаете, это даже… облегчение. Наконец-то я понимаю, – выдавливает она.

– Я бы сказала вам об этом раньше, но это опасно…

– О нет, на это мне плевать, – отвечает Моргана. – Я про твою верность. Такую непостоянную.

– Моргана… – начинает Артур, но она поднимает руку, и он смолкает.

– Я всю жизнь провела в твоей тени, Артур. И сделала это с радость, потому что я тебя люблю и хочу, чтобы мир расстилался у твоих ног, – шепчет она. – Но я не думала, что моя собственная тень будет для тебя таким испытанием. Связывайте мою силу, но только после того, как мы покинем Лионесс. Если сделаете это раньше, то мы все будем в опасности. И мой маленький трюк тоже окажется бесполезным.

Она не дает нам шанс ответить: разворачивается и выходит из комнаты, громко хлопая дверью.

35

Артур и Гвен женятся тем же вечером. Это крошечная церемония, куда более скромная, чем их свадьба в Камелоте, которая состоится после коронации, но на обе стоит посмотреть. Это представление – для Лионесса. Попытка превратить смерть короля в триумф, а присоединение страны к Альбиону – в победу.

И оно срабатывает куда лучше, чем ожидалось. Гвен права: в Лионессе ценят силу, а сила у нас есть. Нас слушаются с легкостью.

Не думала, что Моргана появится на свадьбе, но она пришла: в черном платье с кружевом и широкими рукавами. Она выдавливает из себя улыбку, встает рядом с Артуром и Гавейном, представляя его семью, а в конце церемонии обнимает Гвен и целует ее щеки, приветствуя новую сестру.

Никто бы и не подумал, что их отношения изменились. Никто бы и не подумал, что теперь они враги.

– Улыбайся, Шалот. – Рядом со мной появляется Ланс.

Толпа расходится: теперь они буду отмечать, есть, пить и танцевать. Ланселот протягивает мне золотой кубок с красным вином.

– Свадьба – это ведь счастье, – продолжает он.

– Да неужели? – отвечаю я, с недоверием следя за Морганой.

Я слишком хорошо ее знаю, чтобы верить в ее представление. Долго так она не продержится.

– Она согласилась на связывание, но еще не конец.

– Даже без магии она останется Морганой, – шепчет он.

– Я это знаю. – Делаю глоток. – Но она этого не знает. В этом и проблема.

Ланселот смотрит на меня так, словно хочет допытаться почему, но он этого не делает, и я ему благодарна.

– Все равно нужно праздновать, – произносит он. – Признаться, я и не думал, что Артур и Гвен до этого дойдут.

Только и могу, что засмеяться.

– Я тоже сомневалась. Особенно после прошедшей недели.

– Думаешь, они смогут простить друг друга? За все? – спрашивает Ланселот, глядя на них.

Я отвечаю не сразу – тоже поднимаю на них взгляд. Они возвышаются над толпой: Артур держит Гвен под локоть, пока они разговаривают с какой-то неизвестной мне лионесской дамой. Они смотрятся… правильно. Словно и должны быть рядом. Так легко забыть, что еще вчера они готовы были убить друг друга.

– Думаю, уже простили, – отвечаю я. – В глубине души они не изменились. Оба понимают мотивацию друг друга… понимают, что на месте другого поступили бы точно так же. И они влюблены. Такую любовь ничем не сломаешь.

Ланселот молчит. А потом протягивает мне руку – музыканты в углу начинают играть какую-то песню.

– Ланс… – начинаю я.

– Давай же, Шалот, – усмехается он. – На свадьбе нужно танцевать. Не то жди беды.

Я приподнимаю брови.

– Никогда не слышала о таком предрассудке…

– Так считают фейри, – отвечает он.

– Но у фейри не бывает свадеб, – вспоминаю я.

– Ладно, – сдается Ланселот. – Это мой собственный предрассудок. Я его придумал. Но разве ты захочешь рисковать? Нам пригодится вся удача, которую мы только сможем наскрести.

Мир вокруг рушится, но я беру Ланселота за руку и позволяю отвести себя в центр зала.

– Тебе придется мне помочь, – шепчет он, кладя руку мне на бедро. – Здешние танцы мне незнакомы.

– Что ж, для начала… – Я перемещаю его руку повыше, совсем как тогда, у костра, целую вечность назад. – И тебе повезло, что это dievité, а не clommende, иначе тебя бы затоптали.

– Не стоит так расстраиваться, Шалот. Ночь только началось, меня смогут затоптать в следующем танце.

Он аккуратно следует моим указаниям: шаг назад, два влево, поворот под его рукой. Взгляд его прикован к ногам, и я пользуюсь этим, чтобы как следует его рассмотреть: под его зелеными глазами залегли тени, на подбородке пробивается щетина, рот сжат в напряжении. Под всеми слоями его сарказма и стоицизма прячется тревожность, которая знакома и мне.

– Тебе необязательно это делать.

– Я что, опять ошибся? – Он недоуменно опускает взгляд на свои ноги. – Танец сложный…

– Не нужно пытаться меня отвлечь, – поясняю я.

Ланселот улыбается – искусственно, фальшиво. Его настоящая улыбка ослепительна, а эта сравнима лишь с догорающей свечой в освещенной солнцем комнате.

– Тебе не приходило в голову, что я пытаюсь отвлечь не только тебя? Для нас всех денек выдался не очень. – Он снова косится на Моргану. – Хотелось бы мне все это исправить.

Слова его заставляют сердце сжаться.

– Мне тоже, – шепчу я. – Но я не знаю, что можно сделать.

Он поднимает на меня взгляд, отвлекается и тут же спотыкается, а потом хватает меня за локоть, чтобы удержаться. Мы едва не падаем.

– Прости. – Ланселот краснеет.

– Да ничего. – Я оглядываю зал.

На нас никто не смотрит: все внимание приковано к Артуру и Гвен, которые кружатся в танце. Замечаю на себе лишь взгляд Морганы, но она тут же отводит глаза, поворачивается к стоящему рядом мужчине и шепчет ему что-то на ухо.

Он поднимает на меня взгляд, и земля уходит из-под ног. Ланселот удерживает меня на месте, но я его почти не замечаю. Не могу отвести глаз от того мужчины – незнакомца, но знакомого. Незнакомца, которого я уже видела.

Рядом с Морганой будет стоять юноша с темными глазами и хмурым лицом с острыми чертами – можно порезаться. Он выглядит так, словно готов оттяпать руку, если кто-то на него не так посмотрит, но руки его трясутся, а глаза – яростно оглядывют окрестности. Он не потянется к мечу, хотя я замечу: он этого хочет.

Акколон. Так называла его Нимуэ. Мальчишка из Лионесса, второй кузен Гвен, голодный, но бессильный. Не о чем беспокоиться. Но я видела их с Морганой. Видела, на что они способны вместе. Они хотели убить Артура.

– Только это, Акколон, – скажет она, и голос ее заключит его в кокон, словно заклятье, хотя колдовства я не почувствую. – А потом я заберу тебя на Авалон, как и обещала, и мы всегда будем вместе.

Она распишет ему то, о чем он так отчаянно мечтает. И неважно, что для этого придется сделать.

– Всегда, – повторит он благоговейно.

Он возьмет у нее меч и поднимет его так, что от лезвия отразится солнечный свет. В его руках Экскалибур будет смотреться неправильно.

Нет.

Я не понимаю, что произнесла это вслух, пока не вижу, как Ланселот на меня смотрит.

– Я что-то не то сказал…

– Нет. – Я отвожу от Акколона взгляд.

Открываю рот. Закрываю его. Мне так хочется поделиться тем, что я видела. Ланселот ведь сам назвал это тяжелой ношей, и сейчас я как никогда хочу ее разделить. Но не могу, поэтому просто смеюсь. Смех вырывается из моего горла, и я не могу остановиться. Не могу остановиться, даже когда по щекам начинают бежать слезы, а люди на нас оборачиваются.

Ланселот уводит меня прочь из зала: его рука лежит на моей талии. Заземляет меня. Люди продолжают на нас пялиться, и я понимаю, что устроила сцену, но мне все равно. Перед лицом судьбы ничто не имеет смысла.

Мы выходим в пустой коридор, и Ланселот опирается на неровную каменную стену, ловит мой взгляд и ждет, когда я перестану смеяться – ему приходится ждать долго. Я никак не могу успокоиться: когда пытаюсь взять себя в руки, смех исторгается из меня с новой силой.

– Что с ней не так?

Слышу чей-то голос, вижу, как сквозь дверь проскальзывает Моргана. Она одна, Акколона рядом с ней нет.

И я тут же прихожу в себя: выпрямляюсь, хватаюсь за стену.

– Ничего, – быстро отвечаю я. Слишком быстро.

Моргана прищуривается, открывает рот, но не успевает ничего сказать – ее перебивает Ланселот:

– Никаких ссор. – Он переводит взгляд с нее на меня. – День и так затянулся… я бы сказал, две последние недели затянулись. Завтра во всем разберемся, а пока давайте вести себя как подобает.

Моргана закрывает рот, скрещивает руки на груди и отводит взгляд.

– Что это был за мужчина? – спрашиваю. – Тот, с которым ты говорила? С темными волосами.

Она моргает. Похоже, этого вопроса Моргана не ожидала.

– Сэр Акколон. Второй кузен Гвен.

Обо всем этом я уже знаю от Нимуэ, но внутри меня все равно зреет плохое предчувствие.

«Держись от него подальше», – хочется попросить мне, но я придерживаю язык. От этого будет только хуже. И Ланселот прав: сегодня не стоит ссориться.

Поэтому я просто киваю.

– Прости меня за все, – выдавливаю я. – Прости, что до этого дошло. И прости за твои силы. Но это можно будет изменить.

Я никак не могу прочесть выражение лица Морганы. Она колеблется.

– Я ведь понимаю, – произносит она наконец. – Понимаю, зачем все это. Это отличный ход.

– Но то, что ты сделала, тоже было… восхитительно, – замечаю я. – Твоя сила… все, на что ты способна…. Ты спасла нас. И Артур знает он, просто…

– Он слишком мягок, – подсказывает Моргана. – И это плохо. Но это одна из тех черт, за которые я его люблю. Однако эта мягкость сможет выжить, только если окружить ее шипами. И этими шипами была я. А теперь ими придется быть тебе.

– Ты останешься шипами и без магии, – возражаю я, но Моргана не выглядит такой уж уверенной.

– Не знаю, кем я буду без своей магии, – говорит она. – Она всегда была тем, что меня определяло… в Камелоте она была моим проклятием, а на Авалоне – даром. Моя магия – такая же часть меня, как мое сердце. И сама мысль о том, что мне придется жить без нее… не знаю, как я смогу это сделать.

– Мы вместе с этим справимся, – обещаю я. – И однажды ты больше не будешь злиться.

Слова эти почти похожи на правду. Станут ли они ей, если я произнесу их достаточное количество раз?

– Но я не злюсь. Не совсем. – Моргана пожимает плечами, но я вижу правду в ее глазах.

Сейчас гнев лишь едва теплится в них, но, если мы не избавимся от него, он перельется через край.

– Ты злишься. – Я делаю глубокий вдох. – И я видела, что твоя ярость сделает с нами. С миром.

Моргана не удивляется моей откровенности. Может, какая-то часть ее уже почувствовала, как прорастает этот гнев. И я вспоминаю о том, что она сказала Артуру чуть раньше.

«Я всю свою жизнь провела в твоей тени».

Я не понимаю, откуда появилась эта обида. Может, я была слишком занята, всматриваясь в будущее, и пропустила все мелкие изменения, которые к этому и привели.

Она поджимает губы, и я вижу в ее глазах искру надежды. Моргана еще не потеряна. Может… у нас получится ее вернуть. Не сейчас, но когда-нибудь. Надеюсь, будет не слишком поздно.

– Встретимся во дворе, – сообщаю я Моргане. – Да, и постарайся захватить с собой бутылку вина. Или три.

Первые месяцы на Авалоне пролетели быстро – я словно успела сделать всего несколько вдохов. Вдыхала дни, когда сидела в пещерах с Нимуэ, и выдыхала вечера, когда бродила с Морганой, Артуром, Гвиневрой и иногда Ланселотом. Стена из шипов между ним и мной не увяла, но мы старались не ссориться ради остальных: разговаривали как можно меньше. И это давалось мне легко, когда мы были все вместе.

Я привыкала к фейри, хотя даже не заметила, когда успела это сделать. Вчера я старалась не пялиться на них в открытую, а сегодня говорила о погоде с женщиной, даже не замечая, что у нее крылья, как у моли, и антенны торчат из головы. Фейри, какими их описывали в детских страшилках, исчезли из моей памяти, и их заменили фейри, которых я видела каждый день: они смеялись со своими друзьями, ели со мной за одним столом и любили свои семьи.

Я считала, что пойми люди в Альбионе, как мало они отличаются от фейри, они не стали бы требовать кровопролития. Может, я была слишком наивной. Может, они никогда не смогут сосредоточиться на похожих чертах и всегда будут видеть лишь различия. Может, они продолжат цепляться за сражения, а не за мир.

Я замечала движение времени только по убывающей и растущей луне, по кострам, которые разжигали каждое полнолуние.

Мы не сразу начали на них приходить – были слишком малы. Мы оставались в своих комнатах, прислушивались к шуму вечеринки и представляли, каково там. Но потом нам исполнилось шестнадцать, и мы, один за другим – сначала Моргана, потом Ланселот, затем Гвиневра, Артур и я, – в течение нескольких месяцев стали достаточно взрослыми.

Я потеряла счет кострам, на которые приходила в последующие годы, но самый первый помню ясно: в каком-то смысле он виделся мне запретным. Недозволенным и новым. Казалось, нам что-то сходит с рук.

Гвен утащила из подвала под большим залом бутылку вина, но я на алкоголь тогда даже смотреть не могла. Я ждала, что в любую секунду рядом с нами появится Нимуэ, окинет нас разочарованным взглядом, отнимет вино и отправит по кроватям, цокая языком.

Когда Моргана передала мне бутылку, я подумала передать ее дальше, Гвиневре, не делая глотка. Но во мне зажегся огонек азарта. Отказ выглядел бы ребячеством, а я, как одна из самых младших, и без того чувствовала себя ребенком. Поэтому я подняла бутылку и приложила ее к губам.

Я пила вино и прежде, но совсем по чуть-чуть, крошечными глотками, из изящных хрустальных бокалов на пирах, когда того требовала вежливость. Но здешнее вино предназначалось совсем не для этого.

Оно обожгло мне горло, я тут же закашлялась, и Моргана сильно ударила меня по спине. Ланселот захлебнулся смехом, и щеки мои заалели.

– Крепкая штука, – усмехнувшись, обратилась ко мне Гвиневра. Ее смех издевательским не был. – Видела бы ты Ланселота, когда мы попробовали это вино впервые… он его выплюнул. Прямо на девицу, которую пытался впечатлить.

Последнее она добавила, одарив Ланселота очаровательной улыбкой.

Тот нахмурился, но я улыбнулась и передала бутылку дальше.

– Покрепче камелотского вина. – Я покачала головой.

Моргана кивнула, а потом посмотрела на горизонт – туда, где над сияющим морем тускнели последние лучи заходящего солнца.

– Здесь все крепче, – ответила она. – Авалон – как весь остальной мир, только очищенный.

– Камелот все больше кажется мне миром теней, серым миром. Я словно ходила во сне до того, как приехала сюда. А теперь проснулась.

Моргана окинула меня задумчивым взглядом.

– Скучаешь по нему? – спросила она.

И я не нашлась с ответом. Правда – чудовище, которое не понять, которое не описать. Мне захотелось ответить, что, конечно, скучаю, но слова эти пеплом осыпались на языке.

– Я скучаю по матери, – ответила я, и это было правдой, смешанной с ложью, потому что я скучала по ней все меньше и меньше. – И по жареному фазану.

– Дева, Матерь и Старуха, я совсем забыла о фазанах, – засмеялась Моргана. – Но ты права… я тоже скучаю по фазану. Но никому об этом ни слова! Слышала, если оскорбить здешних поваров, то вся твоя еда превратится в грязь прямо во рту.

– Что такое фазан? – Ланселот нахмурился.

– Птица такая. – Я обрадовалась, что в кои-то веки знала о том, о чем не знал он. – Никогда не пробовал?

– Они здесь не водятся. Но похожи на… – Моргана задумалась. – Как они выглядят?

Она обратилась ко мне, и я нахмурила брови.

– Вообще-то не знаю. Видела их уже без перьев и готовыми. Может, на кур похожи?

– Кур здесь хватает. – Гвиневра сделала еще глоток. – Так что…

—Но они отличаются, – попыталась объяснить я. – По вкусу. По вкусу они куда лучше.

Но описать это толком не получалось. С тех пор как я приехала на Авалон, прошло чуть больше трех лет, и я поняла, что забыла не только вкус фазана, но и некоторые другие вещи. Запах воздуха в башне. Звуки оркестра в главном зале. Форму лица моей матери.

Мысли мои прервала Моргана.

– Пойдемте, скоро костер, а путь не самый близкий. – Она подала руки мне и Гвиневре и подняла нас на ноги, а потом потянула за собой. Все быстрее и быстрее.

– Моргана, это ведь не марафон! – закричал ей вслед Артур, но в голосе его сквозило приятное удивление.

Моргана засмеялась, и смех ее раскатился по лесу и напугал стаю птиц.

– Ты это говоришь только потому, что проиг-рываешь! – закричала она в ответ.

Позади нас раздался гром шагов – Артур и Ланселот бросились в погоню.

И внезапно весь наш мир сосредоточился только на нас пятерых. Звезды сияли только для нас, воздух существовал лишь для нас. Не было Альбиона, который готовился призвать нас обратно, не было волнующегося взгляда Нимуэ, не было Пещеры Пророчеств и судеб, расплесканных на ее стенах.

Были только мы, только наш смех, только мир, полный возможностей.

Как бы мне хотелось найти способ поймать тот вечер в бутылку, закупорить его, чтобы сохранить в вечности. Как бы мне хотелось вернуться в тот момент, ведь сейчас все рассыпается в моих руках.

Но, может, я хотя бы не останусь с совсем пустыми руками.

Моргана и Ланселот сработали быстро, пока я отправилась за Гвен и Артуром.

Двор преобразился: в центре горел костер, а поверх натянули ткань, закрывающую луну. На мокрой земле лежало одеяло с двумя зелеными винными бутылками поверх.

На Авалон совсем не похоже: здесь не слышно ритмичного плеска волн, воздух не полнится магией, не пахнет медом, вокруг нас не кружатся толпы фейри, музыка не прокрадывается под кожу. Бледное отражение тех костров, на которые мы ходили. Но все же… все же я улыбаюсь.

– Идеально, – выдыхаю я.

– Нам просто повезло, – усмехается Ланселот. – Похоже, даже в Лионессе люди иногда устают от своих «лунных половин».

Это меня не удивляет. Я видела усталость в глазах Гвен после ночей, проведенных в шкуре чудовища: остальные к этому давно привыкли, но трудно представить, что на них это все же никак не сказывается.

– Вино тоже неплохое. – Моргана поднимает третью бутылку, уже открытую, делает глоток и утирает губы тыльной стороной ладони. – С вином с Авалона не сравнится, конечно, но для континента вполне неплохо. Лучше, чем камелотское, так уж точно.

Через полчаса и одной уговоренной на троих бутылки под аркой у входа в замок появляется Артур. Он с легкостью привлекает к себе внимание – и людские взоры тянутся к нему в толпе. Это какой-то тип человеческой магии, не иначе – я никогда не встречала подобного. Но сейчас он почти растворяется в темноте замка: руки в карманах, плечи подняты. Он встречает мой взгляд – улыбка его напряжена.

– Не против, если я присяду? – спрашивает он.

Ищу за его плечом Гвен, но Артур один, и внутри меня что-то обрывается. А потом понимаю, что нечего и удивляться: пропасть между Морганой и Гвен – не принципы и не мораль. Это нечто личное и глубокое, такое исцелить трудно.

Но я все же не теряла надежду, а теперь она исчезает из моей груди.

– Вас тоже пригласили, – напоминаю я ему, стараясь не показывать своего разочарования.

Ланселот открывает вторую бутылку мечом и протягивает ее Артуру.

Артур облегченно вздыхает и подходит поближе, забирает бутылку у Ланселота… и только потом опускает взгляд на Моргану.

Не знаю, чего я ожидала – извинения и мольбы о прощении им несвойственны, – но они несколько секунд смотрят друг другу в глаза. Артур кивает, а потом делает глоток.

– Это было безрассудно и безнравственно – больше, чем ты думаешь. – Каждое его слово четко выверено.

Моргана вздрагивает, открывает рот, но не успевает ничего произнести, потому что Артур поднимает руку, останавливая ее, и продолжает:

– Но без тебя никого бы из нас здесь сейчас не было. И даже Гвен… она никогда бы себя не простила. Никто из нас не способен на то, что сотворила ты. И я не согласен с твоими действиями… но могу с ними смириться. Я бы соврал, если бы сказал, что не благодарен тебе.

Это не извинение, но все же… Моргана сжимает губы и отводит взгляд.

– Я не жалею, – шепчет она. – Но ненавижу то, что я все испортила.

Артур делает шаг вперед.

– Ты ничего не испортила. Ты – моя сестра…

– И ты никогда не посмотришь на меня так, как прежде! – Голос ее срывается. – В детстве, еще до того, как мы отправились на Авалон, ты всегда смотрел на меня так, словно я – звезда, Артур. И даже когда ты вырос, когда люди стали искать у тебя поддержки, ты всегда смотрел на меня. Нравится тебе это или нет, но это я испортила.

Жду, что Артур примется ее разубеждать, но он этого не делает.

– Ты – моя сестра, – повторяет он. – Я буду любить тебя, даже если ты сожжешь весь мир, хочу я того или нет.

Это милое заявление, но мне тут же вспоминается мамино пророчество: «Сожжет она мир, пеплом будет объят». И скоро это будет совсем не преувеличением.

Моргана открывает рот, но потом закрывает его: взгляд ее направлен куда-то за спину Артура – там, под аркой стоит в своем темно-синем свадебном платье Гвиневра. Кажется, в этой одежде ей совсем неудобно: она неловко поправляет юбку.

– Как всегда опоздала, – произносит Ланселот.

Кидаю в него укоряющий взгляд, но Гвиневра удивляет меня и… смеется. Не открыто и расслабленно, как обычно, но все же смеется. И, кажется, ее саму это шокирует.

– Попробовал бы сам передвигаться по замку в этой штуке! – Она качает головой. – Что я пропустила?

Она спрашивает Ланселота – и только его. На Моргану Гвен и не смотрит, но отвечает ей именно она.

– Да вот, обсуждаем горящий мир. – В ее словах сквозит обида, но еще и что-то знакомое, чего я не слышала с тех пор, как мы уплыли с Авалона.

И даже Гвиневра не может этому сопротивляться. Она склоняет голову и выходит во двор, утаскивая за собой длинный шлейф платья – кажется, будто она несет за собой океан.

– На это ты способна и без магии, – отвечает она с улыбкой на губах.

И это почти извинение. И Моргана это понимает.

– Может, помочь тебе переодеться во что-то более удобное? – спрашивает она. – Пока я все еще могу это сделать?

Гвен закусывает губу, а потом кивает.

– Если ты не против.

Моргана машет рукой в сторону платья Гвен, и оно превращается в простую хлопковую тунику и кожаные леггинсы. Гвен делает глубокий вдох, наслаждаясь свободой от косточек и перевязей корсета.

– Так-то лучше, – произносит она, а потом замолкает, обдумывая свои следующие слова.

Я вижу, как она борется сама с собой, но наконец выдыхает:

– Спасибо.

В прошлой жизни Моргана наслаждалась бы благодарностью от Гвен, может, даже немного помучила бы ее этим. Но сейчас она просто кивает.

– Мои соболезнования, – говорит она.

Это извинение, но не за то, что она сделала, а за то, к чему это привело. Большего от нее ждать не стоит. И Гвен это тоже понимает.

– Мой отец был плохим человеком, – вздыхает она. – Да и королем тоже, хоть и любим всем двором, который не сдерживал. Я отправилась на Авалон, когда была еще совсем юной: для меня он был сияющим примером, богом, неспособным на ошибки. А потом я вернулась, и мне было сложно принять, сложно снова увидеть его детскими глазами. Но мне почти удалось: я привыкла, еще до того, как здесь появились вы. Потому я и хотела, чтобы вы оставались в Камелоте… чтобы не увидели меня такой.

– Никто из нас не смотрит на тебя свысока из-за твоего происхождения, – говорит Артур. – Пусть ты изменилась, Гвен, но ты – все еще ты. В глубине души.

Она качает головой.

– Нет. Дело не в этом. Не только в этом. Я думала, что вы возненавидите меня за действия моего отца. И за то, что я его не остановила.

Гвен поворачивается к Моргане – ее печальные глаза блестят в свете огня, полные непролитых слез. Она не станет плакать даже теперь, в кругу друзей.

– Он был моим отцом, и я любила его, и потому не могу тебя простить, – выдавливает она. – Но я уверена: когда богиня смерти придет собирать долги, она не станет винить тебя за его убийство.

Ночь становится все темнее, костер догорает, и разговоры наши обретают привычный ритм. Мы говорим об Альбионе и Нимуэ, о других фейри, о Камелоте и о том, чего стоит ждать Гвен. Эта ночь непохожа на те ночи, которые мы проводили на берегах Авалона, смеясь и болтая. Иногда мы тянем слова. Иногда сквозь зубы проскальзывает гнев. На нами висит тень прошлой ночи.

«Хотел бы я все исправить», – сказал Ланселот.

Но иные вещи невозможно исправить, нельзя склеить. Иногда остается только искать красоту в сломанном. Как сложить осколки, чтобы из них получилось нечто новое.

36

Мы уезжаем на рассвете, но нам все равно приходится провести ночь у шалотской границы, в лесу. Никому это не по нраву, но выбора у нас нет. Пока остальные обустраивают лагерь, пальцы Морганы дрожат, словно собираются пустить в ход магию: она хочет помочь, и я беру ее за руку, чтобы остановить.

Гвен стоит по другую от нее сторону – и тоже ничего не может сделать. С палатками она бы вряд ли сумела помочь, но огонь – живой, и у нее получилось бы его призвать. Гвен охотится куда лучше, чем все рыцари, которых отправили в лес. Она бы убила оленя куда более гуманно. И нам это известно – Артуру и Ланселоту тоже. Но мы молчим. Слухи о том, что проделанное Морганой представление было всего лишь иллюзией, уже поползли среди людей – благодаря Гавейну. На самом деле меня совсем не удивляет, с какой готовностью люди, видевшие все своими глазами, поверили в ложь. Им проще считать Моргану бессильной, потому они и не задаются нужными вопросами.

Что касается Гвен… они видят в будущей королеве лишь хорошенькое личико, спасенную от чудовищного проклятия принцессу. Они не присматриваются к ней – лишь любуются издалека.

И вот мы стоим все вместе, наблюдаем за тем, как Гарет неуклюже пытается разжечь костер. Каждый раз, когда ему это снова не удается, Гвен сжимает пальцы. Наконец она стискивает их в кулаки и отворачивается.

– Так вот какова теперь моя жизнь, – горько произносит она.

– Наши жизни, – поправляет ее Моргана. – Я почти с нетерпением жду момента, когда мы вернемся в замок и вы закуете мои силы. Ожидание – еще хуже. И то, что мне приходится силой останавливать себя, хотя я могла бы помочь.

– Все будет не так уж и плохо, – говорю я, но слова мои пусты.

Девушки мне не отвечают, но я знаю: они ненавидят меня за эти слова. В конце концов, разве имею я на них право? Мой дар – пассивный и почти незаметный. Его у меня никто не заберет.

«Но его уже забирали», – шепчет голосок в моей голове, и я вспоминаю зелье моей матери. Я понимаю их лучше, чем хотела бы, и потому придерживаю язык. Пусть гневаются.

– Моргана как-то раз назвала Камелот «отделанной драгоценностями пустошью без всякой интеллектуальной деятельности», – замечает Гвен.

– И я не беру свои слова назад, – поддакивает Моргана.

– Там не так уж и плохо. Сейчас, – возражаю я.

– Ага, там еще хуже, – перебивает меня Моргана. – Каким-то образом. Может, потому что я повидала мир. С этим не поспоришь, Элейн. В самом деле.

Я сжимаю губы, но она права. С этим я поспорить не могу. И потому и не спорю.

– Пусть Камелот и пустошь, но он будет твоей пустошью, Гвен. И драгоценности его перейдут в твою корону, и ты сможешь изменить Камелот изнутри, как мы и планировали. Посадим Артура на трон, пусть он там закрепится, вернет магию, и тогда мы освободим магию Морганы. Как только сможем.

Гвен качает головой.

– Это будет нелегко, – говорит она. – И то, как они смотрели на Моргану, это только доказывает. Нимуэ готовила нас ко многим вещам, но правды о мужчинах никогда не говорила: они могут лишь бояться тебя или защищать тебя, но уважать в любом случае не будут.

– Не все мужчины таковы, – произношу я. – Артур и Ланселот нас уважают. И ты пока еще не говорила с Гавейном, он тоже проявляет уважение.

Моргана хмурится, но ее опережает Гвен:

– Пусть не все мужчины таковы, но большинство – точно. И этого достаточно, чтобы заглушить голоса «хороших парней». Этого достаточно, чтобы разрушить весь мир.

Я не слышу, что именно сэр Ламорак говорит за ужином: улавливаю лишь имя Морганы, яд и неприятие, окружающий его смех. Жестокий, ужасный смех, такой, от которого у меня сводит зубы. Мне необязательно точно знать – я могу догадаться, зачем он все это сказал.

И я замираю. Моргана и Гвен могли услышать, но они молчат, сосредоточены лишь на своей еде. Единственный признак того, что Моргана вот-вот вскипит – то, как она тяжело дышит и приподнимает плечи.

Я готова возразить ему, но меня останавливает Гвен: ее рука на моем плече напоминает о том, чем это грозит. Вторую руку она протягивает Моргане – почти неосознанно, ведь для нее это так же просто, как дышать. Несмотря на все разногласия, когда дело касается этого – Гвен на ее стороне.

Артуру же себя сдерживать необязательно: он замирает и поворачивается к сэру Ламораку. В руках его поднесенный ко рту кубок – отпить он так и не успел.

– Повторите-ка, Ламорак. – В его голосе сквозят опасные нотки, и Ламорак неуверенно обводит взглядом собравшихся.

– Это шутка, Ваше Высочество, – выдавливает он.

– Шутка о моей сестре. Которая спасла вашу жизнь. Так почему бы ее не повторить?

– Артур, – предупреждаю я, но он не обращает на меня внимания и продолжает неотрывно смотреть на Ламорака.

– Это пустяк, правда, – настаивает тот, косится на Моргану, а потом снова поднимает взгляд на Артура. – Я просто предположил, что леди Моргана чувствовала бы себя счастливее в Лионессе.

– Но это ведь не все, – вклинивается Гавейн. – Говорите до конца, раз это показалось вам таким остроумным.

Ламорак сжимает губы в тонкую линию, но от вызова не уклоняется.

– Я лишь сказал, что в этой стране она чувствовала бы себя как дома. Слышал, здесь у всех женщин шипы между ног.

Ламорак не успевает договорить, а Артур уже вскакивает на ноги, но его опережает Ланселот: его кулак врезается в челюсть Ламорака с такой силой, что мы отчетливо слышим резкий треск, а после – крик боли. Люди начинают охать и перешептываться, а Артур приводит себя в порядок, скрывая эмоции, которым не стоит проявляться на лице будущего короля.

– Не нужно насилия, – произносит он почти с улыбкой. – Но, сэр Ламорак, вы оскорбили не только мою сестру, но и мою жену, вашу будущую королеву, и я требую извинений.

– Но, Ваше Высочество, – подает голос Галахад. – Вы же сами видели…

– Это была иллюзия. Моя сестра воспользовалась положением облаков, слухами о своей силе и подняла в руках зажженную свечу, притворившись, что это луна, – все для того, чтобы лионессцы сдались. Без ее трюка мы бы сейчас не пили здесь вино и не обменивались шутками. Надеюсь, когда вы будете рассказывать о Лионессе, то не забудете все это упомянуть.

Ламорак осторожно касается своей окровавленной челюсти и тут же испускает еще один крик боли.

– Кажется, она сломана, – почти кричит он, косясь на Ланселота, а потом поднимает глаза на Артура. – Он сломал мне челюсть.

Артур тут же переводит взгляд на Гвен и Моргану, словно собираясь просить их помочь залечить перелом, но останавливает себя.

– Что ж, пусть это послужит вам напоминанием, – отвечает он.

Артур убирает в сторону тарелку с почти нетронутой едой и поднимается на ноги.

– Пожалуй, пойду спать. И вам тоже стоит – нас ждет длинный день.

Он уходит, и весь лагерь тут же начинает собираться. Кто-то помогает Ламораку забинтовать челюсть, и в общем хаосе я замечаю, как Ланселот ускользает в лес. Я спешу следом.

– Дай посмотрю, – шепчу я, когда догоняю его.

Он замирает, а потом протягивает мне руку, но взгляда не поднимает. В лунном свете его зелено-золотые глаза почти сияют, и я вижу в них бурю.

– Скажешь, что это было глупо? – почти рявкает он.

Осторожно касаюсь его руки: костяшки красны от крови, но, к счастью, не от его собственной.

– Было бы хуже, если бы Артур сделал это сам. Или если бы Гвен или Моргана выпустили свою магию. Или даже если бы это сделала я – в смысле, ударила. Мы все хотели это сделать, Ланс. Но только тебе это сошло бы с рук. Не буду отрицать, что это было импульсивно и грубо. Но вовсе не глупо.

Мы добрались до ручья, и я промыла его руку, осмотрела на наличие порезов, но все было в порядке. Не знаю, дело в крови фейри или слепой удаче, но Ланселот вышел из ситуации невредимым.

– Если бы Моргана вскипела первой, – Ланселот опускается на землю и закатывает штаны до самых колен, – она бы на сломанной челюсти не остановилась. Сделала бы так, чтобы у него все волосы выпали, например.

– Или превратила бы его рубашку в рой пчел, – добавляю я с улыбкой, и Ланселот смеется.

– Подожгла бы его штаны, – добавляет он.

Я замираю и сжимаю руки.

– Когда я только познакомилась с Морганой, она подожгла целую комнату. Назло своей сестре. Я тогда впервые видела магию так близко. Помню, подумала, что это так необычно – подчинять мир своей воле. О том, что мир может ответить, может наказать ее за это, я даже не вспомнила. Я видела лишь славу и величие. Мне так хотелось стать такой же, как она.

Ланселот заходит в воду – она достает ему лишь до щиколоток.

– Забавно слышать это от тебя, – произносит он через секунду. – Я часто думал, что она думает так же. В смысле, хочет стать такой, как ты.

– Как я? – не сдерживаю смеха.

Какая нелепая мысль: дуб восторгается собственной тенью.

Ланселот пожимает плечами.

– Да, как ты. Особенно после того, как мы покинули Авалон… Она может справиться с любой ситуацией – посмотри только, что случилось в Лионессе. Но она ведь как пушечное ядро: уничтожает все на своем пути. И на Авалоне Моргану это не беспокоило, но здесь, на большой земле… она завидует тому, с какой аккуратностью ты действуешь. Словно удар кинжалом – точный и прямо в цель. Вы по-разному решаете проблемы, но обе в этом очень хороши. Вот только после тебя остается куда меньше разрушений.

Я качаю головой.

– Может, ты просто еще не видел этих самых разрушений.

Я думаю о будущем и о вероятностях, которых становится все меньше. Об уже выбранных дорогах. И снова качаю головой, стараясь прогнать эти мысли подальше, но Ланселот словно читает их.

– Я поговорил с людьми, которых прислал твой отец, – медленно говорит он. – Некоторые из них сражались в Войне Фейри с моим отцом.

Как быстро он сменил тему.

– И? Смог что-нибудь узнать?

Он кивает.

– Имя. Солдат пропал после кораблекрушения, вернулся домой несколько месяцев спустя. И время сходится. Бэнвик.

И я вспоминаю его.

– Лорд Бэнвик. Я его помню, он был другом моего отца. Его сын, Эктор, дружит с Лавейном… – Я замолкаю; Ланселот уже наверняка все это знает. – Эктор старше тебя на два года.

Ланселот кивает.

– Он был женат, когда встретил мою мать. У него был сын. И он вернулся к ним. Это был его выбор.

Ланселот произносит все это без эмоций, просто перечисляя факты, но я вижу, как нелегко ему это дается. Хочу обнять его… но вместо этого обхватываю руками себя.

– Мне жаль, – шепчу я.

Он пожимает плечами.

– Мы оба понимали, что все так и закончится. Но я должен был знать наверняка.

Сглатываю.

– И что теперь?

– Легче от этого не стало. – Ланселот осторожно подбирает слова. – Но я хотя бы смогу закрыть эту главу своей жизни. Этого достаточно.

Не знаю, как на это ответить. Что я буду чувствовать потом, когда будущее превратится в прошлое? Будет ли мне достаточно, если все просто закончится?

– Ну что? – Ланселот вытаскивает меня из омута мыслей и делает шаг вперед – теперь вода достает ему до колен. – Долго мне тебя еще ждать?

Смеюсь и обнимаю себя еще крепче.

– Тут холодно, – замечаю я. – К тому же я в крови не перепачкалась, так что зачем мне к тебе лезть?

Он пожимает плечами и усмехается.

– Вообще-то вода здесь теплая… может, выше есть горячий источник. Видишь? – Он без преду-преждения брызгает в меня водой, и я не успеваю увернуться.

– Эй! – Я хмурюсь, но он прав: попавшая на платье вода теплая. Но я не сдаюсь. – Что-то не хочется.

Ланселот окидывает меня взглядом.

– Ты ведь не думаешь… – Он замолкает, а потом продолжает – Ты ведь не боишься утонуть?

Ему известно о моих видениях. Вода являлась ко мне даже после того, как я научилась ловить видения в нити. Мне снилось, будто я тону, и иногда я просыпалась с криками: мне казалось, что я не могу дышать. И Ланселот видел это. После кошмаров он всегда обнимал меня, гладил по волосам и пытался успокоить. Он не расспрашивал, но я все равно рассказала ему о видении – не все, но достаточно. Он пытался помочь, предлагал научить меня плавать, но я всегда отвечала «нет». Я не знала, как объяснить ему, что в видениях я даже не пыталась всплыть. И его уроки вряд ли бы помогли.

– Нет. – Я закусываю губу. – Нет. Но… на всякий случай, да? Я столько всего сделала, чтобы посадить Артура на трон. Глупо будет, если я умру до того, как увижу его на нем. Лучше уж поберегусь.

Ланселот доходит почти до центра реки – вода там поднимается ему по пояс.

– Все штаны промочил! – Я качаю головой.

Он машет рукой.

– Моргана… – начинает он, а потом улыбка его сползает с лица. – Ах да. Все время забываю.

– Знаю. Привычка.

Ланселот подходит ближе к берегу – теперь до него всего один шаг – и подает мне руку.

– Пошли. – Он снова улыбается, и эта улыбка озорная, похожая на те, которыми он одаривал меня в ночи костров на Авалоне; от нее у меня в животе оживают бабочки. – Я не дам тебе утонуть. Клянусь Девой, Матерью и Старухой.

Я жалею о своем решении тут же, когда скидываю платье через голову и оставляю его в траве: теперь на мне только тонкая нижняя рубашка до колен. Конечно, Ланселот видел меня и куда более раздетой, но глаза его темнеют, и в мою голову словно ударяет алкоголь. Это придает мне смелости. Я беру его за руку и позволяю утащить себя в реку, прямо в самую глубокую ее часть.

– Вот видишь? – усмехается он. – Я тебя держу. Ты не утонешь, Шалот.

Провидцам сложно доверять людям. Я видела, как Ланселот предает меня сотни раз, видела, как он позволяет мне утонуть – не буквально, конечно, но все же. Я видела, как мы гнием в зарослях винограда, видела, как нас травят, видела, как мы разрываем друг друга на куски. Доверять ему – глупо. Доверять ему – самоубийственно. Я словно захожу в бурное течение и надеюсь, что оно не утащит меня за собой.

И все же… я доверяю ему. Нынешняя я доверяет ему. Не тому, кем он был или будет, но ему сейчас. И, несмотря ни на что, этого достаточно.

– В Камелоте, – голос мой меня предает, – ты попросил моей руки. Помнишь?

– Конечно. – Он кривится. – Худшего предложения еще поискать… даже у Гвен и Артура получилось, а на ее платье была кровь ее отца.

Смеюсь и подхожу к нему поближе – теперь нас разделяет всего пара дюймов.

– Пусть так, но я, кажется, передумала. Если предложение все еще в силе.

Удивить Ланселота нелегко, но я с этим справилась. Он приподнимает брови и раскрывает рот…

– Почему? – выдавливает он наконец.

Я пожимаю плечами.

– Потому что ты никогда не позволишь мне утонуть, – отвечаю я. – Не только в воде, но и в собственных мыслях. В будущем, которое приближается и душит меня. В безнадеге, которая накрывает с головой. Ты никогда не позволял мне утонуть и не позволишь впредь.

«Что бы ни говорило мне будущее», – добавляю я про себя.

И тогда он целует меня – в теплой воде, в своих объятиях. И пусть мир выглядит неправильным, а Лионесс пугает меня, пусть я стараюсь не думать о том, что мне предстоит лишить Моргану магии… этот момент кажется единственно верным. И этого достаточно.

Меня проведут по коридорам – через королевское крыло, где стены усеяны портретами королевской семьи: маленького Артура с отцом и матерью, Утера на его коронации. Картин с Морганой здесь нет, но есть другие, которых я никогда не видела: Артур в короне своего отца и на его троне. Свадебный портрет с Гвиневрой: в белом платье и с золотой короной она сияет, но глаза ее полны сомнений, как у зверя перед грозящейся захлопнуться ловушкой.

Стражник откроет дверь библиотеки и протолк-нет меня вперед. И в его глазах я увижу то, чего не видела никогда: страх. Так люди смотрели на Моргану, а не на меня. Но этот стражник будет меня бояться.

Дверь закроется, и я не сразу привыкну к тусклому освещению.

– Элейн, – произнесет Артур, и это будет не его командный голос, не королевский голос для толпы, но и не мягкий голос для друзей. Он зазвенит от усталости и пустоты – и внутри меня что-то оборвется.

Он будет сидеть на высоком стуле у камина с огромным золотым кубком в руке.

– Присядь, – скажет он.

Артур будет выглядеть старше, но не сильно – на год, может, два. Лицо его останется мальчишеским, под глазами окажутся круги, на челюсти – щетина, которая добавит ему возраста. Он не будет походить на короля, пусть и плечи его будут расправлены, а голова – поднята высоко, он станет ощущать злость и топить свое несчастье в вине.

Что-то будет не так. Не только с Артуром, но и со мной тоже – с самим миром. Он будет темнее, словно его накрыли серым полотном. Мысли мои будут нечеткими, словно я далеко-далеко, брожу в тумане.

И все же, когда я опущусь на стул напротив Артура, он возьмет меня за руку и сожмет ее так сильно, что у него побелеют костяшки пальцев. И я отвечу ему тем же, вцеплюсь в него, как моряк во время кораблекрушения. Только мы останемся друг у друга.

– Прости, что вот так вызвал тебя посреди ночи. Знаю, тебе тоже нелегко.

Это он произнесет голосом дипломата, которым обращается к толпе или к своим рыцарям перед боем. Он призван очаровывать, призван заключать контракты. Почему Артур заговорит со мной именно так?

У меня сдавит горло, и я не смогу ничего ответить. Артур поймет это, потому что без лишних слов протянет мне кубок с вином.

Когда-то, целую жизнь тому назад, мы вместе выпивали на авалонском пляже: кубки наши были не такими изящными, а в сердцах цвела любовь к людям, которые, мы думали, никогда не полюбят нас в ответ. Мы посмеялись над этим на моей свадьбе, я вспомню это тогда… как мы были счастливы. Как сильно влюблены. Даже мне это будущее казалось необъяснимым.

Но, может, мы угадали тогда, на Авалоне. Может, они так и не полюбили нас. Может, мы были обречены с самого начала. Нам стоило об этом подумать, стоило смириться с этим и перестать бежать за мечтой, пока еще могли. В конце концов, ни вино, ни танцы на этот раз не смогут склеить наши разбитые сердца.

– Ты знала? – спросит он меня, когда я сделаю глоток.

Голос его на этот раз будет как будто самым обычным, но еще немного напряженным. Он будет искать виноватого. Гвен окажется в подземелье, а Ланселот – изгнан из Камелота, но Артур все равно будет желать большего. Он будет стремиться облегчить свои страдания.

Я не отведу взгляда, а потом сделаю еще один глоток и верну ему кубок.

– Такая вероятность была, – отвечу я. – Но вероятностей было так много, Артур. И Гвен и Ланселот… В одном из вариантов будущего ты упал со скалы из-за стаи бабочек, и даже он выглядел куда более вероятным, чем тот, где они…

Я не смогу договорить, и Артур смягчится.

– Прости. Я позвал тебя сюда не за тем, чтобы поговорить о твоих видениях. – Он покачает головой. – Когда мы уплыли с Авалона, я думал, что могу доверять вам всем. И ошибся. Ошибся во всех, кроме тебя. Только тебе я могу доверять, Эл.

Я сделаю глубокий вдох, собираясь с силами, – мне никогда не приходилось делать этого рядом с Артуром.

– Сейчас мы с тобой говорим как друзья… или как король и его провидица? – осторожно спрошу я.

– Как друзья, – ответит он без запинки. – Я не… я не собирал двор с тех пор, как это случилось. Никого не хочу видеть. Они так смотрели на меня…

Он закроет рот и снова качнет головой.

– Как друзья, – повторит он с нажимом. – Как-то раз Моргана сказала, что я должен запереть свое сердце на железный замок. Охранять его. Она говорила, что если кто-то заберет у тебя сердце, то он заберет тебя всего, а любовь – вещь непостоянная. Она изменчива.

Он засмеется, резко и горько. Но еще в этом смехе будет и капелька нежности.

– Это так на нее похоже, не правда ли?

И в горле моем вдруг тоже забулькает смех.

– Я никогда не знала, как воспринимать этот ее совет. – Я снова потянусь к кубку, и Артур отдаст его мне. – Советы Гвен всегда были лучше. Она так долго сопротивлялась. Так долго не хотела отдавать тебе свое сердце.

Он нахмурится.

– У меня его никогда и не было, – заметит он. – Может, ей вообще нечего было отдавать.

Я замолкну. Если бы здесь была Моргана… или Гвен…. или Ланселот… но мы с Артуром будем сидеть одни. Никто не расскажет ему правды, никто не станет с ним спорить. Никто не осмелится говорить так с королем. Останусь лишь я. И потому…

– Гвен любила тебя так сильно, как только могла.

Он тут же нахмурится еще сильнее.

– Она говорила, что я слишком многого от нее жду, – скажет он. – Но я ведь немногого просил, Элейн. Любви. Верности.

– А как же твоя верность, Артур? – прошепчу я так тихо, что слова мои утонут в искрах догорающего камина.

Но он меня услышит. С криком закинет кубок в огонь, и пламя тут же поднимется вновь. Я не подпрыгну. Не вздрогну. Не отведу глаза, пока Артур сам этого не сделает. Откроется дверь, и внутрь заглянет стражник, но Артур отошлет его обратно.

– Я бы этого не сделал, если бы она не оттолкнула меня первой, – ответит он. – Она так и не стала прежней после того, как приехала сюда. После Авалона.

– Мы все изменились, – замечу я.

Он подастся вперед и снова возьмет меня за руку. Пальцы его затрясутся, но потом замрут. Он повернется ко мне, и глаза его засияют. Артур поднесет мою руку к своим губам и коснется ими костяшек. Этот жест не назвать личным, но в глазах моих все равно соберутся слезы. А потом потекут по щекам. Я и не думала, что они во мне еще остались.

– Помнишь тот вечер на пляже, когда мы танцевали? Ты пыталась меня развеселить. На тебе было зеленое платье.

– Помню. – Мне захочется улыбнуться, но я не смогу.

– Тогда я думал, что смогу тебя поцеловать. Я хотел это сделать. По-настоящему, а не как в первый раз. Просто потому, что мне хотелось, а не для того, чтобы что-то доказать.

– Артур… – начну я, но он меня перебьет:

– Нет, правда. Я подумал тогда, что смогу в тебя влюбиться. Ты ведь такая милая и добрая. И всегда можешь меня развеселить. И я хотел поцеловать тебя. Зря я этого не сделал. Так было бы лучше, Элейн. Мы с тобой никогда бы не поступили так друг с другом.

– Может быть, – соглашусь я, сжав его руку. – Но, Артур, великими мы бы тоже не стали. Говори про Гвен что хочешь – а я уверена, за последние несколько дней ты сказал о ней немало, – но благодаря ей ты стал отличным королем и еще лучшим человеком. И она благодаря тебе тоже стала лучше.

Он поймет мои намерения и отпрянет от меня.

– Эл…

– Отпусти ее, Артур, – попрошу я. – Все эти казни… ты ведь не хочешь ее убивать…

– Она совершила преступление, – отрежет он. – И наказание за измену – смерть. Это ждало бы и Ланселота, если бы он не сбежал, как последний трус.

– Но ты не хочешь ее убивать. Это ведь Гвен.

– Она не заслуживает твоей верности.

– Но и смерти тоже, – возражу я. – И мы оба знаем, что если бы ты в самом деле этого хотел, то разыскал бы Ланселота в мгновение ока.

Артур ничего не ответит. Не сразу. Он посмотрит на угасающее пламя, а потом медленно протянет:

– Если я проявлю к ней милосердие, это будет слабостью. Они ведь и так называют меня слабаком. Меня обскакал собственный рыцарь. Нельзя этого допустить, Элейн. Ряды сопротивления растут… если на сторону Мордреда перейдет еще больше семей, Камелот падет. Однажды Гвен сделала похожий выбор. Вспомни: в Лионессе она готова была убить меня, чтобы защитить свою страну.

– Но ты – не Гвен, Артур. Даже если ты не можешь помиловать ее… мы ведь оба знаем Гвен. Если она сбежит из темницы, твои люди никогда не смогут ее найти. Твои руки будут чисты, твое влияние – незыблемо.

Он скривится.

– Я не могу, Элейн.

– Тебе и не придется, – отвечу я. – Я обо всем позабочусь.

Но он все равно будет сомневаться.

– Если ты действительно казнишь ее, Артур, это решение будет преследовать тебя до конца жизни. Вина сведет тебя с ума. Ты возненавидишь себя.

– Неужели? – удивится он. – Это ты тоже видела?

Он будет издеваться надо мной, но я не стану обращать на это внимания.

– Нет, этого я не видела. Но я знаю тебя. Знаю твое сердце. В нем нет подобной жестокости, Артур.

Он снова поймает мой взгляд, а потом кивнет и опустит глаза.

– Ты никогда не давала мне сойти с моего пути, Элейн. Я доверяю тебе. Делай что должно, но, если ее поймают в Альбионе, у меня не останется другого выбора.

Я уйду. И услышу, как Артур попросит еще вина.

37

Мы с Ланселотом не рассказываем о нашей помолвке. Я убедила его, что хочу сначала сообщить об этом отцу, я ведь его единственная дочь, а у Ланселота нет титула, и это все немного осложняет. И это правда. Но не вся правда.

Мы пересекаем границу Альбиона, и я вспоминаю видение. Старое видение, но теперь я вижу его достаточно ясно, потому что наконец побывала в Лионессе.

Ланселот и Гвен.

То, что я сказала – скажу – Артуру, правда. Да, я видела измену и события за ней, но никогда всерьез в нее не верила. За годы знакомства между ними никогда не пробегала искра. Ничего романтического, даже на Авалоне, когда Ланселот гулял со всеми девчонками подряд.

Они слишком похожи, убеждаю я тебя. Они смотрят друг на друга так же, как смотрели друг на друг Артур и Моргана – их любовь родственная. И остальное я просто не могу представить.

И все же.

И все же это видение становится ярче: оно больше походит не на дым, а на корни, которые проросли в моем сознании.

Но почему? Почему сейчас? Из-за нашей с Ланселотом помолвки? Нет, не может быть: я видела множество вариантов этого будущего, разные дороги, и большинство из них казались приятными.

Поднимаю взгляд и нахожу Гвен в толпе всадников. Она всегда впереди, едет рядом с Артуром: спина прямая, глаза устремлены в будущее. Она так и не стала прежней после того, как приехала в Камелот. Кажется, так скажет Артур в моем видении?

Я вспоминаю картину в коридоре, их свадебный портрет. И взгляд Гвен – загнанный, как у зверя в клетке, который хочет сбежать.

Может, клетка эта будет становиться все меньше и меньше. Может, она отыщет лишь один-единственный выход.

– Больно будет? – спрашивает меня Моргана, когда мы въезжаем во владения моего отца.

Наши с ней и Гвен лошади идут рядом: моя в середине, а их по бокам. Гвен держится чуть позади: ее лошадь странно себя ведет, и она пытается не свалиться с нее. Иногда сквозь зубы Гвен проскальзывает проклятье, и она старается устроиться понадежнее, но это ей мало помогает.

Гвен не привыкла ездить в дамском седле.

Из нас трех только у меня есть такой опыт, но у Морганы получилось привыкнуть в пути. Гвен же безнадежна, и с каждым шагом своей лошади она только больше распаляется.

– О чем это ты? – переспрашивает она, отвлекаясь и переводя взгляд на Моргану. – Не о моей же заднице, в самом деле. Кто вообще придумал эту пытку? Кто решил, что так будет удобнее?

Гвен гримасничает.

– Дело не в удобстве. – Я пожимаю плечами. – Леди просто не должны сидеть на лошади вызывающе.

Гвен закатывает глаза.

– Дева, Мать и Старуха, спаси меня от благопристойности, – бормочет она.

– Не спасут, – отвечает Моргана. – Они ведь послали нас сюда.

Мы с Гвен не находимся с ответом, и Моргана качает головой, словно старается изгнать из нее собственные мысли.

– Я о ритуале связывания, – поясняет она. – Как думаешь, больно будет?

Одно упоминание о нем заставляет меня чувствовать себя неуютно, но вроде нас никто не слушает. Гвен едет медленно, и мы плетемся в самом хвосте. Я слышу, как переговариваются рыцари впереди, но только потому, что они не следят за громкостью. Кое-кто даже песни поет, желая как-то скоротать время.

– Не знаю. – Я хмурюсь.

Моргана не упоминала ритуала с тех пор, как мы уехали из Лионесса, и я ей за это благодарна. Я могу представить, что все это выдумала и мне не придется по-настоящему это делать.

– Я не использую магию, – произносит она секунду спустя. – Это нелегко, но я справляюсь. И смогу справляться и впредь.

– Моргана… – Гвен попыталась смягчить свой голос, но у нее это не особо получилось.

– Достаточно будет одного неверного шага, – произношу я прежде, чем Гвен успевает все испортить. – И ты знаешь свою сестру… она сделает все, чтобы тебя спровоцировать. И если об этом поползут слухи до того, как Артур заключит мир с фейри и снимет запрет на магию…

Я замолкаю.

– Ты призвала тьму, – продолжает Гвен. – И даже если мы сумеем убедить людей в том, что ты этого не делала и все это им привиделось… будет достаточного одного неверного шага, Моргана, и все пойдет прахом.

Моргане это, конечно, уже известно, но лучше бы ей выслушать аргументы еще раз.

– Обещай, что ты снимешь с меня оковы, – произносит она.

– Даю тебе свое слово, – отвечает Гвен.

Моргана фыркает.

– Артуру ты тоже давала слово, разве нет? И ты все равно убила бы его.

Гвен не меняется в лице.

– И как же мне тебя убедить?

– Ты заберешь у меня то, что принадлежит мне. Позволь и мне забрать у тебя что-то твое.

Я задерживаю дыхание, готовясь к очередной ссоре, но, кажется, Гвен тоже устала от них, потому что она даже голоса не повышает. Вместо этого чуть приподнимает одну бровь.

– Что ж, хорошо. Я не стану унижать тебя бессмысленными вопросами – похоже, ты уже знаешь, что хочешь у меня забрать, – произносит Гвен.

Моргана вымученно улыбается.

– Это будет равная сделка. Меня лишают магии… пусть и тебя лишат твоей.

– Моргана… – предупреждаю я.

Гвен качает головой и смеется.

– По сравнению с твоей магией моя – такой пустяк. Она связана с моими эмоциями, да, но что я могу сделать? Разозлиться и вызвать дождь? Стать такой счастливой, что за мной повсюду будут следовать кролики и птички?

– Она права, – подаю голос я. – Магия Гвен безвредна. И людям будет проще ее принять: лучше делать это медленно, а не сразу окунать их с головой в ледяную воду.

– Нет уж, выслушайте меня. – Моргана поднимает руку. – Если моя магия может навредить Артуру, то и ее тоже. И неважно, насколько она безвредна.

– Да, но я никогда не использовала свою магию, чтобы пригрозить концом света, – возражает Гвен. – Я и так уже отдала достаточно. Я уехала из Лионесса.

Вот и она – горечь, которая уже начала прорастать.

– Я не думаю, что вам нужно забирать у меня магию. – Моргана не обращает внимания на ее вопрос. – И сомневаюсь, что вы вернете ее мне, когда придет время.

Гвен открывает рот, но тут же его закрывает.

– И какой у тебя план? – спрашиваю я у Морганы. – Ты заберешь магию Гвен… и что? Никто не сможет забрать у тебя твою?

– Я заберу у Гвен ее силу. И отдам ее тебе. И свою тоже.

Я замираю и хмурюсь.

– Ты можешь это сделать?

Моргана пожимает плечами.

– Теоретически, – отвечает она. – Это как с луной… я смогу забрать силу Гвен и использовать ее, чтобы передать все тебе. Эдакая помесь всего.

– То есть ты хочешь, чтобы мы наделили тебя еще большей силой? – Гвен кривится.

– Лишь на мгновение… чтобы я наделила этими силами Элейн, – продолжает Моргана.

– И что тогда станет со мной? – Я не хочу, чтобы этот безумный план воплотился в реальность, но в то же время мне любопытно.

– Это только теория, – вздыхает Моргана. – Но теоретически это никак на тебя не повлияет. Представь, что я просто уберу наши силы в металлический ящик и запру его на ключ. А потом отдам тебе и ящик, и ключ. И ты сможешь открыть его, когда пожелаешь.

– И что будет, если я его открою?

Моргана снова пожимает плечами.

– Не знаю, но я бы делать этого не рекомендовала. Для одного человека столько силы… она поглотит тебя с головой. Ты должна будешь открыть ящик лишь для того, чтобы отдать наши силы обратно.

– Ты доверяешь ей больше, чем мне. – В голосе Гвен нет удивления, но есть обида.

– Я убила твоего отца, Гвен, – замечает Моргана. – А ты пыталась убить моего брата. Потому доверие между нами сейчас такое шаткое.

Гвен с этим не спорит – взгляд ее устремляется к горизонту.

– Нет, – отвечаю я, прежде чем Гвен успевает подать голос. – В этом нет необходимости, Моргана, и я боюсь, что это лишь добавит нам проблем…

– Договорились, – произносит Гвен. – Забирай. Не то чтобы мне так уж нужна моя сила. Все по-честному.

– Гвен! – возмущаюсь я.

Но она лишь одаривает меня прохладным взглядом.

– Осторожнее, не то мы и твою силу запрем в ящик.

– Нимуэ нас убьет, – замечает Моргана, пришпоривая свою лошадь. – Элейн всегда была ее любимой ученицей.

– Это неправда! – Я тоже подгоняю своего коня.

Гвен смеется, и я рада снова услышать ее смех. Но предпочла бы, чтобы обстоятельства были другими. Да и смеются они обе надо мной.

– Что, если я умру до того, как смогу отдать вам ваши силы? – спрашиваю я.

– Если моя теория верна, твоя смерть выпустит их на свободу. Так что не искушай меня, договорились?

Гвен снова смеется, а я хмурюсь.

– Это ужасная идея, – сообщаю им я.

– Но только ты ничем не жертвуешь, – бросает Гвен через плечо, и мне приходится закусить губу, чтобы ей не ответить.

Ведь она права. Они обе покинули свои дома. Скоро их магию свяжут узами. Я и представить не могу, каково это, но мне и не нужно. Никто и никогда не сможет забрать мой дар.

– К тому же никто не умрет. – Гвен качает головой. – Сколько в вас драматизма. Мы совершим ритуал сегодня вечером, в замке, в безопасности.

Между нами повисает тишина, и я знаю, что мысли Гвен и Морганы устремились туда, куда я не могу последовать

– Ланселот попросил моей руки, – выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить. – То есть на этот раз я попросила его руки. Но, в общем, мы помолвлены.

Мгновение мы все молчим. Кажется, проходит целая вечность, а потом Моргана взрывается смехом.

– Ты мне должна, – обращается она к Гвен.

– Это не в счет! – протестует та. – Мы заключили эту сделку на Авалоне… где я найду вино фейри?

– Не знаю, но ставка есть ставка, – улыбается Моргана.

– Вы делали ставки? – Я приподнимаю брови.

Гвен пожимает плечами.

– Не могли обручиться на Авалоне, чтобы я выиграла?

– И как давно вы поспорили?

Моргана и Гвен переглядываются.

– Года два как? – Моргана задумывается. – Это рано или поздно произошло бы, и мы решили немного поиграть.

Она замолкает, а потом косится на меня.

– И не то чтобы я не рада выигрышу, но почему сейчас, Эл? Раньше ты думала… что ж, ты боялась будущего. Но… теперь все нормально?

Она так старается не говорить об этом прямо, но я решаю не обходить стороной запретную тему.

– Нет, – отвечаю я. – Видения, в котором мы с Ланселотом разбиваем друг друга сердца, все еще при мне. Все еще вероятны. Но я больше не могла держать его на расстоянии. Подумала, что, может, теперь у нас будет шанс.

Я стараюсь не смотреть на Гвен, когда произношу это. Правда стараюсь. Отгоняю мысли о видениях с ней и Ланселотом и событиях за ними – о разбитом сердце, которое обречет на раскол целый континент. Но мне не удается это скрыть. Гвен, должно быть, чувствует на себе мой взгляд. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать: за моими словами скрывается что-то большее. Часть меня хочет рассказать Гвиневре об этом здесь и сейчас, взять с нее обещание так не поступать. Но это ведь ничего не изменит.

– Мы поженимся до того, как покинем Шалот. Осталось только получить благословение отца.

– Ты так уверена, что он его вам даст? – осторожно говорит Моргана. – Ланселот ведь наполовину фейри… да еще и бастард. Не самый завидный кандидат на роль зятя.

– Знаю. Но у меня есть план.

– Конечно, у тебя есть план. – Гвен качает головой и улыбается. – Элейн Астолат, леди Шалот, у которой всегда есть план.

Отец встречает нас у ворот замка в полночь: в глазах его плещется усталость, но он улыбается, когда я подхожу к нему, чтобы обнять. Братья мои приехали первыми и стоят рядом с ним, по левую и правую руки.

Он обнимает меня крепко и уверенно, сплетая пальцы за спиной.

– Однажды, – шепчет отец, – настанет день, когда я буду уверен в твоем возвращении, а не просто надеяться на него.

Целую его в щеку и отступаю на шаг, давая дорогу остальным.

Артур слезает с лошади и начинает кланяться, но отец тут же хватает его за руку и хлопает по плечу.

– Ты вернулся с победой.

– Вижу, слухи распространяются быстро. – Артур смущенно улыбается.

– Слухи до нас вообще не доходили, – усмехается отец. – Но вы живы, и потому о вашем триумфе легко догадаться.

Артур поникает и поворачивается, чтобы помочь Гвен слезть с лошади – хотя мы знаем, что ей это не нужно. Но она принимает его помощь, застенчиво улыбается, когда он подает ей руку. Играет свою роль.

– Позвольте представить мою жену, принцессу Гвиневру Лионесскую, – произносит Артур.

Я уверена, что братья мои уже рассказали отцу про Гвен и про свадьбу тоже, но отец смотрит на нее так же, как смотрел на Артура – берет ее за руку и подносит ее к губам. А потом кланяется.

– Это большая честь принимать вас в нашей скромной обители, Ваше Высочество. – Он поворачивается к Моргане. – И леди Моргану тоже. Когда вы уехали, то разбили здесь немало сердец… и я рад вашему возвращению. Оно поднимет настроение моим людям.

– Ваша Светлость. – Моргана одаривает его улыбкой. – Если бы вы были моложе, я бы подумала, что вы флиртуете.

Отец смеется.

– Если б я был помоложе, то так оно и было бы. Но я уже давно не молод, хотя здесь полно мужчин, которые будут рады вам не меньше, я уверен.

И я вдруг понимаю: как странно, что мой отец так и не женился вновь. Со смерти матери прошло три года, но они с отцом отдалились и того раньше. Но он даже об этом не задумывается.

Отец хлопает в ладоши – официальные приветствия закончились.

– Уже поздно. Прошу, следуйте за мной, я покажу приготовленные для вас комнаты.

– Вообще-то… – Я прокашливаюсь и указываю на Ланселота, который замер среди остальных рыцарей.

Он несмело выходит вперед, глядя на моего отца со странным выражением – такого я никогда прежде не видела. Может, это страх?

– Ты ведь помнишь сэра Ланселота, – произношу я.

– Конечно, – хмурится отец.

Он наверняка помнит его, но вряд ли рыцарь без семьи оставил такое уж неизгладимое впечатление.

– Мы бы хотели поговорить с тобой. До того, как отправимся спать.

Мой отец – человек неглупый. Я практически вижу, как он все понимает: его дочь вошла в возраст и, представляя ему симпатичного рыцаря, просит с ними поговорить. Из этого можно сделать лишь один вывод.

И он кивает.

– Очень хорошо. Я прикажу подать в свой кабинет чай. Полагаю, вы не откажетесь от него после такого путешествия – встретимся там, когда вы будете готовы.

Ланселот кивает и наконец умудряется выдавить из себя:

– Спасибо, милорд.

И склоняет голову.

Мы проходим в замок, и меня догоняют братья: Торре слева, Лавейн – справа. Оба с удивительно довольными лицами.

– Похоже, наша маленькая Дева Лилия поймала себе рыбку, – шепчет Лавейн.

– И не то чтобы большую, – радостно отвечает Торре. – Может, выкинешь ее обратно в воду, пока не поздно? Поймаешь себе герцога или графа?

Они поддевают меня не со зла… но все же поддевают. Хотя к этому я готовилась.

– Сэр Ланселот – лучший мечник во всем Альбионе, и он станет правой рукой короля. – Я приподнимаю подбородок. – Так что я поймала себе рыбку побольше, чем любая из ваших жен.

Они явно не ожидали от меня такого ответа: оба замолкают, а потом Лавейн начинает смеяться, качая головой.

– А у Девы Лилии есть клыки. – Он переводит на Торре удивленный взгляд.

– И когти тоже, – добавляет Торре и опускает руку на мое плечо.

– Турнир, – медленно произносит отец, выговаривая каждый слог.

Мы с Ланселотом сидим в его кабинете, на столе дымятся фарфоровые чашки.

Ланселот и слова не произнес после того, как сообщил о своих намерениях моему отцу: только попивал чай и позволял мне обсуждать то, чего не особо понимал.

– Турнир за мою руку и часть шалотской земли в качестве приданого, – поясняю я.

– Ты хочешь, чтобы вместе с тобой отдавали и землю? – смеется отец. – Занятно. За последнюю неделю множество благородных молодых людей написало мне, прося твоей руки. Я их всех отверг, потому что ты не ищешь мужа.

– Я не ищу какого-то там мужа, – поясняю я. – Мне нужен Ланселот. Или никто.

Что-то нехорошее просыпается внутри, и я вспоминаю видение: разбитые сердца, мои и Артура, сбежавший Ланселот, Гвиневра в тюрьме. Не время об этом думать. Будущее еще можно изменить, и я не соврала Ланселоту: я ему доверяю. Доверяю ему больше, чем туманному будущему. Больше, чем собственным видениям.

– Но турнир… – Отец качает головой. – В нем может выиграть любой. И ты ведь поклянешься… поклянешься выйти за того, кто победит. И призом будет не только твоя рука, но и земли тоже… за это люди будут сражаться отчаянно. Сюда приедут мечники, куда более искусные, чем твой мальчишка.

Ланселот отпивает из чашки и слегка подается вперед.

– При всем уважении, милорд, но, пусть мне недостает опыта и того, что вы называете тренировками, в бою на мечах мне нет равных.

– А ты, – отец наставляет на Ланселота палец, – даже не знаю, с чего начать. Ты представляешь себя благородным рыцарем? Ты должен служить своему принцу, будущему королю, а не соблазнять беззащитных дев.

– Все не так! – Я краснею. – Он попросил моей руки в Камелоте, мы влюблены друг в друга. Давно. И мы знали, что это будет сложно, что люди будут судачить. Плести слухи, как ты сейчас, а может, и похуже. Но я все продумала. И он делает меня счастливой.

– Пока, – добавляет отец, и эти слова оставляют меня без дыхания.

Он не знает. Не может знать. Он говорит о будущем, каким представляет его сам: где мы с Ланселотом бедны и несчастны, в котором наша любовь – ничто против окружающей действительности. Но это все равно причиняет мне боль.

– Я в нем уверена, – убеждаю я отца. – И выйду за него и без твоего благословения, и без титула и земли, которые успокоили бы камелотский двор. Но я надеюсь, что ты, как мой отец, нам поможешь.

Он молчит. Протягивает руку к чашке, делает глоток. Думает.

– Турнир, – произносит он наконец. – И ты выйдешь за победителя. Ты поклянешься в этом.

Я улыбаюсь – не потому, что победила, а потому, что отец думает, будто победил он, и это почти одно и то же. Поэтому я клянусь.

38

Мы с Ланселотом наконец покидаем кабинет отца, и я грежу о мягкой постели, но ночь еще не закончилась, и самая жуткая ее часть еще впереди. Но это слишком важно.

Бессильная Моргана не сможет призвать меч из реки. Она не сможет варить зелья – по крайней мере, не такие, какие являлись мне в видениях. Моргана без магии не представляет угрозы для Артура. Мне не нужно говорить с Нимуэ, чтобы понять: я сделала верный выбор.

Если я все рассчитала правильно, бессильная Гвен – это тоже хорошо. Сейчас она слишком дикая для камелотского двора. Среди людей пойдут слухи, и их с Артуром захотят свергнуть. Но без магии, подальше от Лионесса, Гвен придется привыкать к новой жизни. Я ненавижу себя за эти мысли, но все равно не могу не думать о том, что так будет лучше: Гвен станет такой королевой, какую ожидает Камелот. Покорной милой леди.

«Защищай Артура любой ценой», – сказала мне однажды Нимуэ, и тогда я посчитала это несложной задачей. Конечно, я всегда буду защищать его. Я заплачу за его безопасность любую цену. Но когда я принесла эту клятву, я не думала, что платить придется не мне.

Гвен и Моргана, конечно, тоже росли под крылом Нимуэ и слышали ее слова. Они тоже приносили клятвы. По своей воле.

Когда мы с Ланселотом приходим в зал, там все уже заняты работой: Артур листает одну из книг заклинаний Морганы, Гвен носится по периметру комнаты с веревкой в руках. Она совсем короткая – пригодится лишь для того, чтобы перекинуть ее через запястья. Связать ее.

Моргана замерла в кресле у окна, сложив руки на коленях – как прилежная девочка. Лишь как следует приглядевшись я понимаю: ее пальцы сильно стиснуты, костяшки уже побелели.

«Может, нам стоит еще раз все обсудить», – проносится в моей голове, но я молчу.

Мы уже обсуждали это – так много раз, что я знаю ответ и чем все закончится. Нет нужды надеяться на иной результат.

– Нашел заклинание? – спрашиваю я у Артура.

Он перелистывает еще парочку страниц и кивает. Он колеблется, и я этому рада. Я хочу, чтобы ему тоже было больно, чтобы он знал, чем жертвуют ради него его сестра и его жена.

– И они рассказали тебе о своем договоре? – допытываюсь я.

Артур снова кивает.

– Достойный договор, – отвечает он голосом короля, который будет использовать на совещаниях и в речах, но не в разговорах с друзьями.

Моргана фыркает.

– Что же в этом достойного? Давайте уже закончим, пока я не передумала.

Я не уверена, что она шутит.

– Что я должна сделать? – спрашиваю у нее.

– Это сложная магия, эти узы, – отзывается Моргана. – Не такая сложная, как то, что я сделала с луной, но одному с этим не справиться. Я объяснила Гвен, как именно черпала у тебя силу… ты ведь себя после этого нормально чувствуешь, так?

Я киваю.

– Усталость навалилась, только и всего. Ночь поспала – и в порядке.

– Хорошо, – подает голос Гвен. – Будет не так сложно, но постарайся потом хорошенько отдох-нуть.

– К счастью, мы уже в твоей комнате, – улыбается Моргана, не сумев скрыть в этой улыбке напряжение. – Когда все закончится, уложим тебя в кроватку и колыбельную споем.

Мне не стоит смеяться, но сдержаться не получается. Кажется, этого Моргана и добивалась, потому что улыбка ее становится довольной.

– Артур, Ланс, вам лучше отойти. Не вздумайте прерывать заклинание – эта магия может быть болезненной, мы будем сопротивляться, но все же. Если его прервать, то обратное заклинание уже не сработает.

Артур меняется в лице, но кивает и передает Моргане открытую книгу. Они с Ланселотом отходят в дальний угол комнаты.

Гвен перехватывает веревкой запястье Морганы и свое тоже, а потом Моргана переплетает пальцы с моей свободной рукой, и комнату наполняют ароматы жасмина и апельсинов. Гвен тихонько выдыхает, словно ударилась мизинцем или поняла, что забыла снять с огня чайник. А потом все заканчивается.

– Сработало? – спрашивает Артур.

Гвен хмурится, но кивает. Сейчас она похожа на ребенка, который потерялся в огромном незнакомом лесу.

– Я… да. Да, сработало. Не знаю, как это объяснить, но я это почувствовала.

– Мы вернем ее тебе, – напоминает ей Моргана, но Гвен тут же отмахивается.

– Я знаю. Все в порядке, правда. Было не так больно, как я ожидала.

Я знаю, что она врет. И остальные тоже. Гвен отвязывает веревку, освобождает свое запястье. Артур молча протягивает ей руку, и она хватается за нее, как утопающая за плот. Гвен позволяет прижать ее к себе и обнять за плечи. То ли поддержка, то ли тиски – понять трудно.

– Эл… – Моргана придерживает меня за руки, не давая упасть.

Я только сейчас понимаю, что у меня кружится голова и я чуть не свалилась в обморок, прямо на пол. Трясу головой и выдавливаю из себя улыбку.

– Все в порядке. – Отхожу от нее и снова беру ее за руку.

На этот раз она связывает веревкой наши руки.

Когда она затягивает последний узел, голова моя перестает кружиться, но все еще болит.

– Можем сделать перерыв, – предлагает Ланселот. – Чтобы отдышаться.

– Лучше не стоит. – Трясу головой, а потом улыбаюсь ему. – Лучше побыстрее со всем разобраться.

– Если ты уверена, – произносит Моргана.

– Уверена, – отвечаю я.

И я в самом деле уверена – до того мгновения, когда Моргана начинает тянуть из меня магию. Уверенность тут же исчезает. Ароматы жасмина и апельсинов снова наполняют комнату, но теперь я чувствую и способности Гвен тоже: трава после грозы и толченые листья розмарина. Ароматы смешиваются, и меня начинает тошнить.

Моргана не охает. Она вообще не издает ни звука – лишь смотрит прямо в мои глаза, и я вижу, как по ее щеке скатывается одинокая слеза. Когда ритуал заканчивается, Моргана развязывает узел, и я жадно хватаю ртом воздух – так жадно, словно я только им и смогу насытиться. Голова плывет, зрение туманится, и вскоре я перестаю понимать, где я и как здесь очутилась. Я лишь чувствую руки на своей спине, на своих ладонях. Меня поднимают и несут, кладут на мягкую постель, накрывают одеялом.

Я слышу голоса – не слова, а лишь бормотание. И когда все вокруг меня чернеет, я вдруг различаю тихий, сломленный голосок Морганы.

– Я больше не ощущаю ее, – шепчет она. – Ее нет. Ее в самом деле нет.

Прихожу в себя на рассвете: бледный свет льется сквозь окно, и на мгновение я забываю, где я и что случилось. Еще через какое-то время понимаю: в комнате я не одна.

Моргана лежит справа от меня, а Гвен – слева. Они не спят.

Я медленно приподнимаюсь, ожидая возвращения головной боли, но ничего такого не ощущаю.

– Элейн? – Моргана поднимается вместе со мной, а секунду спустя за ней следует и Гвен.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Я в порядке, правда. – Смотрю на Моргану. – А ты как?

Она открывает рот, но быстро закрывает его, и я вижу, как сложно ей об этом думать. Как сильно ей хочется мне солгать.

– Так плохо? – шепчу я.

Она падает на подушки и смотрит в потолок.

– Помнишь, на Авалоне мы собирали тыквы-горлянки, чтобы сделать фонари на солнцестояние? – протягивает она. – Мы выскабливали из них семена и внутренности. Вырезали в них дыры, чтобы сквозь них проникал свет.

– Помню.

Гвен молчит, но я чувствую ее немое присутствие. Пальцы ее нервно теребят ниточки одеяла.

– Ощущение не совсем такое же… хотя из меня словно в самом деле вынули все внутренности. И этого я ожидала, правда. Но после солнцестояния… когда свечи гасили, и тыквы начинали гнить… Вот так я себя и чувствую… словно внутри меня нет ничего – ни внутренностей, ни света, ни семян. Только гниль и пустота.

– Это временно, – напоминаю я и протягиваю к ней руку.

Она не отдергивает свою, но и не переплетает наши пальцы.

– Это правильный выбор. Для тебя в том числе, – продолжаю я. – Один неверный шаг, Моргана, и они бы тебя убили.

Она долго молчит, а когда подает голос, то в нем звенит пустота. Совсем как в тех тыквах-горлянках из прошлого.

– Мне кажется, я бы предпочла смерть, – наконец произносит она, а потом перекладывает мою руку мне же на колени и слезает с кровати. – Пойду сообщу Артуру и Лансу, что ты в порядке… они беспокоились. Но здесь им находиться не стоило.

Я никогда не думала, что услышу что-то хуже голоса Морганы из моих видений, в котором он хрипел и полнился яростью и гневом. Я ошибалась. То, как Моргана говорит сейчас… в ее голосе не осталось ничего. Я словно говорю с тем, кто никак не может проснуться.

Она выскальзывает из комнаты и закрывает за собой дверь.

– А ты? – спрашиваю я Гвен, страшась ответа. – Ты тоже чувствуешь себя так, словно гниешь изнутри?

Гвен тоже не отвечает сразу.

– Я не так драматична, как Моргана, – произносит она наконец. – Да и с магией своей связана была не так сильно. Не пойми неправильно… я люблю свою магию и скучаю по ней, но… покидать Лионесс было куда тяжелее.

Я сглатываю. Каким-то образом ее ответ кажется мне еще невыносимее. Однажды они обе получат магию обратно, но Гвен никогда не вернется домой.

– Я не провидица, – устало говорит она. – Но я так и не смогла уснуть. Все думала… думала о том, что все это – ошибка.

Перекатываюсь так, чтобы посмотреть ей в глаза, и натягиваю одеяло до самого подбородка.

– Вот что я узнала во время учебы на Авалоне: хороших вариантов выбора очень мало, – шепчу я. – А здесь их не было вовсе, Гвен. Мы сделали единственно возможный. Может, это и было ошибкой, но теперь нам придется с этим жить.

– Как? – хрипит она.

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Придерживаясь плана, – отвечаю я. – Мы посадим Артура на трон. Заключим договор с Авалоном. И когда магия больше не будет вне закона, я верну ее вам.

Гвен, кажется, готова поспорить… но потом лишь кивает.

– Тогда будем придерживаться плана, – отвечает она.

– Моргана, не делай этого, прошу.

Это не мой голос, но однажды он им станет. В нем будет столько отчаяния, столько страха… Где-то возведут эту комнату – из теней и кости, освещенную лишь парой свечей, которые давно превратились в восковые лужицы. В неясном свете зрачки Морганы покажутся громадными: она словно безумная будет носиться, смахивая с полок бутылочки, открывая их, принюхиваясь к содержимому и опрокидывая их в бурлящий котел. Волосы будут развеваться позади нее грозовым облаком, неуложенные и дикие. Она с раздражением сдует мешающиеся пряди, но промолчит. Не заговорит со мной. Даже на меня не посмотрит.

По коже моей побегут от холода мурашки, и я почувствую запах серы, поднимающийся от зелья. И пойму, что Моргана варит что-то опасное. Что-то смертельное.

– Моргана. – Голос меня подведет, но я все равно ее позову.

Моргана сделает вид, что не слышит. А потом я трону ее за плечо, и она отпрянет в сторону, но хотя бы поднимет на меня невидящий взгляд фиолетовых глаз.

Эта Моргана – совсем не та, которую я знаю сейчас, но она стала моим самым первым другом и была рядом всегда с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

– Я этого не потерплю, Элейн. – Голос ее прозвучит спокойно и собранно, никак не увязываясь с хаосом вокруг, с бурей в ее глазах. – То, что сделал Артур…

Слова эти ничего для меня не значат. У меня еще нет этих воспоминаний. Никаких картинок, никаких мыслей. Я не знаю, что сделал – сделает – Артур, чтобы заслужить гнев Морганы. Должно быть, что-то поистине ужасное.

– Он поступил так, как считал нужным.

Эти слова мне знакомы – словно я повторяла их много раз. И я буду верить в то, что говорю. Всеми фибрами души.

Моргана сделает шаг назад и горько усмехнется.

– Ты что же, считаешь Артура дураком, Элейн? Разве он не знал, что делает? Что хуже… быть глупцом или бессердечным?

Ее взгляд прожжет меня – и я отвернусь, не в силах защитить Артура. Впервые в жизни.

– И кем же он был? – продолжит она, и это совсем не риторический вопрос – она будет ждать от меня ответа. – Он по-глупому благороден или под его тихой образованностью скрывается настоящее вероломство?

– Артур любит тебя, – отвечу я, потому что больше сказать мне будет нечего.

Это единственная правда, в которой я уверена, но это не означает, что Моргана неправа. Оба этих факта неопровержимы, хоть и не могу сосуществовать.

Она усмехнется и отвернется, откупорит бутылочку, и оттуда в кипящий котел проскользнет змея. Она с визгом погибнет, и эхо предсмертного крика повиснет между нами.

– А ты? – Я обрету голос и спрошу самое важное. – Он ведь твой брат, и я знаю, ты его любишь. Как ты могла даже подумать о том, чтобы сделать это?

Моргана снова захочет отвернуться, но я схвачу ее за руки и заставлю посмотреть мне в лицо.

– Тот мальчик, которого ты дразнила, когда начал ломаться его голос? Который краснеет всякий раз, как Гвен улыбнется ему? Который всегда вставал на твою сторону, когда каждый придворный во дворце хотел тебя изгнать? Или сотворить с тобой что похуже? Если ты сделаешь это, Моргана, то назад дороги не будет. Этот самый момент являлся мне в видении, и я умоляю тебя не делать этого. Не разрушай то, что мы построили. Не позволяй нашим узам растаять.

И Моргана засомневается. Она посмотрит на меня, и я увижу в ней ту Моргану, которую всегда знала: словно свет, пробивающийся сквозь заколоченное окно.

Она откроет рот и…

Я жду, что видение вновь оборвется, как делало всегда, но на этот все по-другому. На этот раз я делаю глубокий вдох. И видение продолжается.

Она откроет рот, и из него выпадет холодное и тихое:

– Так ты теперь на его стороне, не на моей?

– Дело вовсе не в этом, – скажу я. – Ты ведь хочешь его убить. Хочешь убить Артура.

– Какая преданность.

Она отдернет руки, и ее рот изогнется в кривой усмешке.

– Как быстро ты стала забывать, Элейн… без меня Артур никогда бы не узнал о твоем существовании. Без меня ты никогда бы не стала его советницей. Ты осталась бы в Шалоте и сошла с ума, как твоя мать, и у тебя не было бы друзей, и семья отвернулась бы от тебя. Без меня ты не смогла бы обрести контроль над своим даром. Без меня у тебя бы не было Нимуэ. Не было бы Ланселота. Без меня ты была бы ничем. И потому я спрошу тебя еще раз: на чьей ты стороне?

Ее слова жестоки – не только потому, что несправедливы, но и потому, что правдивы. Я и сама много раз об этом думала. Неважно, как далеко я сумела зайти, – я останусь одинокой девочкой в башне. Без Морганы я всегда буду ничем.

– На твоей, – скажу я, потому что это единственный ответ. – Я всегда буду на твоей стороне.

Улыбка ее станет совсем звериной, и она возьмет меня за руки и подтащит к котлу. Это будет не дружественный жест. Моргана не попытается меня успокоить, о нет. Я почувствую, как под кожей заискрит магия – незнакомая, готовящаяся к тому, чтобы вырваться. Когда-то мне приходилось призывать ее, выжимать, словно лимон, но теперь она всегда со мной, ждет, когда понадобится. Мне стоило бы успокоиться, но готовность Морганы испугает меня.

– Тогда помоги мне, – попросит Моргана.

И хоть сами слова совсем невинны, под ними сокрыт слой яда, который проникнет и под мою кожу. В конце концов, ей не потребовалась бы моя помощь, если бы я не забрала у Морганы силу. Я должна ей. Эту вину не искупить. То, что я сделала с ней… мне нет прощения. И запах гниющих апельсинов и поникшего жасмина напомнит мне об этом.

Но то, что она попросит у меня – этому тоже не будет прощения, не так ли? Мы связаны узами дружбы, да, но я все равно не перестану об этом думать. Я выплесну магию прямиком в зелье, сделаю его смертельным. И я об этом не забуду. Даже когда Моргана поблагодарит меня, обнимет и пообещает, что мы будем героями.

Не забуду и потому пойму, что должна сделать. Хотя предать Моргану во второй раз будет нелегко.

Я откидываюсь на подушки и смотрю на крошечное полотно на своем миниатюрном станке. После неудачи в Лионессе я тку впервые. Я боялась, что вновь застану Ланселота и Гвен, но это… это еще хуже. Это второе видение с продолжением – первым было то, которое показала мне Нимуэ в Пещере Пророчеств. Я помню, что она говорила мне тогда. Как объясняла все. Сделанный выбор. Выкованная тропа. Мир, изменяющийся прямо под нашими ногами.

В последний раз это произошло, когда Моргана привела меня на Авалон. Она спасла меня.

А теперь это происходит, потому что я не смогла спасти ее в ответ.

Гвен была права. Не следовало связывать их. Я ошиблась. Я задумываюсь, а не сломать ли печать прямо сейчас, не вернуть ли им магию… и это так соблазнительно. Но это ничего не решит. Мы провели ритуал и не могли поступить иначе. Другой выбор стал бы чудовищным.

Гвен права, но я тоже права. Назад дороги нет. Придерживаемся плана – я верну Моргане ее магию, как только смогу. Осталось лишь понадеяться, что к тому моменту она еще не будет для нас потеряна.

39

Отец действительно собирает турнир всего за день, и это потрясающе. К рыцарям Артура и моим братьям – они будут участвовать в состязаниях не ради моей руки, но из гордости и из-за обещанной отцом земли – присоединяются пять сыновей из окрестных земель, посланных сюда в спешке. Один из них, сэр Пелинор, прибывает за несколько минут до открытия турнира.

Они выстраиваются перед помостками, на которых восседает отец – рядом с ним расположились я, Артур, Гвиневра, Моргана и несколько рыцарей, отказавшихся от участия. Отец косится на меня, ждет хоть какой-то реакции, но я старательно держу лицо.

В толпе огромных мужчин Ланселота легко потерять. Я всегда считала его высоким – и по сравнению с Артуром и всеми нами он таким и был. Но остальные мужчины просто гиганты – с широкими плечами, плотными руками и стальными мышцами. Теперь Ланселот кажется миниатюрным.

– Еще не поздно, – шепчет мне отец с вызовом в глазах.

Ланселот ловит мой взгляд, и я понимаю: он нервничает. Он уверенно кивает, и этого достаточно для того, чтобы меня успокоить.

– На рассвете мы возвращаемся в Камелот, поэтому нам надо выспаться, – с улыбкой сообщаю я отцу. – Так что пора бы начинать.

Отец приподнимает брови, но машет рукой. И турнир начинается.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – бормочет Артур, когда рыцари разделяются на пары.

Земли турнира разделены на несколько секторов: сражения будут происходить одновременно, пока не останется всего четыре претендента. Потом они сразятся все вместе. Победит тот, кто останется на ногах.

– Ты когда-нибудь встречал лучшего мечника, чем он? – спрошу я.

– Нет, – признается Артур. – Но я в принципе видел не так уж и много мечников. Мне от одного взгляда на этих мужчин не по себе. Но мне хотя бы не придется выходить за кого-то из них, если все пойдет не по плану.

От одной мысли об этом у меня внутри что-то обрывается.

– Могли бы и поделиться своими планами, – произносит Гвен, не отводя взгляда от рыцарей. – Артур мог бы наградить его титулом сразу после коронации. И не нужно было бы все это устраивать.

Ланселота в этой группе нет, но среди них есть Гавейн: он сражается против человека, которого я не знаю. У него злобные глаза и тонкий шарм на левой щеке. Я вдруг понимаю, что никогда не видела, как сражается Гавейн. Оказывается, он куда лучше, чем я представляла: выпады его продуманы и точны. Он не тратит времени на представление, в отличие от своего противника: тот быстро устает от резких движений и лишних шагов.

Качаю головой.

– Одного титула недостаточно. Это могло бы добавить проблем… вы ведь сами видели, как они сцепились с Ламораком. Сказали бы, что ты ставишь фейри-полукровку выше своих людей.

– Но Ланс ведь тоже один из моих людей.

– И мне это прекрасно известно, – произношу я. – Но им-то нет. А турнир поможет ему завоевать уважение.

– Если он победит, – добавляет Артур.

– Он победит. – Гвен одаривает меня ободряющей улыбкой.

Гавейн падает на землю и выпускает из рук меч – тот лежит далеко, не дотянуться. Гарет, сидящий через пару мест от меня, кривится: он не отрывает взгляда от противника, который уже предвкушает победу.

– Подожди, битва еще не закончилась, – шепчу я Гарету, хотя и сама не представляю, как Гавейн из этого выкрутится.

Противник поднимает меч, готовится приложить его к груди Гавейна, чтобы объявить о своей победе. Но только он начинает опускать клинок, Гавейн выбивает его из рук рыцаря, дотягивается до своего меча и касается чужой шеи – все это одним изящным, быстрым движением.

– Видишь? – обращаюсь я к Гарету. – Я же говорила.

Тот тут же расслабляется, а потом раздраженно вздыхает.

– Не понимаю, почему мне не позволили участвовать. Через пару недель мне исполнится шестнадцать… могли бы и засчитать.

– Придет и твое время, – успокаиваю его я. – Будут и испытания, и триумфы, и девы в беде… и еще сколько всего. Просто наберись терпения.

Должно быть, обещание мое его не сильно успокаивает, потому что взрослые частенько говорят такое детям. Гарет снова вздыхает.

– Не знал, что ты так сильно хочешь жениться на Элейн, Гарет, – мягко шутит Артур, и тот же вспыхивает.

– Я и не хочу! – настаивает он. – Я просто хочу сражаться… показать, что я так же хорош, как и Гавейн. И даже лучше!

– В этом не уверена, – повторяю я. – Но твое время придет. Ты поймешь, услышав имя Линетт. Запомнишь?

Гарет хмурит брови.

– Линетт, – произносит он, и раздражение исчезает с его лица, сменяясь любопытством. – А это тут при чем?

Я пожимаю плечами – большего я рассказать не смогу. Но тут в разговор вклинивается Гвен.

– Это лионесское имя, – объясняет она. – Может, однажды ты туда вернешься. Из-за какого-нибудь рыцарского задания.

– Надеюсь, что нет, – выпаливает Гарет, а потом поправляется: – Без обид, Ваше Высочество.

– Какие обиды, – улыбается Гвен, хотя внимание ее приковано не к Гарету, а к сражению: последнее из них подходит к концу.

Она следит за каждым взмахом меча, каждым движением – иногда еще до того, как рыцарь его проделывает. И в глазах ее мелькает что-то, похожее на зависть. На тоску.

– Хорошо, что ты не принимаешь в турнире участия. – Я стараюсь поднять ей настроение. – Королеву в полиаморных отношениях Альбион бы вряд ли принял.

Гвен смеется.

– А жаль, – в ее взгляде сверкает озорная искорка, которую я не видела с самого Авалона, – грозная бы из нас вышла пара, тебе так не кажется?

– О, несомненно, – я тоже смеюсь.

И на секунду забываю о видении с ней и Ланселотом… а потом слышу голос моей матери и пророчество, которое я не особо понимала. До сих пор.

Не верь той, с короной златой на челе:

Не протянет руки, заберет все себе.

– Я вообще все еще здесь, если вы забыли. – Голос Артура возвращает меня в настоящее.

Он смотрит на Гвен с озорной улыбкой.

– И мы женаты… не стоит так открыто флиртовать в моем присутствии, – добавляет он.

– Такого в наших свадебных клятвах не было.

Он смеется, а потом переключает внимание на поле.

– О, гляньте, вот и Ланс. Моргана, Ланс здесь.

Моргана тенью проскальзывает на сиденье рядом с братом.

Я стараюсь на нее не смотреть и потому тоже поворачиваюсь к полю: первая группа уступает место второй. Я тут же ловлю взгляд Ланселота, спускаюсь к поручням и подзываю его к себе. Он оглядывается на готовящихся противников, а потом быстренько подбегает ко мне, зажав шлем под мышкой.

Находясь в зрительской ложе, я возвышаюсь над ним на целую голову, и мне приходится перегнуться через перила, чтобы поговорить.

– У меня для тебя кое-что есть, – шепчу я.

Глаза его сияют, а губы растягивает нервная улыбка.

– Благосклонность леди?

Он явно вспомнил все те истории, которые я рассказывала о турнирах. На Авалоне его завораживали традиции Альбиона, хотя он и называл их просто смешными. И благосклонность леди не была исключением: Ланселот смеялся над самой идеей о защите куском шелка, но вот мы здесь, и, похоже, теперь он ничего против не имеет.

Выплетаю из косы ленту – без нее волосы мои рассыпаются по плечам, их теребит легкий ветерок. Я вдруг с грустью понимаю, что сегодня – последний день, когда я смогу носить свои волосы распущенными. Я уже несколько лет не дева, но, согласно законам общества, до свадьбы таковой считаюсь.

– Вот. – Я поднимаю ленточку. – Дай-ка сюда свой меч.

Ланселот протягивает его мне – он держит меч за лезвие, рукой, закованной в перчатку. Я привязываю зеленую ленту к рукояти.

– Пусть Дева, Мать и Старуха улыбаются тебе, – шепчу я.

– Это ты мне улыбаешься, – отвечает он. – А большего мне и не надо.

Я даже не уверена, нужна ли ему моя благосклонность. Поединок его заканчивается в считаные секунды: Ланселот одним движением повергает противника на землю, и остальные рыцари замирают, поднимая на него взгляд.

Отец склоняется ко мне – глаза его расширены от удивления и не отрываются от Ланселота. Через мгновение он переводит взгляд на меня и открывает рот.

Я пожимаю плечами, едва сдерживая ухмылку.

– Я ведь говорила. Он – лучший мечник во всей стране. Может, даже в мире.

Отец усмехается, заслышав такое смелое заявление, но теперь он понял, как сильно недооценивал Ланселота. То, что еще вчера казалось ему нелепым, теперь вполне может сбыться.

– Что ж, – произносит отец, откидываясь на спинку стула и складывая руки на коленях, – это ведь всего лишь первый поединок.

Все происходит так быстро: поединок идет хорошо, Ланселот сражается с Галахадом. Битва должна была закончиться сразу же: Галахад неплох, но и в подметки не годится Ланселоту. Но я замечаю, когда Ланселот начинает сдавать: дыхание его замедляется, и клинок Галахада пробивает щит и застревает в кольчуге, покрывающей его тело.

Этот удар – слепая удача, даже сам Галахад выглядит удивленным. Но менее эффективным он от этого не становится.

Ланселот медленно опадает на землю. Не уверена, это Гвен тянется ко мне или я к ней, но внезапно наши руки соприкасаются, и она сжимает мои пальцы до боли. Я тянусь и к Моргане тоже, но ее хватка слаба. Она подается вперед. Ланселот ранен, и это ее встряхивает: я вижу по глазам. Моргана рвано выдыхает.

На поле Галахад удивленно моргает, а потом подходит к Ланселоту, готовый нанести последний удар. Но Ланселот пользуется чужим удивлением: он вскакивает с места, сбивает Галахада с ног и прижимает лезвие к его горлу.

Я облегченно выдыхаю, но Гвен не ослабляет хватку.

– Элейн, его бок, – шепчет она.

Я прослеживаю за ее взглядом: Ланселот помогает Галахаду подняться и кривится от малейшего движения. Его свободная рука прижата к кольчуге, красной от крови.

– Он не сможет сражаться в таком состоянии, – продолжает Гвен, и внутри меня что-то обрывается.

– Я никогда не видел, чтобы хоть кто-нибудь мог его ранить, – потрясенно говорит Артур. – По крайней мере так серьезно.

Качаю головой, пытаясь унять панику.

– Пойдем. – Я поднимаюсь на ноги и тяну за собой Гвен. – Моргана… – начинаю я, а потом осекаюсь.

Сейчас от нее толку не будет, у нее не осталось магии, но я боюсь, что ее присутствие все только усложнит.

– Оставайся с Артуром. Пошли за нами, когда придет время.

Моргана, судя по виду, готова со мной спорить, но потом она опускается на свое сиденье и кивает, бросая взгляд на поле.

– Хорошо.

Мы с Гвен протискиваемся мимо Артура, и он склоняется ко мне.

– Помоги ему, прошу, – шепчет он с тревогой в голосе. – И напомни ему, что клинка врага нужно по возможности избегать.

Мы с Гвен выбираемся со зрительских мест и бежим в сторону палаток, где отдыхают участники турнира.

– Подожди, Элейн, – останавливает меня Гвен. – Нельзя вот так просто туда ворваться. Я ведь будущая королева, а ты – здешний приз. Как мы это объясним?

– Не знаю! – Мой голос срывается.

Гвен права, но это так странно: слышать от нее предупреждения, а не призыв к действию. Я делаю глубокий вдох.

– Он не может проиграть, Гвен, – шепчу я.

– Знаю. – Она скашивает взгляд на палатки и рощицу неподалеку. – Иди, подожди его там. – Она кивает в сторону деревьев. – У меня есть идея.

Открываю рот, чтобы с ней поспорить, но над полем разносятся звуки труб – объявление о новом поединке. Рыцари выходят, и Гвен подзывает их к себе.

Это Гавейн и Кей, оба невредимы, оба улыбаются: полагаю, для них это всего лишь игра. Гвен быстро переговаривается с ними, смущенно мнется и закусывает губу. А потом указывает на меня, и они оглядываются. Наконец Гавейн кивает.

Они исчезают внутри палатки, и Гвен подбегает ко мне.

– Гавейн приведет его, – объясняет она. – Даже особо просить не пришлось… им нравится Ланселот. А вот Ламорака они терпеть не могут, так что благодаря тому спору Ланселот обзавелся новыми друзьями.

– Ты рассказала им про меня? – спрашиваю я. – Но…

– Расслабься. Они уже давно поняли, что между вами с Ланселотом что-то есть. Да и вы не особо скрывались. Для них участие в турнире – это просто развлечение. А вот и они.

Она кивает на палатку, и я смотрю в ту сторону: Гавейн придерживает Ланселота за плечи – каждый шаг достается ему с трудом.

Они доходят до деревьев, и я помогаю Гавейну усадить Ланселота так, чтобы он опирался на ствол. Гвен осматривает рану.

– Все не так плохо, как выглядит, правда, – выдавливает Ланселот сквозь сжатые зубы, и Гвен тут же одаривает его пренебрежительным взглядом.

– Ты потерял так много крови. Я удивлена, что ты еще жив, – отвечает она. – Так что заткнись, пожалуйста, и позволь мне все исправить.

– Но ты не сможешь этого сделать, – мягко напоминаю я.

Гвен вздрагивает.

– Я совсем забыла, – хрипит она. – Поверить не могу, что уже забыла.

– Это была случайность. – Гавейн даже не старается шептать. – Галахаду ужасно жаль. Он вообще не хотел в этом участвовать, но я уговорил его. Сказал, будет весело.

– У нас есть травы? Хоть что-нибудь, что может помочь? – спрашиваю я у Гвен.

Она гипнотизирует рану взглядом, а потом поднимает его на меня.

– Я могу перевязать его и остановить кровь. Гавейн, может, отыщешь немного пустокорня? Это такой синий цветок с желтыми листьями, кажется, видела их в лесу.

Гавейн кивает и устремляется в лес, а Гвен поворачивается ко мне.

– Это не сильно поможет. Боюсь, как бы там не было внутренних повреждений.

Она замолкает, а потом…

– Если бы у меня была моя магия…

Я закусываю губу. Мне хочется согласиться. Я могла бы отдать ей магию. Как уж там говорила Моргана? У меня есть запертая коробка и ключ к ней, нужно только повернуть его. И я тут же киваю.

– Как мне это сделать?

Она пожимает плечами.

– Так же, как и прежде, – отвечает она.

Я отрываю полоску от юбки, там, где никто не заметит рваного края, и соединяю наши с Гвен руки. Вспоминаю, как Моргана связывала магию, как описывала ее… запертая коробка и ключ. Мысленно поворачиваю ключ, вижу открывающуюся коробку. И магию – так близко, что до нее можно дотянуться. Чувствую ароматы жасмина, и апельсинов, и травы, и розмарина… но чем сильнее я стараюсь передать силу Гвен, тем больше понимаю: все бесполезно.

В конце концов я открываю глаза.

– Что-нибудь чувствуешь? – спрашиваю ее я.

Гвен качает головой и хмурится.

– Это должно быть просто, – шепчу я.

– В теории, – мягко замечает Гвен, и я слышу ее несказанные слова. Вдруг это уже нельзя исправить? И что все это значит?

Ланселот поднимает взгляд и смотрит сначала на меня, а потом на Гвен.

– Позже с этим разберемся, – произносит он. – Гвен, перевязывай меня, используй травы – все, что можешь. Этого хватит. Я ведь наполовину фейри, исцеляюсь быстро. К вечеру я не только приведу себя в порядок, но и выиграю этот турнир.

– Если, конечно, не вздохнешь не так. Или селезенку не порвешь. – Гвен усаживает его обратно. – Тебе нельзя сражаться… слишком опасно.

Ланселот поднимает взгляд на меня. Переводит его на Гвен.

– Ты шутишь? – Он понижает голос. – Хочешь, чтобы я сдался? Ты ведь знаешь, что из этого выйдет, Гвен.

– Конечно знаю! – рявкает она. – Но если ты выйдешь на поле, то погибнешь. Предпочтешь умереть?

– Нет, она права, – обрываю я протестующего Ланселота. – Тебе нельзя сражаться. Это слишком опасно.

Ланселот неверяще смотрит на меня.

– Элейн… если кто-то выиграет…

Я скрещиваю руки на груди.

– Я предпочту выйти за другого, а не наблюдать за тем, как ты умрешь.

Он качает головой.

– Нельзя было заключать эту сделку. Как глупо.

– Ничего не глупо. – Я сглатываю. – Мы решили рискнуть и просчитались… но твои шансы были очень высоки. Ты победил бы их с легкостью – девятьсот девяносто девять раз из тысячи.

– У Девы, Матери и Старухи паршивое чувство юмора. – Ланселот кривится – Гвен прижимает что-то к его ране.

– Она уже начала заживать, – замечает она.

И точно: кровотечение прекратилось прямо на моих глазах. Гвен стирает кровь влажной тряпицей. Рана почти закрылась: позже даже шрама не останется. По Ланселоту и не скажешь, что его вообще ранили, но Гвен права… ему все еще больно.

Гавейн возвращается с цветами, о которых просила Гвен, и она протягивает их Ланселоту.

– Ешь, – приказывает она.

Он хмурится.

– И листья тоже?

– Особенно листья, – уточняет она. – Правда, не знаю, насколько это поможет.

Ланселот стонет, но запихивает цветок в рот и начинает жевать, чуть кривясь.

– Так что, все? – Гавейн обводит нас взглядом. – Сражаться он не сможет?

Гвен сжимает губы и качает головой.

– Он рискует своей жизнью, – объясняет она.

– Я тоже вышел в финал, – произносит Гавейн. – Я могу помочь ему. Проследить, чтобы его не тронули. А потом он просто хорошенько меня стукнет, я упаду, и Ланселот победит. Легко.

– Слишком большой риск, – замечаю я. – Даже если он неправильно повернется, если чихнет… кровь фейри помогает ему с самой раной, но все остальное… займет куда больше времени.

Мы слышим, как звучат победоносные трубы – заканчивается третий поединок.

– Помогите мне подняться, – просит Ланселот. – Нужно вернуться в палатку, чтобы позволить Галахаду занять мое место.

Ланселот – наполовину фейри, и он не может лгать. Но в последнее время ему это неплохо удается.

– Ты ведь не собираешься сдаться, так? – спрашиваю я.

Он ловит мой взгляд.

– Нет, – просто отвечает он. – Я буду сражаться, я одержу победу, и все будет хорошо. Если так Дева, Мать и Старуха хотят меня проверить, то что ж… я им покажу.

Гвен поднимает с земли булыжник.

– Я могу ударить его так, что он потеряет сознание, но сильно не пострадает, – предлагает она.

– Не смей! – Ланселот поворачивается ко мне, хватает меня за руку и крепко ее сжимает. – Это наш шанс, Элейн. Что ты будешь делать, если муж твой запрет тебя во дворце, как куклу на полке? Без тебя Артур не справится. И ты прекрасно это знаешь.

– Я могу победить, – шепчет Гавейн. – И тогда ничего не изменится. Я не стану силой заставлять ее выйти за меня.

– Если… – повторяет Ланселот. – Это еще больший риск. Нет нужды искать ответы в своих видениях, Элейн. Я одержу победу.

Закрываю глаза и прикусываю губу. Если хорошенько сконцентрироваться, то… да, вот и она. Магия Морганы. И магия Гвен тоже. Они заперты в коробке. Я чувствую ее поверхность под своими пальцами. И у меня не выходит открыть ее… но это вовсе не значит, что я не могу использовать эти силы сама.

Вспоминаю видение, явившееся мне прошлой ночью – та сцена с Морганой. Там я смогла использовать ее магию, призвала ее так легко, словно она была изначальной частью меня.

Я дотрагиваюсь до взятой взаймы магии, как ребенок до начавшего расти зуба. Понятия не имею, как использовать, но если я…

– Ланселот должен сражаться, – медленно произношу я.

Открываю глаза и понимаю, что Гвен и Гавейн уставились на меня во все глаза.

– Но он может погибнуть, Элейн, – напоминает Гвен.

– Он не умрет, – заверяю я. – Гавейн, принеси его щит.

Гавейн не ждет, когда я повторю приказ, – тут же убегает в сторону палатки.

– Он не должен сражаться на том поле… но Ланселот сразится.

Ланселот хмурится.

– А это еще что означает?

– Исцеление – сложный процесс, этому невозможно так сразу научиться. Но вот иллюзии… иллюзии – это просто, ведь так? – спрашиваю я у Гвен. – На Авалоне даже малые дети могли их сотворить. И вы с Морганой тоже могли это сделать.

– Да, это легко, – теряется Гвен. – Но у меня нет магии. Я не смогла бы даже сделать невидимым собственный мизинец, что уж говорить про остальное.

– Но что, если я смогу это сделать? – Я поднимаю на Гвен взгляд. – Исцелить у меня вряд ли получится, но зачаровать щит я, возможно, смогу. Пусть тот, кто поднимет его, будет выглядеть как Ланс. Даже если на самом деле это будет не он. Даже если на самом деле это будешь ты.

Руки Гвен замирают, а потом она тоже поднимает на меня взгляд.

– Ты хочешь, чтобы я сразилась за него? – Ее глаза на мгновение вспыхивают, а потом она качает головой. – Я не могу. Даже в броне… никто не поверит, что я – это он.

– Для этого и нужны иллюзии!

– Ты хочешь использовать магию Морганы. И мою, – медленно говорит она.

Я сглатываю.

– Я бы никогда этого не сделала без надобности. – Я чувствую себя вором. – Но…

Гвен делает глубокий вдох – ей это не нравится, но она все равно кивает.

– Только в этот раз.

Я киваю, хотя, судя по моим видениям, я нарушу это обещание.

– Только в этот раз.

Гавейн приносит щит Ланселота, и Гвен надевает его доспехи. Они ей велики, но она все равно может в них двигаться. И даже в таком состоянии Гвен – более яротсный противник, чем все остальные.

– Ты точно справишься? – спрашивает ее Ланселот, и в его голосе слышится волнение.

Гвен делает выпад, поднимая меч повыше.

– Да. – И в ее голосе нет места сомнениям.

– Ее сразу узнают. – Гавейн качает головой.

– Дай-ка мне щит, – говорю я.

Гавейн молча протягивает мне щит – металлический, выкрашенный в цвета Камелота, красный и золотой.

– Элейн, ты уверена, что сможешь? – спрашивает Гвен.

Она рассказала мне об основах магии, пока мы ждали возвращения Гавейна: как отыскать силу в пальцах, как направить ее в щит.

«Представь это, – сказала она. – Представь то, что должно случиться. И поверь, что так и будет».

Я ей не отвечаю. Прежде я никогда не пробовала колдовать: это не так-то просто. Кажется, что магия внутри меня живет свой жизнью.

Гвен, Ланс и Гавейн молча наблюдают за мной. Я чувствую ароматы жасмина и апельсинов – запах Морганы, но немного не такой, как раньше. И щит начинает дрожать в моих руках.

– Элейн, – шепчет Ланс.

Я не отвечаю – протягиваю щит Гвен, и она без колебаний его принимает.

– Давай же. Подними его.

Гвен смотрит на меня так, словно никогда в жизни меня не видела, но слушается и поднимает щит, будто собирается блокировать удар.

Воздух вокруг на мгновение сгущается, а потом тело и лицо Гвен меняются. Это больше не ее черты. Это черты Ланселота.

40

Я возвращаюсь на место, когда трубы возвещают о начале финального поединка. Ланселот остался в лесу: если он вернется в палатку, то люди заметят, что теперь на турнире два Ланселота. Мы вернемся за ним, как только сможем.

– Куда подевалась Гвен? – спрашивает Артур, когда я прохожу мимо.

Отец косится на меня, и я понимаю, что он тоже ждет ответа.

– Девичьи проблемы, – осторожно произношу я. – Но она скоро вернется, я уверена… она ни за что не пропустит хорошую схватку.

Последнее замечание предназначено только для ушей Артура, но он хмурится, не понимая. Моргана подмечает, что что-то не так: я чувствую на себе ее взгляд и стараюсь не потонуть в чувстве вины.

Как только Гвен выходит на поле и начинает сражаться, Артур тут же ее узнает. Иллюзия обманула окружающих, но Артур всегда очень внимательно наблюдал за тем, как сражается Гвен. Моргана находила турниры скучными, но он узнает движения меча, и ее изящную походку, и ее скорость. Гвен была куда быстрее Ланселота.

– Элейн, – шепчет он. – Что ты сделала?

Я не отвечаю, но Артур этого и не ждет. Его взгляд прикован к Гвен: она едва успевает отклониться, чтобы избежать удара Ламорака, и валит его на землю, касается лезвием шеи – одним изя-щным движением.

– Если кто-нибудь узнает…

– Никто не узнает, – шиплю я сквозь сжатые зубы.

– Похоже, твой парень быстро оправился. – Отец привлекает мое внимание. – Я думал, та рана ему сильно помешает.

– Он крепче, чем кажется, – улыбаюсь я.

– Я слышал, что фейри быстро исцеляются, – продолжает он. – Но это практически чудо.

– Может, рана только казалась серьезной. – Я пожимаю плечами. – Из-за кольчуги сложно было понять.

– Может, – бормочет отец неуверенно.

Гавейн проигрывает вскоре после этого – хотя, кажется, он делает это специально. Я заметила, как он поднял на меня взгляд, прежде чем упасть и позволить противнику коснуться его шеи.

– Любопытно, – продолжает отец. – Многие поставили на сэра Гавейна неплохие деньги. Считали, будто он победит… ходили слухи, что он тренировался в Тинтагеле. Что он более искусен, чем его отец, а это о многом говорит.

– Что ж, – я не отрываю взгляда от Гвен, – у всех бывают плохие дни. А кто этот, последний? – Я оглядываю противника Гвен – настоящую гору мышц с сальной бородой, выглядывающей из-под шлема.

– А, – отвечает отец, – это лорд Уред. Настоящая проблема. Выиграл турнир в Камелоте прошлой осенью, хотя кое-кто говорит, что он сжульничал.

Лорд Уред тут же бьет Гвен локтем в лицо и сшибает с нее шлем, но щит она не выпускает, и иллюзия не исчезает. Хотя теперь видно, что нос ее сломан: из него струйкой стекает кровь.

Артур хватает меня за руку.

– Все в порядке, – шепчу я так тихо, чтобы Моргана не услышала тоже. – Гвен и с худшим справлялась.

Он качает головой.

– Лорд Уред не собирается сражаться честно, у нее нет ни шанса.

– Гвен на тебя непохожа. Если он будет сражаться нечестно, то и она тоже. – Я киваю в сторону поля, где лорд Уред подходит к Гвен, но та реагирует мгновенно.

Она делает шаг в сторону, словно кошка, и ставит ему подножку. Уред спотыкается и падает с таким громким ревом, что под ним содрогается земля. Он выпускает меч из рук, и Гвен пинком отправляет его подальше.

Лорд Уред пытается подняться, и Гвен бьет его – не щитом, а рукояткой меча. От моего внимания не ускользает то, что она могла бы закончить бой здесь и сейчас, просто приложив лезвие к его горлу. Но она с ним играет. Это месть за сломанный нос.

– Осторожнее, сэр Ланселот. – Отец поднимается с места. – Еще одна такая выходка, и вас придется дисквалифицировать.

– Мои извинения, милорд! – Гвен понижает голос и в самом деле звучит почти как Ланс. – Меч соскользнул.

Она даже не пытается придумать убедительную ложь. Мне показалось, или на губах отца в самом деле мелькнула улыбка?

«Покончи с ним!» – рвется из моей груди, но я молчу. Иллюзия может исчезнуть в любой момент.

Но Гвен не торопится, и я лишь чуть позже понимаю почему: она больше никогда не сможет сражаться в открытую, против того, кто не побоится ей навредить. После этого ей снова придется стать принцессой, а потом – королевой. Вскоре в ее жизни будут лишь платья, дипломатия и хорошие манеры… но не сегодня. Сегодня она берет меч и сражается, выпускает всю ярость, которую ей придется сдерживать.

У лорда Уреда нет шансов.

Она кружит рядом с ним, прыгает, бьет. На лице Ланселота появляется другая, знакомая улыбка. Гвен – кошка, играющая со своей добычей. Когда она наконец приставляет меч к горлу лорда Уреда, мне даже жаль, что все так быстро закончилось. Для нее.

Отрываю взгляд от Гвен, и только теперь понимаю, что Моргана больше не наблюдает за битвой: она смотрит прямо на меня. Она все поняла. Ланселот никогда бы не нарушил правил, даже если кто-нибудь нарушил бы их первым. И этот голос, голос Гвен… она смогла обмануть всех, но не Моргану. Она знает, что это магия.

Может, Моргана почувствовала ее в воздухе. Или в своем сердце. Может, уловила ароматы жасмина и апельсинов.

«Я больше не чувствую свою магию, – сказала она, и ее голос задрожал. – Ее больше нет. Ее нет».

На ее лице отражается удивление, а затем неверие, отрицание… гнев.

– Моргана… – начинаю я, но она уже бежит от меня, вскочив с сиденья так быстро, что я не успеваю даже моргнуть.

Битва окончена, и Гвен спешит прочь с поля: вместо нее возвращается Ланс, без щита и меча. Он все еще немного кривится при ходьбе, но, кажется, лишь я это замечаю. Даже отец выглядит довольным.

– Похоже, ты одарила благосклонностью правильного мужчину, Элейн, – произносит он, когда Ланс подходит к нашей ложе, и толпа взрывается радостными криками.

– Я ведь говорила. – Я поднимаюсь.

Ланселот опускается на одно колено, а потом отец взмахивает рукой, прося его подняться.

– Вы сражались храбро, сэр Ланселот, – говорит отец. – И я с большой охотой предлагаю вам руку своей дочери и приданое в пятьдесят акров земли, а также пятнадцать тысяч золотых монет.

Ланселот склоняет голову, но взгляд его сколь-зит по мне.

– Если она согласится, – отвечает он низким голосом, который, однако, разносится над всей толпой.

Похоже, этому его научил Артур. Неосознанно, конечно.

Борюсь с улыбкой, но проигрываю. Я улыбаюсь широко, и у меня начинают болеть губы, но мне все равно, ведь Ланселот улыбается так же. И даже здесь, в огромной толпе, мне кажется, что в этом мире остались лишь мы вдвоем.

– Я согласна, – отвечаю я, склоняюсь через перила и целую его.

Толпа взрывается.

Я выскальзываю из ложи, оставляя Ланселота с восхищенными фанатами, которые хотят его поздравить. В каком-то смысле именно этого он лишился на Авалоне, когда проиграл турнир, защищая Артура. Я не хочу портить его момент славы, и мне нужно найти Моргану.

Она и не особо скрывается. Я подхожу к замку и замечаю ее у двери. Она ждет меня.

– Я сделала это, потому что должна была, – выпаливаю я, когда подхожу достаточно близко. – Я не знала, получится ли у меня даже такое простое заклинание. Это была почти случайность.

Моргана отрывается от стены и быстрыми шагами преодолевает разделяющее нас расстояние.

– Вот именно, Элейн… это всегда случайность! – рявкает она. – Ты всегда что-то планируешь, строишь козни, принимаешь решения в пользу какого-то неизвестного будущего. Выполняешь свой священный долг. Но мы здесь и сейчас, и у твоих действий есть последствия. Но не для тебя, конечно… не для тебя. У тебя есть все, о чем ты только мечтала. Статус и сила, которых ты так жаждала, когда я тебя только встретила. И любовь тоже. У тебя есть Ланселот. Но и этого было недостаточно. Скажи, теперь ты остановишься? Моей магии хватит?

Слова ее – куда болезненнее ударов. Я отхожу на несколько шагов, чуть ли не спотыкаясь.

– Неужели ты в самом деле так плохо обо мне думаешь? – произношу я.

Моргана смеется.

– О нет, я думаю о тебе слишком хорошо. Но стоит тебе только захотеть, и ты просто забираешь это… Дева, Мать и Старуха, да меня это восхищает! Может, мне стоит тобой гордиться, я ведь тоже тебе помогла этого достичь?

Сглатываю и начинаю сначала.

– Я этого не хотела, – пытаюсь объяснить я. – Не хотела забирать у тебя магию. Это была твоя идея. Я использовала ее сегодня, потому что иначе не могла, но я обещаю, что больше так не поступ-лю. Я бы отдала ее тебе обратно…

– И что же тебя останавливает, Элейн? – Моргана делает шаг, потом еще один. – Если ты в самом деле так думаешь, то давай же, верни ее мне.

– Я не могу, – отвечаю я, не успев толком подумать.

А потом вздрагиваю, когда Моргана вглядывается в мое лицо.

– Ты уже пыталась… – Она замирает. – Конечно, пыталась, тогда Гвен бы его исцелила. Ты попыталась и не смогла.

Я не отрицаю этого.

– Может, я сделала что-то не так… – Я трясу головой.

Моргана склоняет голову к плечу.

– В самом деле?

«Да» рвется из моего горла, но она узнает, если я ей совру. Если бы перед мной стояла не Моргана, то мне бы поверили, но ей я врать не могу.

– Нет. – Я отвожу взгляд. – Нет, я почувствовала это. Представила, как ты и говорила: запертую коробку и ключ. Но как бы сильно я ни старалась, у меня не получалось ее открыть.

Моргана смотрит на меня так, словно я ее ударила. На лице ее столько всего… удивление, шок. Обида. Я словно ее предала.

– Я правда пыталась, – произношу я. – Но ты ведь сама сказала, это всего лишь теория. Может, ты ошиблась…

– Значит, это моя вина?

– Нет, – быстро возражаю я и закусываю губу. – Должен быть способ. Спрошу об этом Мерлина, когда мы вернемся в Камелот. Свяжусь с Нимуэ. Прочту все магические тексты, до которых смогу дотянуться, но найду способ вернуть тебе твою магию. Когда придет время.

– Когда придет время… – повторяет Моргана, и каждый слог сочится презрением. – А сегодня это время настало?

– У меня возникла необходимость… – Я качаю головой.

– А в Лионессе? Разве мне не пришлось это сделать, потому что другого пути не было?

Она задает этот вопрос, хотя уже знает ответ. Это не останавливает меня.

– Да, но тебя бы разоблачили. А меня не увидели. И я больше не буду пользоваться магией. Клянусь.

Моргана ничего не отвечает – только смотрит на меня глазами, которые видели слишком много.

– Хочешь знать, что я думаю? – спрашивает она, и я понимаю, что не хочу.

Не хочу знать, что она думает. Но Моргана не ждет моего согласия.

– Думаю, ты не смогла отдать Гвен ее магию, потому что в глубине души не хочешь ее отдавать. Ты хочешь оставить ее себе.

– Не хочу! – возражаю я и тут же понимаю, что это ложь.

Я всегда завидовала Моргане и Гвен – и не только их магии. А теперь она течет в моих жилах. Но я не поэтому не могу с ней расстаться… по крайней мере, не совсем.

– Причин, из-за которых мы связали твою магию, никто не отменял…

– Не связали, – отрезает Моргана. – Это слово предполагает, что моя магия все еще принадлежит мне. Но это не так. Ты не связала мою магию, ты украла ее. Это не то же самое.

– Но ты попросила меня об этом. Думаешь, я заставила тебя сделать это силой? Что все продумала? Ты сделала выбор, Моргана. И я тоже. И если тебе так хочется, то давай, вини меня. Но половину своей жизни я пыталась лишь…

– Защитить Артура, – заканчивает Моргана. – Я знаю. Как часто я слышала об этом от тебя? От Нимуэ? Артура нужно защитить любой ценой. И я так от этого устала. Так устала от того, что он всегда стоит на первом месте, и неважно, что происходит со мной. Неважно, какую боль причиняют мне.

Горечь в ее голосе должна бы меня испугать. Это корень той ненависти, которую я слышу в своих видениях. То, что сведет ее с ума. Но эта мысль тонет в тени другой, куда большей.

– Я не это собиралась сказать, – мягко произношу я. – Половину своей жизни я пыталась защитить тебя, Моргана. От тебя самой. От гнева, который разорвет тебя на части, если ты ему позволишь.

Она молча смотрит на меня, и я продолжаю:

– Вы связаны. – Я не успеваю заткнуться. – Защищая тебя, я защищаю Артура, это мне всегда было известно, еще с тех пор, как я приплыла на Авалон. Ты станешь его опорой или его приговором, Моргана. Так или иначе.

Моргана молчит – словно из ее легких вышибли весь воздух. Мне не стоило этого говорить, но я не успеваю утопиться в сожалениях – Моргана открывает рот.

– Таков мой выбор? – шепчет она. – Злодей или поддержка? И что бы я ни делала, моя жизнь – лишь придаток его. Отражение.

– Моргана… – начинаю я, но она поднимает руку, и я замолкаю.

– Я люблю своего брата, – шепчет она. – Несмотря ни на что, я люблю его больше всего на свете. Больше себя самой. Я думала, что смогу пожертвовать ради него всем, но не думала, что отдам за него и свою магию. И я ошибалась. Потому что себя я на алтарь не положу. Хватит.

Открываю рот, собираясь сказать ей, что вот теперь она ошибается, но не нахожу слов.

– Я не поеду в Камелот, – продолжает Моргана. – У тебя моя магия, поэтому я вам не нужна. Защищай его – в этом я тебе доверяю.

Ее слова ранят, забираются под кожу, и я знаю, что еще долго будут чувствовать их там.

– И куда же ты пойдешь? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами и отворачивается.

– На Авалон, – отвечает она, словно это очевидно. – Это мой дом. Единственное место, где я смогу обрести силу… пусть и не свою. И ты ведь видела это, не так ли? Меня на Авалоне.

И себя тоже.

Я хочу ей об этом сообщить, но вместо этого просто киваю. Я и так слишком много ей рассказала.

– Нимуэ не будет тебе рада.

– А у нее нет выбора, – произносит Моргана, и я вдруг понимаю, что боюсь за Нимуэ. – Передай остальным мой прощальный привет. Я сама не смогу. Скажи Артуру…

Она замолкает. Но ей и не нужно договаривать.

– Хорошо, – обещаю я.

Я не думаю – делаю шаг вперед, протягиваю к ней руки, но Моргана останавливает меня, подняв ладони. Словно я дух, от которого она пытается защититься. Смаргиваю слезы и обнимаю саму себя. Будто мне это поможет, когда все вокруг разваливается на части.

– Мы увидимся снова, – срывается с моих губ.

Я не уверена, угроза это или обещание.

Моргана кивает, и я понимаю, что она тоже пытается сдержать слезы.

– Я нашла свой предел, Элейн, – произносит она. – А где же твой?

Я не успеваю ответить: Моргана разворачивается и уходит прочь. Она не возвращается в замок – полагаю, там ее ничего не ждет. Вместо этого она исчезает в лесу, так и не обернувшись.

41

К тому времени, когда мы начинаем готовиться к свадьбе, рана Ланселота затягивается: Гвен проверяет ее и подтверждает, что все почти в порядке. Спасибо крови фейри.

А вот с носом Гвен проблема. Если бы ее увидели с опухшим лицом и синяками, то посыпались бы вопросы, на которые правдоподобные ответы придумать сложно. В конце концов мне приходится исцелить Гвен ее собственной магией и снова обещать больше так не делать. И она притворяется, что верит мне.

Служанка помогает мне облачиться в синее платье – в цвета Шалота, – которое быстренько перешили из свадебных нарядов супруг моих братьев. Гвен наблюдает за мной, положив голову на руку, ужасно сонная.

– Может, вздремнешь? – предлагаю я. – До свадьбы еще целый час… успеешь отдохнуть. Когда ты в последний раз спала?

Гвен хмурится и расправляет плечи, смаргивая сон.

– Я не дремлю. А когда я сплю, что случается нечасто, то полдня меня можно даже не пытаться будить. Потому нет, лучше дай мне на что-нибудь отвлечься. Я быстро приду в себя.

Между нами повисает тишина, и я понимаю, что мы обе думаем об одном и том же. Скучаем по той, кого здесь нет.

Когда я рассказала остальным о Моргане, они не особо удивились. Даже Артур быстро отошел от услышанного.

– Полагаю, мне следовало этого ожидать. – Он покачал головой. – Ей никогда здесь не нравилось. Может, теперь она будет счастлива.

Я не сказала ему о том, что в моих видениях Моргана никогда не обретала счастья.

Но теперь здесь только мы с Гвен, и я не могу перестать вспоминать слова Морганы.

«Я нашла свой предел, Элейн. Где же твой?»

А где граница Гвен? Интересно.

– Гвен? – спрашиваю я куда мягче, чем планировала. Имя ее звучит так тихо, словно разобьется, едва сорвавшись с губ.

Она поднимает на меня взгляд – судя по всему, она все еще пытается избавиться от усталости.

– Хм-м-м?

– Ты скучаешь по Лионессу? – спрашиваю я.

Гвен откидывается на стуле и задумывается.

– Конечно, – отвечает она наконец. – И довольно сильно. Не знаю почему. Я ведь всю жизнь провела на Авалоне… и мне стоило бы скучать по нему. Но нет. Когда я покинула Лионесс… с меня словно содрали шкуру. И ощущение это так и не исчезло.

– Тогда почему ты здесь? Потому что любовь к Артуру сильнее?

Она хмурится.

– Может, и так. Отчасти. – Она качает головой. – Я сделала свой выбор, Элейн. И если ты спрашиваешь, сожалею ли я о нем, как Моргана, то нет. Это не так. Какой смысл сожалеть о том, что уже сделано? Никому от этого не легче.

Я верю ей, но и мне от этого не легче. Гвен в самом деле так считает: она видит много возможностей в своем будущем. Но это иллюзия. Иллюзия, к которой я подтолкнула ее сама. Убедила ее в этом.

«Я нашла свой предел. Где же твой?»

Церемония проходит у реки, там, где мы с мамой играли в детстве. Обычно свадьбы проводят под крышей, но отец не стал возражать, когда я попросила его об этом. Думаю, он тоже чувствует здесь присутствие матери.

Церемония проходит по шалотским традициям: отец ведет меня по тропе из лилий, Гвен следует чуть позади. Ланселот идет по другой дороге, параллельно реке, за Артуром. В его улыбке нет боли – рана давно закрылась. Он не отводит от меня взгляда, и на мгновение передо мной предстает не дюжина разных путей, а один, сияющий и верный, который приведет нас к счастливой старости, к дому вдали от двора, откуда будет слышно море, к совместным ночам. Я вижу счастье и знаю: я готова сделать все, чтобы не сойти с пути.

«Каков твой предел, Элейн?»

Стараюсь не думать о словах Морганы, но мне это плохо удается. Мы встречаемся у реки, перед глазами моей семьи и рыцарей Ланселота, и отец вкладывает мою руку в его и накрывает их своими ладонями. Он держится за меня так, словно никогда не отпустит, и я тоже сжимаю пальцы.

Артур отходит от Ланселота и встает почти между нами. Он – принц Альбиона, и потому в его власти заключать союзы. Отец попросил его это сделать. Артур должен произнести много высокопарных слов о традициях и браке, и долге, и доме, но еще до того, как он открывает рот, я знаю, что он сильно отклонится от курса.

Артур прокашливается, ухмыляется, а потом обращается к друзьям и семье.

– Я совру, если скажу, что Элейн и Ланселот полюбили друг друга с первого взгляда, – произносит он. – Нет, в самом начале они совсем не сошлись характерами. Они спорили, оскорбляли друг друга и постоянно дрались. С ума меня сводили.

Я сжимаю губы и еле сдерживаю смех. Ланселот неодобрительно косится на Артура.

– В самом деле… у Элейн такое хорошее воспитание, сэр, – добавляет Артур, переводя взгляд на моего отца. – Но однажды она назвала вот этого мужчину позолоченной задницей с самомнением размером с солнце.

Ланселот фыркает и сжимает мою ладонь.

– В свою защиту скажу, что он это заслужил, – подаю голос я.

– Еще как заслужил, – улыбается Артур. – Но все же. Я не удивлен, что стою сейчас здесь, на празднике, где мы чествуем любовь, которой они так дорожили и которую взращивали. Они всегда бросали друг другу вызов и благодаря этому стали лучшими версиями себя. Я благодарен судьбе за то, что знаю их. И еще больше – за то, что они отыскали друг друга. И потому в дополнение к земле и новым титулам я хочу предложить вам еще один.

– Артур! – охаю я.

– Да, знаю, это так не работает. Принц не может наградить титулом. Но я все равно это сделаю, и никто не сумеет меня остановить, хотя можете попробовать – но с этим мы завтра разберемся. Сегодня же я назову вас не только мужем и женой, но и именем, которое вы передадите своим детям и детям их детей. Я нарекаю вас сэром Ланселотом и леди Элейн Озерными, в честь озера и Авалона, места, которое свело вас – и всех нас – вместе.

Ланселот неверяще смотрит на Артура.

– Спасибо! – наконец выпаливает он.

Артур улыбается.

– Ну что ж, продолжайте. Целуй невесту, пока я не передумал.

Это пустая угроза, но Ланселот не теряет ни секунды: притягивает меня к себе и соединяет наши губы, наши жизни и наше будущее.

В палатке будет просторно: там окажутся одна тонкая лежанка, сменная одежда, кожаная сумка, знакомый меч и щит. И там будет он – сидеть на лежанке и смотреть на меня так, словно я – оживший сон. И не то чтобы очень приятный.

Пройдет вечность, а мы с Ланселотом продолжим смотреть друг на друга. Там, в залитой тусклым светом палатке, мы легко притворимся, что последних лет не было. Я смогу представить, словно ему снова двадцать пять и он не изменился с тех пор, как мы стояли у реки и обещали себя друг другу. Тогда он изголодался по миру, которого не понимал. А на тот момент он им пресытится. Ланселот устанет.

Я тоже буду уставшей – не знаю, от того ли, что буду просто стоять рядом, или еще почему. Я буду ждать прилива гнева… или хотя бы скорби. Но на самом деле почувствую себя бесконечно старой.

Он молча поднимет кожаную фляжку, снимет крышку и сделает глоток, а потом предложит ее мне. Я не протяну руки, и он нахмурится.

– Ты же все еще можешь пить? – спросит он и тут же отведет взгляд, смущенный.

– Не знаю, подействует ли это на меня хоть как-нибудь, – признаюсь я, но все рано возьму фляжку, осторожно, стараясь не коснуться его пальцев. Хоть мне и очень захочется.

Я буду скучать по его теплу, по его мозолистым рукам на моей коже. Но я не дотронусь, ведь я не буду знать, что он почувствует в ответ.

Жидкость обожжет мне горло, но мне будет все равно. Я хоть что-то почувствую.

– Полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы поболтать, – произнесет он через мгновение.

– Болтают друзья, а между нами не осталось ничего дружеского, – слова выпадут из моего рта прежде, чем я успею их остановить.

Но его лицо… ох, он будет выглядеть так, словно я его ударила. И меня это порадует. Хотя… он вроде бы ожидал худшего.

– Ты не увидишь следующего рассвета, – скажу я ему. – Но, полагаю, об этом тебе уже известно.

Он посмотрит мне за плечо с такой уверенностью, словно захочет прожечь в палатке дыру.

– Завтра умрут многие. Только глупец решит, что он в безопасности. Даже если Смерть когда-то была ему другом.

– Моргана с этим никак не связана, – запротестую я.

Он посмотрит на меня с укором.

– Морганы больше нет, Элейн.

Он разговаривал со мной так, когда я впервые приплыла на Авалон, когда была глупой и наивной, а он – знающим все. Но я давно уже не та девочка, да и он – не сияющий герой, в которого я влюбилась.

– Элейн тоже больше нет, – скажу я ему.

И он задержит на мне взгляд, а потом нахмурится.

– Полагаю, так и есть. И мне очень жаль.

Я сделаю еще глоток. Не такого разговора я ждала. Мне не нужны будут его извинения. Но что еще он мог бы сказать? Он – тот, кто ждет смерть, а я – его самая большая ошибка. Конечно, он захочет извиниться. Конечно, он будет искать прощения.

Но я не буду уверена, что смогу его простить. Его или кого-либо еще.

– Я пришла, чтобы забрать тебя домой. На Авалон. Пока еще не слишком поздно, – произнесу я.

И он задохнется от удивления. Этого Ланселот явно от меня ждать не будет. В его глазах отразится пламя свечи, а губы тронет на секунду улыбка.

– Я поклялся в верности дважды, Эл. Перед тобой и перед Артуром. И я не собираюсь нарушать обе эти клятвы.

Что-то болезненное развернет свои кольца внутри меня, проползет по груди, словно дикий плющ. Я убедила себя, будто приду в знак вежливости, ведь я обязана его матери, и даже после всего случившегося это будет моим долгом. Я не ожидала, что он согласится… но так хотела услышать именно это.

Голос мой задрожит.

– Если ты вернешься домой, мы сможем все исправить. Восстановить наши клятвы. Я все тебе прощу. Пожалуйста, Ланс.

Он не двинется с места, но покажется, что тело его ломается. Зелено-золотые глаза наконец найдут мои. Пальцы его вздрогнут – он захочет меня коснуться.

– Не думаю, что ты говоришь правду, – ответит он. – Между нами так много гнилого и ужасного. Хочешь, чтобы к этому добавилось тело Артура?

– Я не отвернусь от тебя на Авалоне. Ты будешь в безопасности. Я не могу спасти Артура, но могу спасти тебя.

Он покачает головой, но я не дам ему и рта раскрывать.

– Однажды Моргана спросила у меня, каков мой предел. Где та граница, которую я не смогу пересечь, даже ради Артура, – произнесу я. – И тогда я не знала ответа на этот вопрос. А каков твой предел, Ланселот?

Он не отведет взгляда.

– Я его еще не нашел, – ответит он мягко. – И не думаю, что отыщу его завтра тоже. Даже в смерти. Не думаю, что для меня вообще существует предел, Элейн.

Из горла моего исторгнется крик, похожий на гром, не совсем человеческий. Но Ланселот даже не вздрогнет. Он сглотнет, а потом протянет мне руку. Я решу, что он хочет забрать у меня фляжку, но он схватит меня за запястье, притянет поближе… и я позволю ему. Даже несмотря на все то ужасное и гнилое. Его кожа покажется мне обжигающе горячей – наверняка моя для него будет как лед. Ведь я давно уже не совсем жива.

Но даже если он почувствует это, поймет это… он не отпрянет. Не покажет этого. Ланселот посмотрит на меня так же, как смотрел целую жизнь назад – словно я его солнце. Словно, кроме меня, ничего не существует.

– Если я умру завтра, – прошепчет он, – останешься со мной сегодня?

– Ланселот…

– У меня нет на это права, но это просьба умирающего. Поэтому я и прошу.

– Ты умрешь из-за своего упрямства, – выдохну я сквозь слезы, которые застрянут в горле. – И право твое исчезло тогда, когда ты предал меня… предал нас… вместе с Гвиневрой.

– Дело было не в тебе, – произнесет он, а потом тут же удивится. – Мы ведь так об этом и не поговорили, правда?

– В этом не было нужды, – отвечу я, выдергивая руку из его хватки. – И сейчас ее тоже нет. Я пришла, чтобы предупредить тебя, и я это сделала. Я выполняла долг.

– Дело было не в тебе, – повторит он, проигнорировав мои слова. – И не в Артуре – со стороны Гвен. Дело было даже не в нас самих, в самом деле. Вы с Артуром… Ваше место было в Камелоте. Вы процветали. Вы нашли свой дом.

– Это был наш долг, – произнесу я. – Его долг привел его в Альбион, а мой – за ним. И мы были в этом хороши. Я не понимала, что это так плохо.

– Я не… я не пытаюсь объяснить почему, – продолжит он. – Они говорят, что я любил ее. Я слышал поэмы и песни. И ты наверняка тоже. Но я не любил… не люблю ее. Все не так. И тебе об этом известно. Ты знаешь, что нас связывает.

– Ну да, когда я видела вас в последний раз, вас совсем ничего не связывало. – Мои слова будут сочиться ядом. – В том-то и проблема.

– Это была ошибка. О которой я ужасно сожалею. И если эта ошибка последует за мной и в новую жизнь, да будет так. Но я надеюсь, что тебя она отпустит. Я люблю тебя, Элейн. Я совершил ошибку. Вот и все. Запомни хотя бы это.

Яд во мне чуть рассеется. Мне стоит уйти, стоит оставить все как есть, позволить гневу руководить мной, как я делала весь последний год. Но я этого не сделаю. Вместо этого я опущусь рядом с ним.

– Тебе страшно? – спрошу я.

– А ты хоть раз видела, чтобы я чего-то боялся? – спросит он.

– Конечно. Много раз. – Я посмотрю вдаль. – Ты храбр, Ланс, но не бесстрашен.

Он замолчит, а потом прошепчет еще тише:

– Больше всего я боюсь не смерти. И не того, что не знаю ничего о посмертии. Это приключение, а я всегда готов к приключениям. Я боюсь того, что ты не последуешь за мной. Что тебя не будет рядом.

– Наши пути разошлись давным-давно, – замечу я.

– Нет, ты никогда не оставляла меня, Эл. И часть меня всегда верила, что однажды мы найдем друг друга вновь, когда все это безумие закончится. Я думал, что отправлюсь с тобой на Авалон после войны. Я был глупцом, знаю, но я верил в это. А теперь… я не надеюсь на прощение. Наши дороги в самом деле разошлись. И это пугает меня больше, чем смерть. Больше посмертия. Я отправляюсь в приключение совсем один.

Он не протянет руки – если бы он это сделал, я бы ушла, не оглядываясь. Но он не протянет руки, и потому протяну ее я. Я прижмусь к нему, как в ночь после нашей свадьбы, словно так я смогу привязать себя и к его следующей жизни тоже.

И вместе мы встретим его последний рассвет, но я не пророню ни слезинки, пока не вернусь на Авалон. Пока его душу не заберет сама Смерть.

Просыпаюсь в холодном поту, никак не могу отдышаться. Я не сразу понимаю, где я – в своей старой постели в Шалоте – и что я не одна – рядом со мной спит Ланселот, прижимается к моей спине, обнимая. Когда мы засыпали вчера, пьяные и уставшие, его рука казалась мне утешением и обещанием комфорта. А теперь… теперь она слишком тяжелая. Слишком горячая.

Я отодвигаюсь, выскальзываю из постели, касаюсь босыми ногами холодного каменного пола и едва успеваю добежать до горшка, где меня тут выворачивает наизнанку.

Ничего не изменилось. Это видение было еще более цельным, чем другие. Больше деталей и даже воспоминания о нашей свадьбе. Похоже, прошлой ночью этот путь стал вероятнее. И все остальное тоже… смерть Ланселота в битве на стороне Артура, предательство Гвен, Моргана как богиня смерти. Эти витки будущего стали неизбежнее… а я ведь так сильно хотела их остановить.

Поднимаюсь на дрожащих ногах, вытираю рот полотенцем, а потом надеваю платье и перевязываю его атласным поясом.

Ланселот поворачивается в кровати и устало щурится на меня.

– Еще даже не рассвело, – шепчет он. – Возвращайся в постель.

Мне очень хочется так и поступить, заснуть в безмятежном настоящем, но я знаю: стоит мне закрыть глаза, и я снова увижу его извиняющееся лицо, услышу, что он готов умереть.

– Хочу попить. Сейчас вернусь.

Лгать легко, и он верит мне: улыбается, а потом переворачивается на бок и зарывается в одеяло.

Так странно видеть его здесь, раскинувшимся на моей детской постели, голым – не считая золотого кольца на пальце. Как такое вообще представить?

«Вчера был хороший день, – думаю я. – Я сделала правильный выбор».

Но поверить в это сложно.

Беру с тумбочки маленькое зеркальце и выскальзываю из спальни, тихонько прикрывая дверь.

Лицо Нимуэ появляется в зеркале: кожа гладкая, взгляд безмятежный. Она выглядит так же, как выглядела всегда. И останется такой и впредь, насколько я знаю. Она моргает своими огромными серыми глазами.

– Элейн? – вопрошает она. – Все в порядке? Мы ведь уже обсуждали с тобой это… связывайся со мной лишь в крайней нужде.

Я ничего не говорю, хотя из меня рвутся тысячи слов. Я так много хочу ей сказать, так много вопросов задать, но никак не могу выбрать, с чего начать.

– Моргана ушла, – говорю я.

Нимуэ отвечает не сразу.

– Мы знали, что так случится, – произносит она наконец. – Раньше, чем хотелось бы, да, но Артур ведь в безопасности, так? Ты справляешься.

– Артур в безопасности. Они с Гвен поженились. Три дня назад. Как и мы с Лансом – вчера.

– Понимаю. – Нимуэ слегка хмурит брови, пытаясь понять, к чему я веду.

И мне от этого чуть легче. Хорошо, что она не знает всего. Я качаю головой.

– Я считала себя такой умной, Нимуэ, – произношу я. – Я думала, что нашла способ удержать нас всех вместе. Нашла дорогу, которая привела бы нас к счастью. Моргана согласилась сковать свою магию… и Гвен тоже. И я думала, будто от этого всем станет только легче. Но стало хуже. Хоть они и понимали, что это к лучшему. И Гвен вышла за Артура, потому что сама так решила, никто не загонял ее в угол. Мы возвращались в Камелот. Все мы. Я думала, этого достаточно. Думала, это удержит нас вместе. Но этого не хватило.

Нимуэ молчит, но теперь она совсем не выглядит удивленной. Лишь уставшей.

– Элейн, – произносит она так, словно преду-преждает меня.

Но в предупреждениях я не нуждаюсь.

– Вы ведь все знали, так? – спрашиваю я.

– Большинство судеб можно изменить, – осторожно отвечает она. – Но некоторые из них затвердевают быстрее остальных. Когда доживешь до моих лет, ты поймешь разницу. Ты будешь по-другому смотреть на людей, научишься всматриваться в саму суть, замечать, как они растут, какой делают выбор. Ты поймешь о них все еще до того, как они сами это поймут.

– Тогда почему? – цежу я сквозь сжатые зубы. – Зачем вы вообще привели нас на Авалон? Почему заставили думать, будто я смогу что-то изменить, что смогу их спасти?

На эти вопросы у нее нет ответов. По крайней мере сейчас. Она отводит взгляд и делает глубокий вдох.

– Когда Артур и Моргана прибыли к моим берегам, она держала его за руку очень крепко. И когда я подошла к нему, она решила, будто я ему угрожаю. Знаешь, что она сделала? Встала между Артуром и мной. Это был инстинкт – защитить его, даже если для этого ей пришлось бы пострадать самой. Ей было шесть. И я посмотрела в ее злые, недоверчивые фиолетовые глаза и понадеялась. Это было глупо. Мне стоило догадаться. Но надежда – забавная вещица. А потом появилась Гвен, дикая и неспокойная, чудовище, а не девочка, да, но она так сильно любила их обоих. Она скорее бы разорвала этот мир в клочья, чем навредила им. И Ланселот… фейри-мальчик, который не боялся людей, который принял их как своих. Для меня немыслимым было то, что они смогут причинить друг другу столько боли. И ты должна это понимать… ты ведь тоже не думала об этом. И моя надежда росла. Но потом на остров прибыла ты, и я все поняла.

– Я? – охаю.

Она склоняет голову, внимательно вглядываясь в мои глаза. Она хочет, чтобы я ее поняла. Но я не могу.

– Скажи, Элейн, что случится потом? – спрашивает она. – После того, как Моргана уйдет во тьму, после измены Ланселота и Гвиневры, когда Артур останется один на поле боя, один – против Мордреда?

Я открываю рот. Закрываю его.

– Не знаю, – признаюсь я. – Он умрет…

– Ты видела, как он умрет? – спрашивает она.

Я копаюсь в своих воспоминаниях. Вижу, как меч Мордреда ранит Артура в живот. Вижу, как Артур хромает к берегу, опираясь на Гавейна, истекая кровью.

Но я никогда не видела, как свет покидает его глаза.

– Вот что я поняла, когда ты прибыла на Авалон, – продолжает Нимуэ, не дожидаясь от меня ответа. – То, что выбито в камне, пройдет, и этого не изменить. Но после? То, что будет после, мы изменить можем. Это будущее мы в силах спасти. Заплатив великую цену.

Я вспоминаю Ланселота, который принимает свою судьбу. Вспоминаю Моргану, которая стирает окровавленную рубашку, сшитую моими руками.

– Ланселот умрет, – говорю я.

Нимуэ колеблется, а потом кивает.

– Ему не суждено прожить дольше. И если бы даже ты смогла защитить его от всех мечей и всех стрел, его убил бы упавший с неба камень. Ланселот – герой, Элейн. А герои долго не живут.

– И Моргана станет на сторону тьмы.

Нимуэ снова кивает.

– Это было предсказано. Ты видела ее на Авалоне.

– Она станет богиней смерти.

– Ужаснейшее из наказаний, которые готовят Дева, Мать и Старуха для своих детей, – соглашается Нимуэ. – К тому моменту они со смертью будут знакомы не понаслышке. Ее руки испачкаются в крови. На ней повиснет долг, который она никогда не сможет заплатить.

Я сглатываю.

– А Гвен? – спрашиваю я.

Нимуэ вздрагивает.

– Гвен изгонят в монастырь, – шепчет она. – И она умрет так, бессильная, одинокая и несчастная. Она никогда больше не сядет на лошадь, никогда не поднимет меч, никогда не почувствует тепло солнца на своей коже и траву под ногами. Для нее останутся лишь каменные стены и спертый воздух.

Меня начинает тошнить. Снова.

– Но если Артур выживет, – говорит Нимуэ. – Этого будет достаточно.

Проходит вечность, в которую я не могу произнести ни слова. Я не могу даже понять вес ее слова, все эти смыслы. Я видела другое будущее, и мне хочется ей об этом сказать. Я точно его видела. Но она права… те счастливые жизни были вплетены в паутину, слишком хрупкие для того, чтобы сбыться.

– Вам стоило мне все рассказать, – произношу я наконец. – Не нужно было позволять мне верить в то, что я смогу все изменить. Что я могу изменить хоть что-то.

– Но ты можешь, – мягко говорит Нимуэ. – И ты уже изменила. Может, мне стоило быть честнее, но ты не была готова. Не была готова понять, как важно то, что наступит после конца. Ты увидела бы лишь смерть и разрушение и сразу же сдалась, утонула бы в глубинах отчаяния, и ничто не смогло бы вытащить тебя на поверхность. А ведь ты нужна Артуру.

«Каков твой предел, Элейн?»

– А что же насчет моих собственных нужд? – Мой голос дрожит.

Нимуэ грустно улыбается.

– Ты нуждаешься во всех них. Поэтому ты сейчас поднимешься, утрешь слезы и убедишься в том, что Артура в самом деле коронуют.

Лучи солнца уже пробиваются над горизонтом, когда я возвращаюсь в комнату и снимаю платье. Заползаю в кровать и прижимаюсь к Ланселоту: запоминаю его тепло, то, как нежно он меня обнимает, какие издает звуки и как его щетина царапает мое плечо.

Закрываю глаза и стараюсь ни о чем не думать. Стараюсь не плакать.

Когда все подойдет к концу, когда наши пути разойдутся, я вспомню не боль, не разбитое сердце, не предательство. Я вспомню сегодняшний день. И улыбнусь.

42

Слухи о нашей победе в Лионессе добираются до Камелота раньше нас самих: нас приветствует радостная толпа, втрое больше, чем та, которая провожала. Артур стесняется, но хорошо это скрывает: машет и улыбается в ответ.

Гвен старается изображать из себя типичную деву в беде, покорную и прекрасную, но по ней видно, что это доставляет ей столько же удовольствия, сколько дамское седло, к которому она до сих пор не привыкла.

Мерлин встречает нас на ступеньках замка вместе с Моргаузой и Мордредом, на лицах их написано, что они вообще нас не ждали. Мы слезаем с лошадей и подходим ближе. Мерлин склоняет голову.

– Слышал, что вы возвращаетесь с победой, юный принц, – произносит он, а затем поворачивается к Гвен. – И с женой. Стало быть, ты добился того, чего не смогли сделать ни твой отец, ни остальные. Но осталось еще одно испытание – сложнее предыдущих, даже вместе взятых. Но закончится все быстрее, потому что путь туда недалек. Пойдемте.

Мерлин поворачивается и идет в замок, Мордред и Моргауза – следом. Нам остается лишь поспешить за ними.

Мерлин проводит нас по замковым коридорам к дворику в самом его центре. Это не главный двор, в котором всегда полно народу, а маленький, чуть восточнее. Здесь нет ничего, кроме освещенного одиноким лучом солнца серого камня. Но замираю я не из-за этого вида.

– Что такое? – спрашивает меня Ланселот, но я едва его слышу.

Все мое внимание приковано к мечу, который торчит из камня – мечу, усыпанному рубинами и золотом.

– Экскалибур, – шепчу я, больше для себя, чем для Ланселота.

Но Мерлин умудряется меня услышать и приподнимает брови.

– В самом деле, леди Элейн. – Он подходит к мечу и опускает свои бледные тонкие пальцы на его рукоять, а потом резко дергает вверх, но клинок, конечно, не поддается. – Легенды говорят, что Экскалибур принадлежал самому первому королю Камелота. Его подарила сама Леди Озера – Вивьен. После смерти короля Вивьен и ее магия похоронили меч в камне. И лишь истинный король Камелота может вытащить его. Многие пытались, но до сего дня никому это не удавалось. Даже твоему отцу.

Артур хмуро оглядывает меч.

– Значит, задание невыполнимо, – медленно произносит он. – А Мордред уже пробовал?

Артур переводит взгляд на своего сводного брата.

– Даже не один раз, насколько я знаю, – отвечает Мерлин, и Мордред хмурится еще сильнее. – Но все же в моих глазах его притязания на трон куда прочнее, чем твои. Он из Камелота, он учился этому. И его верность не поддается сомнению. Если ты хочешь оспорить его притязания, то должен проявить себя. Вытащи меч из камня – и корона твоя.

Артур хмурит брови.

– Прямо сейчас? – спрашивает он.

Мерлин склоняет голову в сторону меча.

– Попробуй. – Он подталкивает Артура.

После всего того, что случилось в Лионессе, это задание должно показаться ему легким. Между ним и короной остался всего один шаг. Одно движение.

Но Артур не идиот. Он понимает: это ловушка. Я буквально вижу, как поворачиваются колесики в его голове, когда он хватается за меч и ставит ногу на камень, чтобы удобнее было тянуть. Он не ожидает чуда, но все равно тянет со всей силы.

Меч, конечно же, не поддается.

Моргауза тут же улыбается и хватает Мордреда за руку, но тот хмуриться не перестает и отмахивается от своей жены.

– Это невозможно, – замечает Артур.

Мерлин окидывает его задумчивым взглядом.

– Я так не думаю, юный принц. У тебя есть день на то, чтобы вытащить меч из камня и предъявить претензии на трон. Если ты не сделаешь этого до захода солнца, то корона достанется Мордреду.

Когда толпа расходится, я оставляю Артура с группкой доброжелателей: среди них я вижу и тех, кто не позволил своим сыновьям присоединиться к его последнему походу. Полагаю, теперь они решили сменить приоритеты, даже несмотря на то, что последнее испытание кажется невыполнимым.

Я остаюсь во дворике вместе с Ланселотом и Гвиневрой, подхожу к мечу и пытаюсь вытянуть его сама. Я и не ожидала, что он тут же выскользнет из камня, просто хотела попробовать. Почувствовать тяжесть эфеса в руках. И так подумала не только я: стоит мне отойти, как меч пытается вытащить Гвен, а потом и Ланселот. Но он не поддается.

– Это невозможно. – Гвен качает головой.

– Кажется, что так. – Я закусываю губу.

Я видела этот меч в руках Артура. Видела Моргану, отдающую его Акколону. Видела Артура, который падет на поле битвы, сжимая его в руках. Это будет его меч – я уверена в этом так же, как в том, что меня зовут Элейн, – но я не знаю способа достать его.

– Не ломай голову, Элейн, – воркует знакомый голос.

Моргауза подходит к нам: движения ее изящны и аккуратны. Все же странно видеть лицо Морганы на той, кто так сильно от нее отличается.

– Артур достиг того, чего не удавалось никому, – продолжает она. – Но достать этот меч из камня не смог никто, и Мерлину об этом известно. Сомневаюсь, что даже он сам может это сделать. Но также ему известно, что трон не должен пустовать.

– Мордред уничтожит эту землю, – отвечаю я. – Я уважаю твое желание защитить своего мужа… или брата? Прости, генеалогия – штука сложная. Как мне лучше его называть?

Улыбка Моргаузы становится еще притворнее.

– Если бы умела думать головой, то давно бы взяла в охапку своего фальшивого принца и покинула Камелот до коронации… короли частенько казнят тех, кто пытался занять их трон.

– Тогда тебе повезло, потому что Артур слишком благороден, чтобы даже задумываться об этом, – вклинивается в разговор Гвен. – Кажется, мы не встречались, хотя я много о тебе слышала. Кажется, я знаю тебя, словно родную сестру. Моргана передает привет, кстати.

При упоминании Морганы Моргауза улыбается.

– Хорошо, что вы оставили ее с чудовищами. Я и не подозревала, что ты такая жестокая, Элейн. Вот так просто бросить подругу… – Она цокает языком, словно строгая учительница.

– Должно быть, тебе легче дышится, когда сестры нет рядом, – отвечаю я, стараясь унять поднявшуюся в глубине вину. – Но я бы на твоем месте не торопилась. Я тебя больше не боюсь, Моргауза.

Она смеется, не разжимая губ.

– Артур потерпит неудачу, и вы вместе с ним, – обещает она, и ее слова остры, словно иглы. – И тогда я стану королевой и сожгу вас за измену. Может, даже отправлю армию за головой своей дорогой сестрицы

Сомневаюсь, что она говорит правду, но все равно усмехаюсь.

– Пошлешь армию, потому что боишься связываться с ней сама? Много же ты знаешь… я так же бесстрашна, как и она. Я могу сломать тебе шею, и, уверяю тебя, мне совсем не будет тебя жаль.

В глазах Моргаузы мелькает что-то, похожее на страх.

– Ты лжешь.

Я пожимаю плечами.

– Может, и лгу, – отвечаю я. – Если хочешь проверить, прошу… назови имя Морганы еще раз.

На секунду мне кажется, будто Моргауза вот-вот поймет, что я блефую, но потом она сжимает челюсти, разворачивается и устремляется к замку, оставляя нас позади.

– Ты ведь не сможешь этого сделать, – неуверенно протягивает Ланселот.

Я снова пожимаю плечами.

– Думаю, смогу. Но я не солгала. Никакого больше колдовства… до тех пор, пока Артура не коронуют и я не отыщу способ вернуть магию Гвен и Моргане. Но Моргаузе об этом знать необязательно.

– Не знала, что ты так умеешь, Элейн, – с гордостью произносит Гвен.

Я качаю головой, не принимая комплимента. От этого мне еще больше хочется увидеть Моргану. Она была права. Это она сотворила меня.

– У нас осталось всего несколько часов, чтобы выяснить, как вытащить этот меч из камня, – напоминаю я. – Нельзя терять ни секунды. Встретимся в башне… я скоро подойду и сама, но сначала мне надо кое с кем поговорить.

Я нахожу Мерлина в галерее в северной части двора. Он стоит, прислонившись к колонне и скрестив руки на груди, и совсем не кажется древним: он больше походит на подростка, которому невообразимо скучно. А потом он замечает меня, отходит от колонны и размыкает руки.

– Леди Элейн, – приветствует он меня, а потом замирает и склоняет голову к плечу. – Простите… леди Озерная. Примите мои поздравления.

– Благодарю, – отвечаю я. – Будет ли самонадеянным предположить, что вы меня ждали?

– Может быть. – Он приподнимает уголок рта. – Но вы не ошибетесь. Полагаю, Нимуэ вы обо всем сообщили. Она осталась довольной вашей свадьбой?

Я кривлюсь, заслышав имя Нимуэ. Прошло уже несколько дней после нашего с ней разговора, а я все слышу ее слова, снова и снова… о неизбежном будущем, о будущем, которого она не планировала избежать. Мертвый Ланселот, Моргана – богиня смерти, запертая в монастыре Гвиневра… сокрытая от солнца, свежего воздуха и всего того, что делало ее Гвен.

И я. Что будущее приготовило для меня? Я так и не спросила об этом Нимуэ. Наверное, забыла. Мне столько всего пришлось переварить. Но это ведь неправда. Не совсем правда. Какая-то часть меня знала, что Нимуэ ответит честно, не утаит ничего. И я этого не хотела. Я не хотела знать.

– Не хочу о ней говорить, – бормочу я. – Кажется, вы выдали Артуру невыполнимое задание.

Он приподнимает одну бровь.

– Может, оно лишь кажется невыполнимым, но это не так. Я не играю в игры, Элейн. Если Артур в самом деле король, то я сделаю все возможное, чтобы помочь ему. А если нет… что ж, тогда на троне ему не место.

– А Мордред подходит на эту роль?

Мерлин не отвечает – лишь качает головой.

– Скажи, вернулся бы Артур с победой из Лионесса, если бы не ваши советы? – спрашивает он. – Я так не думаю. Он бы погиб, едва перешагнув границу.

Что-то внутри меня обрывается.

– Я – всего лишь советница. Как и Ланселот. Как и Моргана, пусть ее здесь больше нет. Это наш долг.

– Ах да, – в его темных глазах мелькает понимание, – Моргана. Она ведь отправилась в Лионесс вместе с вами, но обратно не вернулась. Позвольте спросить, что же случилось?

«Я нашла свой предел, Элейн. А где же твой?»

Я не отвечаю, и Мерлин поджимает губы.

– Это было предсказано. – Он понижает голос. – И вы это знаете.

Я не отвечаю.

– Нимуэ сказала, что это можно изменить, – наконец произношу я. – Я думала, что фейри не могут лгать, но она никогда в это не верила.

Мерлин задумывается.

– Может, будущее можно было изменить. Но Нимуэ этого не захотела. Может, путь, на который она вас направила, устраивает ее.

Путь, на который она нас направила.

Дорога, ведущая к руинам… к смерти всех нас, кроме Артура, хотя с ним произойдет много ужасных вещей. Просто в конце он будет жить… стоит ли оно того?

– Нимуэ хочет, чтобы в Альбион вернулась магия, – объясняю я. – А вы хотите это предотвратить.

– А ты? – спрашивает он. – Чего хочешь ты?

И я понимаю, что Нимуэ никогда не задавала мне этот вопрос. За все то время, что я ее знала, она об этом даже не подумала. Артур казался важнее. Артура я должна была ставить превыше всего. И это никогда мне не мешало. Не бередило раны, как у Морганы или Гвен. Но сейчас… сейчас все изменилось.

– Я хочу защитить тех, кого люблю, – отвечаю я. – Включая Моргану. Нимуэ верит, что ее смерть… и Ланселота, и Гвен, и моя тоже… это небольшая плата за воссоединение Альбиона и Авалона. И если бы меня спросили об этом пару дней назад, я бы с этим согласилась.

– А теперь?

– Теперь я не уверена. – Я произношу эти слова вслух впервые, и часть меня ждет, что меня тут же ударит молнией.

Я словно предаю кого-то. Это кажется почти богохульством, и я должна погибнуть на месте. Но ничего не происходит.

Мерлин молчит, а потом кивает.

– В тебе появилась новая сила, Элейн. Я чувствую ее. Но она не принадлежит тебе.

Я не собираюсь этого отрицать.

– Это магия Морганы и Гвен, – объясняю я. – Мы думали, что так будет лучше. Сила Морганы была слишком велика, а Гвен… что ж, тогда это казалось честным. И они обе на это согласились, хотя мы думали, что это временная мера.

– Думали?

Я колеблюсь всего мгновение. Я не доверяю Мерлину, но в этом вопросе хочу открыться ему больше, чем Нимуэ.

– Я попыталась вернуть Гвен ее магию. И не смогла.

Мерлин отвечает не сразу.

– Вы столкнулись с силами, которых не понимаете. – Он качает головой. – С магией, которую не понимаю даже я. Но вот в чем я уверен: у всего есть цена.

– Вы думаете, я не смогу все исправить?

Он пожимает плечами.

– Я этого не говорил. Но, может, цена эта окажется неподъемной.

– Что, остались только гипотезы? – спрашиваю я.

Он снова пожимает плечами.

– У меня нет ответов на вопросы, которые никогда еще не задавали.

– Приятного мало.

– А оно и не должно успокаивать, – отвечает он. – Но вот что я знаю: в тебе заключена сила, которая слишком велика для одной девушки. Ты не доверяла своим друзьям… почему должна доверять себе?

Я задумываюсь. Я обещала, что не буду использовать магию в своих целях, но уже нарушила это обещание. Дважды. Меньше чем за неделю.

– У нас не было другого выбора. – Но это не ответ.

Мерлин улыбается.

– Может, есть и другой вариант. Я могу сковать твои силы – и их тоже.

Не знаю, что и сказать, потому говорю:

– Вы сумасшедший.

Он пожимает плечами.

– Мне часто это говорили. – Кажется, его это совсем не задевает. – Но ты видела будущее, Элейн. Много разного будущего. Скажи, много ли хорошего сделает для вас магия? Предотвращает ли она несчастья? Спасает ли добро, накажет ли зло? Когда мир будет гореть… спасет ли магия всех? Или только зажжет спичку?

Открываю рот, но тут же его закрываю. Потому что Мерлин, кажется, прав. Все, что являлось мне в видениях… доказывает лишь одно: магия не решет проблемы. Из-за магии они появляются.

Вдруг магия погубит всех нас?

– Не нужно мне отвечать, Элейн, – произносит Мерлин, потому что я молчу. – У тебя и так появилось достаточно пищи для размышлений. Но спроси себя вот о чем: станет ли твоя дорога легче, если на тебя не будет давить долг?

Я сглатываю, но Мерлин замечает мои сомнения. И улыбается.

– Ты только что вышла замуж, Элейн, – продолжает он. – У тебя впереди все будущее. Будущее, в котором может произойти все что угодно. Только представь… никаких предзнаменований, никаких ужасов. Никакого сумасшествия, которое поглотило твою мать. Представь: ты могла бы быть счастлива.

Самое худшее – я могу представить. Это будущее пыталась вылепить для меня мать, но тогда я не была к нему готова. А теперь… теперь у меня есть выбор. Тогда я не понимала, что под жестокостью скрывается настоящий дар.

– Я подумаю об этом, – произношу я и ненавижу себя за каждое произнесенное слово.

Но Мерлин продолжает улыбаться и чуть склоняет голову.

– Тогда мы скоро снова поговорим.

43

Не существует будущего, в котором Артур вынимает меч из камня.

Я сижу в комнате уже несколько часов, Гвен, Артур и Ланселот со мной, в моей башне. Я всматривалась в сияющие белые нити так долго, что у меня начал туманиться взгляд. И всякий раз я вижу одно и то же.

Артур подойдет к мечу, вокруг него соберется толпа: люди выглядывают даже из окон, выкрикивая его имя. Он схватится за эфес Экскалибура обеими руками, и на мгновение мир задержит дыхание, и все будет так, как и должно. А потом Артур потянет меч со всей силы и…

Ничего.

Каждый раз, когда я заглядываю в будущее, у Артура ничего не получается.

– Но ты ведь видела, что он станет королем, – напоминает Гвен, когда я снова качаю головой.

– Видела, – подтверждаю я.

– И ты видела в его руках Экскалибур, – добавляет Ланселот.

– Видела, – повторяю я.

– Тогда в этом нет никакого смысла… – тянет Гвен.

Артур затих – сидит у окна и думает. Чувствует, что я смотрю на него, и оборачивается.

– Мерлин знает, кто ты, – произносит он. – Он знал, что ты используешь свой дар, желая помочь мне. Может, он нашел способ тебя остановить.

Я киваю, вынимая нити из станка. Я не рассказала им о своем разговоре с Мерлином, но его слова все еще звучат в моей голове. Сидя за станком и пытаясь соткать будущее… я задаюсь вопросом: смогу ли расстаться со своим даром?

Прежде я бы ответила твердое «нет». Конечно, я не мыслила расставания со своим даром. Как и сказала Моргана: магия была ее частью. Она не знала, кем станет, когда лишится ее. Но она это пережила. И Гвен смогла покинуть Лионесс. Может, и я все же смогу справиться без своих видений.

В жизни без них найдутся и преимущества.

Пытаюсь сосредоточиться на станке.

– Я не могу увидеть то, что последует за еще не принятым решением, – произношу я. – Для начала нужно хотя бы о чем-то подумать. Это не невыполнимое задание, но это загадка. И мой дар не поможет ее разрешить.

Гвен качает головой.

– В этом нет никакого смысла, – повторяет она. – Как думаете, сколько людей пыталось вытащить меч из камня? За сотни-то лет? Тысячи. Может, даже миллионы. В любом случае были и те, кто сильнее Артура… без обид, Артур.

– Какие обиды? – мягко отвечает он. – Ты права… ни один человек еще не смог этого сделать.

И его слова наталкивают меня на мысль.

– Нет! – Я поднимаюсь с места. – Ни один человек не смог этого сделать… тут ты прав. Но что, если это попробует сделать не один человек?

– В каком смысле? – Ланселот хмурится.

– Загадка Мерлина и так сбивает с толку, не добавляй к ней еще одну, – просит Гвен.

Лишь Артур молчит, глядя на меня сияющими глазами.

– Что ты задумала, Эл? – спрашивает он.

Я улыбаюсь, снова беру в руки нити и начинаю ткать.

– Я еще раз проверю свой дар. – Я оглядываюсь на Гвен, которая тут же хмурит брови. – Но для этого мне нужны будете вы все… как Моргане в Лионессе. И если я смогу это сделать, то и Артур сможет вытащить меч из камня, полагаясь лишь на свою силу, потому что он получит силу всех нас. И этого будет достаточно.

Это всего лишь план плана, в нем слишком много поворотов, слишком много «если». Я жду, что меня начнут отговаривать, но они этого не делают. Артур медленно кивает.

– Это возможно? – Его осторожный взгляд цепляется за станок.

Я закусываю губу.

– Если я смогу выткать результат этого заклинания, то мы узнаем ответ.

– Нет, – произносит Артур и тем удивляет нас всех. – Никаких больше нитей. Если план сработает, то так тому и быть. Необязательно знать наверняка. Я доверяю тебе, Элейн.

Заклинание сковывания слишком опасно держать долго, потому мы приберегли его до того мгновения, когда все войдем во дворик и встанем вокруг Артура. До той секунды, когда его рука коснулась эфеса, а костяшки пальцев побелели.

И тогда я позволяю моей магии – магии Морганы, магии Гвен, напоминаю я себе, – вырваться на свободу.

Я чувствую, как она стекает по моим пальцам, как горит и обжигает. Мое сердце словно сжимает невидимая рука.

Ланселот придерживает меня за талию – может, я тоже служу ему якорем, кто знает. С другой стороны качается Гвен, впивается ногтями в ладони, скрывая боль. Я уверена, что мое лицо выглядит не лучше: прикусываю губу и сдерживаю боль, не отрывая взгляда от Артура.

Когда он тянет меч в первый раз, Экскалибур не поддается, но во второй… во второй раз он чуть сдвигается. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы толпа подступила ближе и охнула.

Но этого мало. Мне нужно зачерпнуть больше. Я мысленно извиняюсь перед Ланселотом и Гвен, а потом тяну из них еще энергию, чтобы усилить заклинание. У меня подгибаются колени, хватка Ланселота становится крепче, словно он пытается удержаться на ногах, опираясь на меня.

А Гвен… Гвен теряет сознание и падает на землю.

Но когда толпа поворачивается к ней, Артур тянет третий раз, и Экскалибур поддается и выскальзывает из камня, словно нож из масла. Артур поднимает его над головой, и толпа взрывается криками.

Моя сила возвращается волнами, по коже бегут мурашки.

Мы это сделали.

Меня накрывает эйфорией, и голова кружится, даже когда мы с Ланселотом поднимаем Гвен. Она приходит в себя, моргает, а потом замечает в руках Артура Экскалибур. И улыбается.

– Сработало, – шепчет она так, словно сама не может в это поверить, и я сжимаю ее плечо.

– Сработало, – отвечаю я. – Мы привели в Камелот короля.

44

Корона ему велика. Она нависает над бровями Артура, и оттого он выглядит куда моложе своих двадцати трех лет – как ребенок, который решил померить одежду отца. И это не только из-за короны. Он неуклюже замер на возвышении в тронном зале и явно нервничает. Мы много раз репетировали его речь, но он так и не смог понять, куда девать руки, пускай я постоянно просила его держать их по швам, чтобы не выдавать своего волнения. Его рыжевато-коричневые волосы взъерошены, хотя пять минут назад, когда он только собирался взойти на возвышение, я собственноручно их поправляла. Не стоило и пытаться – волосы Артура никогда не лежат спокойно, – но я хотела сделать его немного похожим на короля.

В душный зал набились сотни придворных – все хотят посмотреть на коронацию. Сотни глаз судят Артура от макушки до пят – сотни глаз со всего Альбиона, не только из Камелота. И каждая пара замечает каждую складку на его костюме, каждую каплю пота на его лбу. Он, должно быть, чувствует направленные на него осуждающие мысли, дурные пожелания, но это не способно его сломить. У меня бы так не получилось.

Его взгляд гуляет по залу и ненадолго останавливается на мне. Я киваю и улыбаюсь ему, стараясь поддержать, но это не особо помогает. Артур все еще выглядит так, словно его сейчас стошнит.

– Если он потеряет сознание, мне что, придется его оттуда стаскивать? – спрашивает Ланселот, который стоит слева от меня.

Я хочу ответить, чтобы он так не шутил. Конечно, Артур не потеряет сознание. Но стоит мне об этом подумать, как Артур чуть качается. Может, мне показалось и это луч света неудачно отразился от витража, но Артур, кажется, еще и позеленел.

– Да. – Я не отрываю от Артура взгляда. – Но тебе необязательно его нести, Ланс. Пусть просто обопрется на тебя, сделает вид, что вполне себе держится на ногах. Ему нельзя показывать слабость, иначе слабым его и запомнят. Артур Пендрагон, король, который свалился в обморок, как только на его голову водрузили корону.

Подмышки Артура темнеют от пота, красный бархат становится багровым, но стоящая рядом Гвен выглядит достаточно уверенной, чтобы Артур казался настоящим королем.

– Повторяй за мной, – говорит Мерлин. – Я, Артур Пендрагон, первый своего имени, клянусь защищать Камелот и Альбион от всех угроз с той стороны границ и с этой. Клянусь править честно и справедливо. Клянусь защищать свой народ до последнего дыхания.

Артур повторяет, и его голос разносится по залу, чистый и громкий. Артур словно сам вьет заклинание, очаровывая придворных: они забывают о своих кознях, о том, что не считают его королем. Никто больше, посмотрев на него, не увидит неуклюжего деревенщину. Никто не посмеет назвать его неловким. Артур доказал, что он – сын своего отца, тот, кто может объединить королевства, истинный король, достойный править всеми. И когда он начинает говорить, все придворные смотрят только на него, павшие под натиском его харизмы.

У меня есть видения. У Гвен и у Морганы – их магия. У Ланселота – ловкость, и скорость, и сила. Но Артур… Артур – единственный человек среди нас. Его харизма природная, да, но он взращивал ее. Тренировал. Не могу и представить, что когда-нибудь увижу, как кто-то держит внимание такой толпы. И это тоже своего рода магия.

– Вот бы Моргана могла это увидеть, – шепчет Ланселот, и слова эти будто бьют меня под дых.

Я не могу забыть ее вопроса. Где же мой предел?

– Да, – отвечаю я Ланселоту, и это правда.

Я никогда не забуду наш последний разговор, но Моргана должна была быть здесь. Она должна была это увидеть. Должна была стать свидетелем того, ради чего стольким пожертвовала. Может, тогда она стала бы чуть счастливее. Хотя… сомневаюсь. Может, однажды она посмотрит на Артура с улыбкой… но день этот настанет еще очень нескоро.

45

– Как думаешь, скоро это случится? – спрашивает Гвен после коронации, когда Артура окружает толпа, лопающаяся от поздравлений и лести. Даже о Гвен все забыли: ей улыбаются, но уважения не выказывают. Она ускользает оттуда с легкостью и быстро находит меня и Ланселота на самом краю.

– Что? – переспрашиваю я, отрывая взгляд от Артура.

Она моргает и хмурится.

– Перемирие с Авалоном, – медленно произносит она. – Знаешь, то, ради чего мы все это затеяли.

Она кивает в сторону Артура и добавляет:

– Скоро ли магия перестанет быть запретной, чтобы мы с Морганой получили свою обратно?

Я закусываю губу, вспоминая о своем разговоре с Мерлином. Возвращение их магии может слишком дорого стоить.

– Не думала, что ты так сильно по ней скучаешь, – осторожно начала я.

Слова Мерлина не оставляют меня. И я чувствую на себе его взгляд, но не могу поднять головы. Я все еще не ответила ему: с тех пор как он предложил избавить от магии и меня саму, ничего не изменилось.

Да, в наших жизнях не останется магии. Но это будут счастливые жизни. Жизни без отчаяния, к которому подтолкнула нас Нимуэ.

Гвен пожимает плечами, но не смотрит на меня.

– Поначалу я совсем по ней не скучала, – признается она. – Но здесь… вдали от всего того, что я люблю… почти всего, что я люблю, ладно. Здесь нет солнечного света и свежего воздуха, если не считать прогулок по крошечному саду. На лошадях я тоже не каталась с приезда. А когда спросила у служанки, где я могу найти лук и стрелы, она засмеялась. Как будто я пошутила.

– Полагаю, она так и подумала. Леди не занимаются стрельбой, Гвен. Я ведь тебе об этом говорила.

– А еще ты говорила, что мы сможем это изменить, – напоминает она.

«Но это было раньше, – хочу сказать я. – Когда Моргана еще была с нами. Когда я думала, что у нас есть шанс стать счастливыми».

– Ну не все же сразу. – Я растягиваю губы в улыбке.

– А договор с Авалоном? – спрашивает она. – Это ведь приоритетная задача. Таким должен быть его первый указ. И когда Моргана вернет себе магию…

Гвен замолкает, так и не закончив мысль.

Я приподнимаю брови.

– А я-то думала, что ты поклялась никогда ее не прощать. Полагаю, мне стоило об этом догадаться… вы всегда друг друга прощали.

Но простишь ли ты меня? Если я не смогу вернуть тебе твою магию? Если отдам и свою тоже? Простишь ли ты меня, если я этого не сделаю и ты окажешься в монастыре до конца своих дней? Прощу ли я тебя?

– Нам просто нужно время. – Я стараюсь об этом не думать.

Гвен медленно выдыхает – это хорошо знакомый мне звук. Обычно после него следует взрыв. Множество жестоких слов, которые Гвен на самом деле не имеет в виду. Топот ног. Стук закрытых дверей и другие признаки буйных вспышек. Но на этот раз Гвен выдыхает еще медленнее, а потом словно сдувается прямо на моих глазах: плечи ее опускаются, а голова склоняется вниз.

– Как скажешь, Элейн, – произносит она.

Она исчезает в толпе, подходит к Артуру, и мы с Ланселотом остаемся одни. Он протягивает руку и касается моей талии. Ланселот молчит, но я уверена, что у него есть парочка вопросов.

– Что ты думаешь о мире без магии? – тихо спрашиваю я. – Гипотетическом. Если Артур не подпишет договор с Авалоном. Если я не верну магию Моргане и Гвен?

Он хмурится, но не злится. Он в самом деле задумывается над моим вопросом, словно за ним не скрывается тот факт, что в мире без магии Ланселот лишится своего дома и никогда не увидит мать.

– Думаю, ты не спрашивала бы меня о том, в чем не видела бы хорошего, – произносит он наконец. – Это ведь не Нимуэ тебя надоумила?

– Нет, – признаюсь я. – Нимуэ нужен этот договор. Она делала все ради его заключения еще до нашего рождения. Но у меня есть причины полагать, что она совсем не думает о том, как это отразится на нас.

Ланселота совсем не удивляет это открытие. Впрочем, с чего бы? Он понимает фейри куда лучше остальных.

– А Мерлин? – спрашивает он и, должно быть, улавливает мою растерянность, потому что тут же улыбается. – Ты говорила с ним до того, как Артур вытащил меч из камня. И с тех пор какая-то тихая. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Я просто обращаю на тебя внимание.

– Я не уверена, каковы причины… но Мерлин хочет разделить мир фейри и мир людей. Не уверена, что так будет лучше.

Ланселот сжимает губы в тонкую линию.

– Помнишь, что я однажды рассказал тебе про фейри?

– Лучше бы тебе уточнить, – отзываюсь я. – Ты много чего говорил.

– Об их жизнях, – поясняет он. – Главное отличие людей от фейри.

Я киваю, и Ланселот продолжает:

– Может, Мерлин не фейри. А может, и фейри. Понятия не имею. Но он точно бессмертен. Они с Нимуэ смотрят на мир похожими взглядами – с высоты. Для них мы – лишь фигурки на игровой доске.

Я медленно выдыхаю и качаю головой.

– Я устала от игр, правил которых не знаю, – признаюсь я. – Я даже не знаю, на чьей я должна быть стороне. Нимуэ или Мерлина? Людей или фейри?

Ланселот задумывается, а потом отвечает:

– Разве у тебя нет третьего варианта?

Тем вечером мне не снится будущее. Вместо этого ко мне является мать: мы стоим у реки, у той самой реки, где всего несколько дней назад я вышла за Ланселота. Но теперь река вовсе не спокойна: она бурлит и кипит. И когда я подхожу поближе, сердце заходится у меня в груди.

– Вот ты где, Маленькая Лилия, – произносит мать, словно давно меня здесь ждет.

Я отталкиваю страх и встаю с ней рядом. Она отрывает взгляд от воды и смотрит на меня так внимательно, словно хочет нарисовать мой портрет.

– Я уже задавалась вопросом, что останется от тебя, если те, кого ты любишь, отколют по кусочку… – говорит она, и ее холодные пальцы касаются моей щеки.

Я стараюсь не вздрагивать, но и не подаюсь вперед.

– Скажи, ты нашла ответ на этот вопрос?

Я закрываю глаза – словно это поможет мне не увидеть правды. Но я чувствую ее костьми. Ее не утаишь.

– Я думала, что стала такой благодаря Моргане, – говорю я. – Что она сделала меня сильнее, наглее и могущественнее. И так оно и есть. Но Гвен… Гвен сделала меня храброй. Не бесстрашной, но храбрее, чем я мечтала. И ты тоже помогла мне стать той, кто я есть. Ты сломила меня, превратила в тень самой себя, я боялась всего и вся и не смела желать ничего для себя.

Я открываю глаза: сделали ли ей больно мои слова? Но если и так, она этого не показывает. Не стала бы показывать. В конце концов, это не моя мать, это всего лишь ее тень, живущая внутри моей головы. Призрак, от которого я не могу избавиться.

– Ты сотворила меня, – повторяю я. – И ты делала мне больно. И ты так и будешь причинять мне боль. Так что же останется, когда все кусочки исчезнут?

Я делаю глубокий вдох. Запах речной воды меня успокаивает. И свежий воздух тоже. И деревья. В первый раз на моей памяти я чувствую покой.

– Останусь я, – отвечаю я матери. – Я. Все, чем я являюсь, все, что сотворила я сама. Может, ты придала мне форму, подобно вазе, но в конце концов, когда кусочков не останется, я не разобьюсь.

Мать смотрит на меня, а потом кивает, и на губах ее расцветает улыбка.

– Где твой предел, Элейн? – спрашивает она голосом Морганы. И на этот раз у меня есть на это ответ.

Но я не говорю ничего. Я вхожу в ревущую реку и позволяю течению меня унести.

46

Я просыпаюсь.

Луна все еще висит высоко в небе, а рука Ланселота лежит на моей груди, теплая и тяжелая. Ночь тиха, и я слышу, как бьется его сердце.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Стараюсь двигаться осторожно, но Ланселот ворочается и открывает глаза.

– Еще даже не утро. – Он переворачивается на спину и тянет меня за собой.

Я сворачиваюсь клубком и кладу голову ему на грудь. Он бормочет что-то бессвязно и прикрывает лицо рукой, а потом проводит пальцами по моим волосам.

– Твои волосы у меня во рту, – произносит он, и я смеюсь, хотя от смеха мне больно.

Это такой простой момент. У нас таких впереди тысяча. Потому что он в это верит.

И я понимаю, что должна сделать. Он говорил верно: я должна выбирать не между Мерлином и Нимуэ. Не кого-то из них. Но я пока не могу подняться. Не могу попрощаться с ним.

«Но это не прощание, – думаю я. – Я увижу его снова. Еще один раз».

Нимуэ сказала, что его смерть неизбежна, но теперь я знаю: когда я увижу его вновь, извиняться придется мне.

– Я тебя люблю, – шепчу я.

– Хм-м-м? – Он уже проваливается обратно в сон. – Уж надеюсь, ты ведь все-таки вышла за меня.

Сейчас он верит моим словам, но утром начнет в них сомневаться. И я никак не смогу это предотвратить и убедить Ланселота в том, что я его спасаю. В каком-то смысле. Но я не хочу заклеймить наш последний момент жалкими попытками. Вместо этого я поднимаю голову и целую его, нежно и неторопливо. Ланселот отвечает на поцелуй, его пальцы путаются в моих волосах. Он отстраняется и внимательно на меня смотрит.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Я улыбаюсь. И это так легко. Я улыбаюсь, потому что я здесь, с ним, и я счастлива, и это так просто.

– Все в порядке. – Это не ложь. – Просто пить хочу. Скоро вернусь.

Выскальзываю из его объятий и из постели, подхожу к двери и слышу, как он снова переворачивается и зарывается в подушку.

– Надо поставить у кровати кувшин, – сонно бормочет он. – Ты всегда хочешь пить.

Я замираю у двери и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него в последний раз. Лунный свет делает черты его лица еще более резкими. Так он еще больше похож на фейри.

«Возвращайся в кровать, – шепчет голос в моей голове. – Пока не поздно».

Но потом я вспоминаю пророчество матери. Его последние строки.

Она сломит обеих и погибнет сама.

Я так беспокоилась о первых двух частях, об ужасных поступках Гвен и Морганы, что не поняла: последняя уже сбылась.

Я сломила их, и Гвен и Моргану. Не нарочно. Не из злого умысла. Но я все равно их сломила. Однако сломанные вещи можно починить, и я знаю, с чего начать.

Теперь я знаю, где мой предел. Однажды я его пересекла и больше делать этого не собираюсь.

Артур все еще не спит, и это меня не удивляет. Он сидит в кабинете, в наряде с коронации – жакет расстегнут и перекинут через спинку стула, волосы взъерошены. Настоящая картинка.

Король, которого я сотворила.

Король, который в каком-то смысле сотворил меня.

Он поднимает голову, замечает меня и улыбается.

– Привет! Я думал, ты давно спишь. Дева, Мать и Старуха, и мне давно пора спать, но…

Он вдруг понимает, что я одета – не в ночнушку и не в наряд, в котором была днем, – и замолкает. На мне простое хлопковое платье – в нем я приехала с Авалона – и синий бархатный плащ.

– Куда-то собралась? – Он хмурится. – В такой час? Знаю, отец хотел, чтобы ты навещала его в Шалоте, но…

– Я возвращаюсь на Авалон, – перебиваю его я.

Артур неверяще на меня смотрит.

– Хочешь удостовериться, что с Морганой все в порядке? – медленно произносит он.

Качаю головой.

– Я не волнуюсь за безопасность Морганы… мне жаль того, кто захочет ей навредить, физически или с помощью магии.

Я практически вижу, как поворачиваются колесики в его голове – Артур пытается понять, что я задумала.

– Но ты вернешься? – шепчет он.

– Нет, – отвечаю. – Не вернусь.

Артур вскакивает с места, обходит стол и кладет руки мне на плечи.

– Эл, ты не можешь уйти. Ты мне нужна! Мы же хотим заключить мир с фейри, и я не настолько глуп, чтобы ожидать от Лионесса полной покорности. А еще Мордред…

Его голос дрожит, и это разбивает мне сердце, но я беру его за руки и сжимаю пальцы.

– Ты теперь король, – произношу я. – Мы помогли тебе занять трон. Но теперь ты король, и ты все это должен сделать сам. Ты справишься.

Он моргает.

– Видение?

– Правда, – отвечаю я. – От той, кто знает тебя лучше кого бы то ни было. Да, будет непросто, но я верю в тебя.

Артур сглатывает, отводит глаза и зажмуривается.

– Передай Моргане, что я сожалею. – Он снова переводит на меня взгляд.

– А ты скажи то же самое Ланселоту.

Артур кивает.

– А… мы ведь увидимся вновь? Однажды?

В его голосе столько надежды, что у меня сдавливает грудь. Дышать не получается. Я отпускаю его руки и обнимаю его, прижимая покрепче.

– Однажды, – обещаю я, надеясь, что этот день наступит нескоро.

Отхожу назад и одариваю его самой яркой улыбкой, на которую только способна.

– Ты станешь великим королем, Артур. Самым великим. Для этого я тебе не нужна.

Не думаю, что он поверил, но я не могу его в этом винить. Мы с ним вместе росли, и я привыкла видеть его рядом. И не только его, но и Гвен, и Моргану, и Ланса тоже… не знаю, смогу ли теперь быть одна. Но мне придется обойтись без них. И Артуру тоже.

Он падет. Нимуэ в этом уверена. Это видение, которое не изменить. Мордред ударит его, и Артур падет, потому что так было предсказано. Нимуэ кажется, будто без меня не обойтись, но я в этом не уверена. Не знаю, смогу ли я пожертвовать остальными, чтобы спасти его. Если он и поднимется, то сделает это сам.

Я целую его в щеку – в последний раз – и прощаюсь.

Гвен ловит меня в конюшнях, пока я жду, когда мне оседлают лошадь. Ноги у нее босые, волосы распущены, и в своей ночнушке она так похожа на ту Гвен, которую я встретила на Авалоне, что у меня щемит сердце. Но я никогда не видела Гвен плачущей. А теперь… теперь по ее щекам текут слезы.

– Ты не можешь уехать, – просит она меня.

Я знала, что она придет. Не из-за видений, просто Гвен не могла не прийти.

– Я должна, – отвечаю я. – До того как уйти, Моргана сказала, что нашла границу, которую не может пересечь даже ради Артура. Она не готова была отказаться от самой себя.

Гвен хмурится, пытаясь понять смысл моих слов.

– И ты тоже не хочешь жертвовать собой?

Я качаю головой.

– Нет, это я бы сделала, не задумываясь. – Я не знала, что это правда, пока не произнесла этого вслух.

Я пожертвовала бы собой ради Артура. Не уверена даже, что назвала бы это жертвой.

– Но Моргана спросила, каков мой предел, и сегодня я поняла, что уже пересекла его. С ней, – продолжаю я.

Гвен хмурится еще сильнее.

– О чем ты…

– Ты – мой предел. Ты, и Моргана, и Ланс. Я готова на все ради Артура. Но я не хочу причинять вам боль, я не принесу в жертву ваши жизни, ваш выбор, ваше счастье… Я уже пересекла однажды эту черты, когда попросила Моргану сковать ее силы… и когда убедила тебя покинуть Лионесс…

– Но ты меня не убеждала. – Гвен качает головой. – Я сама сделала свой выбор.

– Пусть так, – киваю я, – но это был неверный выбор. И я должна была сказать тебе об этом. Счастье Артура, его жизнь не стоит больше, чем твоя жизнь. Твое счастье.

Гвен растерянно моргает.

– Артур прежде всего… – мягко произносит она. – Так учила нас Нимуэ.

– Мне все равно, – произношу я и вдруг понимаю, что так оно и есть. – Я не собираюсь жертвовать тобой ради него.

– Но ты не жертвуешь мной… – возражает Гвен.

– Конечно, жертвую, – говорю я. – Я ведь убедила тебя приехать в Камелот, выйти за него замуж и стать королевой. Убедила тебя, что все здесь будет по-другому, что ты сможешь стать счастливой… Хотя я правда в это верила.

Гвен молчит, а потом…

– А теперь? – шепчет она.

Я ловлю ее взгляд.

– Возвращайся в Лионесс, – прошу ее я. – Сядь на трон, завоюй его, если нужно… ты сможешь это сделать. В Камелоте ты ничего не изменишь, но в Лионессе… там – сможешь.

Она качает головой.

– Я поклялась Артуру в верности, я вышла за него…

– И твое возвращение в Лионесс не нарушит эти клятвы. Четыре дня пути – не так уж и много. Есть пары, которые разделяет целый океан.

– Артур не…

– Артур желает тебе счастья. Если ты останешься здесь, то счастливой не станешь. Ты обозлишься и будешь винить в этом его. Если ты останешься здесь, то вы оба будете страдать.

Гвен оглядывается: я не вижу ее лица, но прекрасно представляю его выражение. Прекрасно представляю ее тоску.

– Я не хочу покидать его. – Она поворачивается ко мне.

– Я тоже. Тоже не хочу оставлять Артура. И Ланса. Но я нашла свой предел. И, кажется, ты свой – тоже.

47

Мы с Гвен едем молча: стук копыт нашей лошади почти совпадает с ударами моего сердца. Я не ожидала, что она поедет со мной, но она приняла решение сразу же. Я слишком хорошо ее знаю и не собираюсь переубеждать. Она проводит меня до озера, а потом повернет на Лионесс, и я рада компании.

Но еще я знаю, что должна сделать. К чему вела меня вся моя жизнь.

И самое главное – почему.

Может, я всегда это знала. Может, истина была скрыта за зловещими предсказаниями Нимуэ, за моими видениями, в повторяющихся кошмарах о воде. Может, я просто не хотела этого видеть.

И все еще не хочу. Обнимаю Гвен покрепче, прижимаюсь к ней, чтобы почувствовать ее тепло. Ее жизнь. Ее человечность.

– Мы почти приехали, – сообщает она через плечо.

Не понимаю, что она пытается сделать. Успокоить меня? Предупредить? Может, и то и другое.

Я сжимаю руки покрепче.

Нимуэ говорила, что в знании будущего лежит покой, но я никогда его не чувствовала. Видения лишь добавляли тревоги. Я принимала поспешные решения. Отдалялась от близких людей. Покой мне даже не снился.

Но если бы Мерлин забрал мой дар, то и тогда покой не пришел бы ко мне. И если я не могу принести ту же жертву, которую потребовала от Морганы и Гвен, то у меня остается лишь один путь.

Теперь я понимаю смысл слов Нимуэ. Когда ты наконец видишь, что нужно от тебя миру, тебя находит покой. Я знаю, какую роль должна сыграть. И я думала, будто почувствую себя беззащитной, но вместо этого ощущаю лишь уверенность. Это не успокаивает, но Нимуэ права: есть в этом что-то от покоя.

Мы подъезжаем к берегу, и Гвен сползает с лошади, а потом помогает слезть и мне.

– Откуда ты знаешь, что они примут тебя обратно? – спрашивает она. – Я не вижу лодок.

– Нет. – Я не поднимаю на нее взгляда и всматриваюсь в черную воду и черное небо, почти неотделимые друг от друга.

Где-то там, впереди, лежит Авалон. Где-то там Моргана ждет мести. Или прощения. В общем, она ждет меня.

– Лодка мне не понадобится, – шепчу я.

Поднимаю на Гвен глаза и беру ее за руки. Сжимаю пальцы.

– Однажды мы увидимся вновь, – обещаю я.

Артура мое обещание успокоило, но с Гвен это не работает. Она вцепляется в мои руки с такой силой, что у меня ломит кости.

– Здесь нет лодки, Эл, – повторяет она.

Я улыбаюсь и смотрю на воду: волны бурлят, но бури нет. И ветра тоже. Вода кажется голодной.

Гвен тоже смотрит на воду… и понимает. Может, она смогла разглядеть в воде то же, что и я – начало видения, такого старого, что оно всегда было частью меня.

– Ты не можешь… – Ее голос ломается. – Элейн, это безумие.

Меня не в первый раз называют безумной, но впервые – за дело.

– Может, и так, – усмехаюсь я. – Но другого пути нет. Я в этом уверена. Так же, как когда поверила в магию Морганы. В случае с луной. Я просто знаю.

– Ты утонешь.

Она произносит эти слова, и ее тут же накрывает новым пониманием. Гвен видит мои истинные намерения. Она знает, чем все закончится.

– Ты утонешь, – повторяет она. – Ты видела это.

Я улыбаюсь, хотя в глазах стоят слезы.

– Да, – отвечаю я, потому что скрывать нет смысла.

Я обнимаю ее крепче, стараюсь запомнить ее, напитаться ее бесстрашием.

– Я утону, и тогда ваша магия… и твоя, и Морганы… освободится. И вернется к вам.

– Но должен же быть другой способ… – Гвен качает головой.

– Его нет. – Голос мой дрожит. – Я так долго боролась со своей судьбой, Гвен. Но есть неизбежные вещи. И моя судьба привела меня сюда. Здесь Дева, Мать и Старуха провели для меня черту, и я готова ее перейти.

Гвен кладет руки мне на щеки и прижимается лбом к моему лбу.

– Прошу тебя, не надо, – шепчет она. – Не оставляй меня.

Я бы хотела заключить этот момент в вечность.

«Вас растили не для того, чтобы вы оставались в безопасности, – сказала мне как-то Нимуэ. – Вас растили, чтобы вы стали героями».

И часть меня вздрагивает от этих слов… я никогда не хотела быть героиней. Но потом я вспоминаю: это не совсем так. Я ведь выбрала и этот путь, и все, что привело меня к этим берегам. Я выбрала Моргану, и Авалон, и Артура, и Ланселота, и Гвен. И выбрала бы еще раз.

Поэтому я отпускаю Гвен.

– Я никогда тебя не оставлю, – мягко шепчу я. – Позаботься об Артуре и Ланселоте. И о себе тоже, и о своих людях. Хорошо?

Кажется, что Гвен начнет меня отговаривать. Она крепко держит меня за руки, и я не смогла бы выбраться из ее хватки, даже если бы захотела. Она сильнее. Но через мгновение она кивает и сжимает губы в тонкую линию.

– А ты… – Она сглатывает. – Куда бы ты ни пошла, если увидишь Моргану… передай ей, что я сожалею, хорошо? Сожалею обо всем.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и Гвен отпускает мои руки.

Я делаю шаг к берегу, и ноги мои кажутся тяжелыми, как свинец. Я скидываю обувь, и когда мои босые ступни касаются мокрого песка, я останавливаюсь и снимаю платье, оставляя за собой кучку белого хлопка. Я избавляюсь от нижней юбки, от корсета, от сорочки и чулок… и подхожу к озеру, одетая лишь в собственную кожу.

Я слышу, как плачет Гвен, но не оборачиваюсь. Стоит мне обернуться, и я засомневаюсь. Передумаю. И потому я переставляю ноги и захожу в озеро.

Вода ледяная, но я почти не чувствую холода.

Течение подхватывает меня, когда я оказываюсь в воде по пояс: оно оборачивается вокруг моих ног, словно пальцы, и тянет меня за собой, в глубину. Последний вдох мой на вкус – как мед и дым. Как перемена.

48

Я тону… как и было предсказано.

Кожей я чувствую ледяную воду. Она накрывает меня, словно шторм, раскидывает в стороны пряди моих волос, а потом туманит взор. И я не вижу ничего, – лишь пытаюсь добраться до поверхности и вдохнуть. Я знаю, что до нее совсем недалеко, но всегда замираю на месте и опускаюсь ниже, пока стопы мои не касаются дна.

Глаза мои закрыты. Меня окутывает тьма. Легкие горят, горят, горят… я боюсь, что еще немного и они взорвутся.

Воздух так близко, я могла бы просто оттолк-нуться от дна… но я этого не делаю. Попросту не хочу.

Элейн Астолат, леди Шалот, умирает в воде. И это ее выбор.

49

Нимуэ ждет меня в темной пустоте. И я этому не удивляюсь.

А вот она – еще как. Смотрит на меня так, словно я – призрак из ее самого страшного кошмара. А через секунду вздыхает. Не думаю, что когда-либо слышала настолько усталый вздох, но ведь и Нимуэ работала дольше и усерднее любого из тех, кого я знала.

– Я должна была догадаться, – произносит она. – Но это ничего не изменит, так и знай.

– Я знаю, – отвечаю я. – Артур падет на поле брани. И вряд ли поднимется вновь.

– Не поднимется, – отзывается Нимуэ. – Без тебя не сможет.

Я вспоминаю видения о его смерти, и внутри меня что-то нехорошо поворачивается… но я заставляю себя кивнуть.

– Я готова пожертвовать всем ради того, чтобы его спасти, – произношу я. – Но некоторые вещи мне не принадлежат.

Нимуэ склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня своими невинными серыми глазами.

– Ты считаешь меня чудовищем, – мягко произносит она. – Чудовищем, которое растило детей на убой.

– Ты любила нас так сильно, как только могла, – отвечаю я. – Но этого оказалось недостаточно. Мир все равно погрузится во тьму. Все, что было предсказано, произойдет. И пройдет. Но ты сама сказала: когда я прибыла на Авалон, вероятностей стало меньше. И теперь я выхожу из этой истории.

Нимуэ просто смотрит на меня. А потом смеется.

– Ох, дитя. – Она качает головой. – Думаешь, ты сделала именно это?

Она подходит ко мне, хотя я понятия не имею, как ей это удается. Здесь не существует шагов. И земли здесь тоже нет – только ничто. Но она стоит совсем близко и сжимает мои руки в своих.

– Ты не вышла из их истории, Элейн, – шепчет она. – Ты останешься в ней навсегда.

Она поворачивает мои руки ладонями вверх и разгибает мои пальцы. Я наблюдаю за ней словно бы издалека. Кажется, это даже не мои руки. И смотрю я на них не своими глазами. Я отвлекаюсь на эти мысли и не сразу понимаю, что пытается показать мне Нимуэ.

Мои ладони – и это в самом деле мои ладони – гладкие. На них нет линий. Совсем как на ладонях Нимуэ.

«Видишь, вот твоя линия жизни, – сказала мне однажды Моргана во время скучного урока и провела пальцами по моей ладони. – А это – линия сердца. И линия головы. И души».

Но теперь их нет. И ладони Нимуэ, которые всегда казались ледяными как снег… больше они не холодят мою кожу.

Я не успеваю раскрыть рта – Нимуэ отпускает мои руки и улыбается.

– Позволь поприветствовать новую Леди Озера, – мягко говорит она.

– Но я не… – Я замолкаю и качаю головой.

Потому что, конечно, я – Леди Озера.

Все вдруг кажется нелепым – все, что должно произойти после. Я ведь видела себя могущественной – такой могущественной, какой и представить не могла. Я вспоминаю свое последнее видение с Ланселотом: он спросил, могу ли я пить. И я так переживала насчет своей ледяной кожи…

– Я этого не хотела. – Я трясу головой. – Я хотела спасти их, отдать Моргане и Гвен их магию. Подарить шанс на счастье.

– Ты никогда не спрашивала меня, – отвечает Нимуэ, – о своем будущем. Об их – да, но не о своем. Но твой путь всегда приводит именно к этому, Элейн. Рано или поздно. Ты должна была стать Леди Озера после того, как Моргана попытается убить Артура, после того, как Ланселот сбежит из Камелота, после того, как Гвиневра разобьет сердце мужа. Но ты всегда оказывалась здесь. Никогда так рано, ведь ты все еще полна любви и надежды.

Я сглатываю.

– И что это значит?

Она отвечает не сразу. И снова смеется.

– Ты поверишь, если я скажу, что не знаю? Впервые на моей памяти. Я не знаю. И мне жаль, что я и не узнаю.

У меня сдавливает горло. Я не простила ее. Не уверена, что смогу простить, но она вырастила меня, сделала меня такой, какая я есть. Без нее я бы никогда не стала собой.

– Простите. – Мой голос дрожит. – Я не хочу вашей смерти.

Она не перестает улыбаться и касается моей щеки.

– Я прожила долгую жизнь, Элейн, – отвечает она, но голос ее звучит как-то иначе, совсем не как раньше. Он больше не эфемерный. Он совсем человеческий. – И я так устала.

Я кладу свои пальцы на ее, сжимаю их, но это ничего не меняет.

Она растворяется прямо передо мной, не переставая улыбаться.

50

Я открываю глаза, и меня ослепляет яркий солнечный свет и синева безоблачного неба. Песок подо мной теплый, ноги лижут волны, но я почти этого не чувствую. Единственное, что я знаю точно: в кожу мою впиваются песчинки, и меня омывает водой. Знаю, но не чувствую. Я словно с ног до головы покрыта невидимой броней: осталось лишь эхо от ощущений – и ничего больше.

«Я мертва», – вспоминаю я, но нет, это не так. Потому что я не в мифическом раю, пусть место на него и похоже.

Нет, я знаю эти берега так же хорошо, как равнины собственного сердца. Это Авалон.

И только я это понимаю, как на меня падает тень. Я щурюсь и разбираю топазовую кожу и черные волосы, которые сложно уложить в прическу. Моргана смотрит на меня своими яркими фиолетовыми глазами и улыбается знакомой улыбкой.

Мы в самом деле виделись всего пару дней назад? Кажется, с тех пор прошла целая жизнь.

Открываю рот, но вместо слов из горла вырывается кашель, и я приподнимаюсь на локтях. Выплевываю воду. Моргана приседает на корточки и придерживает меня за спину.

Пусть я ничего не чувствую, но ее прикосновение – как якорь. Оно успокаивает.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Я зашла в озеро и…

– И озеро принесло тебя сюда, – заканчивает Моргана. Словно это так просто.

Она стаскивает с плеч серую шаль и протягивает мне. Думаю, она делает это ради меня – ее саму нагота не смущает. Я закутываюсь поплотнее.

– Я видела Нимуэ. – Я начинаю вспоминать.

– Да, я так и думала. У нее для нас обеих есть дары.

И я вдруг понимаю, что Моргана кажется мне… слишком уж знакомой.

– Но ты не Смерть, – говорю я. – В моих видениях на Авалоне ты была богиней смерти…

– Наказание от Девы, Матери и Старухи. – Она кивает. – За всю ту кровь, что я пролила.

– Но ты ее так и не пролила, – понимаю я.

«Твоя дорога всегда приводила тебя сюда. Но не так скоро».

Улыбка Морганы дрожит.

– Я не особо поняла, что случилось, хотя Нимуэ пыталась мне объяснить… – Она замолкает, и взгляд ее устремляется на спокойное озеро. – Я добралась до озера, но Нимуэ не приняла меня. Лодки не было. Я не смогла перебраться. Я ждала несколько дней, но ничего так и не произошло. А потом она пришла ко мне.

– Нимуэ покинула Авалон? – испуганно охаю я.

Моргана пожимает плечами.

– Я не уверена, если честно. Но тогда… я несколько дней не ела. Не знаю, как я с ума не сошла. Но я видела ее. Слышала ее. Она протянула мне руку… и я вдруг оказалась здесь, на этом берегу. С Нимуэ. Она сказала, что скоро здесь появишься и ты, а она исчезнет. Но сначала я должна была понять кое-что о своем будущем.

– Она рассказала тебе о твоем будущем? Но…

– Не о моем. Больше нет. Она рассказала мне кое-что, а потом вошла в озеро. – Моргана прикрывает глаза. – И я почувствовала это, Элейн. Тот момент, когда ко мне вернулась магия. И мне захотелось рыдать от счастья. Спасибо тебе.

– Не благодари меня. Мне не стоило ее у тебя забирать. Тогда и возвращать бы не пришлось.

– Но ты вернула ее мне. И Гвен вернулась в Лионесс. Тоже с магией.

Я киваю.

– Это было единственным выходом.

Моргана переводит на меня взгляд.

– Нет. Не единственным. Но это был твой выбор, и ты создала новую дорогу. Нимуэ не знала, что будет дальше. Но мы здесь. И мы вместе.

– И я – Леди Озера. – Слова кажутся чужими на моем языке.

Моргана берет меня за руку и помогает подняться, а потом улыбается – осторожно и неуверенно.

Мост между нами все еще шаткий, но она сжимает мою руку совсем как раньше, и я понимаю, что вернула свою подругу. Девочку, которая спасла мне жизнь, которая придала мне сил пережить все – даже это.

– Да здравствует Элейн, Леди Озера. – В голосе ее сквозит сарказм, но и капелька гордости тоже.

Я качаю головой. Моргана так долго об этом мечтала – с самого детства. А я украла у нее и это.

– Я этого не просила, Моргана.

– Я знаю, – отвечает она. – Но вот мы здесь. И у нас так много работы.

Я беру Моргану за руку.

Вечная жизнь – это страшно. Это не тот дар, о котором я просила. Но если мне предстоит провести целую вечность, сражаясь, я очень рада, что Моргана будет рядом со мной.

– Да, – повторяю я за Морганой, – у нас много работы.

51

После войны, после удара, после того как Артур падет, наши пути снова пересекутся.

Гвиневра проводит умирающего Артура к берегам. Мы с Морганой сядем в лодку и приплывем к ним, хотя на озере не будет ни ветра, ни волн. Ни звука. Мир затаит дыхание.

– Он умирает, – скажет Моргана и коснется лица Артура.

Я передала его извинения, но это неважно. Неважно, потому что она давно простила его, но отношения у них все равно останутся напряженными. И напряжение это лопнет, когда она проведет пальцами по его коже. Артур снова превратится в ее младшего брата, в мальчика, которого она защищала. И она захочет защитить его и от смерти, но силы ее не хватит.

– Ты не можешь это остановить, так ведь? – спросит Гвен.

На мгновение мне покажется, что она плачет, но нет, это ведь Гвен. Гвен создана не для слез. И все же она напомнит натянутую струну, готовую в любой момент порваться. Мы с Морганой обменяемся взглядами… кому из нас стоит заговорить?

Неважно. Ответ от этого не изменится. Никто из нас не сможет его озвучить.

– Смерть нельзя остановить, – произнесу я наконец.

Гвен знает об этом, конечно, знает, но, услышав мои слова, она сломается. Гвен далеко от Лионесса, но в ней поднимется что-то звериное, что-то отчаянное, дикое и яростное. И она закричит. В этом звуке не будет ничего человеческого.

– Но, возможно… – начну я. – Возможно, мы сумеем ее задержать.

Моргана нахмурится. А потом поймет.

– Жизнь – это долг, который может оплатить лишь смерть, – скажет она. – Артур уже пожил, пришло время отдавать долги.

– И так и будет. – Голос мой покажется странным даже мне. – Но не сейчас. Не здесь. Не так.

Я дотронусь до Артура, уберу его волосы с глаз – привычно взъерошенные. Мне покажется, что он просто спит: такой спокойный, молодой, каким он был до того, как мир попытался нас сломать. Но потом я коснусь его кожи и почувствую тьму, и смерть, и обреченный мир, готовый поглотить нас всех.

– Давайте положим его в лодку. Отвезем на Авалон.

Гвен поможет мне поднять его, не задавая вопросов. Она готова сделать все ради малейшего шанса на спасение Артура. Но Моргана засомневается.

– Эл! – позовет она.

И это прозвище прозвучит непривычно: оно принадлежит жизни, которая осталась далеко позади. И все равно так сильно на меня повлияет.

– Это всего лишь крошечный шанс, Моргана. Единственный шанс для него и для мира. Прошу тебя.

– Это жестоко – жить второй жизнью. – В глазах ее промелькнет скорбь.

– Когда-то ты хотела для него жестокости! – рявкнет Гвен, и Моргана посмотрит на нее так, словно та ее ударила.

– Не тебе говорить о жестокости, Гвен, – процедит она. – Разве не ты плакала так же, когда Ланселот пал рядом с тобой…

– Довольно, – прерву их я, потому что Ланселоту я помочь не смогла, но Артуру еще могу. – Он согласится с этой жестокостью. Он сделает все это снова, он будет сражаться за Альбион. Таков уж наш Артур.

– Таким он был, – прошепчет Моргана едва слышно.

– Таков и есть, – возражу я. – Он еще не умер.

Моргана покачает головой и опустит взгляд.

– Он заслужил покой, разве нет? – мягко спросит она. – После всего, что было… хоть немного?

– Заслужил, – отвечу я. – Но обретет ли он покой, зная, какой ад оставил позади?

И Моргана не найдет ответа. Она поможет нам, и мы поднимем тело Артура и перенесем его на лодку, а потом заберемся в нее сами.

Голова Артура будет лежать на коленях у Гвен: она поднимет плечи, спрячет свое лицо.

Моргана возьмет его за руки, сожмет их и прошепчет слова раскаяния. Слова успокоения.

А я… я сяду на носу и буду смотреть вперед, на Авалон. Я верну нас домой.

Послесловие

Когда я впервые прочла «Леди Шалот» Теннисона, я была подростком, тонувшим в депрессии. Неудивительно, что я сразу же почувствовала связь с Элейн, запертой в башне, обреченной смотреть на мир сквозь зеркало и никогда не выйти на свет. Для меня таким зеркалом была проза, и в семнадцать я начала писать первый черновик «Очарованная призраками».

Неудивительно, что Элейн была популярна в викторианскую эпоху, любима такими поэтами, как Теннисон, и художниками-прерафаэлитами. В ней видели идеальную женщину. Особенно в сравнении со злодейкой Морганой и коварной Гвиневрой. Она пассивна и добра, она делала, что ей говорили, и зависела от своего мужа. В буквальном смысле не могла без него жить. Она стала проклятой женщиной в башне, плетущей свое полотно. Принцессой из сказки, которую никто не спасет.

Но вот мы здесь, в двадцать первом веке, и такие героини нам не нужны. Я рада сообщить вам, что версия Элейн из этой книги мало похожа на ту, о которой я писала десять лет назад. Ведь я вдруг поняла, какой проблематичной была поэма Теннисона и какие сексистские артурианские легенды в целом. В их канонах женщина может лишь соблазнять или манипулировать, стать призом, который нужно выиграть, или жертвой.

Я росла, мое мировоззрение менялось, и я написала свою версию Элейн. У нее появилась несгибаемая воля, она стала могущественной. Перестала жить на задворках чужой истории.

Она покинула башню.

Писать о ее пути было настоящим испытанием, но я бесконечно благодарна этому опыту. Во многом мы с Элейн выросли вместе. «Очарованная призраками» – это результат нашего роста, нашей расширившейся перспективы и, как любят говорить многие писатели, книга от сердца. Надеюсь, она понравилась вам так же сильно, как и мне.

– Лора Себастьян

Благодарности

Все книги – это продукт любви. Этот продукт мы вынашивали четырнадцать лет. Множество самых разных людей приложили руку к ее созданию, и я просто обязана всех их поблагодарить.

Спасибо моему агенту, Джону Кюсику, который и бровью не повел, когда я изъявила желание переписать книгу в трех разных временах, и который только поддерживал меня в стремлении бросать себе вызов. Без твоей поддержки ее не существовало бы.

Моему редактору, Энн Совардс, которая влюбилась в Элейн и ее историю и помогла мне рассказать ее как нельзя лучше. Я благодарна тебе за отличные советы и подпинывания.

Народу в Ace/Berkley и Penguin Random House, лучшей издательской команде на свете. Миранде Хилл за то, что она всегда была готова выслушать. Анджелине Кран за то, что нашла все нелепые ошибки, грамматические, орфографические и логические. Кэйти Андерсон за дизайн лучшей обложки и Адаму Ауэрбаху за то, что воплотил ее в жизнь. Алексис Никсон и Британи Блэк за то, что были моими лучшими публицистами. Моим друзьям и моей семье, которые любили и поддерживали меня все эти годы. Моему отцу и моей мачехе, которые всегда готовы были меня выслушать и приютить. Моему брату Джерри и его жене Джилл за разговоры и смех. Тете Ким за советы, рецепты и теплые объятия. Джефу Поллоку, Дэб Браун, Эден, Джесси и всей моей нью-йоркской семье. Лекси Ванглер, Каре и Алекс Шеффер, Эрвину Амади, Саре Гертон, Кристине Арреоле, Камилле Бенко, Адаму Сильвере, Джереми и Джеффри Вестам, Виктории Ли и Рори Пауэру – за то, что я всегда могла в вас поорать.

И, наконец, всем, кого я позабыла. Я знаю, что всегда кого-то забываю. И если это ты, то я буду должна тебе чашечку чего-нибудь горячего.

Примечания

1

Информация актуальна для США. В России подобную помощь оказывает, например, «Центр экстренной психологической помощи МЧС России». – Примечание редактора.

Content

Лора Себастьян
Очарованная призраками

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Послесловие

Благодарности

Примечания