Игорь Нарский, Наталья Нарская

Незаметные истории, или Путешествие на блошиный рынок. Записки дилетантов

Организаторам и любителям блошиных рынков, а также всем, кого не оставляют равнодушными старые вещи, их истории и тайны

ПАМЯТИ МАННИ: ПОЧТИ ДЕТЕКТИВНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ (И. Нарский)

У него… раньше были большие планы на будущее, но он никогда не смог продвинуться дальше… блошиного рынка, этого места свалки не только старья и ветоши, но и целых человеческих жизней.

Рихард Свартц[1]

Погожим воскресным утром 29 апреля 2018 года я еду на работу. Университет Людвига и Максимилиана – это недалеко. Через четверть часа, проехав на велосипеде сонными улицами и миновав гулкие коридоры, я вхожу в свой кабинет. Хорошо, что улицы пустынны и в университете ни души. Я решился на шаг, который требует душевного равновесия, сосредоточенности и уединения. Не хотелось бы, чтобы кто-то отвлек меня разговором или хотя бы приветствием.

Я сажусь за рабочий стол, нахожу в записной книжке айфона внесенный туда накануне телефонный номер, включаю диктофон, кладу его рядом со стационарным телефонным аппаратом, переключаю телефон на громкую связь и медленно набираю номер, по которому никогда не звонил. После нескольких долгих гудков звучит очень знакомый, несколько отрывистый, но хорошо поставленный бас-баритон:

– Добрый день! К сожалению, в настоящий момент я недоступен. После звукового сигнала оставьте свой номер телефона, я перезвоню. Большое спасибо за ваш звонок. До свидания!

Я кладу трубку, не дожидаясь звукового сигнала, прослушиваю сделанную запись, жду, когда перестанет колотиться сердце, запираю кабинет и спускаюсь на улицу. Отъезжая от университета, я обращаюсь к самому себе:

– Теперь пути назад нет. Теперь я должен это сделать.

* * *

Я – Игорь Нарский, инициатор переосмысленного в тот весенний день проекта, захватившего со временем и мою жену Наташу. Я – один из соавторов этой книги. В ней каждый из нас будет говорить от своего имени, от первого лица. Во множественном числе будут излагаться наблюдения, настроения, мысли и действия, основанные на нашем совместном опыте. Кроме того, местоимение «мы» будет фигурировать там, где один из авторов приглашает читателя к совместным усилиям, подразумевая «я и вы, читатель», «мы с вами».

В тот апрельский день я окончательно решился на очередной исследовательский проект, о котором начал размышлять несколько лет назад. Изначально я задумал небольшой текст о блошиных рынках, вернее, об их обитателях и циркулирующих там предметах. Необычными в новом проекте были два момента. Во-первых, он задумывался не столько как научный и исторический, сколько как литературный по стилистике и этнологический по методологии[2]. Во-вторых, он для меня был и остается экзистенциально важным: я не мог от него отказаться, я рассматривал и рассматриваю его как миссию, которую я добровольно принял и которую за меня никто не выполнит. Отсюда такой драматичный, почти детективный зачин. Однако обо всем по порядку.

С некоторых пор я стал заядлым посетителем блошиных рынков тех городов и стран, в которые меня как историка – преподавателя и исследователя – забрасывала судьба. Несколько лет назад выяснилось, что эту страсть со мной самозабвенно разделяет моя жена – соавтор этой книги.

Старые вещи, попавшие на блошиный рынок, как правило, неизвестно откуда, чтобы исчезнуть в тот же день в неизвестном направлении вместе с неудачливым продавцом или удачливым покупателем, являются носителями историй – историй о том времени, когда они были произведены, и о тех людях, которые их произвели, ими владели и пользовались. Но истории эти, если речь не идет об уникальном предмете музейного уровня, снабженном экспертным заключением, как правило, остаются неизвестными за пределом приватного круга семьи и друзей или доверительного сообщества собирателей, а сами вещи сохраняют анонимность. Тем не менее опытные торговцы с удовольствием рассказывают о них истории собственного производства, порой весьма убедительные. Оно и понятно: вещь с историей продается лучше и дороже, поскольку история тоже чего-нибудь да стоит.

Именно опыт блошиного рынка подал мне лежащую на поверхности первоначальную идею: придумать и рассказать истории невыдуманных, реальных вещей. Предметы стали бы поводом для рассказов, в которых исторический контекст соответствовал бы уровню современных научных знаний, а конкретные истории конкретных вещей – уровню опыта, эрудиции и развитости воображения автора. Пока количество предметов с блошиного рынка, достойных описания, было обозримым, воплотить эту идею в текст казалось относительно легко.

Ил. 1. Маннфред Герман Вальтер (1942–2018). Единственный сохранившийся снимок с ним

* * *

Несколько лет назад я на целый год оказался в Мюнхене, чтобы работать там над книгой о советской танцевальной самодеятельности[3]. И довольно скоро освоился с местным ландшафтом многочисленных блошиных рынков – и в городе, и в пригородах. Один из них я посещал чаще других и поэтому завел несколько шапочных знакомств с его посетителями.

С одним из местных торговцев я общался теснее. Высокий, крепко сложенный мужчина лет семидесяти, с проницательными светлыми глазами, большим рыхлым носом, несколько отрывистым, иногда словно бы лающим голосом и шапкой русых волос, сразу же привлекал внимание и располагал к себе (см. ил. 1). Он предлагал интересные предметы старины и украшения, о которых готов был подробно и вдохновенно рассказывать, честно указывал на изъяны своих товаров, удивлял умеренными ценами и готовностью идти на щедрые уступки. Все звали его Манни.

Около его прилавка вечно толпились люди. Помимо интересующихся разложенным на продажу, здесь были и те, кто показывал ему только что приобретенное у других торговцев с просьбой об экспертизе: провести датировку, установить страну происхождения того или иного предмета, а также проверить пробы золота и подлинность драгоценных камней ювелирных украшений. Я ни разу не видел, чтобы он кому-нибудь отказал. Скоро и я оказался среди его покупателей и заказчиков экспертизы.

Была и третья группа: те, кто заходил к Манни по-дружески поболтать за чашкой кофе, послушать его бесконечные истории и насладиться его неисчерпаемым чувством юмора. В этот круг я не входил. Моя попытка установить личные отношения с ним оказалась неудачной по моей вине: я не знал правил коммуникации на блошином рынке. Люди общаются здесь на «ты», а если хотят познакомиться, называют только свое имя.

Вместо того чтобы прибегнуть к этой общепринятой практике знакомства, я протянул ему свою визитку, создав тем самым непреодолимую дистанцию между нами. К профессорам в Германии все еще относятся как к небожителям. С этого момента в течение лет трех он обращался ко мне не иначе как «господин профессор». В группу друзей-собеседников Манни я вступил лишь одной ногой, и мне уже никогда не стать его задушевным собеседником: 29 апреля 2018 года, когда я впервые позвонил ему, мне было заведомо известно, что он не сможет ответить на мой звонок и не перезвонит мне. В тот момент Манни уже почти два месяца не было в живых.

* * *

Мы познакомились с Манни в субботу, 8 ноября 2014 года. Эту дату мне было нетрудно восстановить, поскольку накануне мы с Наташей вернулись из Инсбрука, где пару дней гостили у друзей. В день отъезда мы зашли к знакомому антиквару, и нам приглянулись старинные женские карманные золотые часы, цена на которые показалась нам завышенной. Мы решили обуздать азарт и набраться терпения до следующего дня, который обещал начаться с одного из мюнхенских блошиных рынков.

В тот солнечный ноябрьский день Наташа присмотрела английский сервировочный прибор для подачи рыбных закусок. Цена была приемлемой. Я уже вытащил стоевровую купюру для оплаты, но почему-то снова сунул ее без портмоне в один из многочисленных карманов куртки. И не сразу смог опять найти ее. Продавщица долго наблюдала за моими судорожными телодвижениями и растущим волнением, а затем предложила занести деньги в другой раз. Именно в этот момент я нашел купюру и протянул ей. У нее не оказалось сдачи. Это тоже одно из правил рынка: на него нужно приходить с наменянной мелочью. Хочешь покупать дешево – готовься заранее.

И тут я впервые услышал это имя.

– Манни, можешь разменять? – Женщина подвела нас к мужчине, который с готовностью разменял деньги, а затем улыбнулась: – Посмотрите, может, сдачу оставите у него?

Так и получилось. Мы сразу увидели на маленькой демонстрационной витрине женские золотые часы эпохи модерн, швейцарской, скорее всего женевской работы. Часы были исправны, тем не менее продавались дешевле золота, из которого был изготовлен их корпус (сто евро, или в четыре с лишним раза дешевле, чем у инсбрукского антиквара). Пока я обсуждал с продавцом достоинства и (указанные им) изъяны предмета торга, Наташа выудила из кучи неинтересной бижутерии явно серебряное позолоченное ожерелье рубежа XIX – ХX веков с многоцветными эмалями в виде двух соединенных в восьмерку подков – вероятно, крестьянское свадебное украшение. За него он хотел смехотворную цену – 5 евро, поскольку в двух местах незначительные фрагменты эмали были утрачены.

– И сколько мы вам должны, если купим два предмета? – деловито осведомился я, готовый к торгу и зная, что при покупке нескольких вещей цена снижается. Но Манни ответил мне как не умеющему считать малому дитяти.

– Тогда это будет стоить 105 евро, – терпеливо, без тени усмешки объяснил он мне. Действительно, снижать цену было уже некуда.

Пока мы торговались и расплачивались, какая-то женщина тоже рассматривала товары на прилавке Манни и стала невольной свидетельницей нашей покупки. Когда мы отошли в сторону упаковать «трофеи», она что-то сказала ему. Манни подошел к нам:

– Эта женщина готова заплатить вам за украшение 25 евро.

Не скрывая торжества по поводу приобретения, я отказался, сославшись на то, что это находка жены. Манни отнесся к нашему решению с полным пониманием и одобрением.

Так мы стали частыми, а затем постоянными клиентами Манни. Я всегда соглашался с назначенной им ценой (Наташа, к сожалению, большую часть моей мюнхенской жизни вынуждена была провести вдали от меня), а он назначал мне цены на самом низком уровне, на «болевом пороге» – на жаргоне немецкого блошиного рынка. Какие-то мелочи он Наташе дарил. За три с половиной года мы приобрели у него полторы дюжины предметов на сумму, превосходящую все, что мы выложили в те годы другим торговцам на этом и других рынках и в антикварных магазинах различных городов и стран. И последнее из этих приобретений оказалось символичным, превратившись под грузом печальных событий в своего рода реликвию и место памяти.

* * *

Коммуникационная дистанция между Манни и мной стала сокращаться осенью 2017 года, когда я вновь оказался в Мюнхене, на этот раз для замещения должности университетского профессора. Помню, что, посетив блошиный рынок, я позвонил Наташе и радостно сообщил, что там ничего не изменилось – все на своих местах, и начал перечислять известных Наташе торговцев и покупателей, имен которых большей частью мы не знали и обозначали с помощью прозвищ, изобретенных нами для внутреннего пользования. Первым в этом перечне я назвал Манни.

Однажды, в октябре, Манни мимоходом упомянул, что на днях ему исполнится 75 лет и что эта дата его беспокоит: слишком солидная. Нет, в принципе он на здоровье жаловаться не может, разве что зубы подвели, но это у него наследственное, в мать. Вот тогда-то я и решил сделать ему подарок, который сможет стать поводом для разговора о новом проекте – или о серьезно переформатированном старом: о людях и вещах блошиного рынка.

Вскоре после знакомства с Манни в моей голове сошлись две мысли. Во-первых, о нереалистичности старой задумки о выдуманных историях про невыдуманные вещи. Пока количество приобретений на блошином рынке не перевалило за десяток, каждый из приобретенных предметов казался достойным отдельной детальной истории. Но когда число купленных или просто увиденных на блошином рынке и произведших впечатление вещей стало стремительно расти, возник почти неразрешимый вопрос об отборе предметов для рассказов, а сама идея выдуманных историй казалась теперь слишком узкой и плоской. Нужно было подумать о более сложной концептуализации.

Вторая идея состояла в том, чтобы написать книгу о блошином рынке как о месте встречи людей и вещей, месте специфического обращения с прошлым, альтернативной коммуникации и о причудливом отражении в блошином рынке состояния общества. В этом проекте можно было бы попытаться обратиться за помощью к Манни, который мог бы выступить лоцманом по рынку старых, странных и старинных предметов с его подводными камнями и течениями. Практика такого общения у нас была – ведь я регулярно обращался к нему с вопросами о товарах на его прилавке, а также за консультацией по поводу купленного на блошином рынке или в антикварном магазине.

Нужно было только объяснить ему, чего я хочу. Но я и сам еще толком не представлял себе, что это может быть. Самым простым в этой ситуации было подарить ему мою книгу, которая обнажала бы, по крайней мере, стилистику и методику будущего проекта. Такая книга, об исследовании семейной истории[4], в переводе на немецкий язык у меня была[5]. Она удачно отражала и мой метод работы, и стиль письма: будущая тоже должна была в значительной степени строиться на интервью и быть экспериментом на стыке науки и беллетристики. С двухнедельным опозданием, в ноябре, я подарил Манни книгу с дарственной надписью, в которой благодарил за многое, чему я у него за эти годы научился, и выражал надежду на продолжение знакомства и учебы. И рассказал о проекте.

Манни откликнулся с энтузиазмом, обещал всяческую помощь, вызвался свести с интересными собеседниками и рассказать о многих тайнах и хитростях блошиного рынка. В течение нескольких недель он показывал посетителям подаренную книгу, рассказывал, что скоро мы будем писать новую, в шутку вербовал коллег в проект. Он начал читать книгу, но дальше первых страниц не продвинулся.

– Руки не доходят, – сетовал он.

Месяцем позже, после пары удачных покупок у Манни, я наконец настоял на том, чтобы он больше не называл меня «господин профессор», а обращался просто по имени. С этого времени мы стали общаться без повода, за чашкой кофе, принесенной им или мной из местного кафе. Мне это общение доставляло удовольствие. Мне кажется, симпатия была взаимной.

* * *

2 марта 2018 года я совершил у Манни одну из самых дорогих покупок. За месяц до этого на его демонстрационной витрине появилось новое, приобретенное на аукционе украшение: старинное, произведенное около 1890 года массивное золотое кольцо венской работы, украшенное изящной резьбой и крупным южноафриканским алмазом размером три четверти карата. Вначале, услышав от Манни цену, предупредительно сообщенную в ответ на мое спонтанное внимание к этому предмету, я даже не решился взять его в руки и примерить.

В течение месяца я наблюдал интерес посетителей к этому кольцу: многие останавливали на нем взгляд, рассматривали, расспрашивали, брали в руки, прикидывали вес, взвешивая на ладони, примеряли. И возвращали: либо не устраивала цена, либо размер, либо и то и другое. Манни продолжал с энтузиазмом рассказывать о, как он выражался, «своем сокровище», но цену на пару сотен евро постепенно снизил. Он удивлялся и сетовал, что кольцо и за эти деньги не продается.

В последней декаде февраля в Москве выходила моя книга о советской танцевальной самодеятельности[6]. А на подходе были сборник о советской культуре на немецком языке[7] и новая (под старым названием) монография на итальянском о повседневности на Урале в годы Гражданской войны[8]. В те дни в одном из телефонных разговоров с Наташей я осторожно сформулировал пожелание приобрести что-нибудь на память об этом необычном публикационном урожае. И рассказал о кольце. Наташа мои размышления энергично поддержала. В последнюю субботу февраля я собрался с духом и, приехав на блошиный рынок, примерил кольцо. Оно село как влитое. Но я отложил покупку еще на неделю: перспектива расстаться с большой суммой вселяла нерешительность.

* * *

В конце следующей недели Манни, как всегда, прибыл на рынок в 7:30. По нему можно было сверять часы. Я не хотел мешать ему раскладывать товар и ограничился вопросом, не продано ли еще то кольцо, к покупке которого я, кажется, созрел. Манни радостно рассмеялся и дружески похлопал меня по плечу. Мы договорились, что я зайду к нему через полчаса.

В урочный час я стоял перед его прилавком. Как издавна повелось, по моей просьбе покупку предварял его подробный рассказ о предмете. Да, венская работа, высокопробное золото весом более 10 граммов. Южноафриканский алмаз очень качественно выполненной шлифовки «роза» (с двадцатью четырьмя гранями), неплохого уровня чистоты, из числа добытых вскоре после открытия африканских копей в 1880-х годах. Проба золота и подлинность камня были тут же продемонстрированы с помощью химических реактивов и специального прибора для проверки драгоценных камней. Неизвестно, по чьему заказу было изготовлено кольцо, но заказчик, по мнению Манни, должен был быть весьма состоятельным человеком, чтобы позволить себе такую роскошь.

В свою очередь, мой визави поинтересовался поводом для покупки.

– День рождения?

– Нет, – ответил я и объяснил мотив приобретения.

– Три книги?!!

Манни поздравил меня и радостно улыбнулся:

– Значит, скоро можно будет начать новую книгу, про блошиный рынок?

– Да, – ответил я, – начнем в апреле.

Настал решающий момент: сколько стоит эта вещь? Манни задумался и после едва заметных колебаний назвал цену весьма умеренную – значительно ниже названной неделей раньше коллеге-торговцу и постоянной покупательнице и, по его словам, вдвое ниже стоимости материалов, из которых было изготовлено ювелирное изделие.

– Нет, – возразил я, – ты получишь столько, сколько ожидал неделей раньше от потенциальных покупателей.

– Ну, Игорь, тогда я перед сном буду за тебя молиться, – как всегда, тут же отреагировал шуткой Манни.

Я протянул ему деньги. Помедлив мгновение, он вернул мне сдачу – половину разницы между нашими предложениями.

– Нет, Игорь, я так не могу. Ты подарил мне такую книгу, и вообще… Правда, я ее еще не прочитал. Но я не из тех, кто сдается. И я пенсионер – у меня полно свободного времени.

Так принято на блошином рынке: продавец и покупатель уступают друг другу, договариваясь примерно посередине между первоначально называвшимися суммами. Особенность нашего торга состояла в том, что покупатель предложил цену выше, чем назвал продавец.

По совершении сделки Манни предложил мне сфотографировать его квитанцию о приобретении кольца, выписанную на аукционе: вещь дорогая, лучше иметь сопроводительную бумагу об источнике происхождения – таков был его резон. Мы поблагодарили друг друга и расстались, довольные сделкой.

Так я оказался владельцем предмета, приобретенного на память о собственных успехах. На следующий день мы вновь увиделись на блошином рынке, и Манни опять поблагодарил меня за покупку накануне и выразил радость, что кольцо досталось именно мне. Я ответил ему тем же. Мы простились до следующей встречи через неделю. Кто бы мог подумать, что содержание послания, заключенного в приобретенном памятном подарке самому себе, через несколько дней радикально изменится?

* * *

Неделю спустя, 9 марта, Манни не пришел на блошиный рынок ни в 7:30, ни позже. У меня никогда не было телефона Манни, только электронный адрес, которым я воспользовался лишь пару раз. Часам к десяти я заподозрил неладное и подошел к коллегам Манни с просьбой позвонить ему и выяснить, не случилось ли чего. Женщина, которая когда-то познакомила меня с Манни (покупка набора для сервировки рыбных закусок), – Ники, как я начну называть ее спустя неделю, чуть помедлив, произнесла:

– Он больше не придет.

– Почему? – Глупее вопрос трудно было придумать. Но в мою внезапно онемевшую голову ничего умнее не приходило. Она повторила свою фразу, я – свой вопрос. Она пытливо посмотрела на меня, ничего не ответила и пошла прочь.

Смерть Манни неожиданно глубоко поразила меня. Это был совершенно новый опыт столкновения со смертью, внезапной и обескураживающей, к которой невозможно подготовиться, от которой нельзя защититься. Я вдруг почувствовал, что потерял друга.

В тот день я несколько раз пытался рассказать окружающим о своих переживаниях. И не мог – голос перехватывал предательский спазм. Два собеседника поддержали меня в тот день: Юрий Слёзкин и моя жена. Замечательный историк, антрополог и филолог, переводивший тогда в Мюнхене на русский язык свое исследование о Доме правительства[9], услышав в тот вечер о происшедшем, отреагировал моментально: эту историю, по его мнению, обязательно нужно написать.

Тем не менее я решил, что о проекте можно забыть. В тот день я даже поспорил с Наташей: она была уверена, что книгу будет возможно продолжить – ведь на блошином рынке есть еще немало людей, которые могут поддержать мое начинание. Я в это не верил. И как можно вообще планировать что-то, если неизвестно, не схватит ли тебя костлявая ближайшей ночью? Мое искреннее отчаяние отдавало излишней театральностью, но эта была форма защиты от нахлынувшего горя.

Наташа, с ее неистребимым жизнелюбием, несокрушимым здравым смыслом, огромной любовью к ближним и пугающе безошибочной интуицией, оказалась права. Как выяснилось в считаные дни, нашлись люди, согласившиеся сотрудничать со мной из уважения к памяти о Манни. При их деятельном участии я начал собирать материал для книги, и проект обрел новые смыслы и грани. А старинное кольцо из «места памяти» о собственных достижениях нежданно-негаданно превратилось в вещь, сохранившую память о Манни – человеке, который мог стать моим другом и соавтором.

* * *

Весь этот проект тоже отчасти может рассматриваться как памятник Манни: обстоятельства его смерти и посмертные приключения его бренных останков привнесли в мое исследование о блошином рынке радикально новый смысл. Дело в том, что мертвым Манни никто из обширного круга его друзей и знакомых не видел, и никто из нас не знает, где находится его могила и вообще – погребен ли он.

Вокруг его смерти много неясного и противоречивого. Известно, что в последние дни Манни жаловался на боли в груди и после настоятельных уговоров друзей записался на прием к врачу на среду, 7 марта. Многие видели его в воскресенье, 4 марта, на крупнейшем рынке антиквариата под Мюнхеном, проходящем в первое воскресенье каждого месяца. На следующий день с ним разговаривали по телефону. Во вторник он не отвечал на звонки и не появился на аукционе, который неукоснительно посещал по вторникам и четвергам. Никто не забил тревогу. В среду он не был на утреннем приеме у врача. И у него не работал автоответчик. В тот же день полиция нашла его мертвым в собственной квартире. По слухам, официальное заключение зафиксировало смерть во сне. В четверг автоответчик опять был включен. Это пробудило у его друзей, которые пока не знали печальную новость и безуспешно продолжали ему звонить, слабую надежду, что он жив, но не может воспользоваться телефоном – например, находясь в реанимации.

Шли дни, складываясь в недели и месяцы, но традиционного объявления в местных газетах о кончине и дне похорон Манни не появлялось. Как могло случиться, что человек с деньгами и связями, с жильем и пенсией, в центре Европы, в XXI веке бесследно пропал, без возможности для его окружения что-нибудь узнать о причине смерти, проводить в последний путь, навестить могилу? Как это вообще возможно, чтобы европеец, который, согласно традиции, должен быть связан с христианской общиной тремя событиями – рождением, вступлением в брак и смертью, исчез с поверхности земли без ведома и участия общины?

Манни был одинок. У него не было ни жены, ни детей. Единственная родственница – сестра-близнец – жила в Дании и, поговаривали, не испытывала добрых чувств ни к Мюнхену, ни к брату. Она распорядилась по поводу места и формы его погребения. Найденный друзьями Манни служащий мэрии, выполнивший ее распоряжение, не имел права раскрыть эту тайну и адресовал просителей к душеприказчице. А она, в свою очередь, не хотела разговаривать ни с кем из друзей Манни под тем предлогом, что у него якобы и друзей-то никогда не было. Ходили слухи, что покойника увезли на север Германии, кремировали и захоронили анонимно. Этого Манни опасался и ни в коем случае себе не желал, о чем собирался оставить дома письменное распоряжение. По другим слухам, его труп оказался в одном из криминологических институтов Германии на судебно-медицинской экспертизе.

Квартира Манни оставалась опечатанной недели спустя после его кончины, автоответчик продолжал работать, в чем я убедился в конце апреля. Значит, на тот момент дело не было закрыто. Друзья гадают: почему полиция была оповещена о его исчезновении не 6, а только 7 февраля? И когда он все-таки умер? Все ли цело в его квартире, в которой, по слухам, он хранил деньги, драгоценности и предметы старины?

Оставим эти вопросы полиции. Вряд ли ответы на них когда-нибудь станут доступны друзьям Манни. Но ясно одно: эту книгу можно рассматривать как единственный памятник, «воздвигнутый» в честь Манни.

* * *

Блошиный рынок – замечательное пространство, с помощью которого можно было бы увековечить память о Манни. Блошиный рынок – это неповторимая, как в детском калейдоскопе, мозаика предметов, позволяющих заглянуть в частную и даже интимную жизнь людей, большая часть которых давно умерли. Это завораживает одних и пугает других. Именно тайны умерших, сокрытые в выставленных на блошином рынке предметах, притягивают и отпугивают. Он мало кого оставляет равнодушным, стоит лишь чуть присмотреться к нему. В этой среде Манни чувствовал себя как рыба в воде. А теперь он и сам стал прошлым с собственными тайнами, которые унес с собой.

Ныне мы больше, чем когда-либо, убеждены, что Манни был неотделим от блошиного рынка, стал плотью от плоти его, а тот, в свою очередь, был формой жизни Манни. После его смерти проект постепенно приобрел новые акценты и вполне самостоятельную логику. Сегодня он посвящен не только блошиным рынкам (и Манни как его представителю), но и повседневному, приватному, неофициальному и непрофессиональному обращению с прошлым в целом. В ходе этой работы мы приобрели множество новых, совершенно неожиданных познаний. По каким-то вопросам – наверняка больше, чем знал или захотел бы рассказать Манни. Многое из того, что он мог бы рассказать, мы, напротив, теперь уже никогда не узнаем. Потому что каждый рассказчик неповторим, поскольку является носителем уникального опыта, в какие бы готовые повествовательные формы он его ни облекал.

Как бы то ни было, без нашего знакомства с Манни этот проект был бы другим. В тексте наш добрый знакомый с блошиного рынка нет-нет да будет появляться – то в роли продавца, то в качестве консультанта или просто милого собеседника. Поэтому наши первые слова благодарности адресуются Манни и доброй памяти о нем. Именно благодаря сердечному отношению к нему многие «постояльцы» блошиного рынка – арендатор рынка, торговцы, покупатели, коллеги, клиенты и друзья Манни – согласились рассказать о своем приходе на развалы старины и об опыте обитания там. К сожалению, по их просьбе мы не можем назвать их. С этими замечательными людьми, скрытыми под вымышленными именами, читатель будет время от времени встречаться на страницах книги. Всем им мы до глубины души признательны за откровенность и готовность прийти на помощь.

* * *

Исследователь собирает необходимые знания и набирается нового опыта не только в процессе работы в обсерватории, лаборатории, прозекторской, «в поле», в архиве или библиотеке. Изложение хода и результатов исследования – важная часть исследовательского процесса, и на этой стадии работы мы тоже встретили заинтересованную поддержку, которую очень ценим. Мы благодарны организаторам и участникам официальных и неофициальных обсуждений отдельных сюжетов этого исследования в Перми, Челябинске, Екатеринбурге, Санкт-Петербурге и Казани (в хронологическом порядке): Галине Янковской, Алексею Килину, Константину Шнейдеру, Александре Кукулиной, Наталье Суржиковой, Борису Колоницкому, Михаилу Лурье, Амирану Урушадзе, Оксане Нагорной, Герману Мягкову, Александре Колесник, Марии Ромашовой, Людмиле Кузнецовой. Наша глубочайшая признательность адресуется первым читателям из числа родных, которые уточнили наши сведения о собственных семейных историях: Владимиру и Тамаре Нарским, Василию и Тамаре Чумаковым, Эльге Хазановой, Ирине Мальковой, Татьяне Аникиной, Марине Черновой. Неоценимую помощь в создании последней версии текста монографии оказали ободряющие и критические замечания ее читателей – друзей и коллег: Павла Рабина, Бориса Ровного, Виктора Файбисовича, Галины Янковской, Константина Шнейдера, Елены Осокиной, Дитриха Байрау, Карла Шлёгеля. Важные предложения, подвигнувшие нас пересмотреть структуру книги, высказали прочитавшие рукопись Юрий Слёзкин, Константин Богданов, Беньямин Шенк. Ряд высокочтимых нами читателей манускрипта пожертвовали своим временем для добровольно принятого на себя кропотливого труда по научной и литературной редактуре и корректуре текста. Мы благодарим за это Илью Кукулина, Юрия Немировского, Марию Майофис, Павла Уварова.

Мы признательны Дмитрию Графову и Александру Исакову за подготовку иллюстраций к книге. За разрешение использовать несколько фотографий мы благодарим Эльгу Хазанову, руководство Объединенного государственного архива Челябинской области, Государственного исторического музея Южного Урала (Челябинск) и Каслинского историко-художественного музея.

Мы очень рады, что эта книга обрела нынешний вид благодаря доброжелательному интересу Ирины Прохоровой, принявшей рукопись к публикации в «Новом литературном обозрении», а также профессионализму редактора серии «Культура повседневности» Льва Оборина и других сотрудников издательства.

Наша самая искренняя симпатия и признательность адресуется тем, кто об этом и не догадывается и вряд ли когда-нибудь прочтет эти строки. Это бесчисленные посетители мюнхенских, базельских, берлинских, московских и других блошиных рынков, барахолок, толкучек, бирж и развалов, где мы побывали одни или в компании детей и друзей. Это все те, кто создал «сцену» и «массовку», непередаваемую атмосферу и фон этих мест (и этой книги). Наблюдения за ними, оброненные ими фразы, услышанные обрывки их разговоров вдохновляли на работу над этим проектом.

И наконец, мы особенно признательны постоянным, профессиональным торговцам и разовым продавцам-любителям. Они не только стали героями этой книги. Неделя за неделей, приезжая на рынок, раскладывая свои товары, каждый раз уникальные порознь и неповторимые в своем сочетании, рассказывая о них и о себе, как это делал Манни, продавцы блошиного рынка пробуждали наш интерес, давали пищу уму и будоражили эмоции. Каждая встреча с ними становилась и, надеемся, будет становиться источником для ожиданий, опасений, надежд, открытий, сожалений, фантазий, азарта, раздумий и радостей любителям блошиных рынков вроде авторов этой книги.

Челябинская область, Еловое, 27 июля 2020 – Ольденбург, 10 декабря 2020 – Челябинск, 19 февраля 2022

P. S. Мы писали книгу в 2020–2021 годах. Затем мы воспользовались критическими замечаниями ее первых читателей. В течение нескольких месяцев доводили до ума структуру, оттачивали главные идеи, усиливали аргументацию, «уплотняли» текст, устраняя длинноты, вырезали фрагменты, не имеющие прямого отношения к интересующей нас постановке вопросов. Работа над содержанием книги была завершена 19 февраля 2022 года, за несколько дней до начала «специальной военной операции» в Украине.

Став современниками, очевидцами и участниками эпохальных перемен, разом превративших вчерашний день в необратимое прошлое, мы на собственном опыте убедились, насколько радикально актуальные перемены могут изменить взгляд на прошедшее. Мгновенно устаревает, обессмысливается, рушится то, что казалось незыблемым, убедительным и важным вчера. Новые проблемы, несущественные во вчерашних буднях, выходят на первый план.

В первые дни «спецоперации» мы думали: кому могут быть интересны сегодня «незаметные истории» из мирного вчерашнего дня на фоне небывалых планетарных сдвигов? А потом мы перестали сокрушаться о том, что наш текст безнадежно устарел. Может быть, читателю будет интересно заглянуть в совсем недавнее, но теперь уже скрывшееся за горизонтом прошлое, посмотреть с близкого расстояния недавнего непосредственного наблюдения на сложности в устройстве жизни на «Западе» и «Востоке», а также на возможности и проблемы «западно-восточных» взаимоотношений и взаимного восприятия «снизу», из перспективы «обычных» людей.

Челябинск, 20 марта 2022

Часть I. Давайте знакомиться: о (не)написанной книге и ее авторах

Не следует ли стремиться писать тексты, учитывая собственную включенность в процесс, то есть в ту историю, которую сам изучаешь? Твой взгляд – взгляд участника. Это прожектор, высвечивающий отдельные места. Направление света определяется познавательным интересом пишущего (пишущей), но и жизненным опытом, принадлежностью к поколению, позицией в социально-историческом пространстве.

Наталья Козлова[10]

ГЛАВА 1. ЧЕЛОВЕК НА БЛОШИНОМ РЫНКЕ, ИЛИ ПРИВАТНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОШЛОГО (И. Нарский, Н. Нарская)

Разнообразие исторических свидетельств почти бесконечно. Все, что человек говорит или пишет, все, что он изготовляет, все, к чему он прикасается, может и должно давать о нем сведения.

Марк Блок[11]

Блошиный рынок среди других хранилищ вещей[12]

Немецкий блошиный рынок достоин специального изучения. Это стало ясно западногерманским, австрийским и швейцарским экономистам, социологам и антропологам несколько десятилетий назад, когда современный блошиный рынок только начинал формироваться[13]. На этом новом рынке тон стали задавать материальное благополучие, экологическое сознание и уважение к старым вещам, а не бедность, стремление выжить и вынужденная ориентация на дешевизну.

Современный блошиный рынок оказался сложно связанным со многими другими хранилищами вещей. Прежде всего, с домашним хозяйством. Он позволил безболезненно расстаться с домодерной традицией ношения одежды и обуви до износа, он разрешил отказаться от использования домашней утвари, мебели и инструментов до выхода из строя[14]. Рынок подержанных вещей покончил с привычкой латать, починять и передавать домашний скарб по наследству. В условиях массового производства готового платья, мебели, посуды и прочей домашней утвари наследование бабушкиного платья, родительского шкафа и кухонных чугунков более далеких предков превратилось в анахронизм. Блошиный рынок создал важный канал для избавления от вещей, годных для употребления, но устаревших, вышедших из моды, громоздких, захламляющих жилые, чердачные и подвальные помещения, мешающих новым приобретениям. То, что раньше передавалось родственникам и раздавалось соседям при переезде или уходе владельцев из жизни, теперь, с середины ХX века, уходило на свалку – и на блошиный рынок.

В отличие от США в немецкоязычном пространстве традиция гаражных распродаж (garage sales) и посмертных распродаж (estate sales) не получила распространения. Вещи из домашних хозяйств, по каким-либо причинам прекративших свое существование, готовили и продолжают готовить к продаже в специальных магазинах (Secondhand-Laden, Brockenhaus, Altwarentandler и др.), на аукционах и на блошином рынке профессиональные «ликвидаторы»[15] и благотворительные организации[16]. Часто вещи из домашних хозяйств в качестве товаров попадали на вторичный рынок не напрямую, а стараниями старьевщиков – со свалок. Так блошиный рынок взял на себя благородную миссию, предоставив старым вещам шанс на вторую жизнь. Тем самым он облегчил расставание с умершими близкими. Предметы, которые образовывали их среду и поддерживали память о них, не нужно было недрогнувшей рукой выбрасывать на помойку. Их можно было отправить на рынок вещей, бывших в употреблении, с надеждой, что они попадут в добрые руки и еще послужат людям.

Наряду с домашним «хламом» на блошиный рынок могут попасть дорогие предметы антиквариата. Их может привести туда неосведомленность владельцев об их ценности. Они могут быть приобретены профессиональными перекупщиками во время ликвидации выморочных домашних хозяйств и из-за спешки чудом миновать аукционы и антикварные салоны и лавки. Профессиональные покупатели-коллекционеры и непрофессиональные завсегдатаи блошиных рынков надеются на такую удачу.

В последние десятилетия самым серьезным конкурентом блошиного рынка стало виртуальное «хранилище» бывших в употреблении вещей – интернет-аукционы, прежде всего eBay[17][18].

На барахолке встречаются вещи, место которым не только на аукционе, в антикварном магазине, художественной галерее или музее, но и в (семейном) архиве[19]. Но на блошином рынке все эти личные документы, письма, дневники, фотоальбомы, как правило, не атрибутированы. В отличие от музея или аукциона они не сопровождены «легендой» или провенансом – историей их происхождения, которая продается вместе с вещью и повышает ее цену. Это предметы, лишенные контекста, подешевевшие, осиротевшие: неизвестно, кто и кому писал письма, кто и зачем вел дневник, кто смотрит с фотографий.

Однако блошиный рынок питается не только домашним «хламом». Большие сетевые магазины могут использовать рынок вторичных товаров для освобождения складских помещений от залежавшейся продукции из прошлого сезона. Так возникают рынки новых товаров, которые по недоразумению и инерции продолжают называться «блошиными» и от которых дистанцируются организаторы «настоящих» блошиных рынков, дабы не утратить реноме и не отпугнуть завсегдатаев.

* * *

Современный блошиный рынок подобен ярмарке: в отличие от классического рынка или базара[20] это рынок праздничный, рынок выходного дня. Поэтому на нем можно встретить торговцев и товары, которые на протяжении рабочей недели выставляются в антикварных магазинах и в пунктах торговли подержанной одеждой и обувью. Их владельцы таким способом обходят запрет на работу в выходные дни, превращают субботу или воскресенье в доходный рабочий день, обзаводятся новыми связями и клиентами.

В свою очередь, товары с блошиного рынка перекочевывают в другие частные домашние хозяйства людей, только что переехавших на новое место, часто – молодых семей и мигрантов с худыми кошельками. Так было и в XIX веке, и в первой половине ХХ. Но значительная часть вещей с блошиных рынков приобретается покупателями не бедными. Это могут быть владельцы и менеджеры галерей, антикварных магазинов и аукционов в поисках пополнения коллекций случайными ценными находками. Завсегдатаями блошиных рынков являются коллекционеры, готовые выложить круглую сумму за вожделенный предмет собирания. Среди покупателей встречаются модельеры – экспериментаторы в области винтажной моды. В поисках подходящих исторических костюмов и реквизитов заглядывают туда создатели спектаклей и фильмов. Там бывают организаторы постоянных и сменных музейных экспозиций, ведомые надеждой найти исключительно редкий и вместе с тем типичный для определенной эпохи предмет.

Получается, что блошиный рынок дает старым вещам шанс повысить свой «мусорный» статус до предмета антиквариата и даже до музейного экспоната. Но может случиться и обратное: невостребованный товар может закончить свой век там, где бы он и оказался, если бы не блошиный рынок, – на свалке. Такая судьба поджидает даже старинный предмет, который при небрежной упаковке, неосторожной транспортировке и поспешной распаковке может сломаться, разбиться, потерять цену и потенциального покупателя.

В общем, блошиный рынок занимает важное место среди прочих хранилищ вещей, с которыми тесно связан, – будь то домашнее хозяйство или товарный склад, музей или аукцион, антикварный салон или магазин одежды секонд-хенд. Поэтому легко предположить, что блошиный рынок – относительно давний объект устойчивого научного интереса и интенсивного исследования. Однако это не совсем так – или совсем не так.

Какую книгу о блошином рынке мы не написали

Читателю придется набраться немного терпения, а пока поверить нам на слово: о блошином рынке написано много и одновременно с точки зрения историка – удивительно мало. Другими словами, существует некоторая традиция в описании блошиных рынков, и мы ее учитываем, но ей не следуем, потому что она не позволяет нам убедительно ответить на вопросы, которые возникли при близком знакомстве с рынком подержанных вещей.

В соответствии с этой исследовательской традицией, нам нужно было найти точку зрения и научный инструментарий, гарантирующие дистанцию, эмоциональную сдержанность и независимость от объекта исследования. Мы разработали бы сложную анкету, расставляющую силки для потенциальных участников опроса, ловящую их на неискренности и якобы гарантирующую «научность» исследования и «объективность» полученных данных. Мы проанкетировали бы статистически релевантное количество посетителей блошиных рынков – организаторов, продавцов, покупателей, фланеров – и произвели бы количественную обработку полученных данных по ряду критериев. Мы провели бы основанные на вопросах этой анкеты короткие интервью на блошином рынке. Мы проанализировали бы детально классификацию блошиных рынков, этапы их развития, механизмы ценообразования, мотивацию посещения, разделение труда по возрасту, полу, уровню благосостояния и национальной принадлежности. И в результате мы издали бы ученый труд, написанный строго научным, эмоционально нейтральным языком, с графиками и таблицами, приложениями и схемами[21].

* * *

Нет, такой книги мы не написали. Потому что блошиный рынок этим десятилетиями отработанным исследовательским практикам активно сопротивлялся. Люди отказывались говорить с нами, подозревая в нас то ли переодетых полицейских, то ли налоговых инспекторов, то ли агентов русской мафии. А те, кто соглашался ответить на наши вопросы, категорически отказывались говорить под диктофонную запись и даже не разрешали нам воспользоваться блокнотами и ручками. Те, кто вчера покупал на блошином рынке, сегодня выступали продавцами купленного накануне. Рассказчики не могли вспомнить и воспроизвести то, что рассказывали неделей раньше, заставляя усомниться в надежности предоставленных сведений.

Ценообразование на блошином рынке восставало против экономической целесообразности и оказывалось продуктом причудливого сочетания материальных и нематериальных факторов. Среди них принадлежность предмета к определенной группе товаров, наличие или отсутствие повышающей цену сопроводительной истории, степень сохранности или износа, возраст, единичная или оптовая покупка, начало, разгар или завершение рабочего дня на рынке, погода, настроение продавца, внешний облик покупателя, знакомство с торговцем и умение торговаться. В отношении антиквариата действовали дополнительные факторы: наличие аналога в музейных экспозициях, прецедент удачной продажи подобного товара на интернет-аукционе или в телешоу. Словом, мы наткнулись на «порядок порывистого ветра или уличного рынка», в котором не обнаруживалось «ничего, что можно измерить»[22].

* * *

Кроме того, мы решили отказаться от одной традиции, характерной для «профессионалов» практически в любой сфере деятельности. Мы не стали конструировать объект исследования по иерархической вертикали. В такой конструкции компетентный, то есть наделенный знанием, чутьем и стигмой исключительности субъект дистанцируется и противопоставляет себя некомпетентному, слабому, аморфному объекту[23]. Подобное конструирование объекта предполагает выстраивание отношений подчиненности. Ведь оно осуществляется так, «чтобы обосновать право вмешательства (воздействия) со стороны „институционально поддерживаемого и узаконенного“ профессионала, его власть над теми, кто в дискурсе идентифицирован с объектом»[24]. Следование такой традиции неизбежно ведет к позиции исторического превосходства и нравоучительной назидательности по отношению к историческим акторам, ставшим объектами изучения и героями повествования.

Мы дистанцировались также от эссенциалистской традиции исторического исследования, которая превалировала в советское время и вновь набирает обороты в преподавании, проектной деятельности и исторической политике последних лет. Согласно ей, историк имеет непосредственное дело с «реальностью», а не с ее следами, остатками и посредниками. Нарратив якобы следует за непреложными «объективными» фактами и закономерностями, а авторское вмешательство исследователя в его «течение» представляет собой антинаучное святотатство и фальсификацию. Именно такая историческая наука отстаивает принципы «научности», «объективности» и «историзма», воспринимает автора как нейтрального «летописца», обязанного изгнать субъективность как помеху честному исследованию. Именно она отрицает ценность исследовательской авторефлексии и, более того, любой методологии по ту сторону простодушного позитивизма. Такая наука выстраивает иерархию источников по принципу надежности и достоверности, расценивает результаты научной деятельности в категориях «истинности – ложности», воздвигает дисциплинарные границы и блюдет «чистоту рядов».

Нет, такую книгу мы писать не хотели.

Что мы задумывали: предыстория и границы исследования

Нам важно познакомить читателя не только с результатом исследования, но и с его течением, с событиями и обстоятельствами, менявшими замысел, ход мыслей, логику и стилистику их воплощения и изложения.

Есть общая закономерность, – писал один из столпов социологии знания Альфред Шютц, – каждый, кто пытается записать свои тщательно обдуманные мысли… обнаружит, что во время записывания возникают новые важные темы, которые упорядочивают и шлифуют мысль. Результатом становится то, что готовый продукт неизбежно выглядит иначе, чем замысел. Общий принцип теории действия в том и состоит, что исполненное действие отличается от задуманного[25].

От первоначальной идеи написать вымышленную историю реальных вещей, найденных и приобретенных на блошином рынке, пришлось отказаться в пользу истории «плавания» по блошиному рынку в сопровождении опытного «лоцмана», уверенно ведущего по фарватеру неписаных, но непреложных правил и обходящего все подводные камни.

После неожиданной смерти надежного провожатого нам потребовалось по-новому, кардинально переосмыслить наш проект. Теперь задача виделась нам не в том, чтобы с помощью опытного следопыта расследовать жизнедеятельность блошиного рынка. Мы решили пойти в противоположном направлении: разузнать о жизни и смерти нашего «проводника» через изучение места его обитания.

Однако по ходу работы над книгой ее тематика стремительно расширялась за счет многочисленных проблем и разнообразных сюжетов повседневного обращения «обычных» людей с материальными следами прошлого. Первоначальное авторство превратилось в соавторство. Нам стоило усилий ограничивать рассматриваемую проблематику. Не без сожаления были отсечены многие сюжеты, которые грозили сделать исследование необозримым и бесконечным. В книге практически не затрагивается ряд тем центральных для публичной истории – истории популяризаторского обращения профессионалов к прошлому, равно как и непрофессиональной переработки былого. К таким обойденным в книге темам относится, например, инструментализация вещественных следов прошлого в историческом романе и киносериале, в детских игрушках и взрослых исторических реконструкциях.

* * *

В самоограничении мы руководствовались несколькими соображениями. Во-первых, наличие исследований, затрагивающих эти и многие другие практики публичной и прикладной истории, избавляло нас от необходимости специального обращения к ним[26].

Во-вторых, поле нашего интереса ограничено двумя странами – Германией[27] и, в меньшей степени, Россией. В книге лишь упоминаются, например, парижские и лондонские блошиные рынки, имеющие репутацию самых богатых и интересных. При этом термин «блошиный рынок» используется как понятие, синонимичное «барахолке», «толкучке» и другим обозначениям рынка под крышей или под открытым небом, который в различном сочетании выставляет на продажу бывшие в употреблении предметы[28]. Важным, однако, для ограничения объекта исследования является хотя бы минимальный шанс, что на такой рынок попадут предметы старины. Поэтому из поля внимания исключены рынки товаров из складских остатков и новых товаров мелких производителей, иногда также именуемые «блошиными рынками». С таким явлением мы, к нашему разочарованию, столкнулись в Италии, на огромных субботних «блошиных рынках» в Больцано, Форли и Римини.

В-третьих, мы старались отсеять практики обращения с предметами старины, которые не были так или иначе связаны с деятельностью блошиного рынка. Поэтому мы оставили в стороне музейные практики, в действительности центральные для изучения предметной среды, а среди многочисленных немецких телепередач об антиквариате выбрали лишь одну, которая, подобно блошиному рынку, организована вокруг купли-продажи старых и редких вещей из семейных запасов.

В-четвертых, мы решили сосредоточиться не на любых бывших в употреблении предметах, представленных на блошином рынке, а на сегменте старых и старинных вещей в возрасте 75–100 лет и старше. В книге применительно к рынку подержанных предметов используется термин «приватная общественность»: он был введен социологами для обозначения промежуточной зоны между приватно-досуговой и общественно-трудовой деятельностью[29]. Однако мы используем его с важной оговоркой. Авторы концепции «приватной общественности», как правило, недооценивают значение прошлого в свободном времяпрепровождении, связанном с блошиным рынком. В производимой ими интерпретации столкновения человека с прошлым на рынке старых вещей акцент неизбежно смещается с приватного на общественное: важно, что предметы из домашнего, семейного обихода и владения выставляются на продажу и напоказ. Между тем рынок бывших в употреблении предметов поощряет, по нашему убеждению, не публичное, а приватное, неприметное для (научной) общественности обращение с прошлым, материальные следы которого лишь мимолетно появляются на рыночных прилавках, чтобы поменять одного частного владельца на другого и перекочевать из одного приватного пространства в следующее.

Не случайно для подзаголовка этой главы («Приватное измерение прошлого») выбран контрастный парафраз заглавия известного программного текста по прикладной истории[30]. На примере блошиных рынков мы предлагаем более внимательно присмотреться к невидимым для публики практикам приватного обращения с прошлым, сокрытым по причине их использования в домашнем, семейном интерьере, или из-за того, что торговцы и посетители блошиного рынка часто прибегают к полулегальным и даже преступным действиям. Важным ресурсом и местом приложения таких практик и выступает рынок подержанных вещей.

* * *

В итоге книга, которую держит в руках читатель, посвящена не всем предметам, которые продаются на рынке подержанных вещей, и, с другой стороны, не только блошиным рынкам. А значит, наша исследовательская миссия не ограничивается данью памяти Манни. Ключевая тема книги – альтернативное, приватное обращение с прошлым через посредничество материальных носителей прошлого. Ее герои – вещи с историей, волею судеб очутившиеся на блошином рынке, и люди, наделяющие историями продаваемые или купленные предметы. Это обычные люди, с уже сформированными представлениями об истории, вовсе не обязательно совпадающими с прописными истинами, усвоенными в школе или с помощью СМИ. Это инициаторы своеобразных форм поддержания памяти о былом, зачастую весьма далеких от официального государственного репертуара праздников и ритуалов.

Среди наших героев помимо продавцов и покупателей блошиных рынков встречаются люди, которые ассоциируются в нашей памяти с хранимыми или утраченными предметами, даже если эти обладатели материального наследия относились к блошиным рынкам равнодушно и никогда их не посещали. Среди «обитателей» блошиного рынка читатель встретит, наконец, и самих соавторов. Мы побывали на нем в различных ролях – покупателя и продавца, эксперта и зеваки, завсегдатая и случайного посетителя[31]. Наша память – главный побудитель и источник этого проекта. Собственный жизненный опыт, включая социологический и этнологический опыт включенного наблюдения, а также опыт работы с историческими источниками – один из главных исследовательских инструментов, примененных в этой книге.

Текст – научный или художественный?[32]

После смерти Манни мы переформатировали свой проект из научного в литературно-художественный. Явные следы этого замысла видны в тексте книги. Мы решили отказаться от птичьего языка «посвященных» профессионалов и прибегнуть к прямому обращению к читателю, минуя экспертное сообщество. Мы не постеснялись опереться на собственные память и опыт, а текст сконструировать экспериментально – нелинейным способом. Мы намеренно записывали прямую речь в виде реплик диалога даже в тех случаях, когда в тексте фигурирует реплика лишь одного персонажа, – такая запись даже визуально приближает наше повествование к беллетристическому.

И тем не менее произведение, которое держит в руках читатель – соединение литературы и науки. Оно является научным, но принадлежит науке особого рода: ее один из нас назвал «лирической историографией»[33]. В начале XXI века историк и социолог Дина Хапаева сформулировала предположение о возможности «возникновения новой тенденции, свидетельствующей о переходе от социальных наук к постнаучному состоянию, к новой форме интеллектуального творчества». По мнению Хапаевой,

мы присутствуем при возникновении интеллектуального письма, чья правдивость не сводится ни к выяснению того, как «было на самом деле», ни к неукоснительному следованию правилам Вульгаты социальных наук. Одной из его особенностей может стать способность наделить прошлое и настоящее смыслом сквозь призму современного политического и художественного восприятия, другой – возникновение «лирического героя», «я-рассказчика» интеллектуального письма, а способность раскрыть интеллектуальную или событийную интригу вытеснит страсть к отражению «объективной реальности»[34].

Нашу книгу позволяет отнести к «лирической историографии» прежде всего присутствие авторов – активных рассказчиков[35]. Иначе и быть не могло: мы воспринимаем себя как часть пространства блошиного рынка, мы не желаем дистанцироваться от персонажей, в реальной жизни ставших нашими друзьями и добрыми знакомыми. Подобно литераторам, мы конструируем текст, опираясь на собственный и чужой опыт.

Мы придерживаемся убеждения, что эксплицитная и отрефлексированная включенность опыта ученого в исследовательский процесс не мешает, а помогает исследованию. Или, еще точнее: без осознания своей включенности в историю, которую изучаешь, нет научного исследования.

* * *

В пользу этой позиции имеются и теоретические аргументы, и впечатляющие результаты конкретных исторических исследований. Так, создатель философской герменевтики Ганс-Георг Гадамер систематически обосновал гипотезу о том, что исследователю не дано избрать позицию объективного наблюдателя, поскольку он не в состоянии избавиться от своих донаучных знаний, обозначенных философом как «предрассудки». Но именно они-то и позволяют ученому установить диалог с источником, узнать и объект изучения, и самого себя. Важно ясно видеть собственные «предрассудки как условие понимания» и понимать их происхождение, чтобы не представлять их себе в виде абсолютной истины, в столкновении со следами прошлого высокомерно проходя мимо всего, что этой истине не соответствует:

Подлинно историческое мышление должно осознавать и собственную историчность. Только в этом случае оно не будет гоняться за призраком исторического объекта, который является предметом продвигающегося исследования, а сможет научиться познавать в объекте Иное Своего, а тем самым – и то и другое. Подлинный исторический предмет – не предмет, а единство Своего и Другого, соотношение, в котором заключается и правда истории, и правда исторического сознания[36].

Таким образом, субъективность исследователя прошлого может превратиться из недостатка, с которым ведется тщетная борьба, в плодотворный инструмент познания.

С работой литератора усилия «историка-лирика» сближает ориентация не на достижение «объективности» как цели исследования, а на создание «эффектов реальности» (Ролан Барт), наглядности, «ощущения подлинности воскрешенного прошлого»[37]. Как подчеркивал Йохан Хёйзинга, «исследование истории и создание произведений искусства объединяет определенный способ формирования образов»[38].

Это не означает, конечно, что эффект подлинности научного текста может достигаться за счет замалчивания отдельных фрагментов источника или его искажения – это свойство придворных историографов и героев недобросовестной исторической политики. Вместе с тем мы не считаем, что историку заказана дорога к авторскому воображению, фантазии и вымыслу. Если понимать изложение истории как часть процесса осмысления былого, использование фикции перестает быть операцией, недопустимой для историка. Более того, авторская фантазия может усилить эффект подлинности рассказываемой истории. В этом нетрудно убедиться, почитав, например, как Ален Корбен «дописывает» исторические документы, создавая художественную биографию башмачника[39], или как Карло Гинзбург и Натали Земон Дэвис вступают в виртуальные диалоги с героями своих книг[40].

* * *

Нелишним будет напомнить, что фантазию историка от фантазии литератора отличает известная «дисциплинированность», задающая допустимые пределы ее полета. Ханс Юрген Гетц заметил, что сила воображения исследователя – это

научно-исторически необходимая сила познания. Таковой она является в трех отношениях: во-первых, она заполняет пропуски, которые имеются в источниковом материале, свидетельствующем о прошлом. Во-вторых, она учитывает то обстоятельство, что история доступна нам не как предметная «действительность», а только как отношение между прошлым и настоящим, между чужим и своим, между целостным и лишь частично воспринимаемым. В-третьих, она указывает на то, что в форме рассказа она создает средство адекватного выражения перехода из настоящего времени в прошедшее – перехода, который меняет, так сказать, агрегатное состояние людей и вещей или обусловливает потерю реальности[41].

Такое определение функций воображения историка позволяет ясно разграничить стратегические установки и процедуры «дисциплинированной фантазии» историка и воображения романиста. Несколько упрощая, можно утверждать, что ученый исходит из источников, «отшелушивая» которые, силой собственного воображения создает один из возможных рассказов о прошлом. Литератор же исходит из авторской фантазии, которая прибегает к исторически достоверным для читателя деталям (в том числе почерпнутым из документального материала) для придания убедительности плоду писательского воображения.

Мы разделяем тезис Александра Эткинда, что «миссия интеллектуала состоит в том, чтобы делать идеи интересными»[42]. Чтобы сделать книгу интересной, мы воспользовались, наряду с литературным языком, рядом стратегий. Среди них комбинирование разнообразных форм изложения и создание на их основе мозаик и коллажей, допускающих нелинейное чтение текста. Другая стратегия – включение в текст автобиографических размышлений и записей из полевых дневников; так мы открываем нашу исследовательскую лабораторию для читателя. С этим же намерением книга начинается с интригующей детективной истории, содержащей событийную, логическую и интеллектуальную загадку:

Отсутствием интриги обычно и скучны «научные тексты». ‹…› Интрига способствует превращению текста в квазилитературный, изменяя его жанр по сравнению с дискурсом социальных наук[43].

Фикциональность и документальность, литературность и научность представляются контрастными программами лишь при поверхностном рассмотрении:

Хотя история аморфна, она содержит кое-что сопротивляющееся тотальному разложению и защищающее ее от превращения в игрушку нашей произвольности. Но это – не поддержание альтернативы «факт или фикция», а осознание взаимосвязи фактов и фикции[44].

Эффекты реальности в конечном счете рождаются не из представленных документов, а из связывающей их авторской интерпретативной логики, содержащейся не в источниках, а в авторском воображении. По аналогии можно признать некорректность вопроса, которым озаглавлено это эссе: этот текст не научный или художественный, а научный и художественный. В этом одна из особенностей нашей книги.

Достижения и дефициты

Кратко обозначив основные повороты в развитии этого исследования, границы предмета и принципы его изучения, пора очертить в самом общем виде состояние исследования интересующей нас тематики, постановку вопросов и структуру книги, ее источники и методологию.

Среди исследований, послуживших отправной точкой для создания этой книги, наиболее значимыми являются некоторые изыскания о блошиных рынках, об истории вещей, о проблемах коллективной памяти и репрезентации прошлого.

Настаивать на отсутствии литературы о блошиных рынках было бы недопустимым преувеличением. Напротив, о них написано довольно много[45]. Палитра жанров, в которых писалось и пишется о блошиных и антикварных рынках, толкучках и барахолках, весьма широка. Она простирается от путеводителей по знаменитым блошиным рынкам и рекламных проспектов для туристов[46] до ученых социологических, антропологических, экономических и лингвистических трудов[47], от практических пособий и каталогов для начинающего продавца или покупателя на блошином рынке[48] до описаний в мемуарах и художественных текстах[49], от журналистских расследований и репортажей[50] до детских рассказов с картинками[51]. Часто публикации о блошиных рынках комбинируют несколько жанров[52]. Одним только мюнхенским блошиным рынкам посвящено множество интернет-ресурсов и интернет-публикаций[53].

Многожанровая литература о блошиных рынках сама по себе указывает на отнюдь не маргинальное место этого явления в современной культуре. Этнологические, социологические, экономические исследования этого феномена ставят и отчасти решают вопросы об организации и функциях блошиного рынка в жизни современного человека. Однако большинство из них недооценивает обращение с прошлым как важную функцию рынка старых вещей и серьезный мотив его посетителей[54]. Среди немногих исключений, в которых изучение барахолок в той или иной степени учитывает обращение его посетителей с прошлым[55], особо следует отметить проект петербургских социологов Л. В. Воронковой и О. В. Паченкова. От других социологических исследований блошиных рынков его отличает, во-первых, длительность. В разных составах исследователи анализировали отдельные рынки в России и Германии и сопоставляли их в течение полутора десятилетий XXI века. Во-вторых, этот проект апробирован в различных жанрах от академических исследований до выставок, перформансов и компьютерной игры[56]. В-третьих, авторов интересуют различные типы ностальгии у посетителей блошиных рынков, что имеет прямое отношение к сфере интересов авторов этой книги: к вопросу об альтернативной, непрофессиональной и приватной работе с прошлым на рынке подержанных вещей.

Первые шаги в изучении антикварных и винтажных рынков делают критические исследования наследия (critical heritage studies)[57],[58]. В западных исследованиях истории моды последних десятилетий блошиный рынок рассматривается в контексте интереса к винтажной одежде. В исследованиях винтажа сделаны важные наблюдения, требующие дальнейшего осмысления. Например, весьма продуктивен тезис о том, что, став на Западе с 1960-х годов источником креативных модельерских идей и объектов для винтажной моды, барахолка начала утрачивать статус рынка для бедных, дав толчок бурному развитию блошиных рынков[59].

Место блошиного рынка в обращении с прошлым, как ни странно, почти не рассматривается историками в качестве самостоятельной проблемы. Барахолки изредка упоминаются в связи с исследованием истории предметной среды, источников пополнения музейных и частных коллекций[60]. Некоторые исследователи рассматривают блошиные рынки при изучении состояния экономики и общества в кризисных ситуациях. Например, истории советской повседневности, девиантного поведения советских граждан, рынка в эпоху сталинизма, стратегий выживания в социализме и после его краха, в условиях глобализации и нарастающей международной коммуникации[61]. Специальные исторические исследования блошиных рынков остаются делом будущего[62]. Книга, которую держит в руках читатель, – первое историческое исследование блошиного рынка. В этом ее вторая (после научно-художественного характера) особенность.

* * *

История блошиных рынков неразрывно связана с историей вещей[63]. В отношении изучения «биографии вещей» есть немало предложений со стороны философов, социологов, филологов и антропологов[64]. В нашей книге вещи будут выступать «следами» историй и людей, участвовавших в этих историях. «Следами» в том смысле, в каком этот термин использовал Карло Гинзбург, отнеся историческую науку к области индивидуализирующего качественного знания, основанного, наподобие палеонтологии или криминологии, на распутывании следов[65].

Люди и вещи находятся в сложных и напряженных, но равноправных отношениях. По убеждению французского социолога и философа науки Бруно Латура, «объекты – это не средства, а скорее посредники… Они не передают покорно нашу силу – во всяком случае, не больше, чем мы покорно выполняем их указания»[66].

Человеческое отношение к вещам, обращение с вещами, включая разговоры или молчание о них, предательски красноречивы. Взаимодействие людей и вещей способно рассказать о людях, об их буднях и праздниках, о публичном и интимном, о надеждах и страхах, о радостях и печалях больше, чем может представить себе самый словоохотливый рассказчик. В этом контексте метафора говорящей или молчащей вещи перестает быть литературным приемом и становится самостоятельной исследовательской проблемой. Об этом свидетельствует, помимо прочего, «онтологический», или «материальный, поворот» (одним из идеологов которого и выступил Бруно Латур) в науках об обществе и культуре. Он отражает стремление ученых преодолеть характерное для модерной науки и культуры господство языка и противопоставление объекта и субъекта, натуры и культуры, тела и разума. «Материальный поворот» нацелен на целостное изучение вещи как материального и культурного, природного и рукотворного феномена.

Под целостным анализом предмета в данном случае подразумевается рассмотрение его из двух перспектив – исходя из того, что человек вкладывает в него как в материальный объект, и из инвестиции человеческого сознания в придание предмету культурного смысла. Этот подход принципиально близок структуралистскому предложению Жана Бодрийяра рассматривать систему вещей на двух уровнях – невербальном (технологическом) и вербальном (дискурсивном)[67].

Конечно, возможности целостного анализа вещи, исходя из свойств предмета и из представлений человека о нем, напрямую зависят от обилия информации о ней, от потенциала ее атрибуции – то есть от контекста ее создания и от ее владельцев. Теоретические установки на практике могут использоваться лишь приблизительно – настолько, насколько это позволяет источниковая база. Тем не менее история блошиного рынка наверняка может внести свой вклад в осмысление места вещи как исследовательского объекта, источника и инструмента.

* * *

Благоприятная конъюнктура для изучения вещей, в том числе в нашей стране, отразилась, помимо прочего, в деятельности наиболее продвинутых российских издательств. Так, среди семи десятков книг в продолжающейся серии «Культура повседневности» издательства «Новое литературное обозрение», увидевших свет между 2002 и 2023 годами, несколько публикаций посвящено истории предметов – куклы Барби, зеркала, унитаза, велосипеда, елочной игрушки и т. д.[68] Библиотека журнала «Теория моды» этого же издательства предлагает в числе четырех десятков книг несколько исследований об одежде и обуви[69]. Издательство «КоЛибри» выпустило небольшую и, к сожалению, завершившуюся серию из одиннадцати книг с красноречивым названием «Вещи в себе», предложив читательскому вниманию книги об истории культуры питания и одежды[70].

Хотя исторический цех, в отличие от социологов и антропологов, в меньшей степени оказался затронутым веяниями «материального поворота» в науках об обществе и культуре, в последние годы вышло значительное количество исторических исследований, в которых предметы являются объектами и отправными точками широких исторических обобщений. Рамку традиции в исторической интерпретации предметной среды задают исследования, ставшие бестселлерами и классикой среди работ этого направления. Среди них, например, книга Сиднея Минца о культурной истории сахара[71]. К каноническим историческим исследованиям вещей принадлежит и панорамное изображение всемирной истории через музейные объекты, вышедшее из-под пера бывшего директора Британского музея Нила Макгрегори[72].

Показательно, что именно те исследователи, которые обратили внимание на блошиные рынки как достойный объект научной рефлексии историка, практикуют историю вещей как важный подход к познанию прошлого – правда, как всегда немного не успевают за литературно-художественными экспериментами в анализе советского прошлого[73]. Так, Наталия Лебина избрала форму энциклопедии или справочника о вещах и связанных с ними явлениях в качестве формы изложения советской истории – будь то продукты питания, предметы быта и культа, объекты и образы, обеспечивающие или символизирующие труд и отдых, будни и праздники[74]. В трудах Елены Осокиной о поисках Советским государством средств для индустриализации важными, если не главными героями являются драгоценности и православные иконы[75]. А Карл Шлёгель представляет в фундаментальном труде о советской цивилизации предметы – от орденов до оберточной бумаги, от духов до мусора, от Большой советской энциклопедии до телефонного справочника[76]. Он же посвятил изящное исследование предметам из области парфюмерии, в котором главными героями являются создатели духов, дизайнеры флаконов, менеджеры капиталистического и социалистического парфюмерного дела, модельеры одежды и, наконец, сами парфюмы и их потребители[77].

* * *

Вещи являются не только материальными предметами, но и символами, то есть указателями на иную действительность. Поэтому важным ориентиром и пищей для размышлений в этой книге послужили исследования культуры воспоминания[78] и исторической политики[79], рассказа, образа и репрезентаций как замещения вещи в словесном[80] или визуальном образе[81]. Для понимания обращения и взаимодействия человека с вещественной средой важны не только предметы как «вещи в себе». Не менее важны представления о них, демонстрация и образ вещей в человеческом поступке, слове и изображении. Не следует забывать, что не жизнь определяет форму ее репрезентации в тексте, а, напротив, избранная форма повествования оказывает определяющую роль в оценке событий и опыта. Этот тезис распространим не только на биографию, в которой человек, подобно заглавному герою знаменитого романа Макса Фриша[82], словно одежду, примеряет на себя различные истории, но и на рассказы о вещах. Образы материальных объектов могут переживать удивительные метаморфозы в зависимости от перспективы их рассмотрения и формы рассказов о них.

В связи с двойственной – естественной и культурной – природой вещей мы посчитали полезным ориентироваться на представления о новой мемориальной культуре, заявившей о себе в Европе – и прежде всего в Германии – в течение последних четырех десятилетий. Согласно ей, ныне прошлое не отделено непреодолимой стеной от настоящего и будущего и не является сферой интересов исключительно профессиональных историков:

Теперь мы живем в мире, – пишет Алейда Ассман, – где жертвы колониализма, рабства, Холокоста, мировых войн, геноцида, диктатур, апартеида и других преступлений против человечности по всему земному шару поднимают головы, чтобы рассказать, как все было с их точки зрения, и тем самым заявить о новом взгляде на исторические события[83].

Будучи местом перманентного альтернативного толкования изменчивого прошлого, блошиный рынок рассматривается в книге как порождение нового ощущения времени, как часть этого ощущения и реакция на него. Обращение к указанным тематическим блокам исследовательской литературы стало исходным моментом для размышлений вокруг оформившихся в процессе ее чтения вопросов.

Постановка вопросов, структура работы, разделение труда

В этой книге предпринята попытка сложить калейдоскоп хронотопов (Михаил Бахтин) – предметов, в которых соединяются место и время[84], – и людей, их продающих и приобретающих. Причем предметы толкучки, как правило, не относятся к разряду музейных экспонатов или художественных произведений, а представляют собой артефакты ушедшей или уходящей повседневности. При таком подходе блошиный рынок оказывается местом, которое не только дает вещам шанс на вторую жизнь, но и задает иную перспективу в изучении общества и его представлений о собственном прошлом. Однако это пока еще недооцененный клондайк[85] для исследователей общества – его устройства, культуры, социальных практик. Истории с блошиного рынка – как и сам блошиный рынок в качестве культурно-исторического феномена – остаются для большинства историков незаметными и, судя по состоянию историографии, почти незамеченными.

Чтобы структурировать эту слабо поддающуюся организации, неустойчивую массу вещей и лиц, книга разделена на шесть частей. В большинстве из них будут присутствовать три объекта – события/процессы, люди и вещи. Каждая из частей построена вокруг исследовательского вопроса, объединяющего излагаемый материал. В первой, вводной части мы ориентируем читателя в организации книги и знакомим с ее особенностями и авторами. Главными в ней являются вопросы о том, какого рода наука практикуется в книге и чем объяснить неочевидную для историка и социолога любовь авторов к старым вещам и рынкам их циркуляции. Читатель, с нетерпением ждущий истории происхождения и развития блошиного рынка, может пропустить знакомство с авторами и сразу обратиться ко второй части.

Во второй части речь пойдет преимущественно о блошином рынке как институте. В ней поставлен вопрос о том, в какой степени его организация, функции, круг посетителей, нормы, язык позволяют рассматривать блошиный рынок как отражение общества.

В третьей части в центре внимания находятся люди и их рассказы о старых и редких предметах. Это рассказы торговцев, владельцев (включая авторов книги и их близких) и СМИ, организованных для коммуникации о старых или странных вещах. Эту часть цементирует вопрос о том, как и зачем люди рассказывают о старых вещах.

В четвертой части фокус повествовательной оптики сместится с людей на предметы, которые сами превратятся в рассказчиков об их создателях и владельцах, о прежних временах и давних событиях. Объединяют эту часть вопросы, о чем молчат вещи и как можно попытаться их «разговорить». Разделение материала третьей и четвертой частей предпринято исключительно для удобства изложения. Если в третьей части речь в большей степени пойдет об инструментализации вещей для оправдания и обоснования определенного видения прошлого и настоящего, то в четвертой – об исследовательском потенциале предметов, о вещах как о средоточии информации и о возможностях ее добычи и использования историком.

Содержанием пятой части являются гендерные аспекты блошиного рынка. В ней расследуется разделение труда между его посетителями и посетительницами, а именно представления о преимущественно «мужских» и «женских» товарах, о стратегиях торга и покупки. Кое-что, сказанное в других частях, здесь подвергается ревизии. Центральным вопросом является выяснение того, насколько гендерные стереотипы действенны или иллюзорны, релевантны или маргинальны для конструирования представлений о блошином рынке, о предметах из прошлого, для организации и структурирования жизнедеятельности толкучки.

Наконец, шестая часть посвящена «русскому следу» на толкучках и барахолках, то есть приключениям предметов и людей российского или советского происхождения на блошином рынке. В ней поставлен вопрос о специфике предметной среды в императорской России, СССР и современной Российской Федерации. В какой степени авторам удалось ответить на поставленные в книге вопросы, судить читателю.

* * *

Необходимо внести ясность в вопрос о нашем, не вполне типичном в данном случае, разделении труда. Обычно в текстах, написанных в соавторстве, присутствует ясное, проблемно-тематическое разделение труда: соавторы работают над частями книги или статьи, которые соответствуют их компетенции, а затем эти части сводятся, стыки логически «затираются», стиль текста гармонизируется.

В данном случае соавторство было организовано совершенно иначе, и это третья, наряду с научно-художественной стилистикой и необычным предметом исследования, особенность книги. Приняв решение о совместной работе, мы начали писать в четыре руки и постоянно обсуждать друг с другом создаваемый текст. Подобный режим работы могут себе позволить только соавторы, практически все время находящиеся вместе. По этой же причине теперь уже довольно затруднительно определить в деталях, какая идея, фраза, формулировка кому из нас двоих принадлежит. Но поскольку главным исследовательским инструментом в этом проекте является различающийся по многим параметрам индивидуальный опыт каждого из нас, все крупные структурные единицы книги, за исключением первой главы вводной части, помечены фамилией только одного соавтора, от лица которого ведется повествование и опыт которого является в каждом конкретном случае точкой опоры. Исходя из этого критерия, предисловие, куски второй и третьей глав первой части, части со второй по четвертую и шестая, начало заключения и одно из послесловий принадлежат Игорю Нарскому, куски второй и третьей главы первой части, пятая часть и первое послесловие – Наталье Нарской. Все эссе первой главы и одно эссе последней главы первой части, а также львиная доля заключения в течение полутора лет многократно дополнялись, переформулировались и переписывались в ходе совместной работы над основной частью книги и дискуссий о принципиальных авторских позициях. Поэтому оно – плод соавторства. По этой же причине здесь местоимение «мы» встречается в большей концентрации, чем в других частях книги. Мы рады, что в конце концов добились необходимой для соавторства меры единодушия. То, что оно не абсолютно, на наш взгляд, делает книгу только интереснее. Мы надеемся, что текст книги получился идейно и стилистически достаточно гармоничным.

Зыбкая почва источников

Источниковое ядро этого исследования образуют два информационных комплекса. Первый из них – это предметы, увиденные или приобретенные на блошином рынке. Часть из них была куплена в течение года-двух после смерти Манни целенаправленно, с прицелом на будущее исследование. При виде таких вещей на прилавке торговца сердце начинало колотиться, а голова – напряженно работать в направлении оценки этой вещи как исторического источника, объекта или повода для исследовательского эссе.

Но бóльшая часть вещей, представленных в книге, были найдены на блошином рынке еще до осознанной формулировки идеи этого проекта. Прошло довольно много времени, прежде чем мы стали видеть в них не просто понравившийся артефакт, а источник важной информации. В еще большей степени это касается нескольких предметов, сопровождавших нас в течение десятилетий, с детства, и переживших драматичные метаморфозы, прежде чем попасть в этот текст. Эта, важнейшая, предметная часть документальной базы по понятным причинам не отражена в библиографии в конце книги.

* * *

Во второй источниковый комплекс входят рассказы наших собеседников с блошиного рынка, а также рассказы людей, не принадлежащих к корпорациям профессиональных историков и музейных работников, о старых вещах. Львиная доля этого материала собрана И. Нарским, длительно непрерывно жившим в Мюнхене. В качестве основных вопросов нас интересовали причины и обстоятельства, приведшие наших респондентов на блошиный рынок, их рассказы о том, каким рынок был раньше и чем отличается сегодня от былых времен, какова его роль в жизни наших информантов. Ничтожно малую часть интервью удалось с согласия наших визави записать на диктофон. Это происходило, как правило, если мы беседовали за пределами блошиного рынка.

Однако встречи вне рынка были редким исключением из правила. Чаще всего мы слушали эти рассказы во время совместной прогулки по блошиному рынку или в кафе, расположенном на его территории. Диалог осуществлялся «безоружно», даже без возможности по ходу разговора внести пометки в блокнот. Отказ от записи, как правило, мотивировался нежеланием, чтобы свидетели получили возможность идентифицировать разговор как предоставление информации, а не как заключение сделки или банальную болтовню «ни о чем». Приходилось полагаться на собственную память и по завершении разговора мчаться в ближайшее кафе или домой, чтобы зафиксировать услышанное. Понятно, что такие записи сложно назвать интервью в строгом смысле слова. Но на безрыбье и рак рыба – и полученные неполноценные интервью, вернее их конспекты, стенограммы и протоколы по памяти дорогого стоили и воспринимались нами как маленькие победы (включены в библиографию).

Мы были рады и такой возможности поговорить. Порой люди относились к нашим намерениям настолько недоверчиво, что и вовсе отказывались беседовать, несмотря на то что с просьбой об информации к ним обращались посредники из числа их добрых знакомых, которым те безусловно доверяли. От беседы отказались, например, несколько торговцев с нашего любимого мюнхенского блошиного рынка, а также ювелир, с которым сотрудничал Манни, и организатор когда-то очень успешных, но уже давно закрытых мюнхенских блошиных рынков. Русскоязычные завсегдатаи блошиного рынка были более разговорчивы и откровенны с соавтором-социологом.

В ряде случаев нам обоим пришлось апеллировать исключительно к собственной памяти, поскольку тех, кто мог бы скорректировать когда-то от них услышанное, нет в живых. Кого-то – с недавних пор (Манни здесь, к сожалению, далеко не единственный пример), кого-то – уже несколько десятилетий (как наших дедушек и бабушек).

В связи со спецификой сбора информации незаменимым источником второго комплекса оказались полевые дневники, которые, помимо прочего, включают составленные по горячим следам стенограммы незаписанных бесед. Они перемежаются с заметками о событиях, впечатлениях и приобретениях на блошином рынке. Покупки и изредка некоторые из некупленных вещей – с разрешения продавцов – визуально документировались с помощью фотографирования.

Ко второму комплексу источников относятся и всевозможные репрезентации старых вещей и блошиных рынков за пределами музейного дела и исторического цеха. Это коллекционерские и аукционные интернет-порталы, путеводители, справочники и периодика с информацией для посетителей блошиных рынков, художественные тексты[86], комиксы и снятые по ним фильмы, а также телепередачи о старинных и курьезных предметах с барахолок. Эти источники будут представлены в свой черед, преимущественно во второй части. Мы должны, однако, заранее признаться: их отбор был довольно произвольным и зависел от спонтанного решения по ходу работы над текстом о том, куда нас ведут трезвые мысли, своенравные эмоции, причудливые ассоциации, запасы опыта и повороты памяти.

ГЛАВА 2. РАССКАЗЫ О ЛЮБВИ К СТАРЫМ ВЕЩАМ

Как бы мы ни старались избежать предрассудков, связанных с цветом кожи, убеждениями, классом или гендером, мы не сможем избежать рассмотрения прошлого с особой точки зрения.

Питер Берк[87]

Эта глава бесполезна для читателя, который взял в руки нашу книгу с прицельным интересом к блошиному рынку. Ниже мы пытаемся вскрыть истоки и мотивы нашего интереса к старым вещам, который не является обязательным для историка или тем более для социолога. Поэтому читатель, желающий поскорее обратиться к истории блошиного рынка, может с чистой совестью перелистнуть следующие страницы и сразу обратиться ко второй части.

А. Горьковское детство (И. Нарский)

Признание самих себя частью предмета исследования побуждает к откровенности. Если авторы сами включены в историю, которую они изучают, они должны, следовательно, рассказать о том, что пробудило их интерес к предмету исследования и как персональные особенности их социализации, черты характера и опыт влияют на их взгляд на исследуемое. Откровенный рассказ авторов о себе сопряжен с определенным риском. У кого-то из читателей он может вызвать сопереживание и даже эффект узнавания себя в чужой истории. Но у другого читателя открытость автора может спровоцировать эффект подсматривания в замочную скважину и желание позлословить. Мы осознаем эти риски и сознательно идем на них.

Мне писать о событиях и людях, сформировавших меня, проще, чем моему соавтору. Когда-то я написал о них целую книгу, информацией из которой могу воспользоваться и к содержанию которой могу отослать любознательного читателя[88]. У моей жены Наташи такой возможности нет, поэтому ее знакомство с читателем будет основательнее.

* * *

Мой интерес к старине и истории родился в детстве. Его пробудили преимущественно родители мамы. Мои родители в те годы служили в Челябинском театре оперы и балета и летом отправлялись на гастроли. И каждое лето в 1960-х – начале 1970-х годов я проводил в Горьком, как в то время назывался Нижний Новгород, на реке Волге. Поэтому начать необходимо с нескольких слов об этом городе.

В Горьком было все, чтобы ощутить присутствие ушедших времен. Город сохранил старый центр с кремлем, дворцами, общественными постройками и по-прежнему жилыми доходными домами в стилях помпезного историзма и изысканного модерна второй половины XIX – начала ХX века от лучших российских архитекторов, да еще и вписанный в величественный ландшафт высокого правого волжского берега. Относительно хорошо сохранилась и «рядовая» строительная субстанция прежних эпох, которая осталась в пользовании без изменения функций и даже названий – например, Мытный и Сенной рынки. Местные жители продолжали пользоваться старой топонимикой, слегка подправляя советские переименования. Улица Свердлова, которая ранее была Покровским бульваром, или Покровкой, к примеру, в обиходе именовалась Свердловкой. Наконец, в Горьком жили мои проводники по прошлому, ровесники ХX века, родители мамы, обращавшие мое внимание на старые вещи и рассказывавшие их истории.

У Хазановых: нежное прикосновение к старине[89]

Борис Яковлевич Хазанов (1895–1979) родился в черте еврейской оседлости, в Могилевской губернии Российской империи. Сын меламеда (классного воспитателя в хедере), Борух Янкелев Хазанов за 15 лет между 1898 и 1913 годами получил крепкое среднее образование, пройдя через иудейский хедер, православную церковно-приходскую школу и городское училище (см. ил. 2). Лишь накануне Великой Отечественной войны ему удалось освоить специальные бухгалтерские дисциплины в объеме, предусмотренном программами экономических факультетов советских вузов. Тем не менее с 1913 по 1965 год он успешно работал в должности главного бухгалтера различных частных, а после революции 1917 года – кооперативных и государственных организаций. С 1927 года служебная карьера Хазанова была связана с советской энергетикой в Белоруссии, а затем в Балахне Горьковского края и в Горьком, где он, главный бухгалтер Горэнерго, в семидесятилетнем возрасте вышел на пенсию. В январе 1941 года он, проходив много лет в «сочувствующих» советской власти, был принят в ВКП(б).

Нина Яковлевна Хазанова (в девичестве Рывкина, 1900–1985) происходила из семьи мелкого служащего (см. ил. 3). Она училась в частной гимназии, которую не окончила, и помогала матери с домашними платными обедами. Здесь Нина и познакомилась с одним из «клиентов» этого «пансиона», Борисом Хазановым. Они поженились в октябре 1921-го, а в декабре следующего года родилась дочь Мира (Мириам, 1922–2009). Нина следовала за мужем, которого в 1920-х – начале 1930-х перебрасывали с места на место. В 1928 году у них родилась вторая дочь, Тамара, моя мама (1928–2022).

Ил. 2. Б. Я. Хазанов (1894–1979). Быхов, 1913

Ил. 3. Н. Я. Хазанова (1901–1985). Белоруссия, середина 1920-х

В 1946 году Тамара окончила общеобразовательную школу и Горьковское хореографическое училище. Затем она училась у легендарной А. Я. Вагановой на отделении педагогов хореографии в Ленинградской государственной консерватории. В 1951 году Тамара Хазанова с отличием окончила учебу в Ленинграде и уехала работать в Сталино (Донецк). Там в 1955 году она познакомилась с моим будущим отцом Владимиром Нарским (1928–2021), вышла за него замуж и поменяла фамилию (хотя в хореографических кругах ее еще несколько десятилетий больше знали как Хазанову). Поэтому ее дальнейшая история и влияние на мой интерес к прошлому будут обозначены в рассказе о Нарских.

Хазановы переехали из Балахны в Горький в 1940 году. С 1948 года они жили в маленькой, но очень уютной квартирке на улице Минина, в одном квартале от великолепной Верхне-Волжской набережной и величественного Откоса на высоком правом берегу Волги. Именно в этой квартире и проходили мои летние месяцы в 1960-х и начале 1970-х.

* * *

На первый взгляд родители матери представляются правоверными советскими гражданами. Однако при более внимательном рассмотрении на их жизненном пути и в их быту обнаруживаются сомнительные для безупречной советской биографии явления. Хазанов встретил советский период истории обстрелянным – в буквальном смысле слова – мужчиной в возрасте за двадцать с собственным дореволюционным прошлым. Он когда-то работал на «капиталистическом» предприятии и в 1920-х годах считался «буржуазным специалистом». К тому же в 1915–1917 годах он служил в царской армии, во время военных походов бывал за границей, в Австрии и Румынии.

Нина Рывкина вынесла из частной гимназии «буржуазные» представления о семье и навыки ведения домашнего хозяйства. Она недолюбливала советскую власть и разговоры с супругом о политике прекращала возгласом: «Ай, не морочь мне голову своими коммунистами!» Она не читала советских газет, которые ей были неинтересны.

При внешней активности дед был очень закрытым человеком. Он был подчеркнуто вежлив с коллегами на работе и соседями во дворе, но эта вежливость была его броней, или мундиром, застегнутым на все пуговицы. Он избрал для себя стратегию социальной самоизоляции во всем, что не касалось служебных обязанностей: он не принимал участия в пьяных застольях, не толкался в курилке, не рассказывал анекдотов, не вел «пустых», в его терминологии, разговоров, не искал дружбы начальства и подчиненных, неохотно принимал гостей и выходил в люди.

Казалось, что он предан режиму. Но, будучи умным человеком, скорее всего, осознавал, что безоговорочно доверять властям не стоит. Недаром он советовал дочерям вступить в коммунистическую партию, чтобы иметь право «выслушивать в глаза» то, что о тебе думают.

В домашнем хозяйстве, которым уверенно руководила бабушка, было множество следов ее еврейского происхождения, диссонирующих с антисемитским фоном послевоенного СССР. В ее кулинарном репертуаре были кисло-сладкая курица или телятина (эссиг флейш), фаршированные мукой со шкварками куриные шейки и заливная рыба, фаршированная щука (гефилте фиш) и форшмак (геакте эренг), печеночный паштет (геакте лебер) и бульон с клецками, холодный свекольник (калте буречкес) и цимес из томленых сухофруктов, маковая баба и печенье тейглах. Разговоры, не предназначенные для ушей ребенка, велись на идиш, в котором к 1960-м годам Хазановы чувствовали себя не очень уверенно.

* * *

Борис и Нина Хазановы были любящими дедушкой и бабушкой и души во мне не чаяли. Они мне много читали, пока я не овладел этим навыком, и рассказывали о своей жизни. Живые рассказы бабушки об антисоветском стрекопытовском мятеже 1919 года в Гомеле и о немецких бомбардировщиках над Горьким в 1941 году потрясали мое воображение. Дед рассказывал мне о том, о чем не рассказывал собственным дочерям, в том числе о гибели родных в еврейском гетто от рук гитлеровцев. Но чаще все же родители мамы щадили мое чрезмерно развитое воображение. Бабушка описывала пикники в санаториях 1920-х годов, визиты в театры и рестораны. Дедушка знакомил меня с культурой восточноевропейского еврейства и даже пытался, правда безуспешно, привить мне азы идиш.

Его дочери вспоминали своего отца совсем не так, как я. Для них он был молчаливым, пытающимся своим молчанием уберечь детей от неприятностей:

У меня осталось впечатление, – вспоминала его старшая дочь, – что, когда что-то касалось его прошлого, он такими обтекаемыми, общими фразами говорил, что… я об этом знала из всего, что было напечатано в центральной прессе, и мне его ответ ничего не давал. И я, наверное, перестала просто его расспрашивать. Интересного он ничего не рассказывал. Я потом, когда он умер, думаю: «Как же это я его не расспрашивала?»[90]

Слово Бориса Хазанова было веским, потому что звучало редко. Дома в 1920–1950-х годах не говорили о политике и о прошлом, родным языком почти не пользовались. Обе его дочери не знали ни слова на идиш, а о том, что отец был ранен во время Первой мировой войны, услышали от своих детей. Их образ отца – образ закрытого человека, закрытого буквально, отгородившегося газетой от внешнего мира.

Мне же он запомнился совсем другим: оживленно рассказывающим о своем детстве, о семейном укладе его родителей в Быхове, о работе на фабрике Школьникова и Половца, о штыковой атаке под Львовом, о погибших в гетто сестре и брате; гуляющим с внуком по Откосу, кормящим воробьев, поющим еврейские песни, улыбающимся, смеющимся. Упорно молчавший в опасных 1920–1940-х годах, когда росли его дочери, которых он старательно оберегал от рискованного знания о прошлом, он «разговорился» со мной и внучками в относительно мирных 1960-х. Когда-то «застегнутый на все пуговицы», дед раскрылся, словно бы наверстывая упущенное.

* * *

Мягкое, не отягощенное травмами прикосновение к прошлому в квартире Хазановых обеспечивалось не только их заботливым вниманием ко мне, но и связью рассказов с красивыми старинными вещами, наполнявшими их быт. Бориса и Нину окружали изящные вещи – массивная резная старинная мебель, зеркала и лампы в стиле модерн, швейная машинка с золотыми узорами по черному лаковому фону, бабушкины собственные вышивки 1920–1950-х годов и фотографии, на которых родители моей мамы были молодыми людьми, одетыми и причесанными по моде 1920–1930-х годов.

Но предметы из прошлого не просто украшали интерьер квартирки Хазановых. Они использовались в быту, несмотря на старомодность. Так, бабушка гладила простыни, пододеяльники и наволочки по старинке, не утюгом, а длинным ребристым рубелем, с грохотом катающим тяжелую скалку с намотанным на него бельем. Она мастерски шила на старинной, с дореволюционным стажем, машинке «Зингер». А дедушка аккуратно сберегал в домашнем архиве следы своего прошлого, что позволяет документировать ранние периоды его биографии значительно надежнее, чем в случае его супруги.

С родителями матери мне было очень интересно, особенно когда мои дорогие старики доставали из огромного трехъярусного славянского буфета или из платяного шкафа с резными лилиями на двери коробки и пакеты с фотографиями и другое заветное содержимое. Я с любопытством разглядывал фото, на которых было множество незнакомых мне людей, совсем молодые бабушка и дедушка, их маленькие дочки, ветхие дедушкины документы с «ерами» и «ятями» в тисненой черной папке с завязками, массивные испорченные золотые часы с двойной крышкой, серебряные полтинники и рубли 1922 года с изображениями рабочего и крестьянина.

Бабушка и дедушка не только показывали мне старые вещи, но и описывали предметы утраченные – настольную лампу и чернильный прибор начала ХX века, шубку, порванную в 1919 году взбунтовавшимися солдатами, украденные во время посещения Московского зоопарка в 1930-х годах карманные часы, сданный в торгсин серебряный Георгиевский крест. Их вещи и рассказы переносили меня в давно исчезнувший и потому особо притягательный, манящий мир.

* * *

Бабушки и дедушки давно нет в живых, но они всегда со мной. Я ясно вижу перед собой Нину Хазанову из 1960-х годов – маленькую подвижную фигуристую женщину с грустными серо-голубыми глазами под печально приподнятыми бровями, с яркими губками, с аккуратно уложенными с помощью химической завивки светло-каштановыми волосами. Мне не нужно напрягать память, чтобы мысленным взором увидеть Бориса Хазанова, его добрые светло-карие глаза, крупный мясистый нос, тонковатые губы, холеное, чуть полноватое, но без выпирающего живота тело, его ухоженные руки с очень мягкими ладонями, ровными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Я помню его неторопливую, мелкими шажками, походку, негромкую, медленную и правильную речь с тщательно подобранными словами. Я вижу и слышу родителей мамы так, словно только вчера расстался с ними.

По сей день мне то и дело встречаются вещи, напоминающие о горьковском детстве. Спустя более трети века после кончины бабушки я время от времени открываю среди европейской выпечки «бабушкины» кулинарные шедевры, которые, оказывается, называются не «рулетики с вареньем и орехами», а итальянские cantuccini, не «песочное печенье», а немецкие рождественские Gewürz-Spekulazius или Plätzchen.

Однажды на блошином рынке мне встретилась небольшая, высотой 26,5 сантиметра, французская бронзовая статуэтка. На высоком барном стуле в легком платье ниже колен с широким поясом, в изящных туфельках и популярном в Париже 1920-х годов тюрбане поверх коротко остриженных волос в элегантной позе сидит красавица эпохи ар-деко. Она подкрашивает губки, глядясь в маленькое круглое зеркальце. Автор скульптуры – румынско-французский мастер Деметер Чипарус (1886–1947). Работа относится к 1920-м годам, периоду его зрелости, когда он ваял преимущественно танцовщиц и красавиц. Бронзовая красавица работы Чипаруса удивительно похожа на мою бабушку, ровесницу ХХ столетия, какой я знаю ее по фотопортретам 1920-х годов.

Дедушка и бабушка приоткрыли мне дверь в «доброе старое время», в годы своей молодости, в культуру, в которой росли, в эпоху, из которой происходили. Уверен, что их вклад в рождение во мне интереса к истории и любви к красивым старинным вещам был основополагающим.

Через много лет после смерти дорогих мне стариков я стал пытаться разобраться в их жизни, надеждах, радостях, страхах и травмах. Я стал изучать время их молодости – русскую революцию, дореволюционный и советский антисемитизм, их представления о культурности и культурном досуге, их взгляды на прекрасное и уродливое, достойное и постыдное. Сохранив лишь осколки их предметной среды и утратив все остальное, я стал встречать фрагменты или аналоги утраченного на рынке старых вещей. И вот теперь я пишу об этом, вновь вступая в мысленный диалог с моими ушедшими родными.

Встреча с антикваром

В каждом городе, который мы с Наташей впервые посещаем, мы ищем не только блошиные рынки, но и антикварные магазины. Ничто, на мой взгляд, не рассказывает о городе, его прошлом, его культуре, о степени его культурно-исторической ухоженности и об отношении населения к историко-культурному наследию так, как развитость и ассортимент этих двух институций.

Моя первая встреча с «живым» антикваром произошла в Горьком в 1972 году, в тринадцатилетнем возрасте. Это знакомство стало настоящим потрясением, изменившим мое отношение к старинным вещам.

Лето 1972 года, последнее проведенное мной в Горьком, было необычным во многих отношениях. В том числе тем, как активно дедушка поддерживал мой интерес к старине. Он всячески поощрял мою детскую страсть к коллекционированию старинных монет и металлических иконок. А за год до моих последних летних каникул, перед самым отъездом из Горького, произошло событие, укрепившее мою уверенность в том, что я буду заниматься прошлым. Дед посильно участвовал в этой истории и изо всех сил выказывал мне сочувствие и поддержку.

Как-то раз в конце лета 1971 года, возвращаясь из детской библиотеки, мы с ним заметили в окне одного из неказистых одноэтажных частных домов выставленные на подоконник парные бронзовые подсвечники. Мы остановились и долго любовались ими. В груди у меня замирало и екало – наверное, как у азартного охотника, почуявшего добычу.

Дед предложил мне отнести библиотечные книги домой, а затем вернуться, зайти к обитателям квартиры и рассмотреть захватывающие дух предметы поближе, расспросить владельцев об их происхождении. Так мы и сделали. Из-за робости я долго топтался на пороге, прежде чем мы позвонили в дверь. Нам открыла светлоглазая седая старушка, которая безо всякого удивления с удовольствием впустила нас в дом. Пройдя через темные сени и войдя в комнату, я обмер от неожиданности: на стенах тикала дюжина диковинных часов, помещение было плотно заставлено старинной мебелью, фарфоровой и хрустальной посудой, бронзовыми статуэтками и подсвечниками, десятками причудливых безделушек. Не квартира – музей! Хотя нет – здесь между человеком и вещами, которые были сгружены в беспорядке, оставляя лишь узкие проходы, не чувствовалось музейной дистанции.

Как оказалось, это было временное пристанище местного собирателя и реставратора старины Василия Петровича Серебрякова. В доме, где жили он и его жена, в то время шел капитальный ремонт. Хозяин всего этого богатства был в отъезде до осени, поэтому после беглого осмотра сокровищ под доброжелательные комментарии его супруги мы договорились встретиться в следующем году. Гостеприимная хозяйка просила заходить без церемоний.

* * *

Долгие месяцы до следующих летних каникул я бредил предстоящей встречей и даже посвятил коллекции Серебрякова школьное сочинение на свободную тему, вызвав живой интерес у учительницы русского языка и литературы. От нее же я впервые услышал новое слово – «антиквар». Мне мечталось, что коллекционер возьмет меня в «ученики» и посвятит в секреты собирательства и реставрации.

Приехав в Горький на рубеже мая – июня 1972 года, я на следующий же день бросился на розыски коллекционера. С прошлогоднего жилья Серебряковы съехали, но найти их по постоянному адресу труда не составило. Я вздохнул с облегчением, увидев на подоконнике полуподвальной квартиры выставленные напоказ, вровень с асфальтом, за оконным стеклом без решеток и сигнализации, позолоченные изнутри серебряные чаши с многоцветной эмалью. Позвонить в дверь с металлической пластиной, на которой была выгравирована фамилия жильца, я, как и годом ранее, никак не решался. На подмогу вновь пришел мой дед.

На этот раз Василий Петрович был дома. Он любезно показал нам свои собрания, выставленные на поверхностях столов, шкафов и полок, разложенные в шкафах-витринах и развешанные на стенах. Сам он специализировался на фарфоре и бронзе, но попутно, про запас и на обмен, собирал все, что может представлять интерес для антиквара. Он, подобно музейному гиду, водил нас по квартире. А с какой любовью рассказывал он о своих сокровищах! Вот бронзовые часы с портретом Екатерины II на фарфоровом циферблате, подаренные императрице. Часы завещаны Эрмитажу. Вот пурпурные богемские бокалы из имения рейхсмаршала Германа Геринга. Над дверью в кабинет – картина-мозаика, выложенная из уральских камней и изображающая Симеона Столпника в пустыне. После смерти владельца она должна достаться Златоустовскому музею. В темном коридоре – шкаф со старинными русскими фарфоровыми статуэтками от Алексея Попова и других лучших мастеров царской России. Над массивным рабочим столом в кабинете – медные, латунные, серебряные, бронзовые складни, кресты, наперсные иконки XVIII – XIX веков, вызвавшие во мне зависть начинающего коллекционера.

Как сейчас вижу: Василий Петрович перебирает коробочки на столе и в его ящиках. Вот в маленьком деревянном пенальчике под стеклянной крышкой с увеличительным стеклом набор миниатюрных замков-сундуков из Павлова Нижегородской губернии. Самый маленький из них – с булавочную головку, так что разглядеть его и ключик к нему можно только под лупой. А вот китайский резной, ажурный шарик из слоновой кости величиной с вишню, со стоящим на нем слоном. Внутри хитроумно сложено еще двенадцать слоников. Если не разгадать головоломку, шарик не закрыть. У меня, с детства питавшего особую слабость к миниатюрным предметам, такого рода вещицы вызывали щенячий восторг.

* * *

Как собиратель старины Серебряков оказался в нужное время в нужном месте: трудно представить себе более благодатную для антиквара среду, чем Россия первой половины ХX века. Революция, войны, террор, голодные бедствия, карточная система лишили многие предметы владельцев, превратили их в дешевое средство обмена на продукты питания и в валюту для откупа от притязаний алчных представителей «родной» и оккупационных властей, в трофеи или бесполезный хлам. К тому же Серебряков был мастер на все руки. За умеренную плату он ремонтировал все, от велосипеда до часов и ювелирных изделий. Он был в состоянии отреставрировать любой предмет, утративший первоначальный вид. С гордостью показывал он нам восстановленный им серебряный чайник начала XIX века, которым мальчишки во дворе играли в футбол. (Как я узнал почти полвека спустя от одного из старых знакомых Серебрякова, в многочисленных ящиках его стола, которые он по понятным причинам не продемонстрировал нам летом 1972 года, лежали целые коробки с геммами, рубинами и даже бриллиантами – материалом для ремонта старинных украшений.)

Да и сам старинный город – идеальное место для антиквара. Горький был буквально нафарширован стариной. Мы, мальчишки, ощущали себя там путешественниками, заброшенными на остров сокровищ: повсюду мерещились нам тайники и клады с несметными богатствами. Эти ощущения не были пустой детской фантазией. Время от времени по городу разносились газетные новости и слухи об очередной находке при сломе дома или ремонте улицы. Так, на следующий год после моих последних летних горьковских каникул в бывшем особняке местных пароходчиков, в одном квартале от дома родителей моей матери, во время ремонтных работ был случайно обнаружен тайник с редкой коллекцией русского и европейского фарфора XVIII – XIX веков. Летом 1974 года, во время короткой поездки в Горький, я с завистью разглядывал наиболее ценные предметы из этого клада на музейной выставке…

* * *

Встреча с Серебряковым, на которую я возлагал очень большие надежды, закончилась горьким разочарованием: Василий Петрович предложил как-нибудь заглянуть к нему, но было ясно, что «когда-нибудь» – это не завтра и даже не на следующей неделе. Больше я его не видел. В конце лета, прожужжав приехавшей за мной маме все уши про антиквара, обида на которого постепенно улеглась, и про его сокровища, я уговорил ее посетить коллекционера. Василия Петровича мы не застали. Его жена встретила нас любезно, как и годом раньше, и с радостью показала антикварные предметы, которые маму, кажется, не впечатлили.

О смерти Серебрякова в 1980-х годах до меня долетали слухи, соответствующие, как жизнь коллекционера и происхождение его коллекций, контексту советской и постсоветской эпох. Якобы на волне перестройки и ураганной криминализации страны он пал жертвой грабителей, ворвавшихся в его квартиру. Случайная встреча с его старинным знакомым в одном из нижегородских антикварных салонов летом 2020 года развеяла эти слухи. Серебряков тихо умер в начале 1990-х в своей постели, а до того жил на маленькую пенсию, приварком к которой была приватная продажа предметов старины. Эта информация, дошедшая до меня спустя несколько десятилетий после его смерти, позволила мне наконец выдохнуть с облегчением. О коротком знакомстве с Серебряковым я вспоминаю с благодарностью. Встреча с ним, несомненно, выявила мою привязанность к старым вещам и еще более укрепила ее.

Нарские: травмы прошлого

Родители отца сыграли в моей жизни значительно меньшую роль, чем Хазановы. Дед по отцовской линии умер, когда мне было пять лет, я видел его лишь несколько раз и плохо помню. К матери отца мы заезжали из Горького в Подмосковье почти каждый год на несколько дней после моих каникул, поэтому эти визиты для меня были приложением к горьковскому детству. Однако и они имели отношение к моему интересу к прошлому, хотя и другого рода. Непосредственно от них, а еще больше от неугомонно любознательного отца, который был прекрасным рассказчиком, я много узнал о другом, чем у Хазановых, советском прошлом Нарских – трудном, неустроенном, травматичном[91].

Дочь священника Мария Александровна Нарская (1894–1987) окончила в 1912 году Московское Филаретовское епархиальное училище, позднее училась в Ритмическом институте (ныне Государственный институт театрального искусства) и на юридическом факультете Московского университета (см. ил. 4). В своей жизни Нарская сменила множество профессий – была школьной учительницей, руководителем детского клуба на Арбате, артисткой хора Большого театра, – но тем не менее смогла выработать лишь 20 лет трудового стажа. Она получила крошечную пенсию стараниями невестки почти в семидесятилетнем возрасте. В старости она прирабатывала частными уроками музыки.

Ее муж, потомственный рабочий Павел Павлович Кузовков (1903–1964), был участником Гражданской войны, спортсменом (в середине 1920-х годов он – мастер Москвы по троеборью), профсоюзным активистом и водителем в 1930-х годах, мастером на все руки, рачительным хозяином на приусадебном участке и пасечником до конца своих дней.

Родители моего отца познакомились в середине 1920-х годов. При заключении брака Павел взял фамилию жены, что десятилетием позже помогло ему укрыться от преследований. Нарские поселились в Москве. В 1928 году у них родился сын Владимир (1928–2021), в 1931 году – дочь Виолетта (1931–2022).

В 1934 году Мария осталась без кормильца с двумя малыми детьми на руках. Незадолго до убийства С. М. Кирова, в преддверии празднования годовщины Октябрьской революции, прямолинейный Павел Нарский возмутился: значительная часть рабочей премии на Трехгорной ткацкой фабрике ушла на банкет для начальства, вследствие чего многие передовики остались без поощрения. Ему возразили, что, между прочим, и в Кремле будет торжественный банкет.

– Ну и неправильно это, – ответил он.

Вскоре его разыскал старый фронтовой друг, работавший в НКВД:

– Пашка, беги!

Ил. 4. М. А. Нарская (1894–1987). Москва, 1910-е

Ил. 5. П. П. Нарский (Кузовков) с детьми Владимиром и Виолеттой. Москва, 1934

Павел Павлович на прощание снялся с детьми у профессионального фотографа (см. ил. 5) и под прежней фамилией уехал в Сибирь, откуда вернулся в 1936 году с новой женой и малолетним ребенком.

В 1936 году Мария Нарская с детьми переехала из Москвы в Обираловку (Железнодорожный). Началось трудное время: приходилось перебиваться надомной работой, в которой участвовали и дети, а в самых тяжелых ситуациях – просить милостыню.

* * *

В 1939 году Владимир Нарский был принят в Московское государственное хореографическое училище. В мир танца он попал случайно. Мотивы для того, чтобы отдать мальчика в танцевальное училище, были самые приземленные: детей нечем было кормить, а в училище при Большом театре полагался усиленный «красноармейский» паек. По иронии судьбы у моего будущего отца, в отличие от моей мамы, обнаружились выдающиеся данные балетного танцовщика.

Но и после приема в училище проблемы выживания оставались и у Владимира («усиленное» питание в училище было платным), и у его не очень практичной матери, и у младшей сестры, которую по знакомству устроили на обточку снарядов на военном заводе. Нужно было ежедневно бороться с вечным чувством голода.

В 1948 году Владимир окончил Московское хореографическое училище и работал солистом балета в разрушенном войной Сталине (Донецке). В 1950 году он по «сталинскому спецнабору», под который подпадали и молодые специалисты с высшим образованием, был призван в армию. Служба растянулась для Владимира Нарского на долгие три с половиной года, губительные для классического танцовщика. Демобилизовавшись поздней осенью 1953 года, Владимир понял, что физические качества, необходимые для работы в балете, утрачены. Его педагог из хореографического училища Михаил Михайлович Каверинский помог ему восстановить физическую форму. В августе 1955 года Владимир вернулся в театр в Сталино.

Там и познакомились мои родители (см. ил. 6)[92]. В мае 1957 года у них родилась дочь Марина, через девять месяцев умершая от заражения крови, а в январе 1959-го на свет появился я.

С 1956 года Нарские служили в Куйбышевском театре оперы и балета, с 1961 года – в Челябинском. Тамара Хазанова (под этой фамилией ее знали в театре) превратилась в опытного педагога-репетитора и постановщика с непререкаемым авторитетом. Владимир Нарский вырос в ведущего солиста балета с богатым и разнообразным репертуаром.

Вместе с 1960-ми годами закончилась театральная карьера Нарских. Папа вышел на пенсию, мама в 1970 году перешла на работу в Институт культуры. В 1970–1980-х годах отец работал в Институте культуры и в художественной самодеятельности. Затем он почти треть века провел преимущественно дома – занимался домашним хозяйством, музицировал, читал, следил за спортивными и политическими событиями, ругал или хвалил политиков, писал и декламировал стихи на частых встречах за хлебосольным столом. В начале 2021 года он умер от последствий ковида, оставив после себя пронзительную тишину, добрую память, несколько сборников «прозы в рифмах» и массу ненужных вещей, которые, помня о трудном детстве и голодной юности, он чинил-перечинивал и никогда и ни за что не выбрасывал.

Ил. 6. Т. Б. Хазанова (1928–2022), В. П. Нарский (1928–2021). Сталино, 1956

Профессор-мама, последняя «вагановка», активно преподавала классическую хореографию до 2020 года и покинула Институт культуры в возрасте 91 года в разгар пандемии коронавируса. В отличие от папы, который в течение десятилетий после выхода на пенсию приспосабливался к другому, менее активному существованию, мама оказалась беззащитной против внезапной смены образа жизни. В последние месяцы ей не хватало творческих забот и бурления жизни вокруг. Она перерабатывала собственное прошлое и перечитывала стихи мужа. Мама пережила папу на неполных полтора года. Прощание с ней состоялось в день рождения папы: словно бы он позвал ее на свой праздник. Они прожили вместе 65 лет и воссоединились через полтора года разлуки.

А я переживаю, что недодал родителям внимания и тепла. Наверное, глядя на постаревших родителей или на их свежие могилы, это чувствуют все дети. Но от этого не легче. Я признателен маме и папе за проведенные вместе годы и пережитые вместе испытания и радости. За то, что они в течение многих лет были первыми читателями самых важных моих рукописей, включая эту. Что так долго позволили мне чувствовать себя их ребенком. Что своим долголетием вселили в меня надежду на долгие годы активной жизни впереди. И даже за то, что они походной жизнью и бытовым аскетизмом позволили мне – на контрасте – почувствовать вкус к миру старых вещей в Горьком и выработать трепетное отношение к материальным следам прошлого.

* * *

О подробностях бегства Павла Нарского-Кузовкова в 1934 году из Москвы мне в Челябинске поведал отец. Холодный, заснеженный, плоский, индустриальный, советский Челябинск был контрастом к летнему, зеленому, живописно холмистому, чистому Горькому, с его дореволюционным шармом[93]. В челябинской квартире не было старинных вещей, быт был скорее аскетичным, походным.

Зато оперный театр, в котором ребенком я проводил субботу и воскресенье, был полон волшебства, красоты и старины. Старые замки и дворцы, соборы и площади на сцене будили фантазию. К праздничному миру, плохо совмещавшемуся с хмурыми лицами и невзрачной одеждой обитателей промышленного мегаполиса, можно было прикоснуться в буквальном смысле слова. В антрактах нам, ватаге театральных детей, позволяли играть с бутафорским оружием – кинжалами, рапирами, шпагами, мечами, дуэльными пистолетами, кнутами.

Продолжением красивой, невсамделишной театральной жизни были для меня рассказы мамы. Она умела прекрасно описывать спектакли и свои нечастые зарубежные поездки. Мама с воодушевлением говорила о научной и культурной значимости немецкого языка (в конце 1960-х она готовилась к сдаче кандидатского экзамена по немецкому), о красоте органной музыки и о справедливом обществе будущего. К 10–12 годам я обожал балетную музыку Сергея Прокофьева и фуги Иоганна Себастьяна Баха, верил в важность знания иностранных языков, мечтал повидать дальние страны и уважал Карла Маркса.

Но и наша квартира, несмотря на отсутствие старинных артефактов, кишмя кишела историями. Наши стены были полны устных преданий, которые отец собирал и многократно повторял, переиначивал и перелицовывал в рифмованные рассказики[94]. За столом отец чаще всего повествовал о событиях драматичных и травматичных: о Гражданской войне и участии в ней деда, который в 1918 году в бестолковой перестрелке под Царицыном «чуть не убил Сталина»[95], о голоде и поиске хлеба в период военного коммунизма, о репрессиях, которые захватили и семью Нарских. По доносу жившего в его доме дьякона был арестован и сослан дед отца, Павел Васильевич Кузовков – рабочий, бывший церковный староста и владелец лавки. Родной дядя Марии Нарской, выведенный за штат священник, семидесятилетний слепец Владимир Алексеевич Нарский был расстрелян в Бутове в марте 1938 года до вынесения приговора, а ее младший брат Василий умер от цинги в лагере на Колыме.

Ил. 7. А. С. Ничивилева (1902–1991). Челябинск, 1975 (рис. И. Нарского)

Мемуарный репертуар папы пополнялся не только семейными преданиями. Проводя время дома после выхода на пенсию, он во время многочасовых карточных игр настойчиво расспрашивал о житье-бытье мою няню, добрую, терпеливую, мудрую и смиренную Александру Сергеевну Ничивилеву (1902–1991) (см. ил. 7). Набожная курская крестьянка, которая прожила с нами четверть века, охотно рассказывала и папе, и мне о сельских обычаях дореволюционной и раннесоветской России, о поджоге дворянской усадьбы в 1905 году, о голоде 1921–1922 годов, о раскулачивании и изгнании из деревни в 1930 году, жертвой которых стала и она сама. История в ее рассказах не соответствовала тому, что я читал в школьных учебниках и в «Детской энциклопедии», в которой тома c седьмого по десятый были зачитаны мной до дыр[96]. Да и сама няня не была похожа на «кулака». Это заставляло задумываться. Задолго до окончания школы, годам к тринадцати-четырнадцати, я знал, что стану историком.

* * *

Как я уже упомянул, в детстве я регулярно навещал мать, сестру и племянницу отца. Мария Нарская жила в старом деревянном доме, утопающем в цветах и зелени фруктовых деревьев, с 1936 года. Дом был ветх и запущен, чувствовалось, что ему не хватает хозяйской мужской руки. В этом здании многое свидетельствовало о бедности и бедствиях. В 1960-х годах значительную часть самой большой комнаты в доме занимали рояль и пианино, на которых Мария Нарская зарабатывала на жизнь частными музыкальными уроками. На чердаке с одной из балок не был убран обрывок веревки, на которой десятилетия назад покончила с собой ее юная племянница. В доме было много следов прошлого, но они казались мне какими-то неприкаянными, неухоженными. Старинная мебель, книги и фотографии пахли плесенью, пол был нечист (что особенно чувствовалось после образцового хозяйства Нины Хазановой), старинные предметы были пыльны и покрыты пятнами патины, покрывала на кроватях напоминали отсыревшую ветошь.

Там были интересные для меня предметы – елизаветинская деньга 1747 года, принадлежавшая в 1930-х годах моему будущему отцу, семейная икона конца XIX века, старинный фамильный альбом 1913 года. О них мне рассказывал папа, и я в течение зимних месяцев мечтал увидеть, потрогать их, а если получится, то стать обладателем какой-нибудь из этих вещиц. Я был уверен, что они сложены в образцовом порядке на почетных местах, как это было принято в квартире Хазановых. Но по приезде в Железнодорожный их приходилось искать в сундуках, ящиках буфета, в комоде, шкафах, где вожделенные предметы в конце концов обнаруживались среди нагроможденного хлама.

Это было другое отношение к прошлому. Но у Нарских оно было не менее интенсивным, чем у Хазановых. И встреча с пугающим былым возбуждала не меньше, чем соблазнительное прошлое «прекрасной эпохи» рубежа XIX – ХX веков, времени детства и молодости отцов и матерей моих родителей.

Б. Детство в старинном доме (Н. Нарская)

Совсем не сразу блошиные рынки стали неотъемлемой частью наших поездок и путешествий. За нескончаемыми разговорами и рассказами друг другу о любимых бабушках и дедушках, своих дорогих родителях, родных и друзьях, пережитых историях все более четко проступали очертания (наших) далеких миров, ушедших, прожитых и все же оставшихся с нами. Мы все больше радовались, что способны понять и поддержать друг друга из нашего «сегодня» в успехах и неудачах, радостях и горьких печалях, оставшихся там, в прошлом, а при соприкосновении с предметами или историями «оттуда» живо всплывающих в нас теперешних.

Мне было намного проще познакомиться с прошлым Игоря, чем ему с моим. В первые же дни нашего знакомства он преподнес мне в подарок свою книгу «Фотокарточка на память»[97], которую я с трепетом и радостью приняла и прочла. Именно эта книга очень сблизила нас. В описанных в ней ощущениях, переживаниях и радостях многое было знакомым и волновало. В книге есть фотографии предметов из прошлого семьи, с которыми связано множество историй, бытовых ритуалов, ярких воспоминаний.

В последние годы в нашем доме появились важные для нас обоих вещи. Некоторые из них были упомянуты в «Фотокарточке на память», другие нет. Объединяет их то, что они присутствовали в детстве Игоря, потом были утрачены, а в последние годы как бы вновь обретены. Вернее, столкнувшись с их точными копиями на блошиных рынках, мы не смогли пройти мимо. И теперь они восполнили пустоты детского пространства, затертости из уютной картинки мира детства. Мы добавили еще часть недостающих стеклышек к разноцветной мозаике прошлого, якобы ежедневно удаляющегося от нас. Мы попытались восстановить, ощутить и почувствовать наше личное прошлое, погрузиться в этот мир вновь.

Для Игоря такими находками стали двойники предметов из детства в Горьком и Челябинске 1960-х годов, восстановленные покупками в Москве, Челябинске, Казани и Новосибирске. Для меня опорами памяти стали немногие сохранившиеся предметы из дома родителей мамы: старинный комод и бабушкины вещицы с его поверхности, напольное зеркало, старые фотографии, красивое черное бархатное платье с цветком, искусно выполненным из бархата, бабушкино рукоделие и ее подарки мне. Много лет назад после ограбления съемной квартиры пропали бабушкины наручные часы, позолоченные, на черном ремешке из тонкой лайковой кожи, которые достались мне после ее ухода. Тогда для меня это была самая большая потеря.

На обратной стороне корпуса часов, на крышке, была выгравирована дарственная надпись, которую теперь с точностью я не могу воспроизвести. Хорошо помню ее начало, каллиграфическое написание бабушкиного имени «Доре…». Убеждена, что текст начинался со слов «Доре Сергеевне в день 60-летия» (или 65-летия). Как и остальные украшения, бабушкины часы тогда не нашли, несмотря на все мои попытки разыскать и выкупить их. Поэтому, когда на базельском блошином рынке я увидела знакомые по форме, размеру и цвету женские наручные часы на черном потертом ремешке лайковой кожи, оставить[98] их там я уже не могла. Оставить означает отложить покупку или подумать и не купить, но вещь, скорее всего, уйдет навсегда, будет продана, испорчена, выброшена, и ответственность в принятии этого решения всегда давит морально, не хочется расширять количество историй с горьким привкусом утрат не приобретенных, но понравившихся, тактильно изученных, детально рассмотренных, впечатливших и заинтересовавших нас предметов.

Каждая такая находка провоцирует нас на долгие беседы, расспросы, воспоминания, предположения. Каждая из них обязательно возвращает в те времена, где ведут разговоры бабушки и дедушки. Где они и другие, живые и молодые наши близкие наряжаются, смеются, читают, поют, играют на инструментах, оберегают семью и уют в доме, готовят нас к школе, тревожатся за нас, радуются, гордятся нами, старательно и ответственно кормят и неустанно заботятся.

Старый дом

Значительная часть моего детства прошла в старинном доме родителей мамы. Многие из самых ярких детских воспоминаний связаны именно с ним. Этот дом не раз переживал приключения, одно из которых было особенно необычным. В начале 1970-х годов при не вполне проясненных и документально не отраженных обстоятельствах он отправился в небывалое путешествие. Он переехал из центра Челябинска на лежащую в 15 километрах от города (в двадцати шести от Челябинского вокзала) железнодорожную станцию Полетаево. В поселке при станции, открытой в 1892 году в ходе строительства Транссибирской железной дороги, с 1950 года жили мои бабушка и дедушка, Дора Сергеевна и Виктор Михайлович Мальковы.

Дом, в котором в детстве я провела очень много невероятно счастливых дней, месяцев и лет, был построен в Челябинске, на углу Екатеринбургской (ныне Кирова) и Семеновской (Работниц) улиц в начале ХX века (см. ил. 8). Согласно ведомостям по раскладке налога на имущество[99], между 1901 и 1908 годами он принадлежал мещанину Алексею Владимировичу Волкову, оценивался в 800–1500 рублей и облагался государственным, земским и городским налогом в сумме от 2,5 до 28 рублей[100]. Дом многократно перестраивался. В начале ХХ столетия число комнат в нем менялось, дом крылся то дранью, то железом. Кроме того, он имел флигель в одну комнату с сенями и несколько надворных построек, в которые в разное время входили лавка, два амбара, одна-две завозни[101], сарай, конюшня, баня, погреб.

В советское время дом был национализирован и превращен в коммуналку, в которой проживало до восьми семей. В 1960-х годах дом по адресу ул. Кирова, 48а, принадлежал районному жилищному управлению Центрального района. Судя по решениям исполкома о распределении жилья, в некоторых комнатах размером от 9 до 15 метров проживало от двух до шести человек[102]. Дом считался «старым, неблагоустроенным», но, в отличие от многих расселявшихся построек, не был в аварийном состоянии.

В середине 1960-х годов исполком принял решение о сносе пришедших в аварийное состояние соседних деревянных зданий по улицам Кирова и Работниц. Вероятно, в начале 1970-х годов было решено снести и бывший дом Волкова. Еще в ноябре 1972 года одну из комнат расселявшегося дома исполком передал милиции «для выполнения условий оперативной работы»[103]. А дальше произошло с точки зрения советского жилищного законодательства невероятное: снесенный дом возник на новом месте, в поселке Полетаево, причем как частное владение Мальковых.

Ил. 8. Бывший дом А. В. Волкова. Челябинск, ул. Кирова, 48а. Фото В. Д. Гайдаша, 1969

* * *

Отсутствие официальных объяснений этой метаморфозы заставляет обратиться к семейному преданию. Согласно воспоминаниям мамы и ее старшего брата, Владислава Викторовича Малькова, дом «переехал» и поменял собственника благодаря стараниям брата моей бабушки Петра Сергеевича Радченко, ветерана войны, работавшего в те годы начальником гаража Челябинского рыбоперерабатывающего завода. Видимо, авторитета и влияния бабушкиного брата хватило, чтобы получить разрешение перевезти подлежащий сносу дом на станцию Полетаево. Право самостоятельно разобрать дом, не позволив разрушить его экскаватором, стоило 2 тысячи рублей. Говорят, правда, что через много лет дом грозились отобрать как представляющий историческую ценность. Но все обошлось.

Ил. 9. Бывший дом А. В. Волкова на новом месте. Станция Полетаево, ул. Восточная, 2аб. Зима 1972/73 года

Как бы то ни было, мужская часть родни Мальковых аккуратно разобрала дом, пометив все его элементы, а затем, зимой 1972/73 года, собрала на новом месте, на улице Восточной (см. ил. 9). Дом разгородили на две семьи, превратив пять исходных больших помещений в две поместительные кухни, две просторные гостиные, детскую и две взрослые спальни. Одну половину дома заняли родители моей мамы, другую – семья их младшего сына Александра.

Это был очень заметный, может быть самый большой в Полетаеве бревенчатый дом площадью 120 квадратных метров на высоком каменном цоколе. Вросший в Челябинске за десятилетия в землю на полметра, на новом месте он гордо демонстрировал метровое в высоту каменное основание. Дом под добротной железной крышей красовался шестью и пятью окнами с наличниками под резными дугообразными карнизами на «парадных», фасадных стенах, выходивших в Челябинске на улицы Кирова и Работниц. Его украшали парадный вход с высоким крыльцом и оригинальной входной дверью, бережно восстановленные элементы резного декора вокруг окон, под крышей и на углах фасада. Перед домом был разбит палисадник с цветами, кустами малины, стояла прямая и высокая черемуха. За низким и легким штакетником пышно росли кусты сирени. По обе стороны дома были просторные, особенно со стороны дяди Саши, дворы с постройками – дровяными и угольными сараями, курятником, баней (со временем их стало две), гаражом. За домом простирался большой огород в 14 соток.

Жилые и нежилые части этой усадьбы производили на ребенка противоречивые впечатления. Дом запомнился мне как очень просторный, с массивными «родными», белыми двойными межкомнатными дверьми, чистыми, светлыми комнатами с высокими потолками. Гостиные были просторными, у бабушки с дедом – на три окна, у семьи их младшего сына Александра – на пять. Для нас с двоюродным братом, верным и самым надежным другом Андреем, пространство для игр расширялось опрятными уголками и уютными закутками, доступным нам пыльным и забитым вещами чуланом, огромным и высоким страшным подвалом под всем домом и местом под крышей, куда нам, детям, залезать было запрещено. Здание было для меня идеальным воплощением детского представления о несокрушимом доме-крепости, защищающей от любой опасности:

Мир дома замкнут и устойчив. Это защищенное пространство, в котором можно чувствовать себя в безопасности. Дом – это всегда определенным образом организованное людьми пространство с постоянным набором вещей, стоящих на своих местах, и постоянными жителями – членами семьи[104].

Полетаевский дом я помню в деталях – так, словно только вчера покинула его. Впрочем, я его и не покидала, он продолжает жить во мне, как часть меня. Поэтому мне нетрудно детально описать его и обстановку, особенно половину, на которой я гостила у бабушки и дедушки.

* * *

До дома было рукой подать от железнодорожной станции. Обойдя справа длинное одноэтажное кирпичное здание вокзала конца XIX века, вы вскоре попадали на Почтовую улицу и, перейдя ее, оказывались на Восточной. Первый дом по левой стороне стоял странно далеко от начала улицы, метрах в ста – ста двадцати, и принадлежал Мальковым.

Парадная дверь над высоким крыльцом с правой части фасада обычно была под замком и открывалась изредка, как правило только во время уборки и для проветривания сеней. Если дверь в воротах была заперта, нужно было, открыв защелку на калитке палисадника, справа зайти в него и, едва дотягиваясь до форточки внизу окна, постучать в стекло. В окне показывалось сияющее родное лицо бабушки или дедушки: в доме всегда были рады гостям, и дом Мальковых был центром притяжения многочисленной родни. В доме не было телефона. Поэтому близкие часто заглядывали сюда без предупреждения.

Но вот вы во дворе. За воротами справа вдоль забора лавка, за ней врос в забор с соседями большой клен. Слева, с правой боковой стороны дома находится низкий вход в светлые сени-веранду, где, замирая от радостного ожидания встречи, нужно подняться на три высокие ступени, чтобы оказаться на уровне пола. Слева на застекленной веранде стоят стул и стол для хозяйственных нужд (зимой здесь хранятся продукты, соления, замораживаются слепленные бабушкой пельмени в форме вареников, а летом стоит бабушкин квас и компот), справа за дощатой дверью – чулан с оконцем, топчаном, книжной полкой и столом: здесь уединяется для чтения и отдыха дедушка. Из окна чулана видна высокая приставная лестница, по которой с улицы можно, набравшись смелости, по-партизански, тайком от взрослых, взобраться к смотровому окну и заглянуть на чердак.

Через толстую, тяжелую и широкую, обитую брезентом дверь напротив входа в сени вы попадаете в просторную, метров двадцати, кухню в два окна, выходящие в палисадник. Не оступитесь: между помещениями – высокие порожки. Перед вами вытянутая налево кухня-столовая. Напротив – длинная стена, за которой находится спальня. Слева – внешняя стена в два окна на улицу Восточную. Справа от входа, в стене напротив окон – всегда распахнутые большие двухстворчатые белые двери в гостиную.

Слева от входа перпендикулярно стене – встроенный шкаф-прихожая для верхней одежды, обуви и головных уборов. Внутри, на правой боковой стенке шкафа, на уровне роста ребенка есть крючок для детской одежды, которая торчит, распирая дверцу, если в гостях внуки. Дедушка вешает туда цветные хозяйственные сетки, с которыми ходит в магазин.

Теперь давайте обойдем кухню по часовой стрелке. За шкафом спряталась стиральная машинка цилиндрической формы, далее вдоль стены стоит простой фанерный посудный буфет фисташкового цвета. Дедушка красит его сам, поэтому оттенки изредка меняются. В буфете хранится красивый чайный сервиз и другая посуда, которую дедушка с бабушкой привозили из Ленинграда и Казани. За стеклом вставлены актуальные фотографии внуков из детсада, школы, армии. Внуками дедушка с бабушкой гордятся, за всех болит душа. Здесь же стоит маленькая матовая вазочка из серого металла на низкой ножке, с тяжелой куполообразной крышечкой, на которой по краю проходит изящный орнамент из ленточек и синих цветочков. (Взрослой я узнаю, что это была пудреница.) Бабушка складывает в нее мелочь – двушки и копейки. Как мне в детстве нравилась эта вазочка! Я брала оттуда двухкопеечные монетки, чтобы, когда сильно заскучаю, с почтамта позвонить на работу маме и папе.

В нише буфета стоят вазы с печеньем, конфетами и пряниками. Бабушка спешит угостить любого из внуков, внезапно и даже на минутку появившихся в доме. Красивая круглая металлическая вазочка с ручкой, похожая на лукошко, всегда стоит наполненная вишневым или черносмородиновым вареньем для дедушкиного чаепития. Вместо сахара он кладет в чай пару ложек душистого варенья. Здесь же обязательно лежит простая карамель. Мы с братом на нее не претендуем, но удивляемся, что дедушка с удовольствием пьет чай с карамелью. По его рассказам, раньше пили чай с сахаром вприкуску, откалывая от купленной на ярмарке большой головы сахара кусочки. Бабушка, когда ждет гостей и печет булочки, всегда кладет в одну из них карамельку «на счастье» или загадывает что-то, но не всегда раскрывает нам свой секрет.

Будучи беззаботными детьми, окутанными любовью, с ощущением счастья и безопасности, мы не очень настойчиво пытаем бабушку о загаданных ею желаниях, просто поедаем вкусные булки или пирожки, не всегда следуя просьбе поесть за столом, не растаскивая крошки по дому и не рискуя поперхнуться. Но мы спешим, ведь нас с Андрюшей ждут интересные дела и приключения, которые нельзя отложить, иначе пропустишь много важного.

Теперь я часто вспоминаю бабушкины сюрпризы. А она умела удивлять, и я могу только догадываться, какие радости и страхи тревожили нашу дорогую, всех понимающую, принимающую и обнимающую душой бабушку Дору. Что загадывала она, доверяя только самодельному тесту свои чаяния и переживания, заворачивая в пельмени копеечную монетку или подкладывая карамельку в сладкую выпечку?

За буфетом, в углу – деревянный столик-этажерка, покрытый небольшой светлой накидкой. На нем большая стопка прочитанных газет, над столиком висит настенный календарь с пометками и записями. После смерти бабушки дедушка записал на полях календаря пронзительное обращение к ней о предстоящем одиночестве. Над календарем – белое квадратное радио, оно работает почти всегда.

Дальше от левого угла по периметру кухни-столовой на стене, выходящей на улицу и в палисадник – два окна с занавесками на железных карнизах с металлическими держателями на кольцах с «крокодильчиками». На широких подоконниках растут в горшках герань и бордовые цветы «граммофоны» с замшевыми листьями. Темные, почти черные венские стулья стоят у стола под обоими окнами, в простенке между окнами висят часы с кукушкой и шишками-гирями на цепях. Под ними небольшая, но хорошо узнаваемая репродукция картины Василия Перова «Охотники на привале» (1871). Приставленный к простенку большой круглый обеденный стол накрыт клеенкой, на нем стоят часы с темно-зеленым циферблатом. Они имеют форму тяжелого граненого хрустального диска на подставке. Это – подарок дедушке от родных. Слева от часов – глиняная кофейная кружка, рисунком и цветом похожая на печатный пряник, в которой бабушка держит «под рукой» ручки и карандаши. Рядом – газета с программой телепередач, где уже отмечены те, которые нельзя пропустить, а также коричневый тисненый очечник с изображением мужчины и надписью «Человек в футляре».

Однажды, когда я гостила у них в возрасте 15–16 лет, бабушка приподняла край клеенки и извлекла из-под нее газетную вырезку с небольшой статьей «Девушка-кавалерист» и портретом девицы в гусарском мундире с внешностью Лермонтова из школьного учебника литературы. Бабушка рассказала мне о прочитанном и восхищалась храбростью девушки. Но я почувствовала какое-то особенное трепетное отношение к этому клочку газеты. Случайно перевернув вырезку, я обнаружила опубликованные стихи, которые странным образом точно совпали на газетной полосе с размером статьи. Они зачаровывали ритмом и эмоциями. Это были стихи, которые я сразу приняла, полюбила и быстро выучила наизусть: «Сон» Николая Гумилева (1914) и «Здесь прошелся загадки таинственный ноготь…» Бориса Пастернака (1918). Конечно, моя лиричная бабушка, которая всегда сама старалась писать для своих близких стихи к праздникам и на дни рождения, была очарована этими строчками. Но постеснялась и не решилась прочесть их мне. Чуть смущаясь, она передала мне эту вырезку в надежде, что послание настигнет меня. Я храню ее до сих пор.

Справа от второго окна, в начале длинной стены, противолежащей входу в кухню, над стулом висит большое овальное зеркало. Сверху по обеим сторонам зеркала висят небольшие треугольные кашпо «под березку», из которых спускаются цветы – воздушные нежно-зеленые мягкие веточки-«елочки». Под зеркалом висит небольшая ажурная рамка, много лет назад искусно выпиленная из дерева к празднику Восьмого марта старшим сыном бабушки Юрием. Она покрашена в бежевый цвет. В овальное окошко в центре вставлена поздравительная открытка с цветами.

Справа от зеркала, за двустворчатыми дверями – спальня. Левая дверь распахнута наружу, а правая всегда закрыта. В открытую дверь видно деревянную этажерку с книгами, бабушкин комод, а на нем – вазу с искусственными гвоздиками, часы и цветной фотопортрет юной бабушки. Над комодом висит большая картина, узнается фрагмент «Незнакомки» Ивана Крамского (1883).

У правой закрытой двери на кухне стоит венский стул, а дальше – кухонный бабушкин стол-тумба с электрическим самоваром. Над столом висит прямоугольное зеркало: в него бабушка, не оборачиваясь, видела, кто заходит в дом. Перед столом – очень тяжелый съемный деревянный люк в подпол с массивным железным кольцом. Под ним – таинственное темное пространство для хранения овощей и хозяйственных принадлежностей. Как и чердак, это – место детских приключений, к которым мы еще вернемся. Справа от стола, в углу, – высокая необлицованная печь-голландка. Она тянется вдоль короткой правой стены почти до дверей в зал. Двери всегда распахнуты внутрь на обе стороны. За ними видна комната с окнами во внутренний двор и большой огород. Высоко справа от раскрытых дверей – навесное, под наклоном, большое зеркало начала 1950-х годов ручной работы в темной деревянной раме с резными украшениями. Само зеркало имеет еле заметную кривизну, поэтому сверху изображение искажается и чуть плывет, что странно и неприятно пугает меня. Его бабушка заказывала у местного столяра еще для предыдущего полетаевского дома. Под зеркалом – умывальник с раковиной и умывальными принадлежностями на стеклянной полке.

В стене между печью и навесным зеркалом – двустворчатые двери и высокий порожек в светлую и по советским меркам просторную гостиную (более 20 метров) с тремя окнами с видом на огород и двор. На полу гостиной лежит гладкий квадратный вишневый палас. Комната не загромождена мебелью. Слева от дверей, почти посреди комнаты, стоит дедушкино кресло с журнальным столиком для газет модной в 1960-х каплевидной формы. На столике – газеты и дедушкины очки в роговой оправе. За ним в углу – пылесос, а левую стену до окна занимают шифоньер и диван с думочкой, на котором, головой к окну, ночевала я. На шифоньере стоят три композиции каслинского литья. Мягкая мебель одета в красивые темно-коричневые с мелким рисунком вельветовые чехлы с кистями. Над диваном висит репродукция картины Алексея Саврасова «Грачи прилетели» (1871). Между окнами в раме темного вишневого дерева стоит высокое напольное трюмо с фигурными ножками работы того же полетаевского мастера, с таким же деревянным декором и съемным навершием. На столике трюмо – длинная прямоугольная вышитая лаконичным орнаментом серая льняная салфетка. На ней лежит книга и зеленый очечник-«сапожок» из лаковой кожи. Под вторым окном стоят еще два венских стула, справа от окна в углу – телевизор. Под третьим окном напротив дивана (в правой стене) – второе кресло, парное дедушкиному. Справа от третьего окна – стол, покрытый бежево-коричневой скатертью с кистями. На столе шахматы, газеты и книги для актуального чтения. Далее в углу – холодильник. Над столом – еще одна большая репродукция, «Рыболов» Перова (1871).

Вернемся на кухню, чтобы попасть в спальню. Вход в нее – слева от бабушкиного рабочего стола. Узкая спальня с одним окном в палисадник образована из комнаты, разделенной продольно на два помещения (вторая часть превращена в детскую спальню на половине дяди Саши), и довольно тесна. Слева от входа стоят столик со швейной машинкой «Зингер» и высокая элегантная этажерка с цветком в горшке. Напротив нее – полка с книгами. Далее вдоль длинной стены красуется одно из первых приобретений бабушки и дедушки после женитьбы – темный комод из купеческого дома, купленный на толкучке в Троицке в 1930-х годах. На нем – ваза с искусственными цветами, портреты молодых бабушки и дедушки, несколько безделушек, которые я любила разглядывать в детстве, подаренные дедушке часы-будильник с несколькими мелодиями, бабушкина «Красная Москва» и дедушкин одеколон с резиновой грушей-распылителем. Над комодом висит большая репродукция картины «Неизвестная» Ивана Крамского (1883). Справа от комода стоят венский стул и двуспальная кровать бабушки и дедушки. Над кроватью висят набивной плюшевый коврик с изображением оленей и бабушкин ридикюль, в котором она хранит какие-то бумаги и письма. Трогать его нельзя. Он висит высоко, бабушка редко доставала его, но когда открывала застежку, то аромат «Красной Москвы» – единственное, что мне было понятно и запомнилось. В спальне же хранились и музыкальные инструменты дедушки – гитара, мандолина, балалайка.

В доме чисто прибрано, просторно, уютно и нарядно. На окнах – тюлевые занавески и узкие декоративные шторы. Для меня комод и черная швейная машинка с золотыми вензелями, зеркала в темных деревянных рамах с завитушками, репродукции дореволюционных картин и сам «несоветский» простор дома были элементами имения, в котором я чувствовала себя маленькой сказочной феей.

Но ощущению сказки содействовали не только организация и наполнение пространства дома бабушки и дедушки, но и общая атмосфера в нем. В доме витал дух достоинства, любви, взаимопонимания, уважения, доброжелательности и нежной заботы. Ее создавали замечательные, дорогие мне хозяева дома.

Хозяйка дома

Хозяйкой старого дома, безусловно, была моя бабушка, Дора Сергеевна (см. ил. 10). Она вела обширное домашнее хозяйство: руководила бюджетом семьи, поддерживала порядок на своей половине старинного дома, выращивала сад-огород, ухаживала за домашним скотом – а в моем детстве это были не только куры, но еще и свинья и даже корова. Она шила и вязала, заготавливала на зиму соленья-варенья, поддерживала мир с соседями, принимала в гости многочисленную родню, умело сглаживала острые ситуации и не допускала конфликтов в семье. Особая атмосфера в большой дружной семье во многом была ее заслугой. Перед ней благоговела вся родня, ее авторитет был непререкаем.

Ил. 10. Д. С. Малькова (1913–1996). Челябинск, 1956

Неудивительно, что дом в Полетаеве служил магнитом для разветвленной семьи. Родственники с удовольствием приезжали в гости, на праздники дом был полон. Сохранились старые фото, на которых перед домом запечатлены десятки родных, собравшихся на очередное семейное торжество. Случались праздники, которые не вмещали всех гостей, и тогда, если погода позволяла, во дворе на половине дяди Саши накрывались длинные столы под открытым небом.

Хотя труд в частном доме сродни крестьянскому, в бабушке не было ничего ни от крестьянки, ни от деревенской бабушки-старушки. Она была статной, высокой женщиной. Даже в преклонном возрасте она оставалась красивой: помню большие ярко-карие глаза цвета горького шоколада, правильные черты лица, точеный нос, четко очерченные губы, не нуждавшиеся в помаде. Из косметики она пользовалась только пудрой. Густые темные волосы она забирала сзади гребнем, не стягивая их. В моем детстве она пользовалась окраской и химической укладкой волос.

Бабушка одевалась очень опрятно и со вкусом, не терпела одежды до пят, не выносила халатов, головных платков и поясных фартуков. Невозможно представить ее одетой по-деревенски, в юбку и кофту. Домашние платья и передники из хлопка и крепдешина она шила сама. Более сложные платья и костюмы из шелка и шерсти заказывала в ателье. Ее платья и юбки длиной чуть ниже колена были из качественных тканей красивой, строгой расцветки. В ее одежде всегда были заметны хорошо продуманные акценты. Передник, например, мог быть украшен изящным бантиком или элегантными рюшами, платье – ажурным белым воротником.

Я боготворила бабушку, с замиранием сердца слушала ее, буквально заглядывая ей в рот. Ей не нужно было меня поучать и контролировать, ее просьбы выполнялись беспрекословно, ее слово было решающим в любом деле. Она сама была образцом для подражания, ее примеру с радостью хотелось следовать.

Родные вспоминают бабушку как «правильную во всем». Она действительно была человеком с незыблемыми принципами. Бабушка верила в просвещение и науку, отрицала религию как проявление отсталости и темноты, признавала неизбежность светлого будущего, но не загробной жизни. Будь я человеком посторонним, я бы с прохладной дистанции охарактеризовала бабушку как типичный продукт советской системы и яркого представителя первого советского поколения. Ее биография, казалось бы, подтверждает это определение.

* * *

Дора Сергеевна Радченко родилась в 1913 году в деревне Дундино Саломатовской волости Курганского уезда Тобольской губернии. О ее родителях почти ничего не известно. Мать, согласно семейному преданию, простая домохозяйка, умерла, когда Дора была подростком, оставив четверых детей, двое из которых – Петр (инициатор приобретения дома Волкова) и Анна – были младше Доры, а Мария старше. Отец не крестьянствовал, был грамотен и в первые годы советской власти возглавлял сельский совет.

Дора при первой возможности покинула родительский дом, поскольку овдовевший отец вскоре привел в дом мачеху, которая родила ему детей. Дора окончила семилетнюю школу и Курганский зоотехнический техникум (1933), после чего в должности зоотехника была направлена в совхоз Подовинный Октябрьского района на востоке Челябинской области. В 1934 году она вышла замуж за выпускника того же Курганского зоотехникума Виктора Михайловича Малькова. В 1935 году у них родился сын Юрий, в 1938 году – Владислав, в 1940-м – моя мама Тамара, в 1944 году – Александр. Помимо детей, с семьей Мальковых жили старшая сестра Доры Мария, окончившая техникум цветных металлов в Свердловске и работавшая учительницей, и Анна, которую Дора и Виктор двенадцатилетней девочкой забрали из дома отца, где ей жилось несладко: Анну, обладавшую несгибаемым характером, мачеха напрасно пыталась превратить в няньку своих детей. Даже нещадный бой не мог сломить непокорную девочку.

Большая семья Мальковых вынуждена была кочевать с места на место, туда, куда направляли на работу Виктора Малькова: в село Долгодеревенское близ Челябинска, в село Большое Баландино, в поселок Каштак и, наконец, на станцию Полетаево. Несмотря на многочисленные переезды и связанные с этим бытовые тяготы, семья жила дружно, без ссор, а дети учились легко и успешно.

Лад в семье и успехи детей в значительной степени были заслугой Доры. Она безропотно следовала за мужем – востребованным специалистом племенного коневодства – и не настаивала на самостоятельной карьере. Дора Сергеевна легко меняла сферу деятельности: она работала зоотехником в Подовинном, библиотекарем в Долгодеревенском, заведующей сберкассой в Полетаеве. Она налаживала быт на новом месте, руководила чтением детей, превратив всех (кроме первенца Юрия) в страстных книгочеев, поддерживала сестер, которые в Долгодеревенском и Полетаеве некоторое время жили в семье Мальковых.

Особенно, по-матерински, опекала Дора Сергеевна младшую сестру Анну, судьба которой сложилась непросто. Трудное детство в семье отца и мачехи сменилось на несколько спокойных, радостных лет в семье Доры и Виктора Мальковых. Из десятого класса Анна ушла в московскую школу снайперов, по окончании которой участвовала в Великой Отечественной войне, окончив ее в Австрии. Вернулась она с войны женой офицера с ребенком на руках. Переезжать к мужу в Ленинград она не спешила, напрасно полагая, что тот не ограничится письменными уговорами и приедет за ней с сыном сам. А потом случилось несчастье – пятилетний сын, очаровательный и всеми любимый Вовка в отсутствие матери погиб под колесами грузового автомобиля, а старшая сестра Доры и Анны незамужняя Мария сочла, что племянник погиб из-за ее недосмотра, и наложила на себя руки. Бабушка хранила молчание об этой семейной трагедии и стала опорой сестре в непоправимом горе. Пока один инцидент на долгие годы не развел сестер. Но об этом – позже.

* * *

На первый и сторонний взгляд моя бабушка была до крайности советской. Она прожила задорное пионерское детство в нэповских 1920-х и страстную комсомольскую молодость в годы первых пятилеток и коллективизации сельского хозяйства, неравнодушной свидетельницей и активной участницей которой она стала. В ее семье праздновали советские праздники, поздравляли детей и внуков с приемом в пионеры и комсомол, радовались достижениям страны, не сомневались во благе прогресса и знаний, внимательно следили за радио- и теленовостями, с нетерпением ждали газет, много читали. Бабушка верила в советскую власть и ненавидела Ельцина и его окружение, особенно когда видела их молящимися с церковными свечками в руках, и считала, что новые российские власти предали светлые идеалы в пользу капитализма и религиозного обскурантизма. Будучи свидетельницей развала СССР, она старалась сдерживать эмоции, но иногда теряла самообладание. В таких случаях можно было наблюдать комичную сценку: бабушка решительно, стараясь успеть до смены кадра, направлялась к телевизору с первым президентом Российской Федерации на экране и совала ему в нос кукиш, приговаривая:

– Вот тебе!

Если бы не видела сама, не поверила бы в возможность такой сцены: совсем не вяжется с бабушкой Дорой фига в нос.

«Проклятого алкоголика» Ельцина, а не Горбачева она считала виновником краха страны.

* * *

Однако не все было так просто. Будучи человеком общительным, бабушка ограничила круг интенсивных контактов исключительно родней. В Полетаеве у нее не было подруг. Бабушка с достоинством раскланивалась с соседями, но не судачила с ними на скамейке, не обменивалась гостевыми визитами, ограничиваясь деловыми связями, например куплей-продажей овощей, молока или мяса из собственного хозяйства. Общение с «темными», «некультурными», «необразованными» старушками она считала ниже своего достоинства. Но это было проявление сочувствия, а не высокомерия к «отсталым» согражданам.

Будучи, казалось бы, лояльной советской гражданкой с энтузиазмом пионерско-комсомольского прошлого, бабушка тем не менее организовывала свое жизненное пространство по образцам «доброго старого» досоветского времени. Первой в нашей семье о контрасте между рассказами бабушки о своей комсомольской молодости и стремлением следовать эстетике XIX века в обустройстве дома и одежде стала говорить моя мама. Работая в библиотеке, бабушка снабжала своих детей произведениями западной и русской классики XIX столетия. Одевалась она вполне буржуазно и по-европейски, ориентируясь на моду 1920-х годов и игнорируя как блеклый советский ширпотреб, так и элементы крестьянской одежды. Последнюю четверть ХX века бабушка провела хозяйкой в просторном доме благополучного царского подданного. Часть обстановки дома также происходила из царской России – как в виде оригинальной мебели, так и в качестве имперских «цитат» в образах стильных зеркал на заказ и репродукций картин русских художников последней трети XIX века.

Сюжеты и образы ее рассказов в значительной степени черпались из досоветского репертуара. В детстве накормить меня было большой проблемой. Я отвергала большинство блюд как «недетские». Аллергия на многие продукты питания поддерживала мою разборчивость в еде. Только бабушке удавалось меня накормить, мобилизуя терпение, фантазию и изобретательность. Например, ради того, чтобы я поглотила необходимый минимум сливочного масла, она превращала бутерброд в бальный зал королевского дворца, рассаживая на его поверхности ягоды лесной клубники: в центре – самую крупную, королеву, по периметру – фрейлин и гостей. Поглощение бутерброда сопровождалось целой завораживающей историей от автора-рассказчицы. Чтобы влить в меня хоть несколько капель ненавистного мне молока, бабушка готовила обожаемые мной пельмени, которые я ела, макая в молоко. И это действо тоже сопровождалось сказочными сюжетами несоветского происхождения.

Ил. 11. Семья М. З. Малькова. Кочкарские прииски, Троицкий уезд, Оренбургская губерния, 1915

Родители уехали в зарубежную турпоездку, оставив меня на попечение бабушки, и перед сном, когда я скучала по маме, бабушка ставила меня, пятилетнюю, на комод лицом к портрету Крамского «Неизвестная» 1883 года. Дама в открытом экипаже на Невском проспекте превращалась в мою маму, путешествующую по Чехословакии и Венгрии, и мы разговаривали с путешественницей и просили ее поскорее вернуться домой.

Впрочем, известно, что буржуазность была с 1930-х годов взята на вооружение Советским государством и принята элитой и интеллигенцией как эквивалент культурности[105]. Советский культурный канон адаптировал классику. Советские писатели, художники и композиторы должны были следовать соцреализму, обучаясь не только мудрости у народа, но и мастерству у российских и зарубежных классиков XVIII – XIX веков. Буржуазный по происхождению культурный канон в СССР продолжал полнокровное существование дольше, чем по ту сторону «железного занавеса». Его не затронули ни зарубежный молодежный протест 1960-х годов, ни художественные эксперименты «загнивающего» Запада, ни нежелательная в советском быту поп-культура.

И тем не менее некое противоречие в поведении лояльной к советской власти, но не вполне советской по вкусам и стилю жизни бабушки, безусловно, было. Возможно, это несоответствие объяснялось тем, что она связала судьбу с человеком, у которого были счеты с коммунистами и собственная тайна.

Тайна деда

Место и время сцены, запечатленной на черно-белой фотографии размером 12 × 15 сантиметров в серо-зеленом паспарту, обрамленном золотыми линиями и с псевдорастительным декором по углам, согласно карандашному указанию на обороте, определяются как «1915 год на приисках» (см. ил. 11). На ней изображена большая семья из одиннадцати человек. В центре, опираясь правой рукой на тумбу, сидит ее глава – крепкий мужчина под пятьдесят в сюртуке, с усами, купеческой бородкой и гладкими волосами на прямой пробор. По левую руку от него (для зрителя – справа) с напряженным взглядом в фотообъектив сидит, положив на колени руки со сцепленными пальцами, его супруга, женщина чуть моложе его, в длинном темном платье. Справа от главы семьи сидят молодой человек лет двадцати пяти в светлом костюме-тройке, белой рубашке и галстуке и миловидная сверстница в длинном платье, держащая на коленях годовалую девочку в платье с белым жабо. Между молодой парой стоит девочка лет десяти с бантом в распущенных волосах и в платье с белыми воротником и бантом-галстуком. Между молодым человеком и главой семьи стоит мужчина в возрасте около 20 лет в мундире с двумя рядами металлических пуговиц, выдающем в нем учителя школы. Между главой семьи и его женой стоит девочка лет двенадцати в длинном платье с широким белым воротником. Крайний справа на фото – мальчик лет восьми в форме школьника и мягких сапогах. В ногах у главы семьи и его старшего сына сидят двое очень похожих друг на друга мальчиков-погодков трех и четырех лет в одинаковых курточках-матросках и мягких сапожках. Один из них держит маленькую гитарку, другой – деревянную лошадку на подставке. Снимок сделан на память профессиональным фотографом в салоне на улице Городской, 31, села Кочкарь. К нему заказано одно общее фото размером 24 × 30 сантиметров, десять изображений размером с визитную фотооткрытку размером 3 × 9 сантиметров и 49 погрудных фотопортретов отдельных членов семьи.

* * *

На фотографии изображена большая и, судя по одежде, вполне благополучная семья моего дедушки, Виктора Михайловича Малькова (см. ил. 12). Он – младший мальчик с лошадкой – родился в 1912 году на Кочкарских золотых приисках в Троицком уезде Оренбургской губернии (ныне – село Кочкарь Пластовского района Челябинской области). Его отец, Михаил Захарович Мальков, был плотником, рабочим высокой квалификации (по другой информации – мастером), никто лучше него не ставил крепи в шахтах Кочкарских золотых приисков. В семье было девять детей с разницей в возрасте около 20 лет – шестеро братьев и три сестры. Двое из них, Федор и Анастасия, не запечатлены на фото (Анастасия родится вскоре, в 1915 году). Их мать, Варвара Варсонофьевна (в девичестве Кошкина), умерла через пять лет после фотографирования, в 1920 году, и воспитание детей легло на плечи ее старшей дочери Валентины и среднего сына Андрея.

Ил. 12. В. М. Мальков (1912–2000). Челябинск, 1971

С началом Первой мировой войны шахты закрыли, Михаил Захарович потерял работу, сколотил со старшими сыновьями и родственниками плотницкую бригаду, был в почете у местных жителей за мастерство. Одна из его построек – деревянная церковь в селе Демарино Пластовского района, сделанная «без единого гвоздя». Умер мой прадед в 1924 году от рака желудка.

Эту фотографию дедушка долгие десятилетия скрывал от своих детей. А когда в 1950-х годах опасность миновала, те спросили: «А это кто?» – указав на молодого человека в двубортном мундире учителя школы. Это был второй по возрасту сын М. З. Малькова Николай, который, по словам дедушки, «погиб на Гражданской войне». На чьей стороне он воевал, в семье не говорили до 1990-х годов. А потом обнаружилось, что воевал он в армии Колчака, отступал с белыми, эмигрировал в Харбин, в числе других русских офицеров был выдан китайцами Советам и переправлен в ташкентскую тюрьму; расстрелян красными при угрозе взятия тюрьмы басмачами.

Другим сыновьям из семьи Мальковых повезло не в пример больше. Все они сделали крепкую советскую карьеру, преимущественно в железнодорожной сфере. Старший, Георгий, воевал в Красной гвардии, в мирной жизни стал кузнецом, а потом в течение долгих лет возглавлял мастерские службы пути Южно-Уральской железной дороги, средние – Андрей и Федор – стали связистами. Андрей руководил дистанциями сигнализации и связи ЮУЖД в Карталах, Троицке и Златоусте, затем был начальником электромеханических мастерских МПС в Челябинске. Один из младших детей, Александр, достиг должности начальника Челябинского отделения ЮУЖД, а с середины 1950-х – заместителя начальника Московско-Казанской железной дороги, в дальнейшем работал начальником Казанского отделения Горьковской железной дороги.

* * *

Младший брат – мой дедушка Виктор Мальков – тоже мечтал быть железнодорожником. Но он не смог осуществить свою мечту по состоянию здоровья: он оказался дальтоником. В 1932 году он окончил Курганский зоотехникум и был направлен в совхоз Подовинный. Там он стал оказывать внимание приехавшей туда же по распределению Доре Сергеевне Радченко, на которой женился в 1934 году. Между 1935 и 1944 годами у них родилось четверо детей.

Виктора власти ценили как высококлассного эксперта в области коневодства. В этой сфере он проработал до старости, закончив служебный путь в должности главного зоотехника Полетаевского совхоза. Небольшой перерыв в любимой деятельности, который в действительности свидетельствовал о его крепком образовании, широкой эрудиции и серьезном отношении к делу, наступил накануне Великой Отечественной войны. Тогда из-за нехватки школьных учителей его отправили на переподготовку в Челябинский педагогический институт. По окончании курсов он недолго работал в Большом Баландине учителем истории.

Во время войны его знания и опыт в области племенного коневодства вновь оказались крайне востребованны. Виктор Михайлович получил бронь как специалист, важный в тылу для народного хозяйства. Его направляли как главного зоотехника в Долгодеревенское, Каштак и Полетаево. Осев в 1950 году на Полетаевской МТС, он категорически заявил, что скорее уволится, чем согласится продолжать переезды с места на место в ущерб учебе детей.

Когда Дора Радченко впервые увидела Виктора Малькова на планерке в совхозе Подовинный, она решила держаться от него подальше: молодой человек слыл в зоотехническом техникуме в годы ее учебы хулиганом. Он был исключен из комсомола за увлечение стихами Есенина, которые публично распевал под гитару. Для «правильной» советской девушки о дружбе с таким балагуром не могло быть и речи.

Неизвестно, чем Виктор смог растопить лед в сердце двадцатилетней комсомолки. Выдающимися знаниями, работоспособностью, добросовестным отношением к делу? Смелостью в противостоянии «кулакам», охраной с винтовкой в руках совхозных снопов сена от поджога? Красивым, настойчивым ухаживанием? Энергией и выраженным чувством собственного достоинства? Замечательным баритоном и виртуозным владением струнными музыкальными инструментами? Наверное, всем сразу, в яркой комбинации.

Как бы то ни было, бабушка относилась к дедушке с величайшим уважением и заботой. И прилюдно, и наедине она всегда называла супруга Виктором. Мне кажется, ей нравилось звонкое звучание его имени. И, само собой разумеется, она ни разу не позволила себе ни одного грубого слова или недоброй характеристики в его адрес.

Они на моей памяти, как и на памяти старших родственников, никогда не ссорились, несмотря на непростой характер Виктора Михайловича. В острой ситуации он мог, дурашливо расшаркиваясь, сказать супруге: «Как угодно!» – и хлопнуть дверью, что на нее, впрочем, не производило никакого впечатления. Но это была точка кипения, и единодушие в отношении той или иной проблемы быстро восстанавливалось.

* * *

В Викторе Михайловиче Малькове соединялись, казалось бы, трудносовместимые свойства. С одной стороны, он был отличным работником, трудился не за страх, а за совесть. Незадолго до смерти он признался младшему внуку Андрею, который вырос рядом с ним на второй половине дома, в том, что во время коллективизации участвовал в раскулачивании. Он внимательно следил за политическими новостями, гордился достижениями страны, праздновал советские праздники, вместе с бабушкой страстно болел за успехи советских спортсменов. С другой стороны, дедушка мог бросить в лицо собеседнику неудобные с советской точки зрения слова. Так, однажды, когда супруг младшей сестры его жены, Анны Сергеевны, крупный партийный работник, который оставил жену и детей ради брака с Анной, стал за столом в старом полетаевском доме поучать присутствующих по какому-то актуальному политическому вопросу, дед узрел в этом лицемерие и передергивание его собственных слов. Хозяин дома вскипел:

– Вы, коммунисты сраные!

Он никогда не жалел о вырвавшейся фразе, и жена поддержала его, на долгие годы порвав отношения с любимой младшей сестрой Нюсей, которую Мальковы в прошлом опекали, как родную дочь.

Как и его жена, Виктор Михайлович не завел себе в Полетаеве ни друзей, ни добрых знакомых. Он был молчалив и любил уединяться в чуланчике в правой части сеней или на скамейке за столиком в тени яблонь в центре огорода. Время от времени, празднично одевшись, он отправлялся в Челябинск по делам, а после заглядывал в ресторанчик, откуда приезжал разгоряченный и шумный. Бабушка в таких случаях с волнением ждала его возвращения, ей было неудобно перед знакомыми и соседями. В поселке его знали все.

– Я – Мальков! – громогласно вещал он на всю улицу, поворачивая в расстегнутом пальто и шляпе или пиджаке и красивом галстуке с Почтовой на Восточную. Эта гордая фраза была универсальным аргументом в подтверждение его правоты. Ею – иногда в сочетании с ударом кулаком по столу – он ставил точку в любом споре.

На следующий день бабушка сгорала от стыда из-за алкогольной невоздержанности мужа и впечатления, которое он произвел на соседей, а тот в своем кресле в гостиной или в чулане отгораживался от мира гитарой и проявлял чудеса виртуозности, поддерживая себя голосом:

– Парлям-пам-пам, парлям-пам-пам!

Как мне нравились его выступления! И конечно, я не понимала неудовольствия моей любимой бабушки.

Зоной насыщенной коммуникации и душевных привязанностей дедушки была его обширная родня. Семьи братьев-железнодорожников всегда были желанными гостями в его доме. Все они, кроме Георгия, обладали музыкальным слухом и умели играть на многих музыкальных инструментах. Пятилетний Виктор, как и другие дети Мальковых, обладая красивым голосом, пел в церковном хоре. На меня в детстве произвело неизгладимое впечатление, когда из Казани в гости приехал брат дедушки Александр и они втроем с братом Андреем без репетиции, с ходу, взяв в руки инструменты, которые были дома, – гитару, мандолину и балалайку, слаженно грянули виртуозное трио, исполняя старинные романсы и танго Оскара Строка.

* * *

Дедушка запомнился мне невысоким, кажется – ниже бабушки, ладно сложенным и моложавым. На лице с голубыми глазами и аккуратным носом с горбинкой почти не было морщин. Его поредевшие русые волосы были зачесаны назад, в так называемый «политический зачес», по советской моде представителей его поколения. До старости – и до того, как ему подарили электрическую бритву, – он брился безопасным станком, но хранил и опасное лезвие, которое он раньше правил на специальном кожаном ремне. В моем детстве эта бритва с красной блестящей рукояткой хранилась в ящике старинного комода. Изредка нам с Андрюшей разрешалось, затаив дыхание, разглядывать эту реликвию; после смерти дедушки в начале первого года тысячелетия бритва досталась Андрею.

У дедушки, несмотря на необходимость заниматься неизбежной в частном доме работой по хозяйству, всегда были красивые, ухоженные руки. Ноготь на одном мизинце, в отличие от всех остальных, аккуратно подстриженных, был длинным и заточенным, в соответствии с мужской модой Серебряного века. Ногти дедушка чистил с мылом специальной щеточкой.

Дедушка всегда одевался красиво и очень элегантно. Летом это были светлые рубашки, брюки на кожаном ремне и кожаные сандалии. Как было принято у его поколения, он носил соломенные шляпы, пружины-браслеты для фиксации длины рукава рубашки, а также запонки. Зимой в его распоряжении были элегантные синие костюмы, набор очень красивых, со вкусом подобранных галстуков совершенно не советских коралловых и огненных тонов, светло-бежевый плащ и комплект на морозы: синее пальто с каракулевым воротником и шапка-«пирожок». У бабушки с дедушкой были выходные наряды-дуэты: супружеская пара выходила «в свет» в гармонирующих плащах, костюмах или головных уборах. Среди сохранившихся фотографий моих дорогих бабушки и дедушки моя самая любимая – это их совместное фото в осеннем Петергофе (см. ил. 13). Как же органично они смотрятся в аристократическом антураже…

Ил. 13. Д. С. и В. М. Мальковы. Петергоф, 1980

Бабушка и дедушка никогда не сюсюкали со мной, но относились ко мне с большой нежностью, теплотой, заботой и доверием. При этом в наших отношениях существовала созданная ими дистанция, оберегавшая достоинство и свободу обеих сторон. Они были для меня важными, особенными людьми из совершенно другого, но очень притягательного мира. Уверена, что они были первыми, кто родил во мне трепетное отношение к предметам из прошлого. Благодаря их безграничной любви я чувствовала себя в их уютном доме-имении настоящей барынькой. И был в старом доме еще один человек, принявший на себя статус моего рыцаря и тем самым обеспечивший мне на долгие годы ощущение защищенности и свободы.

Мой рыцарь

В старом доме царит приподнятое настроение – как на половине родителей Андрея, так и на стороне бабушки и дедушки. Потому что на дворе 1 сентября. Одетый в новую темно-синюю форму Андрей идет в первый класс. Вместе с ним на школьную торжественную линейку собирается шестилетняя худенькая девочка с длинными волосами орехового цвета и такими же, как у него, зелеными глазами. Девочка держится по-взрослому, серьезно и независимо. Она не только стоит рядом с ним на линейке, среди взволнованных первоклашек с цветами, но и спокойно, словно иначе и быть не может, отправляется с Андреем в класс. Удивляется, но с достоинством принимает предложение учительницы сесть за парту не с ним, а в последнем ряду и внимательно, но не без доли ревности следит за любимым братом и посаженной с ним Танькой Кошкиной. Ей непривычно, что впервые, сколько она себя помнит, им не позволяют быть вместе. Она всегда как хвостик следует за ним, выступая ему помощницей во всех делах. А он, в свою очередь, всегда рядом, внимательный и заботливый, оберегающий и готовый прийти на помощь, разделяющий с ней радость игр и детских приключений. Ему даже в голову не может прийти не взять сестренку с собой в школу, хотя та младше и девчонка. Он никогда не стесняется ее, напротив – всегда гордится ею. Но вот томительно долгий классный час окончен, а вместе с ним и первый школьный день. Можно вместе вернуться домой и окунуться в привычную уютную атмосферу нежной заботы и любви со стороны окружающих взрослых, в радостное взаимопонимание с полуслова, в мир общих детских развлечений и тайн. А солнце в первый осенний день еще по-летнему пригревает и заливает все вокруг ослепительными лучами.

Ил. 14. Андрей Мальков (р. 1973) с Дедом Морозом. Полетаево, 1981

* * *

Самоуверенная девочка в полетаевской школе 1 сентября 1980 года – это я. А Андрей – мой двоюродный брат, сын младшего брата мамы Александра (см. ил. 14). Вместе с женой Ниной, дочерью Таней и сыном Андреем тот жил на второй половине старинного дома в Полетаеве, через стенку с моими бабушкой и дедушкой. Александр Викторович Мальков, младший сын Доры Сергеевны и Виктора Михайловича, работал слесарем высшего разряда на старейшем челябинском заводе дорожных машин имени Д. В. Колющенко, был весельчаком, балагуром и мастером на все руки. На заводе высоко ценили его профессионализм, зарабатывал он хорошо. О его квалификации свидетельствует тот факт, что однажды в 1990-х годах он с товарищем с нуля выточил и собрал мотор самолета. Друзья и соседи беспрестанно обращались к нему за помощью в починке того или другого хозяйственного инструмента, и он никогда не отказывал. Бабушка гордилась им. Мать Андрея, Нина Александровна, в девичестве Глижевская, работала железнодорожной телеграфисткой, пока из-за неверно поставленного диагноза не оказалась в инвалидном кресле. Сестра Татьяна была на пять лет старше Андрея, что давало ей право постоянно воспитывать и делать замечания и не укрепляло их дружбу.

Бабушка и дедушка его очень любили. Андрей был красивым мальчиком в мальковскую породу, с большими серо-зелеными глазами, правильными чертами лица, густыми вьющимися светлыми волосами. Он увлекался спортом, имел взрослый разряд по лыжам, к 18 годам вымахал до 186 сантиметров. При этом он всегда был мягким, чувствительным, но не очень уверенным в себе. Ему, как и мне, и в голову не могло прийти обидеть, причинить зло или боль кому бы то ни было. Во дворе мальковского дома было много домашних животных, о которых мы оба заботились, с которыми дружили и играли.

В детстве мы с Андреем были связаны большой дружбой, взаимной ответственностью, эмоциональной чуткостью, любовью к бабушке и дедушке и другим близким. Мальковский дом был для нас сказочным местом, в котором, несмотря на то что мы ориентировались в нем с закрытыми глазами, все равно оставались таинственные уголки, запретные и даже страшные места.

Настоящие приключения начинались, конечно же, летом. В дальнем конце огорода мы строили шалаш, в котором играли и дурачились. Там Андрей попробовал курить сухой стебель подсолнечника. Ощущения ему не понравились, но он с важным видом пускал дым. Под крышей бани у нас был «штаб», в котором мы уединялись и играли в карты, рисовали, секретничали. А в подростковом возрасте, когда Андрей, насмотревшись фильмов с Арнольдом Шварценеггером и Сильвестром Сталлоне, увлекся «накачкой» мышц, в «штабе» я записывала в специальную тетрадочку его успехи в подтягивании на недавно установленном перед домом турнике.

Мы играли и в доме. Изредка нам позволялось заглянуть и на пыльный чердак, на котором хранились мешки и чемоданы. Но ходить по деревянным лагам над зольной насыпью (как и на чердаке бани) нужно было осторожно, чтобы не проломить потолок и не провалиться в одну из комнат.

Если наши игры становились слишком шумными или опасными – например, если мы начинали, как на батуте, скакать на диване в гостиной, дедушка мог и прикрикнуть с использованием церковнославянской лексики:

– А ну хватит бесноваться!

Если нас обнаруживали в нашем штабе под крышей бани, то требовали спуститься. Но никогда не оставались ждать выполнения распоряжения. Нас не нужно было контролировать. Мы были послушными детьми, и второй раз просить или одергивать меня и Андрея не было нужды.

* * *

Конечно, наше время не полностью было отдано забавам. В частном доме всегда найдется работа, и часть ее выполнял Андрей. В таких случаях я добровольно принимала на себя обязанности его помощницы. Например, открывала и закрывала кран шланга во время полива огорода. С радостью и гордостью, как хирургу в операционной, я быстро подавала Андрею инструмент для ремонта велосипеда, мопеда, а потом и мотоцикла. «Ключ на двенадцать, отвертку, плоскогубцы», – важно требовал брат, и я была счастлива быть рядом с ним и участвовать в серьезном взрослом деле. Или, превозмогая страх, светила ему лампочкой на длинном проводе в темном и низком подполе, где хранились овощи и не очень востребованные хозяйственные вещи. Передвигаться в нем, согнувшись, можно было по всей территории под домом, осторожно огибая кирпичные опоры и толстые деревянные балки фундамента.

Нам было скучно друг без друга, и мы в отсутствие сотовой связи прибегали к доступным средствам коммуникации на расстоянии. Например, мы открывали люки в подпол в обеих кухнях и переговаривались через них. Или пытались организовать сеанс связи через спичечные коробки, соединенные ниткой с привязанными с обоих концов спичками, и нам казалось, что мы действительно слышим друг друга благодаря этой «рации», хорошо известной детям последнего советского поколения.

В подполе, в стене каменного фундамента со стороны дяди Саши, было отверстие с заглушкой. Иногда Андрей доставал заглушку и показывал, как эхо его голоса гулко разносится по всему подполу. Он делал это не для того, чтобы напугать меня, а чтобы развлечь и ободрить, показать, что все здесь нам подвластно. Чтобы преодолеть мою робость.

С Андреем я повсюду чувствовала себя под надежной защитой. Он очень внимательно, как верный рыцарь, опекал меня. В детстве шнуровал мне обувь, когда мы покидали дом, и заботливо осведомлялся в холодный сезон на улице и по возвращении домой, не промокли и не замерзли ли мои руки и ноги. Он старше меня на год и три месяца, поэтому в детстве каждый раз после своего дня рождения он с серьезным видом заявлял мне, что теперь он на два года взрослее и я должна его слушаться. Со временем это заявление превратилось в шутливый ритуал. Впрочем, в нем не было серьезной необходимости: я безоговорочно доверяла ему и с радостью следовала за братом.

Мне хотелось участвовать во всех работах, на которые привлекали Андрея. Мама всегда отправляла меня в Полетаево нарядно одетой, и, когда тетя Нина с Таней выговаривали мне, что в такой праздничной и чистой одежде нельзя выходить на улицу или работать на огороде, я с готовностью ныряла в спортивные штаны и футболку Андрея, лишь бы мне не запретили быть рядом с ним. Я очень переживала, когда его в подростковом возрасте забирали на сенокос, а меня оставляли в доме. Ожидание его возвращения превращалось в нескончаемую маету.

Как-то раз мы с братом отправились на рыбалку на речку Миасс. Андрей чуть отошел в сторону, поставив меня в хорошем рыбном месте. Мне было скучно стоять на кочке с удочкой в руках, и я, не представляя, что впереди не пологий берег, а обрыв, в кофте и вельветовых штанах шагнула вперед, сразу провалившись по пояс. Андрей тут же распорядился о сушке одежды, ни словом не упрекнув меня за непослушание. Не помню, чтобы он выговаривал мне за какую-то оплошность или ошибку. Вместо этого он хохотал вместе со мной. Мы были детьми с легким характером, не хныкали, не жаловались и не ругались.

* * *

Конечно, среди полетаевских мальчишек у Андрея были друзья и интересы за пределами дома и двора. Но всех и все он безропотно оставлял ради меня, когда я приезжала в гости к бабушке и дедушке. Со временем я поняла и оценила его готовность пожертвовать своими планами и стала сопровождать его в делах во «внешнем мире». Его друзья относились ко мне с уважением, но Андрей внимательно следил, чтобы они своим поведением не обидели и не скомпрометировали меня.

В подростковом возрасте Андрею разрешили пользоваться отцовским мотоциклом, пока у него не появился свой, и я с удовольствием гоняла с ним по Полетаеву и до Челябинска. Я хорошо чувствовала водителя и «железного коня» и была удобной попутчицей. Мы и тут, как и во время детских игр, без слов понимали и поддерживали друг друга. Когда Андрей начал проявлять интерес к девочкам, он откровенно делился со мной своими чувствами. Мы оба не считали эту открытость чем-то постыдным или зазорным.

В ту пору мы уходили из дома вместе, а своевременно сопроводить меня домой Андрей поручал кому-нибудь из друзей. Я, в свою очередь, тайком открывала щеколду на двери в воротах, чтобы Андрей мог незаметно вернуться домой в поздний час. По пути на свою половину дома он обязательно прокрадывался мимо сеней и дедушкиного чулана и тихо стучался в форточку в гостиной, где стоял мой диван. Он окликал меня, чтобы убедиться, что я в целости и сохранности доставлена домой. Мы шепотом обменивались свежими новостями и впечатлениями, прежде чем расстаться до следующего счастливого дня.

После восьмого класса Андрей поступил в автоматно-механический техникум, а оттуда ушел в армию. Вернулся он неузнаваемо крепким, с богатырскими плечами. У него был опыт службы в войсках специального назначения, которым он не хотел делиться. Я тем временем вышла замуж и родила сына. Новая жизнь, новые знания и проблемы – у каждого свои – неоднократно разводили нас. Но у меня осталась самая добрая память о прошлом и безмерная благодарность Андрею за совместно проведенные годы беззаботного детства и счастливой юности под сенью дома бабушки и дедушки. Андрей – один из двоих мужчин, наряду с моим папой, которые сформировали мои представления и ощущения о надежности, преданности и бескорыстности рыцарственного отношения к женщине.

Ил. 15. Т. В. Малькова (р. 1940). Верхний Уфалей, 1956

Моя мама

Я не знаю большего оптимиста, чем моя мама (см. ил. 15). Она внутренне очень сильная, стойкая, эмоциональная и позитивная женщина. Когда я училась в школе, одноклассницы и подружки мне открыто завидовали и говорили, что мне с мамой очень повезло. Мама всегда, сколько я ее помню, очень красиво и стильно одевалась, была женщиной яркой, доброжелательной, улыбчивой. К ней всегда хорошо относились и начальники, и сослуживцы, и соседи. Но первым, кто выиграл от ее легкого характера, была я.

В детстве я никогда не плакала. Дети плачут от обиды и от страха, что за проступки и проказы их будут ругать. А меня никогда не ругали. Маленькой меня мама очень празднично, нарядно и добротно одевала. И хотя я не была сорванцом и не лазала по заборам и крышам, случалось, что одежда пачкалась. Я, бывало, расстраивалась, но понимала, что трагедии или катастрофы не произошло, потому что моя мама не видела в этом никакой беды. Добрым словом и спокойствием она всегда утешала и успокаивала меня.

Мама и папа заложили во мне так называемое базовое доверие к жизни (Эрик Эриксон), очень важное для восприятия окружающего мира во взрослом состоянии:

Для полноценного психического развития ребенку исключительно важно утвердиться в том, что место, занимаемое его «Я» в этом мире, – самое хорошее, мама – самая лучшая, дом – самый родной. Главной личностной задачей младенческого периода является формирование так называемого базового доверия к жизни – интуитивной уверенности человека в том, что жить хорошо и жизнь хороша, а если станет плохо, то ему помогут, его не бросят. Уверенность в своей желанности, защищенности, в гарантированности положительного отклика окружающего мира на его нужды младенец приобретает в ходе повседневных взаимодействий с матерью. Постоянное присутствие матери, точность понимания ею нужд младенца и скорость отклика на них, теплота отношения к ребенку, многообразие телесного и словесного общения с матерью имеют очень важный смысл для всей его будущей жизни. На этом глубинном чувстве базового доверия к жизни будет основан потом жизненный оптимизм взрослого, его желание жить на свете вопреки обстоятельствам. И наоборот, отсутствие этого чувства может в будущем привести к отказу от борьбы за жизнь даже тогда, когда победа в принципе возможна[106].

Когда я стала старше, мама никогда не навязывала мне откровенных разговоров и собственных оценок, не доводила до конфликтных ситуаций, стараясь сгладить возникающие шероховатости вместо нравоучений и предъявления обвинений. Мое решение выйти замуж и родить сына, завалив экзамены в вуз, мои родители приняли единодушно. В серьезных ситуациях они всегда были и остаются солидарны друг с другом и со мной. Я очень признательна им за то, как они поддерживали и продолжают поддерживать меня.

* * *

Мама выросла в дружной семье, среди троих братьев. Войну семья пережила без людских потерь и не бедствуя материально. Из военного времени мама помнит елки, которые устраивали ее родители для детей фронтовиков, и скромные новогодние подарки в газетных пакетиках, в которые входило по одному грецкому орешку, по куску жмыха и несколько слипшихся сахарных подушечек с повидлом.

В 1947 году Тамара Малькова пошла в школу. После смены школ из-за новых служебных назначений отца и переездов семьи с места на место с 1950 года она жила и училась в Полетаеве. Это время она вспоминает как самое светлое: дружная большая семья, в которую входили и две сестры матери, замечательные учителя в Полетаеве (из оставшихся здесь беженцев из Украины) и во 2-й железнодорожной школе в Челябинске, заботливые, интеллигентные родители, увлекательное чтение по рекомендации матери, праздники в кругу многочисленной, душевной родни.

Мама окончила школу в 1957 году и поступила в Челябинский областной библиотечный техникум в Верхнем Уфалее. В 1959 году она была принята на работу библиотекарем в Челябинский краеведческий музей. О 1960-х мама рассказывает с удовольствием и большой теплотой. В музее был дружный творческий коллектив сотрудников из выпускников исторических и филологических факультетов московских, ленинградских и свердловских вузов. Там царила доброжелательная атмосфера взаимопонимания и взаимопомощи. Там были найдены подруги на всю жизнь. Работая в музее, мама получила образование во вновь открывшемся Челябинском государственном институте культуры (1968–1973).

В начале 1970-х годов Тамару Малькову неожиданно для нее пригласили в областной совет профсоюзов и предложили должность инструктора культотдела профсоюза Южно-Уральской железной дороги. После долгих колебаний – работа в системе ЮУЖД предполагала бесконечные командировки и новые компетенции – она приняла это предложение. В течение шести лет она курировала более семи десятков железнодорожных библиотек в Челябинской, Курганской и Оренбургской областях. Кроме того, мама организовала и контролировала работу «школы коммунистического труда» (ее обобщенный опыт затем пропагандировался как успешный), а также стояла у истоков создания Челябинского железнодорожного музея, найдя для него первого директора из ближайших коллег по краеведческому музею.

В железнодорожном профсоюзе Тамара Викторовна зарекомендовала себя первоклассным организатором. В 1978 году ее пригласили на работу в культурно-бытовой отдел профсоюза угольщиков. К этому времени она была замужем за моим папой – Василием Емельяновичем Чумаковым, в 1974 году родилась я. Новая работа не требовала частых разъездов и значительно лучше оплачивалась. В семейной жизни и с маленьким ребенком это были весомые аргументы – и мама согласилась, но долго отказывалась возглавить отдел.

* * *

В профсоюзном объединении «Челябинскуголь» Тамара Викторовна Чумакова проработала 17 лет. Это была очень ответственная, но и очень разнообразная, интересная работа. Теперь в мамино «хозяйство» входили библиотеки и дворцы культуры, школы комтруда и пионерские лагеря, столовые шахт и приусадебные хозяйства. В ее компетенции было распределение жилья и туристических путевок по стране и за рубеж, рассмотрение жалоб и конфликтных ситуаций, организация горячего питания в шахтах, экономическое образование для не окончивших среднюю школу и средних специальных учебных заведений, отдых детей шахтеров в пионерских лагерях. Для проходивших ежемесячно заседаний президиума профсоюзов она готовила отчеты по тому или иному вопросу – настолько широка была сфера ее деятельности.

Вот здесь и развернулись в полном объеме мамины организаторские таланты. Она была востребованна, поскольку компетентна. И начальство, и подчиненные ее уважали. Она не заискивала и не лебезила, была самостоятельна и независима. К ней никогда не было претензий, в «ее» пионерских лагерях не было «чрезвычайных происшествий» вроде эпидемий и несчастных случаев. Она хорошо говорила, могла грамотно выступить перед любой аудиторией, по-деловому поговорить и найти конструктивное решение по любому вопросу. К ней, как к последней инстанции, приезжали с шахт обиженные рабочие и их жены, обделенные жильем, нуждающиеся, ищущие защиты от несправедливости.

С коллегами Тамара Викторовна поддерживала ровные, доброжелательные отношения. Но дружбы не заводила, в праздничных застольях, за рамками необходимого, не участвовала. Она исходила из убеждения, что работа – не место для дружбы.

В 1995 году мама вышла на пенсию. Все свои человеческие качества и опыт, способности и эмоции она вложила в воспитание внука, с которым ее поныне связывают обоюдная любовь и взаимопонимание. Мама по-прежнему остается оптимистом, находит бесчисленные поводы для радости и заразительного смеха. Она и сегодня обладает безупречным вкусом. Мама много и увлеченно читает, с удовольствием обсуждает прочитанное в книге и газете, увиденное и услышанное по телевидению и радио. Ей нравится ухаживать за цветами под окном, возиться в саду, выезжать на природу и в гости. Она остается молодой и задорной.

И мама, и папа по первому зову идут нам на помощь, будучи очень разными людьми. Как я часто повторяю, мама у меня в цветочек. А папа – в клеточку.

Мой папа

С моего раннего детства мы с папой – большие друзья (см. ил. 16). Он проводил со мной много времени. Он очень любит животных и привил мне любовь к ним. Благодаря его поддержке у меня были птицы – попугаи, синицы, ворона. Были кролики, хомячки, кот и, главное, собаки. В детстве папа мне много читал и, видя, как я начинаю переживать в предчувствии трагической развязки, особенно когда это сказки и рассказы о животных, придумывал счастливый конец, спасая положительных героев и наказывая отрицательных.

Мы с папой даже использовали особые сигналы, которые заменяли нам слова и позволяли слаженно действовать, не видя друг друга. Когда папа приходил за мной в детский сад, он еще с улицы, за забором издавал довольно громкий звук наподобие скрипа, как Владимир Высоцкий в песне «Скалолазка». И я, бросая все дела – игрушки и «ребяток», переполненная счастьем, неслась к воротам навстречу папе.

Ил. 16. В. Е. Чумаков (р. 1939) с дочерью Наташей. Копейск, 1979

Я очень гордилась папой. Он лучше всех одевался, лучше всех играл в шахматы, его везде уважали, у него было много друзей. Но главное – он никогда не обидел меня ни поступком, ни словом, ни даже взглядом. А это непросто, потому что каждый человек совершает какие-то действия, которые заслуживают упреков, нареканий, а порой и жестких корректировок. Как и мама, папа ни разу не охарактеризовал меня или мои действия дурно или грубо. Для формирования моей личности, самоощущений, для выстраивания отношений с окружающими, особенно с мужчинами, это было очень важно. Его отношение ко мне строилось на безграничной любви и нежности. В детстве я была для него сокровищем. На мне не должно было быть ни единой царапины, я не должна была испытывать боли. Более того, я была для папы ценностью как личность.

В отношении к родителям, особенно к папе, я довольно рано осознала, что ревность родилась раньше меня. Я могла в любой ситуации – за домашним, гостевым или рабочим столом, в компании друзей, коллег и подчиненных – забраться к папе на колени и обхватить руками его шею. Я повторяла за ним то, что делал он: даже в его паспорте, где стояла его подпись, я умудрилась расписаться – и не получила ни единого слова упрека с его стороны. Я ходила с ним, взявшись за руки, до взрослого состояния, и путешествие с ним на работу или на прогулку в лес, как и поездка с мамой в Полетаево к бабушке и дедушке, было для меня важнее, чем игры с друзьями и подругами. Меня окатывала волна ревности, даже если родители смеялись без меня. Я присваивала себе родителей, особенно папу. На шутливый вопрос взрослых: «Чья это такая девочка?» – я, научившись говорить, со значением отвечала: «Папана и мамана». В моем айфоне их телефонные номера значатся как «Мой папа» и «Моя мама». Поэтому именно так называются здесь рассказы о них.

* * *

Папа всегда подставлял плечо, он поддерживал меня, а затем моего сына Даню теми способами, которые считал в данной ситуации наиболее действенными: морально, словом, опытом, знанием, деньгами. Конечно, у него наверняка вскипало внутреннее раздражение по поводу каких-то моих действий, но, руководствуясь любовью и желанием защитить, он мгновенно переключал эмоции в рациональное русло поддержки.

В школе, например, я чувствовала себя очень уверенно не только потому, что маму все уважали. Наша классная руководительница и учительница алгебры и геометрии была жестким человеком и предпочитала управлять классом, держа детей в страхе. Зная ее суровый нрав, папа проверял мои знания по ее предметам, хотя по ним у меня все было хорошо. Инспекция могла затянуться, если в моих знаниях обнаруживался какой-то пробел. В таком случае папа поступал, как вязальщицы поступают со спущенной петлей в шерстяном полотне ткани. Подобно тому как рукодельница распускает ряды вязанья, чтобы не оставить отверстия, которое неизбежно будет расширяться, он шел по учебнику назад, чтобы обнаружить слабое место. Делал он это очень мягко, спокойным голосом, с доброжелательными интонациями. Тогда мы с ним решали предыдущие задания. И когда мы наконец находили и устраняли незнание или ошибку и возвращались к злополучной задаче, я начинала впадать в отчаяние от усталости и обиды на саму себя. Папа реагировал спокойно. О его неудовольствии всегда свидетельствовал переход со мной на «вы». «Не шмыгайте носом, не шмыгайте», – говорил он, и работа над ошибками продолжалась. Часто на всякий случай мы проходили однотипный завтрашний материал, и на следующий день в школу я шла без страха, потому что по математике ко мне претензий быть не могло. Это была не только помощь в овладении предметом, но и мощная моральная поддержка.

И так было во всем. Когда я впервые получила в школе двойку – причем сразу две, в том числе по физкультуре из-за забытой дома формы – и разрыдалась на пороге нашей квартиры, родители мягко рассмеялись и купили мне торт, чтобы отметить небывалое событие. Никакой трагедии, достойной слез и переживаний, в этом эпизоде они не увидели.

Одевали меня всегда лучше всех. Причем папе было важно, чтобы в одежде я себя чувствовала не только удобно, но и психологически комфортно. В старших классах, когда для нас отменили обязательное ношение школьной формы, у меня были вещи, каких не было у учителей. Я видела, как меня разглядывали, и знала, что мою одежду обсуждают. Отправляясь в очередную из частых командировок в Украину или Прибалтику, папа всегда спрашивал у меня, что необходимо купить, и перечень заказов мог быть длинным. Папа делал все, чтобы обеспечить мне надежное, счастливое детство, которым сам он был обделен.

* * *

Василий Емельянович Чумаков родился в 1939 году в шахтерском городе Копейске на границе с Челябинском. Его родители, Емельян Алексеевич Чумаков (1908–1976) и Арина Ивановна Кондратьева (1911–1979), бежали от раскулачивания, которое обрушилось на их семьи: Емельян – из Александровки Оренбургской области (в тот момент – Средневолжского края), Арина – из Курганского уезда Уральской области. Судьба свела их в Копейске. С 1937 по 1948 год у них родилось шестеро детей. Василий, мой папа, был вторым ребенком.

Жили они стесненно во всех смыслах слова. До окончания войны семья занимала комнату в бараке: на 14 квадратах к тому моменту проживало семеро жильцов – родители с пятью детьми. Емельян добывал уголь, сменив несколько шахт, до которых нужно было довольно далеко добираться пешком в любое время года и при любой погоде. Работником он был хорошим и в годы войны получил звание «почетного шахтера».

Помимо тяжелой работы главы семьи в забое, семью кормило подсобное хозяйство. Чумаковы держали корову, кур, кроликов, огород. Это позволило семье худо-бедно пережить голодные военные и послевоенные годы.

Но случались в жизни Чумаковых не то что тяжелые, а прямо-таки драматичные эпизоды. В 1942 году, в преддверии Сталинградской битвы, большинство шахтеров, включая деда, несмотря на бронь, освобождающую от призыва на фронт, отправили на призывной пункт в Челябинск. Арина плакала, и радость семьи по поводу вскоре вернувшегося со сборов кормильца была велика. Второй раз беда нависла над семьей, когда Емельяна арестовали как японского шпиона. Спасло его неумение читать и писать. Его отпустили, узнав, что в ведомости на получение зарплаты он расписывался крестиком.

После войны жизнь семьи стала налаживаться. Чумаковы получили половину «финского домика» на двух хозяев – две комнаты, кухню с подполом, веранду, превращенную отцом в третью комнату. У дома были сарай с живностью и 12 соток огородной земли, с которой отец снимал и хранил в овощной яме до 600 ведер картошки.

* * *

В 1945 году мой папа пошел в школу, где вскоре выявилась его способность к точным наукам. После четырех классов его приняли в только что созданное Копейское специальное горно-техническое училище имени И. В. Сталина, организованное для детей почетных шахтеров и круглых сирот по образцу суворовских и нахимовских училищ[107]. Учеба и особенно занятия спортом в училище, где преподавали бывшие фронтовики, были поставлены отменно. Вероятно, именно здесь папа научился брать высокую планку дисциплинированного и ответственного отношения к делу, выработал волевую и требовательную позицию по отношению к себе: к своему развитию, к физической форме (здесь папа получил первый разряд по лыжам и освоил шахматы) и внешнему виду.

В 1957 году, по окончании училища с дипломом горного техника-электромеханика, Василий Чумаков пошел работать в шахту дежурным электрослесарем. Вскоре, следуя хрущевскому призыву продвигать молодежь, его назначили горным мастером. Это оказалось для него прекрасной школой, поскольку он с азов стал осваивать принципы организации, инфраструктуру и технику горного дела на уровне конкретной шахты. В том, что необходимо учиться дальше и получить высшее образование, Василий не сомневался, но он должен был сначала отработать на шахте два года, в течение которых освобождался от призыва в армию.

С 1959 по 1962 год Василий Чумаков служил в пограничных войсках: после учебы в Петрозаводске на телефониста и радиста он отслужил почти два года в Архангельске, а затем год в Мезени, на радиостанции. Демобилизовавшись в октябре 1962 года, он опоздал поступать в вуз, вернулся на шахту и для подготовки к поступлению в институт окончил десятый класс в вечерней школе.

В 1963 году он одновременно подал документы в Свердловский горный институт имени В. В. Вахрушева[108] по направлению от шахт и Челябинский политехнический институт[109] на специальность «Автоматика и телемеханика» и поступил в оба, несмотря на очень высокий конкурс (от тринадцати до девятнадцати человек на место). После недолгих размышлений был сделан выбор в пользу ЧПИ, несмотря на более высокую стипендию в Свердловске. Аргумент был сугубо рациональный и бытовой: оставаясь в Челябинске, он мог рассчитывать на помощь семьи, прежде всего продуктами с родительского огорода.

Василий учился напористо, с увлечением. После двух курсов он устроился горным техником в челябинский филиал свердловского Уральского государственного проектного института «Уралгипрошахт», в котором хорошо зарекомендовал себя и вскоре получил должность руководителя группы. В ЧПИ Василий перешел на энергетический факультет, который окончил заочно в 1969 году.

Учился он легко, но жил трудно. Общежитие в ЧПИ он получил только на втором курсе, а весь первый курс ночевал пятым жильцом в комнате однокашников, приютивших его. Работая в «Уралгипрошахте», он жил в переплетной мастерской в подвале с диваном и мойкой, куда его тоже пустили по дружбе. Вскоре ему дали квартиру, и дипломную работу он писал уже в ней. Квартирка была маленькая, однокомнатная, но своя, и переселился он в нее с веником и подушкой – другого имущества к 30 годам мой будущий папа не нажил.

В «Уралгипрошахте» папа проработал до семидесятидвухлетнего возраста, пройдя путь от горного техника до главного энергетика. Зарабатывал он хорошо, тем более что почти все время имел вторую подработку. В какой-то момент он намеревался вернуться на шахту, чтобы заработать «подземный» стаж и выйти на пенсию в 50 лет. Но не вернулся – аварийность в позднесоветском горном деле была такова, что риск был не оправдан. Тем более что 1980-е годы Василий Емельянович Чумаков встретил главой семьи, с мамой и со мной, в новой квартире, с садом, в котором поныне с усердием работает на земле, наверстывая то, от чего советская власть отлучила его родителей, разорив и выгнав из деревни.

* * *

Папа большой профессионал своего дела, которое знает досконально, с азов. Он работал очень ответственно и дисциплинированно. Его уважали начальники и коллеги, к нему обращались за помощью, и он никогда в ней не отказывал. Он был незаменим и поэтому мог многое себе позволить. Он никогда не играл в начальника. Коммунистов и бюрократов воспринимал с иронией, трудился и трудится до сих пор, досконально разбираясь в задуманном деле, стараясь рассчитывать всегда только на самого себя, по-крестьянски признавая только то, что человек может сделать сам. Обладая независимым характером, папа всегда мог позволить себе открыто, в лицо высказать то, что думает.

Характер у папы нелегкий. От внешнего мира он закрыт и предпочитает молчать и слушать. Но в кругу родных и близких он становится интересным рассказчиком. В компании он мог взять в руки гитару, сыграть блестящую партию в шахматы, отпустить шутку, порой колкую. К человеческим слабостям он всегда относился плохо.

Папа и сегодня красивый, с пышными волосами, изящный и независимо от обстоятельств тщательно и хорошо одевается. Когда-то он мог позволить себе экстравагантный поступок щеголя. Так, однажды, присмотрев во время служебной поездки в Прибалтику английское демисезонное пальто из отличной невесомой шерсти (вес пальто – 300 граммов), он на следующий день после возвращения из командировки вновь слетал на самолете туда и обратно, чтобы приобрести понравившуюся вещь. Он поныне соблюдает правила строгого внешнего вида, заложенные в горнотехническом «интернате». Покупая брюки, он подшивает их в мастерской, чтобы они сзади доставали до каблука, но стрелка впереди при этом должна оставаться остро-ровной и не заламываться.

С такой же любовью и заботой, какую папа проявил ко мне, он отнесся и к моему сыну Даниилу. Он помогал и ему освоить школьный курс математики и физики, обучал его игре в шахматы, работе на земле и прочим «мужским» навыкам. Даня, как и я, не был капризным ребенком. Он с удовольствием проводил много времени с дедушкой в саду. Жили они там всегда душа в душу, понимая друг друга с полуслова.

Родители относились ко мне бережно и заботливо. С ними я чувствовала себя большой ценностью, но не капризной избалованной, а нежной, благородной и благодарной «принцессой на горошине». Родители воспитали во мне внимательный, зоркий взгляд на людей и вещи – наверное, тот самый взгляд, который помогает мне безошибочно ориентироваться в жизни и на блошином рынке.

«Безвозвратные потери» и ностальгия

Хотя термины «безвозвратные» и «необратимые потери» обычно используются в военном деле и подразумевают урон в живой силе, специалистах, технике, обмундировании и снаряжении во время боевых действий, я сочла уместным привлечь эти понятия при завершении рассказа о влиянии близких на мой интерес к старым вещам. И хотя многие из описанных в нем людей живы, и материальная среда, окружавшая меня в детстве, не досталась боевому противнику и не была уничтожена рукой врага, и даже старый дом в поселке Полетаево, давно проданный чужим людям и своим обликом не похожий на усадьбу бабушки и дедушки, стоит на месте, потери есть, и еще какие! Анонимный враг все же приложил руку к сокрушению моего уютного прошлого в доме бабушки и дедушки, и имя ему – время и спрессованные в нем печальные события.

Наше совместное с Андреем детство закончилось в 1991 году. Брат ушел в армию, я вышла замуж, за неделю до роспуска СССР родился Даниил. Через два года Андрей вернулся, огромный, заматеревший, по-прежнему улыбчивый, но немногословный, особенно по поводу службы в специальных войсках. Вскоре он уехал из Полетаева в Челябинск, работал в службе охраны одного новорусского воротилы, поступил на филологический факультет университета, после семестра или двух бросил учебу, без последствий расстался с хозяином, работал дальнобойщиком. Мы продолжали общаться то чаще, то реже и в Челябинске, в стенах университета, и в Полетаеве, в доме бабушки, дедушки и родителей Андрея.

В декабре 1996 года скоропостижно умерла бабушка. Для всей семьи это было страшным ударом. Она скончалась дома, в присутствии мужа и сыновей, и соседи слышали, как из ее спальни раздался многоголосый мужской вой отчаяния. Я не понимала, что будет дальше, как будем жить без бабушки, что будет с дедушкой.

Их средний сын, директор школы в Полетаеве Владислав, взял отца к себе, но тот вскоре попросился обратно в свой дом. Дедушка тихо доживал на своей половине дома, где провел с бабушкой последнюю четверть века. Он противился любым перестановкам, как бы боясь малейшим изменением в интерьере спугнуть невидимое присутствие бабушки. Он любил уединяться на скамейке под яблоней в центре сада, где после долгих лет молчания начал делиться воспоминаниями о детстве и молодости с Андреем. Брат в то время с женой и маленьким ребенком переехал в дом в Полетаево, где, помимо одиноко стареющего дедушки, жили отец и мать Андрея, уже не встававшая с инвалидного кресла. Того, что вскоре дом опустеет и перейдет в чужие руки, никто не мог даже предположить.

* * *

В последние годы жизни бабушка часто задавала сама себе вопрос, как бы размышляя вслух:

– Интересно, а кто будет жить в этом доме, когда нас не станет?

Моя мама, присутствуя при таких разговорах, начинала заметно нервничать и отвечала:

– Ну что ты, мама! Живите долго! А потом здесь будут жить твои внуки. – Подразумевались Андрей и его старшая сестра Татьяна.

Дедушка умер в марте 2000 года, а в последний день того же года на другой половине полетаевского дома внезапно ушел из жизни его младший сын, отец Андрея. С этого времени старый дом начал приходить в упадок. Мебель и прочие предметы интерьера с бабушкиной половины дома, где я провела детство, стали один за другим перекочевывать к родственникам на вторую половину. Дважды на половине дома родителей Андрея, где теперь жили его мать и сестра с двумя детьми, начинался пожар. Во время одного из них чуть не погибла мать Андрея. Старинный комод, переехавший с бабушкиной половины дома на вторую, во время тушения был залит водой. Пострадали и пропали альбомы с семейными фотографиями, хранившиеся в комоде.

Одно время осиротевшую после смерти бабушки и дедушки половину дома сдавали местным молодым семьям. Сдача жилья прекратилась после того, как жильцы – молодые супруги – задушили соседскую старушку, позарившись на ее пенсию. Затем полдома стояло заколоченным, чтобы уберечь жилье от повадившихся в дом бомжей.

Вскоре сестра Андрея продала родительскую половину. Вслед за ней половину дома бабушки и дедушки продал унаследовавший ее Андрей. В ответ на мои расспросы, почему он не смог и не захотел сохранить дом, брат приводил два аргумента. После того как он перехоронил всех близких (его мать умерла позже, в 2006 году), ему казалось, что умершие родственники преследуют его. Он говорил об этом, захлебываясь от ужаса:

– Когда я спускаюсь в подпол за картошкой, у меня жуткое чувство, что они все там стоят и смотрят на меня!

Второй аргумент был более рациональным: за домом невозможно ухаживать, не живя в нем. А Андрей жить в нем не собирался. Уберечь дом от залезавших в него бомжей было невозможно. Брат был уверен, что они рано или поздно сожгут дом.

Бабушкин дом достался двум владельцам, которые начали его перестраивать под себя. Фасад оказался изуродованным: новые хозяева убрали уникальный порадный вход с лестницей и высоким крыльцом, резные украшения скрылись под новой дощатой облицовкой, его раскрасили в два цвета на разные вкусы новых хозяев. Но главное не в этом – из дома ушли важные для меня люди и вещи. Осталась пустая, ставшая чужой оболочка. Этот феномен отчуждения пространства, в котором прошло детство, зафиксировала петербургский детский психолог Марина Осорина:

Конечно, жизнь идет, и дома красят, и что-то новое строят, спиливают старые деревья, сажают новые, но… все эти изменения допустимы, пока сохраняется нетронутым то главное, что составляет суть родного ландшафта. Стоит только изменить или разрушить его опорные элементы, как рушится все. Человеку кажется, что эти места стали чужими, все не похоже на прежнее и – у него отняли его мир[110].

* * *

Суть родного ландшафта является не объективной данностью, а конструкцией, созданной ребенком. «Образы домов из прошлого не меркнут у нас в душе потому, что мы постоянно обживаем их заново – в мечтах»[111]. Осознание безвозвратно ушедшего прошлого и неутолимое желание вернуться в него наперекор здравому смыслу рождает ностальгию[112]. Тоска по дому – в прямом смысле этого слова – охватила меня после утраты «усадьбы» в Полетаеве. Хотелось защитить по крайней мере память о ней, а значит, приступить к розыску материальных опор памяти и к превращению их в реликвии.

Мама не претендовала на наследство. Разбирать родительские вещи их единственной дочери не предложили, а она не настаивала. Поэтому удалось спасти из лап врагов – времени и забвения – совсем немногое: бабушкину швейную машинку, «Книгу о вкусной и здоровой пище», бабушкины письма, скатерть, металлическую пудреницу, черное бархатное платье, наручные часы, связанные ею домашние тапочки, салфетки, круглые накидки на стулья, скатерть со стола из гостиной, любимую картину дедушки «Рыболов». Спасены и подаренная бабушке шкатулка из камня в форме грибочков со старого комода из спальни бабушки и дедушки.

В последнюю минуту удалось спасти старинный комод и напольное зеркало. Андрей позвонил мне и сообщил, что его теперь уже бывшая жена выставила эти вещи в коридор челябинского общежития. Я помчалась туда и встретилась со «старыми знакомыми» со смешанными чувствами. Ликующая радость соседствовала с ужасом при виде полуразобранной мебели – бесхозной, никому не нужной, вышвырнутой хладнокровной рукой.

К сожалению, не все из доверенного моим рукам уцелело. Бабушкины часы украл сосед-наркоман. Зеркало разбилось, рухнув во время уборки квартиры. Но постепенно места памяти о бабушке, дедушке и собственном детстве в нашем жилье стали обрастать другими предметами из прошлого, образовав целую дружную семью «ровесников» или представителей смежных поколений.

Известно, что традиционно женщина была хранительницей не только очага, но и семейной памяти[113]. Наверное, не случайно в последние годы среди авторов самых громких книг о памяти много женских имен[114]. Не уверена, что в «женской» ностальгии есть своя специфика. Но мой личный женский взгляд на родное ушедшее и дорогих ушедших пронизан ностальгией. Уверена, что именно она привела меня на блошиный рынок. Ностальгия вооружила меня несокрушимыми мотивами и незыблемыми принципами поведения на нем. Я руководствовалась не коммерческим расчетом, а радостью прикосновения к прошлому. Меня окрыляла радость – ведь я смогу туда вернуться! Меня охватывало восторженное ощущение свободы, предоставленной мне, чтобы воплотить детскую мечту. Единство мысли и чувства с любимым человеком вызывало во мне ликование. Меня поддерживало желание спасти от уничтожения старые предметы, многие из которых напоминают мне старый дом на станции Полетаево близ Челябинска.

ГЛАВА 3. ПОРТРЕТИРУЕМ ДРУГ ДРУГА

Желание что-то знать об истории неотделимо от потребности что-то знать о самом себе. Это делает историческое знание не сомнительным, а незаменимым.

Уте Даниель[115]

– Не удивлюсь, Наташа, если кто-нибудь из будущих недоброжелательных рецензентов этой книги выберет в качестве названия или эпиграфа для критического разбора известную мораль одной из басен И. А. Крылова: «Кукушка хвалит петуха… за то, что хвалит он кукушку».

Эта книга не просто написана в соавторстве. Она написана супружеской парой, связанной трепетным взаимопониманием. Это, помимо прочего, книга о любви. И в этом – еще одна ее особенность.

Надеюсь, читатель поймет, почему я сдерживаюсь, портретируя самого близкого человека. Я хотел бы оставить и тему в целом, и отдельные подробности этой истории для нас двоих. Чрезмерная откровенность автора опасна и для него, и для читателя, поскольку может невольно рождать у внешнего наблюдателя нездоровые чувства. Тем не менее мы оба идем на этот риск по двум причинам. Во-первых, потому что, декларировав следование «лирической историографии», мы не можем отступиться от открытости в отношении читателя. Во-вторых, потому что не считаем читателя внешним наблюдателем. Но об этом – позже. А пока – о нас самих.

Наташа (И. Нарский)

Наш союз – плод мгновенной, как удар молнии, и одновременно зрелой любви. В тот момент, когда мы встретились и больше не смогли оторваться друг от друга, мне было за пятьдесят, Наташе – далеко за тридцать (см. ил. 17). Позади у нас обоих было по два долгих и, по субъективному взгляду изнутри, крепких брака. У меня в тот момент было две дочери в возрасте 11 и 28 лет, у Наташи – почти взрослый сын. Решение быть вместе далось непросто, но другое не приходило в голову.

Нас объединяло еще и кое-что из прошлого. Мы были единственными детьми в семье и любимыми внуками родившихся в царской империи бабушек и дедушек, в гостях у которых мы проводили много времени, особенно в летние месяцы, и к которым были очень привязаны. Строго говоря, наше детство оставалось с нами. Мы его не только помнили, но и чувствовали. Ностальгия по невозвратному былому и навсегда ушедшим близким светилась в нас обоих.

Неудивительно, что нас свела моя книга, пронизанная памятью о детстве и любовью к дорогим старикам и исчезнувшим вместе с ними гостеприимным пространствам их жилищ[116]. Подарив Наташе «Фотокарточку на память», я неожиданно приобрел читателя, каких ни у моих прежних книг, ни у этой я не знал. Конечно, мои родственники и друзья, читая эту книгу, с радостью узнавали описанные в ней события и самих себя в роли книжных героев. Моя будущая жена переживала мое детство как свое собственное. Она «узнавала» окружавшие меня предметы, поскольку и они, и мое трепетное отношение к ним были ей близки. Наташа с открытым сердцем принимала меня, моих родителей, бабушек и дедушек как самых дорогих, самых родных. Потому что почти все в поступках, мыслях и чувствах автора и его персонажей было ей близко и понятно. Затем, во время наших совместных поездок по Европе, она как старых знакомых встречала моих коллег, друзей и знакомых из «полевого дневника», пересказанного на страницах книги.

Ил. 17. Наташа. Мюнхен, 2018

Известно, что не только лично пережитое, но и прочитанное попадает в копилку нашего опыта. Так содержание книги стало капиталом нашего совместного опыта. Некоторые реплики моих героев стали важными сигналами нашей коммуникации, содержащими смыслы, которые прочитываются нами без дополнительных разъяснений.

Теперь, по прошествии многих лет, мы оба убеждены, что из детских привязанностей к людям, выросшим в начале ХX века, и к вещам из их (и нашего) детства и молодости происходит и наша общая любовь к блошиному рынку. Утрата окружавших нас близких, созданных ими пространств, обжитой ими (и нами) предметной среды является важным нервом обеих наших натур.

* * *

Но многое выгодно отличает Наташу от меня. Она выросла, окруженная безоговорочной любовью родителей, родных и близких, которые ее баловали и нежили, не боясь, что это может ее испортить. В ее детстве были надежные, как скала, представители противоположного пола, задавшие незыблемую и очень высокую планку морально одобряемого поведения. У меня были противоречивые отношения с перегруженными любимой работой родителями. Отцу казалось, что родители матери меня чрезмерно балуют и их якобы дидактические огрехи, идущие мне во вред, необходимо регулярно и настойчиво исправлять. Поэтому, в отличие от Наташи, я страдал от контраста между атмосферой любви в доме родителей мамы в летние сезоны и нескончаемыми, эмоционально довольно неуютными месяцами с сентября по май в родном городе.

У Наташи всегда были животные – собаки, хомячки, белки, вороны, кролики, кошки, попугаи. Их она тонко чувствует, понимает и любит. Она уморительно и трогательно озвучивает их действия:

– Разве это мне можно? Вы меня отравить решили? (Разборчивый в пище кот Тоша, подобранный на улице еле живым головастиком, морщит нос, брезгливо обнюхивая еду.)

– Ну давай уже дружить! Давай поваляемся! (Неуклюжий Тоша разваливается перед неукротимой крольчихой Пашей, не пускающей наших кошек в «свою» комнату.)

– Ну мама-а-а! Почему меня никто не чешет?! (Реплика спасенной от холода и голода кошки Пуси, которая подставляет выгнутую спину. Пуся не сразу стала понимать, что ее любят в нашем доме.)

– Что вы разлеглись? Тут где-то должны быть мыши! (Неуклюжая толстушка Пуся ночью с топотом носится по всей квартире, осваивая новые пространства.)

– Что вы общаетесь с этой дикаркой?! Я сейчас сдохну от ревности! (Четырнадцатилетняя Соня тяжело переносит наше внимание к Пусе.)

Наташино, а теперь наше общее зверье всегда отвечало и отвечает ей бескорыстной взаимностью.

А у меня, кроме прожившей один месяц в нашей квартире черепахи, не было питомцев. Мне нельзя было завести зверей, потому что на летние месяцы квартира пустела и оставить живность было не с кем: родители уезжали на театральные гастроли, меня отправляли к бабушке и дедушке. Теперь я наверстываю упущенное в детстве.

* * *

Воспитание, основанное на доверии, терпении и любви, окупилось сторицей: Наташа – очень добрый, чуткий человек и на редкость цельная личность. Она умеет любить и заботиться. В первые же дни нашего знакомства она удивила меня тем, как часто, по несколько раз на дню, созванивалась с родителями. Мне это было внове. Ведь я начал подолгу жить вдали от родительского дома и своей семьи, в том числе за границей, когда главными средствами коммуникации были не интернет и мобильник, а бумажное письмо и дорогой телефонный разговор через коммутатор. Отсутствие общения с родными в течение дней и даже недель не вызывало у меня беспокойства.

Я и сейчас иногда, видя, как Наташа подолгу висит на телефоне, снисходительно улыбаюсь:

– Ну с кем ты там опять трындишь?

Но теперь мне ясно, что ее интенсивная коммуникация с родными и подругами продиктована не привычкой поболтать «ни о чем», а осознанной стратегией по заботе о них. Наташа, прежде чем решить ту или иную проблему, с которой столкнулись ее или мои родители, наши дети и друзья, проводит основательный мониторинг, узнает и взвешивает разные экспертные мнения, все точнее формулирует задачу и пути ее решения. Так повелось еще в ее детстве, в школе: ей всегда хотелось докопаться до сути, и близкие ее в этом всегда поддерживали.

Так в ней сформировались важные качества: нетерпение к фальши и халтуре, желание делать лучше всех или вовсе не браться за дело, которое тебе не по плечу. Наташа – перфекционист во всем, к чему прилагает усилия. Она безупречно готовит и одевается, планирует и формулирует. Из страха оплошать она долго не бралась за создание больших текстов, и я рад, что она его в основном преодолела.

Когда началась пандемия коронавируса, именно Наташа обеспечила безопасность наших родителей: организовала бесперебойную поставку продуктов и лекарств, оперативные медицинские консультации, постоянное такси для поездок в сад. Когда на второе лето пандемии возникла проблема с доставкой ее родителей на садовые работы, мы два-три раза в неделю отвозили Тамару Викторовну и Василия Емельяновича в сад и помогали им в огородных хлопотах, совершая для этого двухсоткилометровые поездки с озера, на котором отдыхали и писали эту книгу.

Впервые по-настоящему я столкнулся с неутомимым желанием, неустанной готовностью и бескомпромиссной волей Наташи помогать, когда ковидом в возрасте за девяносто заболели мои родители.

– Ну и при чем здесь возраст?! – возражала она на попытки знакомых утешить нас тем, что мои мама и папа прожили долгую счастливую жизнь. – Они еще могут пожить, и надо им в этом помочь.

Наташа переживала за моих родителей, как за своих собственных, и смерть моих папы и мамы стала для нее травмой, которую она не скоро сможет залечить. На борьбу за жизнь своей мамы она мобилизовала все ресурсы, все знакомства в политических, административных и медицинских сферах, все наши силы и средства. Она не отчаивалась, когда другой махнул бы рукой, а садилась за ноутбук и брала в руки телефон. Она без устали боролась и добилась чуда. Наташа рождена, чтобы побеждать.

* * *

Груз ответственности не мешает Наташе с детской непосредственностью радоваться жизни. Создав образ ослепительно-яркой, неприступной, ироничной красавицы, она в душе осталась беззащитным, ранимым ребенком. Я всеми силами стараюсь поддержать в ней ощущение детской беззаботности и защищенности, хотя мне это, к сожалению, не всегда удается.

В отличие от моей Наташи я по причине непростых отношений с занятыми родителями вырос без прочного, как броня, «базового доверия к жизни» (Э. Эриксон). Я не научился так органично радоваться окружающему. Часто на пустом месте я жду неприятностей, начинаю упрямиться и капризничать. Могу впасть в отчаяние, когда что-то не получается. Наташа стоически пережидает приступы моего мрачного настроения, противопоставляя им любовь и уважение. Это отрезвляет и укрепляет.

Наташа обладает даром моментально организовывать праздник вокруг себя. В наше непростое время ей каким-то чудом удается экспромтом созвать дорогих нам гостей, которые с радостью спешат к нам даже из дальних стран. Я чувствую себя с ней счастливым подростком, когда мы среди ночи отправляемся на незапланированную прогулку или в поездку по родному или чужому городу. Я радуюсь, что мои друзья приняли Наташу. Мне приятно их удивление переменам во мне: моим расправленным плечам и плавно текущей речи, стильной одежде и изысканным винтажным аксессуарам, любви к велосипедным поездкам и к работе на садовом участке, дружбе с домашними животными. Меня переполняет гордость, когда друзья говорят о том, как мне повезло.

Будучи человеком тонким, она безошибочно разбирается в людях. Она не только умна, практична и очень красива. Ее феноменальная интуиция, временами вводящая меня в ступор, позволяет Наташе держать на расстоянии тех, от кого исходят угроза и дискомфорт. Мы не нуждаемся в общении с людьми, которые «полезны», но неприятны. Я благодарен Наташе, что меня не окружают люди неблагодарные и двуличные, готовые использовать и предать.

В общем, Наташа внесла в мою жизнь качество и надежность, каких я ранее не знал. Наташа подвигла меня на многие сильные и красивые поступки, которые принято называть мужскими. Я горжусь ею и на нее ориентируюсь. В том числе и на блошином рынке.

* * *

У Наташи удивительно цепкий взгляд. Я могу долго стоять перед витриной с украшениями в растерянности от их изобилия, в то время как Наташа моментально выделяет среди них одну-две действительно интересные вещи.

– Посмотри, какая вещица, – говорит она вполголоса, с невозмутимым лицом, незаметно указывая взглядом, чтобы не выдать нашей заинтересованности торговцу.

– Где? Где? – Я бестолково верчу головой, пока взгляд не упирается в предмет, от вида которого бросает в жар.

Как она это делает, для меня остается загадкой. Но на блошином рынке, где в виски колотит охотничий инстинкт, зоркий глаз – это важнейшее оружие. Потому что «…кто смотрит невнимательно и просмотрит редкий коллекционный предмет, тот будет и годы спустя досадовать, что кто-то у него под носом перехватил ценный раритет»[117].

Из наших личных особенностей родилось разделение труда. Мы с удовольствием гуляем по блошиному рынку вместе, но часто на время разводим наши маршруты. Я ищу преимущественно антиквариат (как известно, это предметы старше 75–100 лет), с особым предпочтением к эпохе рубежа XIX – XX веков, в которой соседствовали модерн, разные направления историзма и ранний ар-деко. Наташа мигом обнаруживает предметы старины, но в таком случае апеллирует ко мне как к «эксперту». Я же почти не подхожу к развалам предметов быта, винтажным аксессуарам и одежде эпохи послевоенного западного процветания, хотя тоже иногда обнаруживаю интересные, на мой вкус, предметы и в таких случаях обращаю на них, в свой черед, «профессиональный» взгляд Наташи.

* * *

Блошиный рынок – наша стихия, потому что мы оба очень азартны. В какой-то момент мы обнаружили, что эта страсть становится небезопасной для нашего семейного бюджета и домашних пространств. И тут больший здравый смысл проявила Наташа, хотя ей это тоже, как я видел, давалось нелегко. Ее аргументы были весомы, как удары парового молота.

– Мы уже так много всего видели и знаем, – рассуждала она, – что удивить нас чем-то становится все труднее. Зачем приобретать то, аналог чего мы уже имеем или от покупки чего мы по каким-то причинам в прошлом уже отказались? Это раз. Нельзя купить все, что нравится, многим достаточно полюбоваться. Это два. Не нужно покупать «мусор», то есть вещи, которые будут лежать дома мертвым грузом. Имея возможность выбора, лучше отдать предпочтение предмету лучшего качества, более ценного и, насколько это возможно, по меньшей цене. Это три. При покупке не повредит ориентироваться на известную максиму профессиональных торговцев относительно цены: покупай то, что сможешь перепродать дороже. Это четыре.

Вот такие барьеры выставила Наташа. Я с ней согласился, хотя не сразу и не без мук. Но нашему самоощущению на блошином рынке это в конце концов явно пошло на пользу.

Тем более что Наташа – не догматик. Мы не ограничены требованиями профита профессиональных торговцев и рамками жесткого отбора профессиональных покупателей-коллекционеров. На блошином рынке мы свободно импровизируем, как и в других сферах повседневной жизни. Поэтому к предъявляемым к себе ограничениям мы подходим гибко, не ломая и не обижая себя. Этим Наташина позиция, по-моему, очень близка мягкой рефлексии Бинни Киршенбаум о своем поведении на блошином рынке и о собственном отношении к поискам и приобретению «сокровищ» толкучки:

Признаюсь, большинству из нас, поклонников блошиного рынка, трудно сказать себе «достаточно» или «хватит». Чаще всего мы просто не можем противостоять искушению добавить к нашей коллекции еще один «шедевр». Но это не всегда так. Есть люди, которые достаточно дисциплинированны, чтобы не каждый раз, а только время от времени покупать что-то, приходя на рынок. К сожалению, я на это не способна. Какую-нибудь мелочь я всегда приношу домой, часто, конечно, для подарка. Я всегда восхищалась самообладанием людей, которые покупают на блошином рынке только две экзотические настольные лампы и прекращают поиски.

Но и эти герои самодисциплины не станут со мной спорить, что две изысканные настольные лампы… будут их долго радовать. Ведь радуешься каждый день, глядя на красивую, странную, симпатичную или просто смешную вещь. А для ежедневного зрительного пиршества блошиный рынок предоставляет пищи в избытке. Особенно, конечно, когда, глядя на красивую, странную, симпатичную или просто смешную вещь, можешь позволить себе подумать: «Да, я такая»![118]

Лучше, по-моему, не скажешь. И это точно про Наташу.

– Да, я такая! – это кредо моей любимой женщины, гордой, хрупкой и сильной.

Мой Игорь (Н. Нарская)

– Как же целеустремленно и напряженно ты работаешь каждый день! Словно на завтра запланировано особо важное мероприятие и ты должен уточнить все нюансы, перепроверить даты, фамилии, сноски, перечитать тексты и поправить речь. А иначе будет неизбежный позор или, уважаемый профессор, вам влепят тройку. Игорь, мне понятно, что самое главное в твоей жизни – работа.

Примерно с такими словами я могу обратиться вслух, а еще чаще мысленно к супругу, во многом оправдывая себя и собственную лень. Игорь улыбается, возражает, говорит мне много важных слов, от которых мне становится тепло и приятно (см. ил. 18). Я бесконечно ценю то, что слышу. Но ежедневно около пяти часов утра он садится за компьютер и начинает рабочий день. Он разгребает бесконечную почту, просматривает материалы для очередного исследовательского проекта, работает над новой статьей или книгой. Он готовится к конференции, которая пройдет через два месяца. Его не оставляет в покое новый учебный курс для следующего семестра. Он беспокоится, что не вполне готов к занятиям, которые состоятся недели через три.

Для Игоря работа – главный способ реагирования на любые жизненные ситуации. Даже тяжкие удары судьбы он преодолевает за рабочим столом. Так случилось, например, когда в январе 2021 года от ковида и его последствий в возрасте 92 лет умер его отец, умный и обаятельный Владимир Павлович. Мы полтора месяца выбивались из сил, пытаясь спасти его, и тяжело переживали утрату. На канун похорон выпала лекция по истории революции 1917 года в онлайн-курсе Игоря для ольденбургских студентов. Заключительное занятие планировалось посвятить культуре памяти о революции на протяжении последовавшего за ней столетия. Вместо того чтобы отменить заранее подготовленную лекцию, Игорь собрался с силами, дополнил ее материалами из семейного архива, вписал в нее крутые повороты жизни отца, совпадавшие с основными вехами в смене образов революции, включил в презентацию семейные фотографии и посвятил занятие памяти отца. Для меня это был урок профессионализма, проявление внутренней силы, способ выразить любовь к отцу, работа над прошлым, впечатляющий ритуал траурного поминовения[119].

Ил. 18. Игорь на озере Еловом в Челябинской области, 2021

В нашей совместной жизни есть много ситуаций, когда работа не втискивается в распорядок дня. Мы отправляемся на конференцию или в отпуск, путешествуем, гостим вдали от дома у родственников или друзей. Или наши засидевшиеся за долгими разговорами и накрытым столом дорогие гости расходятся около двух часов ночи, допив приличную порцию крепкого алкоголя. Или наша семья празднует чей-то день рождения, или вся страна до утра провожает старый и встречает Новый год. Что бы ни случилось, Игорь, поспав пару часов, садится за работу.

Защитив докторскую диссертацию в 36 лет, он в середине 1990-х стал самым молодым доктором исторических наук на Урале, о чем с большой гордостью нам, студентам исторического факультета, сообщали преподаватели кафедры истории дореволюционной России Челябинского государственного университета. После этого были удачные проекты и резонансные книги, успешные защиты аспирантов и докторантов, преподавание в европейских университетах, бесчисленные конференции в разных странах. Казалось бы, можно сбавить темп, дать себе поблажку, но этого не происходит. И это часть ответа на вопрос некоторых коллег и знакомых о причинах международного признания провинциального ученого.

* * *

Со мной случались ситуации, когда столкновение с моим Игорем становилось для меня неожиданностью:

– Да его же все знают, – рассмеялся в разговоре со мной в кулуарах международной конференции в Санкт-Петербурге Игал Халфин, один из пионеров изучения советской субъективности.

– Наконец-то! – воскликнула одна из американских основоположников культурной истории России Лора Энгелстайн перед началом той же конференции, протягивая Игорю руку для знакомства.

– Вы ведь Игорь Нарский? Я поклонник вашего творчества, – такими словами начался первый диалог автора нашумевших книг по советской истории Юрия Слёзкина с моим мужем в Мюнхене.

– Не вижу особых проблем. У тебя в Челябинске есть Нарский. Есть пять исследователей в России, которых я считаю настоящими историками, – с уверенностью заявил мне маститый британский ученый, основатель «Шанинки» в Москве Теодор Шанин в ответ на мои раздумья о постановке проблем будущей докторской. Энергично выбросив вперед пятерню, он стал по пальцам перечислять имена, среди которых было и имя Игоря.

Молодые историки в перерывах между заседаниями конференций в разных городах окружают Игоря. Он с ходу отвечает на вопросы или, не зная ответа, не стесняется в этом признаться. Он с лёту подкидывает собеседникам идеи, темы, советует литературу. Его слушают внимательно и с большим уважением. Я веду себя естественно, улыбаюсь, но внутренне замираю, смотрю и слушаю, затаив дыхание. И каждый раз удивляюсь, видя, какую мощь излучает этот мягкий в повседневной жизни человек, который ежедневно варит мне вкусный утренний кофе.

Известные ученые при первой встрече приветствуют его как старого знакомого. Старые и новые знакомые в мире науки с радостью встречаются, обсуждают текущие проекты, последние книги, приглашают его на научные мероприятия. Я с трудом сдерживаюсь от проявления на людях переполняющей меня гордости за мужа. И каждый раз мне необходимо еще несколько дней, чтобы уложить в голове состоявшиеся встречи, разговоры, впечатления.

* * *

Мы, молодожены, вместе идем по дорогому продуктовому магазину, еще не пуганному ограничительными санкциями. Я выбираю любимые сыры, складываю их в тележку. Туда же уверенной рукой отправляю свои любимые конфеты, шоколад. Дорого. Вкусно. Игорь улыбается:

– Девочка моя, мы поедем в Германию или Швейцарию, и ты удивишься, сколько бывает разных сыров с совсем другими вкусами.

Я с важным видом вышагиваю впереди, придирчиво разглядывая то, что еще стоило бы положить в тележку, и обязательно отвечаю, что с перелетом из Челябинска это все равно будет дороже. Когда-нибудь мы, конечно, полетим, но сыр я хочу сегодня. У прилавка с рыбными деликатесами Игорь опять мягко замечает, что рыба, даже простая селедка, хороша на берегах Северного моря, особенно на острове Зульт. Только что выловленная, она в любом виде просто великолепна. Я ему сочувствую – многие знания рождают многие печали – и заказываю то, что можно получить здесь и сейчас.

Я не считала себя обделенной возможностями пробовать разные гастрономические деликатесы и покупать то, что понравилось. Но замечания Игоря меня задевали и интриговали. Обувь, одежду и аксессуары вполне приличного качества можно было приобрести и в Челябинске, а уж в столице-то выбор товаров всегда был куда разнообразнее, а цены демократичнее. Игорь, сопровождая меня за покупками, улыбался, хвалил мой выбор и радовался за меня. Но не мог удержаться от комментария, оборачивавшегося примерно таким коротким диалогом:

– Это столько не стоит. Мы поедем с тобой в Европу, и ты сможешь купить там лучше и дешевле.

– Европа далеко, а мне необходимо здесь и сейчас, и хочу именно вот это.

Раздражение присутствовало: ведь сезон наступает, и я привыкла пополнять свой гардероб нужными вещицами и вещами. Для вылета из страны на шопинг необходимо заказать визу, а в Челябинске нет ни одного консульства, ближайшие визовые центры находятся за 200 километров, в Екатеринбурге. Да и довольно успешный опыт выбора и приобретения одежды и обуви позволил мне до 35 лет сформировать определенный вкус, свой стиль и заказывать у портнихи те вещи, которые рисовала фантазия, не удовлетворенная возможностями местных магазинов.

Мы едем на машине передохнуть денек на природе в нескольких десятках километров западнее Челябинска. Я восхищаюсь южноуральским пейзажем, кромкой Уральских гор на горизонте. Игорь любуется, кивает и молчит. Ему трудно объяснить мне, какие чувства охватывают при виде Альп.

* * *

– Как жаль, что в Челябинске совсем не осталось старого центра, – сокрушается Игорь. – Уничтожили всю дореволюционную архитектурную субстанцию, город беспорядочно застраивается, утрачиваются важные детали, последние элементы красоты. Знаешь, если бы я что-то и собирал из старых вещиц, то это были бы замки, дверные ручки и прочие скобяные изделия.

Замечание Игоря вводит меня в ступор. Я напрягаю мозги и прилагаю усилия, чтобы представить себе разнообразие замков. Много позже у нас дома появился огромный столетний павловский замок с ключом, похожим одновременно на штопор и пилу: от массивного металлического кольца луковичной формы идет стержень с зубьями. Но и тогда моя «женская» фантазия не могла мысленно создать и десятка вариантов навесных замков: получались лишь разноразмерные амбарные.

Представить себе небанальные дверные ручки было чуть проще. Сразу вспоминались театры, университеты и библиотеки с отполированными тысячами рук массивными ручками на огромных дверях. Наверняка много интересных дверных ручек должно было встретиться в Москве и Санкт-Петербурге, но в делах и в общей панораме улиц и зданий я как-то не обращала на них особого внимания. Чтобы вернуть внутреннюю гармонию, мне приходилось объяснять себе, что мужчина может мечтать о коллекции плоскогубцев, отверток или даже гвоздей. Однако Игорь, как человек хорошо образованный, тонкий, музыкальный, пишущий, путешествующий и внимательный к деталям, все же плохо увязывался со скобяными изделиями. Тут я ощущала «слепое пятно».

Шли годы. Я с замиранием сердца фотографировала дверные ручки в Париже, Риме, Базеле, Тюбингене, Венеции и Флоренции. Словно собирала коллекцию скобяных товаров.

И еще: в родном городе я возмущаюсь скудным выбором и дороговизной сыров.

* * *

Мы выходим из самолета, движемся по «кишке» в здание аэропорта, впереди нас ждет последний формальный рубеж – очередь на паспортном контроле. С этого момента я становлюсь маленькой и беззащитной. Игорь заботится о том, чтобы нам задали меньше вопросов, чтобы процедура контроля прошла быстрее. Он берет на себя общение с пограничником. Я здороваюсь, приветливо улыбаюсь пограничнику, киваю и всячески демонстрирую адекватность. Мы слышим глухие удары опускающегося в наши паспорта штемпеля с датой въезда.

– Ну что, девочка моя, мы добрались, я тебя поздравляю! Все хорошо.

Игорь подтянут, бодр, весел и уверен в себе. Он отлично ориентируется и превращается в проводника. Он справляется о расписании экспресса и покупает билеты. Нет ни малейшего сомнения, что вода, кофе и что-нибудь местное с почти забытым, неожиданно приятным вкусом ждет нас за следующим поворотом, в знакомом кафе, а в магазине по соседству – букет свежих цветов для меня. Незнакомые люди, чужие в этих местах, обращаются к Игорю за помощью в ориентации на местности, он охотно и приветливо откликается, показывает на схеме общественного транспорта, как куда добраться, где лучше сделать пересадку. Я ищу глазами собак. Они здесь замечательные – важные, ухоженные, беззаботные. Они счастливы и улыбаются мне.

Игорь чувствует себя в немецком языковом пространстве как рыба в воде. Он считает этот язык очень красивым, лиричным и даже певучим. Я привыкла видеть изумление на лицах носителей языка, узнающих, что родной язык моего мужа – русский. По еле уловимому смягчению взрывных согласных им легче поверить, что перед ними француз или бельгиец. Немецкое произношение и способность думать на языке мгновенно преображают артикуляцию, дикцию, жестикуляцию и мимику Игоря. И его самочувствие.

Этот мир с приветливыми, улыбчивыми прохожими, незыблемым соблюдением границ личного пространства, вписанным в паспорт званием Dr. (доктор) перед фамилией и высоким статусом позиции профессора в глазах окружающих делает жизнь комфортной для Игоря. Здесь бесконечные «Простите!» и «Извините!» являются проявлением вежливости, а не слабости и не имеют ничего общего с признанием своей вины. Здесь никто не ожидает от мужчины, что он сам сменит масло в машине, врежет дверной замок или починит унитаз. Это должны делать профессионалы, некомпетентное вмешательство запрещено и наказуемо. Это освобождает мужчину от комплекса неполноценности. Правила четко прописаны, и они работают. Главное из них – каждый должен заниматься своим делом и делать его хорошо. Игорь здесь – профессионал. А на блошином рынке – любитель.

* * *

Главными моментами в наших отношениях с блошиными рынками я бы назвала обоюдную поддержку и уважение к реакциям самого близкого человека. К искреннему, нескрываемому изумлению в отношении вещи, без которой мы еще вчера легко обходились. Нам обоим понятно, почему вдруг именно этот предмет притянул к себе, почему в нем сосредоточилось что-то важное. Этим ощущениям лучше доверять.

Так было не всегда. Я не знала, что на Западе существуют толкучки, для меня они – атавизм из эпохи советской бедности. У Игоря, который и раньше работал в Европе, был опыт посещения блошиных рынков. Он мне рассказывал о них, но без сильных эмоций, особых тонов и ярких образов. Однако пара-тройка вещиц, которые могли бы стать объектами купли-продажи на блошином рынке, у нас дома была, как бы готовя нас к будущим приключениям.

Первый блошиный рынок, на который меня привел Игорь, был в Берлине в пору зимнего мертвого сезона. Он не произвел на нас особого впечатления. Но позже были рынки в Москве, Базеле, Париже, Мюнхене, Брюгге, Вене, антикварные лавки на Крите, в Тюбингене, Инсбруке и Риме. Материальные следы ушедших миров захватили нас, подарили новый опыт, новые знакомства, множество удивительных историй. Все это сблизило нас, позволило нам быть нерасчетливыми, нерациональными, доверять друг другу и потакать слабостям. Мой Игорь сначала несмело, а со временем все более уверенно и гордо начал делать мне подарки. Подержанными вещами – мне! Разве могла я раньше представить себе такое? И могла ли предположить, какой восторг буду при этом испытывать?

Такое количество подарков и подарочков в повседневной обыденности сложно вообразить. Равно как и разгадать, что же можно сегодня найти на блошином рынке. Мы могли гарантированно рассчитывать, в зависимости от сезона, на незатейливое гастрономическое сопровождение визита на рынок – на кофе, глинтвейн или пиво, брецели, круассаны, булки с сосиской и немногое другое. Остальное, самое важное и интересное – наши (вовсе не обязательно купленные) находки всегда оставались неожиданным сюрпризом.

* * *

При необходимости совершить ту или иную покупку – будь то книга, чемодан, сервиз, перчатки или лампа – в нашей жизни до блошиных рынков мы шли в конкретный магазин, где гарантированно могли найти то, что искали. Это понятная и привычная практика. Для себя, для дома или в подарок мы покупаем в специализированном магазине предметы и вещи, зная примерную их стоимость, представляя себе цвет и размер, имея ясную идею и четкую цель приобретения.

Став постоянными посетителями блошиных рынков, мы с Игорем оказались в сказочной реальности. Потребительское поведение там нерационально, спонтанно. Оно может выглядеть как алогичное и даже совсем странное. Мы позволили себе делать выбор, не руководствуясь трезвыми идеями и аргументами, не рассуждая об острой необходимости той или иной вещи. Напротив, без многих из найденных там старых артефактов современный человек легко обходится. Находя и символически или реально присваивая предметы на блошиных рынках, мы вкладываем время и силы в радость находки, в яркие эмоции.

Мы дарили друг другу ощущения сказки, сна, счастливого детства, находя то, о чем и не мечталось, о существовании чего мы даже не подозревали вчера перед сном или сегодняшним ранним утром, спеша на рынок. Эти ощущения подобны детской радости от покупки нескольких самых лучших игрушек или от появления волшебника на вертолете, который привез «пятьсот эскимо». Это похоже на счастье обладания бесценным сокровищем. Игорь позволил мне чувствовать себя на блошиных рынках раскрепощенно и, сталкиваясь с уникальными предметами, овладевать ими, независимо от стоимости и надобности, и уносить их с собой – в памяти или рюкзаке – с чувством детского восторга.

За окном темно, но вечером мы опять, внимательно изучив в интернете объявления, решили обследовать очередной блошиный рынок. А это значит, что завтра в пять часов утра я, неисправимая соня, поступлю, как ежедневно поступает мой муж. В полусне я подпрыгну и сразу встану с постели, ворвавшись из сна в новое утро. Чтобы затем, с бодрым настроем выпив кофе и запасшись термосом с горячим напитком и контейнером с орешками и сухофруктами, отправиться в темноту и неизвестность. Вернувшиеся после обеда с блошиного рынка, мы уже будем другими. За полдня мы десятки раз удивимся, обрадуемся, задумаемся, расстроимся и поделимся друг с другом сомнениями, воспоминаниями, разделим ликование и счастье. А ночью, во сне, увиденные днем на блошином рынке предметы – каминные часы, вазы, подсвечники, зеркала – начинают жить своей жизнью. Вглядываясь в них, я наблюдаю, как начинают проступать, прорисовываться, как в рассветное утро, их детали. И чем пристальнее разглядываешь предметы, тем более замысловатыми стилевыми элементами они играют. Наше воображение напитается новым знанием благодаря разнообразной мозаике вещей, материалов, фактур, цветовых сочетаний. И мир, в котором мы живем, для нас тоже изменится.

Напутствие читателю

Остается сделать несколько технических замечаний, чтобы помочь читателю легче ориентироваться в книге. Очерченная в начале этой главы принадлежность авторов к программе «лирической историографии» предполагает уважительное отношение к героям или «предметам» своих исследований, стремление установить с ними равноправный диалог. Подобные, равноправные отношения являются частью кредо «лирической историографии» и в отношении читателя. Она предполагает активность не только интерпретирующего автора, но и интерпретирующего читателя. «Лирическая историография» переориентируется с академических «судей» на читательскую аудиторию, предоставляет право судить о продуктах научной деятельности читателю, посягая, таким образом, на сферу, традиционно воспринимаемую как поле исключительной компетенции тех, кто входит в корпорацию «узких специалистов».

Мы разделяем призыв основателя истории повседневности в Германии А. Людтке:

Здесь уважение к «вещам» перемешано с попыткой поставить под вопрос наивысший авторитет исследователя или писателя: уважаемый читатель, уважаемая читательница, создай себе собственную картину из этого материала, попытайся сделать такую реконструкцию, которая тебе кажется убедительной![120]

Мы – за пересмотр отношений между «исследователем» и читательской аудиторией, признание права последней на существование, протестантский жест устранения посредника – «сообщества ученых» – из общения автора с публикой[121].

* * *

Но для уверенного обращения читателя с текстом не помешает небольшое «руководство по эксплуатации». Предлагаемая читательскому вниманию книга адресована не только и даже не столько начинающим или маститым коллегам по историческому, социологическому или антропологическому цеху. Но она не задумана и как учебное пособие для новичков на блошиных рынках или для юных коллекционеров. Не является она и справочником о блошиных рынках для туристов и профессиональных торговцев. Это научно-литературные заметки, адресованные «обычным» людям, вроде героев этой книги.

В качестве формы репрезентации хода и результатов данного исследования избраны короткие рассказы о жизнедеятельности блошиного рынка, о его обитателях и о путешествии на блошином рынке анонимных вещей, скрывающих истории людей – их создателей и владельцев, торговцев и покупателей. Собственно говоря, рассказ в предисловии о старинном кольце, приобретенном у Манни, есть пример такой подачи материала.

Истории, предложенные ниже читателю, могут быть по-разному связаны с вещами. Они могут быть заложены в самих вещах – например, в посланиях из связки пожелтевших писем, в записях девичьего альбома, в подписях к фото в старом фотоальбоме, в дарственных надписях в книгах и на других подаренных предметах. Бывает, что истории содержатся в том, как владелец предмета изменил его функцию. Так, читатель узнает в четвертой главе, как пепельница была превращена в непригодное для прежнего употребления место памяти о «национальном позоре» поражения Германии в Первой мировой войне. Порой предметы становятся поводом для транснациональной истории, воссозданной в широком историческом контексте. Читатель увидит это на примере одного из встреченных на блошином рынке предметов венской бронзы XIX века, трансформированного в советское время в образец для каслинского литья. Предметы с блошиного рынка могут, наконец, стать катализатором и поводом для собственных воспоминаний:

Марселю Прусту понадобился вкус печенья «мадлен», чтобы пробудить воспоминания, что стало благом для литературы, потому что на блошиный рынок вещей, покрытых пылью, астматик вроде Пруста пойти не мог. Но если бы смог, то объем романа «В поисках утраченного времени», вероятно, значительно превзошел бы семь томов. Потому что блошиный рынок, на котором сталкиваешься с тысячами предметов из непосредственного прошлого, вызывает буквально каскады воспоминаний[122].

Читатель найдет в книге рассказы о вещах, принадлежащие как перечисленным типам, так и ряду других. Но обо всем об этом – в свой черед.

* * *

Особенности книги отражены в ее подзаголовке – «Записки дилетантов». Он оправдан несколькими соображениями. Прежде всего, мы – любители блошиных рынков, а не профессиональные торговцы или коллекционеры. Хотя в период пребывания в Мюнхене нам удавалось систематически, дважды или трижды в неделю, посещать блошиные рынки, приобретенные там познания нельзя сравнивать с профессиональными. Наша осведомленность в сфере жизнедеятельности рынка подержанных вещей и антиквариата поверхностна и в большей степени опирается на (относительно недолгий) эмоционально окрашенный личный опыт, чем на многолетние фундированные исследования.

Тезис о дилетантизме авторов не является пустым кокетством. Конечно, в книге задействованы опыт социологических исследований одного соавтора и профессиональные знания второго в области истории, особенно в сфере семейной истории, коллективной памяти, истории детства, фотографии. Некоторые сюжеты из автобиографической книги[123] – о ряде родственников, коммеморативных практиках и детских воспоминаниях – в сокращенном и трансформированном виде использованы здесь. Тем не менее и специалисты в области социального и культурно-исторического знания, попадая на блошиный рынок, неизбежно превращаются в дилетантов из-за аморфности изучаемого объекта со множеством неизвестных и трудноопределяемых величин.

Мы рассматриваем себя в качестве двух из многочисленных героев книги – обитателей блошиного рынка, большинство которых освоили новое занятие, куплю-продажу на толкучке, во второй половине своей жизни. Большинство из них, включая Манни, – дилетанты, самоучки в освоении рынка. Их знания о том, что они приобретают или продают, как и у нас, весьма приблизительны.

* * *

Книга родилась вопреки нашим ожиданиям и раньше срока. Оказавшись весной 2020 года, в условиях пандемии, на четыре месяца затворниками на одном из живописных озер Челябинской области и от нечего делать, мы решили приступить к составлению развернутого конспекта будущей книги о блошином рынке. На большее мы не рассчитывали: основная часть источников для этого проекта – предметы, все полевые дневники и (нерасшифрованные) интервью – оставалась в нашем временном жилье на севере Германии, куда служебная надобность забросила одного из нас после работы в Мюнхене. Пришлось положиться на собственную память, оживляемую в плодотворных диалогах о совместно пережитом на блошиных рынках, и понадеяться, что в обозримом будущем мы сможем наполнить создаваемый каркас источниковым материалом.

Неожиданно оказалось, что конспект перерастает в связный текст. Но, несмотря на его постепенное усложнение и наполнение деталями за счет чтения исследовательской литературы и привлечения материалов из северонемецкого пристанища, телеграфный стиль нашего письма до конца преодолеть не удалось. Изложение сохранило форму заметок, работа над которыми продолжилась и во второе лето в идиллической атмосфере на том же озере. Это тоже аргумент в защиту не строго научного, «дилетантского» характера книги.

* * *

Наконец, необходимо несколько «инструктирующих» замечаний сугубо технического свойства. Мы не использовали в собственном тексте курсив или другие выделения. Все случаи выделения слов и словосочетаний в цитатах перенесены из оригиналов. Переводы на русский из иноязычных изданий выполнены И. Нарским, если в примечании не указаны другие переводчики.

Большинство фотографий, использованных в книге, входит в состав семейного архива авторов. Фотографии предметов сделаны самими авторами и Александром Исаковым. Два фото любезно предоставлены Объединенным архивом Челябинской области и Государственным историческим архивом Южного Урала. Фотографией М. Г. Вальтера в начале книги с нами поделилась его подруга, фигурирующая в книге под именем Ники. Это единственное доступное нам изображение Манни, а возможно – вообще один из немногих сохранившихся его снимков последних лет жизни. Читатель может заметить, что это изображение плохого качества и с деформированной и поврежденной, как бы подмоченной волнообразной поверхностью. Это – ксерокопия фотографии, которую постоянный клиент Манни разыскал и откопировал, чтобы выставить после его смерти в павильоне одного из блошиных рынков, на которых работал Манни. Ситуация с фото Манни вырастает до символического обобщения, поскольку адекватно отражает общее состояние доступных свидетельств о нем.

По просьбе рассказчиков с блошиных рынков мы изменили их имена и отказались от топонимического определения ряда встречающихся в книге рынков, включая тот, на котором произошло большинство изображенных в книге событий из жизни барахолок и было найдено большинство представленных здесь предметов. Документально определенными – настолько, насколько это позволил объем информации, – остались Манни, наши живые и умершие родственники и ближайшие друзья из жизни за пределами блошиных рынков. Из этических соображений анонимизированы не только имена, но и биографии некоторых наших героев. Многие детали из их жизни, чреватые нежелательным для них распознанием их идентичности, нами не без сожаления не включены в текст или изъяты из первоначального варианта. Чтобы вынужденные купюры не обеднили текст, в ряде случаев пришлось прибегать к созданию обобщенных образов.

Читателю придется смириться с тем, что соавторы сознательно удерживают и себя, и его на дистанции от мест действия, от событий и персонажей этой книги, в ряде случаев отказываясь от детализации и прибегая к вынужденному лаконизму. Нам остается надеяться, что эти невольные ограничения не помешают читателю узнать что-то новое или по-новому взглянуть на нечто хорошо знакомое. Нам хотелось бы, чтобы читатель порадовался вместе с героями книги неожиданным находкам и погоревал по поводу упущенных «сокровищ», почувствовал причастность к «большой истории» и ощутил себя путешественником в поисках таинственных кладов.

Часть II. Блошиный рынок делает историю (И. Нарский)

Исследователь сталкивается не с историей или биографией, а с целым ворохом историй, роем биографий. Во всем этом есть некоторый порядок, но порядок порывистого ветра или уличного рынка – ничего, что можно измерить.

Клиффорд Гирц[124]

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ БЛОШИНОГО РЫНКА

…Каждый блошиный рынок уникален – причем каждый раз.

Хайдрун Т. Григолайт[125]

Откуда взялся блошиный рынок?

На блошином рынке можно купить все что угодно, кроме блох, – эта шутка любителей барахолок кочует из одного путеводителя по знаменитым рынкам подержанных вещей в другой и имеет прямое отношение к его истории. Существует множество интерпретаций происхождения названия «блошиный рынок», но ни одно из них не является бесспорным[126].

Согласно наиболее популярной версии, появление блохи в определениях вторичного рынка имеет французское происхождение. Подержанные товары, прежде всего старая одежда, якобы кишмя кишели паразитами. Старьевщики, изгнанные парижскими властями из соображений гигиены за городскую черту, обосновались на северной окраине города на пустыре между «Кафе у пушек» и «Музыкальным кафе». Так в 1890 году возник первый классический блошиный рынок – marché aux puces, существующий поныне крупнейший французский рынок старых вещей[127].

Эта версия, как и другие, несмотря на популярность, не является убедительной. Ссылки на паразитов в названии рынка бывших в употреблении вещей использовались в других европейских языках параллельно с французским «оригиналом» (например, mercato delle pulci в итальянском, flea market в английском), а на востоке – даже раньше («вшивый рынок» в Московском царстве и Российской империи, bit bazar в Османской)[128]. Скорее всего, насекомые в определении мест купли-продажи подержанных товаров – показатель не гигиенического состояния рынков и товаров на них, а пренебрежительного отношения к рынку для бедняков со стороны благополучной части общества[129].

Существуют и иные версии, связывающие название рынка с борьбой с домашними паразитами или их использованием для развлечения низов. Одна из них, исходя из наличия в немецкоязычном пространстве двух названий рынков старья – Flohmarkt (блошиный рынок) и Läusemarkt (вшивый рынок), ведет начало блошиных рынков от венских толкучек XVIII века, на которых якобы обезьяны за умеренную плату искали и изводили паразитов на одежде и теле посетителей[130]. Согласно другой, определение рынка происходит от названия первых «блошиных цирков», открывавшихся в конце XIX века на потеху бедняков[131].

Другие интерпретации исходят из того, что название рынка имеет не прямой, а переносный смысл. Пестрота товаров и людская толчея якобы рождали ассоциацию с беспорядочным перемещением домашних паразитов. Именно эта метафора, как говорят, вырвавшаяся из уст иностранца, который впервые посетил гигантскую парижскую толкучку, стала крылатым выражением и закрепилась за рынком подержанного барахла[132]. По другой версии, первоначально определение рынка происходило от глагола flee («спасаться бегством») и подразумевало парижских старьевщиков, которые покинули город во время эпидемии холеры 1832 года, чтобы избежать преследования со стороны городских властей, озабоченных гигиеническим состоянием столицы[133]. Согласно одному из американских объяснений, название блошиных рынков связано с голландским существительным Vlie (по-голландски «долина») и указывает на местонахождение нью-йоркского городского рынка в те времена, когда город еще носил имя Новый Амстердам[134].

* * *

Итак, до сих пор нет единого мнения о происхождении названия европейских блошиных рынков. Однако в двух тезисах о пространстве и времени рождения блошиного рынка байки о его этимологии едины. Во-первых, во всех описаниях истории европейского блошиного рынка французский опыт считается примером для многих европейских стран, в том числе для Германии, несмотря на то что блошиный рынок имеет гораздо более долгую родословную. Рынки старьевщиков упоминаются во французских источниках с XVII века, а в немецких и того раньше – с XV столетия[135]. Во-вторых, блошиный рынок фигурирует как явление относительно молодое, появившееся в конце XIX века.

Действительно, блошиный рынок возник не без влияния роста городских низов и обострения социальных проблем в эпоху капитализма. Распространение бедности создавало спрос на предметы первой необходимости по бросовым ценам. Удовлетворить его помогли развитие массового промышленного производства готового платья, обуви, предметов быта и ускорение в смене моды: более частая смена высококачественного гардероба имущими группами населения выталкивала значительно больше, чем прежде, «долгоиграющих», пригодных к дальнейшему употреблению вещей на вторичный рынок для неимущих.

* * *

Несмотря на парижский пример, рынки подержанных вещей очень разнообразны. Они различаются по принципу организации и делятся на общественные (коммунальные) и частные; открытые, под открытым небом и с бесплатным посещением, и закрытые – в крытом пространстве и с платным входом. Они бывают международными, городскими, районными и даже квартальными. С рынками в одном квартале мы с Наташей за неделю дважды случайно столкнулись в Париже и ни разу – в Базеле, где я провел в общей сложности около года и где они очень популярны. Они отличаются также по ритму работы и ассортименту товаров. Классические еженедельные, ежемесячные, сезонные и ежегодные, ночные и дневные блошиные рынки в различном соотношении совмещают продажу подержанной одежды и обуви, пользованной домашней утвари, мебели, старых книг и антиквариата. Наряду с ними существуют тематические вторичные рынки – детские, спортивные, букинистические, антикварные, нумизматические, филателистские и т. д. Только на букинистических и антикварных рынках запрещено торговать новыми товарами – дешевой и низкокачественной продукцией преимущественно китайского производства[136].

Различия в составе товаров зависят, конечно, и от исторического контекста той или иной страны, того или иного региона. На французских, итальянских, бельгийских, швейцарских блошиных и антикварных рынках встречается наиболее богатая палитра предметов старины – как по разнообразию и возрасту, так и по ценности. Лондонские рынки предлагают уникальный выбор предметов быта викторианской Англии, берлинские – кайзеровской и нацистской Германии[137].

Из восприятия собственного исторического прошлого вытекает и представление о длительности существования блошиных рынков. Как уже было сказано, в европейских странах, прежде всего во Франции и Великобритании, история которых в ХX веке, по мнению их граждан и властей, не была омрачена собственными преступлениями, барахолки ведут свою историю с позднего XIX века. Однако такая родословная не вполне корректна.

* * *

Современный блошиный рынок отличается от рынка столетней давности и от еще более ранних аналогов несколькими характерными признаками. Во-первых, он не имеет столь выраженного коммерческого характера, как прежде. Ныне толкучка в большей степени предназначена для свободного времяпрепровождения и функционирует в нерабочее время. Во-вторых, блошиный рынок не предназначен в первую очередь для бедных, купля-продажа на нем осуществляется чаще всего не от нужды. В-третьих, на нем предлагается широкий набор товаров, в том числе престижных и дорогостоящих, какие раньше использовались семьей до полной изношенности или передавались по наследству, дарились родственникам, друзьям и соседям (мебель, постельное белье, солидная обувь, праздничная одежда, игрушки и пр.). Этим объясняется, в-четвертых, описанное выше многообразие видов блошиного рынка и его ассортимента. Наконец, в-пятых, его посещение и потребление на нем для солидной публики не является постыдным[138]: «…его привлекательность в принципе не знает специфических социально-групповых границ и исключений»[139].

Рынки подержанных вещей с такими характеристиками – продукт послевоенного развития, в том числе во Франции и Великобритании. В Германии и Австрии они появились в конце 1960-х – начале 1970-х годов. Исходным моментом истории блошиных рынков в ФРГ считается культурная акция аукциониста Рихарда Шамуна: в 1967 году он выставил в Ганновере близ берега Лайны подержанные товары, которые собрали с чердаков и из подвалов его друзья[140]. В 1970–1980-х годах блошиные рынки бурно развивались и приобрели невероятную популярность в Европе. В России современные блошиные рынки возникли из советских барахолок и толкучек – продукта перманентного товарного дефицита и бедности населения Советского Союза – в годы перестройки и расцвели после крушения СССР[141], отчасти также превратившись в модное увлечение для состоятельной публики – коллекционеров, медийных звезд и художественной богемы.

* * *

Мюнхен, как немногие другие города Европы – Париж, Лондон, Вена, Нюрнберг, – может апеллировать к старой традиции рынков подержанных вещей[142]. С 1905 года трижды в год здесь, на площади Марии Заступницы проходят двухнедельные ярмарки под названием Ауэр Дульт, на которых продажа антиквариата образует ныне важный сектор. Предание связывает этот рынок, в свою очередь, с еще более давней традицией, согласно которой он превратился в достопримечательность Мюнхена после включения деревни Ау в состав столицы Баварии в середине XIX века, а первые «дульты» – временные рынки вокруг церкви в честь праздника того или иного святого – в окрестностях Мюнхена блюстители древней родословной местных блошиных рынков относят к началу XIV века. Как бы то ни было, в 2010 году летний Ауэр Дульт в честь святого Якова отпраздновал 700-летний юбилей[143].

Как говорят старожилы, звездный час современных блошиных рынков в Мюнхене и его окрестностях пришелся на конец 1980-х – 1990-е годы и был связан с именем Джимми. Аукционист по образованию и организационный гений по призванию, выходец из Югославии развернул в баварской столице бурную деятельность. Он открывал блошиные рынки и заботился о повышения их уровня – уровня торговцев, товаров, покупателей и праздной публики. Он окружил себя единомышленниками – зрелыми экспертами в области антиквариата и начинающими торговцами, готовыми самостоятельно приобретать знания в этой сфере. Он организовал регулярную доставку на мюнхенские рынки крупных партий антиквариата из соседних стран, границы с которыми пока еще были закрыты или существовали запреты на вывоз из них предметов старины – например, из Австрии и Венгрии.

Первый из таких рынков был открыт под крышей бывшей пивоварни, в помещении, напоминавшем запутанный лабиринт. В нем присутствовал солидный сектор старинных и экзотических товаров, привлекавших коллекционеров и владельцев антикварных и букинистических магазинов. Но не только их. В середине 1980-х годов подростком на него регулярно приходил будущий знаменитый историк Беньямин Шенк, чтобы посмотреть не столько на необычные вещи, сколько на интересных и странных людей[144].

* * *

Итак, на блошиных рынках Мюнхена появился ассортимент, невиданный ранее в таком количестве и качестве в здешних краях. Открытие границ с бывшим Восточным блоком еще более обогатило субботние и воскресные рынки товаров из вторых рук. Мюнхенцы могли теперь, наряду с популярными в американской оккупационной зоне предметами североамериканской милитарии, стать обладателями «офицерских» часов марки «Полет» и даже, при желании, советского огнестрельного оружия. Предложение поступило вовремя и встретилось с повышенным спросом на новую «экзотику», по крайней мере в ее легальном сегменте. Материальное благополучие значительной части местных жителей способствовало рождению феномена «жадных до покупок клиентов»[145] применительно к предметам старины и породило повышенный интерес к коллекционированию.

Джимми наложил табу на торговлю на открытых им рынках имитацией старины, так называемым «антиквариатом-2000», и прочим новым товаром. Он стремился соединить блошиный рынок с институтами вольного времяпрепровождения, будь то изысканный ресторан или бордель поблизости. Так и в Мюнхене сложилась сеть разветвленного высококачественного рынка старины и других престижных вещей под открытым небом или в крытых помещениях, оживленно функционировавшая на рубеже XX – XXI веков. Она, в свою очередь, спровоцировала моду и ажиотажный спрос на антиквариат и прочие объекты коллекционирования.

Рынок, облюбованный мной и Наташей, не был создан Джимми. Но он возник тогда же и в контексте тех же процессов[146]. Основанный в 1997 году на территории ипподрома, он первоначально был рассчитан на сто восемьдесят прилавков и торговлю антиквариатом. В 2010-х, когда я познакомился с ним, он насчитывал уже четыреста двадцать торговых мест, а его ассортимент и публика, к сожалению завсегдатаев, стали более пестрыми и «демократичными», сохранив тем не менее заметный антикварный сектор. Со смертью Манни старожилы этого блошиного рынка связывают прогноз о дальнейшем свертывании сегмента старинных вещей. Ну что ж, поживем – увидим.

Выяснив, что вопрос о происхождении блошиных рынков спорен, но очертить их историю труда не составляет, мы столкнулись с новым вопросом: что создало конъюнктуру для развития блошиных рынков в Германии в последние полвека?

Блошиный рынок в Германии: факторы популярности

Блошиный рынок – это понятие, за которым скрывается целый маленький мир, завораживающий микрокосм с ни с чем не сравнимой уникальной атмосферой и совершенно особенным шармом: искусство, кич, старье, странные штуки – старое и новое, испорченное и целое, ценное и ничего не стоящее, большое и малое – просто все, что есть на свете, встречается здесь, причем без договоренности. Как на «свидании вслепую», во время прогулки по блошиному рынку никогда не знаешь, что тебя ожидает, какую находку встретишь вдруг, какое давно вожделенное сокровище принесешь домой. Потому что каждый блошиный рынок уникален – причем каждый раз[147].

Приведенное выше описание блошиного рынка содержится в путеводителе по сотне самых известных блошиных рынков Европы начала XXI века, среди которых встречается немало немецких. Однако в Германии блошиные рынки, как отмечалось выше, явление более молодое, чем во Франции, Англии или Голландии. Как новая, престижная цель активного отдыха они начали массово формироваться в ФРГ лишь в 1970–1980-х годах, когда воедино сошлось много благоприятных факторов. Западногерманские социологи, заинтересовавшиеся этим феноменом по горячим следам, в 1980–1990-х годах, называют следующие причины неожиданного расцвета блошиных рынков в ФРГ.

Сама идея была импортирована из других европейских стран благодаря развитию западногерманского туризма. Но чтобы пересадить идею на чужую почву, понадобилась внутренняя конъюнктура. Ее обеспечили подвижки потребительского сознания западных немцев из-за перенасыщения рынка товарами в 1950–1960-х годах, в эпоху западногерманского «экономического чуда», а также благодаря последовавшему за ним замедлению хозяйственного роста, сменившегося экономическими кризисами. Они, в свою очередь, положили конец всеобщей эйфории по поводу неудержимого прогресса. Свое дело сделало и студенческое движение 1968 года, восставшее, помимо прочего, против потребительской гонки старшего поколения.

* * *

Среди факторов привлекательности блошиного рынка можно условно выделить две группы конъюнктурных обстоятельств: коммерческие и досуговые. Среди коммерческих факторов следует выделить следующие. Рост двух групп населения – студентов и рабочих мигрантов, не готовых удовлетворять потребность в одежде и предметах быта на первичном рынке в связи со стесненностью в средствах, – внес вклад в популяризацию подержанных дешевых товаров. А те, в свою очередь, подверженные ускоренному моральному, но не физическому износу, во вполне функциональном состоянии накапливались в домашних хозяйствах более состоятельной публики в годы экономического бума. Избыточные, они пылились в подвалах и на чердаках, и от них хотелось избавиться. Но выбрасывать их было жаль, а на пути освобождения от них старым, традиционным способом – с помощью завещания, дарения или бесплатной сдачи в аренду родственникам, друзьям и соседям возникло два неожиданных препятствия. Во-первых, вещи накапливались быстрее, чем раньше. Во-вторых, адресатов, жаждущих стать обладателями вещей из вторых рук, в ближайшем окружении приличной публики становилось все меньше. Блошиный рынок позволил радикально решить вопрос о расставании со старыми вещами, обеспечив и широкий круг покупателей, и место для их встречи с продавцами, и даже небольшой прибыток. А со временем стильно одеваться и обставлять жилье на блошином рынке стало не только возможно, но и не зазорно и даже похвально[148].

Идеальные, досуговые мотивы популярности современного блошиного рынка оказались, однако, гораздо весомее коммерческих. Быстрый рост городов, автономизация сфер жилья, работы, потребления и транспорта сопровождались сокращением коммуникационных возможностей из-за распространения индивидуального транспорта, огромных жилых, торговых и офисных центров. Дефицит общения заставил горожан искать альтернативные формы организации отдыха и коммуникации, что совпало со встречным желанием городских властей сделать центры городов более привлекательными. Организация пешеходных зон, городских праздников и блошиных рынков в последние десятилетия ХX века – разные ипостаси одного и того же явления[149].

* * *

Говоря о некоммерческой популярности блошиного рынка, мы неизбежно выходим на несколько тенденций, характерных для современного общества и удовлетворяемых, помимо прочих институций, рынком подержанных предметов. Первая из них – ностальгическая волна, прокатившаяся по послевоенной Европе. Ее пионерами в 1950-х годах стали американские военные и туристы, ставшие первыми страстными искателями предметов старины на европейских блошиных рынках[150]. В 1960–1970-х ностальгические настроения охватили и европейцев, которые искали примирения с травматичным прошлым. Безвременно ушедшая из жизни американский литературовед, историк, художница, драматург и писательница Светлана Бойм так определила суть этого феномена:

Ностальгия… – это тоска по дому, которого больше нет, или, может быть, никогда не было. Это – утопия, обращенная не в будущее, а в прошлое, а также проекция времени на пространство. Ностальгия – это попытка преодолеть необратимость истории и превратить историческое время в мифологическое пространство. Однако сама потребность в ностальгии исторична. В определенные переходные периоды истории она может быть защитной реакцией, поиском в прошлом той стабильности, которой нет в настоящем. В такие моменты прошлое начинает обладать большей харизмой, чем будущее, и иногда оказывается более непредсказуемым[151].

Блошиный рынок помогает утолять ностальгию, поскольку позволяет выбрать индивидуальный, наиболее «уютный» взгляд на прошлое. Блошиный рынок предоставляет широкие возможности сконструировать «светлое прошлое», превратить время в место, утраченное былое – в найденные и наделенные особыми смыслами предметы[152].

Другая важная тенденция, создавшая рынку старых вещей особую конъюнктуру, – это рост экологического сознания современного человека. Этот тренд позволил взглянуть на блошиный рынок как на место многократной циркуляции плодов человеческих рук и, следовательно, как на институт защиты окружающей среды от чрезмерной эксплуатации и излишнего загрязнения. Активисты борьбы за охрану природы 1980-х одновременно были завсегдатаями блошиных рынков.

Покупки на блошином рынке – это превосходная утилизация отходов, – считает Бинни Киршенбаум, – поэтому они не отягощены чувством вины. Покупать на блошином рынке – значит оказывать услугу обществу – такую же «зеленую», как весенние листья. Как покупатели, так и продавцы твердо убеждены, что ничто, совершенно ничто не устарело настолько, что должно закончить свой путь на свалке. Все можно вновь включить в круговорот человеческой жизни, все можно возродить и вновь использовать.

Мусор для одного – сокровище для другого. Слишком жалко выбрасывать! – вот кредо фанатов блошиного рынка[153].

Третья тенденция, во многом удовлетворяемая блошиным рынком, – желание выглядеть не как все, одеваться и создавать неповторимые домашние интерьеры по собственному вкусу и вопреки капризам моды. Взлету этой тенденции способствовала стандартизация домашнего интерьера и быта, отразившаяся в триумфальном шествии международных торговых сетей по продаже мебели и товаров для дома, прежде всего IKEA, в 1970–1980-х годах[154]. Тот, кто не хотел подчиниться унификации своего приватного пространства, стал идейным клиентом блошиного рынка.

Большой знаток рынка подержанных вещей Себастиан Мюнц убежден:

Мы выискиваем на блошином рынке вещи, которые нам подходят. В оптимальном случае таким путем можно в течение десятилетий создать для тела и дома оболочку, которая сидит как влитая. Ввиду дешевого, как правило, приобретения можно по собственной прихоти играть со стилями, а затем от них отказаться и выбросить или лучше продать когда-то с восторгом приобретенные сокровища[155].

Модельеры и дизайнеры в 1990-х годах подхватили эту тенденцию, создав модное направление shabby chic (потертый шик). Судя по популярности дырявых джинсов и линялых тканей в молодежной моде, это поветрие успешно пережило десятилетия и остается удивительно стойким.

* * *

Завершая повествование о факторах привлекательности блошиного рынка, еще раз подчеркнем, что запросы, которые удовлетворяет рынок товаров, бывших в употреблении, имеют исторические корни и политический подтекст. Аргументы в пользу блошиного рынка – встреча людей и вещей без посредников, спонтанность и открытость коммуникации, охрана природы, забота о традиции, возвращение к прошлому и «подлинному» – семантически происходят из консервативной критики «бездушного» капитализма XIX столетия. Этот вокабуляр был дополнен постмодернистским скепсисом относительно достоинств линейного прогресса и использован для продвижения блошиного рынка в ФРГ. Культурно-политические основы идеологии в защиту блошиного рынка социологи идентифицировали тогда же:

Этот «семантический комплект» наверняка оказался связанным с «блошиным рынком» в относительно недавнее время, вероятно – относительно независимо от реального опыта блошиного рынка. Но сам по себе этот «комплект» значительно старше. Он кажется мобильным образованием, которое можно связать с чем угодно – при условии, что избранный для этого объект достаточно контрастирует с опостылевшими «мегаструктурами оптимистической модерности» и достаточно подходит для проекции актуальных потребностей одновременно в до- и постмодерных структурах[156].

Итак, в условиях нараставшей стандартизации образа жизни и страха одиночества ностальгическая волна, тоска по утраченному, стремление к индивидуальному, любовь к произведенному вручную, рост экологического сознания – все это дополнило прежнее, сугубо рациональное потребительское поведение и пошло на пользу развитию в Западной Германии блошиных и антикварных рынков[157].

Специфическим для развития блошиного рынка в ФРГ было отношение к недавнему прошлому, отягощенному преступлениями нацистского режима[158]. В первые десятилетия после войны, на волне стремительного роста материального благосостояния, среди населения преобладало желание избавиться от старомодных предметов быта, переживших нацистскую эпоху и Вторую мировую войну. Однако уже в 1960–1970-х годах к материальному миру былых эпох стали относиться бережнее. В то время как одни по инерции освобождали подвалы и чердаки от ненужных вещей и выносили их на улицу в урочный день для утилизации «крупного мусора» (дважды в год), другие – новоиспеченные собиратели и любители старины – уже поджидали их на улице, чтобы спасти от уничтожения предметы интерьера XIX – первой половины ХX века[159].

Результаты бума популярности блошиных рынков впечатляют. Их торговый оборот в ФРГ в конце 1980-х годов оценивался в 5 миллиардов западногерманских марок. К середине 1990-х годов на ее территории ежемесячно собиралось от 1,5 до 3 тысяч рынков подержанных товаров, во втором десятилетии XXI века – более 40 тысяч[160]. В начале XXI века в Германии насчитывалось от 10 до 12 миллионов их любителей и завсегдатаев, около 2 миллионов немцев нашли на них главный источник доходов[161]. Причины взрывоподобного развития блошиных рынков приоткрывают их социальные функции и мотивы их посещения, о которых речь впереди.

Искатели сокровищ

Блошиный рынок привлекает далеко не всех. У многих он скорее вызывает чувство отчуждения с оттенком брезгливости, какие характерны для неожиданного столкновения с вопиющей бедностью. Для тех, кто сторонится блошиных рынков, следуя устаревшим стереотипам о рынках для бедных, это нежелательная встреча с вещами с темным происхождением, с предметами, бывшими в употреблении и сбытыми от нужды. То есть со старыми, ломаными, пропитанными затхлыми запахами подвалов и чердаков, с налетом пыли, патины, плесени и с жутковатым флером принадлежности мертвецам.

Но во многих, в том числе во мне и в моей Наташе, блошиный рынок порождает азарт. Это место скопления большого количества старинных, странных, красивых и редких предметов в случайной комбинации действует как своего рода остров сокровищ или наркотик, возбуждая фантазию, будоража чувства и заставляя чаще биться сердце. Никогда не знаешь, что найдешь на блошином рынке, а что навсегда упустишь.

Назвать нас собирателями или, пуще того, коллекционерами – все равно что отнести кролика к крупному рогатому скоту: вроде бы и мясо, но не того вида. Мы прицельно ничего не собираем, но в какой-то момент тем не менее чуть не начали задыхаться от приобретений. Мы не ищем коллекционных предметов того или иного профиля, хотя со временем обросли скромными собраниями бытовых предметов вроде кофейных чашек, пивных кружек, подсвечников, фоторамок, галстучных булавок или шкатулок для дамского шитья.

* * *

Правда, сказать, что в моем прошлом вовсе нет опыта коллекционирования, тоже было бы большой натяжкой. Коллекционирование в СССР было одной из форм культурного досуга[162]. У филателистов и нумизматов были законные места встреч – клубы, дома культуры и дворцы пионеров. Для них выходили периодические издания[163]. Коллекционирование было модным детским увлечением[164]. В подростковом возрасте я «за компанию», без особой страсти прошел через повальное увлечение почтовыми марками, которое в какой-то момент, подобно гриппу, охватило мой школьный класс. Потом со школьным другом мы начали безо всякой системы коллекционировать («копить», в детской терминологии) монеты, затем – металлические иконки. Друг мой на летние каникулы ездил в Калинин, к бабушке, жившей в старом, наполовину нежилом доме с огромным чердаком. Возвращаясь, он с гордостью показывал свои трофеи – дореволюционные газеты, монеты, нательные и настенные иконы, кресты, складни. Кажется, в те годы мы оба инстинктивно ощутили острое любопытство к прошлому. Но ребенком собирать иконы в атеистическом государстве было рискованно. Меня как-то даже вызывали к директору школы – якобы за спекуляцию предметами культа.

К более серьезному собиранию мелкой русской церковной пластики я вернулся в возрасте между 30 и 35 годами. Начатки детской коллекции медных, бронзовых и латунных иконок стремительно расширялись в начале 1990-х. Тогда, как грибы после дождя, появлялись блошиные рынки и антикварные магазины с демократичными ценами. Там сбывалось скудное наследство, доставшееся от советских стариков и старух с дореволюционной социализацией их нуждающимся родственникам или соседям, несведущим в том, чем обладают. Коллекция пополнялась посредством стихийно используемой, но вполне канонической методы: сначала она расширялась тематически, затем улучшалась за счет замены более молодых предметов более древними аналогами, плохого состояния – хорошим и безупречным. За три года количество приобретенного выросло с десятка до пяти дюжин, собрание пополнилось мелкой пластикой с полихромными эмалями в серебре и экземплярами музейного уровня, старейшие относились к XVII веку.

Мне никогда не забыть, как колотилось сердце охотника при встрече с очередной находкой, не забыть запах медной и серебряной патины. Но однажды, в середине 1990-х, все кончилось. В квартиру забрались воры, коллекция была украдена. Я какое-то время погоревал, но заново начинать собирать иконки и кресты не стал. Спонтанно я следовал чувству, которое задолго до этого инцидента сформулировал меценат и коллекционер Александр Бахрушин:

…раз человек собирает что-либо, влагает в свое собрание душу свою, то сохрани бог, если все это погибнет от огня, – никакие деньги, полученные от страховки, не пополнят того, что занимало сердце человека, – не пополнит его осиротевшую душу, не воротит его собрания! И начни человек собирать те же книги, ту же бронзу, картины, монеты и т. д. – он того же не соберет, а будет у него собрание, пожалуй, со временем и не хуже первого, но первого, на котором он учился, на которое тратил лучшие годы своей жизни, с которым связано столько воспоминаний (потому что всякая книга и вещь имеет свою историю и, как бы ни велико было собрание, истинный любитель помнит, с удовольствием вспоминает обстоятельства покупки той или иной вещи и редкой книги), – того собрания уже не будет и никакими деньгами его не воротишь[165].

Тогда же, в 1990-х, я впервые оказался на российских и немецких блошиных рынках. О тех посещениях толкучек речь пойдет в свой черед. Потом я время от времени бывал на блошиных рынках в разных странах, но, насколько я помню, сильных эмоций эти встречи с развалами всякой всячины во мне не рождали. Прошло еще полтора десятилетия, прежде чем мы оказались на зарубежных толкучках вместе с Наташей. Вот тогда и обнаружилось, что мы стремительно превращаемся в «блошиных фанатов». Но об этом тоже чуть позже.

* * *

Итак, мы не коллекционеры. Мы, по классификации страстного писателя-деревенщика и не менее ангажированного коллекционера Владимира Солоухина, «безыдейные собиратели», приобретающие не тематически, а все, что приглянется. К такого рода собирателям писатель относился сдержанно: «Конечно, собирать все – тоже своего рода идея, тем более если собирать все, что касается старины. Но все-таки идеи в строгом смысле слова я здесь не вижу»[166]. А зря: за бессистемными на первый взгляд приобретениями на блошином рынке кроется, пожалуй, одно из самых завораживающих его свойств – непредсказуемость находки. Именно это превращает его в настоящий остров сокровищ, а его посетителей – в истинных искателей приключений. Этос «безыдейного собирателя» уверенно защищает писательница Бинни Киршенбаум: «Я ничего не ищу и рассчитываю на неожиданность. Именно этот элемент – „никогда не знаешь, что найдешь“ – является для меня самым большим приключением блошиного рынка»[167]. Мы безоговорочно разделяем это мнение.

Конечно, любовь к блошиному рынку, наряду с охотничьим азартом и счастьем неожиданной или долгожданной находки, имеет оборотную сторону. Можно из обладателя «сокровищ» превратиться в их раба. Страсть к толкучке может стать зависимостью и обернуться проблемами. Себастьян Мюнц в книге советов коллекционерам предусматривает и этот, проблемный аспект увлечения:

Многие собиратели с утра пораньше шмыгают как погоняемые по блошиному рынку. С материальной точки зрения некоторых из них можно, наверное, назвать довольно богатыми, но может ли считать себя действительно счастливым обладатель 20 000 моделей автомобилей? Или 40 000 книг, 130 000 грампластинок, 12 000 чугунных утюгов?

В зависимости от объекта страсти собирательский раж может влететь в копеечку. Тот, кто увлекается антиквариатом или раритетами, может получить вдобавок к недостатку места в жилье ощутимую финансовую проблему. ‹…› Пока оно держится в рамках, против собирательства нечего возразить. Но нужно ясно видеть границу, перейдя которую становишься рабом собственных сокровищ. Заметь: обладание может быть в тягость[168].

Конечно, от этой зависимости есть противоядия. Их приводят многие практические пособия для продавцов и покупателей на блошиных рынках. Главное средство против захламления жилья и банкротства – крепкое материальное благополучие.

Как-то на одном из больших антикварных рынков я невольно стал свидетелем диалога между покупателем и продавцом. Покупатель, пожилой импозантный швейцарец, рассказывал, что он начинал с бессистемных приобретений. Его супруга, видя, что купленные крупногабаритные предметы стремительно заполняют жилую площадь, взмолилась, чтобы муж перешел на профильное коллекционирование мелких предметов. Тот прислушался к совету жены и, путешествуя по всему миру и прибегая к услугам агентов-посредников, за 20 лет собрал уникальную коллекцию старинных карманных часов из 8 тысяч экземпляров – в среднем по экземпляру в день! В какую сумму влетело это хобби – судить не берусь, но коллекционера оно явно не разорило.

В нашем распоряжении такого «лекарства» против безудержного собирательства по понятным причинам не оказалось. Но этой коварной страстью мы все же вовремя овладели. Иначе мы не смогли бы дистанцироваться от феномена и, сидя за письменным столом, писать о нем.

Первая композиция: часики с подчасником

Несколько лет назад мне посчастливилось провести позднюю осень в Париже. На шесть недель я стал гостем Дома наук о человеке. Две из них – точно посередине – со мной провела Наташа. А ровно посередине ее пребывания нас пригласили в Рим итальянский историк Мария Ферретти и французский русист, социолог и историк Алексей Берелович. Оба – авторитетные знатоки русской и советской истории и культуры, замечательные люди и в скором будущем – надежные друзья. Они давно хотели познакомиться, и вот такая возможность представилась. В Риме я оказался впервые, а Наташа до этой поездки не бывала ни там, ни в Париже.

Надо ли говорить, что встреча с такими городами – сильнейшее потрясение? Столицы Франции и Италии – целые вселенные. До посещения этих жемчужин европейской цивилизации их существование представляется чистой абстракцией, сколько о них ни читай, сколько ни вглядывайся в изображения Колизея или Эйфелевой башни, сколько ни листай каталогов о собраниях Лувра или Ватикана. А после возвращения из Парижа или Рима – как, впрочем, и из Мюнхена или Базеля, эти города опять становятся фантомами: из российских «декораций» представить себе их существование так же затруднительно, как невозможно поверить в реальность Перми или Челябинска, сидя в парижском кафе или запрокидывая голову в Сикстинской капелле. Слишком разные миры, чтобы совместить их в своем воображении.

Итак, мы оказались в Риме всего на три дня в середине ноября. Ошалелые от концентрации знаменитого прошлого и неожиданно солнечной, почти летней погоды после пасмурного Парижа (и снега на родине), мы целыми днями гуляли среди живой истории «вечного города». Ее можно было не только видеть, но и чувствовать – слышать ее звучание, осязать и обонять древние камни, бронзу статуй, воду Тибра и фонтанов. Было невероятно, что посреди всего этого люди куда-то спешат, пьют самый вкусный на свете кофе, грустят и смеются, шумно общаются. Просто живут, работают и отдыхают, мечтают о будущем и тоскуют о прошедшем, занимаются любовью и отправляют прочие естественные нужды.

К этому времени мы пока могли только догадываться о своем будущем увлечении блошиным рынком. За год до описываемых событий, когда Наташа навестила меня в Берлине, у тамошних блошиных рынков был «мертвый сезон». Совместные походы на российские «блошки» были впереди. На знаменитый римский Порто Портезе мы не попадали, визит на парижский Сент-Уан еще предстоял (и поразил нас несоответствием расхожим представлениям о блошином рынке: в той его части, в которой мы заблудились, выставленное на продажу напоминало экспонаты Эрмитажа. Там были целые профильные коллекции антикварных украшений, флаконов духов, чемоданов для маникюра, настольных ламп и подсвечников. Можно было даже приобрести целиком интерьеры в различных стилях XVII – раннего ХX века, а также садовые фонтаны и скульптуры. Читатель, видимо, не нуждается в пояснении, что оттуда мы вернулись с пустыми руками).

* * *

В первый же день наша пешая прогулка по «вечному городу», стартовавшая от Испанской площади, как и положено для «римских каникул», неожиданно привела нас на небольшую пустынную площадь – город, к большому нашему удобству, отдыхал от туристов – где-то недалеко от левого берега Тибра между мостами Умберто и Кавура. На ней расположились несколько киосков, на первый взгляд похожих на обычные сувенирные лавки для туристов. Каково же было наше изумление, когда, приблизившись, мы обнаружили за стеклами ларьков беспорядочное нагромождение старинных безделушек. Из нескольких лавок старьевщиков была открыта лишь парочка. Одна из продавщиц оказалась русской, что облегчило нашу коммуникацию с пожилым торговцем-итальянцем. В качестве сувенира на память о днях в Риме Наташа выбрала механические дамские часики. Описать их так, как это делается ниже, тогда мы оба не смогли бы – со старыми предметами самого широкого профиля мы еще плотно не сталкивались. Просто вещица нам понравилась.

Итак, часы механические, с современным заводом, фирмы Velster. Пластмассовый циферблат диметром 3 сантиметра цвета меди украшен штампованным растительным орнаментом, черные римские цифры нанесены на овальные медальоны цвета слоновой кости, задняя крышка украшена машинной гравировкой крупных экзотических цветов. Даже по проушине над головкой завода и по ребру часов пущены перемежающиеся цветочные орнаменты двух видов. Часы покрыты настолько толстой позолотой, что российский часовщик не верил, что они не золотые, пока не открыл заднюю крышку. В общем, очень милые межвоенные или послевоенные часики. По материалу и исполнению – ничего особенного: ни драгоценных металлов, ни ручной работы. Но стоили они до смешного мало, работали исправно, а наши запросы в отношении старых предметов были еще весьма скромны. Да и вещь действительно была симпатичная. Выбор Наташи я с радостью поддержал. Она эти часики и теперь очень любит (и даже как-то возила «выгуливать» в Рим). Жаль, что той площади и тех киосков мы спустя несколько лет больше не нашли.

* * *

Мы вернулись в Париж, оставив в Риме новых друзей – Марию и Алексея. А через несколько дней Наташе предстояло возвращаться в Россию. Мы тяжело расстаемся и в то утро старательно скрывали друг от друга щемящее ощущение неумолимо приближавшейся разлуки. На первую половину дня было намечено посещение утренней воскресной службы в соборе Парижской Богоматери. Выйдя из дома, мы обнаружили, что ближайшая станция метро Венсен закрыта, и двинулись пешком к следующей станции Насьон. И по пути неожиданно оказались на уличном блошином рынке, каких много в разных концах Парижа открывается только на день. На одном из столов наше внимание привлекли два-три предмета, нами никогда не виданных. Это были подчасники – подставки под карманные часы, широко распространенные в XIX веке. Тогда часы в доме еще были редкостью, и владелец карманных часов по приходе домой водружал их на подставке на видное место, превращая до следующего ухода из дома в настольные или каминные. Каких только подчасников не бывает, какой только тематики – от охоты, военных мест памяти и сказочных персонажей до эротики, дикой природы и домашних животных; из каких только материалов – от дерева, олова и кости до бронзы, серебра и золота. Неудивительно, что подставки для часов давно превратились в объекты коллекционирования и стоят недешево. Ничего этого мы не знали, в том числе и того, как нам повезло. Молодой француз спрашивал за каждый подчасник 35 евро и готов был отдать за 30. С нынешними знаниями мы бы, скорее всего, купили их все, попутно сбросив цену за оптовую покупку, но тогда мы были неопытны и выбрали один из них. Тем более что у меня была тогда весьма скромная стипендия, большая часть которой ушла на съем жилья.

Бронзовый подчасник изображал грубо сколоченную низкую деревянную подставку для сельскохозяйственного инвентаря – плетеной корзины (в нее, на специальный штырь, вешались часы), серпа, косы, цепа, фляги. Между ними лежало несколько колосьев и сновали жуки. Сегодня такую подставку для часов можно без труда найти в интернете, снабженную следующим описанием:

Подчасник бронзовый. ‹…›

Конец XIX – начало ХX века.

Изящный подчасник выполнен в стиле известного скульптора Терещука[169], которого вдохновлял быт и нравы французских пейзан. Высокая ценность этого подчасника обусловлена его дизайном, а также тонкой, миниатюрной работой мастера.

Подчасник используется для правильного хранения карманных часов, которым для бесперебойного функционирования механизма требуется находиться в вертикальном или почти вертикальном положении.

Данный подчасник станет изысканным подарком обладателю или коллекционеру карманных часов.

‹…›

Год производства: 1890–1910 гг.

Страна: Франция.

Высота: 120 мм.

Техника: Гравировка. Литье.

Материал: Бронза[170].

Пока мы совершали прощальную прогулку по Парижу и сидели на службе в Нотр-Дам-де-Пари, мне буквально жгло бок от завернутого в старую газетную бумагу подчасника в кармане. Потом мы много раз испытывали это ощущение после удачного посещения блошиного рынка. Во время торга при покупке не принято демонстрировать радость по поводу находки или восторженно разглядывать ее – иначе норовишь нарваться на повышение цены внимательным продавцом. В результате ходишь по рынку, тихо радуясь приобретению, которого толком и не рассмотрел. А если день удачный и находки сыплются как из рога изобилия, то, уходя с рынка, не всегда упомнишь все, обладателем чего стал. И, роясь по возвращении домой в рюкзаке, заново совершаешь открытия и изумляешься им, словно видишь впервые. Впрочем, ощущения на блошином рынке достойны подробных описаний, которые еще ждут читателя.

Вернувшись домой, мы закончили паковать Наташины вещи и договорились разделить находки последних дней: дамские часики улетели в Россию, подчасник остался в парижской квартире. Через две недели они вновь соединились на видном месте, на кухонном столе в нашей челябинской квартире. А еще через два года на мюнхенском блошином рынке я купил французскую часовую цепочку из дубле – сплава металлов с относительно большим содержанием золота – рубежа XIX – XX веков. В цепочке в стиле ар-нуво обычные круглые звенья чередуются с удлиненными и фигурно изогнутыми. Цепочка снабжена изящным фиксатором длины из такого же металла, украшенным лунным камнем и четырьмя крохотными гранатами. Длина, даже если цепочку сложить вдвое, позволяет носить часы на женской груди любого размера.

Известно, что блошиный рынок, помимо прочего, позволяет удовлетворять самую буйную фантазию с помощью перепрофилирования исходного назначения предметов. Деревянное колесо от крестьянской телеги может использоваться как основа для многорожковой люстры, дамская шляпа – в качестве абажура, питьевой стакан – как карандашница, старая негодная крюшонница – как цветочный горшок. В случае с часами, цепочкой и подчасником мы не меняли функций предметов. Случайные находки на толкучках трех стран собрались в четвертой стране в композицию с возможно точной реконструкцией их первоначального назначения (см. ил. 19, вкладка). Мы подарили вещам вторую жизнь, максимально приближенную к первой. А они, в свою очередь, обросли новыми историями и стали для нас местами памяти о прекрасных моментах наших недавних приключений, о которых мы с радостью вспоминаем. Мы без насильственного вторжения изменили их, а они – нас.

ГЛАВА 2. ОРГАНИЗАЦИЯ ТОЛКУЧКИ

Вы уже догадываетесь: здесь нужно уметь постоять за себя.

Себастьян Мюнц[171]

Как организован блошиный рынок?

Тот, кто планирует посетить немецкие блошиные рынки, легко найдет информацию о месте и времени проведения любого из них. Ключевое слово Flohmarkt (блошиный рынок) выведет на главные общегерманские сайты[172], ссылки на которые имеются практически на всех земельных и городских интернет-порталах. Многие крупные блошиные рынки и толкучки имеют собственные страницы в интернете. Самое поверхностное знакомство с информацией сайтов впечатляет масштабом распространенности рынков бывших в употреблении товаров в Германии, где они под разными названиями стали бурно развиваться около пяти десятилетий назад.

В интернете вы найдете необозримую информацию о том, что, когда и где состоится. Там же к вашим услугам и сопутствующие сведения. Как можно доехать личным или общественным транспортом до того или иного блошиного рынка? С какого времени торговцы могут начать расставлять прилавки и раскладывать свои товары? В какие часы рынок открыт для покупателей? Сколько стоит аренда торгового места для продавца и взимается ли плата за вход с посетителей? Разрешена ли на рынке торговля новыми товарами и включена ли стоимость уборки территории после закрытия рынка в аренду торговой площади? На все эти вопросы можно получить ответы, не выходя из дома. Торговцам рекомендуется заранее забронировать место через интернет или по телефону, посетитель узнает, есть ли на рынке возможность утолить голод и жажду. Таким путем можно без больших усилий получить общее представление о том, как устроен блошиный рынок.

Впрочем, сами интернет-ресурсы являются частью этой институции. Помимо сайтов информацию о времени и месте проведения блошиных рынков содержат специальные периодические издания[173]. Самое первое знакомство с информацией о проведении блошиных и толкучих рынков обнаруживает их разнообразие. Они бывают огромные или крохотные, коммерческие и коммунальные, общие и специализированные, дневные и ночные, разовые, еженедельные, ежеквартальные или иной периодичности.

География блошиных рынков повествует о том, как они завоевывали свободные места или меняли назначение пространств, ранее отведенных под другие цели. Блошиные рынки расположены на рыночных, соборных, дворцовых площадях, улицах и набережных в историческом центре старых городов, на окраинах, бывших аэродромах и территории действующих спортивных учреждений, на автостоянках перед парками, строительными рынками и продуктовыми комплексами, на подземных парковках крупных магазинов и на городских и пригородных пустырях. География рынка, в свою очередь, напрямую связана с его вещевым наполнением.

* * *

В конечном счете привлекательность блошиного рынка зависит от представленных на нем товаров, а это, в свою очередь, зависит от региона, его исторического фона, состоятельности его жителей. Блошиные рынки в Швейцарии по понятным причинам богаче и разнообразнее, чем в Германии или тем более в России, а мюнхенские рынки, на наш вкус, не в пример интереснее берлинских. Тем не менее место расположения и усилия организаторов рынка также влияют на его посещаемость.

Самыми унылыми являются рынки на гигантских открытых парковках. Здесь летом негде укрыться от дождя и солнца, зимой – от ветра и снега. Как правило, такие рынки не обладают никакой инфраструктурой: там негде присесть и перекусить, на них не продаются закуски и напитки, негде помыть руки. В таких местах товарный ассортимент и публика беднее, чаще встречаются бросовые новые товары вроде одежды и обуви сомнительного качества, телефонных чехлов, электрических фонариков, батареек и еще тысячи мелочей китайского производства. Этот тип рынка – прямой наследник старых барахолок для бедных. По традиции такие рынки ютятся на окраинах и в других малопривлекательных местах.

Современные рынки товаров из вторых рук, выросшие из конъюнктуры последней трети ХX века, выглядят иначе. Крупные городские и пригородные блошиные рынки обычно структурированы гораздо более основательно. При них есть автостоянки и туалеты. Здесь можно найти не только киоск с сосисками и кофе, но и разносчиков напитков, а иногда – кафе или пивной сад с полноценной кухней. На таких рынках иногда можно приобрести фрукты, овощи и мед местных садоводов и пчеловодов и реже встречаются новые товары. Многие рынки, особенно предлагающие антиквариат, комбинируют торговлю под открытым небом и в крытых помещениях. Сюда ходит более солидная публика, здесь больше завсегдатаев среди профессиональных торговцев и посетителей-коллекционеров.

Последнее обстоятельство позволяет лучше ориентироваться на хорошо организованном блошином рынке в случае его повторного посещения. Торговцы, регулярно работающие на нем, явочным порядком определяют торговые «секторы». В одном месте профессиональные торговцы-завсегдатаи продают предметы старины из собственных антикварных магазинов или добротную одежду из своих лавок товаров секонд-хенд. В другом – специалисты по распродаже домашних хозяйств по разным причинам убывших владельцев выставляют на асфальт или землю перед грузовыми фургонами картонные коробки со всякой всячиной. В третьем конце рынка, с наиболее нестабильным составом продавцов, представлены преимущественно непрофессиональные, «частные», по местной терминологии, торговцы. Это те, кто провел ревизию своих подвалов и чердаков и решил избавиться от ненужных вещей, которые жалко выбросить и которые еще могут пригодиться другим. В привычном месте располагаются многонациональные торговцы родными африканскими или азиатскими изделиями народного творчества или турецкие старьевщики. Индийские прилавки издалека заявляют о себе тяжелыми, душными воскурениями. Мы с Наташей, конечно же, отдаем предпочтение сложно организованным блошиным рынкам для тех, кто приходит сюда не из нужды.

* * *

Вне зависимости от степени организованности пространства блошиного рынка финансовая сторона его работы хорошо отрегулирована. Себастиан Мюнц в пособии 2008 года для начинающего посетителя блошиного рынка так характеризовал размеры аренды за различные виды товаров:

К сожалению, кое-кто желает поучаствовать в ваших доходах, а именно организатор в форме сборов за место. В последние годы они сильно возросли благодаря буму толкучки.

Дешевле всего пока еще торговать, если рынок организован общиной или общественной организацией. За добровольный вклад пирожными или незначительный взнос от пяти до десяти евро за трехметровый раскладной стол там можно предложить свои товары. Правда, публики здесь значительно меньше, чем на больших рынках, устроенных частными организаторами. Эти предприятия дифференцируют цены за метр прилавка по двум-трем категориям: торговать старьем стоит от пяти до двенадцати евро за метр, художественными промыслами – от восьми до пятнадцати, новыми товарами – от десяти до двадцати. За трехметровый складной стол-прилавок вы в качестве старьевщика должны будете выложить, таким образом, от 15 до 36 евро аренды. В зависимости от того, что и как вы предлагаете, придется постараться, чтобы не только вернуть фиксированный сбор, но и добиться приличной выручки[174].

Взнос торговца антиквариатом или новыми товарами за прилавок, в качестве которого на блошином рынке чаще всего используется складной стол для поклейки обоев, возрастает до 24–60 евро. За десятилетие после выхода книги Мюнца аренда места на блошином рынке существенно не возросла. Обычно оплата вносится торговцем за один день или за два, если рынок работает пятницу-субботу или субботу-воскресенье. Постоянные торговцы нередко предпочитают платить помесячно, получая за это скидку. Так, на рынке, который работал два раза в неделю, Манни платил 280 евро в месяц за два двухметровых прилавка, то есть в среднем около 30 евро за рабочий день. На том же рынке место постоянного торговца на открытом воздухе стоит 25 евро за рабочий день, разового продавца – 15 евро. На открытом раз в месяц крупном рынке антиквариата под Мюнхеном Манни выкладывал за постоянное место в крытом помещении 60 евро.

Если сравнить аренду с ценами на товары, то становится очевидным, что разбогатеть на блошином рынке – задача трудновыполнимая. В среднем подержанные товары продаются здесь за треть цены нового аналога. Выше этого уровня – до половины от цены нового товара – сбывают фарфор известных фирм без повреждений и электронику в хорошем состоянии. Значительно ниже среднего уровня оцениваются ношеная обувь и старые книги. Их цена редко составляет выше десятой части цены нового товара. Предметы старины по ценам ниже магазинных, но все же для кошелька довольно чувствительным сбывают профессиональные торговцы. Так что настоящая находка за бесценок – это скорее все более редкая случайность, связанная с неосведомленностью продавца о достоинствах его товара. Далее цену регулируют «мягкие» факторы: общий уровень цен рынка, погода, оценка торговцем покупательной способности потенциального клиента[175]. Дальнейшее во многом зависит от настроения торговца и коммуникативных достоинств покупателя, в частности его опыта в области торга.

Вход на территорию большинства блошиных рынков свободен. Но торг в закрытых помещениях может быть платным и обойдется посетителю от 2 до 10 евро. Сбор денег за посещение блошиных рынков и аренду прилавков осуществляют служащие рынка, которые также регулируют размещение торговцев на предназначенных для них местах, следят за соблюдением порядка и убирают территорию по завершении торгового дня. Как правило, служат на таких рынках за небольшой приработок пенсионеры.

Таким образом, блошиный рынок – это относительно сложно устроенный организм с внутренней структурой, разделением труда и порядком работы. А это значит – со своими законами, которые введены для его нормального функционирования.

Законы толкучки

«Путешествие по блошиному рынку – это точно такое же романтическое приключение, как плавание к острову сокровищ (но, к счастью, не такое опасное)»[176]. С мнением завсегдатая американских и европейских блошиных рынков Бинни Киршенбаум можно согласиться лишь отчасти. Риски, поджидающие и завсегдатая, и случайного посетителя блошиного рынка, весьма серьезны. Это место – «серая зона», где балансирование на грани закона подобно чудесам цирковой акробатики. Здесь сплошь и рядом нарушаются писаные и неписаные правила. Вопреки запретам тут идет торг предметами с нацистской символикой и попадаются товары из слоновой кости, добытой после 1989 года. Здесь на прилавках разовых торговцев можно встретить предметы из золота, а также из серебра стоимостью свыше допустимой границы в 40 евро, разрешенные к продаже только профессиональным торговцам с лицензией и документами о происхождении этих предметов. Да и профессионалы торгуют здесь, зачастую не имея на то ни официального разрешения, ни бумаг об источнике приобретения того или иного изделия. Тут есть специалисты по сбыту ворованных велосипедов и других предметов с подозрительным происхождением. Но кто, кроме изредка появляющегося здесь налогового или полицейского инспектора, будет спрашивать документы на приглянувшуюся вещь? На толкучке велико искушение и многочисленны лазейки для сокрытия налогов. Здесь орудуют профессионалы, обчищающие прилавки торговцев и, говорят, карманы посетителей.

На блошином рынке вам могут всучить испорченную вещь – часы, электротехнику, предмет одежды – и утверждать, что она исправна. Вам могут продать подделку – фальшивую монету, аксессуар Викторианской эпохи, изготовленный в наши дни в Малайзии. Могут выдать за оригинал массовую копию предмета в стиле модерн, произведенную на ностальгической волне последней трети ХX века. Путеводители по блошиному рынку советуют неопытным посетителям держать ухо востро и подсказывают, как обнаружить обманщиков:

Прожженные торговцы имеют определенные навыки в области ложной информации о возрасте. Это может звучать примерно так: «Точного возраста я не могу вам назвать, но такие ключи изготавливали еще сто лет назад». Или: «Письменно я не могу подтвердить вам год изготовления. Эксперт, который проверял эту вещь, уверен, что она сделана между 1900 и 1910 годами». Или: «Из таких стаканов пили еще наши прабабушки. С посудой меня не проведешь».

Лучше оставь такую зыбкую почву. Ложная датировка только вызывает досаду[177].

Большинство продавцов, за исключением профильных антикваров, которые там встречаются нечасто, не в состоянии дать точную информацию о своих товарах, которые, как правило, пару часов или пару дней назад были приобретены на другом или этом же рынке или у частного клиента. Поэтому их истории зачастую вымышленны. Правда, это создает преимущества для знающего покупателя, который может перехитрить торговца, пытающегося провести клиента. Исход торга и решение вопроса, «кто кого», никогда заранее не предрешены.

Здесь господствует особая атмосфера, в которой присутствуют нотки напряженности и азарта, как на охоте или на поле боя:

Пехота многоголова, прожорлива и довольно бесцеремонна. Она питается запасами товаров простаков и мародерствует в ранний час на любом относительно крупном блошином рынке. Слуги и поденщики всевозможных господ со всех стран света ждут возможности быстро умножить свою наличность. Вы уже догадываетесь: здесь нужно уметь постоять за себя[178].

* * *

Чтобы не потеряться и не проиграть на этом «поле боя», посетителю нужно соблюдать определенные правила. Например, не докучать торговцу в ранний час, когда тот раскладывает товары. Не демонстрировать особый интерес к тому или иному предмету и желание приобрести его любой ценой. Уметь торговаться, зная, что торговец, как правило, назначает цену, которую готов снизить на 20–30 %. Знать, что купленный товар примут обратно только в том случае, если вы можете доказать, что вас обманули (например, заручиться заверением продавца, что проданные часы исправны. Если тот колеблется или уклоняется от точного ответа – не рискуйте). Дурным тоном считается предлагать в ответ продавцу цену, в разы ниже названной им. Нельзя перебивать цену на товар, являющийся в настоящий момент предметом торга с другим покупателем. Не рекомендуется предлагать свою цену, не спросив торговца о сумме, которую он хотел бы получить. Не рискуйте обвинять посетителя в краже, если вы не уверены, что исчезнувший кошелек или пропавшая вещь действительно лежит у него в кармане.

На блошином рынке случаются конфликты. Сколь бы ни был настороже торговец, он не в силах уследить за посетителями, особенно в сумеречный ранний час, когда торговые столы со всех сторон осаждают преимущественно настойчивые профессионалы-перекупщики и коллекционеры. Иногда здесь ловят за руку вора, и тогда вмешивается вызванный наряд полиции. Порой виновником конфликта выступает продавец, обвиненный покупателем в обмане. В таком случае организаторы рынка могут запретить нечестному торговцу появляться здесь впредь. Но чаще всего и продавцу, и покупателю стоит рассчитывать на собственные силы, вплоть до физического столкновения с вором или обманщиком. Действительно, что могут сделать с нарушителем порядка пожилые служащие толкучки?

Случаются конфликты и между самими торговцами. Поводов для этого рынок предоставляет сколько угодно. Во взрывоопасной, накаленной конкуренцией и риском атмосфере торговли на грани закона ссору может вызвать неосторожно оброненное слово, пущенный за спиной слух, уплывший из-под носа товар. В такой ситуации торговцы могут прекратить всякое общение и избегать друг друга, оставаясь работать на одном и том же рынке.

Столкновения между продавцами и покупателями случаются и по поводу безрезультатного торга, в ходе которого одна сторона, по мнению другой, нарушила общепринятое поведение. Так изредка случалось и в нашей практике. Например, когда однажды продавец попытался продать мне брелок с неисправными швейцарскими часами в форме автомобильного колеса. Ища, где спрятана головка завода, я сдвинул каучуковую шину, вызвав недовольство торговца. Мне, возможно, стоило извиниться, но форма обращения ко мне была возмутительной. В результате ни я, ни Наташа, не смогли больше что-либо приобрести у обиженного торговца, который не только игнорировал наши вопросы или назначал невообразимые цены, но и, узнав, что я интересуюсь функционированием блошиного рынка, стал предостерегать коллег от контактов со мной. Фигурировал ли я в недобрых характеристиках в качестве налогового чиновника или члена русской мафии, я не уточнял.

* * *

Завершить повествование о правилах толкучки можно «Кодексом блошиного рынка», которым автор одного из путеводителей снабдил руководство по их посещению.

Кодекс блошиного рынка[179]

Золотые правила для посетителей блошиного рынка…

Чем раньше вы на месте, тем больше и богаче ассортимент.

Чем позже вы прибудете на место, тем выгоднее могут быть сделки, так как торговцу лучше избавиться от товара по бросовой цене, чем тащить его домой.

До покупки не повредит сравнить цены. Порой цены на разных прилавках ощутимо различаются.

Никогда не платить сразу запрошенную цену, а предлагать примерно половину. Чаще всего вы встретитесь с торговцем где-то на середине пожеланий обеих сторон.

…и для торговцев

Никогда не маркируйте цену, чтобы ценообразование оставалось гибким.

Всегда требуйте двойную цену. Если покупатель умен, он будет торговаться, если глуп – тем лучше для продавца.

Назначайте цену по клиенту. Часто вы сможете определить по внешнему виду покупателя, какова его покупательная способность. Исходя из личного впечатления, вы можете сориентироваться в цене.

Если покупателю ваша цена представляется чрезмерно завышенной и он намеревается уйти, вы можете вернуть его вопросом: «А сколько бы вы заплатили?» Часто сделку можно реализовать таким способом.

Вы можете использовать способности зазывалы и другие таланты, чтобы подманить клиентов к прилавку.

Разумеется, на блошином рынке действует общее правило, что ругать конкурентов неблагородно.

Симптоматично, что в этом наставлении не указаны распространенные практики нарушения закона. Оно и понятно: экскурсия на блошиный рынок должна выглядеть как абсолютно безопасное развлечение.

Лаконично очерченные основы организации и правила функционирования блошиного рынка позволяют получить первые общие ориентиры, но не дают возможности ощутить его атмосферу и увидеть, как он работает. Следующий рассказ об одном дне на блошином рынке имеет иллюстративный характер. При этом речь пойдет не о конкретном дне, а о типичном удачном дне, сложенном из нашего многолетнего опыта и бесчисленных воспоминаний о приключениях на блошиных рынках Мюнхена и его окрестностей.

Один день на блошином рынке

Какой бы ни была погода, в Мюнхене конец недели я проводил на блошином рынке – с Наташей, каждого приезда которой я ждал с нетерпением, или один. Необходимость вставать в выходной день не позднее шести часов утра ничуть не смущала ни меня, предпочитающего работать с утра пораньше, ни мою жену, несмотря на ее склонность поспать подольше. Не останавливали нас и капризы погоды. Дождь ли, снег, холод или жара ждали нас в этот день снаружи, ранним утром, в зимней темноте, в осенних сумерках или на летней утренней зорьке, поеживаясь от холода или прохлады, мы покидали квартиру и отправлялись в путь. Отменить это удовольствие могло только одно обстоятельство – встреча с друзьями в другом городе или другой стране. Но в таком случае мы находили возможность познакомиться с толкучим рынком на новом месте.

Сборы на блошиный рынок, сосредоточенные и скорые, напоминают подготовку к боевой операции. Нужно одеться по погоде, учитывая, что ранним утром даже в разгар лета зябко, а зимой даже теплая обувь и шерстяные носки через час-другой прогулки по рынку перестают спасать от холода. Необходим удобный и достаточно вместительный рюкзак за плечами – руки должны оставаться свободными для поиска и при осмотре предмета, а также для защиты карманов от возможного жулика. Неплохо иметь при себе смену одежды и напиток по сезону, а также, смотря по вкусу, пару бутербродов, шоколад, орешки с сухофруктами или пару яблок, чтобы сохранять независимость от продуктового киоска, который зимой – если вообще имеется – закрывается рано. В недоступных для карманника местах нужно рассредоточить наличность. Следует иметь при себе достаточно мелких купюр и мелочи для удобства быстрого расчета с торговцем. Итак, мы вооружены и «выступаем в поход».

Если мы добирались до одного из «островов сокровищ» не велосипедом, а на общественном транспорте, мы могли наблюдать, как в салоне автобуса, вагоне метро или электрички постепенно прибывала знакомая нам публика – торговцы с объемными тюками и чемоданами, покупатели с сумками на колесах. Среди них были наши потенциальные конкуренты. Задолго до прихода на рынок радостное волнение и нетерпение нарастало: «Нужно поспешать: другие – охотники и собиратели – тоже вышли на охоту. Первобытные инстинкты просыпаются»[180].

Но вот мы наконец у цели. Каждый раз пробирает легкая тревога, особенно зимой и в непогоду: состоится ли рынок? Придут ли торговцы с интересными товарами? Издалека видны навесы над прилавками, которые установили накануне вечером продавцы, что прибыли издалека и ночевали в своих фургонах на парковке или на территории рынка, прямо позади прилавков. Но на рынке еще достаточно свободных мест. Многие торговцы еще в пути, некоторые только паркуются, другие уже начали методично расставлять белые обойные столы из пластика и алюминия, накрывать их подстилками, раскладывать более выигрышные товары на столе, оставляя другие в картонных коробках под столами. Многие греются первыми глотками кофе из термоса, громко приветствуют знакомых, шумно переговариваются с соседями. По дорожкам между торговыми рядами движутся первые посетители. Группы профессиональных торговцев пришли сегодня не торговать, а покупать, чтобы на следующий день на этом же или другом рынке перепродать нынешнюю добычу с прибылью. Они стоят у киоска с напитками или сидят поодаль на скамьях открытого кафе, прежде чем вместе двинуться на первый, как правило наиболее урожайный обход рынка.

* * *

Итак, день на блошином рынке начинается. Что он нам сулит? Какие радости и разочарования? Чаще всего мы приезжаем сюда не в поисках какого-то конкретного предмета, а в ожидании приключений и внезапных находок. Сердце ухает от волнения под воздействием мощного наркотика – адреналина. Нужно сохранить трезвую голову, спокойствие и выдержку.

Мы стараемся опередить толпу торговцев и коллекционеров. Они – самые серьезные конкуренты с натренированным глазом и многолетним навыком торга. Для начала нужно выбрать темп движения и оптику обзора. Во-первых, идти вдоль рядов следует не слишком быстро, чтобы не пропустить возможную находку, но и не слишком медленно, чтобы не оказаться в хвосте у зорких и ушлых профессионалов. Скорость перемещения увеличивается только в тех случаях, когда мы в виде исключения ищем для себя или друзей что-то конкретное. Во-вторых, взгляд должен быть внимательным и цепким, настроенным на менее строгий фильтр, чем у профильного коллекционера, какой мы тоже включаем в редких случаях целенаправленного поиска.

Но сегодня не такой день; мы просто надеемся найти что-то, от чего заколотится сердце и невозможно будет отказаться, лишь только взяв в руки. А если еще удастся сбить цену или вещь изначально будет нам по карману, она окажется заботливо завернута продавцом в газетную ветошь или пластиковый пакет и исчезнет – до возвращения домой – в одном из наших рюкзаков.

Но пока нам не попалось ничего заслуживающего внимания. Нам остается с долей зависти бросать взгляды на более счастливых посетителей, которые уже тащат на автостоянку, в багажники припаркованных машин, крупногабаритные приобретения – картины в массивных тусклых рамах XIX века, мелкую мебель или садовый инвентарь. Впрочем, все это нас не интересует. Между восемью и девятью часами нужно непременно зайти к Манни. Накануне он, как всегда, что-то покупал на аукционе, а может быть, и у наследников владельца какой-нибудь виллы на одном из многочисленных озер вокруг Мюнхена. Нет, на столе у него сегодня не видно ничего, что могло бы нас заинтересовать. К тому же у его стола толпится много посетителей. Мы договариваемся зайти позже.

А вот и первая находка: на прилавке пожилой дамы выложена дюжина дамских перчаток 1950-х годов. Тончайшей кожи, необычной расцветки – зеленые, темно-синие, белые, ярко-красные. Неокрашенные – благородного желудевого или песочного тона. Некоторые перфорированы, украшены замшевыми вставками, прорезным узором или причудливым шитьем. Цена в переводе на рубли – 200 рублей за пару. Полдюжины пар в отличном состоянии и даже не надеванные, с магазинными бирками, на которых цены указаны в западногерманских марках, после скидки за оптовую покупку исчезают в Наташином рюкзаке. Отходя от прилавка, мы вполголоса поздравляем друг друга с необычным и выгодным приобретением. Стоимость дороги до рынка и обратно – 12 евро – уже оправдана.

Торговцы еще раскладывают товары. Проходя мимо одного из них, мужчины лет сорока, замечаю, как он разворачивает бумагу и выставляет на старую скатерть бронзовый настольный барометр. Я тут же сворачиваю к нему и, спросив разрешения владельца, беру барометр в руки, чтобы его не перехватил другой потенциальный покупатель. Предмет рубежа XIX – ХX веков представляет собой рельеф в стиле модерн с изображением девушки в длинном платье, широко раскинутый подол которого образует основание композиции (см. ил. 20, вкладка). Девушка, поддерживая циферблат прибора правой рукой, левой сбрасывает с него покрывало. Хотя барометр не функционирует, предмет может стать замечательным украшением кабинетного стола или книжной полки. Мы оба неравнодушны к этому стилю – фантазийному и изысканному – и готовы выложить за предмет среднюю сумму, за которую обычно выставляется мелкая бронзовая пластика. Тем более что этот стиль пользуется спросом у собирателей и хорошо узнаваем даже непрофессионалами. Поэтому, как правило, за предметы в стиле модерн приходится отдавать суммы выше средних. Справляюсь о цене – и не верю своим ушам: торговец просит за вещь втрое меньше ожидаемого. Не моргнув глазом предлагаю снизить цену на 20 %. Оценивающе посмотрев на меня, мужчина соглашается. Не веря своему счастью, поспешно заворачиваю барометр и бережно укладываю в свой рюкзак.

* * *

Первый двух-трехчасовой круг по рынку оказался удачным. С чистой совестью можно позволить себе перерыв на завтрак. Можно выпить кофе и перекусить, выудив из рюкзака термос и контейнер с продуктами. А если аппетит разыгрался не на шутку, чему после пары часов на свежем воздухе не приходится удивляться, не грех купить в киоске пару горячих, ароматных баварских, венских или краковских сосисок с горчицей или кетчупом и свежими, еще теплыми белыми булочками. Очень вредно – но как вкусно!

Отдохнув, можно отправляться на охоту по второму кругу. После первого захода иногда на примете остаются небезынтересные вещи, не купленные по разным причинам. Как правило, потому что надеешься найти что-то более интересное. Есть еще один резон продолжить поиски: торговцы не закончили выкладывать вещи, которые позже попадают на прилавок, занимая место проданных. Кто-то из продавцов уезжает, кто-то приезжает и заполняет освободившееся место. Наконец, можно, к собственному удивлению, обнаружить что-нибудь, раньше по невнимательности не замеченное.

И действительно, мы находим недавно пришедшего старика-турка, сидящего за маленьким раскладным столиком. На нем портативная застекленная витрина с приколотыми к тканевой подложке серебряными украшениями современной азиатской работы. Среди них мы выуживаем две европейские подвески в стиле историзма 1870–1880-х годов и миниатюрную брошку в стиле модерн (см. ил. 21, вкладка). Цена, заплаченная со скидкой за три предмета, более чем умеренна.

Рынок в разгаре, толпа посетителей становится все более плотной. Это время, когда шансы на успешную покупку заметно сокращаются. Глаз устает, «замыливается», толкотня и опасность оказаться жертвой карманника отвлекают. На этом этапе чаще всего решается судьба мысленно отложенных покупок. Радуешься, если обнаруживаешь ранее отмеченную вещь на прежнем месте (кстати, то, что ее никто не купил, иногда оказывается аргументом против ее приобретения), досадуешь, если торговец уже уехал или искомый предмет продан.

* * *

За вторым кругом, после очередного перерыва, следует третий. За несколько часов прогулки мы неоднократно приветствовали знакомых торговцев и покупателей. С кем-то договорились встретиться во время одной из пауз после первого или второго круга в пивном саду под навесом близ продуктового киоска. Во время третьего круга можно остановиться поболтать со знакомыми торговцами, похвастаться трофеями, поспорить о политике. Нужно обязательно попрощаться до следующих выходных с Манни. Расставание с ним никогда не бывает коротким. Манни предлагает выпить кофе и сам идет за ним в киоск. Или я оказываюсь проворнее и успеваю предложить кофе первым или сразу несу к его прилавку пластиковые стаканчики с горячим напитком, рискуя обжечь пальцы.

Обсуждаем с Манни итоги дня. Наташа тем временем рассматривает на его прилавке маленькую фарфоровую собачку от Гёбеля[181]. Чуткий и предупредительный торговец, Манни спрашивает меня, кивнув в сторону Наташи, которая пока не говорит по-немецки:

– Она любит собак?

– Очень, – отвечаю я, – и она никак не может прийти в себя после смерти нашего кокер-спаниеля.

– Я дарю ее тебе. – Манни говорит громко, как говорят с иностранцами люди, не знающие чужих языков. Он протягивает ей собачку, энергично кивая в знак того, что возражения не принимаются. – Извини, что фигурка повреждена. – И показывает едва заметный след от склеивания одной из лап.

Забегая вперед, скажу: узнав о смерти Манни, Наташа прислала мне фото с изображением этой собачки (см. ил. 22, вкладка). Раньше я не замечал, хотя Наташа пыталась обратить на это мое внимание: рыжеватой лохматой головой и широким носом фигурка удивительно похожа на ее дарителя. Так и эта собачка превратилась в мемориал в честь Манни.

Время на блошином рынке несется стремительно. Мы провели на нем восьмичасовой «рабочий день». Вот и этот день подходит к концу. Торговцы собираются и разъезжаются, покупателей становится все меньше. Где-то лежат сложенные невостребованные вещи, которые продавцы не пожелали забрать домой. Служащие приступают к уборке территории.

Выходя с рынка, мы часто спрашивали друг друга:

– А ты помнишь первую нынешнюю покупку? Я – нет.

И это – не шутка и не ритуал: груз впечатлений дня вытесняет его начало. В ожидании автобуса или электрички, на автобусной остановке или железнодорожной станции, в вагоне метро или дома, если поездка была велосипедной, мы проводим ревизию купленного, иногда удивляясь и всегда радуясь вещицам, появляющимся из недр рюкзаков на свет божий. До скорой встречи, наш блошиный рынок!

Манни: эскиз образа

О жизни Манни известно удивительно мало. Изложенные ниже факты его биографии я узнал бы от него самого за пять минут и значительно подробнее. Но его больше нет, и то, что мне теперь о нем известно, пришлось собирать по крохам из рассказов его друзей и коллег, а также «выковыривать» из собственной памяти, припоминая обрывки его рассказов, свидетелем или участником которых я был. Многие данные противоречат друг другу, но других, увы, нет.

Манфред Германн Вальтер (1942–2018) родился близ Касселя, в семье банковского служащего и домохозяйки. Манни – уменьшительно-ласкательная форма обоих его имен. (Мне он во время нашего знакомства представился как Германн, другие знакомые знали его как Манфреда[182].) Во второй половине 1950-х годов семья переехала в Мюнхен. Здесь Манни окончил школу и отслужил в армии. Он получил образование, которое в России называется средним специальным: выучился на продавца бытовой техники (по другим данным – спорттоваров) и работал в торговой сети «Карштадт». Увлекался боевыми искусствами и получил навыки спасателя на водах. Затем успешно работал в строительном бизнесе, пока партнер не обманул и не разорил его. В 50 лет Манни вынужден был начинать с нуля.

Именно тогда он занялся торговлей антиквариатом, вложив в новое дело прежний опыт, прилежание, любознательность и готовность систематически учиться. Антикварный/блошиный рынок стал для него смыслом жизни, делом и хобби. Помню, как он в одном из разговоров с клиентами объявил: предложи, мол, ему сейчас за 10 тысяч евро в месяц дежурить в самой дорогой фирме, он бы отказался, потому что умер бы со скуки. Он умел внимательно слушать коллег и выуживать из разговоров новую информацию о том или другом предмете старины, с удивлением констатируя, что всему в сфере антиквариата обучиться невозможно: век живи – век учись.

Манни был торговцем от Бога, он легко и много зарабатывал, выигрывая на объемах и скорости оборота. При этом он был прекрасным психологом и знал, кому какую цену назначить. Даже клиент, заплативший значительно выше «болевого порога», приемлемого для торговца, уходил от него довольным и уверенным, что Манни продал вещь себе в убыток. Но друзьям и постоянным клиентам (на блошином рынке это почти синонимы) он продавал со щедрыми скидками, которым, как казалось, и сам радовался. Наследников у него не было, скаредничать было не для кого.

* * *

Друзья считали Манни открытым, честным до щепетильности, всегда готовым прийти на помощь и, несмотря на изощренность в области торговли и психологии, порой ребячески наивным. У него было удивительное чувство юмора и золотое сердце. Он был одинок и очень любил и ценил общение. При обилии контактов он был закрыт, мало кто бывал у него дома. Он был очень привязан к родителям, особенно к матери, которую потерял, когда ему было далеко за шестьдесят. В свои семьдесят пять он тщательно следил за своим не столь крепким, как он любил похваляться, здоровьем – у него стояли клапаны в сердце, был сахарный диабет – и представлял собой ходячую медицинскую энциклопедию. Своими практическими медицинскими познаниями он поделился и со мной, когда счел, что я в них нуждаюсь.

При более детализированных характеристиках мнения о Манни расходятся. Одни помнят его добрым и чутким, другие упрямым и жестким, скорым не только на резкое слово, но и на кулачную расправу. Кто-то рассказывает, будто бы Манни получил высшее образование инженера-строителя. Кто-то над этими рассказами откровенно смеется. Одни оценивают его как прекрасного эксперта в области антиквариата, другие убеждены, что знания его были поверхностны и недостаточны, а торговал он навязчиво, словно пылесосами, а не предметами старины. Одни утверждают, что он постоянно учился у более опытных коллег, другие – что он был необучаем, не держал в руках книг, газет и журналов, а многие его рассказы были плодом собственного воображения. По мнению одних, он был предельно честен и болезненно щепетилен в отношениях с клиентами, другие полагают, что ему ничего не стоило обвести покупателя вокруг пальца. Одни уверяют, что налоги он уплачивал исправно, другие – что эти утверждения яйца выеденного не стоят.

Первое, что чувствуешь, когда слушаешь столь разные рассказы, – сомнение, что речь идет об одном и том же человеке, а не о дюжине разных лиц. Второй приходит в голову мысль: а что будут рассказывать о тебе через пару недель после твоей смерти? Потом спохватываешься и понимаешь, что любой рассказ возникает из перспективы рассказчика и окрашен субъективными интонациями. Я разговаривал на блошином рынке с людьми, которые не любили Манни, но признавали, что тот был очень заботлив и охотно спешил на помощь. И наоборот, его близкие друзья и преданные клиенты мягко выражали сомнение по поводу уплаты им налогов с аукционных покупок, на которые Манни каждый раз ссылался, обосновывая свой «болевой порог» в ценообразовании на тот или иной предмет, ниже которого он не может опускаться. Одна из моих новых друзей на блошином рынке ценила и хорошо понимала Манни потому, что тот взглядами и привычками был очень похож на ее мужа, а другие рассказчики находили ее мужа малосимпатичным. Коллеги Манни могли сетовать на его недостаточную компетентность в том или ином сегменте антиквариата, но безусловно отдавали должное его знанию старинных украшений, пониманию людей и таланту торговца. Мне доводилось, наконец, встречать и тех, которые рассказывали, и даже в гипертрофированном виде, именно то, что от них ожидал собеседник: в разговоре со мной Манни представлялся честнейшим, порядочнейшим и добрейшим человеком, в пересудах с другими – лжецом, мошенником и грубияном.

Однако по здравом размышлении приходишь наконец к заключению, что все эти истории, с поправкой на разный опыт рассказчиков и различное восприятие объекта рассказов – от восхищения и симпатии до зависти и ненависти, – вполне совместимы и легко вписываются в картину жизни блошиного рынка.

* * *

Действительно, насколько можно требовать от торговца на блошином рынке экспертной квалификации? Работа на барахолке в известной степени «демократична» и в значительной степени тем и привлекательна, что не требует от торговца ни специального образования, ни крупных материальных вложений:

Для тех, кто ищет профессиональной, самостоятельной, экономически активной деятельности в сфере приватной общественности, открывается относительно малозатратная альтернатива, чтобы обрести независимость. В официальной социальной структуре, во всяком случае, необходимо гораздо большее, как минимум пятизначное вложение капитала, чтобы работать самостоятельно. Чтобы стать частным предпринимателем в сфере частной общественности, достаточны, напротив, минимальные предпосылки. Например, в качестве начинающего торговца или организатора барахолки зачастую можно ограничиться телефоном и личным автомобилем плюс знанием об организации вывоза мусора и расписания работы барахолок[183].

Поэтому нет ничего зазорного в том, что люди в середине или второй половине жизни пробуют себя именно на блошином рынке, как это сделал и Манни. Такая жизненная траектория человека отнюдь не говорит о его необучаемости или еще каком-то интеллектуальном или моральном изъяне. Кроме того, блошиный рынок является формой обращения с прошлым, не предполагающей специального исторического или искусствоведческого образования. Начать на антикварном блошином рынке может любой дилетант, готовый приобретать новые знания налету, в ходе торговли на рынке подержанных вещей[184].

Можно ли ждать исчерпывающей и надежной информации о том или ином товаре от торговца на блошином рынке? Ведь вещи курсируют на барахолке стремительно и хаотично. Они попадают в руки торговца из рук другого торговца или частного лица, обнаружившего на чердаке и в подвале своего или чужого дома вещи с неизвестной историей. Немало из этих товаров зачастую находили и все еще находят на свалках. Старинные предметы за короткое время могут проходить через несколько пар рук посредников, теряя по пути возможную аутентичную историю и обрастая «шумами» «глухого телефона». Мог ли Манни в течение нескольких дней получить или раздобыть надежную информацию о своих новых приобретениях из рук обладателей предметов, которые, в свою очередь, не очень представляли себе, что желают продать? Вряд ли.

При этом отменное качество его товаров и его достаточную информированность о них подчеркивали многие мои собеседники. Причины выгодного отличия в этом вопросе Манни от других коллег состояли в источниках пополнения им своего товарного ассортимента. Он еженедельно делал покупки на солидных аукционах, которые в ходе подготовки продаж собирали о своих лотах надежную информацию. Кроме того, он принимал участие в «ликвидации хозяйств»[185], если тотальной распродаже подлежали интерьеры роскошных вилл на берегах наиболее престижных баварских озер, богатые владельцы которых ушли в мир иной, не оставив после себя наследников, или наследники предпочитали поскорее продать унаследованный антиквариат. В таких случаях Манни брал на себя такую «ликвидацию» или, чаще, сопровождал в такой поездке знакомого аукциониста, чтобы выборочно купить что-нибудь в ходе экспертизы специалиста от аукционного дома, организовавшего скупку содержимого виллы. Именно после таких поездок на прилавке Манни появлялись удивительные, музейного уровня предметы.

Это не противоречит мнению некоторых его коллег, что он был великим мистификатором и выдумывал истории о происхождении предметов на ходу. Во-первых, не обо всех предметах Манни мог с уверенностью сообщить надежную информацию. Во-вторых, он мог включить фантазию, чтобы взвинтить цену на свой товар для случайного покупателя с хорошим кошельком.

* * *

Манни ясно различал «своих» и «чужих» клиентов. Это разделение людей на «ближних», связанных личными отношениями, и неведомых и потому опасных «дальних» происходит из доиндустриального, традиционного общества с низкой мобильностью населения, но, вопреки распространенному представлению, продолжает действовать и в обществе современном. В том числе и в сфере торговли. Дилемма торговца в традиционном обществе между моральной солидарностью с близкими и желанием материально выгодной сделкой затрагивает, например, и современные сетевые магазины, стремящиеся удержать «своих» клиентов с помощью бонусов, скидок и подарков[186].

Практикуемое Манни различение между «своими» и «чужими» снимает противоречия в рассказах о нем, поскольку «чужого» он мог провести, но со «своими» был болезненно честен. Он мог даже по собственной инициативе вернуть клиенту часть полученной суммы, если считал, что продал ему слишком дорого. При продаже Манни почти всегда мог предъявить покупателю справку о происхождении того или иного предмета на своем прилавке и о сумме приобретения и делал это добровольно, тем самым открыто показывая незначительность своей выручки от продажи. Так было и со мной, когда я совершил у него покупку, описанную в предисловии.

Ясного разграничения между «своими» и «чужими» Манни придерживался и в других вопросах. Он был щедр, великодушен и готов прийти на помощь близким, но мог заставить неосторожного клиента, повредившего дорогую вещь из его ассортимента, годами возмещать причиненный ущерб. В четком следовании принципу размежевания Манни доходил до несимпатичного, но логического конца: он не любил гомосексуалистов и голосовал за правую партию, занявшую наиболее жесткую позицию в отношении приема Германией большого контингента беженцев из африканских арабских стран.

От недоброжелателей Манни я слышал, что он больше интересовался самим процессом стремительной покупки и продажи по минимальным ценам, чем продаваемыми предметами. Кажется, он действительно утрачивал интерес к вещам, которые не продавались быстро. Притчей во языцех были и рассказы о том, что при каждой транспортировке предметов на блошиный рынок у него что-нибудь ломалось.

Манни продавал с небольшой наценкой – как правило, не более 10 %. После разорения товарищем по бизнесу в пятидесятилетнем возрасте он, дитя войны, панически боялся бедности. Но деньги, благодаря скорости оборота, у него всегда водились, и немалые.

Как-то он рассказал мне (и многим другим – Манни был известен как человек словоохотливый), что однажды в его квартире раздался телефонный звонок из полиции. Его спросили, не хватился ли он какой-либо пропажи. На недоуменный отрицательный ответ ему сообщили радостную весть: какой-то молодой человек нашел на автозаправке и принес в полицейский участок пухлое портмоне с документами Манни и четырехзначной суммой наличными. Манни был растроган и вознаградил нашедшего небольшой премией, более всего изумляясь честности молодого коммивояжера с очевидно небольшим доходом.

Работа на блошином рынке, видимо, структурировала его жизнь и привносила смысл в его одинокое существование. Как и других одиночек, его манили туда возможность общения и внимание со стороны окружающих. Ради этого можно было и присочинить, накапливая интересные истории в течение недели между днями работы рынка, тем более что, повторяя их, можно было и самому в них искренне поверить и спрятаться в них от горького одиночества, которое с возрастом, судя по рассказам его самых близких друзей, крепчало.

В общем, если попробовать интерпретировать нашего героя как явление, органичное для блошиного рынка, как его порождение, отражение и воплощение, то, возможно, все (или почти все) в причудливой мозаике фрагментарных воспоминаний и отрывочных рассказов о Манни встанет на свои места.

Русская икона, еврейская чарка

4 июля 2015 года выдался чудесный день – тихий, солнечный. В такие дни блошиный рынок живет особо насыщенной жизнью. Люди собираются в отпуск – следовательно, на рынке окажется больше обычного представителей особой категории продавцов. Это непрофессиональные, «частные» торговцы. Они привезут на продажу что-нибудь «ненужное» из домашнего хозяйства. Нечто давно отсортированное из активного употребления, но дожидавшееся своего часа для расставания, потому что связано с какими-то воспоминаниями из собственной жизни или принадлежало близким родственникам и хранит память о них: неполный сервиз, подвесной шкафчик для лекарств, свадебное платье бабушки, старомодная добротная обувь не по ноге никому из членов семьи. В общем, нечто, что сложено в чулане, на чердаке, в подвале или гараже. Наступает день, когда владелец собирается с духом и принимает разумное решение – освободить место и по возможности немного заработать.

Чаще такие решения принимаются весной – во время традиционной генеральной уборки квартиры или дома, летом – перед отпуском или сразу после него, в начале осени, когда потребность в деньгах становится более ощутимой. Такое время – лучшее для собирателей: за небольшую сумму, если повезет, можно найти редкие и ценные предметы. И приобрести их у непосредственных владельцев, без профессиональных посредников и дополнительных наценок. Поэтому и покупателей в это время на рынке больше. А в погожий день многие заглядывают сюда просто поглазеть, погулять, пообщаться. Правда, в эту пору особенно активны профессиональные перекупщики, с раннего утра стерегущие добычу и нападающие на «частных» торговцев первыми, чтобы затем выгодно перепродать скупленное. В такие деньки зевать нельзя.

* * *

Но мне в тот день не везло. Я кружил по рынку с раннего утра, но ничего не находил, ревниво поглядывая в сторону более удачливых посетителей. И часов в девять-десять решил отправиться к прилавку Манни, который в тот день раскладывался дольше обычного. И неудивительно. К нему постоянно кто-то подходил поздороваться, поболтать, попросить взглянуть на принесенный для продажи предмет старины, на только что купленное по дешевке золотое украшение или серебряную табакерку.

Когда я подошел, Манни еще заканчивал заполнять прилавок. Но пару интересных предметов на нем я все же заметил. Первой была серебряная стопка. Довольно крупная, русского серебра, старинной работы. Царское серебро на блошином рынке ценится и покупается охотно. Есть коллекционеры, специализирующиеся на русских серебряных предметах. Я покрутил чарку в руках и, когда Манни освободился, спросил цену. Она оказалась вдвое выше, чем спросили бы за такую же рюмку немецкой работы рубежа XIX – ХX веков.

Не уверенный в целесообразности покупки, я вертел чарку в руках, когда заметил в правом углу длинного прилавка русскую икону. Это была небольшая деревянная икона в серебряном окладе, в форме трехстворчатого складня. После того как в середине 1990-х у меня украли коллекцию русской церковной мелкой пластики, я к таким предметам стараюсь не подходить и в руки не брать. То ли из-за незалеченной травмы, то ли из страха не удержаться и снова начать собирать коллекцию. Но тут что-то меня заставило подойти к иконе, поставить на прилавок стопку, взять в руки складень.

Икона была хороша. Сюжета я точно не припомню, кажется, это была Казанская Божья Матерь со святыми. Миниатюрное письмо в строгановском стиле рукой опытного иконописца было в безупречном состоянии, оклад также являл собой образец работы крепкого мастера-ювелира. Перевернув икону, я увидел посвящение на русском языке, выполненное каллиграфическим почерком и датированное 24 декабря 1916 года. Икона была подношением господ офицеров к Рождеству своему командиру. Дата была историческая: фронт Первой мировой войны, последние месяцы существования Российской империи. До Февральской революции 1917 года оставалось два месяца, до прихода большевиков к власти – десять.

Мне не пришлось справляться о цене иконы. Ею постоянно кто-то интересовался. Манни просил за нее 1200 евро. Люди спрашивали, качали головой, отходили. Манни сам начал мне рассказывать о том, как эта икона ему досталась. Накануне он приобрел ее на аукционе. Манни всегда имел при себе толстую стопку бумаг, документирующих его покупки. На этот раз сопроводительные документы приобретенной иконы лежали на прилавке под ней. Это была справка на русском и немецком языках, полученная аукционистом от российского консульства в Мюнхене. О чем в ней рассказывалось, читатель узнает чуть позже.

* * *

Пока я читал справку, выяснял по просьбе Манни, насколько совпадают русский оригинал и немецкий перевод, у иконы обнаружился покупатель. Молодой человек, профессиональный антиквар, путешествующий по всему миру для удовлетворения заявок богатых коллекционеров-заказчиков, возвращался из Санкт-Петербурга, разочарованный бедностью блошиного рынка на Удельной. Он расспросил об иконе Манни, который, в свою очередь, дипломатично адресовал молодого человека ко мне: мол, «господин профессор» и эксперт по русской культуре лучше объяснит, что к чему.

Мило поболтав со мной о печальном состоянии российского рынка старины, молодой человек отошел в сторону, чтобы позвонить в США клиенту – собирателю икон. Получив от того добро на покупку, молодой человек вернулся к прилавку и спросил Манни о «болевом пороге» – о минимальной цене, по которой тот готов уступить икону. Манни скорбно задумался, пошевелил губами, якобы напряженно размышляя о неизбежной утрате, на которую он готов пойти, и назвал сумму – 750 евро. Это было более чем на треть дешевле первоначально названной цены. Счастливый покупатель с радостью выложил купюры, но Манни, я думаю, тем не менее остался в выигрыше. Стабильную циркуляцию товаров с небольшой прибылью он предпочитал более редким продажам с большим профитом.

* * *

Тем временем оказалось, что и серебряная чарка исчезла со стола. Она была в руках посетителя – профессионального торговца, который выбрал на столе несколько серебряных предметов. Он уже рассчитался с Манни и отходил от прилавка. Я высказал Манни сожаление по поводу этой потери.

– Так вы хотели ее купить? – спросил Манни и быстро окликнул нового владельца чарки:

– Продашь господину профессору?

– Почем? – моментально отреагировал тот.

Манни назвал сумму, выгодную торговцу, но все же ниже той, которую называл мне получасом ранее. Таково правило: коллегам назначать цену ниже той, которая спрашивается с обычных покупателей. В те времена Манни относил меня ко второй категории.

Став счастливым обладателем чарки, я поблагодарил Манни и отошел от прилавка. И тут же встретил Макса, театрального режиссера, иммигрировавшего в начале 1990-х годов из Киева. С Максом я познакомился на блошином рынке несколькими месяцами раньше.

– Русское серебро! – похвастался я.

– Русское? – саркастически усмехнулся Макс, что-то пробурчал себе под нос и почему-то быстро сменил тему. Мы шли с ним к центру блошиного рынка, когда он резко свернул к постоянному торговцу на неизменном месте, который нас когда-то и познакомил. – Расскажи Игорю, какое это русское серебро!

– Шолом! – приветливо окликнул тот нас и, повертев несколько секунд чарку в руках, с уверенностью сказал: – Ритуальная еврейская рюмка «киддуш»[187].

Прав был Манни, который часто повторял, послушав эксперта по поводу того или иного предмета: век живи – век учись.

* * *

В тот день, о котором я рассказываю, я еще не планировал всерьез книгу о блошином рынке. Поэтому специального дневника не вел, предметы не фотографировал. Но в тот вечер я – в виде исключения – сделал запись в дневнике, который вел в процессе исследования о советской танцевальной самодеятельности: «4.07. Блошиный рынок: складень полковника Глушковского». Если бы я был настроен на будущий проект, я бы попросил у Манни разрешения сфотографировать сопроводительные бумаги. Думаю, он бы мне не отказал. Но мне тогда это и в голову не приходило.

Память – штука предательская. Она делает тебе подножку там, где этого не ждешь. Как тут не вспомнить первые фразы из эссе Иосифа Бродского «Меньше единицы»:

По безнадежности все попытки воскресить прошлое похожи на старания постичь смысл жизни. Чувствуешь себя, как младенец, пытающийся схватить баскетбольный мяч: он выскальзывает из рук[188].

Я помню, что история, прочитанная мной в тот день в консульской справке, стала для меня потрясением. Но у меня, скорее всего, не было сомнения по поводу того, что я ее без усилий найду: вероятно, в документе был указан доступный источник информации. По легкомыслию я его тогда не зафиксировал. Теперь я не могу восстановить в памяти не только сюжет иконы, но и выходные данные биографического справочника и детали содержащейся в нем истории. Даже фамилии владельца иконы мне не дано восстановить. Потому что в тот июльский день я, вероятно, записал ее с ошибкой. Сколько я ни обращался к коллегам – специалистам по истории царской армии в годы Первой мировой войны и белой армии во время войны Гражданской, вердикт был неумолим: ни в той ни в другой армии полковник по фамилии Глушковский не значился.

* * *

То, что я в силах воспроизвести, – это лишь какие-то обрывочные сведения, прочитанные в спешке посреди толчеи у прилавка Манни. Владелец иконы, подаренной ему на Рождество 1916 года, сделал военную карьеру в императорской армии. После революции и Гражданской войны 1917–1920 годов он эмигрировал из России. Он оставался непримиримым противником советской власти, был активным деятелем Русского общевоинского союза, созданного в 1924 году в эмиграции бывшим главнокомандующим русской армией Петром Врангелем[189].

В 1945 году он оказался в американском лагере для военнопленных под Мюнхеном, организованном в одном из бывших внешних филиалов Дахау. Узнав, что американские власти собираются передать его советским союзникам, он бросился под колеса поезда лагерной узкоколейки. Более всего меня потрясло последнее обстоятельство. Человек, пронесший через все злоключения «эпохи тотальных войн», или «31-летней войны» (Эрик Хобсбаум) 1914–1945 годов, подаренную сослуживцами икону, скорее всего, был глубоко верующим. Какой же ужас должен был испытывать православный христианин перед возможностью оказаться в руках заклятых врагов – советских властей, чтобы предпочесть этой участи грех самоубийства!

И я держал в руках – привилегия посетителя блошиного рынка, недоступная музейному экскурсанту, – принадлежащую ему вещь, как бы прикоснувшись тем самым к его руке, поприветствовав его с помощью предмета-посредника. Жаль, что история полковника для меня утрачена. Ну что ж, запишем ее в разряд потерь, которые на блошином рынке случаются часто. Но об этом – в свой черед.

* * *

Зато в тот же день я оказался обладателем другого предмета с не менее драматичным историческим фоном. Русская чарка оказалась еврейской праздничной стопкой для употребления вина по праздникам и субботам. Выполненная в форме усеченного конуса диаметром 2,5 сантиметра в основании и 4,2 сантиметра по верхнему ободу, высотой 4,7 сантиметра, объемом 35 миллилитров и весом 25 граммов, она украшена выгравированными вручную растительными узорами в треугольных рамках (см. ил. 23, вкладка). Согласно клеймам на дне рюмки, она была произведена из серебра 84-й золотниковой пробы (875-й метрической пробы) в Москве (изображение Георгия Победоносца) в 1881 году. Этот год стал, как известно, поворотным в истории российского еврейства. После убийства Александра II народовольцами 1 марта 1881 года по стране пронесся слух о том, что это – дело рук евреев. Вслед за тем в 1881–1882 годах по 166 населенным пунктам юго-запада России – основного места проживания российских евреев – прокатилась волна погромов. Их следствием стало радикальное изменение государственной политики по «еврейскому вопросу» в сторону большей дискриминации и сегрегации еврейского населения. Ответом были массовая эмиграция российских евреев из империи, преимущественно в США, в ходе которой за четверть века Россию покинуло 2 миллиона иудеев, и движение еврейской молодежи в русскую революцию[190].

Держа в руках ритуальную рюмку, я думаю: успел ли ее владелец благословить вино в начале седера – главной трапезы в первый день Песаха в 1881 или 1882 году, или один из киддушей был прерван разъяренной толпой? Я словно встречаюсь с Хазановыми, моими дорогими стариками, родителями моей матери, и вступаю с ними в мысленный диалог. Что думали о своей судьбе и будущем своих детей их родители, российские подданные иудейского вероисповедания, в годы и десятилетия, когда в приверженности прошлому – традиции – виделся единственный островок надежности, стабильности и порядка посреди зыбкости и ненадежности сегодняшнего и завтрашнего дня? Что ни говори, а контакт с предметами с блошиного рынка, в том числе тактильный, меняет оптику общения с прошлым, разрушает дистанцию между настоящим и былым, научает иначе относиться к истории: интимнее и эмоциональнее, как к чему-то близкому, что всегда с тобой, как к части тебя самого.

ГЛАВА 3. ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА БЛОШИНОМ РЫНКЕ

Во время любой экскурсии по чужому городу визит на блошиный рынок может стать желанным развлечением.

Из путеводителя «Лучшие антикварные и блошиные рынки Европы»[191]

Функции блошиного рынка

Поскольку блошиный рынок в первую очередь является местом купли-продажи, представляется, что он, прежде всего, выполняет экономические функции. А так как объектом торга на нем являются подержанные вещи за относительно низкую плату, кажется, что он является рынком для материально наиболее слабых групп населения, позволяя им свести концы с концами. Это стереотипное представление, действительно удерживающее многих от посещения толкучек из чувства неловкости, справедливо лишь отчасти.

Да, здесь представлены и бедность, и благотворительность для бедных. Многие профессиональные старьевщики являются мигрантами, не имеющими иной работы. Но и местные торговцы зачастую люди небогатые. Наблюдение Бинни Киршенбаум об американских «работниках» блошиного рынка вполне применимо и к их немецким коллегам:

Торговцы чаще всего маленькие люди, которые не могут позволить себе настоящей лавки. Сам размер аренды уже останавливает, не говоря о других связанных с этим расходах. Прилавок на блошином рынке стоит недорого, и не нужно выплачивать помесячную аренду, если продаешь всего один-два дня. Таким способом могут немного подзаработать и другие люди в тяжелых обстоятельствах[192].

То же касается и многих покупателей на блошином рынке. Но не только возможность совершать выгодные покупки, не подвергая риску скудный домашний бюджет, но и желание помочь какой-нибудь нуждающейся старушке может быть стимулом для посещения блошиного рынка и приобретения какой-нибудь мелочи.

Строго говоря, блошиный рынок в значительной степени – историческое порождение миграции и бедности. Знакомый каждому резон расставаться с ненужными вещами во время смены места жительства уходит корнями в массовую практику миграции XIX – ХX веков. Отправляясь в дальние страны, невозможно было взять с собой весь домашний скарб. Жизнь на новом месте начинали налегке, после распродажи имущества соседям, прежде чем покинуть родные места в поисках лучшей доли[193].

* * *

Но функции современного рынка бывших в употреблении вещей гораздо разнообразнее товарообмена между малоимущими продавцами и покупателями:

Для посетителей, а также большой части торговцев коммерческие мотивы являются лишь частным аспектом привлекательности… блошиных рынков. Они, кажется, отличаются особой, неповторимой атмосферой, которая воспринимается посетителями как противоположность миру принудительных требований трезвой повседневности и в которой важную роль играет определенный горизонт представлений. Его можно описать, помимо прочего, такими понятиями, как спонтанность и чувство общности[194].

На первом плане посещения блошиного рынка в большей мере находятся ожидания и типы поведения, относящиеся к досугу. Блошиный рынок создает – и представляет собой – «приватную общественность»[195], противовес будничной рутине, место альтернативной коммуникации, свободного времяпрепровождения и «сценического действия»[196]. Блошиный рынок во второй половине ХX века – место бегства от одиночества, порожденного все более анонимной жизнью в мегаполисах[197].

Блошиный рынок выполняет функции, характерные для любого института приватной общественности. Все они расположены в зоне между приватной микросферой семьи и домашнего хозяйства, с одной стороны, и общественной макросферой работы, официальной культуры и индустрии развлечений – с другой. Подобно увлечению аквариумными рыбками, выращиванием цветов на садовом участке, скачками и другими азартным играми, блошиный рынок помогает организовать досуг, структурировать повседневность, наладить недостающие источники коммуникации с соратниками по увлечению, соединить отдых с трудовыми усилиями, какие в той или иной форме и степени предполагает любое хобби[198].

Блошиный рынок предоставляет все эти возможности организации приятной альтернативы привычным, зачастую опостылевшим будням. Уже сам торг как органичная часть института купли-продажи вещей из вторых рук представляет собой форму альтернативной коммуникации, невозможной в обычном магазине:

Акт «торга» придает здесь покупке развлекательно-игровые компоненты и тем самым приближает его к организации свободного времяпрепровождения. К тому же с помощью «торга» потенциальный покупатель получает возможность вырваться из привычек, более или менее усвоенных в обычном торговом поведении, и сформулировать собственную оценку товаров[199].

* * *

Досуговая функция рынка подержанных вещей не ограничивается мотивом коммуникации. Спонтанность, стихийность, непредсказуемость блошиного рынка превращает его для многих, в том числе для авторов этой книги, в источник сильных эмоций. Эту функцию блошиного рынка особо подчеркивают туристические путеводители:

Торговцы и продавцы антиквариата сменяют друг друга, постоянно меняется ассортимент товаров – да и состав посетителей никогда не повторяется. Здесь встречается все – от сенсационной находки до мусора. Этот эффект неожиданности превращает каждое посещение блошиного рынка в маленькое приключение…[200]

Наличие путеводителей по блошиным рынкам свидетельствует и о туристическом аспекте среди его функций, также связанных с отдыхом, в данном случае – с отпуском. Вот что сказано в одном из них:

Тот, кто хочет привезти домой нечто большее, чем обычный сувенир из отпуска, может раздобыть на одном из многочисленных блошиных рынков «трофей» или нечто типичное для страны отдыха. Во время любой экскурсии по чужому городу визит на блошиный рынок может стать желанным развлечением[201].

Досуг на блошином рынке может быть более или менее организованным. Максимально структурированное и дисциплинированное времяпрепровождение характерно для профильных собирателей. О них речь шла в другом месте[202] и еще пойдет в другом контексте[203]. Другой распространенный тип посетителя блошиного рынка – «охотник», в терминологии Себастиана Минца, ищет удачной, дешевой покупки редкого предмета, заранее ему не известного, – и таким образом удовлетворяет охотничий инстинкт, потребность искателя приключений в адреналине.

Многочасовая прогулка на свежем воздухе по блошиному рынку для страстных его поклонников – будь то коллекционеры, «охотники» или просто фланирующая, но не покупающая публика – является, кроме того, моментом совмещения приятного с полезным, любимого развлечения с неутомительными физическими нагрузками.

Однако блошиный рынок имеет не только родовые черты сходства с другими институтами досуга, но и ряд особенностей, характерных лишь для некоторых видов хобби или исключительно для него. В отличие от многих увлечений покупки на блошином рынке могут не только обременять семейный бюджет, но и, напротив, пополнять его. Именно эта особенность блошиного рынка роднит его с другими формами активности на теневом рынке труда и с некоторыми видами досуга, например с работой в саду или любительством в различных ремеслах. Радость покупки без существенной нагрузки для кошелька приводит многих на блошиный рынок.

* * *

Но есть у блошиного рынка и уникальная функция – спасение от уничтожения артефактов быта прошедших времен. Эта весьма специфическая, как мы еще не раз увидим, форма обращения с прошлым описывается многими его посетителями и исследователями как «особая атмосфера», «встреча с духом прошлого» или «музейное своеобразие» блошиного рынка. «Блошиный рынок – это поиск смысла, поиск собственного прошлого, того, что осталось. Он является также окном в прошедшие дни, предоставляет любому возможность уловить дух былых эпох»[204]. Для счастливчиков, с ностальгией вспоминающих безоблачное детство, блошиный рынок – не только встреча с чужими эпохами, но и возможность окружить себя предметами из собственного прошлого.

Прелесть и специфика встречи с прошлым – не важно, чужим или своим – на блошином рынке в значительной степени связаны с ассортиментом товаров повседневной массовой культуры. Предметы, которые в особой степени стали материальным воплощением эпохи и отличаются исключительной редкостью, выставлены в музеях, «вещи же, которые еще лишь приближаются к этому, находятся на блошином рынке»[205]. Это вещи, не связанные с великими событиями и личностями – по крайней мере, нам об этом, как правило, неизвестно. Здесь преобладают старые и старинные вещи каждодневного пользования, невысокого статуса и относительно недолговечные – зонтики и перчатки, посуда и ночные горшки, вазы и столовые приборы, коробочки для шитья и безделушки с дамского столика, курительные принадлежности и головные уборы, прогулочные трости и очки и т. д. и т. п. Кроме того, здесь встречаются следы прошлого, уцелевшие чудом, так как они изначально предназначались для мимолетного использования, – старинные бутыли, флаконы от лекарств и духов, коробки и банки для кофе, чая, конфет. Ну разве это заурядная находка – полукилограммовая фаянсовая круглая коробка из-под черной икры из магазина братьев Елисеевых, с царскими орлами, полученными на выставках медалями и четырехзначным (!) московским телефонным номером?! Конечно, этот предмет, обладателем которого я когда-то был, – не уникальный экземпляр, а продукт массового и дешевого производства, но возраст в сочетании с низким статусом «упаковки» превратил его в настоящий раритет.

Блошиный рынок спасает именно такого рода артефакты. Он создает уникальные, на один день, музеи разномастного быта под открытым небом или в публичном крытом пристанище[206]. Но, в отличие от обычного музея, его экспонаты можно пощупать, повертеть в руках, обсудить с владельцем и приобрести. Встреча с прошлым не требует от посетителя солидных стартовых знаний в области истории, искусствоведения и вспомогательных исторических дисциплин, но обещает возможность их постепенной аккумуляции.

* * *

Вот как описал специфику предметов старины на блошином рынке и его спасательную функцию в их отношении немецкий социолог Гюнтер Винтер:

Их запланированная экономическая биография предусматривает… что после более или менее краткого срока использования они будут заменены чем-то новым (более модным, высококачественным или технически передовым), что анонимно и без всякой истории займет их место…

От такого бесследного исчезновения барахолка защищает не только тот или иной отдельный продукт популярной культуры (потребления). Воспринимая устаревшие или сильно устаревшие (по отношению к «здесь» и «сейчас») предметы повседневного пользования как свои товары, она применяет определенную систематику и изобретательность, чтобы заново открыть предметы такого рода, законсервировать их, отреставрировать и «отполировать» до статуса антиквариата, предназначенного не только для тощего кошелька и/или непритязательного вкуса[207].

Таким образом, блошиный рынок выполняет множество самых разнообразных функций, соединяя коммерческие и некоммерческие намерения, профессионалов и любителей, собирателей и «охотников». И, что особенно важно с точки зрения историка, он является одним из самых демократичных способов обращения с прошлым, выставляя «современную историю на продажу, которой каждый может с радостью предаться»[208].

Ответ на вопрос о функциях блошиного рынка многое объясняет в причудливой пестроте и калейдоскопической переменчивости его публики.

Кого тянет на барахолку?

Первая половина дня за прилавком дает возможность наблюдать за тысячами людей, проходящих мимо. На блошином рынке обычно бывает ощутимо больше чудаков и странных типов, чем встретишь на улице.

Это естественно – ведь кто-то должен носить все эти хипповые тряпки, башмаки ретро и ткани батик, что продаются на блошином рынке. У здешней публики можно подсмотреть интересные идеи для индивидуального, альтернативного стиля. Словно ковер, мимо тебя проплывают в неторопливом темпе блошиного рынка татуировки, пирсинг, пестрые волосы и тряпки. Время от времени, если повезет, от этого живого произведения искусства отделяется некто и всплывает в качестве потенциального покупателя у нашего прилавка. Танец вкусов, стилей, знаний и тайных знаков, денег, спроса и предложения начинается.

Старый «мерседес» Петера, может статься, опять сможет бегать благодаря бывшему в употреблении приводному ремню. Коммуналку Лизы украсит дуговая лампа, а фрау Крумбигель действительно раздобудет редкую терку для своего послевоенного кухонного комбайна.

Блошиный рынок – самое живое отражение нашего общества, его потребностей, запросов, тенденций и, не в последнюю очередь, его причуд и пограничных областей. Порой хоть деньги бери в этот паноптикум, сверкающий всеми красками[209].

Яркое описание публики в пособии Себастиана Мюнца для начинающих торговцев и покупателей блошиного рынка отчасти уже дает объяснение, почему туда тянет далеко не всех. Расхожий стереотип о рынке старых вещей как о странном месте сборища чудаков и маргиналов отпугивает многих. Даже вполне прогрессивного и заядлого мюнхенского книголюба, тратящего на приобретение книг значительную часть скромной пенсии, я не смог заманить на блошиный рынок восторженными рассказами о почти даровом книжном антиквариате. Представление о том, что на толкучке можно удовлетворить только экзотические запросы владельца разваливающегося автомобиля или древней кухонной техники, справедливо лишь отчасти. Лицо блошиного рынка действительно в значительной степени определяют те, кто не желает расставаться со старыми, ставшими родными вещами и готов их латать и подновлять вновь и вновь. Но не только они.

* * *

Его посещают те, кто из-за стесненности в средствах вынужден пользоваться предельно дешевыми предметами быта и обихода с поправкой на их возраст и поношенность, – студенты, пенсионеры, мигранты. Последняя категория, преимущественно африканского происхождения, стала очень заметна с 2015 года, когда Германия открыла двери для массовой миграции из зоны военных действий в Северной Африке. К услугам блошиного рынка прибегают и по ситуативной надобности, когда во временном жилье, снятом в связи с краткосрочной сменой места работы и жительства, отсутствует посуда или кухонная утварь, с которой затем, покидая это место, не жаль будет расстаться.

Эти же категории посетителей блошиного рынка и по тем же мотивам составляют часть «частных», непрофессиональных торговцев, нуждающихся в пополнении тощего кошелька или желающих избавиться при переезде с квартиры на квартиру от обузы домашнего скарба, возможно уже сменившего нескольких владельцев и даже приобретенного на одной и той же барахолке.

Блошиный рынок может быть местом работы. Например, для старьевщиков, часто из пожилых турок, которые сбывают здесь потрепанную одежду, стоптанную обувь, ржавые скобяные изделия и инструменты, казалось бы, действительно годные только для свалки. Однако именно у них радостно выуживают редко встречающиеся запчасти к своей старомодной технике и мебели чудаковатые субъекты.

Сюда приезжают также специалисты по «ликвидации домашних хозяйств», чтобы с машины быстро сбыть бытовые вещи из дома или квартиры, обитатели которых по какой-то причине покинули их. Среди картонных ящиков, сложенных на земле перед фургоном «ликвидаторов», снует, как на муравьиной куче, самая пестрая толпа, какую только можно себе представить. Молодые африканские женщины соседствуют здесь с седыми европейскими мужчинами и китайскими торговцами-посредниками, выполняющими в Германии поручения богатых клиентов из Поднебесной. Барахолка влечет к себе и бедную пенсионерку, и солидного коллекционера.

* * *

Не только едва выживающие, но и более удачливые торговцы с толстыми кошельками работают здесь. Профессиональные антиквары совершают тут покупки по умеренной цене предметов коллекционирования и старины для последующей перепродажи. Здесь удовлетворяют свою страсть коллекционеры, которые, не скупясь, приобретают экспонаты для профильной коллекции и в фонд обмена с другими собирателями.

Блошиный рынок становится местом приключений и возбудителем охотничьего азарта, как для нас с Наташей. Здесь придирчиво проверяют стойки с одеждой мировых брендов, когда-то заполнявшей гардеробы богатых мюнхенцев, те, кто сопротивляется моде и ищет или нашел свой оригинальный стиль. На барахолке встречаются представители респектабельных слоев общества, сохранивших с нищей студенческой юности привычку – или подсевшие в 1970-х на моду – покупать подержанные, но качественные вещи «допластикового» периода[210].

Все эти категории посетителей блошиных рынков – ранние пташки. Значительно позже, ближе к полудню, рыночная публика пополняется теми, кто пришел сюда ради общения и отдыха. Здесь люди легко вступают в общение, сразу переходят на «ты», обращаются по имени, свободно торгуются, рискованно шутят. Но эти отношения не распространяются за границы рынка. Здесь спасаются от одиночества старики.

Днем публика становится более пестрой. В толпе продавцов и покупателей рядом оказываются студенты и профессора, коллекционеры с туго набитыми кошельками и пенсионеры, собирающие мизерную сумму для похода за продуктами в дешевый сетевой магазин, молодые люди, откладывающие деньги на очередной отпуск, и пожилые антиквары и торговцы, закрывающие дела и распродающие складские остатки. Среди «нормально» одетых посетителей все чаще мелькают типы, вслед которым невольно хочется обернуться. Гуляя по блошиному рынку или сидя за прилавком продавца, мне приходилось наблюдать и семидесятилетних хиппи, и седых рокеров, и семейные пары в трахтах – баварских национальных костюмах, и трансвеститов, и даже трансвеститов в трахтах.

Летом, особенно перед отпуском и после возвращения из него, публика на блошином рынке плотнее и пестрее. Зимой и во время летнего отпуска она заметно редеет или, в непогоду, совсем исчезает. На ее состав на одном и том же блошином рынке, при прочих равных условиях, влияет открытие или, напротив, закрытие других популярных рынков, барахолок, антикварных и коллекционных бирж в городе и округе.

* * *

Из сказанного становится очевидным, что люди приходят сюда с совершенно разными намерениями. И конечно же, приведенное выше перечисление основных категорий посетителей блошиного рынка весьма условно. Чаще действует ансамбль нескольких мотивов, которые приводят туда человека.

Но из бесед со многими торговцами и постоянными клиентами блошиного рынка у нас сложилось устойчивое ощущение, что приход на него как на место работы, страсти, хобби и отдыха зачастую был связан с резким переломом в биографии. Это могли быть острые финансовые проблемы, как случилось с Манни в пятидесятилетнем возрасте, или потеря работы, или проблемы со здоровьем, заставившие расстаться с привычным образом жизни, или эмиграция (в том числе из бывшего СССР), забросившая в чужую страну. Включение в жизнь блошиного рынка, как правило, было вызвано обрывом прежней жизни и означало начало с нуля. При этом блошиный рынок мог и до этого момента быть местом знакомым, куда человек ходил еще ребенком с отцом-антикваром или дядей-коллекционером. А мог и стать делом жизни в связи со счастливым случаем, который привел туда человека в зрелом возрасте впервые и совершенно неожиданно.

Как бы то ни было, блошиный рынок – место особенное. Нигде не встретишь столь неструктурированную толпу, такое общество без социальных границ, такую анонимную массу. Вместе с тем нигде не вступишь в контакт с людьми так легко. Нигде не узнаешь об обществе так много, если запасешься терпением и сосредоточишь внимание, – о богатстве и бедности, о связях и конфликтах между поколениями, о предрассудках и страхах, о коммуникации и одиночестве, об отношении к прошлому и об ожиданиях будущего.

Потери и находки

Блошиный рынок – это прямо-таки синоним для дикого нагромождения вещей, это собирательное понятие для всего дешевого, старого, подержанного и все же зачастую прекрасного. Это категория остаточного, презираемого, ставшего излишним и тем не менее – или именно поэтому – притягательного, кричащего, пестрого и вожделенного. Он парадоксален, как многое, и многослоен, как немногое другое[211].

К феноменам, превращающим блошиный рынок в пространство азартной охоты, принадлежат не только радость находки, но и риск потери, горечь утраты. Многие предметы, что попадают на толкучку, редки, иногда уникальны. Пути, приводящие ту или иную вещь на барахолку, причудливы. Когда кто-нибудь из родных, друзей или знакомых под впечатлением от наших рассказов спонтанно просит привезти с блошиного рынка «что-нибудь такое же, мы переглядываемся в замешательстве. Не только то, что было когда-то изготовлено на заказ в единственном экземпляре, но и старые предметы массового производства под грузом времени и обстоятельств – моды, войн, странствий и детских проказ – превратились в редкие и дорогие предметы собирательства. То, что когда-то повезло приобрести на блошином рынке, можно больше никогда не встретить. Поэтому случаи, когда по какой-то причине упустил вещь, которая плыла к тебе в руки, остаются в памяти болезненной царапиной, порой ноющей долгие годы.

* * *

Первый такой случай произошел со мной в Тюбингене, старинном университетском, студенческом городе. В зимний семестр 2002/03 года, в 425-ю годовщину одного из старейших университетов Европы, мне посчастливилось преподавать в нем. Как-то зимой я случайно оказался на большом городском празднике в честь двух из множества тюбингенских партнеров – Перуджи и Экс-ан-Прованса. Весь старый город по этому поводу превращается в огромный рынок, над которым гудит многоязыкая речь и льется наперебой музыка уличных исполнителей. Сочатся ароматы итальянских и французских сыров, вин, хлебов, мясных и рыбных копченостей. Глаз радует и утомляет буйство красок тканей и кож, китч сувениров и обаяние изделий народных промыслов. Чего на таких рынках не бывает – так это продажи подержанных и антикварных вещей. Впрочем, в то время я еще редко и бессистемно посещал блошиные рынки, относился к ним довольно отстраненно, чувство некоторой брезгливости от концентрации бывших в употреблении вещей превалировало над любопытством.

В тот день меня привела на тюбингенский рынок задача найти брошь или заколку для дамского палантина. Взгляд был заточен на прицельный поиск и поэтому, наверное, наткнулся на странную вещицу, какую я не встречал раньше и не смог найти позже, сколько ни искал. На прилавке с тканями и бижутерией приютилась маленькая настольная витрина. Под ее стеклом, среди не привлекших моего внимания украшений, лежала небольшая брошь или заколка в форме кинжала. Клинок был выдвинут из золотых ножен, усыпанных мелкими разноцветными каменьями. Рукоятку покрывала изысканная гравировка. Насколько я могу теперь судить, это была выдающаяся ювелирная работа. Владелица витрины, респектабельная пожилая дама, не спеша, негромко и с достоинством пояснила, что это французская булавка для мужского галстука середины XIX века. Вещица была совершенно непригодна для украшения палантина поверх дамского пальто, а ее цена, в действительности вполне приемлемая, не соответствовала моим бюджетным планам. Да и искомой суммы в моем портмоне не было. Преодолевая доводами разума желание добежать до ближайшего банкомата и вернуться на рынок за экзотической покупкой, я отошел от витрины.

Но мысль о том, что я допускаю ошибку и упускаю шанс, подспудно сверлила меня. На следующий день я приехал на рынок в решимости исправить вчерашнюю оплошность. Но пожилой дамы ни в тот день, ни на других городских праздниках, рынках и барахолках Тюбингена я больше никогда не встречал. Не мог я найти и ничего похожего на французскую булавку ни в Париже, ни в Берлине, ни Базеле, ни в Вене.

* * *

Для меня это был важный урок поведения на блошином рынке: внимательнее прислушиваться к себе, больше доверять первому впечатлению, не наступать на горло интуиции. И еще я думал потом неоднократно о том, как мне повезло, что меня в увлечении блошиным рынком безоговорочно поддерживает Наташа. Будь она тогда рядом, заколка, скорее всего, украшала бы сегодня мой галстук. Впрочем, возможно, именно под грузом той потери я стал изредка приобретать галстучные булавки в качестве памятных сувениров о новых путешествиях. Весьма скромных, почти банальных по сравнению с тюбингенской находкой. Но несостоявшаяся покупка до сих пор не оставляет меня в покое и подспудно стимулирует новые поиски.

Согласно китайской мудрости, умный человек – не тот, кто не совершает ошибок, а тот, кто их не повторяет. Вероятно, я все же не умен. Потому что время от времени я вновь попадал на блошином рынке в ситуацию, аналогичную тюбингенской. Конечно, у каждого завсегдатая барахолки бывают дни фатального невезения. Так случалось и у нас с Наташей во время совместной «охоты» на толкучках. Помню день, когда на первом круге по блошиному рынку на Петерсплатце в Базеле мы отметили несколько интересных предметов, приобретение которых решили отложить до повторения маршрута. Каково же было наше разочарование, когда, совершая второй круг по рынку, мы не нашли ничего из понравившегося – все исчезало с прилавка буквально за пару минут до того момента, как мы с возраставшим волнением подходили к тому или иному торговцу.

– Продано! – качая головой, подтверждали продавцы раз за разом.

Иногда для потери можно найти разумное объяснение, поддержав тем самым и себя, и друг друга. Иногда разумные аргументы не срабатывают. А порой за потерей следует триумф находки. Таких историй впереди у читателя немало. В этом месте ограничусь лишь парой примеров утрат на блошином рынке.

Когда-то, в самом начале нашего совместного увлечения блошиными рынками, Наташа нашла на прилавке базельского торговца красивую, в форме раковины, массивную серебряную пудреницу из Варшавы межвоенного периода с характерной гравировкой в растительном стиле. Мы решили отложить ее до следующего круга, а потом почему-то о ней забыли. И спохватились, уже уйдя с рынка. На следующей неделе торговец не приехал на рынок, а через две недели пудреницы у него уже не было. Мой принципиальный аргумент, задним числом выдвинутый против несостоявшейся покупки, был таков: было видно невооруженным глазом, что дарственная надпись на пудренице на немецком языке сделана поверх предыдущей, стертой.

– Еще не хватало нам, – восклицал я, – иметь дома немецкий «сувенир» из Варшавского гетто!

Может, мое подозрение по поводу происхождения злополучной пудреницы ошибочно, но Наташа со мной согласилась.

* * *

В основе другой потери на блошином рынке изначально лежал разумный аргумент. В какой-то момент, когда мы были уже опытными и отчасти пресыщенными посетителями «блошек», мы сказали друг другу перед расставанием в Базеле, что хватит покупать все, что нравится. Я решил строго следовать договоренности и, похоже, перестарался в первый же визит в одиночку на Петерсплатц. Почти сразу по приходе на рынок я увидел на столе у постоянной продавщицы порой интересных, но, как правило, непомерно дорогих предметов симпатичную бронзовую чернильницу в стиле модерн начала ХX века, с характерным узором в виде переплетающихся причудливых колец, известным как «удар бича», и рельефным изображением выводка мордастеньких щенков. На этот раз продавщица явно продешевила с оценкой чернильницы и назвала мне смешную цену.

– Ну и зачем мне она? – с деланым равнодушием пробормотал я и прошел мимо на деревенеющих от подспудного ощущения ошибки ногах.

На противоположном конце рынка за маленьким прилавком стояла женщина лет семидесяти, с надменным выражением лица. Как правило, она приходила на блошиный рынок с дюжиной старых, довольно потрепанных предметов интерьера первой половины ХX века и быстро сворачивала торговлю. На этот раз на ее столике стояла пара настольных ламп и лежало две фоторамки. Одна из рамок привлекла мое внимание: она была рассчитана на четыре фотографии различного формата. Задняя сторона рамки открывалась с помощью двух характерных для конца XIX века разводящихся в стороны металлических рычажков. По тонкой латунной раме, первоначально принятой мной за гипсовую, чередовались лилии – излюбленный цветок в орнаментальном репертуаре эпохи ар-нуво – изображенные из двух перспектив, сверху и сбоку. Цена меня вполне устраивала, да и поторговаться можно было для приличия.

Я крепко держал рамку в руках, решительно настроенный на покупку. Постукивал ногтем по раме, определяя материал, и ждал своей очереди: к настольной лампе приценивался мужчина. Я решил поддержать торговку и похваливал ее товар. Но в решающий момент она изменила цену на лампу: резко повысила ее. Это нарушение правил блошиного рынка. Первоначальную цену принято снижать, а не взвинчивать. Растерявшемуся мужчине она объяснила свое странное поведение недоразумением:

– Я думала, речь идет о второй лампе!

Потенциальный покупатель чертыхнулся и пошел прочь.

Настал мой черед. Я предложил цену, на пару франков ниже ее исходного предложения. И вдруг не поверил ушам своим: продавщица назвала цену вдвое выше прежней, а на мое недоумение возразила привычной фразой:

– Я думала, речь идет о второй рамке!

Сраженный эффектом дежавю, я побрел прочь. Но через несколько минут вернулся: предмет стоил того, чтобы не давать воли обиде. На столе сиротливо лежала одна-единственная рамка – увы, не та, которую я вожделел. Спонтанно я поспешил к прилавку с чернильницей, чтобы исправить хоть одну ошибку. Но было поздно. О том дне я до сих пор вспоминаю со щемящим чувством: не всегда рациональные аргументы важнее интуиции и эмоций.

* * *

Третий случай, в котором потеря не была фатальной, а история имела счастливый конец, произошел в Тюбингене десятилетие спустя после первой потери. На этот раз со мной туда приехала Наташа. Разузнав в интернете, что к чему, мы, начинающие следопыты «блошиного дела», отправились на барахолку на подземной парковке крупного универсального магазина. По пути, обуреваемые энтузиазмом, еще не проверенным временем и испытаниями, мы за бесценок приобрели огромную и тяжелую керамическую лампу из ликвидированного рыбного ресторанчика. (Лампа дважды курсировала со мной во Франкфуртский аэропорт, прежде чем была допущена на борт и украсила нашу кухню.)

Среди всякого домашнего барахла, разложенного на бетонном полу подземной парковки, я выудил латунный карманный компас известной лондонской фирмы Stanley (см. ил. 24, вкладка). Прибор был создан для ориентации не только в пространстве, но и во времени: крышка, под которой скрывался компас, выполняла функцию солнечных часов. Хозяйка компаса хотела за него 30 евро (как выяснилось позже, цена компаса была вполне адекватна). Мы решили подумать, стоит ли делать эту покупку. Но так и не подумали, замотались среди прилавков, стоек и подстилок со старьем и вспомнили о компасе, сидя в кафе над подземной парковкой и уплетая горячие брецели с кофе. Не сговариваясь, мы ринулись вниз, на опустевший паркинг.

До следующей барахолки оставалось две недели, превратившиеся для нас обоих в томительную бесконечность. Но мы помалкивали, еще не очень догадываясь, что в равной мере становимся фанатами блошиного рынка. Шансы, что та же торговка появится вновь и прихватит на рынок компас, были минимальны. Через две недели мы влетели в подземный гараж и ринулись туда, где в прошлый раз видели продавщицу компаса. Она оказалась на месте, компас мирно покоился среди всякой всячины.

– Сколько? – с ходу выпалила по-немецки Наташа, никогда ранее не говорившая на этом языке.

– Тридцать, – ответила женщина.

– Двадцать пять! – возразила Наташа, и я понял, что втайне от меня она готовилась к этому диалогу. Сошлись на 28 евро.

Компас стал подарком мне на день рождения и украшает мой кабинетный стол. Нам продали его не с фирменным футляром, а с самодельным. Значит, компас для кого-то был так дорог, что для него не поленились специально сшить неказистый, но прочный кожаный футляр. Предмет намекал на историю, которую тщательно скрывал. Тогда-то мне впервые и пришла в голову мысль написать выдуманные истории невыдуманных вещей. Это был первый подход к замыслу книги, которую держит в руках читатель.

Новый «лоцман»: Ники

Как мы уже писали, в какой-то момент у меня созрел план написать книгу о блошином рынке при участии Манни в качестве эксперта в области торговли антиквариатом. Эта идея была им с энтузиазмом поддержана. Но смерть разрушила эту затею. Однако в считаные дни после печального известия у меня неожиданно появились новые «лоцманы» по блошиному рынку. Одним из них стала Ники.

С Ники я познакомился в один день с Манни. Она тоже была постоянным продавцом на нашем любимом мюнхенском блошином рынке, но, в отличие от коллеги, арендовала бокс в одном из помещений на территории рынка. В течение нескольких лет мы время от времени покупали у нее какую-нибудь мелочь со щедрыми скидками. Но дальше этого наше общение не продвигалось. Ни мы, ни она в этом и не нуждались. Строгая женщина под шестьдесят со стрижеными седыми волосами, худощавым лицом без косметики, внимательными серыми глазами за линзами очков и хриплым голосом давней курильщицы держала вежливую дистанцию и соблюдала эмоциональный нейтралитет.

Она же сообщила мне о кончине Манни. За несколько месяцев до этого ее отношение ко мне несколько потеплело, в нем появился элемент сдержанного любопытства. Было очевидно, что это результаты рассказов Манни обо мне и о будущем проекте. Прежний холодок в наших отношениях растопила моя открытая безутешная реакция на его смерть. Мы перешли на «ты». Сначала она делилась со мной запутанными сведениями о странных обстоятельствах смерти Манни и горечью по поводу сокрытия душеприказчиками места и времени его похорон. А через некоторое время она начала мне рассказывать и о Манни, и о своей жизни.

Ники родилась и выросла в Югославии. Юная боснийка еще до совершеннолетия решила уехать в Западную Германию и начала тайком от родителей посещать курсы немецкого языка в соседнем городке. При первой же возможности по достижении совершеннолетия она уехала в ФРГ, где по контракту успешно работала в одной из ресторанных сетей. После первого, неудачного брака она вышла замуж за солидного мужчину, который успешно занимался торговлей стариной. Он был старше ее на 15 лет и обладал недюжинными познаниями в разных областях антиквариата. Так она оказалась завсегдатаем антикварных бирж и блошиных рынков. С мужем они колесили по всей Германии и Австрии, держали антикварный магазин в Мюнхене и постоянные места на нескольких блошиных рынках в Мюнхене, его окрестностях и в Аугсбурге.

В 1990-х годах рынок старины в Германии процветал. Падение «железного занавеса», открытие европейских границ, наполнение барахолок дорогими и престижными старинными вещами, мода на посещение блошиных рынков и куплю-продажу на них, а также постепенное ослабление опасений, что выставленный на продажу предмет из дедушкиного наследства может оказаться немецким «трофеем» времен нацизма, содействовали этому.

В те годы они с мужем торговали первоклассным антиквариатом, а не тем, по ее словам, «хламом», который она сбывает теперь. У мужа она многому научилась. А природный дар видеть людей насквозь, натренированный за годы работы в ресторанном бизнесе, помог ей ориентироваться в толчее блошиного рынка. Ники может безошибочно определить, купит ли что-то вот этот клиент или нет, можно ли ему разрешить занести деньги в другой раз (именно это она предложила нам во время первой встречи), чист ли на руку вертящийся у прилавка тип.

* * *

В те же годы началось знакомство Ники с Манни, для которого ее муж стал наставником в антикварном деле и хитросплетениях жизни на блошином рынке. 1990–2000-е стали для Ники временем захватывающе увлекательной и материально благополучной жизни. Все это осталось в прошлом, после того как у мужа обнаружили неизлечимое заболевание. Ники мужественно взвалила на свои плечи груз новых проблем и в течение дюжины лет преданно и самоотверженно выхаживала мужа. Наряду с домашними заботами она продолжила его дела на рынке предметов из вторых рук.

В таких ситуациях становится как никогда ясно, на кого из окружающих можно положиться, а на кого нет. Некоторые из бывших коллег и друзей мужа, узнав о его болезни, приходили к Ники с предложением скупить их склады антиквариата за бесценок, аргументируя тем, что муж все равно больше не вернется к делам. Ники с возмущением отвергала их предложения и никогда не рассказывала о них мужу.

Манни же из бывшего ученика и успешного коллеги, напротив, превратился в одного из немногих надежных друзей. Он готов был помочь в любую минуту. Он, по старой памяти магазинного служащего, помогал покупать и настраивать домашнюю технику. Он вел домашнюю бухгалтерию семьи друга и ездил с Ники за продуктами. Манни регулярно бывал в гостях у Ники и ее мужа. Пока позволяло здоровье «учителя», Манни вместе с Ники возил его на дальние вылазки на природу, а в последние два года вывозил в ближайшее кафе и на прогулку.

Ники тяжело переживала смерть Манни. По ее словам, она чувствовала себя с ним на одной волне, поскольку тот привычками и жизненными ориентирами был очень похож на ее супруга. Она корила себя за то, что в последнее время была поглощена домашними хлопотами и невнимательно слушала Манни, не поддерживала его советами, не понимала, как он страдал от нараставшего одиночества. Теперь ее ближайшие друзья и коллеги ворчали на нее за то, что она никак не могла «отпустить» историю со смертью Манни, мучилась подозрениями и просыпалась от тяжелых снов, которыми потом делилась со мной.

Опасаясь за состояние здоровья супруга, она долго умалчивала о печальном событии в домашних разговорах, во время которых муж регулярно интересовался у жены жизнью на блошином рынке и делами бывшего подопечного, коллеги и друга. Когда за несколько месяцев до смерти мужа Ники я пришел в их дом и познакомился с ним, он уже знал, что Манни нет в живых. Он не мог ходить и невнятно говорил. Но когда я сказал ему, что мне очень не хватает Манни, он заметно улыбнулся и ясно произнес:

– Мне тоже.

* * *

Ники не только рассказывала мне об организации блошиного рынка, не только предостерегала по поводу царящих среди торговцев нравов, о конкуренции, нечистоплотности, обмане. Она собственным примером отчасти опровергла нарисованную ею мрачную картину, взявшись помогать мне в сборе материала для книги. Она позволила мне помогать ей в организации прилавка в начале рабочего дня и даже попробовать себя в качестве помощника торговца. (Должен признаться: восприятие рынка и его публики из-за прилавка сильно отличается от ощущений, которые испытываешь, плывя в потоке посетителей. Толпа кажется пестрее, чувство опасности обостряется, груз ответственности гнетет ощутимее.)

Более того: в лице Ники я неожиданно приобрел настоящего друга. В августе 2018 года я принес на блошиный рынок рукопись статьи о Манни, значительная часть которой вошла затем в состав предисловия к этой книге[212], и стал ее с листа по-немецки пересказывать Ники. Та кивала: описанные эпизоды с ее участием и многое другое из текста она прекрасно помнила.

– Да, – констатировала она, – Манни к тебе хорошо относился. Ты почти стал его другом, просто не хватило времени.

Ники была со мной откровенна. Никому другому на блошином рынке она не рассказывала того, что рассказала мне.

– Потому что ни на кого здесь его смерть не произвела такого впечатления, как на тебя. – И добавила: – Сделай все как надо. Я тебе доверяю.

Наверное, этот, человеческий компонент доброго отношения и доверия стал на блошином рынке моей самой главной и неожиданной находкой.

Чернильные приборы

Чернильные приборы принадлежат прошлому и символизируют былое, а именно мужской умственный труд за кабинетным рабочим столом солидных размеров. Ведь в их наборы, наряду с ядром из подставки для ручек и чернильницы, могло входить множество других предметов – от пресса-бювара и ножа для разрезания бумаг до пепельницы и настольной лампы[213]. Ребенком я застал полноценные письменные приборы в квартирах старших родственников и пользовался в начальной школе перьевой ручкой и чернильницей-непроливашкой.

Уже давно и умственный труд перестал быть мужской привилегией, и составители текстов распрощались не только с перьевой ручкой, но и с печатной машинкой. Чернильный прибор ассоциируется сегодня, как правило, с кабинетом бюрократа, китчем и показным богатством.

* * *

Я каждый раз мысленно благодарю Ники, глядя на чернильницу, украшающую одну из книжных полок моего кабинета почти в 4 тысячах километров от Мюнхена, блошиного рынка и Ники, с которой мы общаемся в основном, увы, только по телефону. Эту чернильницу я приобрел у нее где-то в конце 2014 года. Тогда мюнхенские рынки я только еще осваивал, запросы мои были скромны и непритязательны. Об этом приобретении Ники вспомнила, когда я пересказывал ей рукопись будущей статьи о Манни в августе 2018 года.

На одном из нескольких прилавков продавщицы, имени которой еще не знал, я обнаружил странный предмет, который не сразу смог идентифицировать. Деревянная композиция с цоколем причудливой формы длиной 20 сантиметров, с максимальной шириной 11,5 сантиметра и высотой 7,5 сантиметра представляла собой основание из двух сложенных крест-накрест стилизованных листьев, на которых стояла бревенчатая избушка с двускатной крышей и комьями снега на ней. Крыша была откидной крышкой, под которой должна размещаться склянка для чернил. Склянки не было, но чернильные пятна на внутренних стенках и с тыльной стороны крышки указывали на назначение предмета. Судя по латунному креплению крышки к коробу чернильницы, она была вырезана в первой трети ХX века, а стилизованный снег указывал на место происхождения – скорее всего, Южную Германию. Цена симпатичного предмета, отмеченная ручкой на бумажной наклейке на днище подставки, была копеечной, причем владелица по своей инициативе сбросила ее еще на треть. С этой покупки и началось наше формальное общение с Ники.

* * *

Правда, эта чернильница в моих путешествиях по антикварным рынкам и салонам была не первой и не последней. Полугодом раньше мы в Инсбруке получили «в нагрузку» к крупной покупке латунный чернильный прибор из трех предметов в стиле ренессанса (см. ил. 25, вкладка). Основной предмет – чернильница размером 20 на 17 сантиметров в условно треугольном основании и высотой 6 сантиметров на два чернильных сосуда с откидными крышками и фарфоровыми вставками (из которых одна утрачена) украшена характерным для эпохи Возрождения флоральным рельефом с головой рогатого орущего Пана в центре. На дне подставки стоит немецкий «знак качества» – слово geschützt (защищено), – означающий наличие патента и государственную защиту авторского права. Верхняя часть подставки с рогами Пана и нижний лоток предназначены для ручек. Этот же растительный сюжет и голова Пана с широко распахнутым ртом в точности повторены на втором предмете – 23-сантиметровом лотке для канцелярской мелочи. Конечно, чернильница была сделана не в XVI веке, а во второй половине XIX столетия, в эпоху так называемого историзма, эклектично воспроизводившего различные стили прошлого от античности до ампира. Третий предмет набора – латунный нож для разрезания бумаги – был не «родной». Но по цене, которую попросил антиквар за весь набор, даже на блошином рынке с демократичными ценами можно было рассчитывать в лучшем случае на приобретение ножа. Предложение было слишком соблазнительным, чтобы от него отказаться, хотя собирать чернильницы нам в голову не приходило.

* * *

Впрочем, мы не коллекционировали чернильные приборы и в дальнейшем. Но, как известно, мы узнаём то, что мы уже знаем: познакомившись с каким-либо предметом, мы затем невольно выделяем его аналоги среди других вещей. Так получилось и на этот раз. За австрийским чернильным прибором последовала деревянная чернильница от Ники. Через какое-то время я не выдержал и приобрел по случаю чернильницу в позднем югендстиле или раннем ар-деко 1910–1920-х годов. Овальное стальное основание длиной 16 сантиметров также снабжено информацией по-немецки об авторском праве. Подставка украшена прорезями и стилизованными водяными лилиями. Милая вещица, к сожалению, не в идеальном состоянии (с утратой, возможно в результате пожара, краски на подставке и на чернильнице с крышкой) после короткого успешного торга исчезла в глубинах моего рюкзака.

Несколько позже на том же рынке я купил массивный дубовый чернильный прибор из восьми предметов, включая два пресса и нож золингеновской стали, начала ХX века. Роскошная сложная резьба воспроизводит гирлянды роз на подставке и одиночные розы на других предметах. Этот комплект не вписался в размеры моего кабинетного стола. Я подарил его в Челябинске – редкий случай, расстаться с уникальной находкой на блошином рынке для меня почти немыслимо – одному замечательному человеку, историку, любителю блошиных рынков и ценителю старинных вещей.

Наконец, на одном из международно известных антикварных рынков под Мюнхеном я приобрел часть чернильного прибора: небольшую (20 на 15 сантиметров) подставку под две чернильницы. Я не смог удержаться от этой покупки, потому что предмет представляет собой классику эпохи модерн рубежа XIX – ХX веков и по происхождению, скорее всего, относится к знаменитой венской бронзе. Мотивом настоящего произведения прикладного искусства были кувшинки и водоросли – один из излюбленных мотивов этого стиля. Два листа водяной лилии (на которых, скорее всего, раньше сидели стеклянные или хрустальные лягушки или кувшинки – чернильные емкости) соединены причудливым сплетением водорослей. Несколько стеблей озерной травы, словно бы колышущихся на ветру, изготовлены из бронзы с красивой красноватой патиной. Они создают впечатляющий контраст с латунными листьями и водорослями подставки, как бы обозначая границу между подводным и надводным миром, и служат подставкой для четырех ручек. Пройти мимо этого шедевра я был не в силах.

Теперь эти чернильницы украшают мой кабинет и напоминают о занимательных встречах и увлекательных приключениях на блошином рынке – в особом мире, для которого, естественно, характерен и свой, особый язык общения.

ГЛАВА 4. КОММУНИКАЦИЯ НА БАРАХОЛКЕ

…Блошиный рынок в высокой степени подходит на роль катализатора городской активности, предоставляя подходящую рамку для удовлетворения латентной потребности в коммуникации.

Петер Юнгст[214]

Одиночество и коммуникация на блошином рынке

На заре бума блошиных рынков в ФРГ, во второй половине 1970-х годов, в Марбурге и Касселе были проведены пилотные исследования местных рынков подержанных товаров. Несколько лет спустя автор одного из них, Петер Юнгст, опубликовал сравнительный анализ тех исследовательских результатов[215]. Исследование вышло в свет в серии «Кассельские труды по географии и планированию», посвященной «пространственным условиям и приданию форм общественному развитию»[216]. Серию издавала группа из Кассельской всеобщей высшей школы. Коллективный исследовательский проект «Формы коммуникации и городские пространства» объединил социальных географов и проектировщиков городских пространств. Название специального выпуска «„Альтернативные“ формы коммуникации – их возможности и границы. Кейсы: альтернативные газеты, блошиные рынки и граффити» говорит само за себя. Из восьми статей блошиным рынкам как месту коммуникации было посвящено пять[217].

Цель коллективного проекта, издательской серии и специального выпуска была сформулирована издателем, в роли которого также выступил Юнгст, следующим образом:

…исследовать городскую жизнь с подходами, которые позволят противодействовать прогрессирующей поляризации таких сфер общественной жизни, как публичность и приватность. ‹…› обе сферы подвержены процессу денатурализации с обоюдными влияниями, вследствие чего и общественная, и приватная сферы испытывают болезненные сбои. Так, межличностные отношения между жителями крупных городов становятся все более обезличенными, поверхностными и сегментированными. В ответ на это данное и другие исследования должны изучить вопрос, в какой степени «квазиреакции» на процесс денатурализации могут содержать потенциал для развития форм публичности и коммуникации, способных противостоять поступательному процессу сегментации нашего социального бытия, содействуя, как правило, интерактивному учебному процессу и новым социальным формам сознания[218].

Сравнительный анализ мотивов, приводивших горожан на блошиные рынки в Марбурге и Касселе в 1970-х годах, наглядно продемонстрировал ведущую роль досуга и коммуникации в структуре интересов посетителей. Это ясно проявилось в их опросе не только на общественном блошином рынке в Марбурге, под открытым небом и с бесплатным входом (61 % респондентов, пришедших ради коммуникации, против лишь 27 % визитеров за покупками). Даже на кассельский частный блошиный рынок в закрытом помещении и с мздой за посещение 41 % опрошенных посетителей готовы были оплатить вход ради возможности общения (против 34 % ориентированных на приобретение товаров)[219].

Подводя итоги исследования, Юнгст констатировал:

В случае Марбургского блошиного рынка еще ранее было установлено… что многие его посетители используют его, помимо прочего, как место нецеленаправленной коммуникации лицом к лицу. В этом контексте блошиному рынку было приписано большое значение в рамках тех проектировочных мероприятий, которые проводились, преимущественно с 1970-х годов, с целью реурбанизации, или оживления городской жизни в центрах наших городов. Согласно результатам марбургского исследования, блошиный рынок в высокой степени подходит на роль катализатора городской активности, предоставляя подходящую рамку для удовлетворения латентной потребности в коммуникации[220].

Автор экстраполировал опыт Марбурга на рынок подержанных товаров в ФРГ в целом и подчеркнул обнадеживающие перспективы блошиных рынков как «коммуникационного поля»[221].

Таким образом, бум блошиных рынков в Западной Германии оказался, помимо прочего, оборотной стороной одиночества в процветающем обществе. В ФРГ тех лет до половины взрослого населения никогда не вступало в брак, в стране покупали автомобилей больше, чем производили на свет детей. Не исключено, что средняя продолжительность жизни могла бы быть еще выше, если бы во время сердечного приступа или инсульта одиноким людям было кому вызвать скорую помощь.

Действительно, мы по собственному опыту можем подтвердить, что многие пожилые люди приходят на блошиный рынок рано утром и проводят на нем весь день, ничего не приобретая. Они ходят по рядам, приветствуют знакомых, вступают в разговоры о погоде или политике в кафе или у буфетного киоска на территории блошиного рынка. Мне рассказывали о таких чудаковатых завсегдатаях, ставших неотъемлемой частью, «институцией» толкучки, и показывали их. Со временем стали их выделять из толпы и мы.

* * *

Общение на блошином рынке – особенное. Содержательно оно в значительной степени построено вокруг знакомства с выставленными здесь подержанными предметами. Контакты с людьми и с вещами зачастую трудно отделить друг от друга. Одна из статей от редакции «Баварского журнала старьевщика» за 1980 год преподносила читателю следующее «открытие»: «…так вот что ищут люди на блошином рынке, а часто и находят: личный контакт друг с другом, прямую связь с вещами, даже если это просто „чушь“ и дрянь»[222]. В редакционной статье первого номера этого же издания за 1980 год находим призыв к активному использованию непосредственной коммуникации с людьми и предметами «с историей»:

Есть множество способов превратить посещение блошиного рынка в незабываемое событие.

Вот что при этом важно: будьте активны, используйте шанс разузнать о биографии выбранного вами предмета! У многих выставленных вещей – долгая, солидная история. Вы удивитесь, как много продавцы могут рассказать о них, если не пожалеть времени на расспросы[223].

Коммуникация на блошином рынке отличается не только содержанием, но и формой. Она работает на поддержание ожидаемой здесь атмосферы праздника, беззаботности, спонтанности и сердечности, недостающей в повседневной жизни. Уже сам торг, как отмечалось выше, является формой альтернативной коммуникации. В нем, как правило, потенциальный покупатель и торговец переходят на «ты», ведут себя как старые знакомые, допускают панибратство, отпускают не очень изящные шутки. Наставления для начинающих торговцев советуют, как организовать правильную коммуникацию с потенциальным покупателем. При этом их авторы сами используют стратегию вербального поведения на блошином рынке, обращаясь к читателю на «ты» и избирая непринужденный тон:

Таблички на товарах придают солидности и возбуждают любопытство. Пара пояснительных слов о товаре или сообщение даты производства заинтересуют клиента. И вот ты уже вовлек его в разговор о купле-продаже.

«Чертовски дорого – всего пять марок». «Дедушке ко дню рождения». «К сожалению, не чистое золото». «Вторичное, но первоклассное». Даже вывеска с надписью «Здесь можно торговаться» полезна, поскольку разряжает обстановку. Кроме того: торг доставляет удовольствие[224].

Вот несколько примеров реплик, которые путеводители рекомендуют взять на вооружение начинающим торговцам. Они достойны дословного воспроизведения, поскольку вполне адекватно передают стиль общения на блошином рынке:

Правило 1: Создай общность между тобой и клиентом. Если добился первого «да» от потенциального клиента, основа для позитивного настроения создана.

Пример.

«Неужели опять пойдет дождь? Как жаль!»

«Зябко сегодня, не правда ли»

«Похоже, сегодня весь город здесь. Супер, а?»

«Не припомню, когда солнце так восхитительно светило!»

Правило 2: Ни в коем случае не обдели вниманием ребенка. Если предполагаемый клиент держит за руку малыша, непременно вовлеки его в разговор.

Пример.

«Мой брат ненамного старше тебя». «Через пару лет ты уже сможешь меня здесь подменить, верно?»

Правило 3: Такие слова, как «любовь», «сердце» и «душа», играют ключевую роль. Они нацелены прямо в сердце твоего клиента и повышают ценность твоих товаров. Они часто достигают цели.

Пример.

«Для такого старинного светильника нужно иметь открытое сердце». «Этот набор открыток собирали с любовью». «Да, эта старая ручная работа действительно прекрасна. Раньше работали с душой». «Эти старые фотографии я хотел бы отдать только в добрые руки»[225].

Себастиан Мюнц в пособии для начинающих любителей блошиного рынка даже создал полушутливый словарь: «Немецко-покупательский, покупательско-немецкий. Что означает в действительности вопрос о цене?»[226] В нем он на двух страницах показывает тонкие различия близких по значению, удачных и неудачных формулировок, отражающих широкую гамму намерений покупателя от желания купить через готовность биться за снижение цены до пустого торга без покупок. И приходит к выводу, заслуживающему, несмотря на несколько игривый тон, серьезного внимания:

В конце концов, можно по любой форме вопроса (за исключением мимолетного незаинтересованного вопроса из уст профессионала) понять намерения визави. Блошиный рынок – это насыщенное коммуникативное пространство, в котором людей можно действительно узнать лучше, чем где бы то ни было. Поэтому, если вы на следующем блошином рынке найдете последний комикс про Астерикса, которого еще нет в вашей коллекции, тщательно подбирайте слова – оно того стоит[227].

* * *

Итак, люди приходят на блошиный рынок в ожидании «идеальной картины радостно-неформальных, непринужденно-раскованных, мимолетно-игривых, словом – „городских“ контактов (которые по мере необходимости могут быть продолжены)»[228]. Подмечено, что возможности для продолжения знакомств, завязанных на блошином рынке, выше там, где инфраструктура рынка лучше обустроена для неспешной коммуникации. Или если рынок включен в развитую структуру центральных городских кварталов, где можно посидеть, пригласить на кофе, поговорить за кружкой пива[229].

Мы много времени проводили в разговорах за чашкой кофе на блошиных рынках. Но не за его пределами. Потому что чаще всего общение на блошином рынке все же остается анонимным. Торговцев здесь знают по именам, фамилии, как правило, остаются неизвестны. Адресами и телефонными номерами обмениваются только по особой, чаще профессиональной надобности, чтобы приобрести особо дорогую вещь, взглянуть на коллекцию, договориться о специальной встрече на этом же или на другом рынке.

Нам невероятно повезло, что друзья, добрые знакомые и клиенты Манни в память о нем пошли на контакт. Тем не менее сами разговоры могли состояться лишь при соблюдении определенных правил «конспирации» и анонимности. Мне, как правило, не позволялось записывать беседы на диктофон, а открыто выкладывать диктофон на столик в кафе блошиного рынка – и подавно: как бы у окружающих не сложилось опасения, что мой собеседник раскрывает секреты блошиного рынка и его обитателей. Анонимность коммуникации, которая на блошином рынке уравнивает всех, без различия социальных статусов, тем не менее не может скрыть наличие в публике контрастов и конфликтов, в том числе конфликтов между поколениями.

Конфликт поколений

Проблема поколений представляется одной из наиболее актуальных и запутанных тем современного гуманитарного и социального знания. Строго говоря, она является плодом современного общества, в котором, в отличие от традиционных общностей, переходы от поколения к поколению не протекают плавно, а сопровождаются нарушением преемственности и конфликтами: «Только в условиях поколенческих разрывов и кризисов возникает и сама проблема поколений в различных измерениях»[230].

Показателен контраст между широким употреблением термина «поколение» в современном обыденном языке и предельно осторожным, на грани недоверия, использованием его как научной, аналитической категории. По мнению Теодора Шанина,

ирония состоит в том, что то, что мешает историкам осознать это явление на уровне моделей (т. е. «включить в теории»), – это их высокая историчность. Проще работать с неизменным в формулах объяснений, отметая и оставляя профанам и литераторам факты, которые трудно вписываются в предопределенные «рамки» академических дисциплин[231].

Среди многочисленных интерпретаций поколения наиболее распространены представления о нем как о возрастной когорте сверстников или как обо всей совокупности одновременно живущих современников. С позиции социологии знания поколение, как и прочие социальные феномены, представляет собой не «объективную» величину, совокупность людей, принадлежащих определенной возрастной группе или исторической эпохе, а субъективную социальную конструкцию. Каждое поколение противостоит другим: его цементирует восприятие индивидами времени, в котором они активно жили, как «своего». Апелляция к «нашему времени», в котором якобы все было иначе и лучше, подразумевает некое доверие к своей эпохе[232].

Поколение как субъективная – то есть воспринимаемая, проживаемая ее членами – общность опирается на преувеличенное «мы», которое служит пространством коллективных иллюзий и идеализаций. Так рождаются сложные отношения между личностью и поколением, к которому она себя относит. С одной стороны, взгляд на себя как члена поколенческой общности дарует определенную уверенность и защищенность: собственные ошибки могут утратить остроту и горечь, если их рассматривать как промахи, свойственные всему коллективу. Коллективные достижения оправдывают прожитую жизнь, придают ей смысл и значительность. Однако есть и другая сторона в отношениях индивида к «своему» поколению:

Но «преувеличенное мы» поколения может действовать как вмешательство, против которого индивид защищается. На языке Джорджа Герберта Мида, «Я» спонтанно протестует против шаблонизации со стороны символизированного «Мы». Уникальная биография личности в таких случаях отстаивает себя именно через отмежевание от коллективной биографии своего поколения[233].

Поколение как эмоционально окрашенная общность разделяемых типизаций, иллюзий, ценностей и памяти неизбежно живет в конфликте с другими подобными общностями. Драматизация незначительных различий между поколениями рождает в конечном счете жесткое разграничение: старшие встают на защиту своего прошлого, чтобы отстоять права своего поколения, молодые с этой же целью заявляют претензию на узурпацию будущего.

* * *

Различия и противостояние между поколениями как одну из ипостасей одиночества можно наблюдать и на блошином рынке. Начать с того, что пестрый рынок подержанных товаров имеет заметную поколенческую специфику. По нашим наблюдениям, среди торговцев стариной и коллекционеров преобладают мужчины старших поколений. Те, кто ребенком пережил травму бедности и утрат в годы Второй мировой войны, и более молодые пенсионеры являются основными клиентами старьевщиков, торгующих инструментами, скобяными изделиями и домашней утварью. Детские вещи покупают и продают преимущественно молодые матери. Бывшая в употреблении молодежная одежда покупается и продается людьми в возрасте до 30 лет. Возле прилавков с бытовой техникой и электроникой сомнительного качества в основном встретишь молодых мигрантов.

Кроме того, в бесчисленных байках завсегдатаев старшего поколения о былом процветании блошиных рынков, якобы канувшем в XXI веке в небытие, в качестве центральных объяснений их упадка называются насыщение интереса любителей старины и коллекционеров, вымирание их старшего поколения и равнодушие молодежи к истории и традициям. Другими словами, кризисные, по субъективным оценкам представителей старшего поколения любителей рынка подержанных вещей, явления на барахолке имеют поколенческую природу.

За этой субъективной автотематизацией старшими завсегдатаями блошиных рынков Германии, безусловно, скрываются некоторые объективные обстоятельства. Повышенная мобильность и недостаточная материальная стабильность молодых поколений, сопровождаемая регулярными переездами, начиная с момента ухода от родителей по окончании школы, превращает в бесполезную практику и излишнюю роскошь обзаведение обширным домашним скарбом и делает почти невозможным коллекционирование дорогих, хрупких или громоздких предметов.

«Пластиковая эпоха» одноразовой посуды и фастфуда, время виртуальной и цифровой реальности, скоротечная мода, которые претят старшим поколениям, «иммунизировали» значительную часть молодежи против тоски по прошлому, сделали ее более равнодушной к стабильной материальной среде, долговечным вещам, семейным фотоальбомам и бабушкиным украшениям. Сезонные распродажи новой одежды по бросовым ценам в сетевых магазинах превратили аналогичные траты на покупку поношенных вещей на барахолке в малопривлекательное занятие.

Наконец, работа над нацистским прошлым породила в Германии уникальную в мировой практике культуру памяти, сделавшую объектом поминовения не только свои жертвы, но и жертвы собственных преступлений. Эта культура припоминания особенно популярна в академических кругах, начиная с поколения 1968 года. Мне встречались коллеги из университетской среды, которых буквально физически выворачивало при виде милитаристской символики. Я не могу представить себе, например, студента из Тюбингена, Берлина, Базеля, Мюнхена или Ольденбурга, коллекционирующего армейские предметы – знаки отличия, награды, униформу, оружие – с запрещенной в Германии нацистской символикой. Мне, во всяком случае, такие не попадались.

Но, пожалуй, пронзительнее всего разрыв между поколениями и одиночество в современной Германии проявляются в «ликвидации домашних хозяйств» – явлении на первый взгляд странном и даже, из перспективы иностранца, несколько жутковатом.

«Ликвидация домашних хозяйств»

Раз в неделю к открытию облюбованного нами мюнхенского блошиного рынка приезжают два-три грузовых фургона. Их уже ждет группа посетителей с рюкзаками и сумками на колесиках. Через задние двери фургона бойкие, не очень ухоженные мужчины лет пятидесяти – шестидесяти сноровисто разгружают на землю картонные коробки с повидавшими виды мелкими предметами домашнего быта. В них вперемешку упакованы посуда, столовые приборы, книги, бытовая техника, одежда, картины, игрушки, туристические сувениры и бесполезные подарки. Быстро растущая толпа суетится вокруг коробок. Люди наперегонки роются в них, быстро откладывают понравившееся в одну из освободившихся картонных упаковок или отставляют в сторону для покупки картонку целиком и зорко следят, чтобы никто из конкурентов не начал рыться в «их» коробке. В фургон заглядывают интересующиеся более купными предметами – столами, креслами, кухонными буфетами, иногда крупноформатными картинами в тяжелых рамах. Покупатели с добычей подходят к грузчикам и спрашивают о цене своих находок. Те быстро осматривают «улов» и с равнодушным видом назначают цены – как правило, небольшие и убывающие в геометрической прогрессии: чем больше желаешь приобрести, тем меньше будет стоить в среднем каждый предмет.

Пока толпа роется в коробках, мимо проходят другие посетители рынка. Кто-то останавливается поглазеть или, помедлив, нерешительно присоединяется к копошащейся у картонок толпе. Кто-то брезгливо морщится, кто-то спешит уйти, качая головой: что, мол, стало с людьми, которые, подобно стервятникам, почуявшим падаль, набрасываются на старье из выморочного хозяйства?

* * *

Сценка, еженедельно разыгрывающаяся в ранний час на блошином рынке, является последним звеном сложного феномена, который в Германии называется «ликвидацией домашних хозяйств». Ликвидация подразумевает полную очистку интерьера квартиры или дома, включая подвалы и чердаки, от имущества по различным причинам. Это может случиться в связи со смертью владельца или арендатора, его помещением в дом престарелых или психиатрическую лечебницу, судебным приговором, длительным тюремным заключением, переездом в другую страну или в меньшую квартиру, соединением двух хозяйств в результате заключения брака, длительным отъездом из страны[234].

Избавим читателя от знакомства со сложными юридическими процедурами, связанными с вопросами прав на проведение таких ликвидаций, проблемами собственности, наследования, попечения, терминологическими границами между «ликвидацией», «очисткой», «вывозом». Представим лишь самую общую схему организации «ликвидации домашнего хозяйства».

После принятия решения о ликвидации хозяйства его инициаторы – сам владелец или, чаще, наследники, опекуны или попечители – назначают дату ее проведения. Затем улаживаются дела по прекращению всех договоров, связанных с жильем (аренда, коммунальные услуги, телефон, долги, банковские договоры и пр.). Инициаторы ликвидации решают, будут ли они осуществлять ее самостоятельно или поручат фирме, специализирующейся на таких процедурах. После этого должен наступить черед сортировки имущества, чтобы выделить то, что будет раздарено друзьям, передано благотворительным организациям, продано, выброшено на свалку и временно складировано. Лишь после этого вызывается транспорт для вывоза имущества, производится «ликвидация домашнего хозяйства», в опустевшем жилье производится уборка, после чего оно возвращается владельцу или выставляется на продажу или съем.

Из сказанного очевидно, что организация ликвидации может, во-первых, растянуться на недели и даже месяцы, в зависимости от объема имущества и тщательности его сортировки. Во-вторых, содержимое домашнего хозяйства проходит через множество фильтров, прежде чем его остатки будут доставлены на блошиный рынок. Одна из венских ликвидаторских фирм подробно описывает сортировку домашней обстановки по степени ценности и предлагает свои услуги по экспертизе и отделению ценных предметов от «мусора»:

Прежде чем можно приступить к ликвидации домашнего хозяйства, следует проверить объекты домашнего обихода на наличие ценных вещей и важных личных предметов. Это касается прежде всего ликвидации хозяйств родни. Потому что только то, что будет сохранено на этой фазе, будет гарантированно спасено от мусорного контейнера.

К ценным вещам относятся не только личные памятные предметы или важные документы – свидетельства о рождении, фото и фотоальбомы, – но и другие дорогостоящие предметы, такие как старинная мебель, антикварные книги или ценный фарфор и столовое серебро. Тот, кто не уверен, не сокрыты ли среди имущества родителей или их родителей подлинные сокровища, могут пригласить соответствующего эксперта. Но и старьевщики, и предприятия по вывозу и очистке, торгующие утильсырьем, охотно помогут советом[235].

В-третьих, ликвидация домашнего хозяйства может влететь в копеечку и вырасти до четырехзначной цифры, в зависимости от расположения жилья, этажности и наличия/отсутствия лифта, от удельного веса среди предметов обихода ценных, пригодных к дальнейшему употреблению предметов и бесполезного хлама, от стоимости вывоза мусора. И здесь срабатывает еще один фильтр, препятствующий доставке домашнего имущества на барахолку: фирма по ликвидации хозяйства может купить ценные украшения или предметы интерьера и вычесть эту сумму из стоимости очистки помещения, а купленные вещи перепродать в антикварный магазин. Таким образом, ликвидация хозяйств может стать для наследников бесплатной или даже принести доход.

* * *

И все же, несмотря на постановку «ликвидации домашних хозяйств» на поток, невзирая на отлаженные процедуры и возможность многоступенчатой оценки выморочного имущества, некоторые ценные предметы к радости торговцев и коллекционеров попадают на толкучку. Чем это можно объяснить?

На первое место я бы поставил очевидный фактор дефицита времени. За съемную квартиру нужно продолжать платить, пока она не будет очищена под ключ. Дом, если он делится между несколькими наследниками, чаще всего выставляется на продажу, поскольку, как правило, никто из них не может выкупить не принадлежащие ему доли в наследстве недвижимости. Следовательно, с его очисткой также спешат. Ликвидаторские фирмы иногда оказываются в плотном графике заказов и не успевают тщательно проверить вывозимое имущество и отсортировать более ценные вещи. К тому же скрупулезный отбор имущества на продажу предприятиями по ликвидации хозяйств требует наличия достаточного количества складских помещений, аренда которых тоже стоит денег и может быть не по карману мелким ликвидаторским конторам.

В общем, время оказывается дороже денег. Вернее, затягивание процедуры «ликвидации домашнего хозяйства» может обойтись неоправданно дорого. Но наряду с этой, очевидной причиной сбоя в сортировке сбываемой домашней обстановки можно не без оснований предположить и другие. Вот две из них. Смерть одинокого человека, не окруженного родными, друзьями и добрыми знакомыми, делает оставшееся после него имущество беззащитным от формальной, поверхностной процедуры ревизии накопленного им в течение жизни. Кроме того, у наследников из числа детей, в ранней молодости, как это принято в Западной и Центральной Европе, покинувших родительский дом, или из дальних родственников может не быть сильной эмоциональной привязанности к доставшимся им вещам. Я не раз слышал от ликвидаторов, что наследники часто поручают процедуру очистки предприятию или отдельному частному лицу, которому они доверяют, не участвуя лично в сортировке наследства и не оставляя себе ничего на память. Процедуре «ликвидации хозяйства» без участия сестры и не допущенных ею друзей наверняка была подвергнута тесная, плотно заставленная квартирка Манни. Следы его существования по иронии судьбы, скорее всего, теряются на свалке или блошином рынке.

* * *

Мы редко подходили к коробкам из ликвидированных хозяйств. В этом случае и нам не удалось в полной мере преодолеть чувство некоторой неловкости, сродни подглядыванию в замочную скважину или осмотру жилья только что умершего человека. Но и нам удалось за бесценок спасти несколько милых вещиц. Вот они, приютились в разных уголках нашей квартиры. Вот пасхальная вазочка фарфоровой мануфактуры Кристиана Ширгольца и сына из Тюрингии, произведенная между 1865 и 1907 годами, усыпанная барельефом из (к сожалению, частично утраченных) незабудок. Вот, на кухонном столе, приспособленная под столовый мусор глиняная глазированная табачница с рельефным изображением курильщиков в пивной, эпохи основания кайзеровской Германии. А вот деревянный ларчик с ручкой в виде лисы на крышке в додиснеевской иконографии, словно бы сошедшей с одной из иллюстраций Вильгельма фон Каульбаха 1846 года к поэме Иоганна Вольфганга Гете «Рейнеке лис»[236]: ощерившейся и с хищно прижатыми ушами. Для нас все эти бесполезные предметы – доказательство не только драматичных превратностей человеческой судьбы и причудливой, порой трагической одиссеи предметной среды, но и место памяти о безвестных людях и оптимистическое свидетельство, что забвению можно успешно противостоять.

Альма и Густав

На прилавке одного из крытых помещений блошиного рынка лежит небольшая, диаметром сантиметров десять, круглая фаянсовая шкатулка (см. ил. 26). На ее крышке литографическим способом изображена молодая обнаженная брюнетка в легкой накидке, грациозно, в изящной хореографической позе опирающаяся на кушетку. Кушетка украшена изображениями в стиле свободного танца 1920-х годов: бегущие по кругу женщины в свободных псевдоантичных одеяниях изображены в угловатых, хищных движениях, нарушающих канон балетного искусства XIX века. Такие же мотивы воспроизведены по периметру шкатулки. Я обращаюсь за разъяснением о происхождении предмета и изображения в духе эротической фотографии начала ХХ столетия к хозяйке прилавка – невысокой, дородной, приветливой черноволосой женщине лет шестидесяти. Шкатулка приобретена на испанском блошином рынке. Продавщица, к сожалению, другой информацией не располагает. Я спрашиваю цену, которая кажется мне высоковатой. Оглядываю внимательнее прилавок. На нем преобладают качественные предметы интерьерного дизайна первой половины ХX века, симпатичные безделушки с женских столиков, солидная бижутерия 1950-х годов. Цены, которые мне называет владелица товаров, ниже цен антикварных магазинов, но выше средних цен на вещи такого рода на блошином рынке. Поразмыслив, я обещаю подумать и подойти позже.

Ил. 26. Шкатулка с литографическим изображением обнаженной, фаянс, первая половина ХХ века

* * *

Кажется, этот разговор состоялся в день нашего знакомства с Манни или спустя неделю. Уже покинув блошиный рынок, я поделился с Наташей своими смутными предположениями. В то время я завершал подготовку к работе над большой рукописью о советской хореографической самодеятельности и наверстывал чтение необходимых для этого книг. Среди них была замечательная книга Ирины Сироткиной о свободном танце в СССР 1920-х годов и об одной из героинь этого движения, жене Сергея Есенина Айседоре Дункан[237]. Неудивительно, что натурщица на шкатулке показалась мне похожей на великую «босоножку». Заручившись поддержкой Наташи, я решился на следующих выходных разыскать владелицу шкатулки и приобрести необычный предмет.

В урочный день женщина была на месте, но без искомой вещицы. По ее словам, она не знает, в какой коробке та упакована и в каком из нескольких складских помещений находится.

– Когда-нибудь найдется, – заверила меня жизнерадостная словоохотливая продавщица. – Подходите, я каждую неделю здесь, на одном и том же месте.

Так длилось довольно долго: я еженедельно подходил к прилавку и уходил ни с чем. Но постепенно мы разговорились, я спрашивал то про один ее товар, то про другой.

Однажды разговор зашел о сувенире из Иерусалима, который я нашел на столе владелицы круглой шкатулки. В альбомчике «Цветы святой земли» блокнотного формата под переплетом из оливковых дощечек были наклеены на листы картона композиции из засушенных растений ближневосточного происхождения, защищенные сверху папиросной бумагой. Каждая композиция называлась каким-нибудь из библейских мифических цветов. Подписи на фото были на четырех языках. Второй из них – церковнославянский, или дореволюционный русский. Благодаря старому палестинскому сувениру, какие охотно приобретали в святых местах христиане-паломники, мы наконец познакомились.

* * *

Альма оказалась выходцем из Израиля. Узнав, что мои предки по материнской линии евреи, она воодушевилась и решила подарить мне сувенирный гербарий. Возражения не принимались. Я решил в виде ответного презента подарить Альме мою переведенную на немецкий язык книгу, в которой еврейская тема является одной из главных[238]. Вскоре после обмена подарками нашлась и вожделенная шкатулка. Как оказалось позже, она была когда-то приобретена у продавщицы-француженки на блошином рынке на Гран-Канарии. Конечно, на шкатулке была изображена не Дункан. Но отступать было некуда, да и шкатулка была симпатичная и перекочевала в мой рюкзак. А вскоре, познакомившись с моей книгой, Альма пригласила меня в гости.

За столом квартиры близ Немецкого музея, в которую незадолго до моего визита переехали Альма и ее муж Густав, начался неспешный приятный разговор. Альма родилась, выросла, получила школьное образование и отслужила в армии в Израиле, откуда переселилась в Германию на рубеже 1960–1970-х годов, последовав двадцатилетней девушкой за мужем-швейцарцем. Тогда, на заре культуры Холокоста и открытого обсуждения убийства нацистами миллионов евреев, такой переезд не был чем-то само собой разумеющимся. Но родители Альмы происходили из Германии и Австрии и чудом спаслись, эмигрировав в разгар нацизма в Палестину. После короткого первого, неудачного брака Альма вышла замуж за немецкого типографского работника Густава. Помимо прочего, их объединило увлечение антикварной толкучкой.

Все началось с того, что Густав собирал старинные карманные часы. В его хобби неизбежно входили навыки часовщика. Время от времени он ремонтировал старинные карманные часы по заказу одного французского антиквара, у которого сам приобрел несколько часов. Как-то пригласив к себе погостить Густава с супругой, француз устроил гостям экскурсию по местному блошиному рынку. Там Густав обнаружил на одном из прилавков часы, очень похожие на те, что он купил у своего французского знакомого. Принципиально отличались цены: на барахолке они стоили, в пересчете на западногерманские марки, 550 марок, а у антиквара Густав купил почти такие же за 2700.

Вот тогда-то Густав и Альма решили торговать антиквариатом на мюнхенских блошиных рынках. Правда, первый опыт работы на барахолке Альма приобрела раньше, еще до знакомства с Густавом. Оставшись после краха первого брака с маленьким ребенком на руках, она оказалась перед выбором: идти мыть полы или встать за прилавок на толкучке. Попробовав себя в амплуа поломойки, Альма приняла решение в пользу рынка подержанных вещей.

Если первое знакомство Альмы с блошиным рынком оказалось вынужденным шагом перед лицом пугающей неизвестности, то во второй раз она и ее муж начинали с совершенно иных стартовых возможностей. Материально они к тому времени крепко стояли на ногах. Густав работал в типографии главной баварской газеты. Альма держала магазин секонд-хенд и торговала подержанной одеждой, книгами, игрушками. Решение перейти к торговле антиквариатом совпало с периодом стремительного открытия многих блошиных рынков в Мюнхене и с повышением их уровня за счет расширения антикварного ассортимента. В 1980-х годах мюнхенцы благодаря росту благосостояния оказались готовы выкладывать за старинные вещи хорошие деньги, а безошибочный нюх организатора и аукциониста Джимми обеспечил появление нескольких рыночных площадок, готовых удовлетворить охочих до покупок горожан[239]. Альма и Густав оказались в числе старожилов нового типа блошиных рынков в Мюнхене, став единомышленниками Джимми.

Вначале в роли частных торговцев-любителей они стали регулярно ездить по блошиным и антикварным рынкам Германии и, с особой любовью, Франции. После выхода Густава на пенсию они превратили хобби в профессию. Главным источником товаров, которыми они торгуют на самых престижных антикварных ярмарках Мюнхена и Баварии, являются находки с французских блошиных рынков, но главное – «ликвидация домашних хозяйств», которой они давно и успешно занимаются.

* * *

Альма с увлечением рассказывает об азарте посещения и осмотра выморочного хозяйства, когда наметанным взглядом она быстро определяет ценность и примерную цену интерьера, который скупается полностью. Густав, высокий худощавый мужчина с легкой сутулостью и роскошной седой шевелюрой, с которым я давно познакомился у прилавка Альмы, молча улыбается, изредка дополняя повествование жены. Затем он с гордостью демонстрирует мне свою небольшую, но тщательно подобранную коллекцию редких карманных часов с подчасниками.

Наконец Альма приносит огромный старый чемодан, который оказывается «близнецом» главного героя романа Андрея Макина «Французское завещание», чемодана французской бабушки советского мальчика Алеши[240]. Подобно чемодану Шарлотты из французского романа, чемодан Альмы содержит архив драматичных приключений ее семьи в ХX веке. Здесь и временные удостоверения личности на немецком, английском и иврите, и многоязыкая переписка членов семьи, раскиданной по всему свету. Чемодан передала Альме ее мать, жившая в Тель-Авиве, которой в момент нашей беседы перевалило за 100 лет.

Альме хотелось бы, чтобы документы из чемодана стали отправной точкой и основой для исследования истории ее семьи, в духе того, которое я провел относительно моей семейной истории. Я не смог взяться за этот проект по причине загруженности другими планами и недостаточной языковой компетентности. К сожалению, мне не удалось найти в Мюнхене кого-нибудь, кто увлекся бы такой честолюбивой и, на мой взгляд, вполне выполнимой задачей.

Хотя этот проект не состоялся, наше знакомство продолжилось. Несколькими годами позже я вновь оказался в Мюнхене, на блошиных рынках и дома у Альмы и Густава. На этот раз они согласились дать мне интервью для будущей книги о блошиных рынках[241]. Это был один из редких случаев, когда мне было разрешено включить диктофон. Многое из рассказанного в этой книге почерпнуто из разговоров с ними. Им я также очень признателен за попытки отрезвить мой азарт бессистемного собирателя.

– Не покупай мусор, – неоднократно предостерегала меня Альма. Они с Густавом планируют постепенно свернуть дела, начать ликвидировать складское имущество. По этой причине я оказался счастливым обладателем нескольких милых вещиц, которые они продали мне по непривычно низким ценам, вызвав недоумение коллег-торговцев. Альма и Густав – самые симпатичные «ликвидаторы домашних хозяйств», с какими мне приходилось встречаться на блошиных рынках.

Вторая композиция: пивная кружка с подставкой

Сентябрьским днем 2018 года я бродил по мюнхенскому блошиному рынку. Торговцев и посетителей было мало, и весь «ассортимент» рынка был изучен меньше чем за час. Некоторое оживление наблюдалось у кучи картонных коробок у стены одного из зданий на территории рынка, где еженедельно в одно и то же время двое «ликвидаторов домашних хозяйств» появлялись со своим фургоном. Эти эксперты по выморочным хозяйствам, видимо, специализировались на имуществе стариков, причем, вероятно, осознанно оставляли в картонках среди всякого хлама, который за десятилетия жизни на одном месте образуется во всяком жилье, несколько предметов, не очень ценных, но все же способных привлечь внимание коллекционеров.

Поэтому в этом месте в определенный день ранним утром в толчее у картонных коробок всегда можно было встретить профессиональных торговцев и коллекционеров. В течение дня «ликвидаторы» сами отсортировывали из упаковок что-то более ценное, чаще же они предоставляли производить отбор потенциальным покупателям. Цены на отсортированные предметы были иногда весьма высоки, и, не купленные, те мало-помалу накапливались на столах перед коробками, постепенно превращавшихся в антикварный прилавок. К этим вещам присоединялись объекты из коробок, заранее отсортированные ликвидаторами как антиквариат, но пока не дошедшие до салонов старины. Среди них попадались итальянские подсвечники XVII столетия и викторианские золотые украшения. А однажды один из «ликвидаторов» продавал упакованный в оригинальную круглую картонку наподобие шляпной набор серебряных икорниц с многоцветными эмалями и ложечками на двенадцать персон из царской России рубежа XIX – ХX веков.

Но в тот день ничего особенного на столах у «ликвидаторов» не было. Мой взгляд почему-то остановился на небольшом подносе в стиле рококо, в распространенной форме неправильного овала с характерными ракушечными завитушками и цветами. В качестве ножек подносу служили три шарика, как это часто встречается на металлических подставках, блюдах, лотках последней трети XIX – первой трети ХX века.

Никакой ценности поднос не представлял: он был сделан из посеребренной латуни. Причем состояние предмета оставляло желать лучшего: серебрение почернело и во многих местах стерлось. Взяв поднос в руки, я несколько секунд повертел его в руках и равнодушно поставил назад. Пока я разглядывал другие предметы на прилавке «ликвидаторов», один из них стал складывать товары со стола в картонку. День был не торговый, ждать было нечего. В недрах коробки исчез и странно взволновавший меня поднос. Сверху на него лег ветхий меховой охотничий планшет, после чего коробка была погружена в фургон.

* * *

Через пару дней я пригласил мою бывшую секретаршу из Мюнхенского университета на кофе в одно из близлежащих милых маленьких кафе на Амалиенштрассе. Во время ее работы в отделении, в котором я замещал профессора, я чувствовал себя как за каменной стеной. Многолетний опыт, профессионализм высочайшего уровня, чувство ответственности и местное происхождение, позволявшее ей безупречно попасть в тон беседы с баварским чиновником или врачом, – все это неоднократно спасало меня в служебной рутине и бытовых ситуациях. Я не без основания чувствовал себя ее должником и время от времени с удовольствием приглашал за чашкой кофе обменяться новостями, в том числе о моих приключениях на блошином рынке.

Возвращаясь из кафе, я с трудом распахнул массивную входную дверь в университет со стороны Амалиенштрассе. И вслух заметил:

– Надо же, как дверная ручка похожа на… – и осекся. Латунная ручка эпохи историзма была выполнена в стиле псевдорококо: узоры в виде волнообразных раковин сочетались с закрытыми бутонами роз и открытыми пятилистными цветами. Все это я где-то совсем недавно видел… Ах да – на подносе у «ликвидаторов домашних хозяйств».

* * *

И не только у них. За несколько месяцев до этого, в мае, два месяца спустя после смерти Манни, я по случаю приобрел на том же блошином рынке литровую латунную пивную кружку в стиле рококо (ил. 27, вкладка). Пивных кружек я не собирал. Но время от времени попадались такие экземпляры, мимо которых пройти было сложно, особенно если за них не запрашивали цен, которые готовы выложить только коллекционеры. То был именно такой случай. Пивная кружка с крышкой, высотой 27 сантиметров и диаметром у основания 13,5 сантиметра, изготовлена из посеребренной латуни, внутри позолочена. Изящная форма кружки подчеркнута пятью опоясывающими кольцами. Два нижних шире остальных и напоминают веревку благодаря диагональным насечкам. Стенки кружки украшают два медальона из гирлянды цветов и волнообразные ракушечные завитки в стиле рококо. По периметру крышки идут такие же завитки, штампованные и, возможно, подправленные с помощью чеканки. Крышку венчает навершие в форме раковины. Ручка у кружки украшена бородатой головой Бахуса или Посейдона в стиле эпохи Возрождения. Снаружи следы серебрения почти полностью утрачены и заметны лишь на ручке. Следы золочения на гравировке в одном из двух одинаковых медальонов на противоположных стенках кружки свидетельствуют, что они оба были вызолочены. В одном из медальонов-венков из завитков и цветочной гирлянды выгравировано посвящение: «Альфонсу с любовью от Люси. 19.03.1904». Однако сама кружка значительно старше и относится ко второй половине XIX века.

* * *

Меня словно током ударило: вот те на! Так поднос, который я видел пару дней назад, возможно, служил подставкой подобной – или даже этой самой, моей – пивной кружке! Потому-то мой взгляд невольно зацепился за него, хотя я не смог сразу объяснить, почему интуиция выделила этот предмет.

Через несколько дней ранним утром я был – даже раньше обычного – у места разгрузки фургона «ликвидаторов». Среди ящиков, выгруженных на асфальт, коробки с меховым планшетом наверху не было, белые складные столы-прилавки были пока пусты. Послонявшись вокруг коробок и фургона, я сделал круг по рынку и вернулся назад. Как оказалось – вовремя. Из фургона была извлечена и поставлена на асфальт очередная коробка, из которой торчал побитый временем черный мех охотничьего планшета. В следующее мгновение я склонился над картонным ящиком. Под планшетом лежал мой «старый знакомый». Цена за него соответствовала его состоянию. Но для меня-то это было сокровище, часть целого, подобно ножнам для обладателя морского кортика Мишки Полевого в детской повести Анатолия Рыбакова[242]. Поспешив домой, я водрузил кружку на поднос. Его длина соответствовала ее высоте. Кружка встала на подставку так, словно всегда на ней стояла. Кружка с подносом – это еще один случай пропажи и счастливой находки. Это еще одна композиция, после часов с подчасником и цепочкой, собранных в трех странах. И очередная история о том, как вещи находят владельцев – и друг друга.

ГЛАВА 5. СЕГОДНЯ И ЗАВТРА БЛОШИНОГО РЫНКА

Это не просто рынок, это музей и публичное пространство, это место ностальгии и карнавала, потребления и одновременно протеста против него.

Лилия Воронкова, Екатерина Сотникова, Олег Паченков[243]

Альтернатива блошиному рынку: eBay

Четверть века назад, в период первых шагов интернета и расцвета блошиных рынков, у них появился не сразу замеченный конкурент. Сегодня в дебатах о будущем рынка подержанных вещей[244] и в пересудах между торговцами толкучки этот конкурент провозглашается главным виновником якобы прогрессирующего упадка и потенциальным могильщиком блошиного рынка. Этим грозным «врагом» купли-продажи бывших в употреблении предметов объявляются интернет-аукционы, прежде всего eBay. То, что символом интернет-продаж стала эта американская компания, – результат ее ошеломительной карьеры от аукциона на личной веб-страничке программиста из Сан-Хосе до «мировой империи» виртуальной торговли[245].

Основатель и президент eBay Пьер Омидьяр разместил первый онлайн-аукцион осенью 1995 года на личном интернет-сайте. Демократично, как бы без посредников, «лицом к лицу» организованная купля-продажа старых вещей между физическими лицами очень напоминала торг на блошином рынке. Но перспективы ее развития были головокружительны – ведь осуществлялась она в интернете, на рынке без государственных и языковых границ. Вскоре, в 1997 году, юная венчурная фирма Benchmark Capital осуществила самую выгодную инвестицию в истории Силиконовой долины. Купленные ею акции eBay за неполные 7 миллионов долларов всего двумя годами позже стоили уже 2 миллиарда[246].

На рубеже тысячелетий eBay начал активно скупать виртуальные аукционные дома по всему миру, в том числе в немецкоязычном пространстве. Постепенно eBay превратился из платформы любительской торговли частных лиц предметами, бывшими в употреблении, в международный центр профессиональной онлайн-торговли новыми товарами.

* * *

Оставим в стороне тонкости организации торгов различных типов. Сосредоточимся на вопросах о достоинствах и недостатка интернет-аукционов по сравнению со старой доброй толкучкой и о роли виртуальной торговли в судьбе традиционного блошиного рынка. Себастиан Мюнц так характеризует плюсы и минусы онлайн-торговли:

В отличие от блошиного рынка здесь уже все рассортировано по категориям и легко обнаруживается по ключевым словам, что облегчает задачу отфильтровать искомые объекты, особенно важную для коллекционеров.

Конечно, каждый артикул, предлагаемый в режиме онлайн, «теряется» для блошиного рынка. К тому же за столом для поклейки обоев есть достаточно возможностей лично пообщаться и даже слегка пофлиртовать с клиентами.

С другой стороны, на блошином рынке вы можете до скончания века безрезультатно ждать появления знатока, который даст адекватное вознаграждение за предложенную вами коллекционную вещь, а вместо этого будете пожинать скептичное покачивание головой и злые взгляды по поводу заявленной вами цены.

Обычно покупатель может взять товары в руки, потрогать, оценить на вес, понюхать, основательно изучить их с помощью всех органов чувств. Все это на eBay, конечно, невозможно. В самом худшем – и частом – случае вам это вообще не удастся, потому что конкурент даст лучшую цену.

Но если удается заполучить свое сокровище, а оно оказывается барахлом, можно все же попытаться отстоять свои права, пригрозив отрицательным отзывом. За негативными отзывами на eBay внимательно следят, и тот, у кого уже был заблокирован личный счет, знает, какую боль это причиняет настоящему фанату старья[247].

Итак, онлайн-торговля имеет несомненные преимущества перед традиционным блошиным рынком. Она лучше структурирована и защищена от мошенничества благодаря выделению категорий товаров и возможности публично обвинить продавца в нечистоплотности. Кроме того, виртуальный рынок предлагает ассортимент несопоставимо богаче любого, самого знаменитого и всемирно признанного блошиного рынка. Интернет-аукцион позволяет легко найти эксперта для оценки редкого предмета, который вы хотите приобрести или продать. И он поможет выяснить актуальную среднюю рыночную цену на вещь, которую вы ищете или выставляете на продажу. Это нетрудно сделать, если грамотно описать интересующий вас предмет в рубрике «расширенный поиск» и искать среди «завершенных сделок» (цена, которую запрашивает продавец, может быть несоразмерно завышенной по сравнению с той, за которую товар в конце концов будет продан).

Несомненно, «интернет-барахолка» особенно привлекательна для продавца единичного ценного предмета и для состоятельного коллекционера. Однако в поисках дешевых подержанных предметов лучше обратиться на блошиный рынок. В интернете их не найти – вряд ли кто-то захочет доплачивать за копеечную вещь стоимость ее пересылки, часто международной. То же самое касается желания распродать часть домашнего скарба при переезде на другую квартиру: предметы на продажу через eBay оформляются порознь, и их регистрация может занять много времени, которое и так на вес золота в стрессовой ситуации переезда с места на место[248].

Конечно, покупка в виртуальном аукционном салоне тоже сопровождается азартом охотника, почуявшего добычу. Однако он все же несопоставим с эмоциями, сопровождающими «искателя сокровищ» на блошином рынке. И конечно, онлайн-торговля не предоставляет возможностей для неспешной неформальной коммуникации в свое удовольствие.

* * *

Насколько же оправданно широко распространенное мнение любителей блошиного рынка о губительной для него роли eBay? Часть старых вещей из-за продажи через интернет минует прилавки блошиных рынков, делая их объективно менее привлекательными. Кроме того, возможность получить информацию о своем товаре до предложения его посетителям блошиного рынка снижает шансы неожиданной находки за бросовую цену. По мнению раздосадованных профессиональных торговцев и многих покупателей, eBay испортил торговцев-любителей, неоправданно завышающих цены со ссылкой на цены онлайн-аукционов. Пособия начинающим любителям рынка товаров из вторых рук даже обучают формулировкам, с помощью которых следует противостоять ссылкам на eBay:

– Я могу продать это на eBay за … евро.

– Сделайте милость, но подумайте, сколько дополнительных усилий это потребует, а что вы там и вправду больше заработаете, так это вилами на воде писано[249].

Ассортимент блошиных рынков, по утверждению старожилов, в последние годы стал беднее. Насколько это обусловлено успехом онлайн-аукционов, которые, в свою очередь, когда-то скопировали модель блошиного рынка, оставим анализу специалистов и мифам любителей. Однако не только выбор товаров на рынке стал менее богатым, но и неблагополучие многих его обитателей стало в последние годы заметнее.

Мерцающее неблагополучие

Обитатели блошиного рынка одеваются невзрачно. Торговцы, в конце концов, приезжают сюда не на праздник, хотя многих посетителей притягивает именно приподнятая, праздничная атмосфера. Установка и демонтаж прилавка, погрузка и разгрузка, распаковка и упаковка товаров, многочасовое стояние под открытым небом в жару и холод требуют удобной, но не проблемной в уходе и обращении одежды, которую не жаль испачкать или повредить.

Покупатели большей частью тоже одеты практично, но не нарядно. Для этого у них, помимо необходимости провести несколько часов на открытом пространстве, есть еще одна важная причина: на рынке встречают по одежке в буквальном смысле этого слова. От того, как вы одеты, в значительной степени будет зависеть цена на интересующий вас предмет:

Как правило, на товарах блошиного рынка нет ценников. Это позволяет торговцу оценить вас, прежде чем назвать цену. Насколько обеспеченным вы выглядите? Насколько вы неопытны? Насколько вы заинтересованы?[250]

Так что тем, кто не хочет переплачивать, рекомендуется одеваться скромнее. Да и торговцы, помимо стояния за прилавком, улучают возможность пройтись по рядам в поисках вещей, приобретение и перепродажа которых сулит им доход. Так что маскировка так или иначе необходима и им. (По-видимому, в сокрытии идентичности я со временем поднаторел, потому что незнакомые мне профессиональные торговцы на рынке довольно часто принимали меня за коллегу.)

Тактику дифференцированного назначения цены, несмотря на возможные неприятные последствия, из перспективы торговцев защищает С. Мюнц:

Не нужно становиться Робин Гудом блошиного рынка, но в принципе справедливо объявлять тем, кто, судя по внешнему виду, не купается в деньгах, меньшую цену, чем более благополучным. И не стоит заблуждаться по поводу имеющейся при себе наличности у многих посетителей блошиного рынка: коллекционеры и профессиональные торговцы нередко приходят с толстыми кошельками.

Непрофессиональные посетители блошиных рынков, готовые выложить крупную сумму, приходят, как правило, позже. Чаще всего они принадлежат к числу тех, кому после недели работы не нужно рано вставать и кто видит в посещении блошиного рынка скорее развлечение, чем необходимость. И им не нужно спешить, потому что за те деньги, которые они готовы выложить, никто не скупит их сокровища раньше их.

Конечно, покупатели не должны заметить, что им назначаются различные цены, иначе из-за вашего чутья к тонким различиям кто-то тут же почувствует себя ведомым за нос. И тогда в опасности не только ваш нос![251]

* * *

Одна из странностей блошиного рынка, которая бросается в глаза неискушенному посетителю, – именно это сочетание панибратской, радостно-задиристой атмосферы и непритязательного облика торговцев и публики. Для читателя с опытом участия в диком туризме (или в геологической или археологической экспедиции) в позднем СССР можно было бы предложить сравнение с вечером у костра. Раздается смех, звучат песни под гитару. Блики костра пляшут по видавшей виды походной одежде, по огрубевшим рукам и лицам с обветренной и опаленной солнцем кожей.

Сознательно скромное облачение сбивает с толку по поводу уровня благополучия посетителей рынка. К толкучке может примыкать автостоянка, заполненная нестарыми и недешевыми машинами. Я встречал на рынке человека, одетого как бомж, – владельца огромного поместья в Южной Баварии. Торговцы копеечным барахлом часто стоят за прилавками, позади которых припаркованы дорогие трейлеры. Для большинства этих продавцов торг на блошином рынке – развлечение, а не тяжелая работа, возможность получить пару евро на карманные расходы или «приварок» к отпуску, а не основной источник существования.

* * *

Но бывают и прямо противоположные открытия, когда за внешним благополучием мерцают серьезные проблемы. Торговец серебром оказывается человеком, которого тяжелая болезнь в цветущем возрасте заставила распрощаться с прежней жизнью и осваивать заработки на толкучке. Продавец подержанной одежды элитных марок или дорогого антиквариата доверительно сообщает мне размеры своей более чем скромной пенсии. Мизерность выходных пособий по возрасту часто противоречит устойчивым клише о материальной защищенности граждан социального государства второй половины ХX века, поскольку сопоставима с прожиточным минимумом в Российской Федерации начала XXI столетия. Но для многих из моих знакомых с барахолок Мюнхена доход на блошином рынке – побочный заработок, дополнение к доходам супруга или супруги, к процентам с унаследованного капитала или к арендной плате за сданную недвижимость.

На блошином рынке свое социальное благополучие маскируют те, кто по тем или иным причинам не хочет выделяться в толпе и у прилавка. Но кому-то имитировать «демократичный» стиль в одежде и не приходится. Как-то я разговорился на блошином рынке с пожилой недавно овдовевшей турчанкой. Страдая от отечности ног, она сидела на складном стуле перед расстеленной на земле тряпкой, где лежало две пары обуви, за которые она просила по 3 евро. Одну пару я купил. Старушка была очень довольна: разжала кулак и показала мне заработанные в тот день 8 евро. Теперь она сможет сходить в один из самых дешевых сетевых магазинов и купить еды.

Одежда и обувь большинства пожилых старьевщиков-турок выглядят наиболее потрепанными. Похоже, они обновляют свой гардероб здесь же, причем из самых дешевых товаров. Если учесть, что при желании на рынке подержанной одежды можно за несколько евро купить старую, но добротную обувь ручной работы или вышедший из моды лет двадцать назад пиджак от «Босса», в некоторых случаях платье стариков на блошином рынке вопиет о бедности.

Из нужды рады что-нибудь продать на барахолке и пенсионеры нетурецкого происхождения. И не только пенсионеры. Вокруг времени отпусков и перед началом школьного учебного года многие приезжают что-нибудь продать из-за отсутствия денег «на покушать», как выразился один наш собеседник-одессит.

О неблагополучии многих обитателей блошиных рынков и барахолок старшего поколения свидетельствует их преждевременный по сравнению со среднестатистическими показателями уход из жизни. За три года посещения одних и тех же мюнхенских блошиных рынков мы недосчитались не менее дюжины постоянных торговцев, внезапно исчезнувших в возрасте около 70 лет. К их числу принадлежит и Манни.

По блошиным рынкам бесконечно курсируют истории о золотом времени, когда за несколько часов еженедельно зарабатывались тысячи немецких марок. Теперь не так: на толкучке не разбогатеешь – покупатель стал не тот.

* * *

Воплощением неблагополучия на барахолке для меня стал пожилой завсегдатай одной из мюнхенских толкучек. Это был согбенный старик с косматой черной бородой с густой проседью. О том, что он одинок и беден, свидетельствовали его бесцветная от старости, ветхая одежда и нестерпимый запах старого, нездорового и немытого тела. Вероятно, в прошлом он был коллекционером или торговцем, возможно, специализировался на антиквариате или живописи. Его здесь знали и с почтением приветствовали. Он с интересом рассматривал картины, особенно у фургона «ликвидаторов домашних хозяйств». Иногда ему что-то продавали ниже всякого «болевого порога». Но обычно он ничего не покупал и не присаживался в кафе. Из-за неухоженной внешности и невыносимого запаха к нему трудно было приблизиться. Несмотря на жгучее любопытство, я не смог преодолеть себя и завести с ним разговор. Он оставался одиноким и на блошином рынке, который многим дарует иллюзию принадлежности к общности.

В нашем случае дезориентация по поводу социальных статусов обитателей блошиного рынка усугубляется принадлежностью к другой культуре с иными представлениями о богатстве и бедности, а также тем обстоятельством, что в Германии за пределами налоговой декларации не принято обсуждать свои и чужие доходы. Перед нами и не стояла задача с помощью якобы надежных исследовательских процедур дотошно выяснять уровень материального благополучия завсегдатаев блошиного рынка. Мы с уважением относились к желанию наших «респондентов» сохранять анонимность, характерную для стиля общения в этом странном месте. Поэтому и неблагополучие на мюнхенском блошином рынке – не более чем наше ощущение. Оно не является статистически выявленной, методически определенной, научно обоснованной величиной. Оно воспринимается нами как некое неяркое мерцание. Как и многое другое на блошином рынке.

Рейнхард и другие знакомства

За несколько месяцев до смерти Манни я стал чаще задерживаться у его прилавка. Нет, не то чтобы я вошел в круг его солидных постоянных клиентов или тем более его друзей, но мы явно симпатизировали друг другу, и впереди нас ждала совместная работа, которой мы оба открыто радовались. Я начал внимательнее присматриваться к важному будущему респонденту и, как я полагал, одному из главных героев книги в качестве проводника по незнакомому ландшафту, сулящему множество приключений, – по блошиному рынку. И поэтому стал с интересом примечать круг знакомых Манни, которые останавливались у его прилавка, как и я, чаще и дольше случайных посетителей.

Среди них я довольно быстро выделил мужчину лет пятидесяти, который появлялся на блошином рынке раз в неделю, примерно в одно и то же время. Около десяти часов утра высокий темноволосый ухоженный мужчина в дорогих очках, аккуратно и практично одетый, с маленьким рюкзачком за широкими плечами в одиночку или в сопровождении миловидной светловолосой женщины подходил к прилавку Манни и изучал новинки, раздобытые тем за неделю на аукционах и у частных продавцов. Иногда Манни извлекал из бесчисленных упаковок или карманов куртки какое-нибудь украшение, заранее, по договоренности отложенное именно для этого клиента или его спутницы. Они общались непринужденно, пересыпая беседу шутками. Обсуждались не только новые приобретения или объекты поисков, но и новости местной и международной политики. Я в их разговоры не вступал.

Приметная пара могла подойти к Манни в течение дня несколько раз. Женщина порой по своей инициативе и как бы машинально начинала упорядочивать товары на его столе. Мужчина со спутницей иногда подменяли Манни за прилавком, когда тому необходимо было ненадолго отлучиться. Как правило, во второй половине дня, когда поисковый ажиотаж оставался позади, а дела на рынке шли к концу, пара могла остаться сидеть за прилавком Манни и после его возвращения из короткой отлучки, продолжая неспешную беседу, прерываемую визитами посетителей.

Через неделю после известия о смерти Манни я лицом к лицу столкнулся в дальнем конце рынка с этим мужчиной из ближайшего круга знакомств Манни. И спонтанно заговорил с ним. Он тоже был шокирован печальным событием. Мы представились друг другу и сразу перешли с Рейнхардом – назовем моего собеседника так – на «ты». Я рассказал ему о несостоявшемся исследовательском и книжном проекте, в котором Манни отводилась ключевая роль. Да, Рейнхард слышал об этом от умершего друга, который, по его словам, ценил меня. Моя идея продолжить, несмотря на изменившиеся обстоятельства, проект о блошином рынке и посвятить его памяти Манни вызвала у него энтузиазм. Рейнхард сразу же согласился всячески помогать реализации этого замысла Мы договорились встретиться как-нибудь, чтобы продолжить обсуждение этой темы.

* * *

Четыре недели спустя мы сидели с Рейнхардом и его женой Биргит в кафешке на блошином рынке. Внимательно выслушав мои эмоциональные, сбивчивые идеи по поводу предстоящего исследования, Рейнхард подтвердил готовность мне помогать. В течение следующих встреч он щедро делился информацией о правилах торговли на блошином рынке и о наиболее частых их нарушениях, провел для меня небольшую экскурсию по рынку и познакомил с наиболее интересными и надежными потенциальными респондентами[252].

Вот Фриц, давний постоянный клиент Манни, он время от времени покупал у него украшения, каких здесь больше не найти. Фриц разыскал фотографию покойного друга и вставил в рамку, чтобы на столе в здании, где Манни арендовал постоянное место, осталась память о нем. А вот Фридрих, его прилавок расположен под навесом, самый надежный и стабильный на всем блошином рынке. В 42 года он после операции на сердце вынужден был сменить профессию и образ жизни, перекочевав на блошиный рынок. Он начинал торговать золотом, но дело не пошло, и он перешел на успешную торговлю серебряными предметами. Но главное для него здесь не торговля, а удовольствие от общения[253]. А это Андреас – его неразлучный друг и сосед по прилавку. Вот дама, у которой всегда и для любого прохожего найдутся шутка и доброе слово. А вот эта пара, к сожалению, отказалась дать интервью, несмотря на симпатию к моей затее.

* * *

Рейнхард и Биргит чувствуют себя на блошином рынке как рыбы в воде. Рейнхард с детства сопровождал отца, который коллекционировал марки, открытки и фарфоровую пластику, в путешествиях по рынкам антиквариата. Сам он – собиратель марок, старинных серебряных монет и табакерок. К тому времени, когда он познакомился с будущей женой, оба были страстными завсегдатаями блошиных рынков.

Биргит – человек с открытым сердцем. Прикладное образование в области дизайна, огромные знания в ювелирном деле, опыт купли-продажи на блошином рынке и зоркий глаз на старинные украшения среди развалов бижутерии позволяют ей без специальной техники определить подлинность, размер и чистоту бриллиантов. Посещать переживавшие тогда бум блошиные рынки она начала в юности – не под влиянием родителей, а ведомая интересом к ловко выполненной старинной ручной работе, качественным материалам и необычным людям. Уже много лет она сама время от времени торгует на толкучке, собирая для этого маленький прилавок с изысканной экспозицией женских аксессуаров. Творческая жилка позволяет ей дарить вторую жизнь вещам, предназначенным на выброс. Так, более 30 лет назад она спасла от уничтожения старинные окна в оловянных рамах, сложенные на чердаке здания суда в ожидании вывоза на свалку. Узнав об этом от матери, которая работала в здании, она своевременно за небольшую сумму выкупила их и превратила в двери уникальных шкафов, сопровождавших ее во всех переездах.

Возглавив отдел одной из крупнейших логистических фирм, Рейнхард переселился в Баварию в 2006 году, а Биргит осталась на западе Германии работать и ухаживать за пожилыми родителями, курсируя между ними и мужем. Двумя годами позже Рейнхард сделался завсегдатаем блошиного рынка, на котором стал постоянным клиентом Манни. Их тесное общение началось с эпизода, нетипичного для толкучки. Они были едва знакомы, когда Рейнхард присмотрел на большом международном антикварном рынке под Мюнхеном дорогостоящий серебряный объект, но имевшейся при нем наличности на покупку не хватало. Манни, не зная ни адреса, ни даже номера телефона Рейнхарда, дал тогда ему без расписки четырехзначную сумму до следующей встречи на рынке неделей позже. Этот случай как нельзя лучше свидетельствует о том, насколько хорошо Манни разбирался в людях.

* * *

Мы быстро и легко сошлись с Рейнхардом. Еженедельно мы встречались с ним на блошином рынке и вместе завтракали – вдвоем или втроем-вчетвером с Биргит и Наташей, обменивались личными и профессиональными новостями за неделю, рассказывали друг другу о себе. Пару раз мне было разрешено включать диктофон и расспрашивать моих визави под запись[254]. Рейнхард с интересом расспрашивал меня о жизни в России и делился неясными мне деталями политической жизни в Германии, а также историями с блошиного рынка.

Как-то мы сидели с Рейнхардом в пивном саду большого загородного антикварного рынка. Стоял июнь, утреннее солнышко начинало припекать. Позади были первый круг среди прилавков с предметами старины – ценными и бросовыми, целыми и ломаными – и пара мелких, но удачных покупок. Обычно спокойное, приветливое лицо моего визави внезапно омрачила тень тревоги.

– Вот уже три месяца прошло после смерти Манни, и много кривотолков ходит о нем. Он всегда мог постоять за себя, а теперь не может защититьcя от дурных слухов.

– Ну что ж, – возразил я, – значит, эту задачу мы возьмем на себя[255].

С Рейнхардом нас объединило многое – любовь к приключениям на рынках старых вещей и к антиквариату, а также добрая память о Манни, которого нам обоим поныне не хватает.

Серебряные задачки

Нашим с Рейнхардом местом встречи, как правило, был прилавок Бенно, который в свое время будет представлен читателю. Наш общий знакомый специализировался на высококлассном серебряном антиквариате, который в равной мере интересовал и Рейнхарда, и меня. К тому же на блошином рынке он был соседом Манни, и это место – теперь уже место не только коммуникации, но и памяти – оставалось для меня и Рейнхарда центром притяжения на блошином рынке.

Спустя три месяца после смерти Манни мне предстояла короткая поездка в Москву на презентацию новых книг – тех самых, которые стали поводом для приобретения у него памятного кольца[256]. В день отлета мой любимый блошиный рынок работал, и я заглянул на него по пути в аэропорт. Как водилось в последние месяцы, визит на рынок завершался перед прилавком Бенно, где мы с Рейнхардом не только встречались, но и прощались до следующей недели. На этот раз мой поход на блошиный рынок был короток, и в час, когда мне предстояло его покинуть, Бенно еще только раскладывал товары.

Мое внимание привлекла маленькая серебряная вазочка для конфет на его столе. Квадратная в основании размером примерно 6 × 6 сантиметров и высотой до 10 сантиметров, она расширялась кверху. Ее стенки украшал выполненный машинной штамповкой характерный растительный узор в стиле модерн. Бенно просил за нее цену, едва превышавшую стоимость материала. Против приобретения конфетницы в тот момент говорило два обстоятельства: во-первых, моя сумка для ручной клади была плотно набита и меня не радовала перспектива ее переупаковки с риском деформировать антикварный предмет. Во-вторых – и в главном – конфетница была с дефектом. У нее не было стеклянной вставки, вследствие чего использовать ее по назначению было невозможно. Я держал в руках серебряную оболочку без дна, обсуждая вслух возможности восстановления сердцевины. Рейнхард, Бенно и еще кто-то из посетителей живо участвовали в разговоре. Наконец я заявил, что подумаю, как можно решить эту задачку – что можно сделать с вазочкой, но покупку отложу до следующей недели. Впрочем, просить Бенно зарезервировать для меня эту вещицу я не стал. Мол, положусь на случай: если до следующей недели ее не купят – приобрету, если меня опередят – одной проблемой меньше. На том я и расстался с Бенно и Рейнхардом.

* * *

Спустя неделю я вновь был на блошином рынке. В Москве, помимо прочего, вазочка стала темой разговора с Наташей, которая прилетела на встречу и презентацию книг. Моя жена, как всегда, почти мгновенно нашла решение: можно заказать стеклянную вставку знакомым художникам-стеклодувам. Другими словами, вопрос о целесообразности покупки был решен. (Через пару лет Наташа, не перестающая меня удивлять креативными предложениями, придумала еще более элегантное решение: можно было бы сшить для серебряного каркаса вазочки специальную бархатную или атласную подушечку по размеру и использовать для хранения воткнутых в нее галстучных булавок.)

В тот день Бенно долго не появлялся на рынке. Но я его особенно и не ждал. Я не стремился во что бы то ни стало стать обладателем вазочки, задачка по использованию которой уже была решена. Тем не менее, приметив несколько интересных и недорогих – тоже серебряных! – предметов на прилавках других торговцев, я не стал торопиться с покупками до решения вопроса с вазочкой-конфетницей.

Мы встретились с Рейнхардом на завтраке в кафе под открытым небом. Жмурясь на солнце, мы не спеша беседовали. Когда собеседник спросил меня о планах дальнейшего времяпрепровождения на блошином рынке, между нами состоялся примерно такой диалог:

– Ты здесь еще надолго?

– Думаю, нет. Я присмотрел несколько вещиц. Но хочу дождаться Бенно. Если вазочка с прошлой недели – помнишь? – еще у него, то куплю ее, а из остатка наличных прикуплю что-нибудь из понравившегося. И домой.

– Нет, у него ее нет.

– ???

– Я ее купил. Но если ты ее непременно хочешь, я отдам ее тебе за те же деньги.

– Нет-нет, я без нее спокойно обойдусь.

– Ну и хорошо. Тогда я положу ее пока в ящик для задачек. Буду думать, как ее решить.

Я не был раздосадован. Я видел, что Рейнхард рад приобретенной конфетнице. Я понимал Рейнхарда, потому что разделяю азарт блошиного рынка. Наверное, и я не удержался бы и купил вещь, понравившуюся приятелю, но не купленную им. Хотя бы для того, чтобы она не пропала из виду. Но и не расстроился бы, если бы приятель затем не настаивал на ее перекупке. Это нормально, это проявление легкой зависимости от собирательской страсти.

Хуже было то, что остаток дня на толкучке превратился в классический день неудач. Ни одного из предметов, мысленно отложенных до второго круга по рынку, на месте не оказалось.

* * *

Прошли месяцы. Надвигалось мое шестидесятилетие, и по мере его приближения становилось все более очевидно, что через два-три месяца я покину Мюнхен. Рейнхард все чаще повторял:

– Парень, не представляю себе, как это тебя здесь не будет. Ты уже давно стал неотъемлемой частью этой институции.

Я и сам не понимал, как это я не буду еженедельно приезжать сюда, как я обойдусь без этих людей, впечатлений, эмоций и вещей.

В ближайшую за моим днем рождения встречу с Рейнхардом и Биргит, которая в очередной раз приехала навестить мужа, мы завтракали вместе. У Биргит в глазах плясали чертики. Было ясно, что сейчас что-то произойдет.

– Игорь… – Рейнхард выдержал торжественную паузу. – С днем рождения!

И вытащил из своего рюкзачка маленький подарочный сверточек. Пока я его с волнением распаковывал, Рейнхард объяснил:

– Это я в свое время приобрел у Манни. Ни он, ни я так и не смогли выяснить, что это такое. Еще несколько недель после покупки эта штука была предметом нашей дискуссии. Точно известно только, что это старая вещь и что она из серебра. Теперь эту задачку решать тебе!

Из упаковки блеснула странная подвеска, похожая на «волчок» (см. ил. 28, вкладка). Украшенный ручной резьбой и чеканкой стержень длиной 8 сантиметров в верхней трети был забран в сферу из восьми ребристых дуг. Красивая, загадочная, неудобная для носки вещь. В интернете мне ничего подобного не попалось. Я обратился на блошином рынке к специалистам по иранским, китайским и индийским украшениям. Ни одной из известных им культур этот амулет не принадлежит. Предположение, что в моих руках оказался старинный амулет туарегов, тоже не подтвердилось. Так что эту задачку мне еще предстоит раскусить.

* * *

Через два месяца я распрощался с Рейнхардом и другими моими друзьями и знакомыми с блошиного рынка. А еще через полтора месяца, проездом через Мюнхен, я встретился с Рейнхардом. И получил от него подарок – одно из лучших моих приобретений на мюнхенском блошином рынке: фотоколлаж из пяти сделанных там снимков. На фото я сам в обнимку с Рейнхардом и другие мои добрые знакомые с блошиного рынка: Биргит, Фридрих, Фриц, Бенно, Андреас. И их общая подпись: «Дорогой Игорь! Большой привет от твоих друзей из (название блошиного рынка. – И. Н.)!»

Эта главная моя находка на блошином рынке – множество открытых для общения людей – остается для меня предметом не только искренней радости и гордости, но и неустанных размышлений и неутоленного любопытства, более интенсивного, чем в состоянии вызвать амулет туарегов. Почему люди на блошином рынке раскрываются иначе, чем в повседневной жизни? Потому что там, под покровом анонимности, они, подобно пассажирам в купе поезда дальнего следования, чувствуют себя более защищенными и позволяют себе максимальную откровенность? Или помогла добрая память этих людей о Манни, их желание сделать что-нибудь для сохранения его доброго имени? Или мне просто повезло, просто так «легли карты»? Или я идеализирую свои отношения с новыми знакомыми, идеализирую сам блошиный рынок?

Пусть читатель не ждет от меня однозначных ответов. Их нет, сколько ни бейся, потому что я смотрю на окружающее сквозь очки своей культуры и собственного опыта. Мне не дано снять и отложить их, они приросли ко мне, они – часть меня. Единственно правильных ответов нет и быть не может. Но некоторые предварительные предположения есть. И ими я готов поделиться.

Блошиный рынок, Манни и другие: отражение общества?

Для посвященных в радости барахолки не будет неожиданностью тот факт, что в конце недели парижские блошиные рынки посещает больше туристов, чем знаменитую Эйфелеву башню. Есть толпы туристов, которые не очень расстроятся, что великие достопримечательности Рима окажутся закрыты на реставрацию, если можно будет посетить знаменитый mercato delle pulci на Порто Портезе, блошиный рынок на площади Же-де-Баль в Брюсселе, воскресный рынок на Старой Арсенальной площади в Антверпене, Zandfeesten в конце последней сентябрьской недели в Брюгге, Dr Floomärt uff em Petris в Базеле, Bermondsey по пятницам в Лондоне, постоянно действующий блошиный рынок (кроме воскресенья) на площади Ватерлоо в Амстердаме, толкучку под открытым небом в Дрездене в конце первой недели каждого месяца, барахолку в берлинском Шарлоттенбурге, на улице 17 Июня, в конце каждой недели, антикварный рынок в Восточном художественном парке в Мюнхене[257] (каждую пятницу и субботу), блошиный рынок на бывшем аэродроме в Рииме под Мюнхеном или на мюнхенском Ауэрдульте, Fetzenmarkt в Граце, венские блошиные рынки и пражские антикварные магазины, всевозможные ночные блошиные рынки, биржи компактных дисков и пластинок. Все это – места приключений для тех, кто ностальгирует и охотится за выгодной покупкой[258].

Конечно, знаменитые блошиные рынки давно стали туристическими аттракционами. Впрочем, без европейского туризма второй половины ХX века бум торговли старыми товарами вообще невозможно себе представить. Но барахолки связаны со многими явлениями всемирной истории XIX – ХX веков и тенденциями современного развития. Толкучие рынки разных поколений и типов происходят из развития капитализма и массового производства одежды и обуви, из пауперизации населения и волн миграции, из скепсиса в отношении идеи прогресса и развития экологического сознания, из сопротивления безличности и одиночеству жизни в мегаполисе, из желания сохранить индивидуальность и развивать творческие способности, из пиетета к прошлому и тоски по родному дому. Все это превращает блошиный рынок – подобно любому рынку и базару на Западе и Востоке с Античности по сей день[259] – в концентрированное (и потому неизбежно искаженное) отражение современного общества.

* * *

Мюнхенские блошиные рынки, завсегдатаями которых нам в той или иной степени удалось стать, а их жизнь посчастливилось наблюдать, подтверждают общую тенденцию. Рынки мелкой торговли подержанными вещами, от дорогого антиквариата до стоптанной обуви, играют компенсаторную функцию в жизни современных немцев. Толкучки восполняют дефициты повседневной жизни. Они предоставляют возможность осуществить то, что в реальной жизни не удалось или не удается в полной мере осуществить: удовлетворить детскую мечту отправиться на остров сокровищ и найти спрятанный пиратами клад, делать покупки спонтанно и влиять на ценообразование, наверстать интенсивное и сердечное общение с окружающими и быть в центре внимания, насытить жизнь атмосферой праздника, заниматься любимым делом – словом, позволить себе (пусть иллюзорную) роскошь быть самими собой, то есть тем, кем хотелось бы стать, но не вполне получилось. Видимо, это отчасти объясняет, почему нам так повезло на знакомства со многими интересными людьми на блошином рынке. В повседневной, хорошо отлаженной, четко структурированной немецкой жизни все они наверняка прошли бы мимо нас.

Этот эффект социального калейдоскопа и культурного карнавала на блошином рынке в нашем случае, безусловно, был помножен на уважение к Манни, которое испытывают те, кто пошел навстречу в этом проекте. Манни не смог принять участие в реализации задумки, которой он радовался вместе со мной. Но он, благодаря доброй памяти окружающих о нем, как бы все время сопровождал нас в этом исследовательском путешествии. А это, в свою очередь, не только свидетельствует о человеческом и профессиональном авторитете Манни на блошином рынке, но и позволяет вернуться к вопросу о Манни как ярком, но вполне типичном представителе мира толкучки.

* * *

Манни, как нам представляется, вполне вписывается в атмосферу и образ жизни блошиного рынка. Для него это место было зоной охоты и азарта, удовольствия и волнения, общения и риска. Манни мог постоять за себя и часто, как подросток, похвалялся здоровьем и физической силой, рассказывая о том, что может скрутить вора, пойманного с поличным.

Он не был узким специалистом в какой-то одной сфере коллекционирования. Продавая в конце недели купленное во вторник и четверг на аукционе, он не имел времени, чтобы разыскать в интернете надежную информацию о приобретенном предмете в дополнение к полученной при аукционной покупке. Не исключено, что он компенсировал дефицит информации из запасников собственного опыта и опирающейся на него фантазии.

Будучи одиноким, он, вероятно, жил от одной недели к другой, от одного рынка до следующего, радуясь состоявшимся находкам и грядущим продажам и покупкам, общению и возможности в очередной раз оказаться в центре внимания и в гуще событий. Время между рынками заполнялось аукционными покупками, встречами с частными клиентами и коллегами, желающими продать что-то из своих запасов, поисками информации в интернете и созданием историй, в которые Манни, скорее всего, и сам начинал верить. Он строил собственный мир, в котором жил и чувствовал себя защищенным от внешних угроз и холода одинокого существования. Это позволяло оставаться ему человеком с больным, но золотым сердцем. Наверное, так и было.

* * *

– Это принадлежит твоей маме?

– Нет, это находка с блошиного рынка.

– Ах, не может быть!

– Да, точно!

– Ты настоящий любитель блошиных рынков?

– Да!

– До мозга костей?

– Да!

– Отправляешься с утра пораньше и без устали роешься?

– Именно роюсь, очень много роюсь!

– Что ты обычно покупаешь? Или просто…

– Все, все старое. Сердце подсказывает, нужно мне это или нет.

– Я за свою жизнь повидал уже много таких вещей: увидев их, я спрашивал себя: «Как это я мог жить без них?»

– Да!

– У тебя бывало такое чувство: ты видишь что-то и должен это заполучить?

– Именно, это должно стать моим!

– Если бы я не встретил эту вещь, я мог бы прекрасно и дальше жить без нее. Но не-е-ет! Вещь позвала тебя![260]

Такой диалог состоялся между ведущим знаменитой немецкой телепередачи «Наличные за раритет»[261] Хорстом Лихтером и молодым австрийцем, принесшим на экспертизу старинную золотую брошь с алмазами, которую он раздобыл за бесценок на блошином рынке. Этот разговор весьма показателен не только тем, с каким почти мистическим почтением люди могут относиться к старым вещам, очарованные их аурой аутентичности и уникальности[262], но и тем, как люди рассказывают о них. Рассказы о старых вещах и связанном с ними прошлом и образуют стержень следующей главы.

Часть III. Люди рассказывают о старых вещах (И. Нарский)

Все мелкое, ограниченное, подгнившее и устарелое приобретает свою особую, независимую ценность и право на неприкосновенность вследствие того, что консервативная и благочестивая душа антикварного человека как бы переселяется в эти вещи и устраивается в них, как в уютном гнезде[263].

Фридрих Ницше

ГЛАВА 1. ПАМЯТИ СТАРОГО ДРУГА

По безнадежности все попытки воскресить прошлое похожи на старания постичь смысл жизни. Чувствуешь себя, как младенец, пытающийся схватить баскетбольный мяч: он выскальзывает из рук.

Иосиф Бродский[264]

Память и вещи

Наши привычные представления о данных нам возможностях общаться с окружающими опираются на незыблемое убеждение: мы в состоянии рассказать о том, что видели, о чем слышали и что пережили, именно так, «как оно было на самом деле», независимо от каких-либо внешних влияний. Мы уверены в правдивости и суверенности нашей памяти. В обыденном сознании современного человека память ассоциируется с индивидуальным «архивом», личным достижением и индивидуальным достоянием: из этого будто бы собственными усилиями накопленного хранилища человек якобы волен произвольно извлекать образы прошлого.

Эти убеждения экзистенциально важны для нас – ведь наши коммуникативные способности являются одним из главных инструментов продолжения существования человеческого рода. Однако подобные убеждения ошибочны. На деле каждый из нас является носителем определенной традиции припоминать и излагать, рассказывать и убеждать. Эта культурная рамка, которую обозначают как коллективную, социальную или культурную память, является важнейшим, конституирующим условием для формирования, поддержания и распространения нашего восприятия актуальной или прошедшей реальности.

Вербализация воспоминания происходит в повествовательных жанрах, которые поставляют, так сказать, надындивидуальные «литейные формы». К ним принадлежат сказки и легенды, с которыми мы выросли, наша натренированность в написании сочинений с введением, структурой и выводом, а также наша манера рассказывать анекдоты, представляться и оправдываться без чрезмерной похвальбы. Даже манера составления документов и написания статей ориентируется на специфические формальные традиции[265].

В контексте современных представлений о человеке память есть «способность поместить личное существование в пространственно-временную целостность и оглядываться на прошлое, предшествовавшее настоящему»[266]. Ученые, профессионально проблематизирующие память, – педагоги, психологи, нейрологи – долго исходили из универсального и вневременного характера памяти. Лишь в 1920–1930-х годах были сформированы теоретические концепции, которые исходят из общественной обусловленности припоминания и забывания.

Импульсы для историзации памяти пришли не из историографии, а из социологии. В 1925 году автор одной из наиболее влиятельных в минувшем веке теорий «коллективной памяти», вновь открытой более полувека спустя, французский социолог Морис Хальбвакс утверждал, что индивидуальная память испытывает давление коллектива (не всегда осознаваемое индивидом), осуществляющего цензуру запоминания и забывания во имя обеспечения социальной интеграции, групповой и личностной идентичности. Эта идея прочно вошла в современный репертуар социального и гуманитарного знания, в том числе профессионального исторического[267].

На теоретическое наследие Хальбвакса в значительной степени опирается концепция «культурной памяти» современного немецкого историка Яна Ассмана, который в 1990-х годах утверждал, что «содержательное наполнение памяти, организация ее содержаний, сроки, которые в ней может храниться то и другое, – все это определяется в очень большой степени не внутренней вместимостью и контролем, а внешними, т. е. социальными и культурными рамками»[268].

* * *

Современные исследователи памяти учитывают новые открытия в области нейробиологии и придают большее, чем прежде, значение естественным процессам, протекающим в коре головного мозга, которые, наряду с социальными условиями, определяют характер и динамику припоминания и забывания. Образ «компьютера», с помощью которого индивидуум-пользователь только «скачивает» сохраненную информацию, без какого-либо эмоционального участия в этом процессе, потеснила метафора «голограммы», рожденная новым толкованием следа, оставленного в коре головного мозга тем или иным событием. В соответствии с «голографической» версией, изменение в мозгу, связанное с кодированием прошлого, или информационный «отпечаток» в памяти – энграмма – хранит не точную «запись» прошлого, а лишь его фрагмент, на основании которого возможна реконструкция всего события. В этой связи психологи, нейрологи, а за ними и социологи прибегают к образу «сценария», чтобы подчеркнуть, что «все достижения припоминания наряду с актом воспроизводства подвержены также акту модификации. Тем самым припоминание сходно с учебным процессом, поскольку учение – это не только репродукция, но и модификация знаний»[269].

Эти наблюдения представляются важными для понимания того, что правдивый, с точки зрения говорящего, рассказ может варьироваться, поскольку зависит от многих внешних обстоятельств. Это знание может нам пригодиться при знакомстве с рассказами людей о прошлом и о его представителях – старых вещах.

* * *

Одним из материальных возбудителей, опор и воплощений памяти являются так называемые реликвии. В данном случае представляется целесообразным максимально широкое толкование этого термина. В дальнейшем под реликвиями будут подразумеваться любые предметы, принципиально не имеющие потребительской ценности, но выступающие в качестве «заменителей людей и богов»[270], или «семиофоров»[271]. Они указывают на невидимый, трансцендентный мир и тем самым обеспечивают его присутствие и действенность. Социальный смысл светских «реликвий» состоит в том, что «они делали присутствующим невидимый – прошедший или экзотический – мир и тем самым, подобно церковным реликвиям, повышали авторитет их обладателей»[272].

Такое толкование роли материальных предметов опирается на идеи социологов знания 1960-х годов. Именно тогда в рамках социологии повседневности Альфреда Шютца и социологии знания Питера Бергера и Томаса Лукмана получили развитие представления об активном социальном конструировании индивидом действительности, в том числе и действительности прошедшей – прошлого. Хотя повседневность представляет собой хрупкую «конструкцию на границе хаоса»[273], человек воспринимает и переживает ее благодаря ряду регулирующих механизмов и структур как упорядоченную, длительную и устойчивую. Главную роль в поддержании стабильности воспринимаемой индивидом «субъективной реальности» играет его регулярная коммуникация с окружающими в устойчивой социальной среде. При этом прошлое и настоящее взаимосвязаны и взаимозависимы: представление о прошлом позволяет ориентироваться в настоящем, а изменения актуальной действительности неизбежно ведут к пересмотру прошлого. В условиях резко изменяющейся реальности индивид «подгоняет» под нее свою автобиографическую историю. При этом «он может быть совершенно „честен“, осуществляя эту процедуру – субъективно он не лжет о прошлом, приспосабливая его к единственной истине, которая, разумеется, объемлет и настоящее, и прошлое»[274].

* * *

Идея конструирования прошлого под впечатлением о настоящем стала сегодня для историков общим местом. «То, что, казалось бы, уже свершилось, продолжает претерпевать постоянные изменения. Преувеличивая в памяти те или иные события, мы заново их интерпретируем в свете последующего опыта и сегодняшних потребностей», – подчеркивает один из родоначальников «исследований наследия», английский историк Дэвид Лоуэнталь[275]. Непрерывными переменами в нас самих и в обществах, в которых мы живем, объясняется, почему тот или иной предмет вдруг становится для индивида или социальной группы объектом, символизирующим важное и дорогое былое. Поэтому «все реликвии одновременно существуют и в прошлом, и в настоящем»[276].

Воспоминания живут благодаря общению с окружающими, а к окружению личности относятся не только люди. Мебель, объекты семейного обихода, книги, документы, подаренные когда-то милые, но бесполезные вещицы, фотографии – все эти предметы невозможно отделить от личности. Взаимодействие с ними так же важно для человека, как и коммуникация с другими людьми. Взаимодействие с людьми и вещами обеспечивает человеку иллюзию стабильного и ясного, привычного, родного и легко объяснимого социально-культурного пространства. Зыбкость прошлого, помимо прочего, рождает подспудное беспокойство и желание опереться в воспоминании на нечто неизменное. Реликвия рождает не знание, а ощущение былого, чувство прикосновения к нему. Она воспринимается как точка пересечения прошлого и настоящего, подобно вещи с аурой подлинности у Вальтера Беньямина[277].

Предметы редко изначально создаются «на память». Эта роль в публичном пространстве отводится памятникам, мемориальным знакам, строениям и музейным экспонатам, а в приватном – фотографиям и фотоальбомам, привозимым из поездок сувенирам да подаренным по разным поводам красивым безделушкам. Однако любая вещь может превратиться в реликвию, бережно храниться и передаваться как источник памяти, как символ прочности уз коллектива и непрерывности групповой истории.

Бережное сохранение вещей в семейных интерьерах, их путешествия от поколения к поколению и приключения на блошином рынке имеют прямое отношение к приобретению, поддержанию или утрате ими статуса реликвии.

Павел и Каролина

Павел и Каролина никогда не бывали на блошиных рынках. В одну из моих последних встреч с Каролиной, за несколько месяцев до ее внезапной смерти весной 2016 года, она заметила на моем мизинце простенький серебряный перстенек 1920-х годов.

– Наверное, он стоит целое состояние, – робко предположила она. И очень удивилась, когда узнала, что кольцо куплено здесь, в Мюнхене, на одном из блошиных рынков всего за несколько евро. – Надо нам в конце концов съездить на толкучку, – обратилась она к супругу.

Но Павел, страстный собиратель книг, к моему изумлению, никогда не пользовался услугами блошиного рынка для удовлетворения своего увлечения, предпочитая более организованные и «цивилизованные», но и более дорогие букинистические магазины.

Люди, о которых речь пойдет в этой части, не принадлежат к моим знакомым с блошиного рынка. Их отношение к рынку подержанных вещей варьируется от неприятия до страсти, от равнодушия до делового интереса. Некоторые из них на нем никогда не бывали. Про некоторых мне неизвестно, посещали ли они толкучки и с какой надобностью, но предполагаю, что скорее все же бывали на них – например, для обмена домашних ценных предметов на продукты питания ради выживания в условиях военной эвакуации. С несколькими персонами, представленными в этой части, я лично вообще незнаком. Мое представление о них почерпнуто из их выступлений в телепередачах, а также из текстов о них или вышедших из-под их пера. Но большинство героев, с которыми читатель встретится в этой части, так или иначе связаны с блошиным рынком – в качестве его героев, пользователей или жертв. И все они известны мне как профессионалы или любители собирания и хранения, рекламы и товарооборота, идентификации и описания старых вещей, как создатели и трансляторы рассказов о прошлом и наполнявших его предметах.

* * *

Мое знакомство с Каролиной и Павлом состоялось много лет назад. Советский Союз доживал последние годы, а автору этих строк не было тридцати. В составе пестрой по составу туристической группы – официально группы школьных учителей – я впервые оказался в Западной Германии. Наш маршрут пролегал по Баварии и Баден-Вюртембергу. Был декабрь, и города и городки Южной Германии словно бы сошли со слащавых рождественских открыток столетней давности. В студеном воздухе смешивались звуки шарманки и рождественских песенок, запахи хвои и глинтвейна, шум рождественских ярмарок и бой церковных колоколов.

Шла перестройка. Это было странное время причудливого совмещения в сегодняшнем дне советского вчера с несоветским завтра. Мы прибыли из полнокровного, как нам казалось, СССР. Мысли о его скорой кончине даже не приходили нам в голову. В группе был официальный руководитель, обязанный строго следить за недопущением нежелательных контактов и писать отчет в КГБ. Информацию о расселении «русских» администраторы местных гостиниц не афишировали из боязни терактов. Но с утра пораньше в отелях нас, вопреки всем мерам предосторожности, разыскивали ветераны Второй мировой войны с немецкой стороны. Они приносили с собой водку от «Строганова», «Пушкина» или «Горбачева» и воспоминания о советском плене и сердобольных русских женщинах. Они жадно курили привезенные нами папиросы «Беломор», напоминавшие им лагерную табачную пайку, плакали и славили «широкую русскую душу». На официальных «вечерах дружбы» улыбчивые немцы пытались говорить с нами на смеси всех доступных им и нам языков, восхищались перестройкой и «Горби», учили нас танцевать народные танцы и дарили японские калькуляторы. Наши советские стереотипы о «логове неофашизма», «бездушном капитализме» и «лучшей в мире Родине» со скрежетом ворочались в наших ошалелых головах.

* * *

Накануне отъезда в ФРГ мы, по заведенной советской практике, проходили инструктаж в здании туристического бюро «Спутник». Невзрачный офицер КГБ бесцветным голосом рассказывал, что мы должны делать, если немецкий собеседник огорошит вопросом, на который у нас не припасено готового ответа:

– В таком случае незаметно откручиваете пуговицу на своем пиджаке и говорите: «Ой, пуговица оторвалась, извините, мне нужно ее пришить!» И ухóдите.

После первых дней поездки мы с парой новых знакомых из тургруппы курили в ожидании экскурсионного автобуса.

– Ну, что будем делать, что будем рассказывать дома? – спросил кто-то из нас с сомнением, что в рассказы о наших приключениях в ФРГ поверят на родине.

– Будем откручивать пуговицу… – ухмыльнулся другой.

Мне, во всяком случае, понадобилось немало времени по возвращении, чтобы переварить пережитое.

* * *

Одним из приобретений – пожалуй, важнейшим – той поездки стало знакомство с Павлом и Каролиной (см. ил. 29). В программе значились сутки с ночевкой участников группы порознь в немецких семьях вокруг Штутгарта. Для советского зарубежного туризма это был неслыханный пункт, потому что традиционно участники группы должны были все время держаться вместе под наблюдением руководителя и нескольких обязательных неофициальных информаторов КГБ. Кто-то – то ли руководитель группы, то ли его начальство – в последний момент перестраховался, и ночлег в гостях отменили. Тем не менее от бесконтрольных суток порознь в приватной семейной атмосфере все же осталось полдня между коллективным завтраком и общим праздничным ужином.

Ил. 29. П. Вальх (1935–2018) и К. Вальх (1930–2016). Мюнхен, 2015

Накануне этого события нас предупредили, что перед сном можно будет выбрать гостевую семью для завтрашнего знакомства. Я оказался у списка принимающих семей в холле гостиницы первым. И поставил свою фамилию напротив первой немецкой фамилии в столбце.

На следующее утро, когда после завтрака нас собрали всех вместе и начали вызывать по списку гостей и немцев принимающей стороны, мне навстречу вышел высокий седоватый мужчина лет пятидесяти, в очках, с несколько нелепой, оплывшей фигурой и профессиональной сутулостью, заработанной за письменным столом. Он приветствовал меня по-русски и троекратно, по старой русской традиции, расцеловал. Это и был Павел (Пауль) Вальх.

* * *

Павел родился в Мюнхене в середине 1930-х годов в семье русского немца Эриха Вальха и полтавской дворянки Евгении Степановны Лукашевич. Отец вместе с родителями вынужден был покинуть Российскую империю после немецких погромов в Москве 1914 года в начале Первой мировой войны, мать с родителями эмигрировала во время Гражданской войны. Оставаться в Советской России было немыслимо: ее отец в 1918 году был министром земледелия в украинском правительстве гетмана Павла Скоропадского[278]. В том же году Эрих и Евгения обвенчались по православному обряду.

Родители Павла принадлежали к кругу русской эмиграции, одним из крупных центров которого был Мюнхен. Они поддерживали тесные связи с деятелями литературы и искусства, были набожными христианами, деятельно участвовали в жизни русского зарубежья и православной общины столицы Баварии. Поздний ребенок (матери должно было быть за сорок на момент родов), Павел вырос в семье полиглотов, получил университетское образование, но академическую карьеру делать не стал, а продолжил самостоятельное изучение иностранных языков.

– Пока его сверстники делали карьеру, Пауль читал книги и учил языки, – не без доли иронии констатировала Каролина.

Павел жил, насколько мне известно, краткосрочными учебными контрактами с университетами и частными языковыми курсами. В 1970-х годах, в зрелом возрасте, он женился на Каролине, вдове с тремя детьми. Она безоговорочно последовала за Павлом под Штутгарт, где они держали книжный магазин с большим русским отделом. В 1990-х годах Павел и Каролина вновь вернулись в Баварию, сначала в Аугсбург, затем на родину, в Мюнхен и работали коммивояжерами нескольких крупных издательств.

В багаже Павла было два десятка иностранных языков. Он не знал языковых границ не только в Европе, но и в Грузии, Иордании и Иране. По-русски он говорил с сильным немецким акцентом, но почти без ошибок.

* * *

Наше знакомство с Павлом и Каролиной не ограничилось встречей под Штутгартом. Мы много лет переписывались и при каждой возможности встречались там, где нас сводили наши пути – в Москве и Шорндорфе под Штутгартом, в Тюбингене, Бамберге, Аугсбурге и, конечно, в Мюнхене. Павел много рассказывал мне о родителях, Мюнхене его детства и молодости. Мы бывали в гостях друг у друга, вместе ходили на публичные лекции, конференции и музыкальные концерты, в итальянские кафе, китайские и грузинские ресторанчики, обсуждали прочитанные книги, делились книжными новинками и политическими новостями.

Каролина рассказывала о своем детстве при национал-социализме (она была старше Павла на несколько лет и лучше помнила те годы), о родителях, которых раздражал новый режим, о советских остарбайтерах и военнопленных, которых украдкой подкармливала мать. Она много путешествовала с Павлом и бывала с ним в СССР. Однажды она поразила меня замечанием о том, что европеец, не побывавший в Петербурге, не может утверждать, что знает Европу. Каролина задавала вопросы о жизни в России, внимательно слушала русскую речь, которую не понимала, и с благодарностью ловила каждое слово перевода на немецкий язык.

* * *

Именно Павел оказался «виновником» резкого поворота в организации моей академической карьеры и в расширении круга моих научных интересов после защиты докторской диссертации. В начале 1990-х годов он познакомил меня с профессором Дитрихом Гайером, знаменитым руководителем одного из главных центров изучения российской истории за рубежом – Института восточноевропейской истории и страноведения в Тюбингенском университете. Посредничество Павла на долгие годы определило траекторию моего движения в науке и жизни. При каждом удобном случае я провозглашал благодарственный тост за Павла, который в ответ только со смехом отмахивался, приговаривая:

– Ни за что! (Вместо «не за что».)

Мы регулярно встречались с Павлом и Каролиной, когда я на 2014/15 год оказался гостем Исторической коллегии в Мюнхене для написания книги про художественную самодеятельность в СССР. Я листал книги по литературе, истории и искусству, которыми были заполнены гостиная, спальня, коридор и подвал их квартиры на юго-западе Мюнхена. И неоднократно, но безуспешно предлагал Павлу съездить со мной на блошиный рынок. Но судьбе было угодно, чтобы блошиный рынок сам пришел к нему в дом.

Книги Павла

Через несколько месяцев после смерти Манни, хмурым ноябрьским вечером я получил SMS от одной из дочерей Каролины, в котором сообщалось о неожиданной кончине Павла, дне и времени его похорон. Тот год был «урожаен» на смерти: в мае 2018 года в Риме, где за несколько лет до этого Наташа купила дамские часики, умерла замечательная коллега и наш большой друг Мария Ферретти, организовавшая нашу первую поездку из Парижа в «вечный город». В июне – Дино, коллега и друг Манни и Ники на мюнхенском блошином рынке. И вот не стало Павла.

На кладбище я встретил детей Каролины, которых не видел около 30 лет. Старшая из дочерей, Марта, предложила мне приехать на квартиру Павла и Каролины, чтобы взять на память что-нибудь из книг. Мы договорились о дне встречи.

В урочный час я по договоренности был в квартире Павла и Каролины. Было видно, что здесь уже несколько недель никто не жил и что имущество, утратившее хозяев, готовилось к «эвакуации». Мне разрешили без спешки изучить библиотеку и выбрать то, что я хотел бы забрать на память.

Я словно бы отправился в путешествие в прошлое. Вот книги на грузинском и армянском, на испанском и французском, на иврите и арабском – по лингвистике, истории и культуре, о которых мне очень давно или еще совсем недавно рассказывал хозяин библиотеки. Вот книги, которые я дарил Павлу много лет назад. Вот они, факсимильные издания «Юности честное зерцало» 1717 года и миниатюрного томика басен И. А. Крылова 1835 года, которые я приобрел еще студентом за суммы, сопоставимые с месячной стипендией, а затем скрепя сердце подарил Павлу, который как ребенок радовался библиографическим редкостям. А вот художественные альбомы русского иконописного искусства, огромные и тяжелые, которые я притащил в подарок Павлу четверть века назад. Вот и мои собственные исследования – презенты Павлу.

* * *

На отдельной полочке стояла дюжина книг преимущественно малого формата – памятные реликвии родителей и о родителях. Это – их Евангелия, Псалтырь, Молитвослов, Помянник о здравии и за упокой на русском языке, Малый требник на украинском языке и с украинским же посвящением от 7 января 1952 года «на чужбине», поднесенный на Рождество митрополитом Варшавским Дионисием архиепископу Палладию. Пожелтевшие от времени дешевые издания в мягком переплете сказок и «Капитанской дочки» А. С. Пушкина, русская грамматика, по которой учился в Москве отец Павла Эрих Вальх, первое издание «Князя Серебряного» А. К. Толстого… Места и годы издания книг – верстовые столбы изгнания и скитальчества: Санкт-Петербург, 1863 (роман А. К. Толстого подарен Павлу в 1959 году во Флоренции сестрой матери); Вена, 1878 (Евангелие Эриха Вальха); Москва, 1881 (стихотворения А. С. Хомякова с дарственной архимандрита Александра 1943 года в Мюнхене); Москва, 1896, 1911; Берлин, 1918, 1921 (Пушкин от издательства И. П. Ладыжникова приобретен в книжном антиквариате на мюнхенской улице, на которой я жил в пору знакомства с Манни); Варшава, 1930; Нью-Йорк, 1944…

А вот святая святых, потрепанный Новый Завет матери на русском и славянском языках, привезенный из мятежной России. На вклейке в начале пухлого томика в 1200 страниц – официальная, печатная дарственная с вписанным годом и фамилией виновницы торжества:

Для укрепления в вере и благочестии, для просвещения ума и сердца и утешения души словом Божественныя истины книга сия священного писания при благословении Всевышнего дана воспитанной в Полтавском институте благородных девиц и выпущенной из оного в 1913 году девице Лукашевич Евгении.

* * *

Евангелия Евгении Степановны Вальх и ее старшего сына Юрия хранят однотипные милые знаки регулярного внимательного чтения одной и той же персоной – матерью. Многие страницы переложены высохшими цветами и лепестками, веточками и листьями, листочками из немецкого календаря и записками о молении за здравие мужа и детей, бумажными иконками, коротенькими письмами и открытками. Посвящение матери в «Новом завете и псалтыре» (Нью-Йорк, 1944) Юрию, который, похоже, был всеобщим любимцем родных и близких, свидетельствует об особой привязанности к первенцу и о тревоге за него. На авантитуле, под расположенной посередине страницы печатью русского православного прихода в Мюнхене, написано: «Моему Юрочке родному в день Воздвижения Креста Господня – Крест крепость и спасение наше! Спаси тебя и сохрани Господь наш Иисус Христос! 14/27.9.46. Мама». Эта дарственная, как и надписи во всех других книгах, указывает на неукоснительное следование традиции – и не только религиозной: в ней строго соблюдены дореволюционные стандарты правописания и двойное датирование с разницей в тринадцать дней, согласно русскому (юлианскому) и европейскому (григорианскому) календарям.

На этом записи матери на страницах Евангелия сына не заканчиваются. Евгения Степановна не может удержаться от продолжения виртуального общения с сыном. Над печатью прихода она дописывает: «„Блажен муж“… „Вера твоя спасет тебя“. Читай от Луки гл. 7, ст. 50 и о „живой воде“ – самаритяне. Помнишь, Юрочка? Будь счастлив!» На следующей странице авантитула – еще одна надпись матери, сделанная через 16 лет, в феврале 1962 года. Приметы времени: запись выполнена не чернилами, а шариковой ручкой, почерк крупнее и размашистее – признак ослабшего зрения? «Юрочка, а где ты? Пекущаяся мама». И ниже: «Храни тебя Господь Бог и Св. Богородица наша – заступница. Любите друг друга с Павликом и … [неразборчиво]. Мама».

* * *

За этими надписями таится какая-то семейная драма, о которой Павел мне не рассказывал. В Евангелии отца, Эриха Вальха, есть записка «о здравии воина Юрия», а между страницами «Нового завета и псалтыря» сына, которым, очевидно, пользовалась только его мать, вложено машинописное письмо от доброй знакомой (подруги Юрия?) из Нюрнберга на немецком языке:

Нюрнберг, 14 июня 1946

Дорогая, дорогая фрау Вальх,

Если Юра всегда уверял меня, что «упорство приводит к цели», то он и в этот раз попал в точку. Мне действительно удалось достать таблетки, и я немедленно их Вам пересылаю с наилучшими пожеланиями скорого и полного выздоровления. Старательно лечитесь, потому что Вы должны быть совершенно здоровы и бодры, когда Жоржичек вернется домой. А у меня такая большая надежда, что он скоро вернется! Я не могу объяснить это чувство, но я в это твердо верю, потому что так мне подсказывает сердце. Пусть Бог будет милостив к моим надеждам и мечтам.

Рецепт я пока оставлю у себя, если Вы не против, чтобы можно было опять купить лекарство.

На сегодня все. С особенно сердечным приветом и нежным поцелуем!

Как всегда преданная Вам Марианна.

Я полагал, что мне не суждено узнать, чем закончилась эта история, когда вернулся домой Юрий и вернулся ли он вообще, на чьей стороне воевал и попал ли в плен или пропал без вести. Но вот я долистываю «Новый завет и псалтырь» Юрия до конца и на последнем форзаце вижу еще две записи рукой Евгении Степановны за 1950-е годы: «19/6 января 1948 Юрочка вернулся из плена – в день Крещения господня». После нескольких цитат из Евангелия, внесенных в годовщины возвращения сына, следует последняя фраза, как бы завершающая историю трепетной материнской любви: «Благослови тебя Господь, мой Юрочка! Любящая мама твоя!»

Ясно, что подарок и дарственная были приготовлены в отсутствие долгожданного любимца. Но многое в этой истории остается неясным. Почему Евангелие сына осталось у матери и стало местом виртуального общения с ним? Как повлияли испытания войной и пленом на его веру и отношения с матерью?[279]

И еще ясно осознаешь: когда неторопливо листаешь эти книги-реликвии, рассматриваешь хрупкие закладки, вглядываешься в выцветшие или расплывшиеся, карандашные или чернильные строчки с «ерами» и «ятями», дистанция до этой чужой истории стремительно сокращается, эмоции незнакомых тебе людей вторгаются в твое пространство, берут за живое. А ведь именно это то и дело происходит на блошином рынке, когда берешь в руки заинтересовавшую тебя чужую, незнакомую вещь…

* * *

Мне повезло. Все эти особо ценные для Павла книги мне было разрешено взять на память. Я оказался наследником реликвий старшего друга, кардинально развернувшего мой профессиональный маршрут. Теперь они – место памяти о нем (см. ил. 30).

Марта попросила меня поспособствовать определению библиотеки Павла в «добрые руки». Моя переписка с дирекцией Баварской государственной библиотеки, несмотря на заинтересованные ответы из ее восточноевропейского отдела, успеха не имела. И неудивительно: помещения под пополнение библиотечных фондов повсюду в дефиците. Часть книг по истории музыки и русской культуре, а также любимые CD Павла с мировой классикой попали по самому правильному адресу – к моему другу, композитору и дирижеру Пьеру-Доминику Поннелю. Тот был поражен, насколько музыкальные и художественные вкусы Павла близки ему – словно бы побывал дома у единомышленника и старого друга. Павел, который знал отца композитора и познакомился с сыном при моем посредничестве, был бы доволен таким наследником сердцевины его музыкальной библиотеки. В тот день в осиротевшей квартире Павла состоялась трогательная встреча Пьера-Доминика с мужем Марты, который много лет назад пел в операх под руководством его знаменитого отца…

Ил. 30. Книги П. Вальха. Челябинск, 2021

На определенный день был назначен книжный блошиный рынок в бывшей квартире Павла и Каролины. С тяжелым сердцем я распространил это объявление среди студентов университета. Книги, заботливо собиравшиеся всю жизнь, осиротели после смерти владельца. Малая часть их досталась заинтересованным лицам. Основная часть была утилизирована во время «ликвидации домашнего хозяйства». Попали ли они на блошиный рынок, сгинули на свалке или были переработаны как вторсырье, мне неизвестно. Я рад, что самые ценные для их владельца книги-реликвии спас от уничтожения. Или хотя бы от превращения в анонимный товар на блошином рынке. Лишенные своих историй, старые вещи умолкают. Это не касается книг Павла, доставшихся мне. Теперь не я рассказываю о них. Теперь книги и вложенные в них предметы рассказывают мне о своих владельцах – набожных и образованных беглецах из революционной России. О материнской любви и тревоге за детей. О разлуке и потере близких. О том, как владельцы и прилежные читатели аккуратно использовали и бережно хранили эти книжечки как основу культуры, веры и традиции, как память о молодости и частицу утраченной родины. Книги рассказывают, как эту миссию после их смерти взял на себя их сын. И еще о том, как его жена, не знавшая русского и многих других языков их библиотеки, поддерживала мужа в его страсти библиофила.

Наш югендстиль

Среди старых вещей на блошиных рынках мы с особым трепетом выделяем предметы из «прекрасной эпохи» конца XIX – начала ХX века, – эпохи, в которой родились наши бабушки и дедушки. Это вещи, которые окружали их в досоветском детстве и (пред)революционной юности. Многие из этих вещей были выполнены в бросающемся в глаза, моментально узнаваемом и провокационно прекрасном стиле. Мы с радостью узнавали причудливое переплетение извилистых линий орнамента, девочек-стрекоз, женские профили с ирисами в змеящихся волосах, узоры из незабудок на чашечках и фоторамках. По какой-то загадочной причине вид таких предметов оказывал на нас магнетическое воздействие и вызывал учащенное сердцебиение. Кроме того, этот стиль мы называем «нашим», поскольку для нас он существовал в хронологических рамках гораздо более широких, чем официально признанные. Впрочем, подробнее об этом – в другом месте.

В поисках истории этого стиля, изложенной кратко, но без академического занудства, без упрощений, но не на птичьем наукообразном языке, я с радостью наткнулся на следующее описание:

Несмотря на его мимолетное пребывание на авансцене истории искусства, этот стиль, как никакой другой, получил множество имен и разнообразнейших обозначений. Общепринятый, интернациональный профессиональный язык изобразительного искусства почти без исключений сошелся на термине Art Nouveau. Эти слова украшали вывеску салона, открытого Самуэлем Бингом[280] в Париже в 1896 году. И все же французы, в соответствии с тогдашней слабостью к снобистскому предпочтению всего английского, настояли на названии «нового искусства» Modern Style, в то время как немцы назвали его Jugendstil, от названия пропагандировавшего его журнала «Молодость» (Jugend). В то же время Sezessionsstil напоминает о тех авангардистах, что сформировали в Вене группу – «Сецессию» – и представляли это направление в Центральной Европе. Итальянцы создали Stile Liberty или Stile Nouvo, который у американцев зовется по главному его представителю стилем Tiffany. Испанцы говорили о Arte Joven или Modernista, пока слава его главного мастера – Антони Гауди – не привела к его переименованию в Gaudí-Stil. Наряду с этим его снабдили множеством прозвищ, которые вошли в обиход, хотя изначально были вызваны намерением высмеять «новое искусство». Французы издевались над «стилем-лапшой» (style nouille), стилем «удар кнута» (style coup de fouet), а позднее – над «стилем прекрасной эпохи» (Style Belle Èpoque). Больше остроумия проявили немцы с прозвищем «стиль ленточного червя» (Brandwurmstil). Парижане высмеивали «стиль метро» и тем самым ненамеренно оказали честь дизайнеру станций «подземки» Эктору Гимару. «Стиль конца века» (Style Fin de Siècle), или Style 1900, обозначал все проявления современного восприятия стиля накануне или во время всемирной выставки[281], в то время как названный по имени французского президента Эмиля Лубе[282] «стиль Лубе» якобы придавал Французской республике тот блеск высочайшей культуры стиля, которая раньше могла расцвести лишь под покровительством короля[283].

Краткий терминологический очерк «нового искусства» в изложении французского искусствоведа Бернара Шампиньеля прямо или подспудно фиксирует как минимум четыре характерные для него особенности. Во-первых, его одновременное возникновение и параллельное существование в различных странах на рубеже XIX – ХX веков. Во-вторых, его многоликость и связь с национальными контекстами. В-третьих, краткосрочность существования этого хрупкого феномена. Наконец, в-четвертых, амбивалентность его восприятия современниками – от восторженного почитания до резкого неприятия.

Действительно, стиль модерн возник одновременно и независимо друг от друга в нескольких европейских странах около 1890 года не только как художественный стиль, но и как философия, поэтика, мировоззрение, политический манифест, мода и образ жизни. Его появление сопровождалось возникновением групп единомышленников и периодических изданий – рупоров нового направления. Ими были Салон двадцати и журнал Van Nu en Straks в Бельгии, Мюнхенская, Венская и Берлинская сецессии с журналами Jugend, Ver Sacrum и Pan, журналы The Hobby Horse в Лондоне, La Revue Blanche в Париже, Joventut в Барселоне, «Мир искусства» в Санкт-Петербурге и многие другие.

* * *

Поиски «нового искусства» стали реакцией на застой и эклектику в архитектуре, скульптуре, живописи второй половины XIX века, которые некритично копировали и безвкусно комбинировали стили прошедших эпох. Назидательность и академизм, слепое подражание природе и помпезное жизнеподобие, нарочитый символизм и поучительные исторические сюжеты характеризуют эпоху «историзма» 1850–1880-х годов, отражавшую вкусы консервативной буржуазии. «Новое искусство» стало реакцией на «историзм» и попыткой революционного разрыва с традиционными формами искусства.

Вместе с тем модерн был программой противостояния индустриализации, бездушию машинного производства и стандартизации предметной среды. «Новое искусство» призывало спасти традиционные ремесла и украсить жизнь низших, рабочих слоев населения. Неудивительно, что отец-основатель «нового стиля» в Бельгии Анри ван де Вельде одновременно был первым председателем Бельгийской рабочей партии, а инициатор создания и ведущий представитель Венской сецессии Отто Вагнер строил социальное жилье для рабочих.

«Новое искусство» оказалось многоликим благодаря смелости экспериментов и обилию традиций, на которые оно ориентировалось и которые оно изобретало. Существуют различные классификации модерна. Так, отмечают различия между более декоративным «романским» и строгим «германским» стилями, между конструктивистским (Австрия, Шотландия) и нарядным (Бельгия, Франция, Германия) его направлениями.

Несмотря на размытые географические и хронологические границы, модерн обрел общую стилевую «физиономию». Подобно импрессионизму, он ориентировался на интерпретацию природы. Однако, в противоположность импрессионистам, представители ар-нуво не протоколировали свое восприятие природы, а выступали натуралистами-аналитиками, «абстрактными натуралистами» (Б. Шампиньел), которые на основе препарирования природных элементов, прежде всего растений и насекомых, пытались создать новый орнаментальный стиль. Более того, стилизация растительного была не деталью в развитии новой стилистики, а ее сутью. Растения, цветы с округлыми и извилистыми формами были в модерне излюбленной основой изображений: кувшинки, лилии, ирисы, маки, папоротник, виноградная лоза, всевозможные вьюны. Жуки, бабочки, стрекозы также стали популярны в декоративном репертуаре модерна. Женщины, по этой же причине изящества, плавности и изысканности форм, стали приоритетным объектом изображений.

* * *

Конечно, «новое искусство», провозгласившее войну «историзму» и объявившее о своем разрыве с прежним искусством, возникло не на пустом месте. Его поборники искали источники вдохновения в прошлых эпохах – прежде всего в Средневековье и раннем Возрождении. Именно английские прерафаэлиты второй половины XIX века противопоставили плоскому историзму и классицизму Викторианской эпохи простоту и функциональность форм, разработанных в раннем Ренессансе, а также синтетичность средневекового искусства, совмещавшего изобразительное искусство с архитектурой и ремеслами. Свою генеалогию пионеры модерна вели также от поэтического и музыкального символизма, от фольклорных и национальных традиций. Большим и плодотворным потрясением для художников эпохи ар-нуво стало открытие японского декоративного искусства.

«Новое искусство» многими современниками было принято в штыки как издевательство над «подлинным» искусством, как верх неприличия и курьезная однодневка. Этой оценке противоречит ряд весомых фактов. Прежде всего, экспериментами в стиле модерн увлекались многие крупные деятели литературы и искусства – Морис Метерлинк, Райнер Мария Рильке, Клод Дебюсси, Винсент Ван Гог, Поль Гоген, Густав Климт, Эдвард Мунк, Леон Бакст, Михаил Врубель, Иван Билибин и многие другие. Кроме того, хотя «новое искусство» не вытеснило «историзм», оно вторглось во все сферы жизни современников – зодчество и изобразительное искусство, музыку и моду, поэзию и декоративно-прикладное искусство – и наложило на них серьезный отпечаток. Наконец, в недрах экспериментов с искусством модерна в начале ХХ столетия рождались идеи, из которых выросли ар-деко, архитектурный конструктивизм, декоративно-прикладные направления Баухауса.

Модерн не был сиюминутной, курьезной выдумкой креативных художников с сумасшедшинкой. Он оказал неизгладимое влияние на культуру ХX века. Почему же в таком случае он оказался столь краткосрочным явлением? Дело в том, что сами намерения деятелей «нового искусства» и влияния этого стиля таили в себе ловушки, в которые и угодили его создатели. Стремясь к созданию красивой и комфортной предметной среды для широких слоев населения, художники, архитекторы, мебельщики, ювелиры ар-нуво использовали дорогостоящее, штучное ремесленное производство и фактически обслуживали заказы буржуазной элиты. «Демократичной» публике большинство товаров в стиле модерн было не по карману. Дорогостоящие декоративные изыски ручной выделки в эпоху стандартизированного, массового машинного производства оказались анахронизмом.

К началу ХX века потенциал экспериментов в «новом искусстве» выдохся. Оно продолжало тиражировать декоративные находки предыдущих лет, но в нем наметился застой, а наиболее смелые экспериментаторы переросли рамки ар-нуво. Последний удар по стилю модерн нанесла Первая мировая война, из которой мир вышел другим.

* * *

Блошиные рынки, на которых мы «охотились» с Наташей, находились в ареале действия Мюнхенской сецессии (дословно – «отъединения»). Соответственно, нам часто встречались предметы местного «нового искусства» – югендстиля. Это был «наш югендстиль» – декоративный, изящный и одновременно демократичный, напоминавший о социальной направленности его активистов. Нам встречались недорогие предметы обихода для массового потребителя начала ХX века: чашки, стаканы, лотки, вазочки из посеребренной латуни и меди. Попадались даже изделия из стали и олова с нанесением меди гальваническим способом или покрытые краской, симулирующей бронзовую патину. Мы с удовольствием и трепетом брали такие предметы в руки: прикасаясь к ним, мы как бы ощущали тактильное тепло их владельцев, среди которых были современники и, может быть, даже – кто знает – знакомые наших дедушек, бабушек или их родителей.

ГЛАВА 2. ВСТРЕЧА ЭПОХ

Прежде вещи хранились из поколения в поколение, сохранялись архивы, создавалась история. Теперь сегодняшний день отрицает вчерашний, сегодня расстреливают вчерашних вождей, все вчерашнее уничтожается и в умах молодежи. Папа приучил меня болезненно чтить все эти бумажонки, записочки вчерашнего дня.

Любовь Шапорина[284]

Правда и вымысел рассказа

Всем знакомы подобные истории. Когда кто-нибудь вспоминает, что вы когда-то сказали в разговоре, вы никогда себя не узнаете; ваши слова в лучшем случае чрезмерно упрощены, иногда искажены (когда вашу иронию принимают всерьез), и очень часто они не соответствуют ничему из того, что вы когда-либо говорили или думали. Вам не следует удивляться или возмущаться, поскольку это в высшей степени очевидно: человек отделен от прошлого (даже от того прошлого, что было несколько секунд назад) двумя силами, которые тут же совместно принимаются за работу: сила забвения (которая стирает) и сила памяти (которая преображает).

Это совершеннейшая банальность, но, однако, ее трудно признать, потому что если продумать эту мысль до конца, что станется со всеми свидетельствами, на которых основана историография, что станется с уверенностью в прошлом и что будет с самой Историей, на которую мы ссылаемся ежедневно, доверчиво, искренне и бездумно? За тончайшей кромкой неопровержимого (нет никаких сомнений, что Наполеон проиграл битву при Ватерлоо) простирается бесконечное пространство: пространство приблизительного, выдуманного, искаженного, упрощенного, преувеличенного, плохо понятого, бесконечное пространство неправд, которые станут совокупляться, плодиться, подобно крысам, и обессмертят себя[285],[286].

Элегантно высказанные сомнения Милана Кундеры в правдоподобности наших представлений о себе и окружающих, о настоящем и прошлом вводят нас в круг серьезных проблем надежности любого рассказа – от мимолетного устного высказывания до солидных свидетельств о великих исторических событиях. Действительно, даже наши представления о самих себе весьма сомнительны. Мы привыкли говорить о себе: «Я помню себя со стольких-то лет». Мы искренне верим, что нечто в нас остается неизменным на протяжении всей жизни – какой-то стержень или хотя бы отдельные элементы нашего «Я». Человеку невыносима мысль, что он представляет собой хаотичную совокупность эмоций, мыслей, действий. Мы старательно пытаемся собрать их (то есть себя) в определенное, устойчивое целое.

И социальный мир, в котором мы живем, помогает нам в этой работе, предоставляя средства создания и поддержания наших идентичностей, заставляя нас объединить свое «Я» в целостность, потому что в этом мире уверенность в себе приравнивается к нормальности. Мы заполняем бланки с хронологически упорядоченными личными данными при приеме на работу и по другим поводам, читаем и слушаем поучительные жизнеописания «великих» и берущие за душу некрологи. Мы учимся рассказывать так, чтобы нас поняли и нам поверили, чтобы рассказ не выставил нас в смешном виде или в дурном свете, чтобы он соответствовал направленным на нас ожиданиям слушателей и читателей. Пользуясь всем этим арсеналом тотализации, объединения, сплочения, усиления убедительности своего «Я», мы каждый раз утверждаемся в утешительной мысли, что наша жизнь – это наполненное смыслом, последовательное и целенаправленное движение.

Современный человек сталкивается с противоречивыми требованиями, которые предъявляют к нему его собственные, многочисленные и нередко конфликтующие между собой социальные роли – профессиональные и личные, публичные и приватные. Положение индивида осложняется переменами в нем самом и в окружающих, которых (как и самого себя) человек должен неустанно убеждать в том, что они имеют дело с одним и тем же лицом. При этом он должен проявлять «правильные», ожидаемые от него реакции на различные ситуации и проблемы, в том числе реакции словесные. Его рассказы и эмоции должны быть «приличествующими» его положению и возрасту. В этой связи закономерен вопрос,

делается ли все это на протяжении жизни на самом деле одним и тем же неизменным «Я», или это в действительности множественное «Я», которое пластично движется по всем ролям и фазам жизни и кажется равным себе, обладает идентичностью только потому, что и другие изменяются одновременно с ним[287].

* * *

Во второй половине ХX века в связи с дискуссией вокруг «устной истории» (oral history) – направления и метода историографии, основывающегося на интервью очевидцев, участников и современников исторических событий, – доверие к высказываниям свидетелей «большой» истории сменилось серьезным скепсисом по поводу их использования в качестве надежного исторического источника. Тем не менее современные специалисты по «устной истории» отрицают позицию, согласно которой интервью сообщает только о рассказчике в момент рассказа. При осознанном использовании ряда техник интервьюирования исследователю могут открыться сведения о культурной среде, мире переживаний и опыта рассказчика из того прошлого, о котором он повествует – причем и в том случае, когда его рассказ в значительной степени является измышлением.

Такая уверенность базируется на исходном убеждении, что индивид является носителем культуры припоминания одного или, чаще, нескольких коллективов – семейного, поколенческого, профессионального, этнического, гендерного, политического. Презентация воспоминаний, форма рассказа в значительной степени зависят от того, принадлежит ли повествователь к социально успешному или неуспешному коллективу, активному или утратившему активность, к победителям или побежденным, преследователям или преследуемым. Кроме того, один и тот же рассказчик может варьировать свое повествование в зависимости от ожиданий аудитории. При этом он не лжет: было бы ошибкой предполагать, что у него в багаже имеется одна правдивая версия рассказываемой истории и несколько лживых.

Рассказчики досконально знают правила, по которым они строят повествование. В их основе лежит хронологический принцип, с зачином, развитием, апогеем и развязкой. Строгость порядка изложения не означает, однако, строгости в его содержании. Важные события в жизни человека, наиболее часто припоминаемые и рассказываемые, подвержены видоизменениям. Каждый вызов воспоминания в процессе рассказа ведет к его новому сохранению, причем вместе с ним запоминается и контекст ситуации, в которой рассказывалось о прошлом. В результате воспоминание «дописывается», обогащается нюансами, подправляется. Обсуждение воспоминаний с другими участниками мемориальной коммуникации ведет к их стандартизации и взаимообогащению. Поскольку механизмы обработки когда-то увиденного наяву и плода воображения пересекаются, человек легко интегрирует в личные воспоминания то, что он читал, слышал, вообразил, увидел во сне.

Повторюсь: «вымысел» и «фантазия» рассказчика не повод ловить его за руку. Но знать о зависимости рассказчика от ожиданий общества и предоставляемых им «литейных форм» необходимо, чтобы понять, как и почему он рассказывает о прошлом, как в его рассказе проявляется его интерес и в чем этот интерес состоит.

Гета и Бася, или Две Агнии

Женщины, о которых речь пойдет ниже, оказались в сфере моего интереса и стали героинями следующих рассказов по странному стечению обстоятельств. Дюжину лет назад, работая над автобиографическим проектом по семейной истории, я обнаружил несколько архивов в семьях своих дальних родственников. А в них – несколько женских воспоминаний, которые поразили меня напряженной, интенсивной, целенаправленной работой над прошлым[288]. Среди них наиболее интересными для этой книги нам показались истории, которые самым причудливым образом связаны с нашими приключениями на мюнхенских блошиных рынках.

Итак, разрешите представить моих героинь. Это мать и дочь (см. ил. 31). Их обеих звали Агниями. Гета и Бася – это их домашние имена. Агния (Агния-Елизавета-Владислава) Стефановна Пухальская (1918–2014), которую близкие звали Басей, родилась в Твери в семье польского католика-дворянина и дочери русского православного священника. Ее отец, Стефан Юзефович (Степан Осипович) Пухальский (1883–1921), родился в Варшаве, окончил престижную 1-ю Московскую гимназию, учился на юридических факультетах Варшавского и Московского университетов, затем работал присяжным поверенным в Калязине, где поселились его родители. В связи с участием в польском социал-демократическом движении (с 1902 года он был членом Польской социалистической партии – ППС, с 1906-го – отколовшейся от нее ППС-Левицы) в 1911 году ему была запрещена юридическая деятельность. Он стал преподавать в гимназии, но не оставил активной общественной и революционной работы.

Ил. 31. А. И. Пухальская (Булгакова, 1890–1975) и А. С. Пухальская (1918–2014). Тверь, начало 1920-х

Его будущая жена Агния Ивановна Булгакова (1890–1975) – Гета в семейном кругу – происходила из семьи священника Станислава (Иоанна) Булгакова (1857–1903) и Елизаветы Поповой (1854–1944). Рано умерший отец Иоанн воспитывал двух дочерей (остальные трое детей скончались в младенчестве) в либеральном, просветительском духе и приветствовал получение ими добротного светского образования. Как и старшая сестра Лариса (Яичка), Агния окончила гимназию и славившиеся прогрессивными педагогами и духом свободолюбия Санкт-Петербургские (Бестужевские) высшие женские курсы.

Агния и Стефан поженились в 1914 году. Отец Стефана Юзеф Пухальский (1856–1927) был недоволен этим браком и не желал знаться с новыми родственниками.

* * *

Стефан Пухальский принял активное участие в Февральской революции 1917 года. Он руководил в Калязине разоружением полиции, возглавлял Комитет общественного порядка, был начальником местной милиции. Отозванный вскоре после Октябрьской революции в Тверь, он и там развернул бурную деятельность в губернском и городском исполкомах и отделах народного образования. В 1917 году он вступил в РСДРП (интернационалистов), в 1920-м – в РКП(б). Стефан был активным корреспондентом газеты «Тверская правда», одним из руководителей местного Пролеткульта[289], активно помогал полякам вернуться на обретшую независимость родину, руководя в 1918 году исполкомом Тверского беженского комитета и Польского беженского совета.

Возможно, начавшаяся в сентябре 1921 года грандиозная «чистка» РКП(б), исключившая из своих рядов каждого четвертого коммуниста, оказалась для Пухальского непереносимым ударом: в октябре 1921 года он скоропостижно скончался от инсульта. После него остались добрая память, названные его именем улицы в Твери и Калязине, молодая вдова Агния-Гета и трехлетняя дочка Агния-Бася.

Бася росла в Твери (переименованной в 1931 году в Калинин) под присмотром бабушки и мамы, работавшей в школе. Она прошла через «нормальное» советское детство – десятилетнее школьное образование, пионерскую и комсомольскую активность, агитационную «живую газету»[290] и спортивные пирамиды, всеобщую манию преследования после смерти Сергея Кирова. После неудачной попытки поступить в Бауманский институт она в 1936 году стала студенткой Московского текстильного института.

* * *

В один год с Агнией Пухальской родился Абрам Павлович Хазанов (1918–2000). Его отец, Павел Яковлевич (Палтиел Янкелев) Хазанов (1888–1941), был старшим сыном меламеда из Быхова и братом моего дедушки, Бориса Яковлевича Хазанова. Павел окончил два класса уездного училища, после чего помогал отцу содержать многодетную семью. За участие в демонстрациях 1903 года пятнадцатилетний подросток подлежал аресту, которого избежал, покинув родной город. Он окончил в Минске бухгалтерские курсы и работал по специальности. Переселившись в Гомель, в 1912 году он женился. Его жена, молодая вдова Фаня Фрада Гезенцвей-Савицкая (1884–1941), происходила из семьи крупного лесоторговца Арона Гезенцвея (1850–1909). Еще будучи гимназисткой, она вступила во Всеобщий еврейский рабочий союз – Бунд. В 17 лет она вышла замуж за русского дворянина по происхождению и эсера по убеждениям Макса Савицкого, который умер от туберкулеза во время первой русской революции.

В 1925 году П. Я. Хазанов с женой и родившимися в 1915–1919 годах тремя детьми переехал из Гомеля в Клинцы Брянской области. Павел Яковлевич работал главным бухгалтером и начальником планового отдела ткацкой фабрики, Фаня Ароновна была сотрудницей местного банка.

Детство Абрама Хазанова тоже было вполне советским, хотя и совершенно иным, чем у Баси. Абрам был подвижным, неугомонным ребенком, много времени проводил на улице и с раннего детства самостоятельно передвигался по городу. В уличных детских проделках невинные проказы легко могли соседствовать с нарушением установленных взрослыми правил. В 13 лет непоседливый Абрам примкнул к одной из подростковых банд, распространенных в СССР на рубеже 1920–1930-х годов, и был исключен из восьмого класса школы за плохое поведение. Он убегал из дома, кочевал «зайцем» на поездах, промышлял мелким воровством.

Жизнь Абрама круто изменилась, когда он устроился на работу помощником театрального художника. Абрам увлекся театром, затем, в 1932–1936 годах, отлично учился в текстильном техникуме и наконец поступил в Москве в текстильный институт. Тут он и познакомился с однокурсницей Агнией Пухальской.

* * *

В 1938 году Абрам и Бася поженились, в 1939 году у них родился сын Стефан, в 1941-м – дочь Эльга. В момент их женитьбы, на излете Большого террора, по доносу соседа был арестован отец Абрама. Волна репрессий спадала: Павел Яковлевич был осужден «всего» на три года поселения в Казахстане. В мае 1941 года П. Я. Хазанов вернулся в Клинцы. В ноябре 1941 года Фаня Ароновна и Павел Яковлевич погибли в Клинцовском гетто.

В связи с началом Великой Отечественной войны осенью 1941 года Московский текстильный институт был эвакуирован в Ташкент. Семья Баси и Абрама едва успела покинуть Калинин до занятия его немецкими войсками. Собирались в спешке, уехали налегке. Только практичная бабушка Елизавета Васильевна предприняла разумные действия: сложила в дорогу беженцам кое-что из теплых вещей, столового серебра, украшений, которые очень пригодились затем на новом месте. Надо полагать – на местной толкучке, чтобы приобрести продукты питания. Остальное имущество сгорело в пожаре несколькими днями позже. Бася и Абрам утратили довоенные документы, предметы, семейные реликвии – материальные воплощения памяти о родителях.

В Ташкенте они провели 14 лет. Здесь Бася и Абрам окончили институт и начали работать, здесь родился младший сын Павел (1946), здесь в общеобразовательной и музыкальной школах успешно учились дети (см. ил. 32). В 1955 году Бася с мужем, тремя детьми и Гетой переехали в Армению. Карьера Абрама Павловича шла в гору: в Ленинакане он работал главным инженером текстильного комбината, а в 1960 году получил новое назначение – в Ереван, на должность заместителя начальника Управления легкой промышленности Армянской ССР (после ликвидации хрущевских совнархозов оно было преобразовано в министерство, в котором А. П. Хазанов стал заместителем министра). Бася предпочла не делать самостоятельную карьеру, а остаться в тени успешного и по человеческим качествам неординарного мужа.

Ил. 32. А. С. Пухальская с детьми Эльгой, Стефаном, Павлом. Ташкент, 1947

Бытовые неудобства времен военной эвакуации ушли в прошлое. В Ленинакане Хазановы получили огромную трехкомнатную квартиру рядом с проходной комбината. Впрочем, человек привыкает к любым обстоятельствам, даже к отсутствию элементарных удобств. Агния Булгакова, жившая в детстве и молодости в просторных квартирах и гостившая в помещичьих усадьбах, с владельцами которых дружили ее родители, обиделась, когда в Армении, после многолетней ташкентской тесноты, ей вновь досталась отдельная комната с пианино и книжными шкафами.

– Выселили, как чумную, в отдельную комнату! – с горечью констатировала она. В 1973 году – через 32 года после поспешного бегства из Москвы и Калинина – Бася с мужем и матерью вернулись в Москву, обменяв просторную ереванскую квартиру на тесную московскую хрущевку. В их багаже, наряду с пожитками и огромной библиотекой, имелись объекты семейного архива. О некоторых из них сейчас пойдет речь.

«Еленины детки», «Басины детки»

В период с 1945 по 1953 год Агния Ивановна Булгакова фиксировала успехи внуков. Причем в этом самым причудливым образом совмещались российские и иностранные, дореволюционные и советские культурные традиции. С точностью хрониста Гета записывала отдельные действия, реакции, выражения внуков, которых, как и других членов семьи – дочь и зятя, она постепенно привлекла к своему необычному проекту, плоды которого сохранились в архиве Агнии Пухальской. В большой шкатулке, в которой Бася держала наиболее ценные личные документы, сохранились пять самодельных тетрадей форматом А8 под названием «Басины детки» в чистовом и черновом исполнении. К ним примыкают две самодельные «Книжки с картинками» такого же формата, заполненные детскими рисунками (см. ил. 33). Авторами рисунков, как значится на обложках тетрадок, являются старшие внуки А. И. Булгаковой – Стефан и Эльга Хазановы, посвятившие свои произведения «дорогой Яичке», как называли близкие проживавшую в Москве старшую сестру Геты Ларису. «Басины детки» предназначались не только для фиксации детских успехов, но и для коммуникации из Ташкента с московской родней. Тетрадки отправлялись в Москву, а после смерти адресата, вместе с воспоминаниями Геты, вернулись в Басин архив.

Ил. 33. «Басины детки»

В «Басиных детках» чередуются повествования Геты о забавных эпизодах из жизни внуков, выдаваемые ими в младшем возрасте словесные перлы, создававшиеся ими рисунки, стихи трех взрослых членов семьи – Агнии Булгаковой, Агнии Пухальской и Абрама Хазанова, адресованные по праздничным поводам младшему поколению: Стефану, Эльге и Павлу.

Эти – как читатель узнает ниже, унаследованные из семейной педагогики позднего XIX века – формы детского воспитания вмещают, помимо прочего, и вполне советское содержание. На детских рисунках изображены танки, самолеты и битвы Великой Отечественной войны, Московский Кремль и ленинский Мавзолей. Наряду с идеологически нейтральными описаниями новогодних праздников, домашних игр и детских проказ в «Басины детки» включены сочинения, переписанные, видимо, из школьных тетрадок. Так, одна из книжек «Басины детки» за 1951–1952 годы содержит текст школьного сочинения одиннадцатилетней Эльги «Почему я люблю свою Родину». Этот рассказ является образцовым набором идеологических клише, живших собственной жизнью в головах советских детей эпохи позднего сталинизма, – о контрасте счастливой жизни в СССР с мрачным царским прошлым и мучениями детей в капиталистических странах, о мудром Сталине и лучшей в мире «красавице Москве»[291].

* * *

В «Басиных детках» советские интерпретационные и образные стереотипы странным образом переплелись с дореволюционным профессиональным педагогическим опытом Агнии Булгаковой. Об этом я узнал почти случайно, уже давно закончив работу над семейным исследовательским проектом. Агния Стефановна за несколько месяцев до смерти как-то мимоходом сказала мне, когда я, будучи проездом в Москве, навестил ее и уже шнуровал ботинки, собираясь уходить: по словам ее матери, та назвала свои рассказы о детях «Басины детки», потому что в ее молодости была какая-то английская книжка под названием «Еленины детки». От неожиданности я чуть не выпал из обуви. Но, честно говоря, подобающего значения этой информации не придал.

Помимо того что дальше работать над проектом о семейных историях и женских мемуарах я не собирался, моей невнимательности к генеалогии «Басиных деток» содействовали еще два обстоятельства. Во-первых, я бросил поиски в интернете после первой же неудачи: книги «Еленины детки» на русском языке я с ходу найти не смог. Как оказалось позже, книга в России была больше известна под другим названием. Во-вторых, через пару месяцев представив на международной конференции в Перми проекты Геты по поддержанию семейной памяти, я упомянул «какую-то английскую книжку» под названием «Еленины детки», в которой якобы «мать рассказывает о своих детях»[292]. Хотя позже, к моему стыду, выяснилось, что книга в свое время была бестселлером в англоязычном пространстве и заслужила экранизацию, а также похвалы от Редьярда Киплинга и Джорджа Оруэлла, в прениях никто из присутствующих помочь мне с идентификацией переводной публикации не смог.

И я легкомысленно успокоился. Тем более что в монументальной рукописи воспоминаний Баси[293], написанных ею после смерти мужа, в 2000–2006 годах, происхождение собирательного названия детских книжек Геты не упоминалось ни единым словом. Как позже оказалось, ни от Геты, ни от Баси герои «Басиных деток» о генеалогии этого названия никогда не слыхали.

Словом, история о происхождении названия детского проекта канула в прошлое, ушла из жизни вместе с Басей, которая единожды обмолвилась мне, может быть вспомнив о ней внезапной вспышкой. И, возможно, так в прошлом и осталась бы. Если бы не то обстоятельство, что следы индивидуального прошлого иногда совершенно неожиданно отыскиваются на блошином рынке. Если бы он не преподносил нам сказочных сюрпризов, которых всегда ждешь и которые тем не менее всегда ошеломляют, потому что ранним утром, во время сборов на блошиный рынок, невозможно предположить, что случится с тобой сегодня.

* * *

Так вот, через несколько лет книга «Еленины детки» (именно «детки», а не «дети») попалась нам с Наташей в немецком переводе на мюнхенском блошином рынке[294]. В дальней, наименее престижной части рынка на прилавке среди разномастного барахла лежала маленькая, формата 13 × 20 сантиметров, книжечка в зеленом коленкоровом переплете с орнаментом в югендстиле и с готическим текстом, изданная в Лейпциге Филиппом Рекламом младшим (см. ил. 34).

Продавщица просила за книгу сумму, значительно превышавшую средние цены на развале антикварных книг, и Наташе даже пришлось уговаривать меня купить книжку, отложенную мной до второго круга по рынку. Аргумент Наташи был прост и неоспорим: я бы потом не простил себе это упущение. Но так бывает на блошином рынке, что настроение и какие-то внешние обстоятельства тормозят или вообще блокируют правильное решение. К счастью, Наташе без труда удалось меня переубедить.

Ил. 34. Д. Хаббертон. Еленины детки. Лейпциг, конец XIX – начало ХX века

На этот раз найти книгу «Еленины детки» на основе немецкого и английского, а затем и русских названий труда не составило. Эльга – внучка Геты и дочь Баси, одна из героинь «Басиных деток», которой я по приходе с рынка тут же позвонил и похвастался находкой, – сделала это из московской квартиры за один клик. Рассказ принадлежал перу Джона Хаббертона (1842–1921). Автор, американский журналист и литературный критик, участник Гражданской войны в США на стороне северян, в 1876 году написал ее по инициативе жены, увековечив проказы собственных сыновей.

В рассказе Хаббертона двадцативосьмилетний холостяк Гарри Буртон по просьбе сестры легкомысленно соглашается в течение двух недель присматривать за ее детьми, что приводит к каскаду приключений, постепенному сближению с непоседами-племянниками и большой любви, найденной благодаря им же. Рассказ заканчивается требованием невесты Гарри непременно иметь в их будущем доме свободную комнату для его племянников, на что тот безоговорочно соглашается, понимая, что без «Елениных деток» он наверняка остался бы холостяком.

* * *

Книга, задуманная как юмористический рассказ для взрослых, неожиданно обрела невероятный успех в качестве детской литературы и в конце XIX – начале ХX века стала очень популярной в качестве домашнего чтения вслух. Она была переведена на многие языки, в том числе несколько раз на русский под названием «Еленины детки» и «Дети Елены»[295]. В подстрочнике к изданию 1915 года[296] о популярности книги сказано:

…книга «Дети Елены» имела огромный успех, и в одной Америке ее разошлось более 250 000 экземпляров. «Дети Елены» переведены на многие иностранные языки и всюду читаются с большим интересом, где есть дети и дружная семья[297].

Гета была знакома, вероятно, с первым книжным изданием в переводе Е. Ф. Железновой, название которого через четыре десятилетия и стало непосредственной калькой для рассказов о собственных внуках. А еще более чем полвека спустя книга «Еленины детки» попалась нам с Наташей в немецком переводе. Исходя из дизайна обложки и особенности названия, не исключено, что это издание – наиболее близкий «родственник» русского издания 1912 года в переводе Железновой.

Эта книга поочередно украшала и украшает полку моего кабинета в Мюнхене, Ольденбурге и Челябинске. Она напоминает о перипетиях человеческих судеб. Изданная более 100 лет назад в кайзеровской Германии, старая книга неожиданно оказалась причастной к жизни советской семьи в эвакуации в Средней Азии во время войны СССР с Третьим рейхом. Книга для семейного чтения из поздней Российской империи стала импульсом для приватной семейной педагогики в антураже позднего сталинизма. И еще эта книга имеет для нас обоих поучительный смысл: любой предмет может возбудить исследовательское любопытство и стать импульсом и объектом для захватывающего расследования. Так что блошиный рынок – неисчерпаемый кладезь следов невероятных историй и человеческих судеб, словом – «исторических источников».

Ар-деко

Большинство торговцев на блошином рынке, в том числе многие специалисты по антиквариату, довольно произвольно датируют старые вещи со своих прилавков и экспромтом определяют их принадлежность к той или иной эпохе, к тому или иному художественному стилю. Это может дезориентировать покупателей – неопытных новичков и влететь им в копеечку. Но эта же недостаточная грамотность торговцев, в том числе профессионалов, открывает перспективу удачной покупки для опытного клиента. Мне доводилось быть свидетелем торга, когда торговец, как ему казалось, заламывал цену, намеренно стремясь ввести покупателя в заблуждение приписыванием предмета купли-продажи определенному престижному производителю. А ушлый покупатель сокрушался по поводу дороговизны, настаивал на снижении цены и в конце концов с грустью выкладывал сумму чуть ниже той, что требует продавец. И внутренне ликовал – потому что знал, что предмет произведен гораздо лучшим мастером и в действительности стоит несопоставимо дороже.

Не только недостаточная образованность торговцев в области антиквариата, но и стилевые особенности часто являются основанием для ненадежной атрибуции той или иной вещи на барахолке. Не случайно мюнхенские торговцы в качестве двух основных ориентиров в стилях XIX – ХX веков, между которыми они обычно выбирают, чаще всего называют югендстиль и бидермайер. На блошиных рынках Мюнхена мне случалось слышать рифмованную присказку, используемую продавцом в торге в качестве аргумента нескромной цены: «Jugendstil kostet viel, Biedermeier ist immer teuer»[298]. О первом стиле речь шла выше, второй будет эскизно представлен несколько позже.

* * *

Манни как-то сказал мне:

– Югендстиль ни с чем не спутаешь. Его узнают сразу, и уж тогда торговцы упираются против снижения цены.

Но в этом высказывании не вполне прав и он. Югендстиль не только очень ярок и узнаваем – у него нет четких стилевых и хронологических границ, и за ар-нуво, или югендстиль, часто принимают то, что относится к более раннему историзму или, чаще, к более позднему ар-деко. Ведь югендстиль многое, прежде всего поиск стилистики в прошлых эпохах, воспринял от историзма и более ранних стилей. А ар-деко первой половины ХX века многое – главным образом декоративность – взял у ар-нуво. Поэтому для многих торговцев и потенциальных покупателей с блошиного рынка югендстиль – это все красивые предметы с середины XIX до середины ХX века.

Этой слабостью грешим и мы, авторы этой книги, хотя и не в столь радикальной степени. Одно из предыдущих эссе озаглавлено «Наш югендстиль» не только по причине слабости, которую мы к нему питаем. Это название отражает также тот факт, что отдельные из немногих вещиц, которые мы приобрели на блошином рынке, и очень многие предметы, виденные нами на толкучках разных стран, мы причисляем к югендстилю. Причем даже в тех случаях, когда, как мы теперь уже точно знаем или предполагаем, они относятся или могут относиться к более позднему времени, к стилю ар-деко.

У нас на кухне стоит композиция из трех видавших виды, потрепанных временем предметов (см. ил. 35, вкладка). Это поднос и две чашки. Все они выполнены из одного и того же материала – посеребренной латуни, которая проступает на рельефах. Все три предмета произведены в одном и том же месте – в Венских мастерских, созданных в 1903 году основателями Венской сецессии, но просуществовавших значительно дольше ее – до 1932 года. Одна из чашек украшена лилиями с мягкими, грациозными линиями и относится к классическому югендстилю рубежа веков. Другую чашку, с утраченной ручкой, отличают типичные для более позднего ар-деко геометрические узоры с острыми углами. Поднос окаймлен орнаментом в виде излюбленных в югендстиле водорослей, но кувшинки изображены гораздо более схематично, что указывает на переходный период от ар-нуво к ар-деко. Эта композиция объединяет два стиля, указывает на преемственность и плавность перехода и олицетворяет для нас «наш долгий» югендстиль.

* * *

Между тем многие особенности отличают ар-деко и ар-нуво друг от друга. Начать с того, что в отличие от многочисленных названий «нового искусства», возникших одновременно в разных странах, термин «ар-деко» возник и прижился задним числом, когда сам стиль уже отшумел. Это понятие родилось благодаря ретроспективной выставке «Les Années 25 – Art Déco, Bauhaus, Stijl, Esprit Nouveau»[299], состоявшейся в 1966 году в Париже и названной так в честь знаменитого парижского шоу 1925 года.

Выставка 1925 года, в которой приняла участие двадцать одна страна, включая СССР, с апреля по октябрь стала всемирной витриной нового стиля, а также его конкурентов – авангардистов, которых представлял советский павильон работы Константина Мельникова. Тогда, на пороге второй четверти ХХ столетия, в Париже состоялась Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств (Exposition Internationale des Arts Décoratifs et Industriels Modernes), из названия которой было взято сокращенное от «декоративного искусства» (фр. art décoratif) название art déco. Во второй половине 1960-х годов новый термин успешно вытеснил другие, с помощью которых определялся стиль эпохи (некоторые из них перечислены в названии Парижской выставки 1966 года): Stijl (нидерл. «стиль»), Esprit Nouveau (фр. «новый дух»), а также «современный стиль», «французский стиль», «эпоха джаза», «стиль 25-го»[300].

Стиль ар-деко зародился в недрах «нового искусства» начала ХX века и просуществовал в Европе на протяжении 1920–1930-х годов. Пик его развития продемонстрировала выставка 1925 года. В 1930-х годах он «переехал» за океан и определил архитектурное лицо и бытовой стиль США под аэродинамическим определением «обтекаемый стиль». Тяготы Второй мировой войны нанесли стилю ар-деко смертельный удар – но не повсеместно. Он вернулся, например, в послевоенный СССР как ответ Америке – главному противнику в холодной войне. В ряде бывших колоний стиль оставался популярным до 1960-х годов.

* * *

Ар-деко, в отличие от ар-нуво, не имел школ и объединений художников, как не имел он общей программы, не был политической утопией, не представлял собой революцию в искусстве и не провозглашал разрыва с культурными традициями. Это эклектическая совокупность направлений, ориентированных на удовлетворение запросов общества, истосковавшегося по (вновь изобретенной) довоенной роскоши.

Многое в ар-деко находилось в стилистической близости к «новому искусству» рубежа XIX – ХХ столетий: смелость линий и плакатное, плоскостное изображение без тени, нарочитая декоративность и стилизованные растительные орнаменты. Но в ар-деко орнаменты становятся более строгими и геометрическими, цвета менее яркими. Гораздо большее значение приобретают украшения в виде арок, ступеней, углов и зигзагов.

Ар-деко гораздо шире, чем ар-нуво, проник в жизнь общества. Он стал стилем архитектуры и интерьеров деловых кварталов и развлекательных учреждений. Он определял моду и дизайн автомобилей, кораблей и бытовой техники. Этот стиль оказал влияние на индустриальный дизайн и кинематограф, на приватную меблировку и посуду, на ткани и ювелирные украшения.

Ар-деко отличает использование дорогих материалов: слоновой кости, бронзы и их комбинаций, крокодиловой кожи и редких пород дерева, эмали и серебра. Именно для него характерно активное использование в ювелирном деле классической бриллиантовой шлифовки алмазов, переоткрытой технологии дорогостоящей зерни и белого золота.

Новый стиль был порождением сложного сочетания разных явлений и влияний. Среди них Венская сецессия в период довоенных венских мастерских 1903–1914 годов, реакция на опостылевший аскетизм времен Первой мировой войны, восторги по поводу фантазийных костюмов, созданных Леоном Бакстом для артистов парижского Дягилевского балета 1908–1929 годов, шок, испытанный от роскоши египетских фараонов в связи с раскопками гробницы Тутанхамона в 1922 году, архитектурные и художественные направления конструктивизм, кубизм, футуризм, новые технические возможности в строительной промышленности (небоскребы) и обработке металлов (хромирование), триумф джаза, взрыв в области индустрии развлечений (парки культуры, кинотеатры) и транспортных коммуникаций (вокзалы, океанские лайнеры). Перечень можно было бы значительно расширить, но и приведенный выше произвольный набор факторов в достаточной мере демонстрирует фейерверк самых разномастных влияний на стиль эпохи.

* * *

Ориентированный на запросы европейской буржуазии стиль проник за пределы буржуазной элиты. В Европе его использовали в строительстве социального жилья для рабочих. Тоталитарные режимы активно инструментализировали ар-деко для пропаганды собственного величия. Ар-деко, наряду с конструктивизмом и неоклассицизмом, стал одним из излюбленных стилей сталинизма. Среди его наиболее известных довоенных образцов – Государственная библиотека имени Ленина, станции московского метро «Аэропорт» и «Маяковская». Среди позднесталинских архитектурных «хитов» – московские высотки. Стиль ар-деко использовался при строительстве некоторых соцгородов в 1930-х годах в советской глубинке.

Ар-деко оказался долговечнее, чем ар-нуво. Но и он стал жертвой мировой войны, на этот раз не Первой, а Второй. А после войны многое в Европе из уцелевшего в бомбежках и пожарах уничтожили послевоенные градостроители и владельцы жилья. Так, старая декоративная лепнина, сложная и дорогостоящая в консервации и реставрации, была сбита с фасадов, часть поврежденной застройки безжалостно снесена в 1950–1960-х годах и замещена архитектурной безвкусицей уродливых сетевых магазинов и комплексов из стекла и бетона.

Ар-деко канул в прошлое. Но отдельные его «представители» нет-нет да и появятся на блошином рынке. Потускневшая мелкая бронзовая скульптура с лицами и кистями рук из слоновой кости, перфорированные дамские перчатки, мужские и женские прогулочные трости, мужские цилиндры, изысканные ювелирные украшения – брошки, подвески, серьги, галстучные и шляпные булавки, дамские и мужские мундштуки для сигарет, притаившись среди хлама, поджидают внимательного покупателя. Неизвестно, что о них расскажут продавцы. Неизвестно, что приобретенные вещи поведают новым владельцам.

ГЛАВА 3. СОБИРАТЕЛИ

Истинный коллекционер не любит роскошных антикварных магазинов, где вещи чинно расставлены на полках и где чопорный хозяин холодно любезен с покупателем.

Михаил Строев[301]

Музеи

В этой части рассказчиком о старых вещах и вышедших из моды стилях сначала выступал один из авторов. Затем к нему присоединились женщины, две Агнии, которые в силу гендерной роли хранительниц домашнего очага и семейной памяти зафиксировали в воспоминаниях успехи детей и внуков в эпоху позднего сталинизма. Далее к их голосам следует присоединить тех, кто в силу профессии или увлечения (часто – и того и другого) рассказывает о старых предметах, поскольку собирает и изучает их, оценивает, покупает и продает, использует в просветительских целях или для организации своего и чужого времяпрепровождения. Речь пойдет об антикварах – собирателях и торговцах, об информационных ресурсах для коллекционеров, о телепередачах про редкие, старинные и ценные предметы, о художественных рассказах и устных байках про головокружительные открытия потрясающих старых вещей и про связанные с ними невероятные приключения.

Прежде чем предоставить слово этому многоголосому хору, следует обратиться к основе основ собирания, хранения и изучения культурных и исторических объектов и задаться следующим вопросом: почему до нас дошли предметы, давно вышедшие из употребления? Немецкий историк Фолькер Зеллин сформулировал этот вопрос следующим образом:

Есть повод задаться вопросом: почему наши предки вообще что-то оставили нам, почему они хотя бы часть того, что создано людьми сотни и тысячи лет назад, сохранили и передавали из поколения в поколение? Как случилось, что мы вообще располагаем свидетельствами о прошлом?[302]

Зеллин дает на эти вопросы три ответа. Во-первых, изготовленными давным-давно предметами продолжали пользоваться. Во-вторых, вещи хранились, поскольку повышали авторитет их владельцев. В-третьих, они собирались для документирования происхождения и истории общества[303].

Действительно, большинство построек прошлых эпох дошло до нас благодаря тому, что их продолжали использовать. Языческие храмы и термы пережили века и тысячелетия как часть церковных комплексов. Католические церкви и монастыри сохранились в протестантских регионах Европы, будучи превращены в протестантские храмы и светские учебные заведения. Варварское перепрофилирование многих церквей и монастырей под овощехранилища и места заключения спасло их от уничтожения в атеистическом СССР, хотя и довело до ужасного состояния.

Сохранению многих предметов, утративших первоначальное назначение – например, вышедших из употребления монет или изображений богов, которым давно перестали поклоняться, – способствовало их собирание светскими и церковными правителями. Так в античном мире, а затем в средневековой Европе стали создаваться частные коллекции. Подобно религиозным реликвиям, они свидетельствовали о могуществе их владельцев. Коллекции поддерживали престиж их владельцев, поскольку указывали на иной мир, отделенный пространством и/или временем, но подвластный их хозяевам[304].

* * *

В Новое время, преимущественно во второй половине XVIII–XIX веке, большинство из самых знаменитых мировых собраний произведений искусства в княжеских, королевских, императорских дворцах и специально построенных музеях стали доступны для публики. Среди них коллекции Медичи (галерея Уффици, 1769), римских пап (музеи Ватикана, 1771), Бурбонов (Лувр, 1793), Гогенцоллернов (Старый музей, 1830), Романовых (Новый Эрмитаж, Санкт-Петербург, 1852), саксонских курфюрстов (Дрезденская картинная галерея, 1855), Габсбургов (Венский музей истории искусств, 1891) и многие другие. Первым музеем нового типа стал открытый в 1753 году Британский музей в Лондоне, самым крупным в XVIII веке – Лувр в Париже. Таким способом подданным, для поддержания их лояльности к правящей фамилии и государству, демонстрировались власть, просвещенность и благотворительность суверенов.

Только в XIX столетии возник третий, современный мотив собирания предметов старины как свидетельств прошлого. Сегодня существование национальных библиотек, архивов и музеев представляется чем-то само собой разумеющимся. Однако до формирования современных наций интерес к (светскому) прошлому не имел значения для поддержания единства общества. С возникновением наций как «воображаемых сообществ» (Бенедикт Андерсон)[305] ситуация принципиально переменилась. В формировании национальных движений Мирослав Грох выделил первоначальный этап (фазу А), на котором у образованной элиты рождается интерес к прошлому, а собирательство его свидетельств превращается в моду. Именно в этой связи в XIX веке возникают толковые словари «родных языков», собрания народных сказок и песен, многотомные национальные истории. Национальные движения успешно развиваются, если «национальную идею» о наличии общего славного прошлого, настоящего и будущего удается доказать обществу (фаза В – пропаганда национальных идей) и распространить в массах (фаза С – формирование массовых национальных движений)[306]. Когда национализм становится государственной идеологией, возникают институции, официально «протоколирующие» историю и культуру нации, – национальные музеи, архивы, библиотеки.

Специалисты насчитывают более дюжины функций, которые сегодня выполняют музеи[307]. Среди них собирание, консервирование и охрана памятников истории и культуры, исследование, конструирование и структурирование прошлого, предоставление ресурсов для формирования национальной идентичности, для легитимации правящего режима, для обеспечения лояльности граждан к государству и для воспитания патриотизма. В задачи музея входят также просвещение, коммуникация между гражданами, формирование художественного вкуса и исторического сознания, эмоциональное воодушевление, организация досуга и культурный туризм.

Пусть это прозвучит как святотатство, но к музеям я, в отличие от Наташи, довольно равнодушен. Ни советские столичные и провинциальные музеи из моего детства, ни увиденные в сознательном или зрелом возрасте мировые шедевры музейного дела не производили на меня ошеломляющего впечатления. Это не касается отдельных музейных объектов, которые завораживали и завораживают, но их утомительная концентрация в навевающей зевоту хронологической последовательности в традиционных экспозициях и холодная, «застекленная» дистанция раз за разом разочаровывают меня. Не спасают ситуацию, на мой взгляд, ни интерактивность современного музея, ни приторная наивность детского музея: в обоих случаях музейные объекты чаще всего остаются далекими и чужими, их тактильное тепло симулируется.

Впрочем, это дело вкуса и личного восприятия. Возможно, я в этом смысле ущербен. Но меня больше привлекает возможность физически прикоснуться к предмету, подержать в руке, ощутить вес, фактуру материала. В этом я ближе к собирателю и любителю блошиного рынка, чем к музейному посетителю.

Коммуникация коллекционеров

Многие музеи, картинные галереи и библиотеки выросли из частных коллекций и стали их продолжением. Многое в музейной работе с предметами – их идентификация, систематизация, классификация – генетически связано с действиями коллекционера. Но пафос действий и рассказов собирателя отличается от привычек и вербальных проявлений музейного работника.

В 1967 году в Париже в диссертационном комитете Анри Лефевра, Ролана Барта и Пьера Бурдьё была защищена диссертация, которая в следующем году была опубликована и сразу же принесла славу ее автору. В «Системе вещей» Жана Бодрийяра, как на столе прозектора, острым аналитическим скальпелем было разъято общество потребления. В этом обществе, как утверждал автор, изобилие предметов приводит к изменению функционирования социума. Вещи становятся инструментом овладения пространством и временем. Неудивительно, что в работе Бодрийяра отдельное место отведено коллекционированию и коллекционерам.

Бодрийяр определяет коллекционирование как «культурный неоимпериализм»:

Покорять природу с помощью технических вещей и приручать чужие культуры с помощью вещей старинных – это, по сути, один и тот же империализм. В быту он заставляет человека окружать себя функционально-прирученными вещами и прирученными знаками минувшего, вещами-пращурами, по сущности своей сакрально-десакрализованными; их задача – являть свою сакральность (или историчность) среди лишенной истории домашней обстановки[308].

Коллекционирование, по Бодрийяру, – это своеобразная игра страстей и создание психологической оболочки, в которой ее творец наполняет предметы собственными эмоциями. Ссылаясь на психоаналитическую традицию, французский социолог связывает происхождение собирательства и экзистенциальное целеполагание собирателя с детством. Он выводит коллекционирование из ранних детских практик освоения мира с помощью расстановки, упорядочивания, манипуляции. Приобретая старинные, то есть якобы завершившие свой функциональный путь, безвременные вещи, коллекционер старины бежит из времени вспять – в конечном счете в собственное детство[309].

Если сделать поправку на атмосферу студенческой революции, протестов против общества потребления, обновления марксизма и постмодернистских исканий конца 1960-х годов, в которой появилась на свет книга Бодрийяра, в сухом остатке получаем следующее знание. Во-первых, коллекционер, руководимый сильными чувствами, наделяет предметы дополнительными смыслами и наполняет их собственными страстями. Во-вторых, манипуляции с предметами – поиск, приобретение, атрибуция, систематизация – опираются на специфические, «тайные» знания. В-третьих, коллекционеры стремятся к коммуникации в закрытых сообществах, окружая свои собрания атмосферой затворничества.

Такая интерпретация коллекционирования может оскорбить собирателя в лучших чувствах, отказывая ему в таких благородных задачах, как спасение вещей от уничтожения, научное изучение спасенного и просветительская деятельность через выставки и передачу своего опыта. Мнение Бодрийяра интересно постольку, поскольку оно содержит гипотезу о специфике рассказа коллекционера о вещах. Коллекционер создает истории вещей через их атрибуцию. Он пытается выявить/сконструировать контекст их создания – определить время, место, обстоятельства, авторство, заказчиков. В результате он создает миф вещи – историю, объясняющую предмет через историю его происхождения[310].

Забегая вперед, отметим на будущее: коллекционер, подобно классическому искусствоведу, исследует контекст происхождения и бытования вещи, чтобы больше узнать о ней самой. Историк же может, вслед за историками изображений и визуального восприятия, перевернуть постановку вопроса и методику исследования, чтобы с помощью предмета больше узнать о контексте, то есть об эпохе, в которую он был создан и востребован[311].

* * *

Созданию историй-мифов о вещах в значительной степени способствует коммуникация между коллекционерами, поскольку любой рассказ нуждается не только в рассказчиках, но и в слушателях. На протяжении большей части ХX века общению коллекционеров служили их организации и журналы, причем в России официальная информационная оснастка была блокирована эпохой сталинизма[312].

Русскоязычный украинский журнальный сайт в рекламном анонсе перечисляет функции и значение периодики для собирателей, особо подчеркивая исключительность их сообщества:

Коллекционирование – удел немногих. Журналы для тех, кто интересуется красотой в любом ее проявлении, помогают приоткрыть для себя завесу гармонии и высокого вкуса. Величайшие произведения живописи и скульптуры, нумизматика и филателия – все направления вашего хобби достойны уважения! Огромный интерес представляет изучение антиквариата, включающего такие разделы, как: Иконы и старинное оружие; Украшения и драгоценные изделия; Фалеристика и бонистика; Картины, статуэтки, древние книги. Вливайтесь в Клуб Коллекционеров! Специализированная пресса о коллекционировании станет лучшим источником правдивой и разнообразной информации касательно всех новинок мира хобби. Издания позволят полноценно ознакомиться с последними новостями на рынке искусства и антиквариата, изучить обзоры с торгов на мировых аукционах… Вы сможете своими глазами увидеть всемирно известные коллекции и оценить стоимость предметов по публикуемым каталогам. Иногда предоставляется возможность заглянуть в роскошные дома знаменитостей и обозреть личные коллекции антиквариата. Читателей ждет огромное число захватывающих публикаций и исследований в самых различных областях, призывая широкие массы увлеченных людей приобщиться к процессу возрождения вечного и нестареющего типа проведения досуга[313].

Перечисленные заманчивые перспективы стали еще более достижимы с организацией интернет-пространств для собирателей во второй половине 1990-х – 2010-х годах. Особое внимание сайты для коллекционеров уделяют строгой и как можно более дифференцированной систематизации направлений собирательства, насчитывая от пятидесяти до пятисот[314]. Все сайты предлагают схожий перечень услуг, вполне описанный в приведенной выше рекламе журналов, дополненный возможностями цифровых технологий и интерактивного формата. Интересны при этом отсылки к ностальгически просветленному детству – например, в рекламе созданного в 2010 году российского интернет-портала для коллекционеров colls.ru. Они словно бы списаны с критической аналитики Бодрийяра:

Найти потерянную в детстве книгу, купить патефон, такой же, как стоял в доме у дедушки, выменять недостающий в коллекции вкладыш, раздобыть редчайшую марку и воочию увидеть монеты Петровской эпохи… Фантастика? Вовсе нет. Реальность, ставшая возможной благодаря интернет-порталу.

Здесь каждый сможет найти то, что ищет: коллекционеры – единомышленников, продавцы – покупателей, а редкие вещи – хозяев. На сайте нет каких-либо привычных рамок и ограничений: любой зарегистрированный пользователь волен демонстрировать неограниченное количество предметов из своих коллекций, участвовать в сделках купли/продажи или обмена вещей, общаться с другими посетителями сайта на форуме и посредством личных сообщений, комментировать представленные участниками ресурса коллекции[315].

Конечно, коллекционеры делают большое дело, какие бы скрытые пороки ни усматривал за этим французский семиотик. Мое личное знакомство с ними началось в детстве, о некоторых из них у меня остались яркие воспоминания в сочетании со смешанными чувствами, среди которых чувство благодарности все же превалирует.

Брошка от фрау Фрёлингер

Мне довелось много общаться с челябинскими антикварами. В неспокойных 1990-х годах это были зрелые или пожилые мужчины, коллекционеры со стажем, которые в связи с допущением свободной торговли арендовали небольшие помещения, наспех переоборудовали их под магазинчики или киоски старины и пытались совместить свою собирательскую страсть с зарабатыванием денег. У большинства это плохо получалось. Поход в такой магазин мог стать событием на полдня с долгим обсуждением жизни и «обмыванием» покупки. Эти контакты я без сожаления прекратил в середине 1990-х, после утраты коллекции церковной мелкой пластики. А вскоре магазины антиквариата один за другим стали прогорать и закрываться.

В Мюнхене, как и в других городах Германии, я время от времени навещал антикварные лавки. Но устойчивый контакт у меня сложился только с одной владелицей магазина. Фрау Фрёлингер держала лавку антиквариата на Шеллингштрассе близ Университета Людвига и Максимилиана. Я наткнулся на ее магазинчик, обследуя окрестности своей квартирки осенью 2014 года, в первые дни по приезде в Историческую коллегию для того, чтобы писать книгу о танцевальной самодеятельности в СССР.

* * *

Стены крошечного узенького зала снизу доверху занимали полки со всякой всячиной от посуды до картин. Еще более тесным зал делал застекленный прилавок-витрина, который тянулся сквозь все помещение и делил его надвое. С первого взгляда было видно, что салон специализируется на старинных ювелирных украшениях. Об этом красноречиво свидетельствовали как наружная витрина с роскошным вариантом даже ночного, более скромного декора, так и содержимое витрины-прилавка. В тот раз я зашел туда из простого любопытства и для первого знакомства купил за пару евро симпатичную оловянную стопочку с цветочным орнаментом в стиле бидермайер, распространенном в немецкоязычном пространстве между 1815 и 1848 годами. Хозяйка, милая энергичная блондинка лет шестидесяти пяти, с короткой стрижкой и очень молодыми карими глазами, заверила меня, что где-то у нее должно быть еще несколько таких же стопок, и предложила зайти в другой раз. Несколько раз я безрезультатно справлялся в лавке о бидермайеровских стопках, а потом визиты в антикварный салон вошли в привычку.

Фрау Фрёлингер была вдовой венгерского антиквара и жила на два хозяйства в двух странах. Очень жизнерадостная и оптимистичная, она верила в лучшее и всегда была готова ободрить окружающих. Она обращалась ко мне «герр профессор», заинтересованно расспрашивала о ситуации в России, печалилась, что я вынужден жить вдали от семьи, и радовалась, когда мы с Наташей приходили вместе.

Дела в магазине фрау Фрёлингер шли хорошо. Мне кажется, главные события происходили не в зальчике для случайных или «недолгих» посетителей, а в заднем помещении, где она принимала постоянных клиентов, приходивших по заблаговременной договоренности. Частные клиенты приносили ей на продажу что-то из доставшегося наследства на реализацию. Свои зоркие агенты были у нее на блошиных рынках. Они приходили к фрау Фрёлингер с удачно приобретенными старинными украшениями или безделушками для дамского столика. Сама она блошиные рынки не любила и, в отличие от покойного мужа, не посещала, не сумев преодолеть чувство брезгливости. Кстати, буквально во время второго или третьего моего визита в ее магазин она сориентировала меня в ландшафте мюнхенских толкучек и рекомендовала обратить внимание на одну из них, которая и стала потом для нас излюбленным «островом сокровищ».

Среди постоянных клиентов фрау Фрёлингер, судя по солидным ценам на ее товары и по случайным встречам с посетителями, выходящими из задней комнаты, преобладали богатые дамы в возрасте, коих в Мюнхене много. Причем фрау Фрёлингер была, видимо, хорошим психологом. На встречу к ней часто приглашались по две-три клиентки, перед которыми она за чашкой кофе демонстрировала все последние приобретения или соответствующие заказам, сделанным клиентками в предварительном телефонном разговоре. Известно, что наличие потенциального конкурента или просто свидетеля из вашего круга облегчает принятие решения – в данном случае в пользу покупки дорогого украшения.

Мы редко пользовались услугами фрау Фрёлингер для приобретения предметов старины. Как ни велико было искушение, как ни соблазнительны были товары и скидки на них, цены и здравый смысл призывали к скромности и осторожности. Всего несколько мелочей приобрел я у фрау Фрёлингер. Это почти всегда происходило в отсутствие Наташи, которая сдерживала мои покупательские порывы, и для Наташи по поводу какого-нибудь праздника. Об одной такой покупке я хотел бы рассказать.

* * *

Часто, проходя или проезжая на велосипеде мимо лавки фрау Фрёлингер, я не заходил внутрь, а останавливался у внешней витрины, которую хозяйка всегда украшала со вкусом и разнообразно, регулярно меняя декор. И вот как-то раз мое внимание привлекла странная брошка. Я не мог даже примерно идентифицировать ни время, ни стиль этого украшения. Это был редкий случай, когда я колебался даже в вопросе, современное ли это изделие или старинная работа золотых дел мастера. Из любопытства я решил рассмотреть вещь поближе и расспросить о ней фрау Фрёлингер.

Я позвонил в дверь, хозяйка вышла из задней комнаты и заверила, что готова меня принять. И вот я держу странную брошку, выполненную, безусловно – в этом невозможно ошибиться несмотря на отсутствие клейма – из высокопробного золота насыщенного желтого цвета. Слегка вогнутый, как фрагмент полого цилиндра, прямоугольник размером 3 × 2,5 сантиметра образует рамку и основу картины, выполненной из тонкой золотой проволоки, прикрепленной к раме специальными клепками, и отдельных напаянных на нее компонентов. Картина представляет собой виртуозную ручную работу – изображение не то обитателей морского дна, не то барочных символов вроде рога изобилия, факела и пр. Столь же необычной, как и лицевая сторона брошки, оказался ее оборот, вернее застежка со странным, но очень надежным фиксатором. Я не встречал таких ни раньше, ни позже на украшениях XIX – ХX веков.

Фрау Фрёлингер заверила меня, что брошка относится к последней трети XIX века. Посмотрев на привязанный к брошке крошечный ценник, я не поверил своим глазам – на нем стояла цена ниже стоимости материала, вес которого я прикинул, держа брошку на ладони. Но хозяйка готова была даже сделать мне пятнадцатипроцентную скидку. Устоять было невозможно. Фрау Фрёлингер бережно упаковала брошь в подарочную коробочку. Я не сообщил о приобретении Наташе, запланировав красивый рождественский подарок.

На следующий день я стоял перед прилавком Манни на блошином рынке. Мне хотелось перепроверить информацию продавщицы брошки. Я готов был выслушать сообщение о том, что это дипломная работа на звание мастера или подмастерья золотых дел из одной из ювелирных школ Западной Германии 1970-х годов. И изумился второй раз – не менее, чем накануне, когда я впервые увидел брошку в витрине на Шеллингштрассе.

– Какой же это историзм! – воскликнул Манни. – Это рококо!

– Что-что? – переспросил я. – Вы уверены? (В то время мы еще были на «вы».)

– Несомненно, 80-е годы XVIII века. Очень редкая вещь, отличная ручная работа! Взгляни, Бенно, ты такое видывал? – Манни повернулся к соседу.

Реакции Бенно я не помню, она была какой-то вялой. Но атрибуции, предложенной Манни, он не опроверг.

Я до сих пор не знаю: кто ошибся при оценке возраста броши – фрау Фрёлингер или Манни? К фрау Фрёлингер я по этому поводу больше не обращался: вряд ли она обрадовалась бы новости о том, что продала мне украшение на сотню лет старше, чем полагала. Манни больше нет в живых, а к другим экспертам обращаться нет нужды. Но столь разная атрибуция одной и той же вещи двумя несомненно опытными специалистами говорит о том, как зыбка почва оценки старой вещи, как непросто провести границу между рококо и подражанием рококо в эпоху историзма. А может быть, Манни из симпатии решил подарить мне красивую историю и для этого изменил биографию старинного предмета. Как знать…

Бидермайер

При посещении немецких блошиных рынков и антикварных салонов удивляет обилие легкоузнаваемых женских ювелирных украшений. Это довольно массивные рельефные серьги, броши, кулоны, медальоны, браслеты. Они украшены черным ониксом, белым опалом, гранатами, бирюзой или эмалью. Тело подвесных украшений, как правило, является объемным с обеих сторон.

Первый сюрприз при знакомстве с украшением такого типа ожидает вас, когда вы справитесь у продавца о цене изделия. Несмотря на красоту и порой избыточную, с позиций современного массового вкуса, роскошь этих предметов, они относительно недороги.

Вторая неожиданность ждет потенциального покупателя, если он, воодушевившись демократичной ценой, попросит разрешения рассмотреть украшение поближе. Вы наверняка почувствуете легкое замешательство, впервые взяв такое ювелирное изделие в руки: его внушительные размеры контрастируют с невесомостью, которую никак не ожидаешь от золота. Это связано с технологией изготовления ювелирных изделий. Они произведены из тончайших золотых пластин или так называемого дубле – золотой пластинки поверх серебряной или латунной, развальцованных совместно до толщины бумаги. Затем методом штамповки создавалось объемистое, но полое украшение, внутрь которого для придания изделию стабильности иногда заливались воск или другая затвердевающая при остывании масса. Часто такие изделия, а также гранатовые браслеты и колье, выполнены не из золота, а из медных сплавов – латуни или томпака.

В третий раз испытываешь изумление, когда узнаешь возраст этих украшений. Они произведены в первой половине XIX века, между 1815 и 1848 годами, в эпоху, получившую название бидермайер[316].

* * *

Название было присвоено этому периоду ретроспективно, во второй половине XIX столетия. Само название «бидермайер» является результатом лексической контаминации, или слияния двух слов: немецкого существительного Biedermann – простак, наивный человек, обыватель и фамилии Maier (по этой причине слово писалось до конца 1860-х годов как Biedermaier, лишь затем появилось его современное немецкое написание не через «а», а через «е» – Biedermeier). Обе части новообразованного слова обязаны ироничным стихотворениям немецкого поэта Йозефа Виктора фон Шеффеля (1826–1886) «Вечернее уютное времяпрепровождение простака» (Biedermanns Abendgemütlichkeit) и «Сетования праздного Майера» (Bummelmaiers Klage), опубликованным в 1848 году в Мюнхене, в иллюстрированном сатирическом еженедельнике «Летучие листы» (Fliegende Blätter).

Идея использования термина для высмеивания мелкобуржуазного филистерства, вероятно, витала в воздухе в немецких государствах накануне и в ходе революции 1848 года. Годом ранее немецкий революционный поэт Людвиг Пфау (1821–1894) опубликовал стихотворение «Господин Бидермайер» (Herr Biedermaier), в котором заклеймил мещанское ханжество. Однако изобретателями термина все же считаются создатели фиктивной фигуры простодушного обывателя Готлиба Бидермайера – юрист и писатель Людвиг Айхродт (1827–1892) и врач и поэт Адольф Куссмауль (1822–1902). С 1855 года в том же мюнхенском еженедельнике Айхродт стал печатать от имени Бидермайера сентиментальные стихи, часть которых пародировала беспомощные, любительские псевдонародные вирши реального сельского школьного учителя Самуэля Фридриха Заутера (1766–1846). Перепроверить утверждение Айхродта о том, что со стихом Пфау он познакомился через много лет после своих публикаций под псевдонимом Бидермайер, не представляется возможным.

* * *

История происхождения термина отчасти отражает специфику атмосферы бидермайера. Для этой эпохи был характерен провинциальный сентиментализм, процветавший на немецко-австрийских территориях Германского союза 1815–1848 годов.

До конца XIX века термин имел ясно выраженный отрицательный смысл и подразумевал мещанское ханжество и политическую трусость. Традиция иронично-враждебной коннотации бидермайера была заложена его либерально и революционно ориентированными современниками-критиками, включая Генриха Гейне и Карла Маркса. На рубеже веков понятие приобрело оценочную нейтральность и использовалось для характеристики домашнего уюта и семейной приватности. Одновременно термин стал применяться для обозначения архитектуры и живописи между ампиром и историзмом, а затем и моды, поскольку бидермайер вновь стал популярен и сделался одним из источников вдохновения эклектичной фантазии столяров и ювелиров эпохи историзма 1870–1880-х годов. В среде коллекционеров и антикваров в отношении этого возрождения бидермайера принято говорить о «втором бидермайере». Мода на него отчасти объясняет обилие украшений той эпохи на рынке антиквариата. Но лишь отчасти. К этой загадке мы еще вернемся.

В вопросе о том, является ли бидермайер самостоятельным стилем, мнения специалистов расходятся, хотя большинство считает, что у него не было стилевых особенностей и в нем сосуществовала целая палитра не связанных между собой стилей. Термин используется сегодня преимущественно для характеристики культуры интерьерного уюта в период затишья между двумя периодами политических катаклизмов – Наполеоновскими войнами рубежа XVIII – XIX веков и европейскими революциями середины XIX столетия.

* * *

Тем самым мы подошли к характеристике политической ситуации, оказавшей влияние на умонастроения и стиль жизни современников. Бидермайер «зажат» между двумя революционными периодами. Великая французская революция 1789 года породила череду политических потрясений и войн, затянувшихся на четверть века. Мир, наступивший после Наполеоновских войн, был организован главными победителями и хозяевами Венского конгресса – консервативными суверенами Австрийской и Российской империй и Прусского королевства. Наступала эпоха, которую одни историки называют эпохой «реакции», другие – «консервативной стабилизации»[317]. Бидермайер был одной из реакций на усиление государственного контроля и цензуры. Он стал эпохой бегства от политики в сферу приватного уюта. Опираясь на эстетику романтизма и философию идеализма, эпоха бидермайера переоткрыла три ниши для эскапизма. Во-первых, «доброе старое время» в противовес капитализму и машинному производству. Во-вторых, «чистую», «живописную» природу как спасение от роста городов со скученным населением и дымными фабричными трубами. В-третьих, семейный уют «моего дома – моей крепости» как защиту от враждебного мира чистогана, лицемерия и политических манипуляций.

Изобретение докапиталистической, патриархальной идиллии было не только бегством от действительности, но и консервативной политической программой. Впрочем, и открытие природы как места покоя, уютного созерцания и сосредоточенного любования, а не зоны зловещих опасностей, как это было раньше, также отнюдь не невинное аполитичное явление. Открытие ландшафтов, рек, гор, лесов и отдельных растений и животных как типично немецких, русских, английских или французских превратилось в XIX веке в широко распространенную практику национальной политической мобилизации. Как убедительно показал британско-американский историк Саймон Шама,

очень многие ключевые идеи нашей современной жизни – нация, свобода, предпринимательство, диктатура – берут на вооружение топографию, чтобы придать своим главным тезисам видимость естественности[318].

Правда, на расцвет ландшафтной живописи в эпоху бидермайера влияла не только политика, но и сама природная стихия. Сильнейшее за последние 25 тысяч лет извержение вулкана Тамбора в Индонезии в 1815 году сопровождалось грандиозным выбросом в атмосферу газов и вулканической пыли. Последствием вулканической активности в Тихом океане стало изменение климата – похолодание, «год без лета», сильнейший неурожай и жесточайший голод XIX века. Побочным эффектом извержения вулкана стали необычные явления преломления света в атмосфере и сказочной красоты закаты и восходы интенсивных цветов всей радужной палитры, которые притягивали живописцев и поражают нынешних зрителей в пейзажах европейских художников между 1815 и 1835 годами своим неестественным великолепием[319].

Бидермайер открыл заново не только природу, но и семью среднего класса как идеал для подражания. В первой половине XIX века семья стала интерпретироваться как противоположность трудовой и публичной сферам. Именно тогда она стала восприниматься как оплот любви и воспитания детей, эмоциональной привязанности между супругами, между родителями и детьми[320]. Это открытие имело далекоидущие последствия для европейских национальных культур, отчасти актуальные по сей день. Были изобретены детская мода и детская литература[321], домашнее светское чтение вслух и семейное музицирование. Музыкальный рынок наполнился легкими для разучивания и исполнения фортепьянными пьесами. В то время как музыкальные кунштюки второразрядных композиторов давно канули в Лету, фортепьянные миниатюры Роберта Шумана и песни Франца Шуберта по-прежнему остаются на слуху и входят в программы музыкальных школ.

* * *

Открытие семьи означало, кроме того, особое внимание к оформлению внутреннего убранства в частном жилище европейского буржуа[322]. Стены просторных помещений окрашивали в белый цвет и светлые тона или оклеивали тиснеными полосатыми обоями. Комнаты украшали настенные акварели и гравюры, обильные сувениры и декоративные предметы на поверхностях мебели. Для мягкой мебели была характерна яркая обивка с натуралистическими изображениями цветов. Из таких же тканей шились занавески. Простая, без сложного декора, и удобная полированная мебель теплых тонов дробила пространство на уютные сегменты. Привязанность к мелким пространствам отражалась и в предпочтении к комодам, столам и секретерам со множеством выдвижных ящичков, откидных поверхностей и потайных отделений[323]. Эти особенности интерьера прекрасно документированы возникшим тогда новым жанром комнатной живописи. Визуальным символом типичной для бидермайера организации малых пространств стали картины Карла Шпицвега (1808–1885), с легкой иронией изображавшего маленьких людей немецкой провинции и среду их обитания[324].

Открытие семьи означало, помимо прочего, открытие полярных гендерных ролей, отразившихся в романтическом языке тела:

Женщина «стилизуется» в чистое, светлое, хрупкое, беззащитное и пассивное существо, которое в качестве души дома и семьи должно тихо действовать вдали от внешнего и рабочего мира и служить мужу. Муж, в свою очередь, должен энергично, уверенно и активно справляться с борьбой за существование, защищать жену и семью и добывать для них пропитание[325].

Новые гендерные роли отразились в телесном языке парного танца XIX века и в триумфальном шествии вальса по Европе[326].

В связи с открытием семьи в эпоху бидермайера мы возвращаемся к вопросу об обилии дамских украшений того времени. Украшения – изящные, но не вызывающе дорогие – были неотъемлемым компонентом семейной жизни и презентации женщины как верной супруги, любящей матери и заботливой хранительницы домашнего очага. Украшений должно было быть много. Их носили по разным, в том числе неуместным теперь, поводам – например, по поводу траура, о чем речь еще впереди. Украшения были функционально необходимой частью неудобной одежды. Они скрепляли модные шали и накидки, блузки и стягивающие осиную талию пояса. Украшения, подобно наградам за верную службу, демонстрировали добродетели супруги и привязанность супруга.

Среди них встречаются шедевры, натуралистически копирующие растения. Так, однажды на блошином рынке среди заурядной современной бижутерии, выложенной в застекленном ящичке, мне попалось настоящее произведение искусства: серебряная брошь в виде точной копии розы в миниатюре – с шипами, прожилками на листьях и лепестках, с концентрическими окружностями на срезе и с бантиком, украшенным тонкой гравировкой, на стебле (см. ил. 36, вкладка). Цветок имеет едва заметный бледно-розовый оттенок, а стебель и листья – бледно-зеленый. На прикрепленном к булавке крошечном бумажном ценнике ручкой была нацарапана ничтожная сумма. Я не поверил своим глазам, а затем и ушам, когда владелица с готовностью еще уступила в цене. Когда я при первой возможности показал брошку Манни, тот засомневался, что я нашел ее на этом блошином рынке, а не приобрел на престижном антикварном аукционе. Для меня не сентиментально-ироничные картины Карла Шпицвега, а эта брошь – символ бидермайера, эпохи, соединившей любовь к природе с любовью к женщине и родному дому.

ГЛАВА 4. «ПОТОЧНЫЙ БЛОШИНЫЙ РЫНОК» НА ТЕЛЕЭКРАНЕ

…«Наличные за раритет» соответствуют популярному варианту торговли: блошиному рынку.

Клаус Рааб[327]

«Наличные за раритет» (Bares für Rares)

Старый хлам или благородная редкость? История любопытных вещей, множество сокровищ и еще больше раритетов, жесткие переговоры со смехом, слезами и некоторыми сюрпризами – Хорст Лихтер предлагает все это в передаче «Наличные за раритет»[328].

Такой анонс размещен на титульной странице сайта вышеназванной передачи с подзаголовком «Шоу-барахолка с Хорстом Лихтером». Она стартовала в августе 2013 года на Центральном германском телевидении (ZDF).

Концепция передачи документально-развлекательного жанра выглядит так. Человек приносит редкий, старинный или курьезный предмет, чаще – доставшийся ему в наследство, реже – приобретенный им (как правило, на блошином рынке), на передачу, чтобы оценить и продать его. Среди предметов на продажу фигурируют, как правило, украшения, картины, столовое серебро, фарфоровые и бронзовые фигуры, лампы, старые технические приборы и игрушки. Реже – мебель, изредка – автомобили-олдтаймеры[329].

Предоставленная вещь сначала описывается и оценивается экспертом на предмет подлинности. Проверяется, не изготовлена ли она из материалов, находящихся под запретом с позиций охраны природы (например, из слоновой кости, добытой после 1989 года). В это время ведущий знакомится с владельцем вещи, интересуется ее происхождением и суммой, за которую тот был бы готов ее продать. После чего эксперт определяет ориентировочную цену вещи, и, если она устраивает ее хозяина, он получает от ведущего так называемую «торговую карту» – своего рода пропуск в помещение для торга.

Там за столом полукругом (с 10 июля 2020 года – за отдельными столиками, расставленными в шахматном порядке с соблюдением социальной дистанции в условиях пандемии коронавируса) сидят пять потенциальных покупателей выставленного на продажу предмета. Если вещь их заинтересовала, они, как на аукционе, поочередно назначают за нее цену, идя на повышение. В отличие от аукциона, если продавца не удовлетворяет последняя цена, он может забрать выставленный на торг предмет обратно. Если цена его устраивает, он получает здесь же деньги наличными. Стандартная передача длится 45–55 минут, в течение которых представляются, как правило, шесть предметов. Первые неполные два года передача демонстрировалась раз в неделю по воскресеньям, с середины мая 2015-го – по будням в 15:05.

* * *

Кроме главного, послеобеденного формата в рамках проекта «Наличные за раритет» были опробованы другие опции купли-продажи редких вещей. Так, выпустили несколько передач «Проми-шпециаль» с медийными звездами в качестве продавцов и с использованием выручки от продажи на благотворительные нужды. Вышли два выпуска «Дуэли торговцев». В них два самых старших и опытных члена команды торговцев-покупателей передачи получали равные суммы на покупки на одном и том же блошином рынке. Выигрывал тот из них, чьи находки затем продавались дороже на одном и том же аукционе. В формате «Любимые предметы» – к концу 2022 года их вышло около трехсот – регулярно демонстрируются повторы наиболее интересных покупок с комментариями членов команды экспертов и торговцев передачи. Особый формат проекта представляют собой более долгие вечерние выпуски под названием «Наличные за раритет – самая большая шоу-барахолка Германии», снятые в интерьерах нескольких немецких замков с расширенным до семи человек составом торговцев.

В 2014–2015 годах были организованы повторы по будням с включением не показанных ранее сюжетов. Все выпуски передач и сюжеты длительностью от 8 до 15 минут об отдельных предметах за последний год можно посмотреть в интернете. С 2013 по 2022 год было снято восемь сериалов, в мае 2020 года был показан тысячный послеобеденный выпуск передачи, к концу 2022 года их количество перевалило за полторы тысячи.

* * *

Передача быстро собрала свою аудиторию, стала пользоваться бешеным успехом и считается самой востребованной дневной передачей на ZDF. Рекордный охват аудитории ее послеобеденных выпусков достигает почти 4 миллионов зрителей, составляющих долю рынка до 25–27 %. Рекорд вечерних шоу переваливает за шесть миллионов (доля рынка – 24 %), «Любимые предметы» – более четырех миллионов (около 18 %). Отдельные сюжеты на канале YouTube и в медиатеке ZDF также просматриваются миллионы раз. Подражания немецкой передаче по договоренности с обладателями авторскими правами снимаются в Австрии, Великобритании, Нидерландах, Франции, Швейцарии. В 2018 году шоу было награждено Золотой камерой, в 2019-м – Премией немецкого телевидения.

Успех передачи не является чем-то само собой разумеющимся, поскольку подобные программы, в которых происходит оценка антикварных и старых предметов из наследства и с блошиных рынков, идут на немецком телевидении много лет. Среди них успешная на протяжении более 40 лет программа BBC «Дорожное антикварное шоу» (Antiques Roadshow), баварская классическая передача «Искусство и барахло» (Kunst + Krempel) с тридцатилетним стажем, «Действительно старинное?!» (Echt antik?!), «Дуэль на блошином рынке» (Das Flohmarkt-Duell) и ряд других немецких передач и «онемеченных» версий американских и британских оригиналов[330].

* * *

Конечно, за успехом стоит большая работа. Так, еженедельно производится отбор ничтожной доли объектов из заявок, количество которых колеблется от пятисот до тысячи. Редакция программы при поддержке множества историков и искусствоведов готовит для экспертов подробную справку о выбранных для программы предметах, включая вопрос об их происхождении. (В программу не допускаются, например, предметы так называемого «разграбленного искусства», присвоенного нацистской Германией.)

Кроме того, создатели программы придерживаются принципа максимально возможной аутентичности изображаемых событий. Так, эксперты знакомятся заранее с информацией о предмете, но не видят его до момента съемки. Соответственно, владелец вещи приглашается на запись, не зная заранее, в какую сумму она будет оценена, получит ли он «карту торговца» и какую сумму сможет выручить в торговом зале. Торговцы также видят принесенный им предмет впервые и не знают о результатах экспертизы. Экспертам и торговцам запрещено заранее обмениваться информацией, входить в помещения, где может произойти такой контакт в день съемки. Даже расселение в гостиницы и обеденные перерывы устраиваются так, чтобы эксперты и покупатели не виделись друг с другом. Статисты привлекаются только при съемке экспертизы, а именно в качестве подставных владельцев продаваемых предметов на заднем плане. Торговцы-покупатели расплачиваются за покупки из собственных средств[331].

Передача идет в записи и с купюрами. Так, из резона не нарушать динамику события в передаче не показывается, как при совершении сделки в зале торговцев составляется расписка в получении денег.

* * *

Однако качеством передачи причины ее успехи не исчерпываются. Следующий фельетон немецкого публициста из Berliner Zeitung Гарри Нутта как нельзя лучше очерчивает психологические аспекты популярности документально-развлекательного шоу. Его текст достоин дословного воспроизведения:

В квартире моей матери на стене висит деревянная резная тарелка – без особых художественных достоинств и не представляющая ценности. И все же я сразу заметил бы, если бы она исчезла. Она в определенной степени принадлежит к ощущению пространства родительской квартиры, покинутой мною вот уже скоро сорок лет назад.

Что это за тарелка, я не знаю. Я никогда о ней не спрашивал. Возможно, она из семьи, брат отца был столяром. Возможно, он и резьбой занимался, и обточкой, и еще чем.

Об этой тарелке я подумал, когда в первый раз смотрел «Наличные за раритет», которая тем временем пробралась из спецвыпуска аж в главные вечерние программы ZDF. Бóльшие аудитории собирают только лиги чемпионов и «Место преступления»[332].

В «Наличных за раритет» частные сокровища оцениваются, чтобы предложить их профессиональным торговцам антиквариатом. Это своего рода аукцион, на котором в конечном счете речь идет не о деньгах, а об эмоционально окрашенных историях происхождения предметов. Бабушкина брошь, дядина картина, редкий карманный микроскоп из серебра. Эксперты выполняют функцию своего рода нейтральных арбитров и объясняют все про семейные сокровища.

Схожий телевизионный формат давно предложила передача «Искусство и барахло», в которой искусствоведы и другие специалисты старались найти границу между традицией и подражанием, отделить ценное от облагороженной дряни.

Что же делает «Наличных за раритет» телевизионным событием, которое собирает перед экраном миллионы зрителей на ностальгическую паузу?

Многолетнее равнодушие к деревянной тарелке на стене, конечно, – лишь одна сторона окружающей культурной атмосферы. Что-то там вроде есть, пусть и ускользающее от непосредственного восприятия. «Наличные за раритет» заставляют осознать забытые сокровища в тот момент, когда почти все подчинено цифровому существованию. Тактильное исчезает, «господство механизации», так остроумно описанное историком культуры Зигфридом Гидионом[333], подошло к концу.

Нелепо забавная внешность Хорста Лихтера в образе частного старьевщика апеллирует в этот момент еще раз к миру художественных ремесел, которые умели мило соединять красивое с практичным. «Наличные за раритет» – это, если хотите, электронное инкрустирование. Передача помогает людям понять и оценить то прекрасное, что их окружает. Неудивительно, что многие после публичного взвешивания «за» и «против» в конце концов решают оставить свою вещь у себя.

«Наличные за раритет», впрочем, не столь невинны, как кажутся. Шоу стало возможным в тот момент, когда найденное на чердаке наследство почти не излучает опасности. Обеспокоенность по поводу того, что тайна дедушкиного ящика прямиком приведет к истории разграбленного нацистами искусства, утратила пугающую силу. Передача приглашает к частному расследованию происхождения вещей и поэтому является работой по компенсации чувства вины, что и влечет к экрану[334].

* * *

Фельетон Нутта помещает феномен популярности передачи в непосредственную близость от явлений, вызвавших бум блошиных рынков в Германии. Среди них ностальгическое обострение внимания к окружающим мелочам из прошлого и желание создать для них биографию, противопоставление бездушности и холодной бесплотности цифрового мира доброму старому теплу предметов ручной работы, удаление нацистского прошлого на безопасное расстояние.

Одни журналисты характеризуют передачу как невообразимо скучную, на которой ничего не происходит, а восьмиминутные сюжеты о каждом предмете повторяют один и тот же образец[335]. Другие называют эту повторяемость стабильностью, которая привлекает многих. Не случайно среди почитателей передачи женщины составляют 55 %, а люди в возрасте старше 50 лет – почти две трети[336].

Некоторые журналисты, как и авторы передачи, напрямую связывают успех «Наличных за раритет» с феноменом популярности блошиного рынка. Они характеризуют программу как «блошиный рынок на поток» и видят ее выгодное отличие от других подобных передач в «несостоявшейся музеефикации» и акценте на «эмоциональной ценности вещей»[337]. Истоки популярности передачи, как и блошиного рынка, усматриваются в том факте, что «у всех зрителей тоже есть чердак, полный барахла, и они постепенно перестают понимать, что с этим делать»[338].

Согласно статистике, в начале XXI столетия на каждое немецкое домашнее хозяйство приходилось ненужных, но еще годных к употреблению вещей в среднем на 538 евро[339]. Возможно, немецкие граждане в условиях нарастающей нестабильности последних лет предпочитают не избавляться от лишних вещей, но представлять, какими ценностями они располагают. Не случайно в зрительской аудитории «Наличных за раритет» преобладают люди вполне зажиточные. Да и те, кто приносит на оценку и продажу что-то из своего наследства, не только не выглядят срочно нуждающимися в наличности, но и подчеркивают, что принесенное сокровище – не последняя памятная вещь о предке. И продается предмет из семейного владения, чтобы вырученные деньги вновь вложить в какое-то мероприятие, сближающее семью, – в укрепление домашнего хозяйства, в совместный отпуск или ужин в ресторане, а не в физическое выживание семейного коллектива.

А передача, в свою очередь, предлагает зрителям иллюзию, что они являются владельцами несметных богатств, стоит только хорошенько проверить чердак, подвал и ящики письменного стола и комода. Возникает успокоительное ощущение, что все не так уж плохо: вон же, такой же, как я, хорошо заработал на забытых вещах, какие и у меня найдутся. Зрители смотрят(ся) в телеэкран, как в волшебное зеркальце, которое дает каждому тот самый ответ, которого они страстно ждут.

Действующие лица телепередачи: ведущий, эксперты и торговцы

Более трех миллионов включают ежедневно телевизор: «Наличные за раритет» – одно из самых успешных шоу на немецком телевидении. Причиной тому не только модератор и тягловая лошадь, Хорст Лихтер, но и постоянно появляющиеся эксперты и торговцы. Некоторые из них, как, например, специалист по украшениям Хайде Рецепа-Цабель, уже стали любимчиками зрителей.

Среди торговцев у зрителей тоже есть свои фавориты: Людвиг Хофмайер, Вальтер («Вальди») Ленертц, Фабиан Кааль и Вольфганг Паурич – ветераны передачи и находятся в ней с первой серии 4 августа 2013 года[340].

Анонс в интернет-версии журнала Stern 2019 года представляет прежде всего особо полюбившихся публике постоянных действующих лиц торгового зала программы «Наличные за раритет», которых между тем на передаче побывало уже двадцать пять. Мимоходом упомянута также всего одна из пятнадцати экспертов передачи и, как некто, не нуждающийся в представлении, – бывший телевизионный повар, ведущий передачи Хорст Лихтер.

* * *

Между тем представление о «шоу-толкучке» не будет адекватным, если не познакомить читателя с упомянутыми и некоторыми другими главными и постоянными фигурами документально-развлекательного шоу. Начнем с модератора и души передачи, который, собственно, и видит свою задачу в выведывании скрывающихся за предметами ностальгических историй. Итак, разрешите представить: Вильгельм Хорст Лихтер (р. 1962) – живой, обаятельный, несколько комичный, с бритым черепом, огромными закрученными усами в стиле Вильгельма II и специфическим произношением. Сын рабочего-угольщика, он получил кулинарное образование, начинал младшим поваром, затем работал на брикетной угольной фабрике и на утилизации металлолома. В возрасте под 30 лет пережил два инсульта и инфаркт. Стал успешным ресторатором и поваром в телевизионных передачах. С 2013 года Лихтер ведет «Наличные за раритет».

Хайде Рецепа-Цабель (р. 1965) принадлежит к первым экспертам передачи. Образование в области искусствоведения и экономики предприятия она получила в Гамбургском университете, докторское звание – в Берлинском университете имени Александра и Вильгельма Гумбольдтов. Живет она в Берлине и работает частнопрактикующим специалистом, сотрудником музейных проектов и консультантом телепередач в сфере декоративно-прикладного искусства[341].

Второй старейший эксперт передачи – Людвиг Майер (р. 1949) является и одним из двух самых старших по возрасту в команде экспертов и торговцев передачи. Он получил университетское юридическое образование в Мюнхене, но стал страстным торговцем произведениями искусства и предметами антиквариата, а также авторитетным консультантом не только «Наличных за раритет», но ряда других аналогичных передач[342].

Свен Хорст Дойчманек (р. 1976), Детлеф (Дете) Кюммель (р. 1968) и Кольмар Шульце-Гольц (р. 1973) принадлежат к среднему и младшему поколению экспертов. Все они, как и Майер, специалисты и коммерсанты в области произведений искусства и антиквариата. Дойчманек и Кюммель по основному образованию механики и самоучки в области антиквариата, Шульце-Гольц – дипломированный искусствовед, археолог и историк. Дойчманек владеет магазином классики промышленного дизайна 1950–1970-х годов, консультирует на аукционах и при «ликвидации домашних хозяйств». Кюммель и Шульце-Гольц организовали собственные галереи антиквариата. Все они выступают в различных телепередачах в качестве специалистов по оценке старинных вещей[343].

* * *

«Торговцы» – покупатели в команде шоу «Наличные за раритет» – представляют собой плеяду неординарных личностей: Людвиг Хофмайер (р. 1941) – маленький улыбчивый баварец с характерным акцентом в яркой рубашке и штанах на подтяжках – больше известен как Луки-на-руках за проделанный им в 1967 году путь в стойке на руках от Регенсбурга до Рима (1070 километров) за три месяца. Бывший спортсмен, актер и ресторатор, Луки – страстный торговец на блошиных рынках. Он не завел своего магазина и торгует по принципу «купил и сразу продал»[344].

Австриец Вольфганг Паурич (р. 1972) – харизматичный брюнет с внешностью Чезаре Борджиа – кем только не работал до открытия своего призвания аукциониста: шофером, ночным сторожем, слесарем, собаководом, детективом, охранником аукциона в Мюнхене, откуда неожиданно – из-за болезни аукциониста, которого он вызвался заменить, – и началась его карьера в качестве специалиста в области антиквариата. Сегодня он – один из самых востребованных аукционистов в немецкоязычном пространстве[345].

Вальтер Генрих Ленертц (р. 1967), прямолинейный и несколько грубоватый Вальди из самой первой команды торговцев, прославился назначением начальной ставки в 80 евро на дорогие антикварные предметы. Коневод по образованию, садовник и строитель по первоначальным сферам деятельности, Вальди более 20 лет занимается торговлей антиквариатом, открыл в последние годы собственный магазин[346].

Даниэль Майер (р. 1973) принадлежит к числу наиболее компетентных торговцев антиквариатом и аукционистов передачи «Наличные за раритет». Он один из немногих в телекоманде торговцев получил университетское образование искусствоведа и порой не соглашается с мнением экспертов[347].

Самые молодые покупатели – любимцы публики Фабиан Кааль (р. 1991) и Юлиан Шмитц-Авила (р. 1986) принадлежат к потомственным собирателям и торговцам антиквариатом. Фабиан Кааль из первой когорты торговцев программы, прозванный за экстравагантную внешность Жар-птицей, в детстве провел много времени на блошиных рынках и аукционах вместе с отцом, антикваром и нумизматом. Оба молодых человека не получили университетского образования и обучались ремеслу торговцев произведениями искусства и антиквариатом у своих отцов. Шмитц-Авила работает с братом в собственном антикварном салоне[348], Кааль в 2020 году, когда писался этот текст, не имел своего магазина и работал у отца.

Специализация женщин в команде торговцев соответствует расхожим гендерным стереотипам. Так, самые активные и щедрые участницы торгов Эльке Фельтен-Теннис (р. 1953) и Сюзанна Штайгер (р. 1982), одна из пяти старожилов передачи, специализируются на покупке украшений, имея опыт работы в аукционных домах и в торговле драгоценными камнями и ювелирными изделиями[349].

Жизнь и карьеру всех экспертов и торговцев команды «Наличных за раритет» программа разделила на «до» и «после»: все они стали знаменитостями в национальном масштабе. Эксперты и торговцы принадлежат к одной сфере деятельности – к торговле произведениями искусства и антиквариатом, с той разницей, что доля обладателей дипломов о высшем или специальном образовании в области истории искусства среди экспертов выше. Хотя и среди них встречаются самоучки.

* * *

Большинство экспертов и торговцев «шоу-толкучки» так или иначе связано с блошиным рынком: кто-то, как Фабиан Кааль и Юлиан Шмитц-Авила, с детских лет, через родительскую традицию. Но преобладающее число торговцев антиквариатом открыли для себя барахолку позже. Кто-то, как Людвиг Хофмайер, колесит на трейлере с одного рынка на другой.

Жизненный путь большинства торговцев передачи удивительно похож на карьеру торговцев блошиных рынков: многие из них нашли свое призвание в сфере антиквариата после того, как прежняя жизнь по той или иной причине не задалась. Ведущего и некоторых торговцев мужского пола «Наличных за раритет» роднят с обитателями блошиного рынка также габитус, привычки поведения и коммуникации: нарочитая прямолинейность, общение на «ты», по имени в уменьшительно-ласкательной форме (Вальди, Луки, Дете) и на простонародных диалектах.

* * *

Несмотря на родство программы «Наличные за раритет» и ее команды с блошиным рынком, популярная передача, по нашим ощущениям, повлияла на реальную толкучку отрицательно. А именно: продажи на телешоу нередко совершаются по завышенным ценам, не соответствующим не только ценам рынков старины, но и антикварных салонов. Это возмущает многих торговцев на блошиных рынках, с которыми мы беседовали. То, что торговцы-покупатели из команды передачи готовы из собственного кармана платить сверх рыночной стоимости за выставленные на торг предметы, понятно: за известность можно и раскошелиться, да и товар, который прошел надежную экспертизу и демонстрировался нескольким миллионам телезрителей, прибыльно сбыть не составит большой проблемы. А если он и задержится в магазине, то, выставленный в витрину, еще и послужит хорошей рекламой антиквару.

Давление передачи на ситуацию на блошином рынке сродни воздействию интернет-аукционов, на которое жалуются многие торговцы и покупатели: цены на товары выросли, а торговцы более информированны, чем раньше. Значит, выгодную покупку у несведущего продавца совершить значительно сложнее, чем раньше. «Шоу-толкучка», как и eBay, стимулирует определенный учебный процесс. Но в отличие от интернет-аукциона знаменитая телепередача не ориентирует на рыночные цены, а скорее дезориентирует. У публики блошиного рынка с уст не сходят «Наличные за раритет» в качестве железного аргумента в пользу чрезмерно высокой цены. Акцент телешоу на «эмоциональной ценности» старых предметов взвинтил их рыночную стоимость.

Поколение страстных любителей блошиных рынков 1970–1990-х годов удовлетворило свои аппетиты или вымерло. Материальное благополучие нынешних посетителей блошиных рынков значительно скромнее, чем у прежних. Поэтому самая привлекательная – читай: дорогая – часть ценных предметов минует блошиный рынок, выставляясь в интернете и в антикварных лавках, число которых в последние годы, кстати, тоже сокращается. Блошиный рынок и мелкая антикварная торговля переживают не лучшие времена.

Сенсационные покупки на «поточном блошином рынке»

Изюминка телепередачи «Наличные за раритет» – ностальгические истории о старых и редких вещах. Расспросы ведущего о происхождении принесенного на передачу для экспертизы и продажи предмета порождают рассказы о семье и наследстве, о добрых бабушках и дедушках, тетушках и дядюшках, друзьях и соседях, здравствующих или ушедших в лучший мир. О тех, от кого унаследовано принесенное на продажу, вспоминают по-доброму, но сдержанно, говорят, что этот предмет – не единственный, хранящий память о человеке. В качестве причин для расставания с вещью называются, как правило, такие, как переезд на новое место, в которое (крупный) предмет не подходит размером или стилистикой, неиспользование его владельцем по причине несоответствия вкусам (украшения), желание, чтобы вещь попала в хорошие руки и еще послужила тому, кто будет ей рад.

Хорст Лихтер, как правило, спрашивает не только о сумме, за которую владелец предмета был бы готов с ним расстаться, но и о целях, на которые будут потрачены вырученные деньги. Чаще всего в качестве планов по трате наличных в случае успешной продажи фигурируют семейный отпуск, поход семьей в ресторан, ремонт или покупки для дома или сада, расходы на хобби – в общем, обычные мечты «нормальных» людей.

Порой истории приобретают приключенческий характер со счастливым концом. Так бывает, если наследники не имеют ни малейшего представления о том, что лежало у них десятилетиями в ящике стола, на полке шкафа, в коробке на чердаке или в подвале. Или если вещь приобретена за бесценок на блошином рынке и оказывается, согласно экспертизе, дороже потраченных денег в десятки раз.

Как это происходит, хотелось бы показать на нескольких конкретных примерах. Первые два случая даже зафиксированы в статье о передаче в немецкой Википедии как «особые экспонаты»[350], третий представляет собой рядовой случай, связанный с приключением на блошином рынке, и поэтому также имеет налет авантюрности.

* * *

Итак, в вечернем выпуске «Наличные за раритет» от 12 июля 2018 года в замок Драхенбург в Кенигсвинтере близ Бонна прибывает скромно одетая работница патронажной службы для пожилых людей. Ведущий Хорст Лихтер проводит ее под руку сквозь плотную толпу зрителей. Женщина средних лет с незапоминающейся внешностью взволнованна и напряжена. Она принесла для продажи маленькую изящную табакерку с росписями, за которую хотела бы получить не меньше 150 евро. Она рассказывает ведущему, что этой табакеркой в витрине она еще маленькой девочкой любовалась в доме бабушки и дедушки. От них у нее осталось еще много памятных вещей, с которыми она ни за что не расстанется.

Взволнованный эксперт Детлеф Кюммель не знает, с чего начать рассказ об этом предмете, и открывает один сюрприз за другим. Табакерка для нюхательного табака, изготовленная мейсенскими мастерами и аугсбургскими ювелирами из фарфора и золоченого серебра, – изделие тончайшей ручной работы от лучших производителей подобных предметов в свое время. Миниатюрная роспись по фарфору сделана через лупу кистью из одного волоска. Снаружи на крышке и стенках табакерки мастерски изображены сцены битвы, внутри – фривольная сцена, на которой взрослая женщина соблазняет юношу. Табакерка, изготовленная незадолго до 1735 года, могла быть подарком молодого человека опытной даме, являющейся объектом его страсти, – или наоборот.

Кюммель то и дело встряхивает головой, словно не веря в волшебное видение, всплескивает руками от восхищения, передергивает плечами от дрожи возбуждения. Он видел такие табакерки с сильными повреждениями, и они стоили 1,5–2 тысячи евро. Вмешивается Хорст Лихтер:

– Теперь можешь забыть о 150 евро, получишь не меньше 180!

Все смеются.

– Эта вещь находится в идеальном состоянии, – завершает экспертную оценку Детлеф Кюммель. Он оценивает табакерку от 4,5 до 5 тысяч евро.

Владелица табакерки потрясена. Не меньше взволнован ведущий, который бросается к ней с поздравлениями и заключает в объятия. В публике кто-то вытирает слезы. Женщина не думала, на что потратить вырученную сумму. Ведущий советует ей сделать какую-нибудь сумасшедшую трату на саму себя и комментирует слезы растроганной публики:

– Удача настигла достойного!

Кюммель напутствует женщину в путь с табакеркой в руках в зал торга:

– Смотрите не споткнитесь![351]

* * *

Взволнованная сиделка получает «торговую карту» и свое сокровище, с которым теперь ей предстоит отправиться в роскошный зал замка, где заседают ничего не ведающие семь «торговцев» – потенциальных покупателей. Все они – наши старые знакомые, слева направо за столом полукругом: Вальтер Леннертс, Сюзанна Штайгер, Юлиан Шмитц-Авила, Вольфганг Паурич, Эльке Фельтен-Теннис, Фабиан Кааль, Луки Хофмайер. Они быстро оценивают несомненные достоинства табатье и назначают все более высокую цену, стартуя с 2 тысяч евро. Владелице табакерки не приходится ее рекламировать. Торговцы настолько открыто хвалят ее, что Вольфганг Паурич в какой-то момент не в силах удержаться от реплики:

– Ну почему я не умею держать язык за зубами!

Последнее предложение – 4500 евро – делает Юлиан. Патронажная сестра согласна. Обе стороны сделки счастливы. Исходная желаемая сумма превзойдена в тридцать раз. Юлиан получает редкий антикварный предмет, который станет украшением витрины самого притязательного коллекционера.

Сразу после успешного торга сиделку поджидает ведущий. Он вновь советует ей потратить на себя хотя бы половину неожиданно свалившейся на нее суммы и вновь заключает ее в объятия. Сюжет заканчивается закадровым победным кличем Хорста Лихтера и возгласом счастливой обладательницы солидной суммы:

– Невероятно![352]

* * *

Вторая история была показана почти годом позже, 22 мая 2019 года, также в вечернем выпуске «Наличных за раритет», на этот раз в Шверинском замке на севере Германии. Мать и дочь – медсестра в терапевтической практике собственного мужа и студентка юридического факультета – в сопровождении подруги матери и жениха дочери привезли на передачу необычный предмет с необыкновенной историей.

Когда-то тетка женщины, принесшей этот предмет на экспертизу, некоторое время сопровождала в церковь пожилую даму. Та в благодарность подарила ей эту вещь.

– Что, действительно за сопровождение в церковь можно получить такой «аппарат»? – недоумевает Хорст Лихтер и, оборачиваясь к публике, призывает чаще приводить пожилых людей на церковную службу. За шутками, которые сыплются, как из рога изобилия, он пытается спрятать волнение по поводу предстоящей сенсации.

Эксперт Хайде Рецепа-Цабель тоже старается соблюдать спокойствие и не спеша посвящает в суть дела. На столе эксперта – наперсный золотой епископский крест (пекторал), усыпанный алмазами общим весом примерно в 40 каратов. Время изготовления – конец XVII века. В центре креста – своеобразная крестообразная витрина из горного хрусталя, под которой три деревянные щепки.

– Сломался? – сокрушается ведущий.

Эксперт вежливо улыбается и, пропуская шутку мимо ушей, переворачивает крест. На задней стенке креста – маленький откидной люк, под которым прекрасно сохранившаяся красная лаковая печать римского папы Клемента IX (1600–1669, правил в 1667–1669). Печать папы – гарантия того, что под оболочкой из горного хрусталя находится священная реликвия – щепки креста Иисуса Христа. Такую реликвию мог получить священнослужитель не ниже епископа, стоимость ее приравнивалась к стоимости небольшой церкви. Около 1700 года реликвия была оформлена по моде того времени в массивное золотое украшение с россыпью крупных алмазов. Каждая порция информации сопровождается восторженным гулом зрителей.

* * *

Настал черед ведущего спросить у владелицы наперсного креста о сумме, которую она мечтает получить. Медсестра вооружена информацией из интернета о стоимости материалов, из которых изготовлен предмет, – 15–17 тысяч евро – и ожидает от продажи 25–30 тысяч. Публика взрывается от энтузиазма, а Хорст Лихтер вновь настоятельно рекомендует приводить в церковь побольше бабушек. Эксперт считает такую оценку несправедливо заниженной и поднимает ее до 60–80 тысяч евро. Мать и дочь чуть не падают от неожиданности, и бравый ведущий подхватывает их, приговаривая:

– Девчонки, не падайте! Дышите, дышите, дышите глубже!

У заседателей в зале для торга принесенный на продажу предмет вызывает не меньший шок, чем у владельцев. Все они признаются, что не видели ничего подобного и от потрясения утратили дар речи. Вольфганг Паурич от растерянности ошибается в оценке алмазов почти вдвое и, узнав экспертную оценку, несколько раз с восхищением повторяет:

– Сорок каратов! – Он вслух изумляется тому, как такая реликвия пережила Крестовые походы и множество войн, и говорит, что крест словно бы снят с короны.

Католик Луки с благоговением целует реликвию. Вальди с трепетом говорит о бесценных щепках Иисусова креста и назначает свою излюбленную стартовую сумму 80 евро, которую он отдаст студентке – дочери хозяйки пекторала только из благодарности за то, что всем им разрешено увидеть и подержать в руках этот предмет.

Паурич начинает торг с 10 тысяч евро. Сумма нарастает крупными, в несколько тысяч евро, шагами. На сумме 45 тысяч евро владелица креста заключает сделку с Сюзанной Штайгер, которая также взволнованна до слез.

– О такой находке антиквар может только мечтать и редко свою мечту осуществляет, – комментирует она свое приобретение. – Найти такой предмет – все равно что отыскать иголку в стоге сена[353].

Состоялась самая дорогая покупка в истории передачи.

* * *

Третья история не вошла в разряд сенсаций, хотя ведущий программы «Наличные за раритет» назвал ее сенсационной. Ее начало расшифровано в конце второй главы. На блошином рынке молодой человек из Австрии купил за 4 евро у русской продавщицы грязную старую брошку. Согласно экспертизе, оказалось, что она произведена вручную из красного золота с семью крупными алмазами старой шлифовки на рубеже XIX и ХХ столетий и по стилистике близка ар-нуво. Один из участников торга, Даниэль Майер, усомнился во мнении Хайде Рецепа-Цабель и отнес брошь к эпохе историзма 1880-х годов. Молодой австриец хотел получить за нее от 500 до 700 евро, экспертиза подтвердила его пожелание, и он получил в конце концов 550 евро – почти в сто сорок раз дороже затрат на покупку. Особенно примечательно, с каким интересом торговцы расспрашивали молодого человека об обстоятельствах находки. Их не интересовало, за какую сумму тот приобрел украшение: они наслаждались историей так, как наслаждаются азартные рыбаки байкой о фантастическом улове: лежала ли брошь в коробке «мусора» с объявлением «Все за один евро»? Знал ли он, что это золото, когда брал вещь в руки? Было видно, что азарт поиска и байки с блошиного рынка – их стихия[354].

Обращением к устной традиции рассказов о невероятных приключениях и находках на блошином рынке мы завершим эту часть книги. Но прежде стоит обратить внимание, что даже тот, кто никогда не был на блошином рынке, может овладеть (или уже обладать) языком повествования о байках с толкучки, который настолько широко распространен, что проник в жанр комикса и приключенческого фильма для массовой публики любого возраста.

Тайны старых вещей в комиксах

Во время прогулки по блошиному рынку на площади Же-де-Баль в Брюсселе подросток случайно видит в отражении одного из вывешенных на продажу старых брюссельских зеркал модель трехмачтового двухпалубного корабля с пятьюдесятью пушками на борту. Завороженный красотой парусника с фигурой единорога на гальюне, он спешит на другую сторону ряда прилавков, к пожилому усатому торговцу – владельцу чудо-модели в стеклянной витрине. Между торговцем и потенциальным покупателем происходит типичный разговор. Торговец не знает точной атрибуции парусника и подстраивается под мнение клиента. Он назначает за вещь одну цену, но соглашается и на половину суммы.

Покупка совершается как раз вовремя. Тут же, у прилавка торговца, двое подозрительных типов друг за другом пытаются перекупить модель у юноши. После того как молодой человек с трепетом и величайшей осторожностью водружает корабль на почетное место в своей квартире, и с моделью, и с ее новым владельцем начинают происходить странные вещи…[355]

С этого эпизода начинается мультипликационный фильм, созданный Стивеном Спилбергом в 2011 году по мотивам двух комиксов почти семидесятилетней давности: «Тайна „Единорога“» (1943) и «Сокровище красного Ракхама» (1944)[356]. Автор популярнейших комиксов о приключениях юного газетного репортера Тинтина (Тима в немецкой и англо-американских версиях) и его верного фокстерьера Милу (Снуппи у немцев и англичан, Снежка или Мелка в российских изданиях) – бельгийский художник-самоучка Жорж Проспер Реми (1907–1983). Во всем мире он более известен как Эрже[357]. С 1929 по 1983 год Эрже создал двадцать пять альбомов о приключениях Тинтина[358]. Комиксы переведены с французского на полсотни языков, на них в ХX веке выросло несколько поколений детей и подростков. Феномен породил литературоведческую нишу «тинтинологов». По мотивам произведений Эрже сняты художественные и мультипликационные фильмы, поставлены мюзикл и опера. Стиль письма Эрже – так называемая «ясная линия» с четко очерченными фигурами без теней – в значительной степени сыграл роль моста между ар-деко и поп-артом.

* * *

Разгадку популярности комиксов Эрже видят в трех составляющих. Во-первых, в таланте автора, умеющего увлечь и рассмешить публику. Во-вторых, в содержании комиксов, предлагающих читателю-зрителю увлекательные и опасные приключения во все части света и даже в космос. В-третьих, в фигуре неутомимого бойскаута без возраста Тинтина[359]. Тинтин оказался одним из самых популярных арт-героев ХX века в Западной Европе.

Но не в США и не в СССР. Это упущение в отношении американцев Спилберг постарался компенсировать своим фильмом. Знакомство с обстоятельствами его личного открытия Тинтина и его создателя весьма поучительно и полезно в контексте этой книги. Эта история достойна дословного воспроизводства в версии журналиста и кинокритика Антона Долина[360]:

Его (Спилберга. – И. Н.) путь к Тинтину был долгим. Начался он еще в 1980-х, когда среди восхищенных писем по поводу «Индианы Джонса» к режиссеру пришло несколько посланий с обвинениями в плагиате – из далекой Европы. Спилберга встревожили не сами претензии, а незнакомое слово Tintin (он тогда тоже не знал, как оно произносится). С большим трудом он выяснил, о чем речь, и заказал из Франции несколько томов комиксов без перевода. Пролистал, заинтересовался. Нашел английские издания. Прочитал залпом. Понял, кого же он копировал, сам о том не зная. Тинтин за десятки лет до Индианы соединил детектив с археологией – он раскрывал заговоры, разоблачал алчных капиталистов и находил в пыли времен загадочные артефакты. Более того, для франкоязычной Европы имя «Тинтин» к середине ХX века стало синонимом словосочетания «искатель приключений».

Спилберг успел поговорить с Эрже, творцом Тинтина, по телефону: тот похвалил фильмы режиссера и высказал пожелание, чтобы тот когда-нибудь превратил в кино его комиксы. Спилберг был польщен, но не знал, как найти адекватный язык для перевода приключений Тинтина с книжных страниц на экран. Только больше двадцати лет спустя, после смерти Эрже и после «Аватара», он оценил новейшие технологии motion capture[361] и понял: пора отдать старый должок[362].

* * *

Итак, идея соединения детектива с археологией, пыльных артефактов с захватывающими приключениями в ХX веке висела в воздухе. Стандартизация жизни и анонимизация человеческих отношений прямо или опосредованно вызвали в ХХ столетии множество сильных реакций. Среди них мировые и гражданские войны, социальные и культурные революции, диктаторские режимы, проекты переделки, улучшения и чистки «людской породы» и человеческих обществ, революционные эксперименты в литературе и искусстве. Наряду с этими, тщательно изученными приметами времени приютились и другие, на первый взгляд «пустячные» феномены вроде блошиных рынков, комиксов Эрже или приключенческих фильмов Спилберга.

Долин подчеркивает пространственное измерение приключений Тинтина как фактор успеха комиксов. «В ХX веке на карте не осталось белых пятен, и Эрже был последним романтиком воображаемых перемещений по земному шару, Жюлем Верном комикса»[363]. Действительно, герои Эрже побывали во всех частях света и за их пределами, практикуя, по Бодрийяру, «культурный неоимпериализм»[364].

Следует отметить, однако, наряду с завоеванием пространства героями бельгийских комиксов, их интервенцию в прошлое. Старинные и диковинные предметы, провоцирующие рискованные приключения, встречаются в альбомах Эрже довольно часто. В альбомах «Сигары фараона» (1934) и «Семь хрустальных колец» (1947) путешествия связаны с археологическими экспедициями. Истории «Сломанное ухо» (1937) и «Тинтин и Пикаросы» (1973) начинаются с музейных краж. Помимо модели старинного парусника в «Тайне „Единорога“» странные артефакты, предметы старины и драгоценности играют важную роль в альбомах «Сломанное ухо» (1937), «Скипетр Оттокара» (1938), «Сокровище красного Ракхама» (1944), «Драгоценности Кастафьоре» (1963), «Тинтин и Пикаросы» (1973). Герои комиксов Эрже, подобно фанатам блошиных рынков, с головой бросаются на поиск сокровищ, не останавливаясь перед рискованными приключениями и стилизуя свои поиски как путешествие на остров сокровищ.

Стоп! Может быть, это сравнение некорректно, потому что запутывает логику и хронологию явлений? Может быть, завсегдатаи блошиных рынков действуют как Тинтин? Может быть, любители толкучек впитали пафос знаменитых комиксов, с которыми выросли их родители, они сами, их дети?

Атмосфера зримых рассказов Эрже очень напоминает стилистику поведения посетителей блошиных рынков. Многие из историй в картинках происходят в местах хранения старинных, странных и драгоценных предметов: на блошином рынке, в музее, в подвале старинного дома, в гробнице. Героями комиксов владеет дух неутомимого и неутолимого авантюризма в поисках сокровищ, ради достижения истины или восстановления справедливости. И по иронии истории многие из альбомов знаменитого бельгийского комиксиста превратились в предметы коллекционирования и объекты торгов на самых престижных аукционах.

Байки о находках

Блошиный рынок кишмя кишит не только неутомимыми «искателями сокровищ», но и рассказами о завидном везении и байками о невероятных находках. Кто-то находит вещь, которую искал в течение многих лет, потому что такая же была у него в детстве. Кто-то наконец обнаруживает предмет, благодаря которому его коллекция после десятилетий поиска оказывается полностью укомплектованной. Что-то просто отыскивается из предметов быта, которые невозможно найти в обычном магазине, – шестая подходящая ложка к старинному столовому набору, замена к разбившемуся блюдцу из редкого сервиза, пара к старинному каминному или настольному подсвечнику, вышедшая из строя запчасть к давным-давно снятому с производства кухонному комбайну или автомобилю-олдтаймеру. Да мало ли что еще.

Такие находки вознаграждают упорные, целенаправленные поиски. Более того, вещи становятся особо ценными благодаря вложенным в их добычу усилиям. Зачастую именно затратность поисков ведет к образованию необычно высокой цены на коллекционные предметы, которую тем не менее готовы выложить собиратели. Этот факт еще в конце XIX века остроумно прокомментировал Георг Зиммель:

Для многих людей эстетическая ценность больших восхождений на Альпы не была бы существенна, если бы они не требовали чрезвычайных усилий и опасностей и лишь благодаря этому получали вес, привлекательность и святость. Притягательность антиквариата и редкостей зачастую такова же. Если к ним нет эстетического или исторического интереса, то он заменяется тяготами их добычи[365].

Находки на блошином рынке сродни тем рискованным приключениям, к которым неравнодушна подростковая литература. В упомянутых выше комиксах Эрже «Тайна „Единорога“» и «Сокровище красного Ракхама» (и в их экранизации Спилбергом) герои собирают фрагменты послания, запрятанные внутри трех одинаковых моделей парусников. Собранное воедино послание приводит их к пиратским сокровищам. Они оказываются запрятанными не в далекой Латинской Америке, куда Тинтин и его друзья отправляются на сопряженные со многими опасностями поиски, а совсем рядом, в подвале одного из поместий родной Бельгии.

Читатель с советской социализацией наверняка уже ощутил легкое беспокойство сродни ощущению дежавю. Действительно, эта история очень похожа на две первые повести трилогии Анатолия Рыбакова о приключениях Мишки Полякова и его друзей в Советской России 1920-х годов «Кортик» (1948) и «Бронзовая птица» (1956). В обоих случаях речь идет о том, как раскрытие тайны старинных предметов в ходе опасных приключений ведет к обнаружению тайников, овладению новым знанием и торжеству справедливости. Особенно это касается первой повести, в которой указание на тайник собиралось из двух частей – рукоятки и ножен кортика.

* * *

Но вернемся к блошиным рынкам. Там бывают и такие случаи, что человек покупает за бесценок вещь, даже не догадываясь, что она стоит несопоставимо дороже. Такие истории рассказывают чаще в третьем лице, про какого-нибудь везунчика, реже – про самого себя, потому что такой удачи жаждет каждый, но редко кто дожидается. Вот какую историю рассказывает, например, Бинни Киршенбаум:

Самая поразительная находка, свидетельницей которой я была лично, попалась моей подруге Нэнси. Мы были тогда студентками. Однажды субботним утром мы пошли с ней на блошиный рынок, чтобы немного развлечься, денег у нас на покупки было не более пары долларов. Нэнси копалась в обувной коробке на одном из столов.

В таких обувных коробках обычно лежат сломанные украшения, разрозненные запонки, посеребренные окончательно запутанные цепочки и дешевые пластиковые фигурки. Но никогда не знаешь, что найдешь. Иногда попадается что-нибудь симпатичное – брошка из 1950-х годов или серебряный кулон – и если достаешь это из обувной коробки, можешь быть уверена, что это недорого.

В тот день Нэнси нашла пару сережек со стразами. Уже это было странно, потому что обычно находишь в обувной коробке разрозненные предметы: одну серьгу, одну запонку и т. д. Но эти сережки были скручены проволокой, поэтому сохранились вместе. Камни были очень большие и нескромные, настоящие булыжники, какие мы тогда любили. Но они были очень грязные. Продавец хотел за них один доллар, и, как заведено на блошиных рынках, Нэнси сказала: «75 центов. Они такие чумазые, что мне понадобится два часа, чтобы их очистить». И действительно, больше платить ей было и не надо. 75 центов – и она могла сунуть их себе в карман.

А ночью мне позвонила Нэнси. Первые пять минут она от волнения только лихорадочно взвизгивала и хохотала в трубку, так что я не могла понять ни слова. Наконец она успокоилась и смогла рассказать, что случилось: она чистила серьги и обнаружила штемпель «Тиффани»[366]. «С серийным номером, – сказала она. – Я думаю, эти штуки – не стразы. Тиффани не продает стразы».

На следующий день мы отправились в магазин «Тиффани» и обратились к оценщику. Он проверил серьги и вышел из зала, а когда вернулся, сказал: «Мы готовы дать вам за них 50 000 долларов».

Я бы сразу забрала деньги и отправилась в кругосветное путешествие, но Нэнси сказала: «Нет». На улице она мне объяснила почему. «Во-первых, если они с ходу предлагают 50 000 долларов, значит, эти штуки наверняка намного дороже. Но я все равно оставлю их себе по простой причине. Я в жизни не позволила бы себе купить сережки за 50 000 долларов, а теперь они у меня есть». И это так: в отличие от всех моих подруг у нее есть пара сережек за 50 000 долларов[367].

Истории, когда под рамкой литографии скрывается один из трех первых рукописных экземпляров американской конституции 1787 года, а в рукаве старого пиджака обнаруживается пачка долларов, случаются редко, но случаются[368]. А на блошином рынке – чаще, чем где бы то ни было.

* * *

Такие случаи поджидают иногда и «ликвидаторов домашних хозяйств». 8 мая 2020 года в передаче «Наличные за раритет» швейцарец средних лет продал роскошный золотой браслет 1940-х годов. Вот характеристики ювелирного изделия: высококачественная ручная работа, золото 750-й пробы, вес более 80 граммов, усыпан двумя десятками крупных бриллиантов и тремя десятками сапфиров хорошего качества.

Браслет достался ему таким образом. Он обнаружил в интернете объявление о «ликвидации домашнего хозяйства» за 730 евро. Он никогда раньше такими делами не занимался, но решил попробовать. Загрузил в фургон мебель и прочее домашнее имущество из выморочного хозяйства, рассчитался с владельцем, свез 40 кубов домашнего скарба в арендованное складское помещение, разгрузил его и стал проверять содержимое. В одном из застрявших ящиков расписного крестьянского шкафа он и обнаружил браслет, который один из торговцев, Юлиан Шмитц-Авила, с удовольствием приобрел за 3 тысячи евро[369]. Расходы на «ликвидацию домашнего хозяйства» окупились сторицей. А ведь могло случиться иначе. Швейцарцу могло быть некогда или лень проверять содержимое неподдающегося ящика шкафа, и тот мог оказаться на блошином рынке или в одном из швейцарских «брокенхаузов» – частных или благотворительных комиссионок для домашнего имущества из выморочных хозяйств. И тогда браслет мог оказаться «сокровищем», которое бы обнаружил покупатель крестьянского шкафа.

При «ликвидации домашних хозяйств» и на аукционах случаются и гораздо более ценные, сенсационные находки. Ими могли бы похвастаться и некоторые из экспертов и торговцев телепередачи «Наличные за раритет». Так, Сюзанна Штайгер в 2016 году вместе с коллегой обнаружила в Бонне, в частном доме, украденную с выставки в Мюнстере 30 годами ранее картину нидерландского художника Бальтазара ван дер Аста (1593/94–1657), которая затем была продана на аукционе в Лондоне за 785 тысяч евро. А Альберт Майер среди своих открытий может гордиться картиной Василия Кандинского и тарелкой из сервиза Николая II, которая затем ушла с молотка за 72 тысячи евро[370].

* * *

Мне часто рассказывали на блошином рынке истории о невероятных находках, – некоторыми я поделюсь в последней главе. Со мной ничего подобного не происходило. Вернее, со мной случались истории, когда продавец не знал, что продает, а я не знал, что покупаю. Когда разница между тем, сколько я отдал на толкучке, и тем, сколько выложил бы в антикварном магазине, составляла десятки раз. Но речь всегда шла о совершенно ином порядке цен, об очень скромных суммах.

Так, например, однажды на продаже имущества из выморочного хозяйства я обнаружил необычную маленькую вазочку с пасхальными мотивами[371]. Один ее бок был украшен веточкой вербы, а на ней самой восседал пасхальный заяц. Предмет был очень грязным: очевидно, долго пылился в коробке на чердаке или в подвале. Торговка хотела за нее смехотворную сумму, поскольку считала ее битой: все края вазочки выглядели поврежденными. Мне вазочка показалась симпатичной, и мой взгляд был уже достаточно наметан, чтобы узнать в ней артефакт в югендстиле. Придя домой и отмыв ее, я обнаружил, что моя покупка не имеет ни малейших дефектов: ваза сделана в форме белоснежной выеденной яичной скорлупы с неровными краями. На тыльной стороне дна я отмыл знак производителя – «Метцлер & Ортлофф» из Ильменау (Тюрингия) рубежа XIX – ХX веков, продукция которого ценится коллекционерами.

* * *

Людей приводит на блошиный рынок не жажда богатства, которое вот-вот свалится им на голову и разом решит все их проблемы. В противном случае все посетители многочисленных толкучек не тратили бы силы на регулярные многочасовые поиски, а заполняли бы лотерейные билеты и ждали чуда. Всех нас, любителей развалов старинных вещей, насколько можно судить по личному опыту и многочисленным рассказам, больше манит другое: азарт охотника в поисках добычи, или археолога в предчувствии сенсационной находки, или путешественника на остров сокровищ. Не столько влечет результат, сколько захватывает процесс. Пафосом поиска сокровищ в прямом и переносном смысле – нового знания, овладения пространством и временем, восстановления справедливости, вознаграждения за труды – пронизаны рассказы о старых вещах в семейном предании и музейной экспозиции, на сайте коллекционеров и в телевизионной передаче о купле-продаже старых и редких вещей, в комиксе и мультфильме о дальних странствиях, в тексте или байке о находках на блошином рынке.

Отсюда наша привязанность к таким историям, будоражащим кровь и воображение, заставляющим сочувствовать и сопереживать. Но ограничивается ли наше общение со старой вещью тем, что мы создаем ее историю, встраиваем ее в контекст событий и процессов? Являются ли предметы старины лишь пассивными объектами наших активных действий, в которых мы оказываемся главными героями и творцами? Не рассказывают ли нам вещи нечто новое наряду с тем, что мы и так знали до встречи с ними? Не воздействуют ли они на нас, не манипулируют ли они нами? В поисках ответов на эти вопросы обратимся к следующей главе.

Часть IV. Старые вещи рассказывают о людях (И. Нарский)

Блошиный рынок прямо-таки кишмя кишел историями: в каждом предмете, выставленном на продажу, скрывались тайна и история, ждавшая своего часа.

Бинни Киршенбаум[372]

ГЛАВА 1. ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ В СЕМЕЙНОМ ИНТЕРЬЕРЕ

Есть вещи добрые и вещи злые. Есть вещи счастливые и несчастные. На них как бы отпечаток судьбы их бывших хозяев. Есть вещи до такой степени очеловеченные, что к ним боязно прикоснуться: это положительно живые существа…

Юрий Беляев[373]

Лейтенант вермахта в советской униформе

Тихим солнечным октябрьским утром в год смерти Манни я прибыл на любимый мюнхенский блошиный рынок. По традиции я заехал на него с западной стороны, припарковал велосипед у здания, перед которым торговала Ники. Ее пока нет, она приедет позже, совершив все манипуляции по утреннему уходу за больным мужем. Велосипед, по ее инициативе, я оставляю здесь, чтобы мой «железный конь» был у нее на глазах, и возвращаюсь к западному входу. Так повелось издавна, что я начинаю обход рынка с западной части, где вперемешку располагаются со своими товарами непрофессиональные и профессиональные торговцы, и лишь затем ухожу в центральную и южную часть, где концентрация антиквариата бывает более густой. В этой западной части мне за месяцы походов на эту толкучку действительно попалось несколько интересных вещей.

Почти сразу у входа мое внимание привлекло необычное деревянное изделие (см. ил. 37, вкладка). На одном из столов-прилавков были разложены типичные «лишние» вещи, не используемые больше в домашнем хозяйстве и хранящиеся на чердаках, в кладовках или в подвалах. Это были солнцезащитные и мотоциклетные очки, дюжина вилок для пикника, электродрель, настенное зеркало в поврежденной резной рамке, белый пуловер, настольные часы в деревянном корпусе в стиле ар-деко и прочая мелочь. Перед прилавком из картонных коробок торчали подушки и пледы с восточными узорами. За ним, на одежной стойке и внутри стоявшего за ней автофургона, висела пара дамских курток и пиджаков.

Я ни за что не запомнил бы нагромождения всех этих вещей, если бы они не были запечатлены на фотографии в моем айфоне. Я сделал ее в виде исключения: ни до, ни после я не просил у продавцов разрешения сфотографировать заинтересовавший меня товар, как это делают, например, китайские покупатели-посредники, прежде чем позвонить заказчику и спросить, интересуют ли его эти вещи. Но фотографировал я не перечисленные выше предметы. В глаза мне бросилась крашеная деревянная фигура, вернее – целая композиция.

По фанерной доске-основанию длиной до метра шагает бурая лошадь-тяжеловоз с черными гривой и хвостом и белыми нижними частями ног. Лошадь запряжена в крестьянские сани-розвальни, в которых, широко расставив ноги, стоит правящий лошадью солдат в советской зимней амуниции – подпоясанном черным ремнем с пряжкой тулупе защитного цвета с поднятым высоким воротом, такого же цвета шапке-ушанке из белой овчины, в теплых коричневых валенках и варежках. В вытянутых руках возница держит веревочные вожжи.

Уже само появление такого предмета с советским «ароматом» на мюнхенском рынке в конце второго десятилетия XXI века не совсем обычно: все же на дворе не 90-е и за прилавками стоят не «челноки» из бывшего СССР, торгующие «русскими сувенирами» – матрешками, военными шапками и офицерскими часами. А тут еще такая странная деталь: на светлом отвороте ушанки – что такое? – не красная звезда, а черный орел вермахта! (см. ил. 38, вкладка). Да и заплечный ранец похож не на солдатский вещмешок, а скорее на немецкий кожаный. Обращаюсь к хозяйке деревянной композиции, приветливой миловидной блондинке средних лет:

– Простите, вы знаете историю этой вещи?

– Конечно, но муж знает больше. Это смастерил его отец.

– А можно сфотографировать?

– Пожалуйста!

Поблагодарив хозяйку, я отхожу, пообещав вернуться. Меня удерживает от покупки несколько аргументов. Во-первых, цена, которую запросила продавщица, «кусается». За такие деньги можно купить золотое кольцо, а то и два, если повезет. Во-вторых, вещь крупногабаритная и хрупкая. Не то что вывезти ее в Россию, но даже «эвакуировать» с блошиного рынка на велосипеде без повреждений практически невозможно. Но вещь уникальная, второй такой не встретить. Отсюда моя просьба сделать фотографию.

Совершив первый круг по рынку, я возвращаюсь на исходную позицию, к своему велосипеду и прилавку Ники. Она уже здесь. Мы обмениваемся приветствиями и новостями. В неспешном разговоре я упоминаю деревянного солдата в дровнях, увиденного пару часов назад неподалеку, метрах в ста от места, где мы беседуем. Ники внимательно слушает, спрашивает цену. Я начинаю перечислять все «за» и «против» покупки, но, не завершив перечня, прерываю разговор и бросаюсь к западному входу на рынок. Если солдат еще не продан – я его куплю, будь что будет: второго такого шанса не представится, а покупка наверняка приведет меня к интересной истории.

Мне повезло: возница в дровнях с запряженным в них тяжеловозом на месте. Я соглашаюсь купить предмет, если вкупе с ним получу его историю. Хозяйка не только дает мне номер телефона, но и соглашается увезти массивную конструкцию домой, откуда я смогу забрать ее в удобное мне время – после встречи с ее мужем, который расскажет о происхождении этого предмета и о его авторе. Я расплачиваюсь за приобретение и прощаюсь, так толком и не разглядев покупку.

* * *

Через три дня я направляюсь по предварительной телефонной договоренности на ужин в застроенный виллами тихий пригородный район. Меня принимает в своем доме супружеская чета Клеменс. Дорогая, но неброская обстановка, немного изысканного антиквариата, лаконичная мебель в просторных комнатах, приглушенная классическая музыка. У Кристофа зубоврачебная практика, Урсула ведет там же диетологическую консультацию.

За бокалом вина в честь знакомства хозяин начинает рассказывать об отце и его деревянном изделии[374]. Инженер-текстильщик Рольф Хайнц Клеменс (1917–2004) воевал во Второй мировой войне в Польше, Бельгии, Франции, России и Германии в составе кавалерийских и артиллерийских подразделений. В России он провел две зимы Русской кампании – 1941/1942 и 1942/1943. Лошади спасли его во время отступления, о них он всегда говорил с большой любовью.

После войны он смастерил воина вермахта в русских дровнях и теплой советской униформе. Лошадь с возницей в течение десятилетий хранилась в детской комнате на шкафу. Детская комната ликвидирована, дети выросли. Создатель деревянной скульптуры в могиле. Деревянная композиция слишком громоздка и не имеет художественной ценности. Кроме того, немецкий солдат в тулупе и валенках – не единственная память об отце и о его пребывании на Восточном фронте.

На столе, за которым мы сидим, оказываются другие свидетельства о войне, оставленные Клеменсом. Вот вылепленная фигура мужчины в зимней шапке и шинели, лежащего, опершись на локоть, в розвальнях под теплым пологом (см. ил. 39, вкладка). В отличие от детально, но несколько наивно, наподобие модели, выполненной группы из возницы и лошади с дровнями, эта скульптура сантиметров двадцать пять – тридцать в длину выполнена очень искусно и лаконично. В ней скульптор запечатлел самого себя, отправленного с русского фронта с ранением на излечение в тыл.

А вот несколько акварелей. Одна из них вставлена в рамку: по бескрайней снежной равнине, под слепящим ледяным солнцем, навстречу зрителю передвигается обоз из двух дровней (см. ил. 40, вкладка). Первыми управляет идущий рядом возница в теплой униформе до пят, шапке-ушанке и валенках. Метрах в десяти за ним следуют вторые розвальни, в которых сидит другой возница. Солнце, стоящее у них за спиной, позволяет увидеть лишь черные силуэты лошадей и людей в зимнем мареве. Но и создающее миражи морозное сияние не оставляет сомнений: на акварели изображен тот самый мужчина с той самой, точно так же шагающей лошадью, что я нашел на блошином рынке.

Другие акварели лежат в папке, поэтому можно прочитать надписи на обороте. Вот акварель в песочно-серых тонах, датированная февралем 1940 года (см. ил. 41, вкладка). На ней немецкий солдат в каске поднимает раненого или убитого товарища, безвольно повисшего на руках камрада. Лиц обоих мужчин не видно. Иконография акварели очень напоминает изображения фронтовых сцен Первой мировой войны в стиле Отто Дикса[375].

Остальные акварели выполнены в черно-красных тонах, передающих ночное время суток. Человеческие фигуры обозначены контурами, лиц также не видно. На одной из картин в ночи, скупо освещенной дальними взрывами, за границы изображения удаляется тяжелая пулеметная повозка, на которой прикорнули двое солдат вермахта в касках. За ними следует третий, также в каске. На обороте – надпись: «Назад из отпуска! Ночной марш 17–18 сент. 39 северо-восточнее Кутно»[376] (см. ил. 42, вкладка).

На другой на фоне пожарища лежит изуродованный труп, ближе к зрителю, спиной к нему, из-за деревянного сруба выглядывает фигура с широко расставленными ногами в длинной зимней униформе. В правом нижнем углу – подпись: Р. Клеменс. 8.42. Но обороте записано карандашом: «Ночь перед Соколово, первая ночь на русском фронте, русский лыжник-разведчик, уничтоженный вечером, лежит перед постом» (см. ил. 43, вкладка).

На третьей акварели зритель из-за спин пулеметного расчета видит охваченную пламенем деревню. Надпись гласит: «Начало января 1942. Россия, около Сычевки. Ночная атака русских из Тарптулино (?) 1-00. Наша оборона из Капустино» (см. ил. 44, вкладка).

Наконец, на столе оказывается машинописный текст на двух десятках соединенных скрепкой листов. Это воспоминания Рольфа Клеменса, преподнесенные жене с посвящением «моей любимой Маргит» в январе 1990 года. Какая удача! Радость находки несколько омрачает цензурная осторожность сына автора. Разрешив мне сфотографировать акварели, а затем и воспоминания отца, он после съемки первого листа берет рукопись в руки, внимательно листает и вновь кладет передо мной на стол сразу на четвертой странице.

– Ну, это вам не нужно снимать! – говорит он.

Чтобы не лишиться остального, я не смею настаивать на ценности целостного документа.

Но и вторую половину текста о войне мне не дано прочитать.

– Не надо вам это так подробно читать! – заверяет меня собеседник. – Это было нехорошо, что они там делали. Впрочем, что им оставалось?[377]

Послевоенная часть воспоминаний, к сожалению, также осталась для меня недоступной, поскольку была, по словам сына, посвящена приватным, семейным событиям.

После расспросов о том, что привело меня в Мюнхен, и договоренности, что Урсула, если будет получаться, посетит мои лекции по антисемитизму в царской России и Советском Союзе, приходит время прощаться. В гостиную торжественно вносится моя покупка. Деревянная модель настолько велика, что с трудом входит даже в огромную клетчатую сумку, с какими ездили наши «челноки» 1990-х годов в Турцию и Польшу. Кристоф вызывается довезти меня с моей громоздкой ношей до дома. При расставании мы договариваемся, что я позвоню или напишу, как только у меня возникнут вопросы к тексту.

* * *

Придя домой, я осторожно распаковываю и водружаю свое «сокровище» на рабочий стол. Это просто огромная конструкция: длина доски-основания – 79,5 сантиметра, ширина – 22,5 сантиметра. В самой высокой точке – от подставки до макушки солдата, непропорционально маленького относительно лошади и дровней, – композиция достигает 29 сантиметров. Фигура лошади размером 32 сантиметра в длину, 27 сантиметров в высоту и 6 сантиметров в ширину впряжена в сани длиной 43 сантиметра и шириной 10,5 сантиметра.

Наконец-то у меня есть возможность не спеша разглядеть деревянную скульптуру-модель. С какой тщательностью она сработана! Часть сбруи сделана из кожи, часть – из тонко скрученного жгута. Доски днища саней скреплены гвоздиками, полозья соединены с оглоблями и кузовом узкими полосками лыка. Сани пережили тщательные ремонтные работы. Разорванные вожжи аккуратно соединены эластичной клеевой массой, высохшее лыко соединений подстраховано тонким, но прочным жгутом. Сколько же времени потребовалось на эту скрупулезную работу? И зачем художнику и скульптору понадобилось изготовление гораздо менее выразительной модели, чем его акварели и скульптура раненого воина в дровнях? Посмотрим, не поможет ли нам ответить на этот вопрос машинописный текст воспоминаний, которые историки относят к личным свидетельствам. Что вообще может рассказать нам этот предмет?

Прежде чем обратиться к воспоминаниям создателя деревянной композиции, нелишним будет ответить на ряд вопросов. Что имеется в виду, когда мы говорим, что вещи рассказывают нам свои истории? Что историки подразумевают под личными свидетельствами, или эго-документами? Как менялось отношение в историческом цехе к таким текстам? Для каких надобностей они могут сослужить историку неоценимую службу? Какие меры предосторожности необходимы ученому, чтобы не довериться им слепо?

Разговорчивые вещи

Конечно, старые вещи не являются самостоятельными рассказчиками. Они молчат до тех пор, пока им не задают вопросов. Деревянная тарелка на стене родительской квартиры берлинского фельетониста молчала до тех пор, пока тот видел ее боковым зрением; он даже ощутил бы легкое беспокойство, если бы она пропала, но оставался равнодушен к ее происхождению. Он вспомнил о ней, впервые глядя, как в передаче «Наличные за раритет» расследуются и взволнованно рассказываются истории вещей[378].

Истории, которые якобы рассказывают нам предметы, создают их авторы и владельцы, продавцы и покупатели, оценщики и критики. Когда вы спрашиваете торговца на блошином рынке о происхождении и истории вещи, которую намереваетесь приобрести, тот угодливо преподносит вам историю, которая покажет вожделенный предмет в самом выгодном свете и по возможности еще больше возбудит ваш аппетит. Возможно, эту историю рассказчик, будучи непрофессиональным продавцом, слышал от владельцев предмета – своих родителей или их родителей – и постарается воспроизвести ее наиболее близко к тому, что когда-то услышал. А если он эту историю подзабыл, можно ее и досочинить, и приукрасить. Если же вы имеете дело с профессиональным торговцем, то можете быть уверены, что он расскажет вам не больше, чем сам узнал пару дней назад от бывшего владельца или посредника-антиквара, коллекционера или аукциониста, или из ненадежных данных интернета, или из запасников собственного опыта и воображения. Может быть, вещи в действительности не в состоянии нам рассказать больше, чем мы о них уже знаем из других, надежных или ненадежных источников?

Это не так уже потому, что вещи с блошиного рынка, с другой стороны, могут быть носителями вербального послания и, таким образом, личным свидетельством. Письма, подписанные открытки, девичьи альбомы со стихами и рисунками, дневники, воспоминания, заполненные фотоальбомы, фотографии с надписями на обороте, подарки с посвящениями содержат информацию, зачастую, казалось бы, заурядную и не оригинальную. Ведь их авторы – простые, ничем не примечательные люди. Но это только видимость. Личные свидетельства могут оказать неоценимую услугу тому, кто интересуется историей повседневности, атмосферой эпохи, опытом обращения «обычных» людей с прошлым. О ценности личных свидетельств речь уже шла и еще пойдет ниже.

Кроме того, ответы, которые дают нам вещи, зависят от нашего взгляда на них и от наших вопросов к ним. И этот взгляд, и эти вопросы могут отличаться от намерений их заказчиков и создателей, от вопросов их бывших владельцев. Именно таким образом возникают реликвии из предметов, утративших прежнюю функциональность и потребительскую стоимость. Именно поэтому книга или картина, прочитанная или увиденная нами в детстве или юности, вдруг, спустя годы и десятилетия, приносит нам весть, которую мы раньше проглядели, – потому что мы сами изменились. Не только книга или произведение искусства, но любой предмет, оторвавшись от «производителя», начинает жить собственной жизнью: «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора»[379].

Наконец, именно потому, что старые вещи были созданы не нами и не для нас, они могут приоткрывать нам неожиданные истории, заложенные в них создателями и пользователями. В этом смысле они могут рассказать нам больше, чем мы ожидаем, они могут оказаться непокорными нашей воле, своенравными рассказчиками, они могут ввергнуть нас в изумление кукловода по поводу неожиданных возможностей управляемых им марионеток:

В беседе с кукловодом выяснится, что марионетки не перестают его удивлять. Он заставляет марионетку делать вещи, которые невозможно свести к его собственным действиям и которые сам он делать не умеет – даже потенциально[380].

В свете сказанного разделение третьей и четвертой частей этой книги является условным. Люди, рассказывающие о вещах, и вещи, рассказывающие о людях, ведут бесконечный пинг-понг с непредсказуемыми результатом и последствиями. В четвертой главе лишь несколько меняется ракурс рассмотрения проблемы работы человека над прошлым через взаимодействие с предметами. Здесь смещается акцент с рассказа о вещи как аргумента в защиту того или иного прошлого и настоящего к вещи как самостоятельному, красноречивому рассказчику о своих заказчиках, создателях и владельцах.

* * *

Самое время обратиться к вопросу об отношении историков к личным свидетельствам, или эго-документам. В научный обиход континентальной Западной Европы термин «эго-документы» и связанные с ним методические размышления вошли относительно поздно. Хотя важные, но почти не замеченные современниками предложения по использованию эго-документов (и сам термин) родились в Европе более полувека назад[381]. В 1958 году голландский историк Якоб Прессер ввел в научный оборот понятие egodocumente. Им он предложил обозначать такие тексты, в которых автор что-то повествует о своей личной жизни и мире собственных чувств. Десятилетием позже он расширил границы термина, сделав его собирательным для всех источников, в которых эго намеренно или непреднамеренно рассказывает о себе или, напротив, скрывает себя. Таким образом, в интерпретации Прессера понятие «эго-документы» объяло более широкую группу источников, чем личные документы. В нее вошли все материалы, в которых человек рассказывает о себе, – все равно, делает ли он это добровольно или под давлением внешних обстоятельств.

Это было методически ценное предложение, поскольку оно позволило задавать личные вопросы о восприятии и поведении исторических акторов документам, которые ранее под таким углом зрения почти не рассматривались: актам административного производства, следственным документам, материалам судебных процессов. Тем самым более доступным для изучения становился мир «нормальных», или «маленьких», людей, не оставивших, как правило, личных письменных свидетельств собственного изготовления.

Современное, широкое понимание эго-документов, созвучное предложениям Якоба Прессера 1950–1960-х годов, распространилось лишь в 1980–1990-х годах. Неожиданные исторические перемены планетарного масштаба актуализировали в гуманитарных и социальных науках вопрос о взаимодействии личности и общества, индивида и структуры. В историографию стали возвращаться человек и микроструктуры повседневности, восприятия и опыта. В качестве альтернативы классической социальной истории стали пробивать себе дорогу новые историографические направления и подходы – история повседневности, опыта и гендера, микроистория, новая персональная, интеллектуальная, культурная история, в центре внимания которых оказались восприятие и поведение исторических акторов, в том числе ранее безымянных и бессловесных. Одной из важнейших задач все эти направления выдвинули расширение источниковой базы, прежнее состояние которой грозило сохранить право на историю за сильными мира сего. Это создало благоприятную конъюнктуру для усиления интереса историков к личным свидетельствам.

* * *

Смена настроений среди историков по поводу потенциала личных свидетельств как исторического источника наиболее наглядно проявилась в отношении к биографии. Усиление интереса к ней в историческом цехе в последние десятилетия сопровождается переосмыслением ее возможностей и отказом от ряда клише классической исторической биографии XIX века, в первую очередь от представления об объективности, якобы естественной хронологической последовательности, единстве и целостности человеческой жизни, рассказываемой для поучения современников и потомков. Современные исследователи исходят из тезиса, что правдивость (авто)биографии иллюзорна, поскольку биографический и автобиографический тексты неизбежно основаны на отборе, искажениях, манипуляциях и умолчаниях. Убеждение в том, что биографическое описание отмечено печатью непосредственности и «подлинности», оценивается ныне как «биографическая иллюзия»[382].

Понимание субъективности и конструктивистского характера биографии и автобиографии сопровождалось растущим осознанием историчности и относительной молодости этих феноменов. Потребность рассказывать о жизненном пути светского человека возникла в период между поздним Средневековьем и концом XVIII века в связи с процессами дифференциации и индивидуализации европейских обществ, с ростом социальной мобильности населения и обострением конфессиональных конфликтов, с усилением административных аппаратов и их нарастающим стремлением поставить общество под свой контроль.

Научная рефлексия по поводу происхождения (авто)биографии способствовала, в свою очередь, переосмыслению этого феномена и его функций. Биография и автобиография рассматриваются ныне как форма размышлений человека о чужом и собственном опыте, как способ осмысления времени, пространства и бренности существования, как сеть метафор, упорядочиваемых и наделяемых смыслом в момент написания и чтения.

Работа с личными свидетельствами может привести не только к уточняющим результатам, но и к большим самостоятельным решениям. Так, Альф Людтке, один из основателей истории повседневности в Германии, смог прийти к убедительному выводу, что немецкие рабочие искренне поддерживали нацистский режим, поскольку тот вызвался уравнять все виды труда в качестве почетного занятия на благо народа. Ставка гитлеровской пропаганды на качественный немецкий труд обеспечила национал-социалистическому движению и государству временную, но активную массовую поддержку[383].

Возможно, работе с личными источниками действительно удастся заполнить пустоты, зияющие между личностью и обществом в традиционно контрастном представлении об этих феноменах. Быть может, работа историка с эго-документами сможет показать, как пространство и время принимают конкретную форму в жизни людей. Опора на личные свидетельства, наверное, лучше других источников в состоянии продемонстрировать, как нормативные системы – государство, право, идеологии, всегда отмеченные неизбежными противоречиями, функционируют на микроуровне человеческих решений и поступков.

Война инженера текстильной промышленности

На первой странице воспоминаний, написанных Рольфом Хайнцем Клеменсом в начале 1990 года и посвященных любимой супруге, мы узнаем, что он родился 3 декабря 1917 года в семье управляющего и совладельца фабрики по производству и отбеливанию льняных тканей в Оффенбурге. Оффенбург – город в Шварцвальде, в 20 километрах от Страсбурга, столицы Эльзаса, отошедшего к Франции по итогам Первой мировой войны. Первые воспоминания мемуариста связаны с эхом мировой войны, со сложностями урегулирования вопроса о репарациях проигравшей войну Германией и со связанным с этим Рурским кризисом 1923 года, задевшим и юго-западную оконечность Веймарской республики.

Мое первое воспоминание – внезапно заполненная солдатами в синей униформе, танками и лошадьми рыночная площадь Оффенбурга в 1923 году. До того как я пошел в 11 часов на детскую церковную службу, там было пусто, и вдруг такое!

Французы вторглись, невзирая на мирное время. Они заняли у нас верхний этаж дома, предназначенный для женщин и детей, а на фабрике разместили подразделение солдат[384].

Воспоминания Клеменса о детстве обрываются на двенадцатилетнем возрасте, поскольку его сын не захотел, чтобы я прочел и скопировал следующие две страницы. На четвертой странице ему уже 18 лет, он прошел через национал-социалистическую обработку в гитлерюгенде и стоит в униформе «солдата труда», украшенной нарукавной повязкой со свастикой на Цеппелинвизе в Нюрнберге. Страница начинается следующими абзацами:

Включающийся и выключающийся в такт маршевому шагу зеленый свет на высокой стене ворот синхронизирует марш десяти тысяч трудовиков. Земля дрожит под ногами. Это должно рождать чувство солидарности: «Где мы маршируем, нас ничто не остановит».

На огромном поле Цеппелинвизе блестящие пластинки указывали каждому его место. Все команды, например «Лопаты вверх!», звучали и выполнялись одновременно. Это выглядело как молния надо всем полем. Речь Гитлера была почти не слышна и не имела значения[385].

Клеменс повествует о параде во время партийного съезда Национал-социалистической партии Германии 16 сентября 1936 года, в котором приняли участие тысячи членов «Армии труда». Родившаяся из опыта трудовой повинности времен Первой мировой войны и борьбы с безработицей 1920-х – начала 1930-х годов «Добровольная армия труда» превратилась после прихода Гитлера к власти в государственно-партийную организацию. Она объединила воспитание в национал-социалистическом духе с идеей «почетного труда на благо немецкого народа», с реализацией больших строительных объектов, с помощью в уборке урожая, с проектом перераспределения людских ресурсов из промышленно-капиталистического сектора в романтизированный «труд на земле». С апреля 1934 года каждый выпускник школы любого пола должен был в течение «обязательного года» заниматься физическим трудом. «Армия труда» создавала мост между обязательным образованием и воинской обязанностью[386].

* * *

Мне неизвестно, симпатизировал ли юный Клеменс национал-социализму. Не только потому, что я не читал двух страниц воспоминаний о времени между 1929 и 1936 годами, но и поскольку ветеран Второй мировой войны в семидесятидвухлетнем возрасте описывал этот период с высоты возраста и опыта с долей иронии в отношении синхронной маршировки и «малозначительной» речи Гитлера. Но очевидно, что успехи режима в первые годы его существования впечатляли мемуариста, поскольку и в родной дом вернулось довоенное благополучие. Впервые с 1906 года были покрашены здания фабрики и виллы, закуплены новые ткацкие станки, заведен персональный автомобиль[387].

С октября 1936 года Клеменс отслужил два года в пулеметной роте и был уволен в запас в унтер-офицерском звании. Его воспоминания о последнем годе накануне Второй мировой войны окрашены в ностальгические тона. Клеменс тепло вспоминает о прекрасном путешествии с родителями по Италии, о поездке с ними через всю Германию с юго-запада на северо-восток в тогда немецкий Зорау (ныне польский город Жары) – «Мекку всех ткачей, прядильщиков и отбеливателей льна»[388], где ему удалось отучиться в текстильном техникуме лишь весенний семестр 1939 года. В воспоминания о предвоенной поре то и дело вторгается горечь военного и послевоенного опыта: Клеменс вспоминает о посещении родственников, кое-кто из них затем погиб на фронте или потерял имущество в советском оккупационном секторе, умер в депортации на востоке или на западе, после бегства от «Советов», от лишений и испытаний.

А потом началась война, которая выделена в воспоминаниях подзаголовком и занимает более половины доступного мне текста. 26 августа 1939 года Клеменса призвали из запаса. Он участвовал в Польской кампании в сентябре 1939 года, служа возчиком конной пулеметной повозки. Здесь его ближайшим сослуживцем стал унтер-офицер Гюнтер Ладохля, с которым его связала дружба на всю жизнь.

Война в Польше описана Клеменсом как полная тягот и опасностей. Ускоренные марш-броски по Польше с питанием на ходу, с короткими привалами и ночевками в сараях, с видом первых убитых товарищей представлены как испытание, к которому многие его сослуживцы были не готовы. Он был приписан к ополчению, в котором преобладали ветераны Первой мировой войны. Кто-то маршировал в носках, потому что сапоги стерли ноги, кто-то остался без зубов, потому что не успел забрать у стоматолога зубной протез, кто-то с трудом шел из-за серебряного протеза коленной чашечки. Во время перестрелок везло тем боевым товарищам, кто получил шлемы времен Первой мировой войны – тяжелые, но более надежные. Клеменс участвовал в решающих боях под Кутно, под впечатлением от которых возникла одна из акварелей, сохранившихся в семейном архиве[389].

После Польской кампании он служил в Германии, во Франции и в Бельгии, пока в конце 1941 года не был отправлен на Восточный фронт. Война на Западном фронте вспоминается мемуаристом как «необременительное время»: он вновь мог взяться за кисть и создать пейзажи, которые упоминает в своем тексте. Его продвижение по службе было успешным. В звании фельдфебеля (1940) и лейтенанта (1941) он служил возчиком в пулеметном обозе.

* * *

В войне на Восточном фронте, на который его отправили зимой 1941/42 года в той же должности, Клеменс набирается совершенно нового опыта:

Поезд идет через Берлин, Позен[390], Эйдкау[391] (первый снег), Витебск, в Смоленске – двухдневная остановка. Но рассказы пассажиров соседнего санитарного поезда (теплушки) о 30-градусном холоде, об обморожениях и неудержимом напоре русских побуждают к действию. В моей команде был портной, он за два дня шьет из спальных мешков и одеял, которые принесли нам в вагоны во время остановок в Берлине и Позене, высокие чехлы для кожаных сапог моих парней. Позже они помогли выдержать два первых критических марш-броска при 40 градусах мороза по Цельсию, затем они получили валенки. Отстали лишь два человека с обмороженными пальцами ног.

Меня спасли вырезанные из войлока тапочки и резиновые калоши на палаточных завязках поверх кожаных сапог. Они прослужили всю зиму[392].

С 15 января до 6 апреля 1942 года, до сквозного ранения в колено и отправки на излечение в Германию, Клеменс участвовал в тринадцати наступательных и оборонительных боях, за что был награжден двумя Железными крестами. Отправка на излечение увековечена в скульптуре воина, лежащего, опершись на локоть, в крестьянских дровнях. Время с ноября 1942 до января 1943 года он вновь, теперь уже в должности старшего лейтенанта, воевал на Восточном фронте, в районе Жиздры под Калугой, после чего был эвакуирован и госпитализирован в университетской клинике Гейдельберга со злокачественным заболеванием крови. Сфотографированная мной часть его воспоминаний обрывается возвращением в строй под Берлином, где он вновь встречается со старым фронтовым товарищем Гюнтером Ладохлей.

О войне в России он пишет на последней странице воспоминаний о русском фронте: «Я никогда не знал эту страну иначе как в холоде и необозримых снежных равнинах под ледяным небом»[393].

* * *

Во время моей встречи с сыном мемуариста тот сообщил мне, что отец был страстным любителем лошадей и до конца своих дней считал, что они спасли его в конце войны. На один из моих дополнительных вопросов насчет того, как закончилась война лично для его отца, через несколько дней после нашей встречи Кристоф ответил письмом:

История отступления закончилась так. Когда мой отец, после того как он в звании капитана без потерь довел свою роту до Шлезвиг-Гольштейна, пришел на один крестьянский двор, он оставил там крестьянину лошадь и седло, сбрую и т. д. с просьбой заботиться о лошади и сохранить для него прочие вещи. Затем он сдался в плен к англичанам.

Спустя годы он поехал в Шлезвиг-Гольштейн и действительно получил обратно свои вещи, за исключением лошади. Поэтому у нас по сей день есть немецкое военное седло, которое проделало долгий путь в Россию и обратно. Кстати, мой отец пользовался седлом еще долгие годы, пока не отказался от верховой езды.

Отгремела война, были залечены раны и болезни, в прошлом остался короткий, шестинедельный плен. Клеменс получил высшее образование, стал успешным текстильным инженером, создал семью, родил детей. По делам службы он несколько раз ездил в Москву на большие выставки текстильной продукции, общался с русскими, которые теперь уже не казались ему теми смертельными врагами, о которых он рассказывал по воскресеньям за семейным столом.

На цветном фото я вижу улыбающегося ухоженного мужчину лет семидесяти за праздничным чаепитием. У него тонкие, «арийские», согласно советскому киноканону, черты лица. Он сидит за столом в баварской куртке с костяными пуговицами и с двухлетней внучкой на руках.

О чем он думает? Судя по свидетельству сына и оставшимся после смерти Клеменса предметам, в 1945 году война для него не закончилась. За воскресным столом, когда собиралась вся семья, он еженедельно заводил разговор о прошлой войне. Ругал американцев, которые изменили ход войны и якобы загребли победу чужими руками. Презрительно отзывался о румынах и «итальяшках» как о никудышных вояках. С уважением говорил о русских как о самых храбрых солдатах, которых, впрочем, не любил (что не мешало ему быть страстным почитателем русской классической литературы). Превозносил профессионализм и человеческие качества некоторых своих командиров и фронтовую дружбу. В какой-то момент он замолчал, когда дети подросли и устали от этих разговоров, все более неуместных в контексте новой мемориальной культуры (западных) немцев в 1980–1990-х годах, которая сделала объектом поминовения не только оплакиваемые жертвы войны, понесенные своей страной, но и жертвы преступлений, совершенных собственным государством[394].

Тогда-то он и написал воспоминания для своей жены. В них есть экскурсы в будущее, придающие этим мемуарам статус памяти о памяти. Это рассказы о том, как он помог в 1980-х годах бельгийскому историку, занимавшемуся перезахоронением останков немецких солдат и офицеров, своей акварелью с изображением тех времен и мест; что вспоминал позднее со старым фронтовым другом Ладохлей. Интересно, что, кроме него, Клеменс избегал коммуникации с ветеранами войны. Он упоминает в тексте свои записи за 1941–1945 годы в блокноте в коричневом кожаном переплете. Они хранятся в архиве сына его старшей дочери на севере Германии. Надеюсь, когда-нибудь мне разрешат почитать и эти заметки.

* * *

Одним из способов работы Клеменса над прошлым стали изготовленные им скульптуры. Изображение воина, лежащего, опершись на локоть правой руки, в крестьянских дровнях под пологом, автобиографично. Здесь он запечатлел себя после ранения в колено 6 апреля 1942 года. Кроме того, Клеменс вырезал из дерева целый рождественский вертеп – Святое семейство в яслях с животными и пастухами. И среди всех этих новозаветных персонажей Клеменс, к недоумению детей, помещал к Рождеству, в самую холодную пору, и раненого солдата вермахта в русских санях. Скорее всего, ветеран Второй мировой войны таким образом ежегодно благодарил младенца Иисуса – символ надежды и исцеления – за спасение от верной смерти на востоке.

Воин в зимнем обмундировании, правящий лошадью, стоя в розвальнях, – работа, которая по уровню художественности сильно уступала автобиографической. Но она потребовала от автора значительно больше терпения, скрупулезности, времени и труда. В отличие от акварелей военных лет, на которых мы видим человеческие фигуры на фоне военного зарева или слепящего солнца, но не можем различить ни одного лица, ветеран войны тщательно проработал лицо возницы. У него нет портретного сходства с автором. Может быть, Клеменс портретировал Ладохлю или кого-то из сослуживцев, не вернувшихся с Восточного фронта?

Во всяком случае, не приходится сомневаться, что работа по созданию модели лошади, запряженной в дровни и управляемой немецким возницей, имела для Клеменса большое значение. Он вложил в нее много сил и времени. Но, закончив, убрал на шкаф в детской комнате – наверное, чтобы дети не разорили и посторонние не увидели. Папка с акварелями также была детям недоступна и всегда находилась под замком. Бывший офицер вермахта сохранял свое прошлое для себя: другим, полагал он, оно не интересно и не нужно. Может быть, он был прав.

Во всяком случае, его модель возчика с Восточного фронта оказалась на блошином рынке, среди вещей, от которых владельцы избавляются. Но там она, по счастливому совпадению, нашла заинтересованного покупателя. Интересно, что бы сказал господин Клеменс, если бы узнал, что его работа попадет в руки «русского» и отправится в страну, которая долгие годы неотступно преследовала его память? В страну, которую он навсегда запомнил «в холоде и необозримых снежных равнинах под ледяным небом». Его сын, во всяком случае, считает, что теперь отец был бы доволен и благодарен.

ГЛАВА 2. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ НА БАРАХОЛКЕ

Каждый большой кризис, переворот, конец эпохи отражается на базарах, которые выставляют на продажу обломки погибшего мира.

Карл Шлёгель[395]

«Картины из жизни вождя»

Вскоре после встречи на блошином рынке с деревянным возчиком, с воспоминаниями его создателя и с его семьей меня ждала еще одна находка. На прилавке торговца на той же толкучке, но с противоположной, менее престижной оконечности, я увидел крупноформатный иллюстрированный альбом в красном переплете. На обложке золотыми псевдоготическими буквами были выбиты два слова: «Адольф Гитлер». На светлом льняном корешке рядом с названием книги стояла свастика и порядковый номер издания – пятнадцатый.

Обычно, проходя мимо таких предметов из национал-социалистического прошлого Германии, я ускоряю шаг, не в состоянии подавить спазм брезгливости. Они часто встречаются на блошиных рынках, но, чтобы не навлечь на себя подозрение в пропаганде национал-социализма, торговцы этим запрещенным товаром должны заклеивать свастику, а бюсты «фюрера» класть на прилавок плашмя. Конечно, у таких вещей есть свои собиратели. И ценится этот раздел милитарии довольно дорого, как и положено узкому, но востребованному сегменту коллекционирования.

На этот раз была особая причина, по которой я остановился перед прилавком, где среди разномастного товара лежал альбом «Адольф Гитлер»: точно такой же я видел много лет назад в доме моих друзей. Альбом был у них «проездом»: его нашли в кладовке одного из старших родственников, и при первой возможности его следовало передать одному из племянников, который пожелал его иметь. Мне показали его как историку, с очевидным смущением. Мои друзья держать дома продукт нацистской пропагандистской машины не желали.

Меня тот альбом заинтересовал настолько, что я откопировал его от первой страницы до последней. Правда, не для себя. Мне казалось, что, если на истфаке в моем родном университете в Челябинске найдется толковый и заинтересованный студент, об этом альбоме можно было бы написать хорошую курсовую работу. В то время меня сильно занимала фотография как исторический источник. А альбом «Адольф Гитлер» был фотоальбомом. Это поразило меня более всего: около двухсот глянцевых снимков были аккуратно, по разметке, вклеены в тексты статей. Ни одного криво приклеенного изображения, ни одного клеевого следа.

* * *

Фотографическое изображение роднит с (авто)биографией и другими личными свидетельствами фрагментарность, непоследовательность, субъективность и ненадежность в качестве базиса для «объективного», фактического знания о человеческом «Я». Оба феномена, фото и биографический текст, отмечены «общим парадоксальным отношением к действительности и вымыслу»[396]. Правдивость фотоснимка и автобиографии столь же иллюзорна, как и использование ими «достоверности» своего инструментария для обслуживания возросшей потребности современного человека построить и защитить свое «Я», найти и стабилизировать свое место в постоянно меняющемся мире[397]. Фотоснимок, как и прочие эго-документы, до изобретения цифровой камеры выступал в качестве документации внешних событий и внутреннего состояния, служил его создателю и обладателю орудием самоидентификации, позволяя лаконично и убедительно рассказать о себе, помогал его владельцу поддержать память о прошлом.

Но без рассказа фото молчит. Однако можно соединить преимущества изображения и текста в новый жанр – «фототекст», который позволяет качественно расширить возможности и фотографии, и словесного повествования[398]. Фотоальбом «Адольф Гитлер», с поправкой на то, что речь идет не об автобиографии, а о биографии, по праву можно отнести к самым успешным фототекстам ХX века.

* * *

В то ноябрьское утро 2018 года я все же превозмог смешанные чувства и приобрел альбом «Адольф Гитлер» с подзаголовком «Картины из жизни вождя». В то время я уже приступил к сбору материала для проекта о блошиных рынках и был полон решимости этот проект реализовать. Помимо прочего, фотоальбом продавался за сумму в разы ниже обычных расценок на коллекционные предметы нацистского прошлого. Скромные ожидания продавца были обусловлены не идеальным состоянием товара: альбом хранился, видимо, в сыром подвальном помещении, и страницы пошли волнами. Но текст и фотографии не были повреждены.

Вместе с тем непреодолимое чувство брезгливости все же мешало мне тащить такой предмет через границы и помещать его в свою домашнюю библиотеку. Поэтому, прежде чем покупать альбом, я договорился с Ники, что по его прочтении и конспектировании отдам его ей для реализации.

Итак, вот он на моем рабочем столе в Мюнхене, этот альбом размером 32 × 22 сантиметра в морковно-красном переплете, с названием золотыми псевдоготическими буквами[399]. Это пятнадцатое издание, увеличивающее его общий тираж с 1 миллиона 301 тысячи до 1 миллиона 400 тысяч экземпляров (альбом, с которым я познакомился у друзей, появился раньше, в составе первых 300 тысяч экземпляров). Шмуцтитул, к сожалению, отсутствует. В книге объемом 133 страницы, изданной в 1936 году гамбургской Службой сигарет и открыток с разрешения НСДАП, размещены 197 фотографий различных форматов, три цветные вкладки и пять рисунков «фюрера» (см. ил. 45, вкладка).

Альбом содержит предисловие и четырнадцать статей, из которых одна является радиопоздравлением с днем рождения Гитлера 20 апреля 1935 года. Предисловие и четыре статьи написаны министром пропаганды Йозефом Геббельсом. Остальные – почти исключительно другими партийными бонзами и ветеранами национал-социалистического движения.

Такие альбомы продавались в табачных киосках отдельно от фотографий, которые покупатель затем должен был рассортировать, найти в альбоме место, соответствующее фотоснимку, и аккуратно наклеить. Так можно было создать целую коллекцию тематических фотоальбомов; были, например, альбомы об Олимпийских играх 1936 года в Берлине[400].

* * *

Тон неприкрытых славословий всех статей предвосхищает открывающая альбом цитата из выступления Генриха Геринга, второго человека в нацистской Германии после Гитлера, президента рейхстага, от 15 сентября 1935 года:

Мы не в состоянии передать нашу благодарность словами, мой фюрер. Мы не можем также засвидетельствовать в словах нашу преданность и любовь к Вам. Вся благодарность, любовь и горячее доверие к Вам, мой фюрер, светится сегодня в сотнях тысяч обращенных к Вам глаз.

Весь народ, вся нация чувствует себя сегодня сильной и счастливой, потому что в Вашем лице этому народу явился не только вождь, но и спаситель[401].

В предисловии Геббельс признает, что этот альбом – продукт «истинной» пропаганды, которая не имеет ничего общего с рекламой. Ее особый успех, по мнению самого лживого министра пропаганды, заключается в правдивости, поскольку «она ничего не убавляет, но и ничего не прибавляет к сущности рассматриваемого предмета»[402].

Из последующих статей альбома, озаглавленных, как правило, «Вождь и…» или «Вождь как…», читатель узнает о Гитлере как о неутомимом труженике, в окне кабинета которого по ночам горит свет; об уникальном политике, спасителе и объединителе нации и подлинном представителе народа; о художнике и покровителе искусств, сопоставимом с Фридрихом Великим, любителе музыкального, театрального и киноискусства; о строителе и архитекторе, создателе партии, вооруженных сил и современных дорог, гаранте единства партии, армии и народа. Читатель должен умилиться скромности Гитлера в быту и простоте в общении, беззаветной любви к нему со стороны рабочих и военных, художников и литераторов, молодежи и стариков, женщин и детей. В двух текстах повторяется одна и та же история о «простых» рабочих, которых Гитлер подбирает на дороге и подвозит на своей машине[403].

Тексты призваны убедить читателя в желании нацистского режима развивать страну в долгой, стабильной и мирной перспективе. О войне, насилии и антисемитизме читатель не найдет в тексте ни единого упоминания. Из статьи о строительстве вермахта читатель узнает, что на Нюрнбергском съезде НСДАП 1935 года Гитлер, обращаясь к представителям армии, выражал надежду, что жертвы, которые приносит армия и народ во имя «великой Германии», не потребуют искупления войной[404]. Красной нитью через весь альбом проходит идея устремленности в будущее и долговременного эффекта политики Гитлера. Так, в статье о гитлеровской программе строительства автобанов приводится цитата из его речи на закладке первого автобана во Франкфурте-на-Майне 23 сентября 1933 года:

Мы стоим сегодня перед началом гигантской работы. Ее значение не только для германского транспорта, но и для германской экономики в самом широком смысле слова будет по достоинству оценено лишь в последующие десятилетия…

Через десятилетия увидят зависимость движения от этих новых транспортных путей, которые мы проложим через всю Германию…

Я знаю, пройдет этот праздничный день, наступят времена, когда дождь, мороз и снег омрачат и затруднят работу. Но это необходимо, работа должна быть завершена. Нам никто не поможет, если мы сами себе не поможем[405].

Нацеленностью в будущее гитлеровских планов объясняет молодежный лидер Третьего рейха Бальдур фон Ширах любовь молодых людей к «фюреру»: «Они знают, что он служит будущему, которым являются они сами»[406].

* * *

Статьи богато иллюстрированы. Вернее, фотографии, сопровождающие тексты, не иллюстрируют, а дополняют их. И даже больше: фото не только несут дополнительную информацию, но и выполняют функцию самостоятельных аргументов и должны не только убеждать, но и возбуждать. Наиболее интенсивно снабжены фотографиями статья «Фюрер и вермахт» (с. 91–104, двадцать семь фото), «Фюрер в частной жизни» (с. 35–43, двадцать одно фото) и «Фюрер как государственный деятель» (с. 44–55, двадцать одно фото). Некоторые страницы альбома состоят исключительно из фотографий с подписями к ним. Их подбор и расположение должны были обеспечить динамичный образ вождя и его связи с народом. В статье «Гитлер как оратор» «фюрер» во время выступления на Нюрнбергском партийном съезде 1935 года изображается покадрово. Альбом комбинирует изображения Гитлера крупным планом, с волевым, напряженным, радостным или печальным лицом, и фотографии масс издали, динамично выбрасывающих руки в нацистском приветствии или синхронно марширующих по улицам и площадям. В альбоме чередуются образы представителей народа с восхищенными лицами и гитлеровские строительные проекты с высоты птичьего полета или в качестве объектов аэросъемки. На фото, сопровождающем поздравительное радиовыступление Геббельса, изображены солдаты труда в Нюрнберге с поднятыми лопатами – в той же форме и на том самом месте, где годом позже будет стоять восемнадцатилетний Рольф Клеменс…[407]

Фотоальбом «Адольф Гитлер» как целое является весьма изобретательным фототекстом. Во-первых, в нем кумулятивный эффект текста и изображений значительно превосходит сумму текста и фото. Оба медиума поддерживают и усиливают друг друга, не выступая исключительно пояснением к фотографии или иллюстрацией к тексту. Кроме того, – и этот пункт представляется особенно важным, – нацистские пропагандисты избрали весьма тонкий и эффективный способ воздействия на потребителя альбома. Его обладатель был одновременно его создателем. Тем самым он как бы становился соучастником изображенных и описанных в них событий, запускал их героев в свой дом, превращал деяния «фюрера» в часть своей жизни, которую выстраивал как осмысленную, целенаправленную, разумную и успешную. В случае фотоальбома «Адольф Гитлер» мы имеем дело с артефактом изощренной, виртуозной пропаганды.

Война и революция на толкучке

Встреча на блошином рынке с фотоальбомом «картин из жизни фюрера» указывает на то, что поворотные исторические события недавнего прошлого, так называемая «большая история», то и дело оставляют свои следы вдали от музейных экспозиций и мемориальных комплексов. Так случилось, что одним из самых значительных явлений ХX века для немцев стал национал-социализм, выросший из поражения в Первой мировой войне и разрядившийся десятками миллионов жертв во Второй мировой. Этот феномен притягивает внимание немецких историков с интенсивностью, сопоставимой с интересом их российских коллег к эпохе сталинизма в 1990-х годах.

Но эпоха национал-социализма – не только предмет профессионального интереса историков и музейщиков. Ее следы сохранились не только в музеях. Они встречаются среди городской архитектурной субстанции, пережившей бомбардировки участников антигитлеровской коалиции. Среди вещей, которые его обитатели при уборке дома выставляют на улицу в коробках с надписью «Gratis» («бесплатно») в надежде, что прохожие заберут их с собой, то и дело встречаются тарелки, книги, вазочки или чайники, произведенные в Германском рейхе. Так что нет ничего удивительного, что и на блошином рынке вещи из национал-социалистического прошлого представлены в избытке.

Но на толкучке можно встретить материальные осколки и иных эпох. Предметы исторической значимости и архивно-музейного уровня, как, например, третий рукописный список американской конституции 1787 года, сенсационная весть о находке которого на блошином рынке облетела американские газеты[408], встречаются там исключительно редко. Чаще это остатки повседневной предметной среды. Мне как-то попалась, например, римская легионерская пряжка, которую знакомый итальянский торговец хотел продать мне непременно с баварским значком участника движения по охране народных традиций. В другой раз среди завалов книжного антиквариата я обнаружил французский настольный календарь 1789 года – первого года Великой французской революции. К сожалению, продавец хорошо представлял себе, что продает, поэтому, когда он назвал цену, осталось только крякнуть с досады и ретироваться.

* * *

Но однажды и мне повезло. Несколько лет назад на мюнхенском блошином рынке среди книг на прилавке антиквара мне попался франко-немецкий и немецко-французский словарь, изданный в Лейпциге в 1812 году (см. ил. 46). Чтобы читатель смог оценить находку, стоит коротко обрисовать место и время издания[409].

Ил. 46. Титульная страница франко-немецкого словаря. Лейпциг, 1812

Лейпциг входил тогда в дружественное наполеоновской Франции Саксонское королевство, которое находилось в напряженных отношениях с северо-западным соседом – Пруссией. Хотя на территории Саксонии в 1791 году была заключена Первая коалиция против революционной Франции и Саксония воевала в 1806 году в союзе с Пруссией против Наполеона, после разгрома союзнических войск в ряде сражений в октябре 1806 года Саксония стала союзником Франции, верность которой хранила по 1813 год.

Наполеон превратил Саксонское княжество в королевство, а курфюрста Фридриха Августа III – в короля Фридриха Августа I. Саксония поставила в наполеоновскую армию 20 тысяч солдат, избежав в знак благодарности военной контрибуции в 25 тысяч франков и радикальных реформ управления. Под эгидой Наполеона Саксония пережила политический и хозяйственный расцвет. По Тильзитскому миру 1807 года ей были переданы новые территории ее давнего заклятого врага – Пруссии, в том числе герцогство Варшавское, приобретенное той благодаря разделам Польши 1793 и 1795 годов. Наполеоновская континентальная блокада Англии привела к тому, что английские товары были заменены саксонскими. Новая конъюнктура вызвала бурный рост саксонской экономики.

Поход Наполеона на Россию 1812 года стартовал из Саксонии. После гибели Великой армии Наполеон в декабре 1812 года вновь останавливался в саксонской столице Дрездене. Правда, прежняя преданность Наполеону была подорвана этой же Русской кампанией: из 21 тысячи саксонцев, поставленных под ружье для похода в Россию, домой вернулась лишь тысяча.

В 1813 году Саксония стала главным очагом войны. Боевые действия и сопутствующие ей эпидемии принесли королевству разорение и гибель десятков тысяч военных и гражданских подданных. «Битва народов» в октябре 1813 года под Лейпцигом – первая массовая битва Нового времени с участием полумиллиона солдат – стала последним сражением, в котором саксонцы воевали в составе французских войск. За поражением на поле боя в Лейпциге последовало взятие саксонского короля в плен, из которого тот вернулся в королевство лишь в 1815 году.

Однако за это время многое в Саксонии изменилось до неузнаваемости. В конце 1813 года королевство было превращено в прусско-российское генерал-губернаторство. Первым генерал-губернатором был назначен князь Николай Григорьевич Репнин-Волконский (1778–1845), который принял решительные меры к восстановлению разоренной территории и оживлению культурной жизни. Тем временем Пруссия отомстила Саксонии за союз с Наполеоном и былое унижение, связанное с утратой герцогства Варшавского. По решению Венского конгресса в 1815 году Саксония вновь стала королевством – правда, самым маленьким в немецкоязычном пространстве: Пруссии отошло более половины ее территории, на которой проживала почти половина саксонских подданных.

Утрату территориальных и людских ресурсов отчасти компенсировал быстрый экономический и культурный подъем королевства, который, правда, не мог вернуть Саксонии былого политического значения. Она стала членом Германского союза и должна была предпринять некоторые унифицирующие преобразования, включая гарантию равенства конфессий (свобода вероисповеданий, впрочем, была объявлена в Саксонии еще в 1807 году) и облегчение положения евреев.

* * *

Именно в период союза Саксонского королевства с наполеоновской Францией и был издан в Лейпциге франко-немецкий словарь. Вот он лежит передо мной, размером 15 × 11 сантиметров, толщиной 3,5 сантиметра, в потрепанном красно-оранжевом картонном переплете. На передней сторонке обложки – тисненый королевский герб. На задней, в венке из цветов, – надпись: «Общественный школьный кружок». Словарь напечатан на тонкой прочной бумаге мелким, но ясным шрифтом, качество печати – отменное. «Новый карманный словарь франко-немецкий и немецко-французский» общим объемом 528 страниц был опубликован в 1812 году уже в шестой раз, будучи проверенным, исправленным и значительно расширенным изданием. К обеим частям, французской и немецкой, приложены таблицы неправильных глаголов, словари мужских и женских имен, географических и политических имен собственных, мер и весов, включая денежную систему Французской империи. Титульные листы и заголовки в обеих частях словаря представлены только на французском языке. Предисловие, тоже составленное по-французски, предваряет только первую часть. Помимо технических пояснений оно содержит своего рода политическую программу в духе Французской революции, поскольку адресует это издание «всем классам общества» во имя международного взаимопонимания и сотрудничества:

В эпоху умножения связей между Францией и Германией, когда знание этих двух языков становится более важным, чем когда-либо, все классы общества должны иметь словарь, который сочетает в себе удобство формата с наибольшим изобилием слов. Что позволяет знать грамматику и различать смысл, когда слово на одном языке имеет соответствия в другом языке[410].

Словарь использовался в школьном преподавании не только в Наполеоновскую эпоху, но и по ее окончании, и не только в Саксонии, но и в других государствах Германского союза. В том числе в Баварском королевстве, которое также долгое время участвовало в Наполеоновских войнах на стороне Франции, но, в отличие от Саксонии, вовремя переметнулось на другую сторону и поэтому сохранило многое из территориальных приобретений в период союза с Наполеоном, став третьим по величине государством Германского союза после Австрии и Пруссии. На первой странице обложки словаря стоит герб не Саксонии, а Баварии. А на его форзаце в год смерти Наполеона I сделана следующая рукописная запись: «Кружок французского языка выделяет ученику верхнесреднего класса Карлу Лангу. Регенсбург, 30 августа 1821 года». Книга была выдана Королевским общественным французским лицеем. Словарем пользовались в течение десятилетий: в 1889–1890 году он принадлежал Эдуарду Шмиду.

Может ли словарь рассказать нам что-либо, кроме того, что мы можем почерпнуть о франко-саксонских отношениях в 1806–1813 годах из других текстов? С долей осторожности можно дать на этот вопрос положительный ответ. Словарь отражает дух времени и французское культурно-политическое лидерство во франко-саксонском и, шире, франко-немецком сотрудничестве. Словарь вобрал в себя вокабуляр Великой французской революции. В нем присутствуют, например, такие термины, как «гильотина», «республика», «революция», «веротерпимость», «свобода вероисповедания», по пять производных от существительных «якобинец» и «санкюлот».

Франко-немецкий словарь является аргументом против «реставрационного» и в пользу «стабилизационного» тезиса в интерпретации Европы эпохи Венского конгресса 1815 года. Период после поражения Наполеона отличался не реставрацией прежних, дореволюционных порядков, а стабилизацией необратимой ситуации с учетом опыта революции и Наполеоновских войн. Пафос Венского конгресса и преобразований в Европе в его духе состоял не в том, чтобы вернуться назад. В том, что это невозможно, отдавали себе отчет даже самые консервативные политики. Задача заключалась в том, чтобы обеспечить устойчивость режимов и стабильность развития после четверти века военно-революционных потрясений – пусть даже с поправкой на принятие и адаптацию наполеоновских реформ для установления «тишины и спокойствия»[411].

* * *

Однако порядок и стабильность вновь взорвались через три десятилетия революциями в Европе 1848–1849 годов. След этих событий я также обнаружил на блошином рынке. Передо мной на столе стоит круглая табакерка из папье-маше диаметром 9,5 сантиметра и высотой 2 сантиметра (см. ил. 47, вкладка). На съемной крышке – карикатура. Посреди огромной мощеной городской площади стоит господин, одетый по моде бидермайера, в приталенном фраке и высоком цилиндре. В его позе чувствуется растерянность – он чуть присел от страха и неожиданности, приподняв руки и повернув голову в сторону опасности. Справа (слева от зрителя) на него надвигается отряд русских военных: офицер в двууголке, на коне и с саблей наголо выступает впереди, за ним двигаются два ряда гренадеров в киверах с султанами и с ружьями на изготовку, позади них виднеются ряды конных кирасиров с пиками. Офицер кричит одинокому прохожему: «Не собираться! Разойтись!» Карикатура называется «Немецкая революция». В самом низу табакерки почти невозможно разобрать очень мелкую и закрашенную по нижнему краю надпись: «У Рота & Рау в Нюрнб-ге».

Мы имеем дело с карикатурой на немецкую революцию 1848–1849 годов[412]. Одни историки считают ее потерпевшей поражение, другие – не доведенной до конца. Общепризнано, однако, что эта либерально-буржуазная революция имела далекоидущие последствия для истории Германии вплоть до середины ХX века, поскольку в ней идеи нации и демократии радикально разошлись, в отличие от Франции или США. Последующее объединение Германии 1871 года пошло не демократическим путем, как, впрочем, и более поздние решения вопросов национального унижения и реванша, вплоть до Второй мировой войны и Холокоста. Но были у революции 1848 года и свои достижения, в том числе возникновение свободной прессы.

Собственно, табакерка как раз и есть воплощение новых надежд и свобод: она свидетельствует о том, что можно было, доставая нюхательный табак, прилюдно продемонстрировать свое отношение к чрезмерному усердию при подавлении революции, жертвой которого мог стать любой ни в чем не повинный немец. Карикатура на табакерке критиковала победителей Наполеона, которые объединились в Священный союз и хозяйничали в Европе, попирая границы. В первую очередь критика адресовалась российскому императору Николаю I, который вновь направился на усмирение бунтовщиков, как и 18 годами раньше, когда он, получив в 1830 году весть о революции во Франции, прервал бал и воззвал к офицерам: «По коням, господа!»

Читатель мог заметить, что крупные исторические события, которые запечатлелись в двух описанных выше предметах, так или иначе связаны с войнами или военными действиями. Это выводит нас на целый пласт коллекционных вещей, именуемых в кругах собирателей милитарией.

Милитария

Под «милитарией» (от лат. militaris – «военный», «солдатский») принято понимать широкий спектр исторических артефактов, связанных с войной, военной службой, вооружением, (не только военной) униформой, системой наград и отличительных знаков. Многие из них, представляя собой известную историческую или антикварную ценность, являются объектами коллекционирования. Милитария охватывает, таким образом, обширную область объектов, которые группируются в самостоятельные сегменты собирательства. К ним относятся, например, холодное и огнестрельное оружие, шлемы и головные уборы, ордена и медали, технические и оптические приборы, военные картины и фотографии, марки и монеты с военной тематикой, книги о войне и фронтовая периодика и т. п. Собирание коллекций в рамках этих, также очень широких, групп, в свою очередь, может сосредоточиваться на отдельных странах, эпохах, войнах, битвах или родах войск[413].

Неудивительно, что среди коллекционеров милитарии преобладают мужчины, поскольку многие военные предметы с детских лет являются объектами вожделения представителей именно «сильного пола». Этот вид любительства часто сопряжен с большими денежными тратами из-за «кусачих» цен на многие вещи из раздела милитарии и доступен людям с определенным уровнем материального достатка.

Я никогда не увлекался и целенаправленно не занимался коллекционированием ни в одном из разделов милитарии, хотя иногда противостоять соблазну приобрести тот или иной военный артефакт было сложно. Помимо отсутствия соответствующих финансовых стартовых возможностей, меня останавливали невозможность транспортировать военные предметы через границы по воздуху, сложности с разрешением хранить многие из них дома и, более всего, мое равнодушие к военной истории, если не сказать некоторое предубеждение против нее. Это не означает, что я не уважаю военных историков; с некоторыми из них меня связывает многолетняя дружба. Но увлечение милитарией, по моим отнюдь не репрезентативным наблюдениям, нередко отражает компенсацию за неудовлетворенную страсть поиграть в армию и «войнушку».

Тем не менее среди моих приобретенных, или обнаруженных, но не купленных, или вожделенных, но упущенных находок есть предметы из сферы милитарии в самом широком смысле слова. К ним относятся, например, почти все описанные выше в этой части предметы – деревянные изображения солдат вермахта и акварели и воспоминания Рольфа Клеменса, фотоальбом «Адольф Гитлер», обильно украшенный фотографиями вооружений и вооруженных формирований нацистской Германии, табакерка с изображением воинских частей, подавляющих революцию 1848 года в Германии. Сюда же можно отнести напольные вазы, сделанные во время Первой мировой войны из снарядных гильз, по недоразумению приобретенные мною на площади Святого Петра в Базеле. Мне неоднократно попадались предметы, изготовленные на фронте или в плену Первой мировой войны, – стопки из малокалиберных снарядных гильз, деревянные расчески с выжженным местом и временем (например, историческое «Rußland 1917»), – мимо которых я проходил без учащенного сердцебиения. Жаль упущенную на Рыночной площади в эльзасском Кольмаре серебряную чайную ложечку с наивным, почти детским изображением советского танка на ручке, с крошечной пушечкой и непомерно большой звездой на кабине.

* * *

Здесь хотелось бы представить три приобретенных на мюнхенских блошиных рынках предмета, имеющих отношение к двум войнам, которые вела Германия в последней трети XIX – начале ХX века. Вот самый старый из них (см. ил. 48, вкладка). Стальной кабинетный лоток под канцелярскую мелочь для мужского письменного стола сделан в форме блюдечка диаметром 13,5 сантиметра на подставках из трех маленьких, размером 8 миллиметров, шариков. Лоток украшен барельефом по мотивам картины Вильгельма Кампгаузена «Наполеон III и Бисмарк наутро после битвы при Седане». Картина была создана в 1878 году. Это произведение принадлежало не к лучшим работам известного немецкого баталиста, профессора и члена Берлинской академии художеств и Венской академии изобразительных искусств. Решающая в ходе Франко-прусской войны 1870–1871 годов битва при Седане 1 сентября 1870 года закончилась сокрушительным разгромом французской армии и пленением Наполеона III. Победа прусской армии при Седане ознаменовала гибель Французской империи и устранение препятствий для создания Германской[414]. Кампгаузен изобразил канцлера Пруссии и одного из авторов объединения немецких территорий в единое государство Отто фон Бисмарка в военной форме, ботфортах и шлеме. Победитель сидит на стуле, опираясь на саблю, и гордо, сверху вниз, взирает на подавленного и растерянного французского императора, фигура которого мешковато обвисла на стуле. Собеседники сидят на фоне здания, служащего временной темницей венценосного пленника. Слева поодаль стоит группа офицеров из свиты Наполеона III, на заднем плане виднеется карета с кучером на облучке, в которой приехал Бисмарк.

Лоток достаточно точно воспроизводит картину, приспособив композицию к размещению в круге. Барельеф окружен растительным орнаментом с легким налетом югендстиля и веткой дуба – дерева немецкой военной славы. Под картиной расположена извивающаяся складками лента для посвящения на тот случай, если лоток был подарком. На моем экземпляре лотка плоскость для дарственной надписи не заполнена.

* * *

Второй предмет представляет собой музейную ценность (см. ил. 49, вкладка). Я уверен, что видел его точный аналог в берлинском Германском историческом музее в 2004 году на выставке, посвященной 90-летию Первой мировой войны. Это детская тарелка с подогревом, созданная знаменитой Вюртембергской фабрикой металлоизделий (WMF). Эффект грелки обеспечен металлическим поддоном с двумя подвижными ручками, в который заливалась горячая вода, чтобы еда не остывала. Завинчивающаяся часть крышки утрачена и заменена пробкой. Металлическое навершие крышки сделано в форме кайзеровского орла. На фарфоровой тарелке изображен пышущий здоровьем улыбающийся карапуз лет пяти-шести. Он экипирован в униформу германской армии времен Первой мировой войны: развевающуюся длинную серую шинель с латунными пуговицами, патронташной сумкой и окопным ножом на ремне, шлем с шишаком, ранец и сапоги. Под мышкой правой руки он держит винтовку Манлихера.

Датировать детскую тарелку несложно. Штемпель на дне – бегущий справа налево страус – использовался фабрикой с 1880 до 1925 года. Однако тарелка могла быть произведена только во второй половине 1914 года, на волне патриотического порыва в начале войны и убеждения, что пустячная, не сложнее детской игры, военная кампания закончится до Рождества первого года войны. Войны, которой в действительности будет суждено превратиться в мировую бойню, радикально изменить мир и наложить отпечаток на ход событий всего ХХ столетия.

* * *

Наконец, третий предмет относится к бесславному для кайзеровской Германии концу Первой мировой войны (см. ил. 50, вкладка). Овальная металлическая пепельница размером 10,5 × 7 сантиметров произведена и лицензирована во Франции. Пепельница окаймлена гирляндами цветов. С двух сторон располагаются ручки – ложа для двух тлеющих сигарет. Однако центр пепельницы противоречит ее назначению: в нем под стеклянной линзой находится миниатюрная фотография железнодорожного вагона, под которым мелким шрифтом по-французски написано: «Компьенский лес. Вагон маршала Фоша, в котором 11 ноября 1918 года было подписано военное перемирие».

Фактически ранним ноябрьским утром 1918 года, в разгар революции в Германии и на следующий день после отречения кайзера Вильгельма II от престола, была подписана ее капитуляция[415]. Для патриотически и реваншистски настроенных немцев перемирие в Компьенском лесу и последующий Версальский мир стали символом национального позора, одним из воплощений пресловутого «удара ножом в спину» со стороны революционеров и стоящего за их спинами «всемирного еврейского заговора». Поражение в Первой мировой войне стало одной из причин формирования в Веймарской республике праворадикальных реваншистских организаций, в том числе гитлеровской НСДАП. Симптоматично, что капитуляция Франции в войне с Третьим рейхом была подписана 22 июня 1940 года в том же Компьенском лесу и даже в том же вагоне, что и в 1918 году. Для этого вагон по приказу Гитлера был через пролом извлечен из здания, специально построенного для него в 1927 году на Поляне перемирия[416].

Первоначально «сердцевина» пепельницы представляла собой рельефное изображение на металле парусника на волнах с реющими над ним чайками (см. ил. 51, вкладка). Неуместность стекла и бумаги в центре пепельницы позволяла с первого же взгляда заподозрить ее более позднее перепрофилирование в место памяти об унижении германского политического и национального достоинства. К тому же стеклянный медальон отставал от металлической основы и под ним угадывались какие-то линии. Другими словами, пепельница была переделана ее (немецким) владельцем из банального французского туристического сувенира. Автор переделки нашел для этого стекло и фото подходящего размера или, скорее всего, использовал французский сувенир – нагрудный значок, брелок для карманных часов или ключей с символическим изображением торжества французского военного искусства и политики. Таким способом он, видимо, желал продемонстрировать свое презрение к событиям в вагоне французского адмирала 11 ноября 1918 года.

* * *

Могут ли представленные читательскому вниманию предметы рассказать нам что-либо о военных событиях, кроме того, что нам известно из других источников? Конечно, нет. Но эти бытовые предметы демонстрируют нам повсеместное присутствие эмоционально заряженной военной проблематики в повседневной жизни немцев конца XIX – начала ХX века. Как предмет гордости за военную победу 1870 года прошлое могло напоминать о себе с помощью лотка на рабочем столе в мужском кабинете. В виде любимой тарелки для мальчика младшего возраста военная тематика витала в столовой или детской комнате. Наконец, настольный памятный предмет в виде переделанного аксессуара курильщика позволял много раз на дню демонстрировать презрение к акту национального позора, место которому среди табачного пепла и сигаретных окурков.

ГЛАВА 3. АРТЕФАКТЫ ПОГИБШИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Миф – это обосновывающая история, история, которая рассказывается, чтобы объяснить настоящее из его происхождения.

Ян Ассман[417]

Карнавальные ордена, траурные брошки и другие странности

Передо мной лежит довольно крупный, высотой 8,5 сантиметра, оловянный с позолотой значок. Элегантная дама с цветами в волосах, в длинном вечернем платье, с лимонно-золотистыми крылышками из жесткой ткани за спиной, со сложенным пышным веером в правой руке и полумаской в левой, стоит на шаре. На верхней полусфере шара написано: «Немецкий театр». На нижней, с замочной скважиной посредине – «Карн[авал] 1903».

Этот значок я приобрел в ноябре 2018 года на мюнхенском блошином рынке довеском к табакерке с карикатурой на подавление революции 1848–1849 годов в Германии. Он приглянулся мне характерной для югендстиля изысканностью, хотя, как мне казалось, я за него переплатил. Неделю спустя я по случайному стечению обстоятельств наткнулся на том же рынке, на стенде незнакомого торговца значками, на еще более полудюжины подобных знаков с указанием на мюнхенский Немецкий театр, датированных годами между 1900 и 1911, с самыми замысловатыми сюжетами, очень причудливых конструкций (см. ил. 52, вкладка). На этот раз, купив значки оптом, я совершил, видимо, одну из самых выгодных своих покупок на блошином рынке. Вся коллекция обошлась мне от трети до половины цены одного такого значка на завершенных интернет-аукционах.

Вот они, эти «красавцы»: костюмированные пары и отдельные дамы в невероятных шляпах с перьями и цветами, клоуны, муж-рогач в цилиндре, Красная Шапочка, амур с колчаном стрел. У некоторых значков, круглых, восьмигранных, в форме сердца – (иногда утраченная) подвеска в форме полумаски, планка с атласной лентой или подбивка из пушистой ткани. Целый мир развлечений и веселья более чем столетней давности. Эти нагрудные знаки служили одновременно пропуском, украшением, знаком отличия, наградой и шуткой. И назывались они словосочетанием, привычным в немецкоязычном пространстве, но странным для русского уха, – «карнавальные ордена».

* * *

Традиция их ношения младше, чем сами карнавалы, которые с XIV – XV веков известны в Германии и имеют собственные особенности, включая разные названия, в отдельных городах и землях. Немецкий карнавал является аналогом русской Масленицы с тем же подтекстом – проводами зимы – и проходит в течение недели, обычно в феврале, накануне предваряющего Пасху сорокадневного католического Великого поста. Это – время безудержного веселья, проказ, обильного потакания желудку и неумеренных возлияний. Это – контрастная программа к упорядоченным и умеренным будням и – в прежние времена – аскетизму воздержания во время долгого поста. Недаром время карнавала иногда именуется «пятым временем года»[418].

Карнавальные ордена появились в Германии значительно позже карнавалов – в 1820-х годах в Рейнской области, в Кельне, в качестве ироничной реакции на помпезную систему воинских наград и знаков отличия в Пруссии, в одном из столпов Священного союза монархов – победителей Наполеона, ощущавших себя строителями и охранителями «умиротворенной» Европы. Из первоначального инструмента насмешки политического свойства карнавальные ордена постепенно превратились в собственную противоположность – в награду за активное личное или коллективное, финансовое или организационное участие в карнавальном движении.

Существует разветвленная система карнавальных орденов. Наряду с сезонными, на данный год для данного региона или населенного пункта, существовали и существуют ежегодно обновляемые членские ордена, а также ордена за заслуги. Поскольку в неожиданно свалившемся мне на голову наборе карнавальных орденов есть по несколько разных за один и тот же год, можно предположить, что я стал обладателем членских знаков или значков, посвященных отдельным карнавальным мероприятиям, проводившимся в Немецком театре Мюнхена в том же году.

Производство карнавальных орденов со временем превратилось в полноценную индустрию, в которой не гнушались участвовать знаменитые производители королевских и папских орденов и медалей. В Мюнхене в начале ХX века их изготавливали фабрика корпоративных знаков Густава Дешлера, владельцы которой в XIX – ХX веках прославились изготовлением государственных наград[419], и специальная фабрика художественного производства клубных значков Георга Линднера и Ганса Виттмана.

* * *

Праздничные события, сопровождающие подготовку к карнавалам, по традиции начинаются в начале года и растягиваются на январь – февраль. Главным центром карнавальных торжеств, именуемых в Баварии фашингом, в Мюнхене на протяжении вот уже столетия с четвертью является Немецкий театр. Созданный в 1896 году, его, в отличие от открытого тринадцатью годами ранее Немецкого театра в Берлине, изначально задумывали как гастрольный театр без собственной труппы и предназначали для мюзиклов и прочих зрелищных, развлекательных программ. Дела вскоре обанкротившегося театра пошли в гору после того, как он перешел к известной мюнхенской пивоварне «Шпатен», которая возродила театр с помощью сочетания легкой развлекательной программы с гастрономическими удовольствиями. Мюнхенский Немецкий театр с большим залом первоначально почти на 1700 посадочных мест (ныне – на 1500) был и остается самым вместительным после Баварской государственной оперы[420]. С первого года существования и по сей день театр является центром проведения танцевальных балов и маскарадов. Для них большой зал на январь – февраль освобождается от театральных кресел, а сцена превращается в VIP-ложу.

Итак, предметы с блошиных рынков могут рассказать о праздниках прошлого. Карнавальные ордена, сделанные тщательно и с большой фантазией, по качеству исполнения порой приближаются к ценному объекту медальерики или к ювелирному изделию и являются отблеском размаха и роскоши мюнхенских карнавалов-фашингов. Однако они являются отражением мира, который продолжает существовать. Это отличает карнавальные ордена от многих других предметов на блошиных рынках, практика употребления которых настолько устарела, что эти вещи воспринимаются как артефакты погибших или инопланетных цивилизаций. Нередко мы с Наташей вынуждены спрашивать продавца о назначении того или иного предмета с его прилавка, поскольку нашей фантазии не хватает на расшифровку его функций. И случается, что продавец полушутливо отвечает, что был бы готов отдать нам вещь задаром, если бы мы смогли объяснить ему, что же такое он выставил на продажу.

* * *

С «инопланетными» предметами такого рода я столкнулся однажды почти мистическим образом. 17 февраля 2018 года я остановился перед прилавком Бенно, которого мы с Наташей между собой прозвали «серебряных дел мастером» за ассортимент его товаров. В тот день он выложил на прилавок новый набор вещей – целую коллекцию серебряных украшений рубежа XIX – ХX веков. Я с ходу стал откладывать для покупки наиболее интересные вещицы, в том числе элегантные, но несколько странные брошки черного цвета (см. ил. 53, вкладка). Все они были небольшого размера, с изящными, словно кружевными, сквозными отверстиями по бокам, украшены мелким, так называемым барочным жемчугом или черным гагатом[421] в центре и крошечной жемчужной или серебряной подвеской внизу. Самым необычным был их цвет: за исключением одной, украшенной черненым узором, все они были сплошь черными, как смоль.

Бенно, увидев, с каким запалом я откладываю вещи для покупки, предупредил меня, что украшения недешевы. Мой энтузиазм несколько поубавился, но не тогда, когда были озвучены цены – они меня вполне устраивали. Нет, я несколько растерялся, когда узнал, что черные брошки – знаки траура. По английской традиции их носили в связи со смертью близких людей. В результате я отложил покупку черных брошек на неделю, решив посоветоваться с Наташей. Она тоже несколько засомневалась в целесообразности такой покупки, но охотничий азарт в конце концов взял верх над нашими осторожными сомнениями. Было ясно, что если за семь лет активности «следопытов» на европейских толкучках такие вещицы нам не попадались, то, видимо, следующей находки такого рода придется ждать годы.

Неделей позже я приобрел у Бенно траурные брошки. А через десять дней не стало Манни. Наташино иррациональное опасение, что, приобретая знаки скорби, мы, возможно, приближаем беду, оправдалось.

* * *

А еще через несколько месяцев, читая литературу о блошиных рынках, я нашел в книге Бинни Киршенбаум следующее размышление:

Обломки и кусочки обычной жизни – вот что мы находим на блошиных рынках. Мы узнаем о деталях, которые редко упоминаются в книгах по истории. ‹…›

Мы знаем, что королева Виктория всю жизнь скорбела о принце Альберте. Но лишь когда видишь на блошином рынке все эти черные гагатовые бусы и траурные брошки, все эти кольца, браслеты и цепочки для часов, украшенные сплетенными волосами любимого покойника, ясно понимаешь, насколько повсеместной была культура траура, насколько в моде была смерть. Скорбеть было просто модным.

Каждый знает, что люди жили раньше без водопровода, канализации и электричества. Но лишь когда натыкаешься на блошином рынке на бесчисленные керосиновые лампы, умывальники и ночные горшки (которые действительно производились в поразительном разнообразии размеров и форм и часто были богато украшены), можешь на самом деле понять, что должны были испытать наши предки[422].

Не только в такой тонкой области, как культура скорби, но и в сфере «низкого» быта прошлого случаются досадные проколы, связанные с утратой традиции. Несколько лет назад я приобрел большое, на 4 литра, английское керамическое кашпо фирмы Burgess & Leigh в форме чайной чашки, изысканно расписанное по бокам, внутренней стороне горла и ручке в стиле модерн (см. ил. 54, вкладка). О том, что приобрел не декоративную вазу для цветов, а ночную вазу для взрослого, я догадался лишь через полтора года, когда предмет стал издавать концентрированный аммиачный запах более чем столетней давности.

* * *

Один австрийский коллега и друг как-то рассказал мне о своей экскурсии в Швейцарию в бытность студентом. Помимо прочего, группа экскурсантов посетила виллу пожилого господина по фамилии Гантенбайн. Экскурсовод утверждал, что Макс Фриш избрал фамилию своего заглавного героя в знаменитом романе «Назову себя Гантенбайн» не наобум, как умеренно распространенную и не очень запоминающуюся[423], а поскольку был знаком именно с этим Гантенбайном – хозяином виллы. Студентам бросилось в глаза обилие прогулочных тростей в холле виллы. На вопрос одного из них, зачем ему столько тростей, пожилой господин ответил:

– У джентльмена должно быть много тростей.

Мудрый господин Гантенбайн не брался менять свою биографию, как перчатки. В отличие от книжного героя он менял, вместе с перчатками и головным убором, прогулочные трости в соответствии с верхней одеждой, настроением, погодой и предстоящей дорогой.

В начале 1990-х годов, когда состоялась встреча студентов с пожилым джентльменом, использование прогулочных тростей могло вызвать разве что недоумение, поскольку давным-давно превратилось в анахронизм. Однако в XIX веке мужские и даже дамские, более изящные и декоративные трости были очень популярны. Они состояли из набалдашника или ручки, ствола и тяжелого металлического наконечника. Не только аристократы и денежные мешки, как это было в XVIII столетии, но и широкие слои среднего класса активно пользовались тростями. Причем не столько в качестве предмета, помогающего при ходьбе, сколько как инструментом, который подчеркивал статус, усиливал эстетику языка тела, дополнял благородный облик, служил оружием против собак и нежелательного встречного и зачастую трансформировался для выполнения иных дополнительных функций.

В XIX веке уважающий себя господин, как правило, не показывался без трости на улице и в обществе. Дамам тростью часто служил зонт. Владение прогулочной тростью можно было отточить до совершенства: научиться помахивать ею, не касаясь земли и не изменяя походку и взмахи рук по сравнению с движениями при прогулке без трости.

В XVIII и особенно в XIX веке неутомимые на технические выдумки европейцы и американцы оформили более полутора тысяч патентов на изобретения, связанные с прогулочными тростями. Они могли превращаться в зонтик, холодное или огнестрельное оружие, музыкальный инструмент, походный складной стул и даже велосипед. Трости могли скрывать в себе фляжку для алкоголя, набор медицинских инструментов, комплект материалов для художника или литератора, книгу, карту, часы, компас, бинокль и т. д. Ручки и набалдашники декоративных тростей украшались различными мотивами – псевдонародными, охотничьими, эротическими, ориентальными и другими. Их палитра была ограничена исключительно полетом фантазии их создателей. Мастера фирм Фаберже в России и Тиффани в США производили трости, которые, как и в эпоху барокко, представляли собой произведения ювелирного искусства с использованием драгоценных металлов и каменьев.

Неудивительно, что прогулочные трости являются предметом коллекционирования, выставляются и пользуются спросом на (интернет-)аукционах, в антикварных салонах и на блошиных рынках. Встретить на барахолке трость работы Фаберже, конечно, маловероятно. Но добротные буржуазные прогулочные трости с серебряной или костяной ручкой XIX или начала ХX века, с зонтиком или емкостью для алкоголя в стволе попадаются на блошиных рынках не реже, чем керосиновые лампы и ночные горшки. И, как и прочие предметы быта, рассказывают о том, как наши предки пару поколений назад обустраивали свою жизнь, организовывали личное пространство, создавали свой образ, толковали настоящее, маркировали прошлое и намечали будущее. И оказывается, что порой они делали это настолько специфично, что мы теряемся, пытаясь определить назначение того или иного артефакта из привычной для них предметной окружающей среды.

Предметы, указывающие на смыслы

Не только назначение старинных предметов, но и символы, которые они демонстрируют, и смыслы, транслируемые символами, нуждаются в расшифровке, если мы хотим понять сообщение той или иной вещи. Символы указывают не на предметы, а на представления о них и поэтому характеризуются как репрезентации репрезентаций[424]. Символы являются «строительными кирпичиками» нашего восприятия и описания окружающего мира, привычных представлений о его происхождении. Следовательно, символы служат основой формирования памяти и мифов – рассказов о наиболее важных для коллектива событиях.

Чтобы субъективный, индивидуальный опыт стал достоянием коллектива, то есть вошел в его коллективную память, он должен превратиться в обобщающие символы, то есть пройти процесс так называемой символизации. Один из авторов теории культурной памяти, Алейда Ассман, вслед за классиком социологии знания Томасом Лукманом, более четверти века назад вычленила наиболее важные аспекты символизации. Во-первых, это объективизация – выделение из социального мира конкретных фрагментов, приобретающих тем самым собственную историю и самостоятельную жизнь. Во-вторых, типизация – удаление многочисленных особенностей и замена индивидуального опыта обобщенным. В-третьих, анонимизация – ликвидация следов персональной идентичности. В-четвертых, запоминание и хранение общих ориентиров и схем толкования[425]. Процесс символизации и накопления опыта является процессом не только запоминания, но и забывания.

Важнейшей частью процесса символизации является объединение прошлого и настоящего путем сотворения мифов, именуемое мифологической символизацией. Согласно определению «отца-основателя» концепции культурной памяти Яна Ассмана, «миф – это обосновывающая история, история, которая рассказывается, чтобы объяснить настоящее из его происхождения»[426]. Вопрос о том, опирается ли эта история на факты или она фиктивна, при таком определении мифа утрачивает свое значение.

Исходя из вышесказанного, символы – необходимый инструмент человеческой ориентации и коммуникации. Без их расшифровки предметы, хранящие истории, упрямо молчат. Так, реликвии сами являются символами дорогого прошлого, поскольку одним только фактом своего существования указывают на иной, отделенный пространством и временем и потому недоступный, потусторонний, трансцендентный мир. Не зная о том, что тот или иной предмет является для его владельца реликвией, мы не узнаем историй, которые они символизируют.

Однако существует бесчисленное количество предметов, которые, не превращаясь в реликвии, являются носителями знаков, или символов, также указывающих на важные истории. Монеты и медали, воинские знаки отличия и партийные значки, настольные аксессуары, туристические сувениры и многое другое из предметов, встречающихся на блошиных рынках, расскажут нам захватывающие и поучительные истории, если расшифровать запечатленные на них знаки.

* * *

На немецких толкучках нередко встречаются предметы со странным крестом. Это не нацистская свастика, которую продавец обязан заклеить, прежде чем выставить предмет на продажу, а что-то между греческим крестом с равными осями, пересекающимися посередине под прямым углом, и германским Железным крестом с расширяющимися от центра к концам перекладинами. Если присмотреться, нетрудно понять, что этот крест образуют четыре заглавные латинские буквы F, зеркально отраженные по горизонтали и вертикали. Практически каждый коренной немец сразу же узнает в этом знаке логотип Немецкого гимнастического союза. И неудивительно: в него входит сегодня около 5 миллионов немцев. Его юношеская организация, Немецкая гимнастическая молодежь с 2 миллионами участников, – самое большое молодежное объединение Германии.

Однако уже с расшифровкой четырех F у многих возникнут проблемы. Некоторые, покопавшись в памяти, все же вспомнят: это начальные буквы определений frisch (свежий, здоровый, бодрый), fromm (набожный, благочестивый), fröhlich (радостный, счастливый), frei (свободный, независимый). Но что означали эти определения первоначально, когда создавалась спортивная организация? Являлись ли они обозначениями исключительно физических и моральных качеств, к которым следует стремиться?

Обратимся к их расшифровке, данной автором этого девиза:

бодро стремиться к справедливому и достижимому, делать добро, планировать лучшее, выбирать наилучшее; держаться независимо от напора страсти, от давления предрассудка, от страхов бытия; радостно наслаждаться дарами жизни, не изнывать от дум о неизбежном, не застывать от боли при исполнении долга и набраться храбрости, чтобы быть выше краха самого доброго дела; благочестиво исполнять долг, с любовью к людям и в народном духе, в том числе последний долг, уход из жизни[427].

Автор этого девиза вкладывал в него целую политическую программу оздоровления души и тела, нации и страны.

Отец-основатель немецкой гимнастики и популяризатор таких гимнастических снарядов, как брусья, бревно, конь и гимнастические кольца, Фридрих Людвиг Ян (1778–1852) создавал, начиная с 1811 года, гимнастическое движение как основу для физической и моральной подготовки немецкой молодежи к национально-освободительной борьбе против Наполеона, за создание единой Германии. Его страстные выступления за чистоту немецкого языка, против сословных порядков, нападки на Францию, обличения политической раздробленности Германии вызывали противоречивые реакции и имели амбивалентные последствия для его жизненного пути.

Яну не давали учиться в университетах (1800) и избирали в Франкфуртское национальное собрание во время революции 1848 года, запрещали гимнастическое движение (1819) и вводили занятие физкультурой по его методе в гимназиях (1837), заточали в тюрьму (1819–1825) и награждали Железным крестом (1840), ограничивали свободу передвижения (1825) и возвращали утраченное имущество (1842), отправляли в ссылку (1828–1835) и полностью реабилитировали его (1840) и гимнастическое движение (1842).

Столь же противоречивым было и его восприятие после смерти. Его считали демократом и ярым националистом, его наследие поднимали на щит либералы и национал-социалисты. Историки до сих пор спорят о том, был ли Ян антисемитом и расистом[428].

Гимнастический крест был разработан в 1844 году Иоганном Генрихом Фельзингом (1800–1875), который взял за основу двухгрошовую прусскую монету 1693 года. Форма креста напоминает созданный в 1813 году прусский Железный крест, форма которого восходит к кресту Немецкого ордена и других орденов движения крестоносцев – Мальтузианского, орденов тамплиеров и госпитальеров. Отвергнутый в качестве символа общегерманского гимнастического движения при его основании во время революции 1848 года, с 1853 года крест стал использоваться как герб или элемент герба отдельных объединений буржуазно-националистического Немецкого гимнастического клуба, который был распущен в годы национал-социализма. Преемником основанного Яном гимнастического движения и стал возрожденный в 1950 году Немецкий гимнастический союз[429]. Поскольку одной из первостепенных задач Немецкого гимнастического клуба с момента его создания в 1848 году стала организация гимнастических праздников, деятельность гимнастического движения оставила массу материальных следов в виде множества артефактов: кубков и памятных сувениров, мужских и женских аксессуаров. Еще до знакомства с историей гимнастического движения в Германии я не удержался и приобрел пару симпатичных вещиц с его символикой. Крупные перламутровые запонки с позолоченными крестами в форме четырех F, произведенные между 1919 и 1936 годами, лежат в ящике моего рабочего стола (см. ил. 56, вкладка). Оловянный кубок 13-го Баварского гимнастического праздника 1909 года с видом Ингольштадта – города его проведения – на одной стороне и с обрамленным дубово-лавровым венком объемным позолоченным гимнастическим крестом с настоящей миниатюрной гантелей на другой используется под ручки и карандаши (см. ил. 55, вкладка). Глядя на карандашницу, я не перестаю беспокоиться по поводу многозначности символа: что я держу на своем рабочем столе – символ национально-освободительного движения или квасного патриотизма, демократии или антисемитизма? Не только старые фотографии, но и любые старинные вещи подобны волшебному зеркальцу: они рассказывают те истории, которые готовы услышать их (временные) обладатели.

Бенно

Бенно – человек блошиного рынка во всех смыслах этого слова. Мы познакомились на барахолке, Бенно – ее активное действующее лицо. Он же – активист нашего проекта о блошином рынке, который охотно предоставил множество информации и сам стал объектом ценных для данного исследования наблюдений.

Мы обратили внимание на Бенно почти одновременно со знакомством с Манни – и в связи с этим знакомством. Потому что стол-прилавок Бенно стоял в непосредственном соседстве с прилавком Манни и был похож на стол соседа довольно изысканным ассортиментом. Несколько обрюзгший, скромно одетый усатый шатен в очках в возрасте около 60 лет, с интеллигентной внешностью, он много курил, роняя пепел себе на рубашку летом или на свитер зимой, и за рамками общения с клиентами предпочитал помалкивать.

Как и Манни, Бенно приезжал на рынок еженедельно, но не на собственной машине, а общественным транспортом. В отличие от Манни он раскладывал свои товары не рано утром, а после примерно двухчасового обхода толкучки в поисках возможных покупок. Выгрузка содержимого большой сумки представляла собой долгий ритуал, неспешность которого была связана с характером торговца и его товара. Бенно часто прерывал работу курением и отхлебыванием кофе из термоса, его отвлекало громкое общение Манни с многочисленными клиентами. Он неторопливо, осторожно извлекал из недр, казалось, бездонной сумки редкие и дорогие старинные предметы: посуду и столовые приборы из серебра или хрусталя с серебром, витрину с золотыми и серебряными украшениями. Изредка на столе появлялись старинные живописные миниатюры или типичные для XIX века изображения из волос, а также коллекционные пивные кружки. Его специализацией было старинное серебро, почему мы, пока не узнали его имени, именовали его меж собой «серебряных дел мастером».

В первые годы контакта с ним в качестве нерегулярных клиентов он был молчалив и как будто подавлен. С покупателями был вежлив, но сдержан. Мы изредка покупали у Бенно, не торгуясь, какую-нибудь недорогую мелочь – хрустальную солонку в серебряной оправе или стильное серебряное кольцо эпохи ар-деко. В общении обе стороны предпочитали держать дистанцию, ограничиваясь необходимым при совершении покупки словарным минимумом. Когда я вернулся в Мюнхен после годового перерыва и с улыбкой подошел к прилавку Бенно, тот с легкой растерянностью спросил, знакомы ли мы.

Соседство Манни, как выяснилось позже, угнетало Бенно. Тот был для него не вполне удобен, поскольку вечно был окружен толпой клиентов и зевак, представляющих опасность для прилавка с серебряными раритетами по соседству. Напомню: воровство со складных столов на блошином рынке – вещь заурядная, а стол Бенно создавал слишком много соблазнов для нечистого на руку посетителя. К тому же Манни воспринимался Бенно как человек слишком шумный, неумеренно разговорчивый, ограниченный в информации о продаваемых товарах и вообще недостаточно компетентный в торговле антиквариатом. Молчание было защитной реакцией от коммуникативной интервенции соседа.

* * *

После смерти Манни ситуация изменилась. Бенно, безусловно, очень расстроила смерть соседа, но объективно, исходя из ассортимента его товаров, стол Бенно стал новым местом притяжения для многих любителей антиквариата из клиентуры Манни. Напомню, что, например, с Рейнхардом, моим новым другом и собеседником на блошином рынке, мы договаривались о встрече у стола Бенно. Там можно было убить сразу двух зайцев – поучаствовать в интересной беседе и не спеша разглядеть новинки среди товаров Бенно.

Ко времени смерти Манни я уже несколько месяцев был постоянным клиентом Бенно. На его столе появлялись все новые и новые интересные предметы, а я был не столь стеснен в средствах, чтобы отказать себе в маленьких радостях. У меня оказалось несколько редких английских, немецких, итальянских предметов столового серебра по умеренным ценам со скидками для постоянного покупателя. Иногда попадались и раритеты. Например, траурные брошки, о которых рассказано выше, или дамский серебряный кошелек XIX века, с которым читатель встретится позже.

Как оказалось, Бенно постепенно распродавал собственные, годами собиравшиеся коллекции. Я сделался его постоянным клиентом, когда тот стал избавляться от серебряной посуды. О своих товарах Бенно был хорошо информирован и мог сообщить много полезного и достоверного. Его датировка предметов из собственных запасов при проверке с помощью розысков в интернете, как правило, подтверждалась. Довольно надежны были сведения и о недавно приобретенных вещах. Он, как правило, предлагал покупателю артефакты только после того, как придавал им товарный вид и мог их адекватно оценить. Мне известен лишь один случай, когда он ошибся в атрибуции недавно купленного предмета на 30 лет. Для вещей возрастом в 150, а то и 200 лет это ошибка в пределах нормы.

С Бенно было приятно иметь дело. Он никогда не расхваливал своих товаров, характеризовал их сдержанно, как бы с дистанции, говорил тихо. На блошином рынке найти такого постоянного, компетентного, деликатного и надежного продавца – большая удача.

Но прибыток, накапливаемый мной за месяцы тесного общения с Бенно, оказался значительно больше, чем необременительное для кошелька удовлетворение охотничьего азарта, как я предполагал. Неожиданный эффект нашего контакта обнаружился после внезапной смерти Манни. В тот момент, когда Бенно узнал от меня и от Рейнхарда, что я намерен писать книгу о блошином рынке, он уже достаточно доверял мне. Когда Рейнхард официально представил нас друг другу и я назвал свое имя, Бенно с мягкой улыбкой ответил:

– Тем не менее мы останемся друзьями!

У него обнаружилось здоровое чувство юмора. Я набрался терпения, и в какой-то момент, не сразу, Бенно начал рассказывать мне или в моем присутствии о себе и о жизни на блошином рынке. Как со смешанными чувствами радости и удивления отмечали его клиенты, Бенно «разговорился».

Бенно не считал себя счастливым[430]. Будучи склонным к самоанализу и рефлексии, он воспринимал себя скорее скептично. Способный и очень успешно учившийся в гимназии, он не получил высшего образования. Однако он много и увлеченно читал и в молодости робко пробовал себя на литературном поприще. Он переписывался с Генрихом Бёллем (1917–1985) и даже заслужил похвалу нобелевского лауреата 1972 года. Первый брак оказался неудачным и незаслуженно, по его мнению, закончился для него лишением родительских прав. Он рано стал страдать от депрессии, разочаровался в жизни и бросил литературные опыты.

Интерес к старым вещам проявился у него в возрасте под тридцать, в момент кризиса после первого брака, когда в полный рост перед ним встал вопрос: а что же дальше? Две соседки-старушки за помощь в сборах для переезда предложили ему старинные книги из своей огромной библиотеки, а также фарфор и прочие старинные предметы обихода. Так он стал обладателем вещей, которые ему понравились, но их настоящей ценности он тогда не понимал.

В 1980–1990-х годах Бенно стал заядлым посетителем свалок для крупных ненужных вещей[431] – в основном мебели и бытовой техники, которые граждане ФРГ в определенные дни дважды в год могли выставлять перед своим жильем. Что-то из «громоздкого мусора» разбиралось коллекционерами старины или торговцами барахолок на месте, остальное специальные фургоны вывозили на свалку. Там тоже можно было найти предметы старины – книги, картины, посуду из подвалов и с чердаков. Бенно заранее узнавал по объявлениям в газетах, из какого района, когда и на какую свалку организуется вывоз «крупного мусора», и в течение двух десятилетий проводил там целые дни, пока не нагружал свои сумки до отказа. Отмена организованного массового вывоза громоздких вещей в Баварии и конкуренция на свалках со стороны иностранцев из Восточной Европы положили конец этому увлечению Бенно.

Тогда же Бенно стал завсегдатаем блошиных рынков. Его коллекции комплектовались, наряду с находками на свалках, из дешевых покупок на толкучках и барахолках. Полученное наследство своевременно предоставило ему дополнительный ресурс для коллекционирования. Постепенно из книг, разговоров со специалистами, посещения музеев, выставок, аукционов, антикварных ярмарок стали накапливаться знания о старине. Бенно убежден в особом значении тактильного опыта для обучения антиквара: нужно иметь возможность подержать старинный предмет в руках. Музеи и интернет такого опыта не дают. Бенно характеризовал себя как многоборца в области антиквариата, знающего обо всем понемногу.

* * *

На наш любимый мюнхенский блошиный рынок его привел и обеспечил прилавком рядом с собой Манни, чтобы спасти того от тяжелой депрессии. Еженедельная торговля на рынке организовывала, структурировала и придавала смысл жизни Бенно. Он был безмерно благодарен Манни как чуткому товарищу, пришедшему ему на помощь в трудный момент. Поэтому, когда, осторожно приступив к расспросам Бенно о соседе по рынку, я с большой долей уверенности сформулировал полувопрос-полуутверждение о Манни как о компетентном торговце, ответ моего собеседника меня огорошил.

– Нет, – утверждал Бенно, многократно прося прощения за откровенность и заверяя меня в самом добром отношении к Манни. – У него не было ни малейшего представления об антиквариате, за исключением ювелирных украшений. Его задачей было быстро сбыть купленное с небольшой прибылью, и, если вещь не продавалась, Манни терял к ней всякий интерес. Его легко можно было обвести вокруг пальца, выдав подкрашенную репродукцию за подлинник картины известного импрессиониста.

Бенно привлек к разговору со мной добрую знакомую Манни, искусствоведа по профессии. Та не без колебаний подтвердила замечательные человеческие качества Манни, но отказала ему в компетентности антиквара[432]. Бенно не переставал время от времени сетовать:

– Как такие образованные и проницательные люди, как вы с Рейнхардом, не разглядели поверхностность знаний Манни в области предметов старины?

Моя первоначальная растерянность по поводу оценки, которую Бенно дал Манни, быстро рассеялась. Разговоры с Бенно заставили меня задуматься, но не изменили моего доброго отношения ни к Манни, ни к Бенно. Возможно, для Манни, заключил я по здравом размышлении, соотношение составляющих успеха было иным, чем для Бенно. Манни, как и многие другие торговцы на блошином рынке, был, скорее всего, менее эрудирован, чем Бенно, но, во всяком случае, разбирался в старых вещах лучше нас с Рейнхардом. А главное – Манни чувствовал себя на блошином рынке гораздо уютнее, а торговал гораздо увереннее и успешнее Бенно. Так что в отказе Бенно соседу по прилавку в экспертном знании, возможно, звучали нотки и горького недоумения, и легкой зависти, и еле уловимой растерянности. Возможно, в его оценке соседа сыграли роль резкие отзывы о Манни от его знакомой, авторитетного искусствоведа, после охлаждения их отношений.

Не убили моего дружеского расположения к Бенно и его политические взгляды. Он не скрывал недоумения приемом в Германии огромного контингента мигрантов из Африки, как не утаивал и симпатии к правым. Его аргументы были преимущественно бытовыми. Он обратил, например, внимание, что чувствует себя неуютно во время покупок в сетевом магазине близ дома: теперь он там зачастую единственный коренной житель. Не нравится ему и то, что теперь он вынужден встречать по вечерам взрослую дочь, возвращающуюся электричкой с работы, поскольку она опасается за свою безопасность. Он прогнозировал нарастание преступности и конфликта культур, которого немцы могут не выдержать.

Знакомство с Бенно, деловое и дружеское общение с ним снова и снова подтверждали мои прежние наблюдения: на блошином рынке встречается немало симпатичных людей с несложившимися карьерами и извилистыми жизненными траекториями. И эти люди приходят на рынок не только из прагматического желания выжить, но и в поиске историй, которые отвлекут их от горьких разочарований и придадут смысл их существованию. И эти истории, красивые и ужасные, правдивые и недостоверные, они жадно «подслушивают» у старых вещей.

ГЛАВА 4. ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ

Есть lieux de memoire, потому что больше нет milieux de memoire, реальной среды памяти.

Пьер Нора[433]

Подарки с посвящениями

Прогулка по мюнхенскому блошиному рынку рождает во мне ностальгическое щемящее чувство, хотя я вырос в Советском Союзе и в моем детстве 1960-х годов не встречалось почти ничего из того, что можно увидеть на прилавках тамошних торговцев. Я то и дело ловлю себя на том, что пытаюсь глядеть на западногерманские игрушки полувековой давности глазами десятилетнего советского мальчишки, и, если Наташа рядом, бросаю короткий комментарий: «Я бы с ума сошел!»

Ассортимент отделов игрушек советских магазинов с товарами для детей был не в пример скромнее, и, например, о миниатюрных моделях автомобилей с открывающимися дверками или американских кольтах с крутящимися барабанами оставалось только мечтать. Чтобы играть в вестерны центральноевропейского производства, увиденные в кинотеатрах, мы сами мастерили себе амуницию индейцев и ковбоев. Почти ежегодные короткие визиты в Москву к родственникам включали обязательное посещение, с колотящимся сердцем, магазина «Детский мир» в надежде увидеть что-нибудь невероятное, – и ожидания изредка действительно оправдывались.

Наверное, посещение чужих блошиных рынков дарует ощущение возвращения в детство постольку, поскольку все же нет-нет да и мелькнет там что-то из обихода бабушек и дедушек или молодых родителей – карманные часы, старая бижутерия, портсигары, опасные бритвы, пластинки для проигрывателя или тяжелый, душный аромат вечернего театрального парфюма.

Ломая голову над причинами устойчивого ощущения возвращения в чужое прошлое как в свое, родное и понятное, я вдруг поймал себя на том, что на блошином рынке густо представлена культура дарения, которая еще несколько десятилетий назад была в России гораздо более интенсивной и менее анонимной, чем сегодня. Деньги, одежду или гастрономические деликатесы в СССР дарить было не принято, в качестве даров выступали предметы на память.

Более того, акт дара фиксировался с помощью посвящения, сегодня совершенно немыслимого. Книги подписывались не автором, а дарителем, и сегодня я почти всегда точно могу сказать, кем подарена мне та или иная книга из моего детства и юности. В солидных ювелирных и сувенирных магазинах стояли исчезнувшие в 1990-х годах киоски граверов, которые за небольшие деньги увековечивали акт дарения с помощью дарственной надписи на настольном аксессуаре из уральского камня или каслинского чугуна, на златоустовской гравюре, на задней стенке наручных или карманных часов, на мельхиоровом подносе или серебряном портсигаре.

* * *

Обилие подарков с посвящениями на блошином рынке действительно впечатляет. Давно уже нет в живых ни дарителей, ни счастливых получателей подарков, но дарственные надписи безошибочно указывают на время, повод и участников акта дарения. Я перебираю вещи с дарственными надписями, приобретенные на европейских блошиных рынках. Вот фоторамка с венского блошиного рынка из светло-коричневой многослойной вощеной бумаги с прорезанным канцелярским ножом букетом цветов, который окаймляет окошко для фотографии (см. ил. 57, вкладка). Лепестки и листья слегка отогнуты, что придает букету объем и особое изящество. Под местом для фотографии в круглой рамке – фотографический вид населенного пункта со шпилем католической церкви. Над местом для фотографии слева и справа – летящая ласточка с письмом в клюве и дата – 1901 год. Между ними – посвящение золочеными готическими буквами: «На память от Карла и Терезы Новатных нашей племяннице Марии Дворжак». А чуть ниже – название населенного пункта, изображенного внизу, в котором, видимо, гостила у родственников их племянница, – Штокерау, Н[ижняя] А[встрия]. Необычно в этом подарке то, что традиционное для оборота фотографического послания посвящение размещено на фоторамке.

А вот посвящение, казалось бы, обычное для свадебного подарка: «От Фриды свадебный подарок. 28.I.1930». Необычны в нем четыре обстоятельства. Во-первых, оно сделано с нарушением порядка слов, во-вторых, простым карандашом, в-третьих, вверх ногами по отношению к изображению. В-четвертых, надпись сделана на оборотной стороне дешевой литографии на картоне размером 45 × 37 сантиметров c изображением пяти выступающих гуськом юных девиц, играющих распутных взрослых дам – задирающих подол платья и бросающих на зрителя призывные взгляды. Очевидно, что подарок на свадьбу подобран наспех и случайно, надпись сделана в спешке, а его цена неприлично низкая даже для объятой экономическим кризисом Веймарской Германии.

Вот пивные кружки, на оловянных и латунных крышках или стенках которых стоят короткие приватные надписи: «Эмми с любовью Карл на Рождество 1900», «Люси с любовью Альфонс. 19.9.04». А вот гравировка к юбилею на хрустальных стенках четырехгранной пивной кружки. На противоположных стенках – две даты, окаймленные полевыми цветами в югендстиле: «1853» и «1913». А на парадной грани, противолежащей ручке, вензель и посвящение: «АР к 60-му дню рождения». Обращение к юбиляру, возможно, было еще более пространным, но первоначальная крышка кружки, где, по традиции, чаще размещается дарственная надпись, утрачена и заменена. А вот более длинные официальные посвящения: «На память от французского клуба Вюрцбурга его почетному бывшему президенту г-ну М. Динеру по случаю его отъезда. 20 января 1909». Или: «Нашему члену Генриху Хорнигу 15.8.1913 посвящено Теат[ральным] Общ[еством] Кенигсталя 1911».

Бесчисленные короткие дарственные надписи украшают столовое серебро. Помимо монограмм или имен на ложках и вилках встречаются более длинные надписи. Например, на серебряном стакане с излюбленным в стиле ар-нуво изображением кувшинок: «Лотте, 1899». Или посвящения на кольцах для салфеток, самое длинное из которых гласит: «Подарок на память от дедушки о моем торжественном причастии 31 мая 1923. Альфред» (см. ил. 58, вкладка).

На металлических табакерках и портсигарах встречаются довольно пространные надписи с указанием, кто, кому, когда и по какому поводу их подарил. Я не могу воспроизвести ни одну из них, поскольку, после того как много лет назад бросил курить, не хочу себя провоцировать наличием курительных аксессуаров у себя дома. Но на тех немногих емкостях для табака, что я приобрел, стоят короткие надписи, указывающие лишь на дату дарения. Да и эта скудная информация дает простор для полета фантазии.

Вот маленькая женская (посеребренная) латунная табакерка (см. ил. 59, вкладка). На тяжелой медной крышечке размером 7,5 × 4,5 сантиметра со следами серебрения – пасторальная сцена Франсуа Буше (1703–1770) в исполнении модного в конце XIX века гравера Б. Викера Старшего. На боковой стенке выгравировано: «Цюрих, 08.03.1910». Кто мог подарить табакерку в стиле рококо на Международный женский день, социал-демократический праздник эмансипации женщин 8 Марта, в Цюрихе? В городе с большой русской колонией, которая состояла из студенток, а также (бывших) революционеров и революционерок, эмигрировавших после революции 1905 года из Российской империи?..

На крышку небольшого серебряного прямоугольного портсигара размером 7,5 × 8 сантиметров прикреплена копия французской монеты 1792, эпохи Великой французской революции года, с профилем Людовика XVI, приговоренного в том году к казни. Внутри портсигара даритель оставил имя адресата дара и дату совершения подарка: «Гудрун 24.12.1937». О чем сообщал этот мрачноватый рождественский подарок с изображением головы, которая в январе 1793 года скатится с гильотины и будет поругана толпой зевак? О жизни в непредсказуемое, страшное время? О предчувствии скорой, неминуемой беды?

Гравировки встречаются и на других, более экзотических предметах. Однажды я увидел на прилавке у Бенно, знакомого читателю торговца серебряным антиквариатом, странное изделие (см. ил. 60, вкладка). Пузатый футлярчик размером 9 × 5,5 × 2,5 сантиметра с выпуклыми боками и скругленными углами оказался не табакеркой, как я вначале подумал, а женским кошельком середины XIX века. Изготовленный из комбинации серебра с кожей снаружи и шелком внутри, он имеет четыре отделения гармошкой для монеток, в том числе одно отделение, под серебряным откидным замком, для монеты из золота. Внешние серебряные накладки на кожу украшены черненой гравировкой в стиле ренессанса, характерного для раннего историзма 1850-х годов. На одном из двух выгравированных овальных медальонов обозначен повод дарения: «К именинам». Второй медальон, для личного посвящения, остался незаполненным. Я позволил себе вновь использовать этот подарок полуторавековой давности, преподнеся его на день рождения – самому себе.

Посвящения встречаются даже на ювелирных изделиях. Однажды мне попалось на глаза золотое старинное кольцо с чернением и дюжиной мелких алмазов шлифовки «роза» на лепестках двух соединяющихся цветов. На внутренней стороне кольца сделана надпись: «С. Б. 25 мая 1879 М.» Кто эти счастливая получательница подарка С. Б. и даритель М., нам никогда не узнать. Но послание о любви, долетевшее до нас через 140 лет, не самых спокойных в истории человечества, не может не волновать.

* * *

Откуда же такое обилие подарков и неистребимое желание зафиксировать акт дарения? Возможно, размышления Мориса Годелье о загадке дара позволят нам приблизиться к ответу на эти вопросы. Французский антрополог констатирует принадлежность феномена дарения к современной культуре взаимоотношений среди близких людей – родных и друзей:

Дар объективно стал делом прежде всего субъективным, личным, индивидуальным. Он является выражением и инструментом личных отношений, лежащих вне рынка и государства. Во Франции его, разумеется, продолжают практиковать там, где он был обычным в течение столетий, – между родственниками и друзьями. Между близкими – близкими родственниками, близкими друзьями – дар остается обязанностью. Он свидетельствует об этой близости отсутствием расчета, отказом рассматривать своих близких как средство достижения собственных целей. Таким образом, в нашей культуре дар продолжает являться частью этики и логики, которые не являются этикой и логикой рынка и выгоды и которые даже противостоят им, сопротивляются им[434].

Французский опыт, без сомнения, позволительно экстраполировать на индустриальные западные общества. Годелье описывает пространство дара как некий островок, зажатый в индустриальном обществе

между двумя силами – рынком и государством. Рынок – рынок труда, товаров и услуг – это место отношений выгоды, учета и расчета. Сила государства – это пространство безличных отношений послушания и уважения закона[435].

Дар, утверждает Годелье, противостоял и рыночным отношениям, и государству, но именно поэтому на нем стоит их клеймо[436]. Дар – это защитная реакция на анонимизацию человеческих отношений в условиях развития индустриального общества, либерального государства и рыночных отношений. Антимодерная, по сути, реакция имела смысл, пока благотворительность не превратилась в публичное дело и не дискредитировала себя коммерциализацией и выставлением напоказ с помощью рекламы, пока она не обернулась бесконечным конвейером по сбору средств в пользу несчастных, больных и бедных, не стала инструментом консервации иерархий и социальных контрастов. Послание дара – рассказ об упорном желании сохранить личные, близкие, теплые отношения в мире, построенном на иных принципах.

Места памяти

Истории рассказывают не только реликвии и символы, личные свидетельства и фотоальбомы, бытовые предметы и подарки с посвящениями. Их рассказывают наделенные символическим значением природные ландшафты и населенные пункты, связанные с великими историческими событиями. Здания, в которых вершилась история, и памятники павшим героям. Праздники, посвященные судьбоносным поворотам в истории, и песни, объединявшие людей на великие дела. Все они, как и рассмотренные выше «красноречивые» предметы, выполняют одну и ту же функцию – поддерживают память группы. Они называются «местами памяти» и в исследованиях коллективной памяти, национального самосознания, групповой идентичности на всех языках известны под французским названием оригинала: les lieux de memoire.

Под таким названием в 1986–1993 годах в Париже увидел свет семитомный труд под руководством Пьера Нора. Честолюбивый проект был посвящен описанию более сотни «памятных мест» Франции, включая французское вино и Марсельезу[437]. Интерес к исследованию коллективной памяти через изучение памятных мест Нора объяснял изменениями в отношении современников к прошлому, вернее – нарастающим ощущением ускорения бега времени и разрыва с прошлым:

Интерес к lieux de memoire, местам, где таится и кристаллизуется наша память, возник в определенный исторический момент кризиса, когда осознание разрыва с прошлым соединилось с чувством разорванной памяти, но разорванной таким образом, чтобы поставить проблему воплощения памяти там, где у нас еще осталось ощущение исторической непрерывности. Есть lieux de memoire, потому что больше нет milieux de memoire[438], реальной среды памяти[439].

Историческое самосознание изменчиво. Его трансформации можно успешно изучать на примере перемен в национальных местах памяти. Беньямин Шенк, автор известной книги об Александре Невском как объекте русской коллективной памяти[440], десятилетие назад охарактеризовал общепринятые три вида изменений памятных мест на российских примерах:

Во-первых, отдельные из них могут быть забыты или вытеснены из памяти. Исторические лица, события или мемориальные памятники, которые раньше вспоминались постоянно, в сегодняшней России постепенно забываются.

Во-вторых, бывает, что забытые «места памяти» заново приобретают свое значение. И этот процесс тоже можно явственно наблюдать в постсоветской России, например реанимация символики русского дворянства или православной церкви.

Наконец, можно изучать перемены коллективной памяти и в тех lieux de memoire, которые беспрерывно имели и имеют свое место в коллективной памяти нации. Значение, которое сообщество ассоциирует с определенными местами памяти, не обязательно остается неизменным в течение истории. Такое событие, как, например, Октябрьскую революцию, сегодня в России вспоминают совершенно иначе, чем, скажем, десять или пятнадцать лет назад. Она сохранилась в человеческом сознании как «место памяти», но несет в себе совершенно иное содержание[441].

* * *

На блошином рынке «места памяти», утратившие владельцев и, чаще всего, первоначальные значения, встречаются на каждом шагу. Вот, например, потемневшая от времени французская памятная медаль в честь Великой французской революции, переделанная из моннерона – разменной медной монеты, выпускавшейся с 1791 по 1793 год депутатом Национального собрания Августином Моннероном (см. ил. 61, 62, вкладка). На одной стороне изображены войска, присягающие родине, с надписью над ними «Федеральный пакт». Внизу начертана первая годовщина взятия Бастилии – «14 июля 1790 года». На обороте стерта надпись с указанием номинала монеты, и на гладкой поверхности выгравированы лозунги Французской республики: «Да здравствует республика» и «Свобода, равенство, братство» с неразборчивой подписью внизу. Медаль в таком виде отсутствует на сайтах коллекционеров и, видимо, не представляет собой никакой ценности. Она отлита с плохо сохранившегося образца и сильно затерта. Медаль не является оригинальной: скорее всего, это массовая отливка к очередному юбилею революции, в XIX или даже в ХX веке. Но от нее веет невероятной энергетикой. На площади диаметром 3,5 сантиметра сконцентрированы сообщения о головокружительной динамике революционных событий и о безжалостном разрушении революционерами символов прошлого.

Вот настольный пресс для писем, который я нашел на базельском блошином рынке. На пьедестале из темно-зеленого камня размером 10 × 8 × 4 сантиметра расположена бронзовая композиция: по диагонали на плите лежит армейский штык, покрытый шлемом образца 1914 года (см. ил. 63, вкладка). Эта же дата стоит на горизонтальной поверхности плиты рядом с гербом Швейцарии. По всем четырем боковым граням плиты идет надпись: «Швейцарский праздник стрелков в Люцерне 1939 года. Солдатский памятник». Автором композиции и производителем, как значится на цоколе, был некто Штокманн, создавший также другие сувениры и призы для этого праздника стрелков.

Праздники стрелков (первоначально – из арбалета) были известны в Старой Швейцарской конфедерации с XIV века. После более чем двухсотлетнего перерыва в XVII – XVIII веках они возобновились в первой половине XIX века с учреждения Швейцарского стрелкового союза со штаб-квартирой в Люцерне как инструмент укрепления национальной солидарности. В XIX веке они проводились в среднем каждые два-три года, в ХX веке, за исключением нескольких перерывов – каждые пять лет[442].

Праздник швейцарских стрелков в Люцерне в июне 1939 года проходил с особым размахом. Он совпал с 25-летием начала Первой мировой войны. Торжества были организованы в специально построенном годом ранее праздничном зале. В рамках праздника был проведен очередной съезд созданного в начале ХX века Швейцарского союза стрелков-ветеранов[443].

Предназначался ли настольный пресс для участников съезда, для участников или победителей в соревнованиях стрелков, установить пока не удалось. Но его политическое послание довольно очевидно. Он является местом памяти о Первой мировой войне. На первый взгляд это кажется довольно странным, поскольку Швейцария придерживалась в войне вооруженного нейтралитета. Однако в 1914 году в стране было поставлено под ружье в строевые и вспомогательные части 450 тысяч человек. Ветераны той мобилизации, вероятно, отмечали ее 25-летний юбилей.

Пресс наглядно демонстрирует, как место памяти под влиянием последующих событий может менять свое содержание. Памятный сувенир с праздника стрелков 1939 года через пару месяцев стал указателем на то, что между двумя мировыми войнами прошло всего 25 лет. Теперь его можно истолковывать по-разному: как символ твердолобого милитаризма, как напоминание о трагической неспособности людей заглянуть в ближайшее будущее, как место памяти об обеих мировых войнах.

А лично для меня пресс для писем – символ осуществимости задуманного. Лет десять назад я впервые увидел такой пресс на том же блошином рынке. Но в тот момент не был готов его купить, главным образом из-за солидного веса. Решив отложить покупку до лучших времен, я в течение нескольких лет не встречал ни одного экземпляра, хотя пресс был изготовлен большой партией. Только через семь лет на блошином рынке на базельской площади Святого Петра мои ожидания оправдались – причем я получил лучшее качество за меньшую цену.

* * *

А вот другое памятное место, часто встречаемое на швейцарских блошиных рынках. Значок высотой 32 миллиметра изображает алебарду, на которой изображен крест и даты 1444–1944 (см. ил. 64, вкладка). Для швейцарцев 1444-й – важная мемориальная дата. Во время Старой цюрихской войны 1440–1446 годов, 26 августа 1444 года, в пригороде Базеля произошла битва между отрядом из 1500 швейцарцев и 20 тысячами арманьяков под руководством французского дофина Людовика. Битва шла с переменным успехом, но на последней фазе сражения швейцарская пехота, оттесненная во двор госпиталя Святого Якова у реки Бирс, отказавшись сдаться, была почти полностью расстреляна противником.

Мимо этого одного из самых знаменитых мест памяти швейцарцев мы много раз равнодушно проходили по пути в один из базельских парков, даже не догадываясь о его значении. Лишь приобретя на блошином рынке юбилейный значок и немного порывшись в интернете, мы включили место битвы в свои экскурсионные маршруты. Все же блошиный рынок – подходящее место для ненавязчивого самообразования…

Слава о бесстрашии швейцарских воинов прокатилась по всей Европе, но о том бое швейцарцы вскоре забыли и вспомнили о нем более чем через 350 лет в связи с борьбой против Наполеона в начале XIX века. С тех пор по поводу годовщин и юбилеев битвы у Святого Якова на Бирсе регулярно проводятся памятные мероприятия[444]. Одним из них стало изготовление значка в виде швейцарской пехотной алебарды к 500-летию битвы. Значок разработал один из лучших швейцарских дизайнеров знаков и медалей Пауль Крамер из Нойшателя, который наряду с памятными медалями создавал значки и для карнавалов, и для гимнастических турниров.

* * *

Четвертый пример изобретения памятного места – бронзовый значок диаметром 3,5 сантиметра с искусно выполненным выразительным профилем Рихарда Вагнера (см. ил. 65, вкладка). Значок был создан в Дрездене предприятием «Глазер и сын» по случаю закладки 6 марта 1934 года в Лейпциге первого камня в основание национального памятника любимому композитору фюрера. Гитлер, пожелавший инструментализировать для идеологии национал-социализма и этот памятник, спроектированный Эмилем Гиппом (1893–1965) по случаю 50-летия смерти композитора, лично заложил камень в основание монумента[445].

Рихард Вагнер был одним из многих исторических персонажей, привлеченных национал-социалистическим режимом для придания себе ореола преемственности и величия. Популярным было, как мы знаем из фотоальбома «Адольф Гитлер», сравнение «вождя» с прусским королем Фридрихом II Великим (1712–1786), 150 лет со смерти которого в 1936 году также использовалось для прославления национал-социализма. Среди других памятных мероприятий было также создание памятного значка с портретом прусского короля в треуголке полководца и датами: 1786–1936. Значок является объектом коллекционирования и курсирует по реальным и виртуальным рынкам в бесчисленном количестве копий.

Этого значка у меня нет. Я как-то увидел его на столе у Манни и хотел приобрести. Но тот мне эту покупку отсоветовал: значок был «новоделом» и рассчитан на простачков, одним из которых вполне мог оказаться и я. Манни меня от этого уберег. Спасибо ему.

Дино и Магда

Среди наших многочисленных добрых знакомых с блошиного рынка не могу не упомянуть еще двоих. Они много лет торговали на одном и том же рынке. Наверняка неоднократно видели друг друга. Были ли они знакомы, мне неизвестно. Но оба неразрывно связаны в моей памяти с темами даров и памятных мест.

С Дино я познакомился значительно раньше, чем с его ровесницей Магдой. Это произошло во время моего первого приезда на мюнхенский блошиный рынок, которому со временем предстояло превратиться и в «остров сокровищ», и в центр встреч с друзьями, и в место памяти, и в импульс для исследования, и в объект этого проекта.

Было промозглое октябрьское утро. Продрогший в сумеречном рассвете и несколько потерявшийся в деловой суете, среди треска расставлявшихся столов-прилавков и шуршания упаковки товаров, извлекаемых на свет божий, я зашел погреться и заодно на разведку в крытое помещение, где пока было довольно пусто. В проходах между тесными комнатками-боксами, закрытыми тяжелыми пластиковыми шторами, прохаживался сухонький седой господин лет семидесяти, в тяжелых роговых очках, элегантном полупальто и ярком кашне. Он расшнуровывал матовые шторы, сквозь которые виднелись столы со всякой всячиной. Мы поздоровались, и он спросил меня, ищу ли я что-то определенное и может ли он мне чем-то помочь. Тогда я еще не знал, что эта фраза является вежливым, но совершенно прозрачным сигналом, что ваше присутствие здесь в настоящий момент нежелательно. Я ответил, что я тут первые и зашел из любопытства. Господин как-то смягчился и посоветовал обратиться к нему, если меня что-нибудь в его боксах заинтересует.

В начале того, первого долгого пребывания в Мюнхене я был новичком не только на блошином рынке, но и в Баварии. И я достаточно долго не жил месяцами в немецкоязычном пространстве и несколько растерял языковую практику. Во всяком случае, я не почувствовал легкого итальянского акцента в речи седого смуглого господина.

* * *

Бернардо, или Дино, как его звали друзья – Манни и Ники, приехал в Мюнхен из Италии в 1970-х годах в возрасте около 30 лет. Столица Баварии в культурном отношении ориентирована на юг и запад. Для ее жителей Италия и Франция во всех смыслах значительно ближе, чем Северная Германия или Восточная Пруссия. Туда, в сторону Средиземного моря, тянутся туристические маршруты мюнхенцев. А для многих итальянцев Мюнхен – место работы и отдыха. Здесь множество ресторанчиков и кафе со средиземноморской кухней и лучшими в Европе итальянским кофе и мороженым. Здесь итальянцы заметны среди восторженных посетителей Баварской государственной оперы.

Парикмахер Бернардо работал в Мюнхене по специальности, а затем открыл в престижном мюнхенском районе Максфорштадт, на Августиненштрассе, салон по стрижке четвероногих. Салон долгое время пользовался успехом у местных любителей домашних питомцев. Но высокая аренда оказалась Дино не по карману, и он, как многие из тех, кто в силу жизненных трудностей оказывается на распутье и вынужден начинать жизнь сначала, оказался на блошином рынке. Со временем он, торгующий всегда на одном и том же месте, стал институциональной принадлежностью этого рынка и плательщиком, возможно, самой высокой аренды (350 евро в месяц). Среди его товаров было множество следов из его прошлого – сувениров с изображением собак.

Все это я узнал, когда Дино не стало. Это случилось внезапно, летом 2018 года, через четыре месяца после смерти Манни. Он очень переживал смерть коллеги и друга и в первые дни после печального известия не мог находиться внутри здания, где все напоминало ему о Манни и где, словно ничего не случилось, по-прежнему сновали любопытные посетители. Мы встречались с ним под открытым небом, возле крытого зала, вдоль которого он прогуливался. В глазах его блестели слезы. Католик, он не понимал, почему Манни не будет похоронен там и так, где и как он хотел, почему ему будет отказано в траурном ритуале и присутствии на нем друзей.

Как я узнал после смерти Дино, сам он хворал в последние месяцы, но виду не подавал, спасаясь обезболивающими таблетками. Ники настояла на его походе к врачу, полушутя заявив ему, что не хочет потерять еще одного коллегу. Она даже не предполагала, насколько была права. Дино тут же госпитализировали, а через неделю он умер. Этот рассказ – место памяти о нем. Информации о Дино здесь предельно мало – не больше, чем он бы позволил придать огласке.

До смерти Манни и начала дружбы с Ники я не знал, что Дино был дружен с обоими. Я видел их пьющими вместе кофе в торговом зале или торгующими летом на одном пятачке под открытым небом. Но коммуникация на блошином рынке достаточно специфична и не располагает к скоропалительным выводам об отношениях между людьми за его пределами. В отличие от Ники Дино до конца нашего знакомства не сократил вежливую дистанцию со мной. Мы общались мало и, как правило, без эмоционального тепла. После его смерти Ники по решению родственников распродавала его товары. Среди личных вещей в одном из боксов хранились его дневниковые записи, которые он распорядился уничтожить. Когда я спросил у Ники, можно ли на них взглянуть хоть одним глазком, без использования для проекта, она, задумавшись на мгновение, решительно мотнула головой в знак отказа. Ее желание сохранить тайны друга заслуживает уважения.

Я почти никогда ничего не покупал у Дино. У него были интересные старинные предметы и раритеты, но цены были значительно выше, чем у других торговцев. Его прилавок чаще других оказывался жертвой рыночных воров. Иногда у меня возникало ощущение, что он с помощью эмоциональной сдержанности, подчеркнутой вежливости и высоких цен поддерживал чувство собственного достоинства и защищался от вторжения в свое личное пространство.

Это эссе для меня – не только место памяти о Дино, но и дополнение к рассказу о практике даров. Пару раз мы с Наташей неожиданно оказывались объектами его щедрости: на вопрос о цене какой-нибудь мелочи – изящной ложки для обуви или галстучного зажима он мог грациозно взмахнуть рукой:

– Дарю!

Однажды, незадолго до смерти Манни, я обнаружил в витрине у Дино старинный итальянский кулон. В золотистой оправе, покрытой белой и черной эмалями, находилась гемма: на раковине была вырезана танцующая с бубном женщина. Я спросил, скорее из любопытства, о цене кулона. И тут Дино назвал цену раз в пять ниже моего ожидания. «Это позолота?» – переспросил я, не понимая причины такой дешевизны. Тот утвердительно кивнул. Сделка состоялась.

К тому времени я неоднократно встречался с аналогичными по стилю украшениями. Все они были золотыми, а не позолоченными. Поэтому в другой приход на блошиный рынок я попросил Манни проверить кулон на содержание золота. Оказалось, что он изготовлен из высокопробного драгоценного металла. Манни подтвердил и почтенный возраст украшения.

Я еще не знал, что Манни дружит с Дино и сможет идентифицировать вещь из его витрины или сообщить Дино о моем обращении к нему за экспертизой. Скорее всего, Манни этого не сделал, а если бы и сделал, то Дино, надо полагать, в очередной раз повторил бы изящный дарственный жест. А сам я к Дино не стал обращаться с сообщением о том, что тот продешевил. На блошином рынке считается дурным тоном обнаруживать оплошность торговца, даже если ты готов вернуть купленный по дешевке предмет. Не исключено, что в тот момент Дино уже знал о своей болезни и захотел что-то оставить мне на память. Это маловероятно, но все же возможно. Во всяком случае, мне хотелось бы так думать. Теперь этот кулон носит Наташа, и мы оба считаем его подарком Дино.

* * *

Магда, в отличие от Дино, никогда не торговала антиквариатом[446]. Она жива и, надеюсь, здорова. Мы познакомились на том же блошином рынке – в дальней, менее престижной его части, в которой много торговцев-любителей, предлагающих преимущественно одежду. Магда принадлежала к тем немногим женщинам на рынке, в ассортименте которых преобладали качественные товары солидных производителей готового платья.

Однажды, делая на всякий случай проходку по дальней части толкучки, я остановился у прилавка женщины лет семидесяти, заинтересовавшись чем-то из аксессуаров одежды: я собирался домой, а это всегда пора поисков подарков для домашних. Яркая блондинка, в прошлом – ослепительная красавица, она говорила со мной вежливо, но цену снижать не желала. В какой-то момент продавщица поинтересовалась, кто я по национальности. И изумилась, когда узнала, что мой родной язык – русский, а не французский. Ее предположение меня не удивило: у меня мягкое, но не славянское произношение, и меня часто принимают за француза или бельгийца, тем более что лысые французы встречаются значительно чаще, чем облысевшие немцы. Она похвалила мой язык и посетовала, что немцы и особенно немки ужасно некрасиво разговаривают на собственном языке.

Мы разговорились. Оказалось, что она с некоторых пор стала интересоваться прошлым – неудобным, национал-социалистическим немецким прошлым и, неизбежно, связанной с ним русской историей. Только теперь, утверждала она, ей понятен тот страх, который она испытывала перед учителями в послевоенной школе на севере ФРГ – взрослыми мужчинами с презрительными минами.

Поскольку я в то время заменял профессора в университете и читал лекции по русской истории, я пригласил ее на свои занятия. Через несколько недель она действительно пришла на мою лекцию. Постепенно мы подружились.

Магда получила среднее образование, недостаточное для поступления в университет. Она много лет прилежно и успешно работала на севере ФРГ в известной архитектурной конторе, участвовала в крупных новаторских проектах, много путешествовала и пользовалась бешеным успехом у мужчин. Некоторое время назад она последовала за мужем в Баварию, где так и не почувствовала себя дома, не нашла работы и осталась домохозяйкой. На новом месте она испытывала одиночество. Ее желание обсуждать актуальные для нее темы муж не разделял.

Страстный фотограф, она однажды, лет двадцать – двадцать пять назад, гуляя по окрестностям Мюнхена, наткнулась на блошиный рынок с очень приятной атмосферой. Она решила попробовать продать на нем несколько собственных дорогих аксессуаров, какие может себе позволить только хорошо зарабатывающая женщина. Таким образом, для нее, как и для многих других, блошиный рынок оказался спасением от неясного будущего. Барахолка помогла решить вопрос: а что же дальше?

Аксессуаров в гардеробе Магды оказалось больше, чем она предполагала. Кроме того, она с удивлением обнаружила, что за успешный день на блошином рынке можно заработать больше, чем в престижной фирме, – до тысячи немецких марок. Магда стала торговать дорогой одеждой, снова начав с ревизии собственного гардероба. На понравившемся ей мюнхенском рынке ее ассортимент был непривычен: рынок посещали в основном респектабельные дамы и господа со всего Мюнхена в поисках дорогого антиквариата. Неудивительно, что на нее сначала недоуменно косились как на чужака.

Со временем все изменилось, о чем Магда сожалеет, с ностальгией вспоминая былое процветание блошиного рынка. Сначала профессиональный сегмент стал размываться любительским и смешанным. Но все же действовали строгие правила: дорогая одежда в хорошем состоянии продавалась за треть первоначальной цены, и джинсы за изначальные 120 западногерманских марок невозможно было приобрести за 5 или 10 марок. Торговля на блошином рынке приносила стабильный и прогнозируемый доход. Затем, в последние годы, ситуация драматично ухудшилась: респектабельных пожилых господ в качестве клиентов сменили малоимущие иностранцы, цены на одежду упали – причем и на новую, магазинную, которую в период распродаж можно купить чуть ли не дешевле, чем на барахолке. Магда все чаще задумывается о том, чтобы прекратить торговать на рынке.

Мы регулярно встречались на «блошке» и время от времени – в университете или кафе в центре Мюнхена. Магда оказалась интересной собеседницей. Я с удовольствием слушал ее. А она часто спохватывалась, что слишком много говорит. Ей казалось, что я улыбаюсь не потому, что мне интересно, а из вежливости или даже внутренне посмеиваясь над ней. Это было не так, мне действительно было интересно. Тем более что она много рассказывала о блошином рынке, об одиночестве и старости в Германии, об ощущении новых иерархий, социальных пропастей в обществе и, после массовой миграции из Африки, о чувстве опасности, с каким она в последний раз сталкивалась в первые годы послевоенной разрухи.

Магда оказалась страстной франкофилкой. До пандемии коронавируса она часто ездила на юг Франции, где предпочитала отдыхать и посещать блошиные рынки. Она много и интересно фотографирует, обладая внимательным глазом, чутьем художника и безупречным вкусом. Время от времени она присылает мне цифровые фотоальбомы собственного изготовления, которые я с благодарностью принимаю, отвечая фотографиями Наташи – тоже страстной фотолюбительницы.

Магда не скрывала сожаления по поводу моего отъезда из Мюнхена. Не зная строгих правил по замещению должностей в университетской среде, она до конца надеялась, что я найду возможность задержаться в Мюнхене. Она считала, что преподаванием истории я делаю большое и важное дело. На блошином рынке, перед моими поездками в Россию, она то и дело уговаривала меня взять что-нибудь от нее в подарок моим близким или на память. Когда я собирался окончательно покинуть Мюнхен, она помогла мне со сборами и сделала памятный подарок.

Незадолго до моего отъезда из Мюнхена Магда начала планировать первую в своей жизни поездку в Россию, которую ей пришлось отложить до лучших времен из-за пандемии ковида. Надеюсь, эта поездка когда-нибудь состоится и я смогу ответить на благодарность благодарностью, показать Магде мои любимые уголки на ее маршрутах и – кто знает – вместе прогуляться по российским блошиным рынкам.

ГЛАВА 5. ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ВЕНСКОГО ЧЕРТА В СТРАНЕ СОВЕТОВ

…Эти вещи рассматривались в мужском обществе того времени как приятные аксессуары письменного стола или в качестве забавных игрушек для домашнего развлечения молодых холостяков.

Леонид Бурдо, Замира Малаева[447]

Венская бронза в СССР

В августе 1970 года, на излете летних каникул, мама повезла меня в Москву навестить родственников. К этим поездкам дней на пять – семь в конце лета я привык, поскольку они совершались ежегодно. Однако та поездка отличалась от предыдущих. Она продлилась вдове дольше прежних. Кроме того, мы остановились не в Подмосковье, в семье матери моего отца, а в центре Москвы, в Хамовниках, в семье вдовы папиного педагога из Московского хореографического училища при Большом театре. Тишина Первого Неопалимовского переулка, в которую мы ныряли из шума автомобилей на четырнадцатирядном Садовом кольце, словно бы предупреждала о прибытии в совершенно иной мир. Даже я, одиннадцатилетний мальчишка, еще только войдя в подъезд и остановившись перед дверью квартиры на первом этаже, без лишних слов догадался, что мы действительно попали в какое-то странное пространство. На обитой черным дерматином двери вместо обычного глазка для опознания гостя располагался небольшой застекленный иллюминатор сантиметров десяти в диаметре, не позволявший заглянуть внутрь из-за наличия второй двери, и красовалась латунная табличка с фамилией хозяина квартиры «Г. С. Бомъ». Именно так, в досоветском написании.

Квартира была огромной и темной из-за густой зелени за окнами. Она не имела ничего общего с привычным для меня советским жильем. Ее заполняла массивная темная мебель, какую я мог видеть, наверное, только в оборудованных в краеведческом музее комнатах дореволюционной знати. Там были темные книжные шкафы, в которых сквозь стекла закрывающихся на ключ дверей виднелись кожаные корешки книг с золотым тиснением, сервант из карельской березы, на котором стояли старинные часы в футляре, и прочие диковинные предметы. Кабинетный рабочий стол с зеленым сукном был уставлен множеством предметов чернильного прибора, фотографиями в рамках и еще какими-то безделушками. В центре 30-метровой гостиной помещался стол на одной ноге на двадцать четыре персоны. В сложенном виде он был значительно больше любого раздвинутого советского. В максимальном формате, с восемью вставками и дополнительными ножками на колесиках, он едва-едва помещался в комнате по диагонали. Дерматин венских стульев был прибит мебельными латунными гвоздями старой работы. Массивные трюмо с тяжелыми гранеными стеклами украшали прихожую и спальню.

* * *

При более внимательном рассматривании отдельных предметов ощущение путешествия по неведомому миру все усиливалось. Мое воображение особенно потрясали мелкие раскрашенные и нераскрашенные фигурки и предметы из желтого металла с виртуозной проработкой деталей. Так, за стеклом книжного шкафа стояла композиция из двадцати восьми бегущих шимпанзе. Их тела переплетались, обезьяны прыгали друг через друга, некоторые падали под ноги другим. На письменном столе лежал нож для разрезания бумаг в форме миниатюрной сабли с изящной гравировкой на сияющем стальном клинке и с латунной рукоятью и ножнами. На дамском столике стояла якобы до краев наполненная водой маленькая хрустальная бадейка, в которую заглядывала съемная бронзовая кошка, подтягивающаяся на передних лапах. В ящике письменного стола лежали и другие невиданные и забавные миниатюры: брелок в виде лейки, из которой выглядывает такса, курица, везущая тележку с цыплятами, кролик, толкающий впереди себя тачку, полную разноцветных пасхальных яиц. Очень умилила меня крошечная, не более полутора сантиметров в высоту, композиция из трех фигурок. На скамье сидит старушка в белом чепце, темно-синем платье до пят и с раскрытой книгой на коленях. А по обе стороны стоят внук и внучка, внимательно слушая сказку.

Ничего подобного я раньше не видел. Ни одной из таких же фигурок я по сей день не встретил ни на одном блошином рынке, ни в одном антикварном магазине, ни на коллекционерских сайтах, ни в каталогах производителей мелкой крашеной пластики XIX – ХX веков. Впрочем, я и не задавался целью непременно найти их. А тогда я и не знал, как все это великолепие называется и для чего оно предназначено. Двадцатичетырехлетний в то время сын хозяйки квартиры Гарик рассказал мне тогда, что все эти фигурки людей и животных принадлежали хозяину квартиры, отчиму его мамы, который был знаменитым детским врачом. Фигурки были игрушками для детей, которые могли, играя с ними, скоротать время в ожидании медицинского приема.

* * *

Я могу подробно описать мебель, книги, посуду, симпатичные безделушки, которые наполняли таинственную квартиру, не потому, что обладаю какой-то феноменальной памятью. Просто я и позже, в возрасте между 17 и 36 годами провел в общей сложности более двух лет среди всех этих вещей, дважды готовясь к несостоявшемуся поступлению в МГУ, к успешным защитам кандидатской и докторской диссертаций. Сначала это было в той сумрачной таинственной квартире в Первом Неопалимовском переулке, а затем в другой, меньшей, куда переехали жильцы из Хамовников. Мой друг, с которым мы провели во втором жилье, тесноватом для грандиозного интерьера, исторический август 1991 года – путч против горбачевской перестройки и победу Бориса Ельцина над путчистами, – оставил яркое воспоминание об этом пространстве, спрятав под легкой иронией сильное впечатление, которое оно производило:

Абсолютно подлинными в этой квартире были мебель времен русского модерна и шустовский коньяк, заначенный по-московски в уголках серванта. Мы сидели среди тарелок, вилок и фужеров 60–70-х гг. XIX в. за огромным овальным столом из карельской березы, который почти без зазоров занимал всю площадь комнаты. Вся эта инсталляция вызвала вполне определенную аналогию с корабликом, запаянным в пол-литровой бутылке, включая стандартное «как-это-все-сюда-засунули?»[448].

Однако, к моему стыду, прошло еще много лет, прежде чем я смог идентифицировать замечательные миниатюрные фигурки, место и время их изготовления. Это случилось только в 2001 году, когда я приехал в Вену для научного доклада о текущем исследовании. Именно тогда в одной из витрин я увидел новехонькие фигурки, в типологическом сходстве которых с теми, что я впервые более 30 лет назад видел в доме в Хамовниках, ошибиться было невозможно. Здесь же можно было прочесть собирательное название всех этих изделий: «венская бронза».

* * *

Танцующие кошки в кафе, зеленые лягушки на покрытом кувшинками озере, наши любимые домашние питомцы, экзотические представители больших кошек, целые части восточных городов, элегантно-соблазнительные дамы эпохи югендстиля, репрезентативные статуэтки с изображениями королей и композиторов, стильные вазы, лампы, светильники и мелкие канцелярские произведения искусства в ручном исполнении высочайшего качества.

Это – вожделенные предметы коллекционирования, венская традиция и культура подарков. Элегантные, эксцентричные, сказочные отражения моды, фантазии и духа времени в миниатюре. Эти изящные бронзовые фигурки донесли до нашего времени ушедшие причуды XIX и раннего ХX века.

Примерно между 1830 и 1930 годами возникла огромная палитра высококачественных моделей. Бóльшая часть этих сокровищ принадлежит сегодня фирме Фрица Бермана «ВЕНСКАЯ БРОНЗА». Наша фирма, основанная в 1850 году, смогла расширить свой фонд собственных моделей путем покупки коллекций других, отчасти еще более старых венских ремесленных мастерских.

Наши оригиналы, на основе которых мы сегодня работаем точно так же, как и в эпоху бидермайера, происходят исключительно из той эпохи, в которую венские художественные промыслы достигли своих наивысших достижений. Наша «ВЕНСКАЯ БРОНЗА» возникла во времена бидермайера, когда буржуазия, приобретшая веру в себя, стала развивать новую культуру жилья и общения. Вскоре невозможно было больше представить себе быт без этих бронзовых фигур как экспонатов для шкафов и витрин, как роскошных детских игрушек и даров от любящих друзей. Великолепный интерьер квартир периода строительства Венского кольца также потребовал большого ассортимента репрезентативных украшений и экстравагантных предметов обихода.

«ВЕНСКАЯ БРОНЗА» Фрица Бермана пережила в Вене за почти 150 лет турбулентные времена больших перемен и выдержала все хозяйственные, политические и художественные изменения. Произведения нашей фирмы отражают богатую событиями историю имперской и федеративной столицы. Вместе с «ВЕНСКОЙ БРОНЗОЙ» Фрица Бермана вы приобретаете кусочек не только лучшей венской декоративно-прикладной традиции, но и венской истории…[449]

Пространная самопрезентация предприятия Фрица Бермана «Венская бронза» заслуживает дословного цитирования. В ней компактно изложена история одного из самых успешных предприятий венских «желтых литейщиков», как называли производителей патинированных и раскрашенных латунных и бронзовых миниатюр[450]. Элегантно балансируя между гордостью за традицию и скромной апелляцией к внешним конъюнктурным факторам, предприятие Фрица Бермана представляет произведенные им безделушки как красноречивых рассказчиков о славном имперском прошлом.

* * *

Множество обстоятельств содействовали появлению и расцвету венской бронзы в XIX веке. Среди них такие события, как решение в Вене судьбы Европы после победы над Наполеоном в 1814–1815 годах, постройка Суэцкого канала в 1869 году, строительство во второй половине XIX – начале ХX века венской Кольцевой улицы с дворцами, музеями, театрами, кафе и фешенебельными квартирами, интерьеры которых предоставляли полигон для декоративно-прикладного искусства. Триумфу венской бронзы благоволили общеисторические процессы: развитие индустрии и средних слоев – новых потребителей «промышленного искусства», более демократичного и менее помпезного, чем произведения искусства для аристократии, эпоха бидермайера и бегство в частную сферу, стремление создавать уютные, красиво декорированные уголки, развитие европейского туризма и института памятных сувениров.

Мотивы для фантазии венские мастера черпали из многих источников. Среди них доступность Востока для путешествий благодаря Суэцкому каналу, который обеспечил небывалую популярность ориентальной тематике, сказки Вильгельма Гауфа, Шарля Перро, братьев Гримм и Беатрис Поттер, эксперименты югендстиля в Венской сецессии и Венских мастерских, эротика и интерес к растениям и насекомым в стиле ар-нуво.

Около 1900 года в Вене существовало около восьмидесяти мастерских «желтых литейщиков». В ходе конкурентной борьбы к 1910 году закрылась половина из них. Самыми известными мастерами венской бронзы во второй половине XIX – первой половине ХX века были династии Берманов и Бергманов, Карл Кауба (1865–1922), Петр Терещук (1875–1963), Бруно Зак (1891–1945), Йозеф Лоренцль (1892–1950) и немногие другие.

* * *

Отнюдь не дешевая продукция венской бронзы завоевала широкую популярность. Виртуозность исполнения, тончайшая ручная работа на всех стадиях многочасового изготовления модели, наличие серий мотивов – все это превращало венскую скульптурную миниатюру в успешного конкурента престижной интерьерной французской бронзе и в идеальный объект для коллекционирования. Среди знаменитых любителей венской бронзы – королева Виктория и императоры Александр II и Александр III, писатели Эрнест Хемингуэй и Максим Горький.

Коллекционирование предметов венской бронзы захватило широкие слои благополучной публики. Отчим хозяйки таинственной московской квартиры, видимо, тоже был неравнодушен к венской бронзе, хотя и покупал ее по рациональной причине – чтобы отвлечь детей от мучительного ожидания вызова к врачу. Ему и его падчерице удалось почти без потерь сохранить предметы интерьера дореволюционных времен до конца ХХ столетия. Хозяева квартиры с венской бронзой и другими чудесами заслуживают представления.

Наталья Сергеевна

Мне непросто писать об обитателях квартиры в Первом Неопалимовском переулке. Они много рассказывали мне о себе и своих предках. Но это было рассредоточено во времени и очень давно. Теперь я могу только в самом общем виде изложить обрывки когда-то услышанного. И конечно же, я не предполагал, что давнишние разговоры могут стать основой для нынешнего текста.

Хозяйку необыкновенной квартиры, с которой я познакомился в августе 1970 года, звали Наталья Сергеевна (1916–1997). Фамилия у нее была странная: Троцкая-Бом. Тогда она мне казалась чересчур звучной, как цирковой оркестр. О том, как можно было пережить сталинский период с такой фамилией, я тогда, конечно, не задумывался. Выглядела Наталья Сергеевна не менее импозантно, чем звучала ее фамилия. У нее были очень прямая спина, какая бывает только у балетных артистов, гордо поднятая голова, благородный профиль, тонкий нос с горбинкой, небольшие, очень светлые и цепкие глаза, редкие светло-рыжие волосы и больные ноги. Ходила она, по-утиному переваливаясь. Было ей тогда неполных 54 года.

* * *

Когда-то она была очень красива, в обоих своих родителей. Отец, красавец Сергей Троцкий, был артистом театра и кино. Женщины оборачивались ему вслед. Мать была из дворянской семьи, хорошо образованна и служила в 1920-х годах переводчицей в Комиссариате иностранных дел. В начале 1920-х годов родители развелись, и мать вышла замуж за ортопеда из немцев-дворян Георгия Сергеевича Бома (1889–1945)[451]. Его предок, инженер-мостостроитель, приехал в Россию по приглашению Екатерины II. У Натальи Сергеевны в серванте с посудой стояла чашка – последняя из когда-то большого сервиза с фамильным гербом Бомов, якобы подаренного великой императрицей. Ее черепки, которые сестра Бома собиралась выбросить на помойку, спас и склеил сын Натальи Сергеевны.

В конце 1920-х годов ее мать была репрессирована – весьма мягко по сравнению с практикой Большого террора. Ее выслали на два года из Москвы на 101-й километр, и муж с падчерицей-подростком еженедельно по воскресеньям навещали ее. Для Натальи Сергеевны это стало травмой на всю жизнь. Она не любила разговоры о политике и молча показывала на вентиляционную решетку на кухне, свято веря, что квартира прослушивается КГБ. Она считала безрассудством общение с иностранцами и чуть не упала в обморок, когда мне позвонила на ее домашний телефон студентка-немка, проходившая стажировку в Москве. Наталья Сергеевна считала, что я ее очень подвел и ей грозят неприятности с «органами». Это было на излете перестройки, осенью 1990 года, когда страх перед когда-то грозной организацией мне казался смешным.

* * *

Отчим Натальи Сергеевны был известным профессором ортопедии во Втором Московском медицинском институте и принадлежал к советской научной элите. Он имел все блага, о которых можно было мечтать в СССР, – большую отдельную квартиру и пятикомнатную дачу с огромным участком соснового бора в Кратове под Москвой, где ему дозволялось «барствовать», не отказываясь от «старорежимных» привычек и не скрывая «непролетарское» происхождение. Члены семьи, по дореволюционной дворянской традиции, имели домашние ласковые имена. Георгия Бома родные звали «дядей Бусей», Наталью – Татой, ее кузину Елену – Елочкой.

Жена Георгия Сергеевича благополучно вернулась из ссылки, а падчерица Тата окончила хореографическое училище при Большом театре, в котором затем начала танцевать несложные сольные партии. Игорь Моисеев, тогда еще солист Большого театра, отдыхавший на даче по соседству, как-то позвал ее на тренировку в лес. Там она по неосторожности повредила мениск, что означало для нее конец танцевальной карьеры. Оставаясь в балете, она была обречена до самой пенсии выходить на сцену в последнем ряду кордебалета, на балетном жаргоне – «бегать у воды». Она оставила сцену и вышла замуж за педагога по хореографии Михаила Михайловича Каверинского (1906–1964), у которого в 1930–1940-х годах учился мой отец. Именно М. М. Каверинский помог папе в 1953–1955 годах восстановить кондиции балетного танцовщика после длительной службы в армии. В 1944 году у Натальи Сергеевны родился сын Георгий, Гарик.

Во время Великой Отечественной войны Бом заведовал хирургическим отделением эвакогоспиталя № 5001, где проводил сложнейшие операции и поставил на ноги множество раненых офицеров комсостава. Его большие заслуги, возможно, не помешали бы привлечь его в 1952-м к делу кремлевских врачей – «убийц в белых халатах»[452], если бы он не умер с сигаретой в зубах в плетеном кресле-качалке тихим сентябрьским днем 1945 года, приехав отдохнуть в Кратово. Наталья Сергеевна вспоминала в этой связи мистическую историю о том, как в тот день в электричке по пути на дачу к их семье подсел старый еврей и с заговорщическим видом поздравил отчима с Новым годом. Бом удивленно взглянул на него, а тот еще более таинственно произнес: «Сегодня». Видимо, старик принял собеседника за соплеменника и решил поздравить его с Рош ха-Шана. В свете смерти «дяди Буси», наступившей часом позже, реплика «сегодня» действительно звучит зловеще.

* * *

После войны Наталья Сергеевна занималась домашним хозяйством и воспитанием сына, хлебосольно принимала гостей, участвовала в судьбе широкого круга родственников, друзей, коллег и знакомых. В 1964 году она овдовела. Чтобы содержать сына-студента, нужно было устраиваться на работу. Она стала педагогом-репетитором у знаменитого тренера Елены Анатольевны Чайковской, воспитавшей звездную пару советских фигуристов – Людмилу Пахомову и Александра Горшкова.

В середине 1970-х годов сын Натальи Сергеевны Гарик женился. Брак оказался неудачным, и при разводе квартиру в центре Москвы пришлось разменивать на две меньшие в разных окраинных районах. Гости стали заглядывать к Наталье Сергеевне реже. И даже круг телефонных собеседников заметно поредел, поскольку некоторые родные и близкие приняли сторону невестки. Сестра отчима, «тетя Надя», в прошлом известная художница, благородная старуха с низким голосом и старинными бриллиантами в ушах, разругалась с племянницей в пух и прах. Гарик, в последние годы жизни «тети Нади» ежедневно ухаживавший за ней в ее коммунальной комнате, набитой очень ценными старинными вещами и книжными раритетами («не в пример нашим», по мнению Гарика), не получил в наследство ничего. Тетка с крутым нравом все отписала его бывшей жене. А еще через несколько лет, в октябре 1987 года, Наталью Сергеевну постиг новый удар – смерть единственного сына.

* * *

В последние два года перед его кончиной мы с Гариком крепко сдружились. Я часто приезжал в Москву для работы в архивах или для сдачи экзаменов в аспирантуре академического Института истории СССР. Мы много разговаривали обо всем на свете, особенно когда Наталья Сергеевна была на даче и он мне часто показывал то одно, то другое из семейных сокровищ, запрятанных в ящиках письменного стола, на антресолях и в чемоданах. Вот карманные золотые швейцарские часы – большие, но удивительно плоские. Вот дамские золотые часики-медальон с миниатюрным эмалевым изображением розовощекого ангелочка.

Вот дореволюционные и советские серебряные портсигары «дяди Буси», в том числе работы знаменитого московского ювелира и поставщика императорского двора Павла Овчинникова. На портсигаре обтекаемой формы с поверхностью в рубчик над монограммой владельца – две дырочки от снятой золотой баронской короны.

А вот его же длинный, более 20 сантиметров, китайский мундштук из слоновой кости с мастерски выгравированной фигурой тигра, мягко шагающего на зрителя. Золотой ободок на конце мундштука отсутствует – наверное, продан вместе с короной от портсигара или выменян когда-то в трудное время.

Время от времени что-то из ценных вещей приходилось с тяжелым сердцем относить в антикварный салон и в наши дни, чтобы пополнить скромный семейный бюджет.

* * *

В присутствии Натальи Сергеевны наши разговоры с Гариком прекращались: теперь она была в центре внимания, и весь мир начинал вертеться вокруг нее.

– Ну как? – спрашивала она нас за обеденным столом и, не дожидаясь нашей похвалы ее кулинарному искусству, тут же выносила собственный вердикт: – По-моему, очень вкусно.

– Принеси то-то и то-то, раз уж ты стоишь, – полушутя просила она, но в этой полупросьбе-полуповелении была вся она.

Наталья Сергеевна была женщиной властной, с принципами и с характером. У нее была потребность участвовать в судьбах окружающих – от соседского мальчишки до всемирно известной спортсменки. Многим это не нравилось и воспринималось как вторжение в личное пространство. Возможно, такое отношение с ее стороны действительно ускорило развод Гарика.

С ней было непросто, но мы с ней хорошо ладили. Она меня бескорыстно опекала, и я подолгу жил у нее совершенно бесплатно.

– Ты должен выглядеть как сам туз! – укоряла она меня за сутулость, демонстрируя, как «туз» должен выглядеть – с прямой спиной, хореографически грациозно разведенными руками и гордо поднятой головой. В ее жизни было мало событий, и, подобно тетушке главного героя Алисе Витальевне в фильме Михаила Козакова «Покровские ворота» (1982), она растворялась в моих заботах и проблемах. После смерти Гарика она относилась ко мне как к сыну и даже предлагала переехать к ней с правом наследования интерьера квартиры. У меня тогда были другие планы, и принять ее предложение я не мог. Она умерла весной 1997 года, через неполных два года после того, как я перестал регулярно бывать в Москве.

Наталья Сергеевна делала мне щедрые подарки, большинство из которых, к сожалению, я утратил. Серебряный портсигар работы Овчинникова был украден из моей квартиры вместе с коллекцией икон. Дореволюционный трехтомник Петра Гнедича «Всемирная история искусств» я легкомысленно обменял на несколько складней XIX века, которые вскоре были украдены вместе с другими иконами и крестами. Выпускной значок Михайловского артиллерийского училища с трогательной и трагической надписью на обороте «Маме, 1914» я спонтанно подарил, не зная, чем ответить на щедрый жест знакомого вдали от дома. Но несколько дореволюционных книг, подаренных Натальей Сергеевной, стоят в моей библиотеке. А в укромном уголке нашей квартиры лежит длинный китайский костяной мундштук с виртуозным изображением крадущегося к зрителю тигра, который когда-то показывал мне Гарик. Наталья Сергеевна подарила его мне в память о сыне. И сейчас я сижу и с благодарностью вспоминаю о них обоих, сыгравших важную роль в моей жизни и в этом проекте. Помимо прочего потому, что посещения, начиная с 1970 года, таинственной квартиры – одно из важных событий, прививших мне любовь к старинным вещам.

Превращение венского черта в каслинского

Весной 2005 года в Берлине, гуляя по блошиному рынку близ Музейного острова, я остановился перед прилавком профессионального торговца старинным барахлом. Его товар можно было бы назвать антиквариатом, но состояние вещей было скверное, словно они долго лежали в непригодном для хранения месте. Остановить взгляд было не на чем, кроме одного предмета – черта, показывающего нос. Эту скульптуру я знал с детства. Выставив вперед правую ногу и отставив назад левую, осклабившийся черт с острыми носом, подбородком, ушами и рогами, вытянув тело вперед и опираясь на изогнутый хвост, длинными лапами с растопыренными пальцами «делает нос», дразнится. Такие покрытые черным лаком статуэтки из чугуна двух размеров, большого, сантиметров пятнадцать в длину, и малого, со спичечный коробок, продавались в магазине «Уральские сувениры» напротив нашего дома. Их производили в Челябинской области, в Каслях, на заводе художественного литья. Предметы каслинского литья были, наверное, в каждой советской семье на Урале и во многих – за пределами региона. Несколько раз мне на день рождения кто-то дарил уменьшенную, совсем недорогую чертячью фигурку.

У берлинского черта оказалось две особенности. Во-первых, он был не черным, а желтым, не чугунным, а латунным. Во-вторых, у советского черта не было ни малейших признаков пола, в то время как у этого они были налицо, причем в возбужденном состоянии. Я поинтересовался ценой и растерялся. За фигуру, размером с большую каслинскую, продавец хотел трехзначную сумму в евро. На мой недоуменный взгляд продавец что-то буркнул про клеймо какого-то не то Бермана, не то Бергмана. Повертев фигуру в руках, я действительно увидел с внутренней стороны правой ноги какие-то буквы. Я был тогда совсем неопытным посетителем блошиного рынка, торговаться не умел, а цена показалась мне запредельной, по которой черта никто не купит. Однако через неделю черта на столе торговца не было. Я почему-то расстроился.

* * *

В следующий раз я обнаружил подобного черта спустя восемь лет на маленьком антикварном блошином рынке в Базеле. Вернее, его плохую копию. Когда я сказал средних лет торговцу интеллигентного вида, что мне встречался экземпляр гораздо лучшего качества, тот молча усмехнулся и вытащил из-под прилавка настоящий шедевр, в состоянии много лучше, чем у того берлинского. На этот раз цена была вдвое выше, и я опять отступил.

Но мысль когда-нибудь разузнать, почему советский черт, в отличие от европейского, не имеет первичных половых признаков, и написать об этом небольшую статью, в моей голове уже бродила. Двумя годами позже, в мае 2015-го, я на один день опять попал в Базель, причем подгадал именно тот день, когда антикварный рынок работал. Набравшись терпения, я дождался того самого торговца интеллигентного облика, но не подходил к нему, пока он не закончил раскладку товара. Я уже был достаточно опытен, чтобы не проявлять интереса к вещи и тем самым не взвинтить цену на нее.

И действительно, черт в конце концов показался на прилавке (см. ил. 66, вкладка). Это была хорошая работа, но из другого материала, другого времени, другого размера и другого автора. Бронзовый патинированный черт длиной 23 сантиметра и высотой 14 сантиметров выглядел в профиль точь-в-точь как каслинский, но при внимательном рассмотрении, а именно при взгляде анфас оказывалось, что он не дразнится, а играет в жмурки, ловя кого-то с закрытыми глазами.

Отчаянно торгуясь, я все-таки купил эту фигуру, созданную современным португальским скульптором Мигелем Фердинандо Лопесом (р. 1955), более известным как Мило[453]. Именно его клеймо стояло на этот раз на внутренней стороне левой ноги черта. Конечно, Мило – очень талантливый и искусный художник и замечательный стилист, много и успешно работающий в стилях ар-нуво и ар-деко. Недаром же он сын антиквара. И тем не менее мой аргумент на понижение цены был прост: Мило – не Берман.

* * *

На черте, которого я видел раньше в Берлине и Базеле, стояло другое клеймо, принадлежащее предприятию Фрица Бермана, представленного выше. Эта скульптура входила в состав мужских кабинетных украшений рискованного свойства, с эротическими или порнографическими сюжетами:

Несмотря на неприличие некоторых бронзовых изделий (отдельные предметы изображали фаллические символы или порнографические сцены), эти вещи рассматривались в мужском обществе того времени как приятные аксессуары письменного стола или в качестве забавных игрушек для домашнего развлечения молодых холостяков. Подтверждением этому обстоятельству является сохранившаяся камерная скульптура с эротическими сюжетами из собрания музея-заповедника «Царское Село», входившая в состав личной коллекции владельцев Екатерининского дворца. Известным является и факт, что любителями и коллекционерами всевозможных предметов с эротическим содержанием во второй половине XIX века были русские императоры и великие князья, в частности Александр II и Александр III[454].

Когда в Вене появилась модель «дразнящего черта», доподлинно неизвестно, но к последней четверти XIX века она уже существовала. Черт, «делающий нос», имелся в двух вариантах: без раскраски, отполированный – именно такие мне и встречались – и покрашенный в красный цвет[455]. По мнению эксперта по венской бронзе и каслинскому литью Замиры Малаевой, каслинский черт отливался на Каслинском заводе в последние два десятилетия XIX века и в начале ХX века по австрийскому крашеному образцу последней четверти XIX столетия. Между 1900 и 1914 годами каслинские мастера произвели редукцию предмета весом 300 граммов и ценой 1 рубль 35 копеек до уменьшенного размера – фигуры весом 200 граммов, продававшейся по 1 рублю. Об этом свидетельствуют альбом каслинского литья и прейскуранты цен Каслинского и Кусинского заводов за 1900–1914 годы[456].

* * *

Однако как произведение «желтых литейщиков» превратилось из латунного в чугунное, из красного в черное, из венского в каслинское?

Созданный в середине XVIII века на башкирских землях Урала Каслинский чугунно-литейный завод в 1820-х годах стараниями управляющего Григория Федоровича Зотова начал развивать художественное литье. Именно Зотов привез из Берлина прусскую технологию художественного литья и образцы немецкой отливки. Заметим, первая художественная продукция завода не только основывалась на немецкой технологии, но и позаимствовала образцы продукции, равно как и произведения художественного литья бронзолитейной мастерской екатеринбургского Верх-Исетского завода.

Практика заимствования образцов для подражания продолжилась и позже[457]. Второе рождение художественного литья в Каслях связывают с именем нового управляющего, генерал-майора Григория Васильевича Дружинина (1821–1889), который в период между 1853 и 1889 годами сформировал ассортимент каслинского литья, обеспечивший заводу триумфальный успех в конце XIX – начале ХX века. Вот как характеризуется его роль в истории каслинского художественного литья на одном из коллекционных сайтов:

Именно Г. В. Дружинин взял на себя ответственность за формирование ассортимента художественного литья, обогатив коллекцию его моделей образцами русской реалистической скульптуры. Страстный коллекционер картин, художественной бронзы и фарфора, он скупал в столичных антикварных лавках все лучшие скульптурные работы независимо от материала, в котором они были выполнены (металл, фарфор, дерево, гипс и прочее), приобретал право на тиражирование работ у лучших российских скульпторов и делал специальные заказы на изготовление моделей для литья. Кроме этого, он предоставлял для отливки в чугуне многие вещи из своей обширной коллекции художественной бронзы и фарфора, например более 20 произведений академика скульптуры П. К. Клодта, которые на долгие годы стали эталонами в каслинском литье[458],[459].

Если работы известных отечественных скульпторов включались в ассортимент завода и тиражировались с соблюдением авторских прав, то в отношении безымянных произведений из антикварных лавок и коллекций Дружинина такая практика была невозможна. Таким образом, видимо, и попал венский черт в Касли. Не случайно в дореволюционных альбомах уральского чугунного литья ни автор, ни год создания модели черта не указаны.

* * *

Статуэтка дразнящего черта была включена в «репертуар» каслинских мастеров на пике славы местной продукции (см. ил. 67). За десятилетие на рубеже XIX – ХХ столетий каслинское художественное литье было удостоено высших наград на самых престижных российских и международных выставках: в Нижнем Новгороде (1896), Стокгольме (1897), Париже (1900), Милане (1906).

Начало Первой мировой войны ознаменовало двадцатилетний перерыв в массовом производстве художественного литья на Каслинском заводе. Лишь в 1934 году там был создан специализированный цех художественного и архитектурного литья, в деятельности которого должны были сочетаться возрождение традиций с отражением современности.

Ил. 67. Страница из альбома «Литье Каслинского завода Кыштымского округа. Художественные вещи» (СПб., 1900. С. XXII)

Ил. 68. Дразнящий черт из альбома «Литье Каслинского завода Кыштымского округа. Художественные вещи» (СПб., 1900. С. XXII)

В состав изделий, символизировавших преемственность советского каслинского литья, был включен и дореволюционный черт большого размера: высотой 8 сантиметров, шириной 4 сантиметра и длиной 16 сантиметров. Малый, размером 7 × 4 × 2 сантиметра и весом 30 граммов, был изобретен заново – возможно, главным инженером Каслинского завода Г. А. Астафьевым в 1940–1950-х годах[460].

Итак, нам удалось в общих чертах выяснить, как венский черт из XIX века прыгнул в «советский век» (Моше Левин). Однако как и почему он при этом потерял «мужское достоинство»? Странно, что эксперты-искусствоведы такой вопрос даже не ставят. Но и обозначив его, мы можем пока лишь строить догадки. Хочется надеяться, что в министерском или заводском делопроизводстве, в опубликованных или хранящихся в каком-нибудь семейном архиве мемуарах когда-нибудь обнаружится прямое свидетельство о том, кто, когда, при каких обстоятельствах и с какой аргументацией распорядился лишить каслинского черта детородного органа. А пока я могу предоставить лишь собственную гипотетическую версию.

Оскопление Берманова черта?

Начнем с того, что на основании увеличенного в шесть раз по сравнению с оригиналом изображения черта в альбомах литья Каслинского завода 1900 и 1913 годов с уверенностью сказать, есть ли у него половые признаки, затруднительно (см. ил. 68). Он изображен головой налево, следовательно, пахом к зрителю. Через увеличительное стекло заметно, что на него словно бы надеты плавки[461]. Скорее всего, это следы ретуши изображения для соблюдения приличий. Значит, детородный орган у дореволюционного черта имелся. Об этом косвенно свидетельствует и несколько иная поза старого черта по сравнению с советским. У того ноги были разведены более бесстыдно, почти под прямым углом.

А на фотоизображении 1936 года под рассказом о том, как недавно запущенный в производство каслинский черт доказывал журналистам необходимость снизить продажную цену на продукцию завода, он изображен головой вправо, и его пах закрыт от зрителя правой ногой. Но ноги его не так широко расставлены. И из текста короткого рассказа «Калькуляция черта», который сопровождает эта иллюстрация, становится очевидным, что черт к этому моменту был бесполым существом, поскольку его статус был изменен с кабинетного кунштюка в приватных помещениях холостяка на произведение искусства для публичного пространства: «Чугунный греховодник настолько разошелся, что с пеной у рта доказывал, что в квартире рабочих, инженеров, в клубах и библиотеках должны стоять его чугунные собратья, как произведения большого искусства»[462]. Трудно представить в городской библиотеке, сельском клубе или в квартире рабочего «произведение большого искусства» с эрегированным половым органом.

* * *

Каким должно быть советское произведение искусства, незадолго до этого было определено в СССР партией, правительством и деятелями культуры. Принятое в апреле 1932 года постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» маркирует важный шаг в формировании советской культурной политики[463]. Постановление не только распустило пролетарские литературные группы 1920-х годов и централизовало культурный процесс, но и поставило новые задачи перед деятелями литературы и искусства. Завершение первой пятилетки и коллективизации деревни потребовало от идеологической работы сместить акцент с аскетического требования добиваться успехов с помощью самоотверженного труда на пропаганду последних достижений. Литературе и искусству в демонстрации советских свершений, делавших жизнь «веселей», отводилось выдающееся место. Культура, достойная «великой эпохи», должна была соединять достижения мировой классики с народной традицией, объединить профессионалов и любителей художественного творчества. Вместе с героическими страницами российского прошлого были реабилитированы канонизированные российские и зарубежные образцы литературы и искусства[464].

Советская литература и искусство должны были воспитывать советского человека, делать его культурным, то есть политически лояльным, грамотным и бодрым, физически и морально здоровым, чистым и развитым. В этом контексте советская культура противопоставлялась разлагающей и разлагающейся западной с ее якобы декадентским искусством, уродливыми новыми танцами под вырожденческий джаз и с однополой любовью. В этом контексте латунный или чугунный черт с гигантским фаллосом не вписывался бы в образ жизни, которая стала «лучше и веселей», как объявил Сталин стахановцам в ноябре 1935 года. Скорее дразнящий черт указывал на западное буржуазное вырождение.

* * *

Эти мотивы сближают критику «буржуазной деградации» в культурной политике и искусстве тоталитарных режимов. Упадку Запада противопоставлялось уважение к гигиенической и моральной чистоте, физической силе и атлетическому сложению[465]. Мускулистые мужские и женские тела, напряженное выражение бдительных лиц делали бы скульптуру в сталинском СССР и нацистской Германии почти неразличимыми, если бы не характерная деталь. В то время как нацистская живопись и скульптура безупречную с расовой точки зрения обнаженную натуру выставляли напоказ, советские создатели образов нового героя драпировали его в одеяния, указующие на его классовую или национальную принадлежность.

Эта разница в подходе к изображению тела проникла даже в мелкую фарфоровую, керамическую и металлическую пластику, какой немецкие и советские граждане украшали свои жилища. В домах немцев в 1930–1950-х годах можно было встретить, например, очень популярную фарфоровую скульптурку нагой балерины, балансирующей на одной ноге на золотистом шаре, с воздетыми к небу руками и запрокинутой назад головой с короткой стрижкой в стиле ар-деко (см. ил. 69, вкладка). Ее автор Карл Туттер (1883–1969) с 1922 по 1956 год работал модельером на фарфоровой фабрике Лоренца Хученройтера и в течение долгих лет возглавлял художественный отдел фабрики. Статуэтку «Дитя солнца» он создал в 1938 году. Примерно в это же время была создана настольная лампа: две нагие девушки с прическами ар-деко делают стойку «березка», прислонившись друг к другу спинами. На ступнях они держат светящийся стеклянный матовый шар (см. ил. 70, вкладка).

Ничего подобного найти и даже представить себе в советских приватных интерьерах 1930–1980-х годов немыслимо. Наибольшая степень обнажения была позволена в изображении балерин, спортсменок, артисток цирка: статуэтки представительниц этих видов деятельности являли зрителю обнаженные руки и ноги, но и только.

* * *

Общеизвестно, что в формировании советской культуры сталинского образца немалую роль, хотя отчасти и неосознанно, сыграл Максим Горький. Многие высказывания канонизированного живого классика использовались как авторитетные аргументы в пользу очерченной выше концепции советской культуры. Так, в конце 1920-х годов Горький критиковал джаз как «музыку для толстых»[466]. Современные западные танцы он разоблачал как вырождение, в котором «во всех великолепных кабаках „культурных“ стран толстые люди, цинически двигая бедрами, грязнят, симулируют акт оплодотворения мужчиной женщины»[467]. Эти его обличения использовались позднее для преследования джаза и фокстрота. В новой советской культуре, как она виделась «пролетарскому писателю», места «циничной» демонстрации телесности и «грязной» половой теме не было.

Выступления Горького в защиту фольклора как сокровищницы глубоких и совершенных образов героев обосновывали реабилитацию народного творчества и содействовали его превращению в образец для подражания[468]. На Первом съезде писателей 1934 года, взявшем курс на огосударствление и нормирование литературы и искусства в духе соцреализма, Горький выступил с программной речью. В ней он призывал «создать ту могучую литературу, которая нужна не только нашей стране, народам нашей страны, но нужна… всему миру»[469].

Неудивительно, что именно к Горькому обратились в 1934 году каслинские мастера с просьбой возродить художественные промыслы. Их письмо вызвало резонанс не только среди деятелей культуры, но, вероятно, и в верхнем эшелоне творцов новой культурной политики СССР – именно вслед за обращением старых художественных литейщиков из Каслей к писателю промыслы были возрождены[470].

Возобновление каслинского литья как народной традиции и возрождение отливки черта в большом размере совпало, таким образом, по времени со становлением советской канонизированной культуры. Вполне возможно, однако, что по иронии судьбы в оскоплении черта от Фрица Бермана, наряду с пока неизвестными нам поименно участниками этой мистической истории, вольно или невольно участвовал большой любитель венской бронзы и заступник за каслинское литье Максим Горький. Известно, что он коллекционировал раскрашенные фигурки животных от «желтых литейщиков». Не исключено, что пролетарский писатель и ценитель венской бронзы, сам того не ведая, своими выступлениями за новую советскую культуру приложил руку к изуродованию одного из шедевров венской миниатюрной пластики и к символической кастрации одного из героев городской популярной культуры XIX века. Муза истории Клио все же большая проказница.

* * *

«Осоветившийся» венский черт замыкает череду старых вещей, которые в этой главе рассказывают о людях. Конечно, рассказывают они не сами. Их рассказы – это истории об их создании и их создателях. Эти истории сознательно заложены или непредумышленно запечатлены в них людьми, которые их заказали и сделали. Людьми, которые жили в другое время и давно умерли. Это относится не только к воспоминаниям и фотоальбомам, книгам и знакам отличия, подаркам с подписями и посвящениями, но и к прочим предметам. Так, Берманов черт рассказывает о фривольных нравах мужчин в XIX столетии, за которые в наши дни может грозить судебное преследование за оскорбление морали и женского достоинства. Эти истории обрели самостоятельность именно потому, что сегодня, из уст наших современников, они зачастую звучали бы неуместно, неполиткорректно. Вероятно, по этой же причине в третьей части, где люди рассказывали о старых вещах, национал-социализм или сталинизм упоминается мимоходом, скороговоркой, в то время как предметы из четвертой части, как и многие другие окружающие нас с вами, вопиют о неудобном прошлом.

Кроме того, рассказы старых вещей – это истории их использования, в ходе которого их назначение и смысл, а иногда и внешний вид изменялся. Иногда владельцы этих предметов знают их «генеалогию». Если же владельцы сменялись, а вещи не привлекали внимания, то создание истории о путешествии вещей из рук в руки, из эпохи в эпоху берем на себя мы с вами, люди из сегодняшнего дня, если нам это важно и нужно из профессионального или личного интереса. Тогда мы подбираем к ним «ключики» – интересующие нас сегодня вопросы, на которые вещи начинают нам отвечать, то есть позволяют найти адекватные ответы в ходе расследования.

Последняя глава этой части – от венской бронзы до оскопленного черта – напрямую касается двух тем. Во-первых, гендерного измерения рынка старых вещей, его обитателей, предметной среды в целом и отдельных старинных предметов. Во-вторых, перехода вещами государственных и культурных границ, причем границ российских. Тем самым рассказы, завершающие эту часть, являются логическим переходом к следующим частям книги – о женском присутствии на немецком блошином рынке и о российском следе на нем.

Часть V. Женщина на блошином рынке (Н. Нарская)

…Несмотря на свою эфемерность и условность, пол остается тем необходимым допущением, тем иллюзорным онтологическим крючком, на который рано или поздно вешается картина мира.

Сергей Ушакин[471]

ГЛАВА 1. СЛЕДЫ ДЕТСТВА

Возраст – детство, юность, зрелость, старость – это одна из основных (и ничуть не менее важных, чем гендер) категорий исторического анализа.

Алла Сальникова[472]

Кукольная брошка

Мое знакомство с блошиными рынками пришлось на начало второго десятилетия XXI века. В те годы Игорь часто по несколько недель работал за границей. Командировки, как правило, приходились на «мертвый» осенне-зимний сезон, когда полнокровная жизнь барахолок под открытым небом замирала. Некоторую компенсацию в освоении рынка старины предоставляли нам короткие, случайные и, по причине нашей слабой ориентации в мире старинной предметной среды, робкие визиты в антикварные лавочки Берлина, Рима, Парижа, Базеля, Тюбингена.

Такие магазинчики – это особые миры с собственной атмосферой. Мне понадобились время и большой интерес к загадочным предметам из прошлого, чтобы привыкнуть к их специфической пространственной организации. Сгруженные предметы, неразобранные и едва помещающиеся в тесных пространствах старых зданий с низкими потолками, создают ощущение захламленности в рядовых, нереспектабельных лавках антикваров и старьевщиков. Их наполнение теперь, после многочисленных посещений и спустя годы, вспоминается в обобщенном, анонимизированном и потому более концентрированном виде. В действительности ассортимент каждой отдельной антикварной лавки гораздо скромнее, чем описано ниже, с пространственной и временной дистанции.

Здесь соседствуют притулившиеся у стен картины, зеркала, стойки для тростей и зонтов, кашпо, торшеры, расставленная в тесном пространстве мебель. Нужно искусно огибать все эти вещи, лавировать между ними, стараясь не зацепить и не уронить. Потому что они расположились не только внутри шкафов, но и на всевозможных поверхностях. На столиках, столах, тумбах и буфетах стоят фоторамки разных форм и размеров со вставленными в них старыми фотографиями неизвестных людей. Тут же – церковные и бытовые подсвечники, завораживающие своей красотой и стилем настольные зеркала и вазы, статуэтки, шкатулки из серебра и фарфора, посуда и блюда, фарфоровые кофейные сервизы и отдельные чашки. Многие из этих предметов старше нас, а часто и наших родителей. Такие вещи невольно вызывают почтение и трепет, поскольку интуитивно, не располагая знанием об атрибуции и стоимости предмета, понимаешь, что имеешь дело с раритетом. Прибавьте к этому недостаточное освещение, пыльный воздух, а часто и запах сырости – и перед вами типичный облик интерьеров небольших антикварных лавок.

* * *

Довольные жизнью хозяйские собаки в антикварных магазинах тоже не редкость. Они тихо лежат в ногах хозяина или в укромных уголках на своих подстилках, но встречают посетителей магазина по-разному. Крупные собаки – доберманы и овчарки, как правило, следят за вошедшими на их территорию людьми, не поднимая головы, сопровождая только взглядом. Когда вы медленно, как по музейной экспозиции, передвигаетесь по магазинчику, в охотничьем азарте легко не заметить такого охранника. Поэтому, неожиданно наткнувшись на него, вы можете почувствовать себя неуютно, как в клетке хищника. Мелкие же собачки семенят навстречу посетителю, виляя хвостом. Изредка можно услышать радостное и звонкое «тяв-тяв», на что незамедлительно реагирует хозяин, ведь собаки, особенно в Германии, должны быть воспитанны и не шуметь.

(Давайте еще на минутку остановимся на собачьей теме, прежде чем вернуться в антикварные лавочки. По дороге на один из мюнхенских блошиных рынков мы каждый раз проезжали большое одноэтажное здание с огороженным и круглогодично зеленым полем. Вывеска на доме большими буквами поясняла, что тут находится «Собачья школа». Мне отношение к собакам в Германии особо понятно и приятно. Ведь я всегда их любила. И тех, что жили в семье и были лучшими друзьями, когда родители уходили на работу. И тех, что бегали на улице и услужливо поедали мои обеды, тем самым спасая от маминого недовольства по острому вопросу питания.)

Но вернемся к антикварным магазинам. Шкафы и витрины с особо дорогими предметами, как правило, стоят ближе к месту, где в кресле сидит хозяин, неторопливо читая свежую прессу или работая с бумагами. Видно, что ему уютно, как дома. Сюда же, чтобы неторопливо обсудить дела или поболтать ни о чем за чашкой кофе, приходят постоянные клиенты, друзья и знакомые. Иногда хозяин отвлекается от дел или беседы, чтобы проконсультировать зашедшего посетителя о заинтересовавшем предмете. Гостю разрешается взять его в руки, чтобы познакомиться с вещью поближе.

Владельцы антикварных магазинов часто занимаются необходимой рутинной работой: перебирают и сортируют предметы, ведут бухгалтерию, прибираются в помещении. Поэтому бывает неловко отрывать их от важных дел, чтобы узнать историю и цену понравившейся штуковины. Особенно если для этого нужно открывать шкаф или витрину. Поначалу, во всяком случае, мы чувствовали себя в магазинах антиквариата новичками-чужаками и робели от столкновения с этим загадочным миром.

* * *

В январе – феврале 2013 года Игорь в очередной раз работал по гранту в Тюбингенском университете, одном из старейших в Германии (основан в 1477 году). Игорь давно и хорошо ориентируется в Тюбингене и с радостью экскурсовода-волшебника, знающего особые загадки и секреты за каждым поворотом, показывал мне старинный университетский город. Мы быстро обжили исторический центр, где у нас появились любимые маршруты для прогулок.

Вспоминаются узкие зеленые улочки тихого и уютного жилого района Тюбингена, где среди старых домов малоэтажной застройки мы начинали спуск с горы, на которой стояло наше временное пристанище, очень похожее на большую деревянную дачу. Помню интенсивную зелень оформленных кустов под тяжелым мокрым снегом, празднично, словно для детей, украшенные двери, окна и пространства вокруг домов. Перед домом в конце короткой улочки возвышался кованый забор, украшенный металлическими белками, дятлом и совами.

– Привет, две белки, дятел и четыре совы! – здоровались мы с ними и поворачивали вниз по склону. Радость прибывала, настроение повышалось, счастье прыгало внутри, этот ритуал маркировал начало приключения: мы отправлялись в новое путешествие по сказочному Тюбингену.

Все в старом городе было мало похоже на реальность. Кривые, сглаженные веками, словно зализанные булыжники покрывают неровные площади и узкие, извилистые улицы. Трудно поверить, что вокруг течет обыденная жизнь и улыбающиеся служащие, которые выходят на перерыв в ближайшее кафе, живут и работают в этом сказочном мире. Аутентичные предметы из интерьеров старого города, из домашних хозяйств его обитателей находятся в ближайших антикварных лавках и сгущают атмосферу загадочного прошлого.

Центром притяжения наших прогулок стала кривая, наклонная Рыночная площадь, на которую, как горные ручьи в заводь, с одной стороны сбегают от замка Хоентюбинген узенькие улочки, а с другой стороны – вытекают и стремятся вниз другие. Сюда меня манила расписная, как старинный комод, ратуша эпохи Ренессанса, плотно окруженная красивыми домиками. Я не могла противостоять ей и всякий раз, попадая на одну из узких улочек, ведущих к площади, с едва сдерживаемым ликованием спешила к ратуше и пыталась разглядеть и запомнить в деталях именно ее. Она казалась мне сказочным дворцом, заселенным принцессами и эльфами. Я бы не удивилась, если бы мне сказали, что здание служит не муниципально-бюрократической рутине, а чудесам, которые прямо сейчас творятся в разных его частях.

Поднявшись налево от ратуши по тесной крутой улочке, мы оказывались среди нескольких небольших антикварных магазинов. Они работали по особому, довольно «ленивому» графику, только в определенные дни и часы. За дверным стеклом виднелась обязательная табличка с телефоном и именем владельца: если что-то в витрине привлекло ваше внимание, можно было по телефонной договоренности встретиться, посмотреть и купить понравившуюся вещь.

Так складывалось, что мы в эти антикварные магазины не попадали и не расстраивались по этому поводу. Вероятно, наполнение витрин нас не очень-то впечатляло. Пока не произошла история, которая составляет своего рода зачин этой главы.

* * *

Накануне моего отъезда домой мы зашли в открытый на сей раз антикварный магазинчик. Мы медленно пробирались среди интерьерной пестроты, изучая каждый цепляющий глаз предмет с ясным или неясным временем происхождения и назначением. В стеклянной витрине были разложены украшения. Трудно было даже вообразить, что среди странных на вид, совсем тусклых или сияющих камнями украшений лежит кольцо, подаренное на помолвку девушке, правнуки которой сегодня если и живы, то пребывают в почтенном возрасте. Рядом может оказаться брошь, созданная неизвестным ювелиром в конце XVIII века. Тут же серьги словно из музейных каталогов, гранатовые браслеты и колье, женские золотые часики на цепочке с разноцветными эмалями, черепаховые гребни, геммы из кораллов и ракушек. Поражает эта красота и сейчас, но тогда она меня просто завораживала.

И вот на уровне глаз в витрине я вижу почтовую карточку-открытку, к которой приколото штук шесть совсем маленьких брошек. Под ними мелким красивым почерком что-то написано. Одна из брошек была, по моему мнению, особенно хороша, и мы попросили посмотреть ее поближе (см. ил. 71, вкладка). Продавец, пожилой хозяин магазина, открыл ключом витрину, достал карточку с брошками, внимательно окинул ее взглядом, как бы пересчитывая прикрепленные к ней предметы, отдал мне и перекинулся несколькими фразами с Игорем.

Обретенное знание заставило меня усомниться в том, что все присутствующие поняли друг друга. Мне было сообщено, что брошки так малы, потому что они кукольные. Миниатюрное золотое ювелирное изделие с недозрелым гранатом-альмандином розоватого оттенка, которое казалось мне идеальным украшением на воротничок шелковой блузки, когда-то предназначалось кукле! Возраст брошки превышал сотню лет. Надпись на открытке подтверждала информацию от торговца, которая удивила и Игоря: «Кукольные броши. Большая редкость!»

В детстве у меня был звериный отряд любимых мягких игрушек, и кукол я не любила. И теперь смутные мысли и ощущения тревожили меня. Голова подозрительно медленно трезвела и пыталась осмыслить и организовать услышанное и увиденное. Я мысленно прикалывала к ситцевым, вельветовым или бархатным платьям советских кукол эту брошь с тонкими золотыми завитками 525-й пробы и гранатом в центре. Из украшений у кукол моего детства, сколько бы я ни напрягала память, мог быть только бант на голове. И даже когда я пыталась вспомнить роскошных, по советским меркам, кукол из ГДР, которых «по блату» доставали родители моих подруг и одноклассниц, брошки, с которыми мне довелось встретиться накануне отъезда из Тюбингена, в моем воображении не хотели украшать их кукольные костюмы. Разум не находил объяснений, вновь накрывали эмоции, и миниатюрная вещица прочно заняла первое место на пьедестале загадок и фантазий.

«Женская» оптика, «гендерная» перспектива

В этой главе в фокусе рассмотрения окажутся преимущественно специфика «женского» поведения на блошином рынке, разделение труда на барахолке по половому признаку, разграничение товаров на толкучке на «мужские» и «женские».

Разбор этих сюжетов немыслим без введения термина «гендер» (от латинского genus – род, в русском языке – от английского gender, первоначально «грамматический род», с 1970-х годов – «социальный пол»). В данном случае под гендером будут пониматься структуры, представления и образы, обеспечивающие социальное неравенство между мужчинами и женщинами – центральный предмет интереса гендерной социологии и гендерной истории – и обосновывающие это неравенство как биологически обусловленное и неизбежное. Аргументы биологическому диморфизму поставляют исторически сложившиеся в том или ином обществе представления о назначении мужчины и женщины (гендерные идеалы, гендерные нормы), ожидания правильно практикуемого маскулинного или фемининного поведения (гендерные роли) и представления о себе как о женщине или мужчине (гендерные идентичности). В этой связи мы воспользуемся социально-конструктивистским подходом гендерных исследований, который первоначально имел политическую, феминистскую подоплеку и противостоял «биологическому детерминизму» с пониманием пола как природного, единого и универсального явления[473].

В значительной степени благодаря опубликованной в 1986 году программной статье американской исследовательницы Джоанны Скотт в международном историческом цехе началось различение между биологическим полом (sex) и социальным полом (gender). Приверженность социальному конструктивизму объясняет, почему определения «женский» и «мужской» в этой главе используются в кавычках. Многообразие интерпретаций гендера, описание которых не входит в наши задачи, многократно увеличивается в связи с еще одним феноменом, о котором необходимо сказать несколько слов.

* * *

Признание любой «модной» научной концепции нередко сопровождается ее вольным или невольным пересмотром горячими поклонниками. Часто такое переосмысление приводит к отождествлению метода анализа с реальными свойствами объекта изучения. Самым известным примером такой подмены является марксизм. В головах его адептов социально-экономические формации как идеальный тип для упорядочивания и сравнения эмпирических данных превратились в «железобетонную» историческую реальность, а пятая из них – коммунизм – стала политическим знаменем и проектом ближайшего будущего, ради достижения которого любые средства казались хороши.

Аналогичный пересмотр содержания и назначения нового концепта ряд исследователей наблюдают и в отношении гендера. Сергей Ушакин остроумно использует образ лесковской блохи, чтобы охарактеризовать состояние гендерных исследований в России рубежа веков:

Из известного лесковского рассказа про Левшу обычно хорошо помнят то, что стальную танцующую блоху-«нимфозорию» – подарок англичан русскому императору – подковали тульские мастера-умельцы. Реже помнят другое – что блоха после такого ювелирного облагораживания танцевать перестала. ‹…›

«Гендер», переведенный на русский, на мой взгляд, оказывается в сходной ситуации – он с трудом «прыгает» и уж точно «не танцует». Тяжесть местных подков оказалась непосильной для аккуратно рассчитанной точности англоязычной аналитической категории[474].

Гендер, изобретенный для изучения коммуникативного конструирования неравенства полов, в среде многочисленных адептов модной категории, по мнению Ушакина, рискует подвергнуться эссенциализации, физиологизации, «соматизации» (Пьер Бурдьё), при которой «иерархия анатомически дифференцированных тел (женщины/мужчины) оказывается в основе анализа сети социальных отношений»[475]. Задача найти аналитическую категорию для изучения конструирования социальных различий обернулась, как он считает, заменой социальной конструкции физиологической «реальностью». «Категория, призванная подчеркнуть социальные аспекты пола, вновь оказывается заурядной проекцией исходного биологического деления»[476].

* * *

Строго говоря, для нашего исследования различение между биологическим и социальным полом, восприятие его как биосоциального феномена или отнесение пола исключительно к сфере социального конструирования не является принципиальным. Важно другое: на рынке старины существуют устойчивые представления о существовании специфических «мужских» и «женских» агентов, товаров и стратегий поведения, включая практики коммуникации, торга, комплектования коллекций и т. д. Эти представления опираются на убеждение в наличии незыблемых, биологически обусловленных различий между мужчинами и женщинами. Эти предрассудки являются влиятельной реальностью. Поэтому введение гендерного аспекта в изучение блошиного мира показалось нам целесообразным и необходимым. И именно поэтому гендерные сюжеты присутствуют в книге и за пределами этой главы. Без них не обошлось, например, при описании женских украшений эпохи бидермайера в третьей части или венской бронзы – в четвертой.

В связи с этим центральные «гендерные» вопросы этой части книги в отношении блошиного рынка можно сформулировать следующим образом. Как проявляются гендерные роли на блошином рынке? Как осуществляется разделение труда на нем и насколько оно гендерно окрашено? Какие товары считаются «чисто женскими» и «чисто мужскими»? Какие особенности поведения на блошином рынке приписываются мужчинам и женщинам и почему? Случаются ли там нарушения гендерных границ, воспринимаемые как вопиющие и категорически недопустимые? Насколько, в конце концов, значимы гендерные идеалы и образы в повседневности блошиного рынка?

Поиск ответов на эти вопросы, надеюсь, позволит в качестве необязательной, попутной задачи на примере блошиного рынка показать, каким образом в исследовании работают аналитические категории «гендерные идентификации», «гендерные идеалы», «гендерные роли». Уточнить, как они функционируют при описании механизмов формирования, стабилизации и распространения социальной конструкции пола – словом, превращения представлений о поле в самоочевидность.

Фарфоровые сокровища на барахолке

Что ведет людей на блошиный рынок? Вещи! Вещи приводят туда и заставляют вступать в коммуникацию. Одни приходят на барахолку, чтобы что-то купить. Другие – чтобы что-то продать. Третьи приходят погулять, поглазеть, пообщаться. Но и эти, третьи, вступают в коммуникацию по поводу вещей: они, вещи, выступают поводом для разговоров.

Люди продают и покупают на блошином рынке по разным причинам. Одной из них (на мой взгляд, недооцененной Игорем) является мобильность населения Германии, несопоставимая с образом жизни большинства россиян. На меня очень сильное впечатление произвело то, как легко люди переезжают из города в город, из одной федеральной земли в другую, как часто переселяются в другие страны и возвращаются назад. Очень многие живут в одном месте, а работают в другом, много времени проводя в переездах. Нормальными являются дистанционные браки, потому что супруги работают в разных городах или странах. Переезжая с места на место, проще избавиться от лишнего «барахла», кастрюль-сковородок, чем тащить с собой. А на новом месте купить, если есть возможность сделать это без большого ущерба для собственного кармана. Блошиный рынок такую возможность предоставляет.

Можно избавляться от лишних вещей в жилье и не переезжая. Игорь застал время, когда повсеместно в ФРГ в определенные дни хозяева выставляли на улицу ненужный им «крупный мусор» – мебель и бытовую технику. Теперь это еще практикуется в некоторых землях, но не везде. В Мюнхене, например, нет. С пандемией и закрытием блошиных рынков по эпидемиологическим соображениям перед домами горожан чаще, чем прежде, можно увидеть картонные коробки с бытовой мелочью – посудой, игрушками, кухонной утварью, канцелярскими принадлежностями, настольными играми, которые может забрать любой прохожий.

Мы заметили, что в более бедной местности содержимое таких картонок исчезает быстрее, чем в богатой. В Тюбингене, например, вещи стояли по несколько дней, пока мусорная машина не увозила их на свалку. Мимо некоторых из них невозможно было пройти – они были милые и хрупкие, и их, ставших ненужными хозяевам, хотелось спасти от уничтожения. Там я спасла солонку и перечницу в виде двух утят-поварят. Наверное, на блошином рынке я бы их не купила. Я подобрала их из жалости. Они нашли новый приют у нас дома и напоминают нам тюбингенскую зиму десятилетней давности.

А в Ольденбурге выставленные коробки опустошались моментально. Чаще всего в велосипедной прогулке или поездке в магазин, университет или на блошиный рынок мы видели выставленные стеллажи, тумбы, столы и стулья, а на них – бытовую технику, посуду, стекло и вазы, проигрыватели и пластинки. Как правило, это были старые, но не старинные вещи. На обратном пути от барахла, выставленного под объявлением «gratis» (бесплатно), не оставалось и следа, кроме пустых картонок. Мне кажется, что российские женщины, которые редко могут рассчитывать на «халяву», действовали бы еще быстрее.

Люди избавляются от ненужных вещей и с помощью социальных сетей. Часто им помогают профессиональные старьевщики, которые затем выставляют на барахолках улов со свалок, из бесплатных коробок перед домами и из «ликвидированных хозяйств». Именно происхождение этих вещей, по-моему, объясняет, почему профессиональных торговцев всем подряд на рынке подержанных вещей значительно больше, чем «узких специалистов». И поэтому вещи на блошином рынке вовсе не обязательно являются собственностью покойников. Конечно, судя по возрасту продаваемых предметов, их первые владельцы давно ушли в мир иной, но их последние собственники могут быть живы и решить распрощаться с ними по какой угодно причине.

Покупают на блошином рынке, конечно, не только по причине переездов. Здесь находят дешевые подарки и декор для фасадов домов и пространства перед входом в дома к праздникам. Немцы с любовью периодически обновляют убранство садиков перед домами, особенно к Рождеству и Пасхе, нередко прибегая к услугам блошиного рынка. Да и не только к праздникам. Перед частным домом часто можно увидеть гномов под деревьями и деревянных или глиняных птичек на них, старую настоящую или игрушечную детскую коляску с куклой близ входа в дом или деревянную тележку с игрушечным медведем и другими зверями в садике. А соседи и прохожие не безобразничают, не нарушают эту красоту, считают ее неприкосновенной и радуются ей вместе с хозяевами. Нам бы так!..

* * *

Поражает на блошином рынке все. Прежде всего, разнообразие самих рынков. Парижский рынок Сент-Уан парковыми скульптурами и барочными интерьерами напоминает Эрмитаж, вынесенный на продажу. Венский рынок разочаровывает: венской бронзы на нем нет, но встречается много подделок, рассчитанных на простака-туриста. Некоторые рынки Мюнхена и Берлина бедностью и многонациональной публикой напоминают восточный базар. А другие, с деловыми седыми коллекционерами – воскресную встречу филателистов в советском клубе. Все это мало похоже на тот мюнхенский рынок, который мы для себя нашли и канонизировали как некий приятный образец.

Еще больше впечатляет концентрация необычных вещей, которых не найти в «нормальных» магазинах. Непреходящее удивление – вообще обычное состояние на блошином рынке. Удивляет количество старинных вещей, их разнообразие и сохранность. Волнение вызывает сам факт, что они выставлены не в стеклянной витрине антикварного магазина, а под открытым небом. Странно видеть их на прилавках или в коробках, в которых вещи кочуют в багажнике машины. Трудно поверить, что их можно взять в руки. В этом и ряде других эссе я буду представлять те группы предметов, которые по традиции считаются женскими. Игорь по разным причинам, включая нашу договоренность о разделении труда в книге, проигнорировал многие из них, а ведь без знакомства с ними картина блошиного рынка будет неполной.

* * *

Начну с фарфора. Он никогда не был объектом нашего особого интереса. Мы в нем не разбираемся. Китайский и японский фарфор представляет для нас головоломку, которая нам не по зубам и нас не возбуждает. Но судьба распорядилась так, что первой памятной покупкой на блошином рынке (Берлин, 2011 год) стал фарфоровый кофейный сервиз на двенадцать (!) персон. Бледный костяной фарфор, произведенный, как мы позднее выяснили, после 1945 года фирмой «Миттертайх», украшен широкими золотыми ободками и одинокими полураскрытыми бутонами бордовых роз, отбрасывающими нежную сероватую тень. Набор посуды из конусовидных чашек с блюдцами и пирожковыми тарелками, парных конусовидных кофейников, молочников и сахарниц разного размера – всего сорок два предмета – стоил смехотворную сумму (чуть более 1 евро за каждую единицу), в то время равнявшуюся неполным 2 тысячам рублей. Казалось, что привезти его домой в целости и сохранности нереально, и я была бы рада сохранить и половину.

Игорь меня поддержал, не будучи уверенным, что это хорошая идея, и сервиз доехал до Челябинска без потерь. Он, конечно, не представляет антикварной ценности, и мы с удовольствием сервируем им для наших гостей кофе с десертами. Эта случайная покупка оказалась уникальной. Нам на блошином рынке позже часто попадался фарфор с мотивом розы с тенью, но это были разрозненные предметы с гораздо более грубым рисунком – с распустившейся, разлапистой розой вульгарного цвета с сетчатой тенью. За 10 лет нам удалось дополнить сервиз только большой тортницей, фруктовницей и шкатулкой-бонбоньеркой.

* * *

На блошином рынке встречается огромное количество немецкого, французского, английского фарфора престижных фирм и солидного возраста. После первой, удачной авантюры с сервизом из Берлина мы не решались повторить этот подвиг, хотя руки иногда чесались. Мы мужественно проходили мимо, ограничившись лишь несколькими разрозненными, но особо притягательными предметами – остатками утраченных сервизов.

К изделиям из фарфора, против которых сложнее устоять, хотя мы сильно стараемся, относятся кофейные чашки. Покупая первую из них – крошечную чашечку без блюдца из французского лиможского фарфора со стертым золотом и узором из блеклых незабудок по всей поверхности стенок, я впервые ощутила совершенно новый для меня мотив приобретения: использовать достойную, красивую и старинную вещь по новому назначению. Мысленно я уже интегрировала чашечку в свой быт.

– Пусть будет под зубочистки, – решила я. И здесь опять сработал мотив жалости – ведь пропадет, расколется при бесконечных переездах.

В пользу покупки чашек есть несколько весомых аргументов. По европейской кофейной чашечке довольно легко определить производителя, время производства, стиль, качество фарфора, технику обработки и декорирования. Кроме того, транспортировать ее не представляет никакой проблемы. И наконец – цена. Давно снятые с производства, часто давно не существующих фирм, чашки почтенного возраста – от 50 до 200 лет – стоят в разы меньше, чем фарфоровые реплики в музейных бутиках. А если покупаешь несколько, цена резко падает. Часто чашки и блюдца любовно подобраны друг к другу, и только по клеймам на обороте с удивлением узнаешь, что у них разные производители.

По этой же причине бывает трудно пройти мимо не представляющих коллекционной ценности милых и недорогих фарфоровых бонбоньерок грациозных форм и с изящными рисунками – цветами, бабочками, птичками и виньетками в стиле барокко и рококо. Приковывают взгляд специально расставленные на прилавке (сигнал – цена будет выше!) или затерявшиеся в коробках (почти задаром!) фаянсовые вазочки на один цветок, парные вазы из фарфора, стекла и металла всевозможных форм и размеров. И каждый раз от жалости сжимается сердце: надо спасать!

* * *

Жалость к вещи – особое чувство на блошином рынке. Она связана с печальной темой – темой хранения и перевозки хрупких старинных предметов. Потери при их транспортировке здесь очень велики, судя по нашему опыту. Фарфора это касается в первую очередь. Игорь упоминал во второй части о пасхальной вазочке из Тюрингии в форме яйца второй половины XIX века, усыпанной барельефными незабудками (см. ил. 72, вкладка). Я выудила ее со дна картонной коробки, заваленную другими вещами, и значительная часть цветочков уже была утрачена – скорее всего, во время перевозок. Другая тюрингская пасхальная вазочка в виде яичной скорлупы с зайцем и веткой вербы, тоже уже знакомая читателю[477], досталась Игорю за бесценок, поскольку сама продавщица была убеждена, что ваза повреждена – так искусно были выполнены сколы по краям «скорлупы» (см. ил. 73, вкладка). А однажды Игорь со второго раза за бесценок купил каминные часы бисквитного фарфора со сценкой кормления лошадей в стойле: хозяин вдвое сбавил цену, так как во время повторной транспортировки часов на рынок у одной из лошадей отломилось ухо (приложенное к покупке в пакетике).

Другая особая тема, связанная с приобретением вещей на блошином рынке, – постепенное формирование и изменение вкуса, перенастройка взгляда, позволяющая видеть и выделять то, что прежде не замечалось, и охладевать к тому, что раньше вызывало волнение и интерес. У одной дамы на блошином рынке в Базеле я приобрела две фарфоровые бонбоньерки из нескольких, разложенных на ее столе-прилавке. Других я не помню. И теперь не уверена: а не проглядела ли я тогда более интересную вещицу, был бы мой выбор сегодня тот же, что и несколько лет назад?

Попадая в дома немецких и швейцарских знакомых и друзей из среднего класса, мы тоже раз за разом сталкиваемся с различиями вкусов. Прекрасно образованные, знающие, имеющие возможность приобретать, например, статусный фарфор из дорогих фирменных и антикварных магазинов, хозяйки и хозяева дома сервируют стол лаконичным белым – самым элегантным и изысканным – фарфором без рисунка и золота, которые так нравятся российским клиентам антикварных магазинов (признаюсь, пока и нам тоже).

* * *

Об изменчивости собственного вкуса под влиянием столкновения со старинными вещами я впервые задумалась в связи со столовыми приборами с ручками в виде розы на стебле с листьями – так называемой хильдесхаймской розы[478]. Мы как-то купили мельхиоровую лопатку, чайные ложки и десертные вилки с этим орнаментом. А потом узнали, что покупаем массовую промышленную послевоенную продукцию, предметы которой есть чуть ли не в каждом западногерманском домашнем хозяйстве. Позднее мы обнаружили гораздо более изящные и добротные серебряные изделия с розой 1920-х годов. Приобретя несколько из них – щипчики и совочек для сахара, лопатку для паштета, заварочную ложку и ситечко, – мы утратили к хильдесхаймской розе всякий интерес.

Эта же история повторилась с солонками. Наличие серебряных солонок со стеклянными вставками и без них, одиночных и парных, в оригинальной упаковке и без нее, английских, французских, немецких – норма любого хорошего блошиного рынка. Они изящны и недороги, доступны и выглядят порой как музейные экспонаты. Приобретя несколько, мы остановились, не сделав их предметом коллекционирования.

Аналогичную эволюцию прошел Игорь. Как-то раз в Новосибирске, в начале нашей совместной жизни, он разволновался, увидев китайскую бронзовую солонку с эмалями. Такая же была у его бабушки в Горьком, где он проводил детские каникулы. Я с радостью поддержала его в этой покупке, хотя китайская тема мне никогда не была близка. Некоторое время он покупал почти без разбора – благо очень дешево – аналогичные предметы на блошиных рынках Москвы, Парижа и Базеля, но быстро «остепенился» и остановился. Из этой группы приобретений мне нравятся только наперстки, действительно милые и разнообразные. Блошиный рынок воспитывает, образовывает, формирует «насмотренность», – словом, меняет наш взгляд на вещи, за что мы ему очень признательны.

Базельские «Миры игрушек»

Старинный город Базель на самом севере Швейцарии уже своим географическим положением приглашает в сказку. Советую, прибыв на южный вокзал Базеля (Basel SBB), не спешить выходить на привокзальную площадь. Пожалуйста, замедлите шаг при выходе из вокзального холла постройки середины XIX века и поверните голову налево. Не сомневаюсь, что если вы выросли в СССР, то на мгновение почувствуете себя свахой Акулиной Гавриловной (Лидия Смирнова) из художественного фильма «Женитьба Бальзаминова», во сне очутившейся у ворот, над которыми было большими буквами написано «Китай». Только вы не во сне, а наяву окажетесь перед дверьми, приглашающими во «France». Беспрепятственно пройдя мимо таможни и безо всякого паспортного контроля, вы на ближайшей электричке в считаные минуты окажетесь во Франции. Впрочем, во Францию можно поехать и на базельском городском трамвае. И не только во Францию, но и в Германию. А на северном (Баденском) вокзале – ровеснике вокзала южного – вы аналогичным образом можете свободно пересечь швейцарско-германскую границу.

Чудеса подстерегают вас по всему огромному «старому городу». Преобладание в нем трех цветов за счет белых стен, зеленых ставен и коричневых черепичных крыш не делает старинный центр однообразным. Хотя большая часть древних домов была перестроена в стиле барокко в XVII веке, даты на фасадах сообщают об их постройке в XV и даже в XIII веке. Бесчисленные фонтаны (с чашами-поилками для собак внизу), церкви и музеи придают городу особый шарм.

Чудесные приключения ждут вас в Базеле не только на суше, но и на воде. Одним из излюбленных развлечений базельцев знойным летом является спуск по стремительному судоходному Рейну на «рыбах-обертках» (Wickelfisch) – ярких надувных плавательных мешках в форме рыб. Их изобрел в 2002 году тридцатилетний историк и германист Тило Амель. Прелесть сплава на таком мешке состоит в том, что купальщики и купальщицы складывают в него свою одежду и ценные вещи, которые сухими и невредимыми достают из мешка в конечном пункте маршрута. Важно соблюсти при этом два условия: умело запаковать мешок и вовремя покинуть стремнину и пристать к берегу. Нам во время первого спуска по Рейну не повезло: мешок оказался дырявый, и мы с Игорем, промокшие до нитки, с гордым видом шагали через весь город.

Базель стал для нас одним из дорогих и любимых мест, куда мы с радостью возвращались и где прожи(ва)ли месяцы необычной жизни, набирались уникального жизненного опыта, переживали яркие события и приключения, в том числе и на блошиных рынках.

* * *

Занимаясь проектом о танцевальной самодеятельности, Игорь интервьюировал в Базеле организатора обществ степистов в Германии и Швейцарии Роже Луиса[479]. В один из приятных солнечных дней, когда Игорь отправился на встречу с ним в бомбоубежище на минус третьем этаже жилого дома, где Роже оборудовал танцевальный класс, я решила погулять по центру Базеля. Мне нравится заглядывать в хорошо известные или малоосвоенные закоулки, разглядывать дома, вывески и витрины, присаживаться за столик в кафе, чтобы понаблюдать за обывателями за чашечкой кофе.

На этот раз мое внимание привлекли витрины углового дома на Барфюссерплатц (площадь Босоногих) на пересечении двух популярных туристических улиц. Странно, что я не замечала этих витрин раньше: во время пребывания в Базеле мы были завсегдатаями антикварного блошиного рынка, проходившего на этой площади в летнее время два раза в месяц.

В одной из витрин на подставках были расставлены мягкие игрушки почтенного возраста – медведи, жираф и плюшевая обезьяна с шарманкой. Вторая витрина с кукольной инсталляцией была оформлена как часть настоящей уличной автозаправки. На ней молодой человек заправлял игрушечный автомобиль-олдтаймер для очаровательной леди в пышном старомодном наряде. Детали и элементы изображаемой сцены были выполнены настолько скрупулезно, что кукольный мир представлялся уменьшенной копией прошлого.

* * *

Вывеска рядом с входом в помещение сообщала, что здесь находится Базельский музей игрушек. Я зашла в здание и оказалась в небольшом помещении, где располагался магазин игрушек и сувенирной продукции, были билетная касса и проход в музей и кафе. На самом деле на статус сувенира тут мог претендовать любой товар. Кроме мягких игрушек и кукол в застекленных шкафах были выставлены элементы интерьеров разных комнат для кукольных домиков. Тут было все: красивая миниатюрная мебель из дерева для гостиной, картины, цветы, вазы, лампы и торшеры, камины, кресла-качалки и напольные часы, спальни и ванные комнаты, будуары и кухни. (Как выяснилось позже, при осмотре музейной экспозиции, ощущение полноты кукольного ассортимента в сувенирном магазине было преждевременным.)

Кухни впечатляли обилием бытовой техники, как в благополучных домах с традициями и достатком. Особенно поразил меня ручной миксер – такой же, надежно отслуживший свой век швейцарской хозяйке, можно встретить на блошином рынке. (В моем детстве иметь дома миксер было мечтой любой хозяйки. Большинство женщин взбивали омлеты и кремы обычной вилкой. Особенно долго взбивался крем для торта: сметана или яичный белок с сахаром. Но ожидание всегда вознаграждалось, бабушка позволяла облизывать ложку, собирать и поедать остатки крема из миски.)

На игрушечных кухонных полках стояли баночки с консервами и вареньем, и крышечки банок были любовно закрыты красивыми лоскутками ткани и перехвачены суровой ниткой. Тут же были расставлены банкетные блюда из дичи, пирожное и десерты на этажерках из красивых тарелок с фигурными лопаточками и ажурными щипцами для подачи.

* * *

Сталкиваясь на блошиных рынках с какими-то особенными детскими игрушками, мы, с подачи Игоря, обзавелись кодовой фразой, которая выражает крайнюю степень восхищения машинками, паровозами, пистолетами «для мальчиков» или небольшими куклами в невероятных дамских нарядах с аксессуарами, зонтами, сумками и обувью из натуральной кожи «для девочек». Нас обоих завораживали игрушечные шкатулки для украшений, мебель, кухонная утварь. При встрече со всем этим великолепием мы обычно говорим друг другу:

– В детстве я бы с ума сошел (сошла)!

Полнота «жизни» кукол в магазине меня потрясла не только насыщенностью быта, но и богатством культуры, увлечений и традиций. Эти куклы имели семью, друзей, дом в несколько этажей, автомобиль, предметы антиквариата – старинные каминные часы и подсвечники, китайские вазы, картины, музыкальные инструменты, своих кукол, мягкие игрушки и даже домашних питомцев: клетку с птицами и собаку. Каждый предмет продавался отдельно и стоил не очень дорого, но, чтобы собрать полный интерьер даже одной комнаты, нужно было бы выложить трех- или даже четырехзначную сумму в швейцарских франках.

Внимательно изучив музейные рекламные буклеты, открытки с изображениями отдельных частей экспозиции, обычную сувенирную продукцию в виде кружек, брелоков, сумок и прочей мелочи «на память», я вышла, словно из яркого цветного сна, из этого мира сказочно благополучного детства. Слепило яркое солнце. Трогаясь с остановки, мелодично трезвонил симпатичный и чистый, как детская игрушка, зеленый трамвай. Слева на площади выстроились плотно сросшиеся за долгие столетия двух- и трехэтажные дома с магазинами и старыми ресторанами на нижних этажах. За ними на холме возвышалась старинная тюрьма, переоборудованная в отель. Справа от меня в современном здании находились небольшое уличное кафе и Музей шоколада. Маленькая девочка во мне перевела дух и мечтательно облизнулась.

* * *

Игорь с интересом отнесся к идее посетить необычный музей. Самые значимые базельские музеи и выставки к этому моменту мы осмотрели, и не по разу. И вот мы в фойе четырехэтажного музея игрушек, этого сказочного детского мира.

Музей, который сейчас (с 2012 года) называется Базельским музеем «Мир игрушек» (Spielzeug Welten Museum Basel), был создан в 1998 году как Базельский музей кукольных домиков сорокатрехлетней представительницей самых богатых швейцарских семей Гизелой (Джиджи) Ёри. Она выступала также энергичной покровительницей, членом совета директоров и президентом футбольного клуба «Базель» (2006–2012), а также спонсором ряда фильмов, в том числе нашумевшей экранизации романа «Парфюмер» Патрика Зюскинда.

В витринах из дерева и стекла посетителей встречает самая крупная в Европе экспозиция игрушек – около 6 тысяч кукол и плюшевых медведей. Большинство из них создано в период бума производства детских игрушек между 1870 и 1920 годами. Залы музея не очень просторны. Маршруты напоминают извилистые улочки, потому что витрины расположены не только вдоль стен по периметру, но и в центре залов. Внутри витрин экспонаты собраны в сюжетные композиции.

Официальный сайт музея так описывает это кукольное великолепие:

Огромные витрины музея, расположенные в самом сердце Базеля, не обманут ожиданий. Сразу при входе в музей посетителям станет ясно: к каждому экспонату здесь относятся с должным уважением. На более чем 1000 кв. м, на 4 этажах всем выставочным объектам предоставлено достаточно места. ‹…› Экспонаты находятся за стеклами огромных, специально изготовленных деревянных витрин. Впечатляет фейерверк фантазии, с которой все выставочные объекты расположены в ситуациях, максимально приближенных к реальным. ‹…›

Здесь гармонируют современная компьютерная техника и старинные экспонаты…

Игрушечные домики для кукол являются главными объектами выставки на первых этажах здания музея. Многие из этих домиков когда-то служили верой и правдой своим маленьким хозяевам. Другие, напротив, сразу создавались как объект для созерцания и восхищения работой мастера. Здесь все пропитано духом совершенства и стремлением сохранить идеальный масштаб. Дорогая игрушка или просто безделушка – все экспонаты объединяет мастерство исполнения, чувство прекрасного, находчивость, собственное видение мира игрушек и всепоглощающая любовь к деталям[480].

* * *

Чтобы описать, что видит взрослый человек, выросший на советской детской классике, попадая в музей игрушек, проще всего воспользоваться известным каждому советскому ребенку «Тараканищем» К. И. Чуковского:

Ехали медведи

На велосипеде.

А за ними кот

Задом наперед.

А за ним комарики

На воздушном шарике.

А за ними раки

На хромой собаке.

Волки на кобыле.

Львы в автомобиле.

Зайчики

В трамвайчике.

Жаба на метле…

Едут и смеются,

Пряники жуют.

Это целый мир, где мишки – врачи и пожарные, продавцы и почтальоны – общаются друг с другом, участвуют в автомобильных ралли, укладывают спать своих медвежат, качаются в кресле-качалке и ходят на охоту с собакой и ружьем. Мягкие игрушки развлекаются, катаются на санках и лыжах, ездят в горы на подъемниках, кружат на ярмарочных каруселях, летают на дельтапланах и путешествуют на поездах.

Экспозиция музея превосходит самые смелые ожидания. Куклы в невероятном количестве (около 3500) разных возрастов, типажей и характеров «живут» в многоэтажных кукольных домиках и в роскошных дворцах и виллах с тщательно выполненными интерьерами.

Куклы-дети учатся в школе. Особенно запомнились классы биологии, географии, анатомии и химии. Ученики сидят за хорошо узнаваемыми партами с откидными крышками, сбоку на партах висят портфели, а школьная форма старого образца очень похожа на российскую дореволюционную и советскую школьную форму конца 1940-х – начала 1960-х годов. Класс оснащен всем необходимым для проведения урока: учебниками, географическими картами, тетрадями и плакатами, склянками, химическими реактивами, скелетом, глобусом и другими наглядными пособиями.

Взрослые куклы совершают покупки на огромной рыночной площади южного города с громкими зазывалами, шустрыми торговцами и опытными покупательницами. Кукольные семьи, женщины с детьми, пожилые пары в буржуазной одежде конца XIX столетия степенно прохаживаются по улицам перед магазинами мебели, ковров, тканей, кружева, перчаток, часов, зонтов и тростей, кожаной обуви, подарков, шоколада и антиквариата. Заходят в табачные, мясные и сырные лавки, цирюльни, цветочные магазины, кондитерские, булочные и кофейни. Осматриваются в зоомагазинах, шляпных мастерских и ателье. Все заведения оформлены с невероятной любовью и точностью к деталям, повторяя в виртуозной миниатюре многообразный мир людей. Прилавок одного из таких магазинов или одну из наиболее крупных кукол могла бы украшать золотая брошка с альмандином из Тюбингена! Здесь она была бы совершенно уместна.

Впрочем, теперь мне все больше кажется, что кукольная брошка и что-нибудь из экспонатов базельского музея были бы совершенно естественными аксессуарами и моего детства – вернее, сказочного детского пространства, которое окружало меня в старинном доме родителей моей мамы[481].

«Детский мир» на блошином рынке

Истории с блошиных рынков в последние годы занимают особое место в нашей жизни. На барахолках интересно все: люди, отношения, торговцы, невероятные полуправдивые рассказы об уникальных вещицах и предметах старины, многие из которых вышли из моды и ушли из обихода уже навсегда. К большому сожалению, так устроена жизнь, что не только вещи, но и люди, с которыми мы подружились на блошиных рынках, уходят в вечность, не успев договорить о важном, рассказать о своих сказочных находках и удивительных покупателях.

Иногда – правда, все реже – кто-нибудь из наших гостей, осматривая какую-нибудь курьезную вещицу из недавнего «улова» на блошином рынке, высказывает недоумение: для чего все это нужно, не напрасная ли трата сил, времени, средств? Разве без этого нельзя прожить? Можно, конечно. Но эти свидетельства прошлого – от утреннего кофе из изящной чашки XIX века под тиканье столетних часов до задушевного вечернего разговора при свете старинной лампы – обеспечивают особую атмосферу. Среди старинных предметов ежедневно живется по-другому, эмоционально насыщеннее и с неизмеримо бóльшим количеством поводов задуматься и повспоминать.

Одно из самых завораживающих воздействий блошиного рынка на меня – это утоление ностальгии. Ведь там мы постоянно сталкиваемся с легкоузнаваемыми вещами. Все эти изящные предметы не оставляют нас равнодушными, хотя и совсем бесполезные в современном, бесконечно ускоряющемся, механизированном и автоматизированном пространстве. Они – замысловатые пазлы, элементы, штрихи ушедших миров. Их, как правило, когда-то не спеша выполнил мастер из удивительно прочных, «настоящих» материалов, к которым приятно прикоснуться.

Игорь и я точно знаем, что у каждой из этих почтенных вещиц есть и своя «душа», и собственная «судьба». «Душа» достается с воображением и фантазией создателя и заключена его заботливыми руками в предмет из дерева, фарфора, бронзы, олова или благородных металлов и каменьев. А еще все эти вещи, будь то изящная ваза или стопка, ручная деревянная кофемолка или книга, глиняная чаша или монокль, саквояж или старый мужской зонт-трость, имеют свою удивительную историю-«судьбу». Их когда-то приобрели, по какой-то причине выделив, выбрав из многих. Или сделали на заказ. Некоторые из этих вещей покупали по случаю какого-то праздника или в качестве памятных подарков для близких и друзей. Эти (не всегда) практичные и (всегда) симпатичные предметы становились частью жизни и быта своих хозяев и их семей. Некоторые из них были так значимы и дороги владельцам, что их чинили, клеили и паяли. Словом, продлевали им жизнь, как дорогую память о событиях, путешествиях, праздниках и близких людях.

Эти вещи имеют свое «лицо», пусть изрядно потускневшее и состарившееся от времени и прикосновений, нажившее складки, трещины и потертости на долгом жизненном пути. Они служили и радовали своих хозяев, когда нас еще не было на этом свете или мы были еще очень маленькими. Или наши мамы и папы, а то и наши дорогие бабушки и дедушки были детьми. Предметы с блошиного рынка не просто возвращают нас в прошлое, они то и дело возвращают нас в чье-нибудь детство, в том числе в наше собственное. Блошиный рынок можно представить себе как хаотичный, плохо организованный, но впечатляющий магазин детских товаров, который в нашем советском детстве назывался «Детский мир».

* * *

В «Детском мире» блошиного рынка, как правило, нет четко организованных секторов и отделов. Конечно, существуют нерегулярно, обычно сезонно организуемые детские блошиные рынки. На них самим детям разрешено продавать свои старые игрушки, игры, а также одежду и обувь, из которых они выросли. Такой рынок встретился нам однажды в Римини. Часто подобные рынки выполняют воспитательную функцию, поскольку не только обучают детей поведению и коммуникации во «взрослых» ситуациях купли-продажи, но и служат какой-нибудь социально значимой цели – например, являются благотворительной акцией в пользу нуждающихся детей.

Но, как правило, на рынках подержанных детских вещей торгуют не сами дети, а их родители – чаще молодые матери, чем отцы. Этот же контингент превалирует и среди покупателей. Материальный резон такой рыночной стратегии очевиден. Вещи, из которых выросли дети, чаще всего эксплуатировались недолго и отличаются хорошим состоянием, к тому же для продажи они вычищены и выстираны. И стоят они совсем недорого, в разы, если не в десятки раз дешевле товаров новых, магазинных. Здесь можно за умеренные деньги приобрести, например, удобную многофункциональную детскую коляску, которая в магазине обойдется покупателю в трех- или даже четырехзначную сумму в евро.

Молодые семьи используют вторичный рынок не из скаредности, а из солидарности и здравого смысла. Непрофессиональные продавцы вещей собственных детей поддерживают своими действиями другие молодые семьи, покупатели и покупательницы – рационально планируют семейный бюджет. Ведь любовь к детям не обязательно должна проявляться в покупке дорогой брендовой одежды, которая через пару недель или месяцев окажется тесной.

* * *

Но чаще блошиные рынки все же не являются профильными детскими. На обычных, частных и общественных, дневных и ночных рынках вторичных товаров, как правило, стихийно формируется рассредоточенный и очень пестрый «детский» сектор. Здесь пожилые мужчины торгуют коллекционными моделями машинок, железных дорог, солдатиков возрастом от 20 до 100 лет. На прилавках и в коробках ликвидаторов домашних хозяйств часто можно встретить кукол, плюшевых мишек и другие мягкие игрушки, иногда весьма почтенного возраста.

В коробке ликвидатора домашних хозяйств на «нашем» мюнхенском блошином рынке я как-то откопала венецианскую куклу с фарфоровым лицом, кистями рук и ступнями в золоченых туфельках. Кукла, одетая в тщательно сшитый карнавальный костюм из зелено-коричневого переливчатого шелка и такую же шутовскую шапку с бубенчиками, не была старинной. Но она поразила меня настолько, что я не смогла выпустить ее из рук. Помимо того, что она стоила всего пару евро, меня впечатлил эффект узнавания: кукла чертами лица, формой и цветом глаз была моей копией. Игорь подтвердил наличие портретного сходства. Кукла стала моей, и я отношусь к ней по-особенному трепетно.

Немолодые женщины и мужчины предлагают на барахолках детали для восстановления старых кукол. Вид лежащих в коробке «запчастей» может вызвать жутковатую ассоциацию с логовом маньяка: из нее торчат фарфоровые и пластиковые ручки и ножки разного размера, на вас смотрят разрозненные головы с волосами и без них.

На столиках-прилавках разложена детская одежда разного размера, штабелем сложены коробки с настольными играми. На картоне и ковриках перед прилавками стоит детская обувь. Тут же в картонных коробках лежат целые и сломанные игрушки для мальчиков и девочек, не представляющие коллекционной ценности. Продавцы всех этих «сокровищ» – взрослые, часто с детьми – с щедрым великодушием приветливо предлагают свои товары.

В антикварных витринах встречается недешевая посуда для детей. Игорь приобрел в Мюнхене мальчиковую тарелку от Вюртембергской фабрики металлоизделий (WMF) 1914 года с подогревом, изображающую румяного карапуза в немецком военном обмундировании. Я в Перми не смогла устоять против детского набора эпохи ар-деко, произведенного той же фабрикой. В набор входят миниатюрный фарфоровый стакан с изображением бегущей собачки с палкой и кошки, играющей мячом, ручная стеклянная соковыжималка для цитрусовых с металлическим ситечком и чайная ложечка типичной для 1920-х годов формы.

На европейском рынке продаются пустые или заполненные кукольные комнаты – конечно, не такие великолепные, как в базельском музее, но тоже очень симпатичные. На прилавках можно встретить кукольную мебель, посуду, одежду, бижутерию. Правда, кукольные ювелирные украшения нам больше не попадались, подтвердив утверждение тюбингенского антиквара:

– Большая редкость!

* * *

Отдельно стоит сказать об игрушках, которые не являются исключительно детскими. К ним относятся, например, рождественские и пасхальные игрушки-украшения для елки, вербы и праздничного стола[482]. Это стеклянные шары и фигурки ангелов на золотых ниточках. Это подвесные разноцветные деревянные лошадки, трубочисты, Санта-Клаусы, лыжники, паровозы, камины с рождественскими подарками, пасхальные яйца, зайцы, курочки и уточки. А еще оловянные раскрашенные тоненькие – чтобы выдержала елочная или вербная ветка – контуры людей и животных. Мы не смогли противостоять обаянию этих вещиц, и теперь они добавляют особое настроение в нашем доме на Рождество, Новый год и Пасху.

Эти праздники в Европе не обходятся без настольных украшений, которые сезонно – в начале зимы и весной – густо заселяют блошиные рынки. В ноябре – декабре можно собрать необходимые фигуры для устройства рождественского вертепа, изображающего посещение волхвами, следующими за звездой, Святого семейства в хлеву, среди животных, безошибочно понимающих важность события и величие миссии появившегося на свет Младенца.

В это же время появляются в продаже рождественские венки с четырьмя свечками, зажигаемые, начиная с одной, в четыре воскресенья перед католическим и протестантским Рождеством[483]. Нам удалось приобрести деревянную подставку для рождественских свечей 1960-х годов в виде зимней площадки с катающейся на санках детворой.

На блошином рынке (а теперь – у нас дома) в качестве пасхального и рождественского украшения стола или полки можно найти сидящую куклу в праздничной одежде и шляпке с корзинкой для пасхального яйца на коленях, а также рождественскую вазочку с хвойными ветками и снегирем на стенках. С ними соседствует пасхальный аналог рождественской вазочки столетней давности в форме яйца с изображением зайца и вербы. Тут же коллекционная ваза-миниатюра под одну веточку с изображением девочки, ловящей зайца под ветвями елки. Вот, наконец, подставки под яйца с фигурками нарядных зайца и зайчихи.

В периоды подготовки к Рождеству и Пасхе на блошином рынке чаще обычного можно увидеть красные и цвета слоновой кости механические и электрические игрушечные деревянные карусели. В натуральную величину они устанавливаются на рождественских и пасхальных рынках. А для радости (бывших) детей такие миниатюры ставятся на самое видное место в гостиной или детской комнате.

В разряд игрушек для детей и взрослых входят и миниатюрные изображения людей и животных, производившиеся мастерами венской бронзы в XIX – ХХ столетиях. Некоторые из них были рискованными эротическими кунштюками для кабинетов молодых холостяков – например, дразнящийся черт, обретший в поздней Российской империи и Советском Союзе вторую жизнь в каслинском литье[484]. Кабинетные игрушки для взрослых могли быть и сугубо прикладного назначения. Однажды на блошином рынке в Мюнхене нам попалась приватная печать для заклеивания писем воском или сургучом. Рукоятка печати высотой 9 сантиметров из покрытого медью олова изображает грациозную девушку, одетую в ночную сорочку в стиле ар-нуво. Ее грудь обнажена, а за спиной она прячет запечатанное письмо, видимо любовное.

Как-то раз на крытом блошином рынке в Ольденбурге мое внимание привлекла декоративная тарелка с детским сюжетом. В центре композиции на полу сидит маленькая толстощекая девочка лет шести, со злым выражением лица. Вероятно, мне так кажется, потому что в СССР изображения пышущих здоровьем детей рекламировали пищевую продукцию – например, детское питание, и на лице была неизменная счастливая улыбка. Лицо же этой девочки было серьезным, ее внимание было сосредоточено на лежащих вокруг игрушках: мячике и рассыпавшихся стеклянных шариках. Рядом с ней сидел тряпичный мишка.

Плюшевые мишки, занимающие видное место на блошином рынке и в мире наших путешествий по нему, будут героями следующего рассказа.

Плюшевые мишки

На четвертом этаже базельского музея «Миры игрушек» меня поразила самая крупная в мире коллекция плюшевых медведей Тедди – 2500 экспонатов. Существует несколько версий об имени этих мягких игрушек. Согласно самой популярной из них, президент США Теодор Рузвельт в 1902 году на охоте пощадил медвежонка, поставленного ему для выстрела. История получила огласку, и предприимчивая пара российских эмигрантов из Бруклина сшила медведя и выставила в витрине своего магазина, получив от президента разрешение именовать игрушку «мишкой Тедди». По другой версии, излюбленной в Германии, создателем плюшевых мишек стала немецкая швея и предпринимательница Маргарета Штайф. Ее медведя использовали в качестве украшения праздничного стола дочери Рузвельта, которая и назвала медвежонка семейным именем отца[485].

Экспозиция плюшевых медведей в базельском музее игрушек отводит Маргарете Штайф достойное место. Ее восковое изображение в натуральную величину выставлено за рабочим столом кабинета на фоне фабричной продукции. Эта инсталляция сопровождается подробной информацией о жизненном пути и наследии «мамы мишки Тедди»[486]. Согласно выставочным сведениям, основательница одноименной фабрики игрушек Steiff Аполлония Маргарета Штайф (1847–1909) родилась и всю жизнь прожила в населенном пункте Гиенген-ан-дер-Бренц в Швабии на юго-западе Германии. В младенческом возрасте заболела полиомиелитом, что не помешало ей посещать школу, успешно учиться, играть с местными детьми и присматривать за малышами в отсутствие матерей.

У нее оказались крепкий характер и прекрасные организаторские способности. Несмотря на частичную парализацию и протест родителей, она посещала школу кройки и шитья. Когда ей исполнилось 26 лет, отец сдался и открыл для Маргареты портновскую мастерскую. Они с сестрой первыми в деревне купили швейную машинку для выполнения многочисленных заказов односельчан. В 30 лет Маргарета открыла войлочный магазин. Вскоре он превратился в предприятие с несколькими постоянными швеями. Двумя годами позже она воспользовалась выкройкой слона в журнале мод и изготовила несколько дюжин игольниц этой формы, которые пользовались большим успехом у покупательниц. За слонами последовало производство игольниц в форме других животных – собак, кошек, лошадей. Так родилось мануфактурное производство мягких игрушек.

* * *

Вот основные вехи дальнейшего головокружительного успеха предприятия Штайф. В 1892 году – Маргарете было 44 года – увидел свет первый иллюстрированный каталог Steiff с девизом «Только самое лучшее достаточно хорошо для детей». В следующем году сбыт игрушек превысил продажи войлочных изделий, достигнув 16 тысяч марок. А еще семь лет спустя, в 1901 году, игрушки от Штайф экспортировались по всей Европе и в США, а объем их продаж вырос за эти годы более чем в одиннадцать раз (до 180 тысяч марок).

В 1902 году племянник Маргареты художник Рихард Штайф создал – первоначально неудачную – главную игрушку фирмы (скорее всего, не первую в истории мягких игрушек): подвижного плюшевого мишку для продажи на Лейпцигской ярмарке. В 1906 году было официально основано общество с ограниченной ответственностью Margarete Steiff. А к следующему году, за два года до смерти основательницы компании от пневмонии в возрасте 61 года, предприятие с 400 сотрудниками и почти 2 тысячами надомных работниц сшило в общей сложности почти миллион мишек Тедди в числе 1,7 миллиона всех мягких игрушек предприятия Маргареты Штайф.

Таким образом, в музее «Миры игрушек» в Базеле воплотились воля и достижения двух женщин – основательницы музея Гизелы Ёри и одной из первых создательниц плюшевого медведя Тедди Маргареты Штайф. Конечно, Маргарета сделала карьеру, идя традиционным женским путем – через использование специфических ниш, в которых конкуренция с мужчинами была минимальна, а именно соединив труд швеи и домашнее воспитание детей. Ее уникальные достижения и особая известность были связаны с двумя нетривиальными обстоятельствами: целеустремленной борьбой с неизлечимой болезнью и интенсивной поддержкой со стороны мужчин-родственников, один из которых изобрел самую ходовую в дальнейшем продукцию, а другие взяли на себя управление созданной в 1906 году компанией. Гендерные стереотипы сыграли амбивалентную роль: воспроизводя неравенство полов, они позволили слабости обернуться силой, неудаче – успехом, поражению – победой, провинциальной неизвестности – мировым триумфом.

* * *

В моем детстве кукол почти не было. Не потому, что их невозможно было купить – хотя Барби или ее аналог действительно можно было только достать из-под полы по большому блату, а игрушечные крокодилы, согласно опыту героев фильма «Мимино», в позднем СССР были только оранжевого цвета. Просто куклы казались мне холодными, тактильно мертвыми, невыразительными и непригодными для большинства игровых коммуникативных ситуаций. Куда, позвольте поинтересоваться, годились, например, заполонившие советский кукольный рынок голые пупсы, для которых не продавалась одежда? Только в младенцы, которых можно было пеленать и укладывать спать, играя в «дом». Их нельзя было ни отвести в детский сад, ни вывести на прогулку, ни заставить общаться друг с другом. Играть с ними в баню мне в голову как-то не приходило.

Моими друзьями в мире игрушек естественным образом становились мягкие игрушки. Вот кого можно было тискать и всюду таскать с собой! Вот с кем хорошо было придумывать разные игры и спать в обнимку! С теплотой вспоминаю их, прошедших через мое детство. Где вы, оранжевая в мелкий цветочек вельветовая собачка Ава, коричневый Мишка-медведь в буро-бордовой одежке, антропоморфный «прямоходящий» розово-оранжево-коричневый ослик Осля? Где теперь ты, обезьянка Жужа с бежево-розоватыми мордочкой и ладошками? И ты, бегемотик Мотя? Свою команду мягких игрушек я в полном составе взяла с собой в качестве группы поддержки в первую поездку в пионерский лагерь, куда меня отправили в шестилетнем возрасте. Это были мои верные друзья, которые не бросили бы меня в беде и с которыми я, наверное, добровольно не рассталась бы до сих пор.

Банально, но факт: мы чаще обращаем внимание на хорошо нам известное. Я бы добавила – особенно на то, что нам хорошо известно с детства и при условии, что наше детство осталось с нами. Поэтому нет ничего удивительного, что на блошиных рынках я сразу замечала мягкие игрушки, а среди них – плюшевых мишек, которых на прилавках и в коробках профессиональных торговцев и разовых продавцов встречается великое множество. У них есть большая и благодарная покупательская публика, от малышей обоего пола до матерых, седых коллекционеров. И цена у них разная, от пары евро до трехзначной суммы, которую, правда, нынешний посетитель блошиных рынков вряд ли выложит так охотно, как раньше, в 1980–1990-х годах. Так что неудивительно, что в нашем «хозяйстве» постепенно образовалась небольшая «семья» собратьев Тедди (см. ил. 74, вкладка). Но названы они другими именами и хранят память не о Теодоре Рузвельте, а о наших друзьях, многих из которых, к сожалению, нет с нами.

* * *

Первого из приобретенных мишек мы нашли не на блошином рынке, а в лавке старьевщика в Бохуме. Среди мебели и посуды сидела единственная мягкая игрушка – симпатичная медведица в юбке и большой наплечной косынке. Согласно лейблу, это была игрушка английского производства. Стоила она всего 2 евро. Устоять против такой покупки я не смогла, а хозяйка дома, в котором мы остановились, Урзель, будучи обладательницей множества плюшевых мишек, энергично одобрила мою покупку. Теперь Урзель – так я назвала эту медведицу – сидит на кухонном подоконнике в Челябинске и иногда скучает то ли по родине, то ли по немецкому магазину подержанных вещей.

Второй мишка приблудился к нам в Инсбруке, и тоже не на блошином рынке, а в сувенирном магазине в сердце старого города. Эта игрушка – самая маленькая из всей «семьи» наших медведей, ростом всего 20 сантиметров. В магазин я забежала случайно, подыскивая какой-нибудь сувенир для домочадцев. Косматый остроносый бурый родственник собаки в зеленом национальном австрийском трахте был один-одинешенек и ужасно походил на нашего друга Юрга Ульриха – пожилого швейцарского профессора нейропатологии с левосоциалистическими увлечениями в молодости. После выхода на пенсию Юрг решил учиться заново. На восьмом десятке он получил историческое образование на кафедре восточноевропейской истории Базельского университета, выучил русский язык и написал книги о Льве Троцком и Льве Каменеве[487]. Мы подружились с Юргом, снимая у него часть старинной виллы в Базеле, и были впечатлены поворотами его биографии, творческим долголетием и неиссякаемым любопытством к жизни. Инсбрукский мишка назван в его честь Юриком еще при жизни Юрга и теперь напоминает нам о базельском «Троцком с Золотого берега»[488].

Следующего собрата Тедди мы действительно называем Теодором в честь нашего дорогого друга Теодора Шанина, великого человека, ученого и организатора образования[489]. А с февраля 2020 года – и в память о нем. Это самый крупный медведь, ростом 35 сантиметров, с большой, гладкой фактурной головой, в льняной рубашке, какие любил носить Теодор, и клетчатой безрукавке на деревянных пуговицах. Его Игорь привез мне в подарок с барахолки из Тюбингена.

На блошином рынке близ Мюнхена нам повезло, и мы стали обладателями еще двух мягких медведей. Медведицу в белом платьице с тончайшим кружевом во фламандском стиле и в вязаной шерстяной кофточке фиалкового цвета мы назвали Моникой в честь жены базельского степиста с мировой славой Роже Луиса – нашего друга и одного из героев книги Игоря[490]. К большому сожалению, этой супружеской пары не стало в сентябре 2020 года. Белого косматого медведя из натуральной шерсти с гордой посадкой головы – самого солидного по возрасту, ценного и дорогого – мы назвали Мартином в честь мюнхенского профессора, коллеги и друга Игоря. Игорь много работал с Мартином Шульце Весселем, замещал его в Мюнхенском университете и относится к нему с большим уважением и благодарностью. Дай бог Мартину еще много лет здоровья и радостей!

История наших мишек Тедди – еще одна иллюстрация того, как предметы с блошиного рынка можно перепрофилировать даже без механического вмешательства в их физическую субстанцию. Дав имена нашим мишкам, мы превратили их из мягких игрушек в памятные места. Теперь они тоже исправно выполняют функцию утоления ностальгии и культивируют память о дорогих нам людях и незабываемых моментах жизни. Медведи обитают в нашей квартире, они стали частью ее интерьера. Они возвращают нас в лиричные и комичные ситуации, связанные с дорогими нам людьми.

ГЛАВА 2. ЖЕНСКИЕ СТРАСТИ

Все «мужские» и «женские» свойства многогранны и многомерны.

Игорь Кон[491]

О гендерном разделении труда на блошином рынке

Описывая выше разные игрушки, которые встречаются на блошином рынке, я неизбежно упомянула о возрастной и гендерной специфике продавцов, предлагающих свои товары. О пожилых мужчинах за прилавками с коллекционными солдатиками и железными дорогами, о детях, торгующих своими игрушками, и о молодых мамашах с детьми, избавляющихся от одежды и обуви, из которой выросли их малыши. В начале XXI века, опираясь на собственный многолетний опыт торговли на блошином рынке, Себастьян Мюнц с уверенностью приписал мужчинам и женщинам торговлю теми или иными товарами, а также специфические стратегии рыночного поведения:

К товарам, которыми торгуют почти исключительно продавцы мужского пола, принадлежат четыре большие группы в следующем составе.

Техника – сантехника, автомобильные запчасти, электроприборы и бытовая техника, компьютеры, модели автомобилей и железнодорожных поездов, оптика, фотоаппараты, музыкальные инструменты и часы.

СМИ – компьютерные игры, звуковые носители всех поколений (пластинки, CD, MP3 и пр.) и видео.

Эмблематика – монеты, марки, милитария (ордена, знаки отличия, удостоверения и т. д.) и военная униформа.

Рабочая экипировка – спецодежда, рабочая обувь, комбинезоны и инструменты.

С женщинами, напротив, придется иметь дело, если речь пойдет о следующих группах товаров.

Декоративно-прикладное искусство – стекло, фарфор, художественные промыслы, интерьер, куклы, плюшевые медведи.

Предметы быта – посуда, скатерти, постельное белье, кухонная утварь.

Самочувствие и эзотерика – эфирные масла, игры со звуковым сопровождением, соляные лампы, массажная и банная продукция и соответствующая литература.

Конечно, исключения и тут подтверждают правило. Мужчинам и женщинам стоит порекомендовать и на этом поприще в целом максимально расширить область своих интересов.

Группы товаров, которыми торгуют представители обоих полов, – это антиквариат, изысканные безделушки, предметы из ликвидированных домашних хозяйств, книги, одежда, произведения искусства и дизайна, спортивные и модные товары.

Мужчин, кажется, и на блошином рынке сильно привлекают символы власти, будь то непосредственная государственная власть или способность расширять зону своего влияния с помощью техники и СМИ. Они и торгуют жестче, и отдают свои товары только за определенную цену.

Женщины более склонны к красивым и приятным сторонам жизни, они лучше понимают важность непосредственного окружения для собственного самочувствия и торгуют соответствующим образом (и соответствующими товарами). Часто для них бывает более важным передать свои красивые вещи в хорошие руки, и они в принципе согласны на более умеренные цены[492].

* * *

Десятилетием раньше социолог Гюнтер Винтер в первой в ФРГ специальной монографии о немецких блошиных рынках также уделил внимание гендерному аспекту. Опросив в 1993 году организаторов, продавцов и покупателей на барахолках в Дуисбурге, он сделал ряд наблюдений, которые можно свести к следующим.

Во-первых, он обнаружил абсолютное преобладание мужчин над женщинами среди организаторов рынков (87 % против 13 %), примерное равновесие полов среди торговцев (48 % мужчин, 52 % женщин) и значительно более высокий удельный вес женщин среди посетителей (60 %). Во-вторых, среди мотивов торговать на блошином рынке существуют как общие для представителей обоего пола – например, получение удовольствия (среди торговцев обоего пола – 56 %), так и специфически «женские». К ним Винтер отнес зарабатывание карманных денег и развлечение (соответственно на 15 и 10 % выше, чем у мужчин). В-третьих, процент домохозяек среди продавцов (16,5 %) и среди покупателей (27,5 %) заметен и существенно разнится. В-четвертых, Винтер констатировал симметрию мотивов посещения блошиных рынков ради покупок по гендерному признаку. Следующие мотивы незначительно преобладали среди опрошенных женщин: наслаждение атмосферой, встреча знакомых, новые знакомства, времяпрепровождение, культурные интересы, любопытство. У покупателей-мужчин, в свою очередь, опрос выявил чуть больший интерес к содержательным разговорам (около 30 % против 20,3 %), под которыми автор, видимо, подразумевал обсуждение политических вопросов[493].

В обоих случаях авторы не сомневаются в том, что половая принадлежность является физиологической реальностью, определяющей поведение людей, в том числе на блошином рынке. Тенденции в изучении гендера в последние десятилетия и личные наблюдения за поведением посетителей блошиных рынков позволяют поставить такую уверенность под сомнение.

* * *

Приведенная в начале этой главы критика Сергеем Ушакиным «физиологизации» гендера может быть распространена и на утверждения Мюнца и Винтера. Их наблюдения позволительно охарактеризовать как «попытки „заземлить“ смысл идентичности в специфическом (возрастном, половом, классовом и т. п.) опыте»[494]. Чтобы освободить гендер как аналитическую категорию от оков полового диморфизма и эссенциализма, стоит обратить внимание на культурные механизмы, обеспечивающие конструирование пола как естественного и универсального аргумента в пользу неравенства мужчин и женщин.

На примере дискурса о мужественности Ушакин предлагает отнести к коммуникативным стратегиям, обеспечивающим восприятие гендерных стереотипов как естественных, природных феноменов, три взаимопроникающие конструкции: мужественность «плюралистичную», «относительную» и «показательную»[495]. В первом случае речь идет о практиках, действиях, местах, воспринимаемых как типично «мужские» (например, баня, охота, рыбалка). Во втором – о конструировании границ феномена и обозначении практик, действий, образов, как не относящихся к мужественности, а якобы противоположных ей, несовместимых с ней (например, трусость, изнеженность, слабость). В третьем – о цитировании доступных для комбинации общепринятых высказываний, о мобилизации и репрезентации символов мужественности (например, аксессуаров, одежды).

Предложение Ушакина вполне применимо к пониманию конструирования маскулинности и фемининности на блошином рынке. «Плюралистичные» женственность и мужественность проявляются в якобы типичных секторах торговли – например, домашняя утварь у женщин и милитария у мужчин. «Относительные» мужественность и женственность на блошином рынке обеспечиваются невозможностью помыслить мужчину, торгующего детской одеждой, и женщину, продающую сложную технику. Или уступчивость в мужском ведении торга и непреклонность – в женском стиле торговли. «Показательные» женственность и мужественность воплощаются в символических действиях и аксессуарах одежды (например, в более грубоватой и шумной манере мужской коммуникации или обилии значков и ковбойских шляп на торговцах, которых я не видела на женщинах). Впрочем, в Германии ясные символы мужественности и женственности размыты несравнимо больше, чем, например, в России. Там мужчины в отпуске по уходу за детьми, на прогулке с коляской или у пеленального столика в общественном туалете – обыденное явление. (Кстати, и столик этот находится не в женском туалете, а на «нейтральной» территории между женской и мужской уборными.)

Если учитывать конструктивистские стратегии формирования образов мужественности и женственности, то гендерная реальность блошиного рынка встает с ног на голову – или наоборот. Женщины и мужчины торгуют теми или другими товарами не по причине своей половой принадлежности, а напротив – обретают «женское» или «мужское» «Я», следуя общепринятым представлениям о том, чем им пристало или не пристало торговать.

* * *

Проведя много времени на блошином рынке, наблюдая окружающих, вступая в разговоры, торгуясь, я не могу разделить уверенности, что принадлежность к тому или иному полу является ключевым и незыблемым маркером, определяющим жизнедеятельность рынка и состав его обитателей. Можно согласиться со многими наблюдениями Мюнца и Винтера. Не обладая многолетним опытом профессионального рыночного торговца и статистическими данными социологических опросов, я бы тем не менее однозначно подтвердила их наблюдения о том, что торговля техникой и милитарией находится преимущественно в руках мужчин, а домашнюю утварь продают по большей части женщины. Невооруженным взглядом видно, что женщин среди покупателей, как правило, больше, чем мужчин, и без вступления в диалог слышно, как мужчины в пивном саду или в кафе блошиного рынка спорят о политике.

Труднее согласиться, например, с тем, что благовония продают женщины. Что антиквариатом в равной степени торгуют представители обоих полов. Что мужчины неуступчивее в торге. Мы с Игорем были свидетелями иных комбинаций. Благовониями торгуют и мужчины и женщины – как правило, азиатского происхождения. Дорогой антиквариат, в том числе домашнюю утварь музейного или коллекционного уровня в большей степени предлагают солидные мужчины – владельцы антикварных магазинов, приезжая в выходной день, чтобы компенсировать потери от обязательного закрытия магазина в конце недели, пообщаться с клиентами и друзьями, порекламировать свои товары. В отношении степени уступчивости продавца действуют такие факторы, как количество покупаемых предметов (чем больше покупаете, тем больше скидка), статус коллеги или постоянного клиента (в таких случаях цена сразу демонстративно снижается, и продавец говорит: «Стоит столько-то, но для тебя – столько-то»).

Мы встречали женщин-торговок, которые бились насмерть за назначенную цену, называли неприемлемую цену, чтобы отпугнуть нежелательного покупателя или открыто отказывались продавать свой товар, предназначенный для другой (например, исключительно своей, немецкой) клиентуры.

Вероятно, гендерные идентичности и стереотипы на блошином рынке, как и в других сферах, чаще всего действуют в комбинации с иными факторами – например, этническими, как в случае с благовониями или самым бросовым старьем, которым, как правило, торгуют старые турки и турчанки. Еще чаще решающую роль в определении товарного сектора играет наличие материального ресурса. Зарабатывание карманных денег среди «женских» мотивов торговли на блошином рынке связано, видимо, не с тем, что продавщицы – женщины, а с тем, что они домохозяйки при скаредных мужьях и не имеют других статей дохода. Одежда и обувь, продаваемая мужчинами, в среднем гораздо более высокого качества, чем то, что лежит на женских прилавках. Хотя и здесь возможны исключения из правил. Упомянутые мужчины-турки часто торгуют стоптанной пыльной обувью, а некоторые женщины выставляют на продажу предметы высокой моды и брендовую одежду в отличном состоянии. Впрочем, на мюнхенском блошином рынке мы знаем женщину – владелицу богатого поместья, одевающуюся крайне невзрачно и торгующую вещами под стать своему одеянию, как бы прячась в броню гендерного стереотипа.

В связи с темой мужественности и женственности на блошином рынке перед моим внутренним взором возникают образы его обитателей. Прежде чем поделиться собственными впечатлениями о специфике известной нам (и отчасти, по прежним главам – читателю) рыночной публики, продолжу знакомство читателя с «женскими» вещами на блошином рынке.

Страсть к дамским сумкам, или Похвала материалам

Презентацию «женских» вещей я продолжу рассказом о старых дамских сумках, которых на блошином рынке великое множество. При всем разнообразии форм, расцветок и стилей их объединяют великолепное качество и мизерная цена. Мое неравнодушие к ним поначалу вызывало недоумение и иронию Игоря:

– Зачем тебе вот эта, уже третья (седьмая, десятая) сумка?!

Если бы моя страсть разгулялась в России, я бы первая согласилась, что охота за сумочками – сумасшествие. В наших магазинах они другие: менее разнообразные и неоправданно дорогие. Современные брендовые сумки где-нибудь в Италии продаются в разы дешевле, чем у нас, но и там купить их у меня рука не поднималась, потому что на блошином рынке почти даром можно найти эксклюзив такого качества, которое уже не сыщешь ни в одном магазине.

На барахолке попадаются аксессуары люксовых фирм, которые могут позволить себе самые качественные материалы и замысловатую фурнитуру, самых крупных дизайнеров и высококлассных мастеров. Поэтому выделка кожи и других материалов совсем другая, поэтому ткань не вышаркивается, а кожа не трескается. Прикасаешься к такой вещи, берешь в руки и понимаешь, что уже не выпустишь. Потому что это – вечная вещь, стильная навсегда, образец элегантности, высокого вкуса и качества. Такие вещи нужно иметь. Они становятся эталонами, по которым можно сверять современность. Такого теперь не делают, а жаль!

* * *

Среди уникальных сумочек, каких больше не найти, встречаются предназначенные на выброс. Их я приобретала из уважения к предмету. Так случилось в Мюнхене с планшетом из крокодиловой кожи, изготовленным ориентировочно в 1960-х годах в качестве аксессуара к автомобилю «Ягуар». Использовать этот аксессуар по назначению нельзя: кожа орехового цвета с желудевым и бежевым тонами высохла, в замке образовалась вызывающая брезгливость кожаная труха. Но желание спасти вещь от гибели на помойке оказалось сильнее гадливости. Такая же история повторилась в Базеле, где старушка на блошином рынке за 2 франка предложила замшевую сумку в народном стиле, в форме миниатюрного саквояжа с кожаными аппликациями. Переезжая в Европе с места на место, Игорь несколько раз был готов избавиться от нее, но теперь она у нас дома – спасена! А зачем она мне? Моя бабушка, например, хранила в дамской сумочке какие-то бумаги.

Несмотря на иронию и вечный вопрос – куда все это девать? – Игорь поддерживал мое увлечение и даже приобрел для меня несколько сумочек. В том числе – настоящий шедевр: французский ридикюль начала ХX века из черной парчи с позолоченным фермуаром в стиле ар-нуво, украшенным ирисами (см. ил. 75, вкладка). Петлями для крепления длинной цепочки выступают изогнутые шеи лебедей, скользящих по фермуару, как по поверхности воды. Муж разделяет мое убеждение, что лучше переживать о не очень удачной покупке, чем сожалеть, что невозможно вернуть тот самый день, того самого торговца и ту самую, упущенную, вещь, и мучиться вопросом, попала ли она в добрые руки или сгинула на свалке. В результате у меня собралось несколько сумок. Некоторые из них до сих пор не «выгуляны» в свет.

Легкость покупок обеспечивалась высоким качеством и дешевизной товаров, возможностью торга и скидок при приобретении нескольких вещей, а также аргументом, что находку можно превратить в подарок родным и близким. Правда, по возвращении в Россию каждый раз понимаешь: обладаешь уникальным экземпляром.

* * *

Вот пример легкой и удачной покупки. Однажды на блошином рынке в Тюбингене мы остановились перед прилавком, на котором лежало три сумочки разной формы от одного производителя. Качество сумок было восхитительным, выбрать было невозможно. В таких случаях для того, чтобы хоть как-то определиться с дальнейшими действиями, спрашиваешь о цене. Молодая латиноамериканка объяснила, что эти сумки ей подарила пожилая хозяйка дома, в котором она работает. И она хочет за них 9 (!), 11 (!!) и 13 (!!!) евро. Изумленно переглянувшись, мы купили все три, с дополнительной скидкой в пару евро.

Состоятельные дамы из «приличного» общества в Европе могут позволить себе приобретение аксессуара к одному-единственному наряду. Нам с советской социализацией воспринимать это как норму почти невозможно. Уровень жизни и товарный голод в СССР породили особенности в повседневной моде, заставив ориентироваться на приобретение универсальных вещей – например, классических черных сумок, черных туфель, черной юбки или черных брюк, ремня, рубашки и т. д. Такая компенсация дефицита и вынужденный классический стиль в городском наряде подкреплялись (и подкрепляются) крестьянским аргументом о предпочтительности «немаркой» одежды. Можно подумать, что черную рубашку можно реже стирать.

На всех трех сумках стояла латунная буква «B». Нашу первоначальную уверенность, что мы приобрели продукцию престижной фирмы Bogner, через пару лет рассеял другой, мюнхенский блошиный рынок, на котором нам встретилась сумка с такой же буквой. Мы ее не купили, но сфотографировали, с разрешения хозяйки, кожаный ярлычок на внутреннем кармашке, с названием итальянского производителя. Этого предприятия ныне не существует. Нам повезло: в наших руках оказались более не производимые, очень качественные товары в прекрасном состоянии.

* * *

Впервые с совершенно новым ощущением аксессуарного материала я столкнулась в Риме. Мы случайно оказались в небольшом комиссионном магазине на одной из узеньких старых улочек в центре «вечного города». Перед витриной с несколькими старыми сумками я остановилась как вкопанная. Как ребенок, я, затаив дыхание, через стекло разглядывала небольшую, размером примерно 15 × 25 сантиметров, черную сумку-ридикюль овальной формы, какие были у наших бабушек. В России при покупке кожаной вещи начинаются проблемы: спрашиваешь, из чего сделана вещь, и не получаешь убедительного ответа. Здесь мне не нужно было ничего спрашивать. Даже без прикосновения к ней было ясно, что передо мной – сумка из кожи змеи. А ее соседка – из крокодиловой кожи, которую я вблизи видела впервые. Позднее и в других местах точно такие же ощущения я испытывала при первой встрече с другими материалами, например страусиной кожей.

Уникальность многих аксессуаров и важный аргумент в пользу их покупки на блошином рынке обеспечивает их принадлежность к другой экологической и технологической эпохе, к «докитайскому» и «доевросоюзному» времени с другими стандартами качества. Техногенная нагрузка была другой, животных не пичкали искусственными кормами, гормонами, антибиотиками, их содержали в более естественных условиях. Многие искусственные субстанции еще не были изобретены. В результате старые предметы из кожи – это вещи из материала совсем другой чистоты, из материала, которого в природе, увы, больше не существует.

* * *

Несмотря на распространенное представление о блошином рынке как о месте негодных вещей, он способен задавать стандарты в потребительских ориентирах. Так случилось с нами во время одного приключения на блошином рынке, о котором мне хочется рассказать. Дело было в Мюнхене во время очередного посещения блошиного рынка. Перед одним из прилавков, за которым хозяйничала тучная африканка, стоял предмет, который сразу бросался в глаза. Огромный саквояж был неподъемным благодаря размерам, толстой коричнево-лиловой воловьей коже и массивной латунной фурнитуре. В открытом виде она напоминала распахнутую пасть бегемота. Внутри сумки была плотная бархатная подкладка горчичного цвета. Вдоль внутренней стенки шла шнуровка из прочной кожаной ленты для фиксации сосудов типа флаконов парфюма. Замысловатый ключ от замка на кожаном шнурке имелся – большая редкость у вещей с почтенным возрастом. Сумка была в идеальном состоянии, но совершенно непрактичная. Она принадлежала к межвоенной эпохе, когда хозяйский дорожный багаж носила домашняя прислуга, вышколенные таксисты и вокзальные носильщики. Хозяйка запрашивала за саквояж трехзначную цену. Хотя сумма была в разы ниже, чем на подобные новые предметы меньшего размера и худшего качества в итальянских магазинах, все же она была редкой для аксессуаров на блошином рынке. В итоге на покупку мы не решились.

Дома, обсуждая впечатления дня, мы в какой-то момент заговорили о сумке, которая, как оказалось, произвела на нас обоих неизгладимое впечатление. Игорь сожалел об упущенной возможности: такие вещи дважды, как правило, на рынке не появляются. Мы приняли решение в следующий раз попытать счастье: разыскать и купить этот дорожный саквояж – чего бы он ни стоил.

Через неделю африканки с сумкой на рынке не было. Ни на прежнем месте, ни в других. Незадолго до закрытия рынка, на третьем обходе, я вдруг увидела знакомую продавщицу в самом дальнем конце барахолки. Она складывала товары, и сумка стояла у нее в ногах, приготовленная к упаковке. Игорь спросил цену – и не поверил своим ушам: хозяйка просила вдвое меньше. Не растерявшись, Игорь мгновенно назвал в ответ еще меньшую сумму – какой рынок без торга? Хозяйка согласилась. Сдерживая ликование, мы расплатились и утащили сумку домой. Теперь она служит баром для алкоголя, не нуждающегося в особом температурном режиме.

Этот эпизод для нас – образцовая история про блошиный рынок, про торг, ценообразование, горечь потери и радость находки.

* * *

Сказанное о дамских сумках можно распространить и на другие «женские» кожаные предметы на блошином рынке. Например, на обувь. Подержанной и даже совершенно новой, в коробках и без единой царапины на кожаной подошве, обуви на блошиных рынках не счесть. Особенно в богатых городах, таких как Базель или Мюнхен. Здесь их владельцы легче расстаются с вещами, меньше пользуются общественным транспортом, не попадают в давку, избавлены от риска, что кто-то нарушит их личное пространство и наступит на ногу. Здесь чаще меняют обувь, и итальянскую, испанскую, швейцарскую пару туфель, ботинок или сапог фабричной и даже ручной работы легко приобрести за сумму, на которую можно купить кофе с пирожным или мороженым.

Здесь тоже попадаются эталонные экземпляры великолепной выделки. Например, ботинки из толстой кожи, фактурой и цветом напоминающие деревянные башмаки. Или, напротив, мокасины тончайшей, мягкой как шелк кожи, в которой босая нога чувствует себя как рука в перчатке.

Но обувь на блошином рынке – очень специфический товар для специфического – или непритязательного, или небрезгливого покупателя. Учитывая сомнительность приобретения ношеной обуви из гигиенических соображений, обувь, как и перчатки, о которых скоро пойдет речь, продаются в среднем по 5–10 % от средней магазинной цены на новые товары, а в Швейцарии – по 2–3 %.

* * *

Рассказ об уникальных материалах на барахолке резонно завершить предметом особого пиетета российских женщин – мехами. Отношение к ним на блошином рынке вызывает у меня большое изумление. В Мюнхене натуральные шубы встречаются только на пожилых элегантных дамах в бриллиантах, которые семенят в туфлях и без головных уборов в окрестностях Баварской национальной оперы. Второе место, где можно увидеть шубы, – блошиные рынки. Там они висят на стойках, лежат на подстилках на земле или полу. Они скомканы в коробках, их бесцеремонно, как одеяла, вытаскивают из мешков и запихивают обратно. Кроме шуб, здесь меховые манто, пелерины, палантины, шапки, боа и муфты. Это вещи отменного качества, несмотря на солидный возраст – или благодаря ему, их отличает дорогая выделка, редкая теперь. Их украшают лейблы мюнхенских и венских мастерских и магазинов. Цена на все это роскошество, как правило, удивительно низка. Меховая шапка за 300 рублей в ценах 2021 года здесь в порядке вещей. Здесь возникает ощущение другой, какой-то инопланетной реальности. Каждый раз, останавливаясь у прилавка с мехами, я думала о соотечественницах, которых, наверное, вид никому не нужных, небрежно разложенных мехов поверг бы, как и меня, в шок.

«Женские» вещи из кожи и меха на блошином рынке меняют не только наш взгляд на предметы, но и тактильные ощущения. Обнаруживается, что есть материалы, которые невозможно выпустить из рук.

Перчатки, рукоделие и другие галантерейные мелочи

До недавнего времени я разделяла общее убеждение, что такие изделия из кожи, как перчатки, необходимо покупать новые, в магазине, потому что их, как и обувь, каждый человек разнашивает индивидуально, под себя. Если бы мне несколько лет назад сказали, что перчатки можно купить на блошином рынке и носить, я бы не поняла и не поверила. Мой скепсис питался врожденным чувством брезгливости и опытом прошлых лет: с детства родители старались обеспечить меня всем лучшим, включая предметы одежды, и, всегда имея возможность позволить себе новые и недешевые покупки, я не могла представить, что же, кроме крайней степени нищеты, может подвигнуть человека носить перчатки, купленные на толкучке.

Но блошиный рынок – это особый мир. Здесь можно и нужно прикасаться к чужим вещам, что предполагает работу по преодолению брезгливости. И покупка не заряжает здесь «нормального», магазинного потребителя новых товаров позитивной энергией, не дает ощущения получения подарка из бутика в нарядной новой коробке. Приобретения на барахолке не поддерживают статус и престиж, не тешат самооценку. Вы попадаете в совершенно иное место, где нет яркого освещения и больших зеркал. Вместо вышколенных продавцов вас могут встретить неприятные торговцы: неряшливо одетая иммигрантка неевропейского происхождения, суровый старик с насупленными бровями, распродающий складские остатки закрывающегося магазина, сдержанная немка, которая посмотрит сквозь вас и процедит, что вещь не продается.

Кажется нонсенсом, что женщина, которая может позволить себе прилететь на шопинг в Мюнхен, Берлин или Париж, пойдет не в дорогой магазин, а на блошиный рынок. Чтобы почувствовать барахолку изнутри и стать ее потребителем, нужно проделать определенный путь, преодолеть некоторые барьеры, освободиться от надетых на себя лат из расхожих стереотипов. Работа над собой по преодолению брезгливости касается, конечно, покупок и использования не только аксессуаров и украшений, но и старинной посуды, столовых приборов, часов и прочих товаров блошиного рынка.

* * *

Кожаные перчатки являются необходимым аксессуаром, предметом гардероба, знаком вкуса и элегантности. Перчатки, которые вы можете найти на блошином рынке, отличает невероятное разнообразие по качеству, материалу, цвету, выработке и форме. Тот, кто вырос в СССР, знает перчатки из гладкой тисненой кожи или замши: зимние – теплые, с шерстяной подкладкой или мехом внутри, и демисезонные, на шелковой подкладке или без нее. На блошином рынке встретятся перчатки, неведомые человеку с советским опытом. Например, летние, из тончайшей кожи, перфорированные и без подкладки, белые или всевозможных оттенков топленого молока, слоновой кости или кофе с молоком, короткие и длинные, с прямыми или скошенными манжетами. В Германии в ХX веке произведено, куплено, подарено такое количество перчаток, что многие сохранились нетронутыми, неношеными. Они лежат на прилавках скрепленные парами, с бирками производителя или торгового заведения с ценами в западногерманских марках (см. ил. 76, вкладка). Отдавайте предпочтение им, тончайшей кожи, неброской гаммы апельсинового, терракотового, рыжего, фисташкового цветов. Эти старые ненадеванные перчатки садятся на руку, как вторая кожа. Они элегантны и очень красивы, их отличает качество, которого сейчас не найти в магазинах даже за очень большие деньги. При этом стоят они на блошином рынке, как и обувь, не дороже 10 % от цены новых, чаще – гораздо ниже. Во втором десятилетии XXI столетия их ценовой потолок на мюнхенских барахолках достигал пяти евро, но и цена в 2–3 евро была в порядке вещей.

Продавцы, как правило, выкладывают перчатки к началу сезона. В это время я из-за работы должна была возвращаться в Россию. Поэтому небольшую коллекцию перчаток, к моему радостному удивлению, для меня собрал Игорь.

* * *

На рынках подержанных вещей я долго искала для себя модную в прошлые эпохи деталь гардероба – кружевной воротник. Оказалось, чтобы найти и купить такое изделие, нужно хорошенько постараться. К сожалению, у меня не получилось. Но вовсе не из-за отсутствия таких товаров на блошином рынке. Напротив, кружевные ткани, созданные вручную десятилетия назад, – довольно распространенный товар на мюнхенской барахолке. Здесь встречаются воротники и носовые платки с вышивкой и без нее. Кружевные ткани любительницы винтажной моды покупают у знакомых продавщиц для обработки костюмов и блузок. На прилавках попадаются куски ткани различных размеров, тесьма в рулонах, цельные воротнички разной формы и разного цвета. Самые простые кружевные воротники – белого цвета, более изысканные – с использованием ниток интенсивного золотисто-коричневого цвета.

Умельцев и мастериц кройки и шитья на прилавках «блошки» иногда ждут отрезы шерсти, шелка, драпа редкого качества из нераспроданных складских остатков. Посетители рынка к ним подходят и интересуются, но покупают редко: в Германии пошив одежды в ателье стоит дорого.

Там, где торгуют тканями, не обойтись без инструментов для рукоделия. На блошином рынке может повезти с отличными профессиональными портняжными ножницами и ножницами меньшего размера в идеальном, несмотря на солидный возраст, рабочем состоянии от мастеров из Золингена.

* * *

Наряду с ножницами встречаются целые наборы в коробках для рукоделия. Шкатулки для швейных принадлежностей бывают разного размера и возраста, изготовленные из разных пород дерева. Самые старые украшены накладками и фурнитурой XVIII – начала ХX века. Встречаются шкатулки полные и пустые, изредка попадаются со вставными ярусами, внутренними ячейками и ящичками с откидными или выдвигающимися крышечками. Наиболее «молодым» коробкам для шитья от роду несколько десятилетий, и они зачастую наполнены всем необходимым для рукоделия: иголками, ножницами, нитками, наперстками, мотками тесьмы, пуговицами.

Швейные шкатулки на блошином рынке вызывают у меня смешанные чувства и ассоциацию с оборванной жизнью. Катушки с нитками могут жить десятилетиями. Бабушкины и мамины мотки ниток я с детства знала наизусть, и многие из них целы до сих пор. Катушка ниток для меня – символ краткосрочности человеческого века и бренности существования. Смотришь на чужую коробку для рукоделия – и представляешь себе безвозвратно ушедшее время и человека, которому не хватило жизни, чтобы размотать нитки, дошить одежду, нашить на нее припасенные пуговицы, срезанные со старого платья…

Разрозненные, навалом в коробках и целыми наборами на картонных листах, лежат на прилавках пуговицы. Их многообразие определяется возрастом, фактурой, назначением. Встречаются на барахолке очень старые пуговицы. Но музейного уровня, с драгоценными камнями и жемчугом, на блошином рынке не найти. Зато есть многое другое – пуговицы из кристаллов Сваровски, из перламутра, из костей и зубов животных, оленьего рога, стеклянные с впаянным сухоцветом, с изображениями цветов, птиц, животных, металлические с эмалями и фирменные с наименованием производителя и обозначением года коллекции. Бывают в продаже конусовидные пуговицы с австрийских и баварских национальных костюмов или толстых шерстяных кофт, изготовленные из кончиков оленьих рогов. Встречаются и крючки в форме миниатюрных пряжек со скандинавских тяжелых шерстяных свитеров в норманнском стиле. От приобретения нескольких мелких фурнитурных изделий на память – парных нарукавных пуговиц, искусно вырезанных из кости в форме оленя, и итальянской дамской пряжки для одежды из латуни с перегородчатой эмалью – мы устоять не смогли.

* * *

Если вам не повезло с погодой и вдруг пошел дождь, а торговцы начали спешно укрывать прилавки большими полиэтиленовыми накидками, почти на каждом блошином рынке найдется торговец современным китайским ширпотребом, у которого за пару евро можно приобрести спасительный зонтик. Но если не ориентироваться на сиюминутное состояние погоды и не спешить, за эти же деньги вы сможете приобрести винтажный или даже старинный зонт. От покупки уникальных изящных изделий из качественных материалов для защиты от солнца, дождя и снега, но, увы, не складных трудно устоять, несмотря на неудобные последствия. В самолет вы можете взять с собой не больше одного зонта в форме трости, в дорожные сумки большинство из них не помещается, для их пересылки трудно найти коробку подходящего размера. Несколько зонтов, приобретенных нами в разное время, уже многие месяцы и даже годы хранятся у наших иностранных друзей.

Старые зонты отличаются от современных более плоской формой купола и меньшим диаметром каркаса. Ручки зонта бывают из всевозможных пород дерева, из покрытого кожей металла, из имитирующего янтарь пластика, из серебра с чеканкой и гравировкой, из кости с изображением головы животного. Раньше, начиная с эпохи бидермайера, зонты часто выступали в качестве трости и имели специальный металлический или деревянный наконечник. А трости, также популярные в прошлом, в свою очередь, могли выполнять массу иных функций, кроме защиты от капризов природы: быть складным стулом или фляжкой для алкоголя, прятать в рукоятке компас, подзорную трубу и многое другое, описанное Игорем в четвертой части[496]. Дамские трости были тоньше, изящнее и часто наряднее мужских. Но и мужские трости в первую очередь были проявлением элегантности. На советском киноэкране с тростью появлялись холодные аристократы, франтоватые мещане, жулики, а в советской повседневности трость служила опорой старикам и инвалидам. В общественном транспорте Игорю, решившемуся «выгулять» одну из привезенных из Мюнхена тростей столетней давности, тут же уступали место.

На блошиных рынках часто встречаются трости, от вида которых сжимается сердце. Эти простые деревянные палки служили посохами для дальних пеших прогулок и путешествий. Они украшены памятными овальными значками с указанием названий и гербами населенных пунктов, которых путешественник достиг пешком. На некоторые посохи прикреплены дюжины таких значков. Эти палки были для их владельцев источником приятных воспоминаний и предметом законной гордости. И вот эти памятные вещи оказались на блошином рынке. Значит, ни обладателя посоха, ни тех, кому путешествовавший был дорог, нет в живых.

* * *

Однажды Игорь, в одиночку посетив мюнхенский блошиный рынок, приобрел странную плоскую картонку овальной формы. На ее верхней крышке содержалось указание на «Парижскую мануфактуру по выработке современных шляп с механизмом». Осторожно развязав старые матерчатые тесемки, он торжественно извлек на свет плоский овал, обитый черным шелком, и картинным жестом факира встряхнул его. Плоский овал мгновенно обрел новую форму, превратившись в классический мужской цилиндр-шапокляк, модный в последней трети XIX – первой трети ХX века. Будучи театральным ребенком, Игорь не смог устоять перед соблазном стать обладателем складной, для удобства перевозки в багаже, шляпы рубежа XIX – ХX веков – времени, когда на свет появились его бабушки и дедушки.

Старые, давно вышедшие из моды головные уборы то и дело встречаются среди прочих вещей на прилавках немецкой барахолки. Среди них немало мужских цилиндров – некоторые пожилые мужчины носили их по торжественным случаям до 1960-х годов. Но найти цилиндр более чем столетней давности в хорошем состоянии, да еще и в родной упаковке – это большая удача.

Дамские шляпы и шапки тоже не редкость на блошином рынке. Летом здесь можно приобрести соломенные шляпы старой выделки из тончайшего и чистейшего материала. Но большинство шляп в ветхом состоянии. Они украшены искусственными цветами, перьями, мехом. Маленькие шляпки-таблетки с вуалями и без них, закреплявшиеся на головах модниц первой половины ХX века булавками в волосах или резинкой под подбородком, вызывают у Игоря особый ажиотаж:

– Как у наших бабушек! – каждый раз возбужденно сообщает он.

Большинство шляпок на блошином рынке – артефакты ушедших времен и отшумевшей моды. Лишь дамские шляпки с лентами как аксессуар народного костюма и мужские тирольские шляпы с короткими перьями или меховым плюмажем в форме мужского бритвенного помазка еще в обиходе любителей традиционной культуры. В остальном же старомодные головные уборы кажутся замшелыми представителями прошлого, место которых – в зависимости от состояния – на свалке или в коллекции чудака.

Но однажды оказалось, что наше предположение не соответствует действительности. На блошином рынке в Базеле мы познакомились с русской девушкой, которая внимательно рассматривала старые шляпки, но никогда их не покупала. Оказалось, что она брала уроки в шляпной мастерской, а на блошиный рынок ходила в поисках дизайнерских идей. Через несколько лет мы вновь случайно встретились с ней на том же рынке на Петерсплатце. Она с радостью рассказала, что успешно работает в шляпном заведении и еще больше влюблена в свое дело. Мы порадовались за нашу случайную знакомую и в очередной раз убедились, что блошиный рынок может питать творческого человека идеями.

* * *

Модные аксессуары – это бесчисленные модные мелочи, которые, однако, точно так же, как силуэт и цвет, характеризуют стиль одежды данной эпохи. Оглядываясь на историю моды, видим, что многие предметы, являющиеся теперь для нас само собой разумеющимися с практической точки зрения, когда-то были обязательными и дорогостоящими аксессуарами, без которых нельзя было появиться[497].

Гуляя по блошиному рынку, то и дело находишь подтверждение верности этих слов. На многих столиках профессиональных и непрофессиональных продавцов вы найдете среди прочих мелочей небольшие несессеры со стандартным маникюрным набором из одних-двух ножниц, нескольких щипчиков и пилок. Попадаются комплекты полные и неполные, приборы могут быть более или менее изящными, с ручками из стали, бакелита цвета янтаря или слоновой кости, из серебра с гравировкой и без нее. Футляры из натуральной и искусственной кожи бывают разного размера и формы. Видя их, мы каждый раз мысленно возвращались к потрясению, испытанному в Париже.

На блошином рынке Сент-Уан мы оказались в стеклянном павильоне с десятками чемоданов и саквояжей. Все они были огромными дорожными наборами дамских и мужских туалетных принадлежностей. Чего в них только не было: ножницы и кусачки, щипчики, щетки, расчески, бритвенные принадлежности, флаконы, какие-то футлярчики в специальных ячейках и держателях. Назначение половины предметов было нам неизвестно. Из вещей узнаваемых сильное впечатление произвели щетки с натуральной щетиной на ручках, предназначенные не только для чистки одежды, но и для расчесывания волос.

Обязательная принадлежность этих наборов – зеркала с высокими изящными, «кружевными» ручками. Эти предметы, теперь почти вышедшие из моды, были обязательной принадлежностью дамы до изобретения в Новое время технологии получения зеркального стекла и широкого распространения больших настенных зеркал. Но для путешественников маленькое зеркальце оставалось актуальным и в ХX веке.

На блошином рынке дамские зеркальца для сумок и туалетных столиков продаются и отдельно. Можно найти зеркала эпох ампира и историзма с бронзовыми ручками, украшенными декором в римском, ренессансном и ориентальном стилях, с отшлифованными гранями круглых толстых стекол и выцветшим гобеленом под стеклом на тыльной стороне. Попадаются совсем простые крохотные зеркальца времен бидермайера – овальной формы с деревянной ручкой. Зеркальца эпох ар-нуво и ар-деко, а также подражания этим стилям во второй половине ХX века часто создавались с изображением дам, фигуры которых образовывали ручку, оправу, смотрелись в зеркало или украшали его тыльную сторону.

Всем этим мелочам на блошином рынке уготована разная судьба. Одним вещам здесь не везет, и барахолка оказывается последней станцией на пути к уничтожению. Другие попадают в добрые руки и обретают вторую жизнь. Третьи – тормошат фантазию, заставляют думать, изобретать и сами становятся источником для созидания новых вещей и текстов.

Обитатели блошиного рынка

На европейских блошиных рынках я в большей степени глядела и слушала, особенно в первое время, когда я не владела в должной степени немецким языком, чтобы говорить на разные темы и задавать уточняющие вопросы. Мой взгляд на жизнь блошиного рынка можно сравнить со взглядом ребенка, которого не очень-то допускают к непонятным взрослым разговорам, поэтому он должен включать иные ресурсы, чтобы компенсировать эту дискриминацию: внимательно разглядывать, прислушиваться к нюансам, наблюдать за жестами и мимикой, больше учитывать обонятельные и тактильные впечатления.

Свою «детскость» я ощущала еще сильнее из-за того, что я не имела работы и не получала зарплаты в евро. Эти яркие, как игрушечные деньги, купюры я получала по мере трат от Игоря. Перед открытием блошиного рынка он снабжал меня небольшой суммой мелкими купюрами и монетами: разменные деньги позволяют рассчитываться без сдачи и в начале рыночного дня особенно востребованны. Быть может, «детский» взгляд на образы людей с блошиного рынка усложнит картину и будет, во всяком случае, не бесполезен читателю. Итак, приступим.

* * *

Торговца Манни, которого Игорь особо выделил и превратил в одного из главных героев книги, я хорошо помню. Это был высокий и довольно крупный, хорошо сложенный мужчина с шапкой очень густых медно-рыжеватых волос и большим рыхлым, пористым носом на красноватом лице. Его глаз я не помню: у меня ощущение, что он все время косился вниз, на стол с товарами. Манни был шумный и очень подвижный, говорил громко, несмотря на глухой голос, издалека приветствовал посетителей, размахивал большими руками, при этом копна волос на его голове колыхалась, усиливая эффект непрерывного движения.

Манни был заметен, он выделялся на блошином рынке. Это касается и его товаров. Их было немного, их эпицентр составляла маленькая витринка с украшениями под съемной стеклянной крышкой, которая никогда не запиралась. «Периферию» товаров в довольно хаотичной настольной «композиции» я почти не помню. Необычным в ассортименте было его постоянное обновление. Манни очень бойко торговал за счет весьма умеренной наценки, легко передвигался по ценовой шкале и уступал покупателю. Цены на его товары были несопоставимо ниже цен в антикварных магазинах. Легкость, с которой Манни расставался с товарами, вместо того чтобы назначить достойную цену и ждать адекватного покупателя, привлекала.

Я бывала в Мюнхене наездами, а Игорь регулярно проводил время на блошином рынке. Для меня было загадкой, почему Игорь так привязался к Манни. Особенно удивило, как эмоционально он воспринял смерть мюнхенского торговца. Думаю, и окружающих это обескуражило, и сам Манни был бы этим фактом озадачен. Не исключаю, что он среагировал бы на эту, непонятную ему, реакцию шуткой. Мне кажется, что Манни как личность был гораздо проще, чем представляется Игорю.

Наблюдая за их отношениями, я могла заметить, что Игоря привлекала внешняя открытость Манни, его готовность общаться, отвечать на любые вопросы. Я считаю, что в начале их отношений дружелюбие Манни было частью его работы. Игорь явно доверял Манни больше, чем тот ему. На блошином рынке, где торговцы предпочитают скрывать свою идентичность, это неудивительно. Возможно, разбитая смертью Манни мечта Игоря написать книгу вместе с ним как экспертом так и не осуществилась бы, останься тот жив. Я сомневаюсь, что Манни стал бы откровенно отвечать на вопросы о причинах, которые приводят людей на блошиные рынки, о ценах, товарах и их истории.

Со временем отношение Манни к Игорю изменилось. Это почувствовала и я, когда тот подарил мне фарфоровую собачку от Гёбеля и продал за треть цены золотое колечко с аквамарином. Игорь и Манни тепло общались, ненавязчиво беседовали, заразительно смеялись. Торговцу с блошиного рынка наверняка льстил интерес профессора к его персоне и его товарам, и он этот интерес подогревал: все же профессор – редкая птица на барахолке. В Германии, где повседневная жизнь четко упорядоченна, представители разных социальных групп живут в довольно замкнутых средах и редко вступают в неформальные контакты с «чужаками». Я уверена, Манни был рад знакомству и с удовольствием общался с Игорем, но вряд ли смог бы сам себе ответить на вопрос, почему именно он, Манни, стал так важен для исследовательского проекта и что бы он мог открыть историку такого, чего не знает любой сосед-торговец на рынке. А такой вопрос у него, полагаю, возникал. Я благодарна Манни за дружеское расположение.

* * *

Отношение к нам других обитателей крытого павильона на нашем любимом блошином рынке тоже менялось. «Серебряных дел мастер» Бенно запомнился мне симпатичным, аккуратным, осторожным, эмоционально сдержанным, даже несколько депрессивным. Он был неизменно приветлив, особенно в последние годы знакомства, но предпочитал молчать и слушать. Его товары были роскошны: сменявшие друг друга на его прилавке наборы и разрозненные предметы столового серебра, коллекции украшений, пивных кружек и прочих раритетов XIX века производили сильное впечатление. Несмотря на все рассказы Бенно Игорю, я не очень верю, что все это великолепие было собрано на свалках и барахолках. Или моего воображения просто не хватает, чтобы представить себе масштабы материального благополучия в ФРГ 1960–1970-х годов и богатства предметной среды в Западной Германии, вопреки разрушениям и потерям в связи со Второй мировой войной.

Цены у Бенно были умеренные, но держался он за них крепко. Его товары говорили сами за себя, поэтому продавались легко. Бенно хорошо зарабатывал, но счастливым не выглядел.

Сухопарая, угловатая Ники, много рассказавшая Игорю о Манни, со строгими мужскими очками на худом лице и с низким прокуренным голосом при первом знакомстве показалась мне не очень женственной. Она выглядела напряженной и озабоченной, натянутой как струна. Она обычно сидела в стороне от своего отдела, содержимое которого теснилось очень густо. При осмотре ее прилавков и витрин все время разбирал страх, что сейчас от малейшего движения что-нибудь рухнет. Торговала она всяким барахлом, который сама со снисходительной усмешкой называла мусором.

Мы очень редко у нее что-нибудь покупали, но заходили на дню по несколько раз, завершая очередной круг по рынку, чтобы выпить кофейку, перекусить и заодно проверить, не проглядели ли мы что-нибудь интересненькое при предыдущем осмотре. Рассматривали мы все очень внимательно, неторопливо и цепко, и это требовало от продавцов терпения: Ники, которая часто сидела в уголке павильона рядом со своей секцией в компании Манни и итальянца Дино, вынуждена была подходить к нам и молча ждать, когда мы закончим осмотр. Эта троица наверняка с самого начала обратила внимание на поведение «русской пары»: мы появлялись регулярно, всегда были вместе, действовали дружно, рассматривали товары сосредоточенно, перебрасывались короткими фразами по-русски.

* * *

После того как Игорь подарил на 75-летие Манни свою книгу в присутствии Ники и Дино, отношение всех троих к нему стало меняться: подтвердилось, что он настоящий профессор и автор толстой книги. Эмоциональное потрясение, которое вскоре пережил Игорь из-за смерти Манни, принципиально изменило настрой Ники касательно нас обоих. Со временем она делалась все более эмоционально теплой и открытой. Она стала, например, как близких, обнимать нас при встрече. Я часто оставляла Игоря с Ники за ее столиком у масляного обогревателя, чтобы прогуляться по блошиному рынку, и издалека видела, как Ники что-то увлеченно рассказывает Игорю. Она, как мы со временем узнали, много лет ухаживала за неизлечимо больным мужем. Ники оказалась очень сильной женщиной. Жизнь устроила ей тяжелый экзамен на прочность.

Когда мы покидали Мюнхен, Ники попросила нас взять что-нибудь на память. Я выбрала себе часики 1970-х годов в виде металлической брошки с держащим циферблат клоуном. Теперь они напоминают мне о Ники и мюнхенском блошином рынке.

Изящный итальянец Дино был невысокий мужчина с филигранной прической с проседью и с внимательным, пристальным взглядом из-за роговых очков. Он был одет совсем не так, как одеваются торговцы на блошином рынке, чтобы пересидеть часы в неотапливаемом помещении. На нем было элегантное пальто с кашне, изящно заправленным под воротник. Он прохаживался по проходу между отделами с товарами. Чего только в его отсеках не было – посуда, лампы, столовые приборы, картины, часы, шкатулки, сувениры, украшения, бытовая мелочь от ложек для обуви до рулеток. В отношении его ассортимента гендерная классификация товаров от Себастьяна Мюнца не годилась. Цены он держал неоправданно высокие, и мы ни разу не видели клиентов, покидающих его с покупками.

В последний раз я видела Дино за несколько месяцев до его смерти. Мы случайно столкнулись в метро, и, если бы не подсказка Игоря, я не узнала бы его. Он был в светлой куртке, которая еще более подчеркивала, как сильно он поседел за три года с нашей первой встречи. Выглядел он каким-то потерянным. Где-то в те же дни, незадолго до моего отъезда из Мюнхена, Дино неожиданно подарил мне декоративную латунную обувную ложечку с черненой гравировкой и крошечной дамской туфелькой на цепочке. Кто бы мог подумать, что это станет его прощальным подарком…

Есть вещи, которые рассказывают о людях больше и красноречивее, чем они сами догадываются. В противоположном от бокса Ники конце павильона, напротив кафе, местные завсегдатаи организовали место памяти – выставили фотографии умерших коллег. Раньше мне казалось, что уровень солидарности и идентификации себя с блошиным рынком у его постоянных посетителей гораздо ниже. Создание места памяти поколебало мою уверенность. Кажется, ощущение себя членом некоего коллектива здесь все-таки присутствует.

Обитателей павильона – Манни, Бенно, Ники и Дино – я не назвала бы счастливыми, хотя Манни и Бенно материально были вполне успешны, у Бенно и Ники есть семья и дети, а Дино жил в кругу многочисленной родни. Впрочем, я принадлежу к совершенно другому обществу и другой культуре, и оценить уровень материальной стабильности и социальной интегрированности этих людей мне трудно. Я даже не вполне уверена, что концентрация одиночества, неудавшихся судеб и разочарований под крышей павильона и в целом на блошином рынке выше, чем за их пределами.

* * *

Каждый раз, когда я мысленно перечисляю наших знакомых с мюнхенского блошиного рынка, меня удивляет, как много людей мы узнали за несколько лет и какие они разные. Вот супружеская пара Альма и Густав. Его я почти не знаю, он всегда молчит и улыбается. А она – настоящая бизнес-леди, крепко стоящая на ногах и уверенно управляющая делом. Она назначает на товары высокие цены, и мы покупаем у нее очень редко. Но она хорошо относится к Игорю, приветливо и с удовольствием общается. Правда, и ей непонятно, что здесь делает этот странный профессор. Почему он не вкладывает деньги в ценные товары? Почему его даже приходится наставлять, чтобы он не покупал «хлам», то есть вещи, которые нельзя выгодно продать?

Вот Магда, посещавшая лекции Игоря в университете. Она была когда-то настоящей красавицей, и даже сейчас, в преклонном возрасте остается яркой, интересной, лучащейся, эмоционально не высохшей. Она охотно общается, и мы останавливаемся у ее складного стола и стойки с небольшим набором брендовых вещей дольше, чем хотелось бы, когда вокруг кипит торговля и манят притаившиеся, быть может, на соседнем прилавке «сокровища». У Магды дар художника, она много и страстно фотографирует, и фото, которые она время от времени шлет нам, каждый раз поражают неожиданной красотой и фантазией автора.

В центре рынка, на самом престижном месте, каким-то образом прижился трейлер толстого кудрявого старьевщика в ярком свитере и шарфе. Он издалека приветствует нас, подзывает, коротко спрашивает, как дела. Он ведет себя напористо и хамовато. Но он – человек на своем месте, органичная принадлежность блошиного рынка, и, если бы его здесь не было, мы бы очень удивились.

Некоторые обитатели блошиного рынка выделялись карнавальной экстравагантной внешностью и запомнились, хотя мы не были с ними знакомы и даже ни разу не заговорили. Вот меняющий наряды женоподобно изящный, улыбчивый маленький торговец-китаец в шляпке-канотье и одном из бесчисленных костюмов-троек немыслимо ярких цветов. Манни косится на него с подозрением. В светлом сюртуке и шляпе, со старинным медицинским саквояжем с накладной латунной змеей меж прилавков ходит, непрерывно раскланиваясь со знакомыми, грациозный старичок – бывший врач. Здесь его знают все.

А вот нам навстречу идет наш добрый знакомый, маленький седенький старичок Фриц. Он не торговец, а покупатель, постоянный клиент Манни. Фриц почему-то очень тепло и даже с каким-то пиететом к нам относится. С его лица не сходит восторженная, солнечная улыбка. Здороваясь, он всегда долго держит мою руку в ладонях, трясет ее и пристально смотрит мне в глаза.

* * *

Супруги Рейнхард и Биргит, тоже клиенты и друзья Манни, – удивительно приятная пара. Они на поколение моложе других наших знакомых. К Игорю они относятся с большим уважением, вниманием и даже заботой. Очень трогательно, что они каждый раз привозят на блошиный рынок выпечку в расчете и на Игоря, чтобы вместе посидеть и поболтать за чашечкой кофе. Они понимают азартный интерес Игоря к блошиному рынку и разделяют его доброе отношение к Манни.

Вот с кем я общалась даже более успешно, чем Игорь, – так это русские продавцы и покупатели на мюнхенском рынке. Им тоже было странно, что Игорь, при хорошо натренированном глазе на ценные находки и при стабильной зарплате, не тратит ее на выгодное собирание коллекционных или дорогих предметов, а ориентируется на то, что спонтанно понравилось сегодня, пробудило жгучий интерес, что невозможно оставить, потому что вещь пришлась к душе.

В отличие от Игоря, который задавал бывшим соотечественникам странные, на их взгляд, вопросы, я беседовала с ними на простые бытовые темы и была для них понятной, «своей». Они разговаривали с разной степенью откровенности: кто-то весьма настороженно, кто-то играл рубаху-парня. Но всех их объединяло желание оправдать свой отъезд из России и пребывание здесь, в Германии и на блошином рынке. О родине они не расспрашивали. С развалин СССР они вывезли типичное для советского прошлого жесткое противопоставление «своих», круг которых в эмиграции сузился до ближайших родственников, «чужим». Они плохо говорили как о бывших соотечественниках, так и о нынешних. Чувствовалось, что они предпринимают много усилий, чтобы выжить в среде, которая не стала для них родной. Впрочем, пафос нескончаемой борьбы против бесконечного одиночества объединяет, кажется, львиную долю обитателей блошиного рынка. Хотя, возможно, я характеризую этих людей излишне пессимистично. Ведь, повторюсь, я вижу их сквозь призму другого опыта, иной культуры и жизни в иной среде.

Старомодная мода на блошином рынке

Есть люди, которые слово «мода» произносят не иначе как с пренебрежительным оттенком. При поверхностном рассмотрении это действительно имеет привкус легкомыслия и сумасбродства… На самом деле мода выражает весь стиль жизни общества, каждый человек в отдельности вынужден покоряться ей добровольно и с восторгом или пассивно и бездумно, она держит на поводу и тех и других. Она стала составной частью культуры повседневной жизни, она является иллюстрацией нашей жизни[498].

Этими словами завершается введение в «Иллюстрированную энциклопедию моды». Ее оригинальное издание увидело свет на чешском языке в Праге в 1966 году, в преддверии строительства «социализма с человеческим лицом»[499], а на русский язык переведено в начале перестройки. Мода отражает многоликость человечества, она весьма красноречива, изменчива и противоречива. Согласно определению авторов этой энциклопедии, «модой в самом широком смысле слова называют существующее в определенный период и общепризнанное на данном этапе отношение к внешним формам культуры: к стилю жизни, обычаям сервировки и поведения за столом, автомашинам, одежде»[500].

Хотя чаще всего под модой подразумевают перемены в одежде, в контексте потребления на блошином рынке более уместна именно эта, широкая ее интерпретация.

Мода амбивалентна. Она зачастую воспринимается как явление несерьезное, являясь при этом сложным и трудно объяснимым феноменом. Недаром к ней с подозрением относятся тоталитарные режимы. Мода как явление «надстройки» с трудом поддается объяснениям советским или восточногерманским вариантами марксизма, и появление фундаментального исследования о ней в Праге 1960-х выглядит символично. Мода выражает противоречивые мотивы идентичности и репрезентации человека в обществе – использование подражания, чтобы проявить и защитить свою индивидуальность. Мода отражает недостижимую, нереализуемую тягу к совершенному образцу, к абсолютной красоте.

Мода и гендер неразрывно связаны. Быстротечная, хрупкая, нежная, как крылья мотылька, мода намертво цементирует неравенство полов, обеспечивает восприятие различий между женщинами и мужчинами как явлений естественного и универсального порядка.

Блошиный рынок – это место, важное не только для собирателя. Блошиный рынок, как бы парадоксально это ни звучало, – это место, в котором мода демонстрируется и создается.

* * *

На первый взгляд такое утверждение может показаться абсурдным. Ведь на блошиный рынок свозят вещи не только старые, но и устаревшие, то есть вышедшие из моды и привлекающие только чудаков. И правда, здесь вы увидите вещи, которые вряд ли рискнет выставить «нормальный» магазин, ориентирующийся на рынок, на представления о красоте и удобстве, преобладающие в данном месте и времени. На немецком блошином рынке вы найдете нефункциональную в современном жилом пространстве, громоздкую мебель из «ликвидированных хозяйств» стариков, приобретенную десятилетия назад, в пору их молодости, или даже унаследованную ими от родителей. Здесь вы наткнетесь на меховые пелерины, боа, горжетки, палантины пятидесяти-столетней давности, еще пригодные для выхода в театр, но не для появления на улице, где поборники охраны животных встретят вас осуждающим взглядом, а какой-нибудь молодой «зеленый» радикал может испортить мех краской из пульверизатора.

И тем не менее блошиный рынок – место паломничества «модников» особого рода. Рынок подержанных предметов отражает моду на определенную эпоху в коллекционировании. Так, в Тюбингене мы как-то набрели на антикварный магазин, сверху донизу заполненный лампами, мелкой мебелью и другими предметами интерьера исключительно стиля ар-нуво – воплощения моды в двояком смысле. Сначала, на рубеже XIX и ХX веков, этот стиль был последним криком моды. Затем, столетие спустя, направление моды, которое известно под названиями ар-нуво, модерн, югендстиль, либерти и тиффани, стало модным направлением коллекционирования, вследствие чего цены на предметы этой культурной эпохи взлетели, а сами вещи в значительной степени переместились с блошиных рынков на престижные аукционы и в дорогие антикварные магазины.

* * *

На блошиный рынок стекаются бытовые предметы, которые становятся модными объектами в домах и во дворах любителей сельской идиллии, на кухнях в квартирах поклонников стиля ретро. Это, например, деревянные колеса крестьянских телег, превращенные в настенный декор и рамы многолампового канделябра. Или настенные и настольные жерновые кофемолки. Помол в них кофе с непривычки требует физических усилий, а наличие электрической кофемолки избавляет от необходимости этой непростой процедуры. Но эти старомодные вещицы с корпусом из дерева или фарфора создают особую, уютную атмосферу, и мы привозили и себе, и друзьям старые ручные кофемолки в качестве милых сувениров.

А еще на блошином рынке встречаются целые коллекции недавно изъятых из продажи модных вещей. Остатки коллекций могут распродавать владельцы и служащие небольших магазинов. В таком случае эти товары фигурируют как «новые товары» и не допускаются на рынки, торгующие исключительно подержанными вещами или антикварными предметами. Торговцами брендовыми вещами могут быть очень состоятельные дамы, продающие предметы собственного гардероба, – в 1990-х годах это стало престижно в рамках «винтажного шика», о котором речь пойдет чуть ниже. Надоевшей брендовой одеждой с себя и своих знакомых могут торговать и не очень богатые женщины, сделавшие это занятие своей второй профессией.

Среди наших знакомых на мюнхенском блошином рынке к этой категории продавцов принадлежит Магда. И она на этом рынке не одинока. В той его части, где находится ее постоянный прилавок, вокруг нее обосновались еще несколько продавщиц старшего возраста, предлагающих одежду и обувь знаменитых фирм. Торговать коллекциями одежды престижных марок могут продавцы фирменных отделов или любители какого-либо бренда, собиравшие на протяжении какого-то времени его продукцию. В Ольденбурге нам встретился приятный молодой человек, торговавший собранными им футболками, ремнями, запонками, галстуками и другими аксессуарами фирмы Dolce & Gabbana и немецкого бренда Montana.

Но блошиный рынок является и местом поиска, создания и воссоздания «старомодной моды». Имя этой моде – «винтаж»[501].

* * *

Винтажными вещами принято считать «подержанную одежду с чувством истории, которую носят в ироничном или ностальгическом духе»[502]. В отличие от одежды в стиле ретро, который, по крайней мере, в Германии подразумевает массовое «коммерческое копирование стилей предыдущих десятилетий и новую одежду, сделанную так, чтобы напоминать внешний вид бывшей в употреблении одежды»[503], «винтажем» называют аутентичные предметы одежды, которые получили новую жизнь, стали «новыми вещами» в актуальном временном и стилевом контексте. Термин «винтаж» как более позитивный по отношению к терминам «ретро» («ретромания» как паталогическая форма зависимости) и «секонд-хенд» (старое платье из вторых рук) сделался популярным и покинул англо-американский контекст тогда, когда стал рекламным термином и поисковой категорией на интернет-аукционе eBay на рубеже XX – XXI веков.

Но сама мода на «ретро» и «винтаж» появилась раньше – в 1960–1970-х годах. Тогда дефицит одежды послевоенного времени был преодолен, и подержанной одеждой перестали пользоваться преимущественно из экономических соображений. Старая одежда превратилась в модный товар и антикварную одежду в «высоком стиле». Появились бутики «винтажного шика»[504], рекламировавшие альтернативный консюмеризм для молодежи из культурно привилегированных слоев.

Не будет преувеличением утверждение, что мода на винтаж, ориентированная на потребителей из среднего класса, стала одной из причин моды на блошиный рынок. Бум в развитии обеих «мод» совпал во времени. Блошиный рынок в Западной Европе и США в 1970-х годах (в ФРГ в 1980-х) стал местом паломничества молодежи, создававшей альтернативную моду из протеста против потребительских практик старшего поколения. В те годы киоски хиппи на блошиных рынках были не редкостью.

Второй бум моды на подержанную, историческую, антикварную одежду пришелся на 1990–2000-е годы в связи с появлением интернета и развитием интернет-аукционов. Тогда винтаж как явление дал блошиному рынку второе дыхание и превратил его в модное место отдыха, развлечения, коммуникации. Новый всплеск коллекционирования винтажной одежды – преимущественно в стиле мятежных 1960-х – содействовал новому расцвету блошиных рынков.

Впрочем, блошиный рынок стал местом встречи не только поклонников «винтажа». Он – притягательное место для коллекционеров обоего пола, приходящих сюда в поисках всякой всячины. Прежде чем представить свой взгляд на некоторые привлекательные объекты «охоты» на блошином рынке, коротко остановлюсь на феномене женского коллекционирования в целом.

ГЛАВА 3. КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЕ И ГЕНДЕР

…Коллекционирование как активная форма поведения связывается с миром мужских занятий.

Оксана Игнатьева[505] ,[506]

Женское коллекционирование

Вторая жена Федора Достоевского, Анна Григорьевна, была одной из первых российских филателисток. Импульсом к ее спонтанному решению заняться собирательством послужил разговор с супругом, во время которого Федор Михайлович поставил под принципиальное сомнение женское коллекционирование:

Возьми такую простую вещь – ну, что бы такое назвать? да хоть собирание почтовых марок (мы как раз проходили мимо магазина, в витрине которого красовалась целая коллекция). Если этим займется мужчина систематически, он будет собирать, хранить, и если не отдаст этому занятию слишком большого времени, и если и охладеет к собиранию, то все-таки не бросит его, а сохранит на долгое время, а может быть, и до конца своей жизни как воспоминание об увлечениях молодости. А женщина? Она загорится желанием собирать марки, купит роскошный альбом, надоест всем родным и знакомым, выпрашивая марки, затратит на покупку их массу денег, а затем желание в ней уляжется, роскошный альбом будет валяться на всех этажерках и в заключение будет выброшен, как надоевшая, никуда не годная вещь. Так и во всем, в пустом и серьезном – везде малая выдержка: сначала пламенное стремление и никогда – долгое и упорное напряжение сил для того, чтобы достигнуть прочных результатов намеченной цели[507].

Раззадоренная мнением мужа, Анна Достоевская затащила его в канцелярский магазин, купила альбом и полвека собирала марки. Неизвестно, отказался ли великий писатель от убеждения о неспособности женщин к коллекционированию, но в этом клише он был верен широко распространенному в XIX – ХX веках предубеждению против женского собирательства[508].

* * *

Описанная в третьей части коммуникация коллекционеров со старинными вещами и друг с другом, равно как и ее характеристика Жаном Бодрийяром в качестве «культурного империализма»[509], относится к миру мужского коллекционирования и сама является проявлением устойчивых и неотрефлексированных гендерных стереотипов.

Между тем известно, что женское собирательство не просто имело место в европейской истории коллекционирования, но и занимало в нем заметную нишу. Поскольку предрассудки о собирательстве как о «неженском занятии» создавали неблагоприятную конъюнктуру для активности женщин на этом поприще, у его истоков стояли собирательницы с мощным властным и экономическим ресурсом – представительницы правящих домов и придворной аристократии. Лишь постепенно, на протяжении XIX века, это хобби и его обслуживание «демократизировались», распространившись на дворянские имения, купеческие семьи и далее вширь социального ландшафта. Так, российские коллекционеры рубежа XIX – ХХ столетий – по понятным причинам чаще всего мужчины – упоминают среди азартных охотников за предметами своей страсти и «старушку, вооруженную лупой»[510], и «привлекательных шведок-продавщиц»[511] в магазине марок Эвальда Эйхенталя на Невском проспекте, и «солдаток или мещанок с посада, приторговывающих стариной»[512],[513] в провинциальном городе Центральной России.

Подобно тому как представления об особом «женском» поведении или специфических «женских» товарах участвуют в конструировании реальных практик, так и в области коллекционирования общественное мнение, включая мнение ученых, приписывает различия между мужчинами и женщинами. Они касаются трех характеристик собирательства: «гендерного смысла собирательской деятельности, гендерных объединений объектов собирательства и гендерного использования коллекций»[514]. Так, женщины могли заниматься собирательством в XVIII – XIX веках в рамках практики салонной культуры (а разве у мужчин на заре коллекционирования это было иначе?) или выступать в качестве помощницы мужа-коллекционера или хранительницы его коллекционного наследия. Среди объектов женского коллекционирования традиционно преобладали произведения «высокого» и декоративно-прикладного искусства и предметов «женского» быта и практически не встречаются объекты милитарии. Устойчив, как мы увидим ниже, и стереотип о большей, чем у мужчин, эмоциональной привязанности к вещам, об их «очеловечивании».

* * *

В 1979 году в популярном советском телесериале «Следствие ведут ЗнаТоКи» вышел четырнадцатый трехчасовой детектив «Подпасок с огурцом» (сценаристы Ольга и Александр Лавровы, режиссер Вячеслав Бровкин)[515]. Сюжет фильма построен вокруг антикварных предметов, которые становятся объектами преступных манипуляций – подделок, спекуляции, контрабанды. Значительная часть событий разворачивается в напоминающей музей квартире авторитетного коллекционера (и грязного дельца) Анатолия Кузьмича Боборыкина (Борис Тенин). Среди действующих лиц преобладают мужчины – солидные антиквары и бесчестные проходимцы, опытные сыщики и матерые преступники, раскаявшиеся мошенники и оборотистые спекулянты, ученые эксперты по предметам антиквариата и несведущие начинающие собиратели при деньгах. Причастными к собирательству, которое в фильме в целом преимущественно рассматривается как сфера чудачества и надувательства, оказывается и несколько женщин.

Наибольший интерес из них с точки зрения клише о женской специфике отношения к старым вещам представляет искусствовед Муза Анатольевна (Лилия Толмачева), дочь Боборыкина. Она изображена безусловным специалистом в области изобразительного искусства, но, одновременно, экзальтированной, наивной, не приспособленной к семейному быту дамой, фактически не догадывающейся о том, что в доме «нечисто». Впрочем, и профессионализм Музы в какой-то момент ставится авторами фильма под сомнение. Она не может понять, что серебряные предметы, созданные молодым ювелиром Кимом Фалеевым (Николай Караченцов) и стилизованные под изделия Карла Фаберже, являются фальшивкой. Ее слепота разочаровывает боготворившего ее Кима, который идет с повинной в милицию. В заключительной сцене Муза, раздавленная арестом отца и мужа, в ожидании конфискации коллекции картин бродит по сумеречным комнатам и разговаривает с изображенными на полотнах персонами, замогильным голосом сообщая каждой из них:

– И тебя заберут…

* * *

Почти одновременно, в 1980 году, на советские телеэкраны вышла очередная, уже третья экранизация повести Анатолия Рыбакова «Каникулы Кроша» (режиссер Григорий Аронов), написанной 15 годами раньше[516]. В советском четырехсерийном телевизионном фильме подросток Сергей Крашенинников оказывается втянут в таинственную историю поисков японской фигурки-нэцкэ XVIII века «Читающий мальчик». Как и в предыдущем фильме, энергичная деятельность искусствоведа и коллекционера Владимира Николаевича Лесникова (Веэн) в исполнении Владимира Корецкого и его «банды» подростков оборачивается надувательством, цинизмом и предательством под прикрытием красивых слов о миссии спасения произведений искусства. Женщина – коллекционер нэцкэ Елена Сергеевна (Нина Тер-Осипян) выглядит просто-напросто отталкивающе. А вдова коллекционера фигурок нэцкэ (Елена Тяпкина) представлена интеллигентной, но нелепой старухой, по неведению разбазарившей прекрасную коллекцию, тем самым вновь подтверждая старый стереотип о непригодности женщины на роль коллекционера.

Представления о, мягко говоря, «неполноценности» женщины как собирательницы коренятся в исторически и культурно сложившихся гендерных стереотипах и остаются на удивление живучими. Преобладание женщин среди посетителей блошиных рынков, конечно, этому стереотипу не помеха, тем более что среди посетительниц рынков подержанных вещей и старинных предметов преобладают не собирательницы. Впрочем, как и среди завсегдатаев-мужчин. И тем не менее блошиный рынок является богатейшим источником для женского собирательства и предоставляет для него почти безграничные возможности.

Притяжение осветительных приборов

Лампы, преимущественно настольные, – один из объектов нашего интереса к предметам на блошином рынке. Первый импульс ему придало маленькое происшествие на блошином рынке на Петерсплатце в Базеле. Среди прочего барахла на расстеленной на земле подстилке мне приглянулись две небольшие парные прикроватные лампы со стеклянными мозаичными плафонами. Игоря они совершенно не впечатлили, и мы решили разглядеть их внимательнее и прицениться к ним на следующем круге обхода рынка. К нашему общему сожалению, лампы нашего прихода не дождались. Это был типичный сигнал о допущенной нами ошибке: не надо откладывать торг по поводу заинтересовавшего предмета. Вскоре к нам приехали из Германии наши друзья Урзель и Руди, страстные и опытные любители блошиных рынков. В одном из разговоров Игорь упомянул незадачу с парными лампами. Тогда-то мы и услышали впервые их предполагаемое название – «Тиффани».

Значительно позже мы узнали, что под этим именем известен стиль модерн, сложившийся на рубеже XIX – ХX веков в США. Его ведущим представителем в сфере декоративно-прикладного искусства стала ювелирная фирма Tiffany & Co., основанная в первой половине XIX столетия Чарльзом Тиффани. Один из отпрысков многодетной семьи знаменитого ювелира, Луис Комфорт Тиффани (1848–1933), в конце XIX – первой трети ХX века производил лампы с плафонами из кусочков вручную раскрашенного стекла, соединенных, по образу и подобию витражей, медно-оловянным каркасом. Излюбленными мотивами плафонов являются растения, птицы, насекомые, особенно бабочки, мотыльки, стрекозы. Оригинальные лампы производства Тиффани встречаются в Европе нечасто и стоят очень дорого. Но они были популярны и вызвали волну подражаний как в начале, так и в последней трети ХX века[517]. Конечно, на базельском рынке нам попалась именно поздняя копия.

Одним из первых приобретений Игоря на мюнхенском блошином рынке был светильник «Стрекозы» в стиле тиффани (см. ил. 77, вкладка). Так мой муж компенсировал промах на базельской барахолке. Эта большая настольная лампа высотой 48 сантиметров. Оловянная нога с абстрактными цветочными узорами покрашена под патинированную бронзу. Плафон диаметром 30 сантиметров украшен стрекозами на фоне травы с каплями росы. Мне лампа показалась очень мрачной и на экране монитора в Челябинске, и «вживую», когда я прилетела в Мюнхен. В ней была трагическая красота, типичная для югендстиля. Темно-зеленые и коричневые стекла плафона выглядели как бутылочное стекло старых аптечных склянок. Даже когда лампа была включена, плафон выглядел как соборный витраж в пасмурную погоду. Но это было очень красиво.

Настоящее преображение случилось, когда Игорь ввернул в цоколь мощную энергосберегающую лампу холодного света. Плафон заиграл насыщенными, глубокими, яркими красками, на любование которыми не могли рассчитывать современники сотню лет назад. Да, если бы на блошином рынке лампы а-ля Тиффани продавались во включенном состоянии, на их покупку нашлось бы гораздо больше охотников.

* * *

Мы давно заметили, что вещи из категории, однажды ставшей объектом нашего интереса, торга и покупки, после этого словно кричали нам с прилавков:

– Подойди, присмотрись, возьми меня в руки!

По-видимому, так работает опыт – нам бросается в глаза хорошо знакомое. Лампа со стрекозами как бы стала для нас эталоном, с которым сличались аналоги, встречавшиеся на блошином рынке, в том числе в отношении цены. Игорю с покупкой повезло: она обошлась дешевле любого настольного светильника в магазине «Ашан». Нам попадались очень интересные лампы в стиле тиффани – и очень дорогие. Мимо менее красивых мы проходили с чувством гордости за нашу.

Роскошные лампы в стиле ар-нуво с изящными бронзовыми фигурами вместо ноги, с плафонами из слоистого многоцветного стекла попадаются на блошином рынке крайне редко. Такого рода предметы давно перекочевали в дорогие антикварные магазины и на международные аукционы. Сердце, конечно, екает при виде такой красоты, но два вопроса всегда отрезвляют и удерживают от покупки: зачем нам такое дорогое удовольствие и как доставить эту вещь самолетом через границу в целости и сохранности?

Но рано или поздно на блошином рынке встречается предмет, знакомый и незнакомый одновременно, который озадачивает, потому что принципиально отличается от ранее увиденных. Так случилось в Ольденбурге, где на довольно скучном блошином рынке на Дворцовой площади мы обратили внимание на прилавок приметной супружеской пары, выделявшийся интересными антикварными вещицами. Мы разговорились. Оказалось, что пара приезжает из соседнего голландского городка Гроннинген, где держит антикварный магазин.

Среди предметов на их прилавке Игорь, который в нашем тандеме является специалистом по лампам, не сразу заметил большой светильник высотой 45 сантиметров. Его тяжелая нога стального цвета имеет форму двух нагих девушек-близняшек, упирающихся головами с короткой стрижкой в стиле ар-деко и локтями в подушку с кистями. Прислонившись друг к другу спинами, они исполняют спортивную стойку «березка» и держат на ступнях матовый шар-светильник лунного цвета диаметром 14 сантиметров.

Цена на светильник была не бросовая, но вполне умеренная. Однако вопрос о транспортировке его домой не дал нам его купить. И все же отказ от покупки занозой засел в душе. Так тоже часто бывает, когда уходишь от понравившегося и доступного предмета. Потому что знаешь: велик шанс, что больше ничего подобного не встретишь. Признаюсь, я очень обрадовалась, когда через пару месяцев Игорь, вернувшись в Ольденбург один, торжественно сообщил мне, что лампа наша.

* * *

Помимо потери ламп «тиффани» в Базеле и обретения роскошного аналога в Мюнхене, у Игоря был еще один стимул для интереса к настольным лампам. Латунная лампа со стеклянным плафоном в форме колокольчика, который ездит вверх-вниз вдоль вертикального стержня и фиксируется с помощью фигурного зажима, была в квартире бабушки и дедушки Игоря, где он провел детство. Такие лампы межвоенного периода часто встречаются на европейских блошиных рынках. Игорь каждый раз подходил и рассматривал их, но и только. Они чем-нибудь да отличались от предмета из его детства, состояние и цена также не соответствовали ожиданиям. В конце концов Игорь все же нашел максимально приближенный к оригиналу аналог, который теперь украшает его рабочий стол (см. ил. 78, вкладка).

Конечно, время от времени на блошином рынке ждут не только триумфы, но и промахи. Так случилось однажды в Мюнхене, когда мы приобрели настольный светильник, который не был ни старинным, ни дешевым. Это была реплика в стиле модерн из 1970-х годов с металлической черненой ногой. Из основания ноги растут камыши, на которых сидят стрекозы. Поворачивающийся вокруг своей оси прямоугольный плафон в стиле «лампы банкира» состоит из стекол с изображением стрекозы. Этот югендстилевский мотив подвигнул нас на спонтанную покупку у неприятного продавца, с которым мы больше не имели дел. Если бы мы не спешили и подумали хорошенько, наверное, мы бы от этой покупки отказались. Но когда не вполне удачная покупка совершена, ворчать бесполезно. Нужно поддержать друг друга. В таких случаях я говорю: сложи все наши покупки и раздели на количество вещей – получишь вполне адекватную цену. И в конце концов, что-то можно подарить.

Со временем светильники, как и сумочки, стали у нас объектом дарения – но только самым дорогим родственникам и друзьям. Мы очень довольны, что однажды подарили ближайшему другу Игоря на юбилей великолепную старинную настольную лампу. Эта интерьерная вещь вызывает уважение. Впрочем, и за лампу с камышами нам не стыдно.

* * *

У Игоря на блошином рынке возникла еще одна страсть, над которой я слегка подтрунивала, как он посмеивался над моей любовью к дамским сумочкам. Но и в этом увлечении мы поддерживали друг друга, уважая свободу выбора и мечту. Объектом особого интереса Игоря стали подсвечники (см. ил. 79, 80, вкладка). Причину этого увлечения он толком объяснить не может. Правда, однажды он с сожалением рассказал, как бабушка за несколько лет до смерти уговорила его купить современный латунный канделябр индийского производства, выполненный в классическом английском стиле, и даже поддержала его покупку материально, хотя сама жила стесненно. Это должна была быть память о ней, так она хотела. Через годы после ее смерти канделябр был утрачен. Не исключаю, что истоки неожиданного увлечения подсвечниками тянутся от этой истории.

Подсвечников на блошином рынке – видимо-невидимо. И конечно, внимание Игоря привлекают далеко не все, а старинные, произведенные сотню и более лет назад. Как он определяет их возраст, мне в большинстве случаев непонятно. Вроде бы все они сделаны из одного и того же материала – латуни, реже бронзы. Все имеют одну и ту же форму – поддон с ручкой или без нее, трубку для свечи, фиксатор-столпчик для выдвижения свечи по мере ее сгорания, профитку – съемное блюдечко-отверстие, в которое вставляется свеча. Бывают подсвечники разных размеров. Одной и той же классической формы подсвечники производились и производятся на протяжении более 200 лет. Правда, Игорь отдает предпочтение не сугубо функциональным повседневным – столовым и ручным переносным подсвечникам, а декоративным, особенно в югендстиле.

Среди них есть мой любимчик – словно бы целый лилейник, сложенный из листьев, лепестков и цветков. Правда, Игорь утверждает, что это реплика 1960-х годов. Предметом его гордости являются оригинальные подсвечники эпохи ар-нуво. Один из них – бронзовый, с озерной рябью, проступающими сквозь нее стеблем и листьями лилии в поддоне и со стволом, имитирующим ее стебель. Другой, из латуни, по всей длине от поддона с закрытым откидной крышкой ларчиком для спичек до отверстия для свечи, имитирует подводную траву. Ее изогнутый в кольцо стебель образует петлю ручки. Такой подсвечник еще до революции 1917 года был использован каслинскими чугунными литейщиками в качестве модели.

Большинство встречавшихся нам на блошином рынке подсвечников – одиночки, а ведь в качестве столовых, подзеркальных или каминных они когда-то имели пару. Особенно жаль отсутствия парного подсвечника, когда у него есть сюжет. Так, подсвечник из находок Игоря в форме крашеной фаянсовой фигуры крестьянки с корзиной винограда на голове должен был иметь пару с мужской фигурой. Его нам, к сожалению, не найти. Эту пару нам никогда не удастся соединить.

Остров сокровищ

Любители блошиного рынка воспринимают его как остров сокровищ, в поисках которых кипят страсти и разворачиваются увлекательные приключения. Этот остров таит несметные богатства, уникальные драгоценности и бесценные находки. Образ острова сокровищ и их перечень при этом используются обычно в переносном смысле, как набор ярких метафор, выигрышных для описания эмоций искателя приключений на рынке подержанных вещей.

Однако европейский блошиный рынок представляет собой, особенно из перспективы российских посетителей, остров сокровищ и в буквальном смысле слова. В отличие от российских барахолок, в согласии с этимологией слова торгующих непритязательными подержанными товарами, на рынках Европы, особенно Центральной и Западной, можно найти немало ювелирных украшений, от самых незатейливых, ценой в несколько евро, до довольно изысканных, ценных и дорогих. За некоторые из них торговцы запрашивают трех- и даже четырехзначную цену. Впрочем, такие изделия встречаются на блошином рынке очень редко, и желающему приобрести что-нибудь из произведений старинного ювелирного искусства следует обратиться на солидные международные аукционы, в респектабельные антикварные магазины и на сайты всемирно известных ювелирных фирм.

И тем не менее европейские блошиные рынки могут на законных основаниях манить искателей сокровищ в прямом смысле слова. Читатель уже встречал на страницах этой книги украшения в стиле рококо, бидермайер, ар-нуво и ар-деко, начиная с кольца, которое приобрел Игорь у Манни, и заканчивая карнавальными орденами. Некоторые из этих предметов были настоящими ювелирными изделиями (Манни называл проданное Игорю кольцо «мое сокровище»), другие были изготовлены из серебра, недорогих сплавов с добавлением золота, меди и даже олова. Ювелирным изделиям из женской перспективы и посвящено это эссе.

* * *

Частоте появления украшений на блошином рынке удивляться не приходится: они составляют повседневный предмет обихода человека с начала его истории. Сегодня ювелирные изделия носят преимущественно женщины. Помимо декоративных функций украшения выполняют прикладные задачи. Например, служат застежками блузок, поясов, шарфов и палантинов. Украшения играют и символическую роль, демонстрируя семейный статус или состоятельность мужчины через внешний вид его спутницы. Далеко не все представители «сильного пола» носят даже обручальные кольца, не говоря о запонках, галстучных зажимах, браслетах и цепочках. Украшения всех видов – символические, платяные, нательные и для волос[518] – больше принято дарить девочкам, чем мальчикам. Драгоценности относятся, таким образом, к популярным инструментам подкрепления в формировании гендерной идентичности с детских лет[519].

Количество украшений на «нашем» блошином рынке в Мюнхене колебалось в зависимости от многих факторов. Летом и ранней осенью, особенно накануне отпусков и по их завершении, когда потребность в разовом пополнении семейного бюджета возрастала, можно было ожидать притока ювелирных изделий на рынок. Спрос (и предложение) на украшения возрастал накануне больших праздников в связи с поиском посетителями рынка сразу нескольких ценных подарков для родных и близких по сходной цене. Важным фактором для сиюминутной конъюнктуры украшений было появление на рынке владельцев антикварных магазинов, распродающих складские остатки. Интересные вещи обнаруживались и вследствие прихода на барахолку профильного торговца украшениями или коллекционера ювелирных изделий, продающего свои запасы. В таких случаях можно было ожидать появления целых прилавков с витринами ювелирных изделий. Перед ними мы могли часами стоять как завороженные. Но на удачу здесь нечего было полагаться. Люди за прилавками доподлинно знали, чем торгуют. Рассчитывать на низкие цены здесь не приходилось. Максимум – на щедрую скидку, особенно если торговец был вашим знакомым. Именно такими торговцами были Манни и Бенно.

* * *

Манни торговал всяким антиквариатом, но считался специалистом именно по ювелирным изделиям. Их он приобретал на аукционах, которые посещал дважды в неделю между работой на блошином рынке, а также во время «ликвидации хозяйств» респектабельных баварцев на виллах вдоль озерных берегов вокруг Мюнхена. Мы были его постоянными клиентами, но больше смотрели и слушали, чем покупали.

То же самое касается и наших отношений с Бенно. В его огромной, по его рассказам и постоянно обновлявшемуся ассортименту, коллекции серебра имелись и собрания ювелирных изделий. Они были недешевы и нарасхват. По этому поводу мы особо не беспокоились

Наша стратегия в отношении предметов ювелирного искусства была проста. Вещь должна зацепить, поманить, да так, чтобы ее жаль было выпустить из рук. Безрассудную страсть должны были сдерживать пять ограничителей. Во-первых, нас больше всего интересовали изделия эпох от бидермайера до ар-деко, то есть XIX – первой половины ХX века, с предпочтением югендстиля рубежа веков. Во-вторых, вещь должна быть в состоянии, не требующем дорогостоящего ремонта. В-третьих, не будучи коллекционерами, мы избегали покупки предметов, похожих на уже приобретенные. В-четвертых, мы руководствовались принципом, что разглядывать красивые вещи не менее приятно, чем их приобретать. Наконец, в-пятых, мы ориентировались на двузначные суммы, что фактически пресекало возможность больших трат. И конечно, мы надеялись на редкую удачу найти ювелирный шедевр за бесценок.

* * *

Мы чувствовали себя на блошином рынке посетителями пещеры Али-Бабы. Чего тут только не было: серьги и кулоны, цепочки и брошки, колье и браслеты, медальоны и кольца, изделия из золота и серебра, украшенные жемчугом, геммами, камнями. Особенно пленяли камни. Специалисты считают восторженную реакцию на них в порядке вещей:

По твердости, чистоте, красоте цвета и разнообразию преломления света драгоценные камни превосходят все иные дары природы и очаровывают даже такого избалованного знатока, которого обыкновенно в состоянии тронуть лишь изысканные художественные произведения[520].

Раз можно найти украшения с предсказуемыми комбинациями качества и цены – простенькие вещицы задешево и изысканные задорого, – значит, нельзя игнорировать и возможные отступления от правила. В том числе – находку редкой драгоценности почти задаром. Чаще всего мы ошибались, но иногда удача улыбалась нам, хотя и не в сенсационном масштабе.

Однажды мы остановились перед целым развалом старья в картонных коробках, выстроенных в каре на прилавках. Продавец, поляк средних лет, со скучающим видом сидел в дальнем конце каре. В одной из коробок Игорь наткнулся среди так называемого мусора – потрепанных предметов за пару евро, предназначенных на выброс, если сегодня на них никто не позарится, – на наручные дамские часики. Браслет был усыпан стекляшками синего цвета. Взяв часики в руки и присмотревшись, мой муж застыл: часы и браслет были из золота 585-й пробы, а камни, вероятно, сапфирами. Оглянувшись на торговца, Игорь равнодушно спросил:

– Сколько?

– Семьсот пятьдесят евро, – так же равнодушно ответил владелец.

Чуда не произошло. Вещь в действительности можно было бы продать значительно дороже, но идти против принципов мы не стали, тем более что происхождение часов было темным. И, в отличие от профессиональных торговцев и коллекционеров, таких сумм мы при себе не держали.

* * *

Но случались и маленькие удачи (см. ил. 81, вкладка). Однажды на блошином рынке в Инсбруке Игорь нашел на прилавке торговца значками булавку для галстука, какие были популярны в Европе в XIX веке. На круглом крошечном значке диаметром 11 миллиметров изображен восхитительный женский профиль с цветком в развевающихся волосах. Длинная шея склонилась к птичке с расправленными крыльями на веточке. Сюжет и стилистика изображения были очень модны на рубеже XIX – ХX веков, в эпоху югендстиля. На обороте значка, под местом крепления длинной иглы, стоит проба – 800, которая ставилась на немецких серебряных изделиях с 1888 года. Торговец запросил за «значок» 1 евро. Так Игорь стал обладателем благородного мужского украшения более чем столетней давности за 70 рублей по тогдашнему курсу евро.

Аналогичный случай произошел со мной в Базеле летом 2017 года. Посетив после двухлетнего перерыва блошиный рынок, который нам очень нравился как ассортиментом товаров, так и атмосферой, я чуть ли не на первом прилавке увидела рядом со стопкой одежды кольцо с прорезным ажурным женским профилем в югендстиле. Пробы на кольце не было. Часть шинки утрачена. Продавщица легко рассталась со сломанным кольцом за один франк (в тот момент около 60 рублей). Несложная ремонтная работа превратила обломок ювелирного изделия в серебряный шедевр и одно из моих самых любимых украшений.

* * *

Вещи выступают хранителями историй, чаще всего нам, к сожалению, неизвестных. Ювелирные украшения не являются исключением из правил. Большинство драгоценностей с громкими историями давно утрачено. Они сгинули в пожарах и других стихийных бедствиях, были разграблены и переплавлены во время политических и социальных катаклизмов, погребены в забытых кладах и могилах, ушли на дно при кораблекрушениях. Следы некоторых из них хранят предания. О других не сохранилось даже памяти. Небольшое количество знаменитых украшений сохранилось в музеях.

Но есть и скромные украшения с громкой славой. К таким принадлежит гранатовый браслет, давший имя одному из самых известных произведений Александра Ивановича Куприна (1870–1938). Во времена написания повести (1910) украшения из граната были очень популярны среди девушек из небогатых семей, но не являлись символом статуса. Они были недороги, оправа чаще всего изготавливалась из сплава дупле, реже – из серебра.

В повести Куприна серебряный браслет середины XIX века, усыпанный гранатами (альмандинами), с крупным зеленым камнем (демантоидом или увароитом) в центре, является символом многолетней, чистой, неразделенной любви скромного чиновника к замужней княгине. Возвращение подарка к именинам княгини дарителю и угроза разоблачения со стороны ее мужа оборачиваются самоубийством влюбленного и горьким осознанием героиней несостоявшегося счастья.

В основе этой истории лежали реальные события, происшедшие в семье первой жены писателя. Ей же принадлежал гранатовый браслет, который теперь хранится в Пушкинском Доме. В Фейсбуке мне когда-то попадалась история, следов которой, к сожалению, больше не удалось найти. Согласно ей, не только в Санкт-Петербурге, но и в Европе есть пара гранатовых браслетов, претендующих на статус заглавного героя купринской повести. История «Гранатового браслета», во всяком случае в России, используется для продвижения эзотерических идей и ювелирной продукции[521].

* * *

Драгоценности на блошином рынке в основной массе анонимны. Их происхождение и прошлое продавцу в большинстве случаев неизвестны. Лишь однажды, на одном из берлинских блошиных рынков, мы стали свидетелями и участниками трогательной истории. Пожилая ухоженная немка стояла за маленьким столиком-прилавком, на котором было разложено несколько предметов собственного домашнего обихода: пара вазочек, салфеток, столовых приборов. Ближе к потенциальному покупателю была выставлена синяя пластиковая коробочка, в которой лежал милый янтарный кулон на серебряной цепочке. Мы с продавщицей разговорились. Украшение и прочие вещи были подарками умершего мужа. Предполагая, что после ее смерти они никому не будут нужны и окажутся на свалке, женщина не спеша, с чувством собственного достоинства, не гонясь за ценой, пристраивала следы своей жизни в добрые руки. Мы оказались среди тех, кому она доверила свои реликвии.

О других историях, скрывающихся за ювелирными предметами, виденными нами на блошиных рынках, мы можем только гадать, исходя из эпохи и стиля их создания, из сохранившихся или затертых дарственных надписей или из функционального назначения вещей. По опыту мы знаем, что кольцо с посаженными в ряд тремя камнями символизировало веру, надежду и любовь и, как правило, было подарком к помолвке. Что браслет, плетенный из человеческих волос, кулон с вложенным локоном и черная эмаль демонстрировали траур. А кольцо, украшенное миниатюрным портретом эмалью по золоту в распечатываемом конвертике, скорее всего повествует о красивой любви и долгой разлуке неизвестных нам молодых людей. Некоторые из этих историй рассказаны Игорем в других частях. Но существует несколько историй, сложившихся после приобретения нами ювелирных вещиц. О двух из них я хочу рассказать.

* * *

Одновременно с кукольной брошью Игорь приобрел в тюбингенской антикварной лавке булавку для галстука. Импульсом для этой покупки послужила история не приобретенной много лет назад в этом же городе старинной мужской галстучной заколки французского происхождения[522]. На этот раз он купил булавку в стиле ар-нуво из низкопробного золота в форме колеса диаметром 8 миллиметров с маленьким, 0,06 карата, сапфиром в центре. Заколка положила начало небольшому собранию в дюжину галстучных булавок. Игорь с удовольствием использовал ее в качестве украшения на лацкане пиджака.

Однажды Игорь ее потерял по пути на работу, куда мы на машине отправились вместе. Спохватился он почти сразу, не отойдя от машины и 300 метров. Вероятно, решили мы, ее выдернул ремень рюкзака, который Игорь надел, выходя из машины, тем более что булавка была без накручивающегося на нее фиксатора. Но поиски на пройденном маршруте и вокруг машины оказались безрезультатны.

По дороге домой, после работы, за рулем автомобиля, меня вдруг осенило: заколка могла не упасть на землю, а соскользнуть в нагрудный внешний карман пиджака. Молча и не отрывая глаз от дороги, я запустила правую руку в карман пиджака расстроенного мужа и движением фокусника выудила потерянную булавку. Сколько же было радости! Ведь второй раз такую уникальную вещь не найти, ее потеря была бы невосполнимой.

* * *

Другая история оказалась еще более динамичной чередой потерь и находок. Вскоре после свадьбы мы поехали на Крит. На правой руке Игоря красовалось новое обручальное кольцо, а старое, из трехцветного золота израильской работы, он надел на безымянный палец левой руки. Кольцо было красивым и нравилось Игорю. Мне оно кололо глаз. Устроившись в гостиничном номере, мы сразу отправились к морю, которое в тот день было неспокойно. Первой же волной с руки Игоря смыло символ его прежнего брака. Найти его на песчаном дне при сильном волнении оказалось, естественно, невозможным. Но мы особенно не переживали, особенно я.

Через несколько дней мы разыскали в Ираклионе очень симпатичную антикварную лавку. Среди прочих мелочей мы с невероятной, семидесятипроцентной скидкой приобрели изящный перстень-печатку из комбинации серебра и золота с изображением головы Афины. Кольцо было мало для безымянного пальца, но великовато для мизинца. Больше в морскую воду Игорь с кольцом не входил. Но на обратном пути из Греции в Челябинск мы заехали к друзьям в деревню в Нижегородской области. И как-то, спускаясь лесом к реке, Игорь обнаружил, что критского кольца на пальце нет. Он вспомнил, что тщательно стряхивал с себя муравьев возле муравьиной кучи на опушке леса. Мы разыскали это место. В густой высокой траве я увидела кольцо, которое неприметно лежало печаткой вниз. Опять волнение по поводу утраты – и опять чудесное спасение!

Блошиный рынок изменил нашу оптику восприятия многих вещей, в том числе украшений. Современные ювелирные изделия кажутся нам лишенными фантазии и атмосферы. А в картинных галереях мы ловим себя и друг друга на том, что на старинных портретах внимательно разглядываем изображенные аксессуары. И смеемся от смущения и одновременно с благодарностью той школе, которую мы прошли на блошином рынке.

Запахи и звуки блошиного рынка

Не только пол, класс или нация рассматриваются сегодня в науках об обществе и культуре в качестве конструкций, но и пространство. Сторонники так называемого «пространственного поворота» отказываются рассматривать место как нейтральный контейнер для предметов, людей и событий. Социально конструируемое пространство не сводится, согласно этому подходу, к «объективной» географической территории. Напротив, оно интерпретируется как изменчивый плод человеческой деятельности. Пространство образуется не только природными, материальными и социальными объектами и самими людьми, но и многими другими факторами. В том числе – человеческим восприятием, символическим кодированием пространства и практикой овладения им[523].

Чувственное конструирование пространства в последние годы является предметом новых исследовательских направлений истории (органов) чувств (History of the Senses) и сенсорной истории (Sensory History), которые находятся в стадии становления. Если история чувств нацелена на исследование их порознь – например, история запахов, звуков, тактильных ощущений, – то сенсорная история пропагандирует комплексный подход к изучению роли чувственного восприятия в конструировании реальности[524].

* * *

Один из содержательных компонентов интереса историков к истории чувств – так называемый «ольфакторный поворот» – вновь возвращает нас к базельскому кукольному музею, еще раз демонстрируя, что жизнь создает такие замысловатые сюжеты, которые неподвластны самой изощренной писательской фантазии. В 2006 году создательница музея игрушек в Базеле вложила 10 миллионов швейцарских франков в производство фильма «Парфюмер: История одного убийцы» Тома Тыквера. Как известно, этот фильм основан на романе «Парфюмер» Патрика Зюскинда, живущего близ Мюнхена. Роман был издан в 1985 году, тремя годами позже монографии Алена Корбена об истории запахов «Миазм и нарцисс»[525]. По мнению немецкого историка Карла Шлёгеля, автора исследования о ХX веке сквозь призму духов «Шанель № 5» и «Красная Москва», книги Корбена и Зюскинда стали поворотными пунктами в пробуждении интереса историков к исследованию обоняния:

«Парфюмер» Патрика Зюскинда – не только блестяще написанный детективный роман. Он вернул осознание значения обоняния и обеспечил истории ароматов, изготовлению духов и их воздействию должное внимание. С тех пор стало ясно, что для восприятия мира истории «релевантны» не только глаза, слух и спонтанное предпочтение аудиовизуального. Другие органы чувств – обоняние, осязание, вкус – тоже важны[526].

История чувств в ее различных модификациях интересуется пространством как своего рода «конструкцией в квадрате», так как не только пространство, но и чувства социально и культурно кодированы:

Именно культура определяет, что благоухает, а что смердит, уместен или неприличен тот или иной запах. ‹…› Запахи могут содействовать коммуникации или блокировать ее. Они могут использоваться как инструменты определения своего и чужого, родного и враждебного, привычного или опасного. Их можно мобилизовать для укрепления солидарности, изгнания чуждого и применения насилия[527].

Как я уже упоминала, из-за недостаточного знания немецкого языка мое восприятие блошиного рынка долгое время было сродни восприятию ребенка. Дефицит его вербального освоения заменялся присвоением глазами, ушами и носом. Об обонятельных и звуковых составляющих блошиного рынка и пойдет речь ниже.

* * *

В дни посещения блошиного рынка запахи и звуки начинали будоражить нас задолго до достижения цели нашей поездки. Ранним утром ощущения обострены. Запах рассветной сырости в сумеречном Мюнхене зимой и ароматы зелени в теплое время года начинали окутывать нас, как только мы выходили из дома. На фоне шелеста наших велосипедных шин и колес редких автомобилей там и тут можно было услышать шум поднимающихся жалюзи в открывающихся булочных и ощутить ароматы горячей выпечки.

Если мы ехали на блошиный рынок общественным транспортом, то на подземной станции в ожидании поезда можно было не спеша подойти к киоску с кофе, горячими брецелями, бутербродами и вдохнуть их ароматы. Усиливающийся вой электрички в тоннеле заставлял нас поспешить к платформе.

Приближаясь к блошиному рынку, лежащему в окружении частных домов, летом можно насладиться запахом свежескошенной травы, а в декабре – иллюминированными фасадами вилл, фонариками на украшенных во дворах елках и дымком из каминных труб.

Ну вот мы и на рынке. Уже открылось кафе в старом расписном ярмарочном вагончике-киоске, и соблазнительные ароматы свежего кофе, жареных колбасок и вареных венских сосисок с карри, горчицей и кетчупом колышутся над столами пивного сада. Здесь вполголоса переговариваются профессиональные покупатели и коллекционеры в ожидании, когда треск расставляемых складных столов-прилавков начнет стихать и можно будет двинуться на поиски «сокровищ».

В формирующихся рядах прилавков слышны приветствия и смех торговцев, распаковывающих товары, и хруст разворачиваемого упаковочного материала. Уже снуют покупатели, от некоторых исходит запах недавно выкуренной сигареты, в прибывающей толпе посетителей выделяются старики в национальном одеянии, некоторые из них пыхтят ароматными трубками с висячими чубуками и крышками на чашах. Кое-где уже слышны возбужденные возгласы первых торговых переговоров. Блошиный рынок просыпается.

* * *

Немецкому блошиному рынку свойственны принципиальная ольфакторная нейтральность и акустическая приглушенность. Здесь в принципе не встречаются запахи затхлости и старости, за исключением редких совершенно неухоженных, больных и одиноких посетителей. Хотя здесь торгуют подержанными, ношенными вещами, они почти не пахнут, издавая лишь еле уловимый запах химической обработки и дезодорантов для одежды. Правда, среди тех, кто избегает блошиных рынков, существует расхожее убеждение, что их отпугивают неприятные запахи. Но это, скорее всего, стереотип, характерный для маркирования чужого:

…хотя мы испытываем неприязнь к чему-то или кому-то, потому что его запах нас раздражает, мы можем… приписать неприятный запах чему-то, потому что мы испытываем к нему неприязнь (или, более того, эти два элемента могут работать одновременно, усиливая друг друга)[528].

На мюнхенском рынке, завсегдатаями которого мы были, узнаваемый, выраженный неприятный запах исходил только от общественного туалета. Именно эта точка была местом самой четкой границы и в гендерном, и в обонятельном отношении.

Звуки здесь тоже приглушены. Подробности торга его участники стараются скрыть от чужих ушей, крики ссор являются исключением из правил, но смех и шутки – норма общения. Продавцы музыкальных инструментов бренчат, иногда весьма искусно, на гитарах, металлофонах и прочих инструментах. Продавцы аудиотехники на небольшой громкости демонстрируют исправность своих товаров. С некоторых прилавков из транзисторных приемников транслируется легкая бравурная музыка для поднятия настроения и привлечения внимания покупателей. Ольфакторно-акустический фон сдержан и не бьет по нервам.

* * *

Конечно, свой обонятельный «облик» имеют многие товары блошиного рынка. Сезонно над прилавками могут витать разные запахи: зимой – еловых веток и хвои рождественских венков, сладостей с корицей, карамели, глинтвейна. Весной – веточек вербы и весенних цветов на Пасху. Ароматы клубники, яблок, арбузов, дынь, мандаринов – в летние и осенние месяцы. В любое время года от киоска доносится запах кофе и колбасок.

Круглогодично то здесь, то там от прилавков блошиного рынка исходят запахи домашних тортов в специальных переносных пластиковых тортницах. Над складными столами для поклейки обоев витают ароматы давно снятых с производства парфюмов с тяжелыми, приторными ароматами бабушкиных туалетных столиков. Над книжными развалами стоит запах старых, отсыревших книг. По аромату лаванды в специальных ароматических подушечках вы найдете прилавки с одеждой. Издали по душному, приторному для европейского носа запаху можно обнаружить прилавки с индийскими, африканскими и арабскими благовониями.

Только с близкой дистанции во время внимательного осмотра заинтересовавшего товара можно ощутить запахи бронзовой и латунной патины, оливкового и можжевелового дерева. Держа в руках подсвечник, ощущаешь легкий запах когда-то сгоревших в нем сальных, восковых или стеариновых свечей. Один из наших знакомых на мюнхенской барахолке обладал настолько тонким обонянием, что мог, потерев пальцами, по запаху найти золотую или серебряную вещицу в груде старой копеечной бижутерии.

Только открыв старинную серебряную пудреницу, филигранный футлярчик для губной помады или изящный нагрудный флакончик для духов эпохи ар-деко, можно вдохнуть волнующий запах, который возвращает в мир детства, бабушкиного комода и ее флакона «Красной Москвы» с тяжелым, сладковатым вечерним ароматом. И нечего возразить Карлу Шлёгелю, который писал: «Капля парфюма превращается тогда во время, удержанное в запахе, а флакон – в сосуд, в котором пленен дух времени»[529].

Снимите глиняную крышку с табачницы времен объединения Бисмарком Германии, и вас окутает запах зелья для курения стопятидесятилетней давности. Поднесите к лицу дамскую сумочку 1950-х годов и щелкните фермуаром, чтобы проверить ее внутреннее состояние, – и вам навстречу поднимется легкое облачко духов, давным-давно накапанных в нее для приятного запаха. Присмотритесь, вдохните запахи, прислушайтесь к блошиному рынку – и он заиграет для вас новыми красками, подарит новые ощущения, позволит лучше узнать и понять себя.

Спасение «мусора», мистическое отторжение и «миссия спасения»

Одна наша знакомая на мюнхенском блошином рынке не раз предостерегала:

– Не покупайте «мусор», тратьте деньги с умом, помните, что только то достойно покупки, что затем можно продать дороже!

Тем не менее среди наших находок на блошином рынке в незначительном количестве встречается так называемый «мусор» – вещицы, которые невозможно ни выставить в витрину, ни использовать по назначению, ни подарить. Например, потертая и потемневшая оловянная посуда с неистребимыми темными пятнами и следами коррозии, из которой нельзя есть. Или потускневшие латунные стаканы, из которых нельзя пить. Но и эти вещи тревожат память и будоражат мысль. Их узоры в стилях ар-нуво и ар-деко завораживают и стимулируют воображение.

Конечно, на блошином рынке работают и другие факторы, объясняющие нерациональные действия: азарт, конкуренция, спешка, ошибочная оценка. Известно, что на барахолках иногда случаются сенсационные покупки, когда за гроши приобретаются настоящие произведения искусства и исторические ценности. Неинтересные на первый взгляд вещи могут оказаться уникальными. Недостаточная компетентность рождает неуверенность, которая может сослужить дурную службу в момент принятия решения, покупать ли вещь на блошином рынке, где нет под рукой опытного консультанта.

Мы, например, не разбираемся в предметах из стекла, поэтому их не покупаем, чтобы не ошибиться. Однажды русский знакомый Игоря в предрассветных сумерках с гордостью показал ему только что купленную маленькую темную стеклянную вазочку. Игорь только пожал плечами, он бы такого не купил. Когда мы через некоторое время оказались в гостях у этого знакомого, на подоконнике его гостиной мы увидели ту самую вазочку. Сквозь стекло просвечивал объемный пейзаж с закатным небом, озером и лесом на другом берегу. Мы как завороженные разглядывали это произведение искусства эпохи югендстиля, для которого были характерны вазы из многослойного стекла.

Даже с учетом ряда промахов, вызванных неспособностью идентифицировать ценный предмет или, напротив, нецелесообразное приобретение, нас нельзя назвать легкомысленными транжирами, хотя наши покупки не являются вложением средств и не приносят нам дивидендов. Предметы с блошиного рынка позволяют нам прикоснуться ко времени, когда были живы родители наших бабушек и дедушек, о которых мы, к сожалению, почти ничего не знаем.

Нашего потребительского поведения не могли понять ни отечественные, ни немецкие знакомые торговцы. Радость и прелесть наших приключений на блошиных рынках лишены коммерческой подоплеки и определяются другими мотивами: реализацией детской мечты, оживлением воспоминаний о дорогих нам близких, утолением горечи от их отсутствия и созданием эффекта живого общения с ними.

* * *

Более основательно продемонстрировав читателю в предыдущих рассказах предметы, которые вызывали наш интерес, я предлагаю теперь взять другой темп и «пробежаться» среди прилавков с некоторыми другими вещами, как мы и поступали на блошином рынке. Игорь рядом с ними почти никогда не задерживался, и я старалась не «зависать» возле них. Или мы по разным причинам разглядывали эти вещи, но редко брали в руки.

Вот мы проходим мимо картин, стоящих на мольбертах, столах или, чаще всего, прямо на земле перед прилавком. В живописи мы оба мало что понимаем. Но видим, как к ним прицениваются и покупают, и знаем, что случаются очень удачные покупки полотен, когда торговец слабо представляет себе, чем торгует. Большинство из картин не представляет собой никакой ценности – это очевидно даже нам – и стоит недорого. Зачастую картину покупают ради красивой рамы, которую ищут для другого, уже имеющегося полотна. В виде редкого исключения, на мюнхенском блошином рынке мы купили гобелен по картине «Школьник» швейцарского художника Самуэля Альберта Анкера (1831–1910). Мальчик с книгами под мышкой на гобелене (в отличие от оригинала) поразительно похож на моего сына Даниила – большого любителя чтения с раннего детства.

А вот мы подходим к вещам, к которым у нас обоих – особенно у меня – противоречивое отношение. Они одновременно и манят, и отталкивают. Это письма, открытки, фотографии и фотоальбомы, календари и записные книжки, которые когда-то хранились в ящиках письменных столов, комодов и секретеров, а затем в коробках и чемоданах с ненужными вещами переместились в подвалы и на чердаки. В отношении этих товаров не может быть и двух мнений, что их владельцев нет в живых. Скорее всего, нет даже и тех, кто бы мог хранить память о своих усопших родственниках. Письма и записные книжки я не стала бы даже открывать: здесь у меня прочный, как броня, психологический барьер.

Открытки – другое дело, они хороши изображениями и часто не подписаны. Нередко собирательница или собиратель разложил(а) их в фотоальбомы, иногда очень дорогие. Они тяжелые, как сказочные книги. Обложки, обтянутые кожей или бархатом, снабжены массивными, иногда позолоченными латунными замками, защелками, уголками, накладками в центре и по краям лицевой обложки.

* * *

В отношении фотографий у меня почти мистическое ощущение, что со снимков смотрят чужие покойники. Я стараюсь к ним не притрагиваться, а Игорь иногда берет в руки из профессиональной надобности. Так, в нижегородских букинистических и антикварных магазинах он внимательно просматривал фотографии, сделанные до революции в том фотосалоне, где сам был сфотографирован в старинном кресле в 1966 году. И нашел на снимке начала ХХ столетия это кресло, по поводу которого он разошелся во мнении с Йохеном Хельбеком. Кресло оказалось артефактом не сталинского барокко, как полагал немецко-американский историк, а историзма поздней Российской империи[530].

Некоторые фотоальбомы в потрепанных обложках я только приоткрывала и сразу же захлопывала: на них люди сфотографированы после Второй мировой войны на фоне разбомбленных немецких городов.

Лишь по поводу одного фотоальбома у меня до сих пор осталось чувство горечи. Так бывает, когда остаются без ответа вопросы о происхождении и цене предмета, который привлек твое внимание. Это случилось в Генте. Мы были там с друзьями, с которыми, гуляя по городу, двигались разными маршрутами, и до встречи оставалось полчаса. Мы зашли в антикварный магазин – и у меня дух захватило, когда в фотоальбоме я нашла десятки фотографий с изображениями семьи последнего российского императора, путешествовавшего по Европе. Игорь не поддержал моего энтузиазма, поэтому вопросы о том, как альбом попал в магазин и сколько он стоит, остались без ответа. От приобретения отдельной фотографии Игорь предостерег, чтобы не нарушать целостность альбома, который, бог даст, найдет своего коллекционера. Аргумент понятен, но щемящее чувство утраты осталось.

* * *

Фоторамки – это единственный вид предметов, который привлекает меня в жутковатом наборе визуальных объектов. На блошином рынке встречаются очень разные рамки – различных стилей, из всевозможных материалов, всяких размеров и форм. Мы любим фоторамки в стиле ар-нуво и ар-деко. Их у нас скопилось с дюжину. В некоторые из них вставлены фотографии неизвестных нам людей – и я стараюсь их не замечать, мучимая чувством, что мы похитили чужое место памяти. Некоторые фоторамки рубежа XIX – XX столетий заполнены фотоснимками родственников Игоря, сделанными как раз в то время.

Специально для того, чтобы использовать наши рамки, мы провели фотосессию в старинных одеждах и с антикварными аксессуарами в винтажном фотоателье в Зальцбурге. Правда, и фоторамка, и одежда делают свое дело, весьма чувствительное для психики. Словно мы совместили живое с неживым (см. ил. 82, вкладка). Наши гости не узнают нас на этих фото, и нам самим странно видеть себя, словно бы смотрящих на нас со столетней дистанции.

Примечательный эпизод произошел однажды со мной в Мюнхене. Я поехала по какой-то надобности на велосипеде и попала под дождь. Решив переждать непогоду под крышей, я припарковалась у знакомого мне антикварного магазина. Он оказался закрыт. Но у входа, где обычно выставлялась букинистическая продукция, я заметила лежащую на асфальте, видимо, оброненную открытку с изображением ярких синих колокольчиков – давно привлекавших меня альпийских цветов горечавки на фоне гор (см. ил. 83, вкладка). Я подняла мокрую карточку и поставила на бортик под окном. По приезде домой я рассказала об этой находке Игорю, и он предложил мне спасти открытку, потому что дождь продолжался. Мы доехали до магазина и подняли ее, уже совершенно промокшую, как тряпочку. Мы высушили открытку, которая теперь стоит на полочке у нас дома, радует меня интенсивным синим цветом лепестков и осознанием того, что я спасла старинную открытку от неминуемой гибели под дождем и щеткой дворника. Еще одна любопытная история, еще одно спасение!

* * *

Читатель мог заметить, что радость спасения следов прошлого пронизывает эту главу, а слова «спасение», «спасти», «спасено» – ее ключевые понятия. Не знаю, имеет ли ностальгия гендерную окраску. Оглядываясь назад, я с нежностью вспоминаю не только детство и юность, наполненные дорогими людьми и милыми вещами. К прошлому – надеюсь, все же обратимому – относятся и приключения на блошином рынке. Поставив задачу взглянуть на рынок подержанных вещей и населяющих его людей под гендерным углом зрения, я не рискну делать широкие обобщения. Потому что блошиный рынок не поддается полярному разграничению на «мужское» и «женское», как, впрочем, и все остальное в человеческой жизни.

Деление товаров и стратегий поведения на «мужские» и «женские» весьма условно. Представляя собой специфическую социальную нишу, блошиный рынок подобен перманентному карнавалу. Он разрешает «переодеваться» в чужой наряд. Он позволяет заниматься делом, считающимся уделом другого пола. Мужчины торгуют здесь элементами для починки сломанных кукол и сами починяют их, торгуют парфюмом и женскими украшениями. Женщины сплошь да рядом бойко хозяйничают за прилавками, торгуют «мужскими» товарами и используют мужчин в качестве подсобных рабочих.

Пожалуй, женщин не встретишь ранним утром в пивном саду блошиного рынка в компании мужчин – профессиональных торговцев, которые затем дружной толпой отправляются за добычей на столах несведущих продавцов-любителей. Другие недопустимые для женщины поступки на рынке подержанных товаров трудно себе представить.

Однако разоблачать гендерную поляризацию, которая тем не менее присутствует и на блошином рынке, бессмысленно, поскольку она, будучи конструкцией в наших головах, создает весьма влиятельную реальность, которая воспринимается как объективная данность, действительно существующая независимо от нас, вне нас. И не учитывать ее – значит не увидеть блошиный рынок в его настоящем многообразии и сложности.

Часть VI. Русский след на блошином рынке (И. Нарский)

Расставаясь с семьями, которым некогда принадлежали, предметы теряли свою особость, свою историю. В обезличенной куче лома исчезали семейные напутствия, передававшиеся с кольцом прабабки от матери дочери или невестке, воспоминания о последних беззаботных довоенных именинах, что навевало подаренное мужем золотое колечко, истории о подвигах прадедов в минувших войнах, рассказанные их орденами. Отторгнутый от своих хозяев, золотой лом был свободен от человеческой памяти.

Елена Осокина[531]

ГЛАВА 1. БАРАХОЛКА ПО-РУССКИ

Какая устрашающая трагедия лежит за этим!

Эллис Ашмид-Бартлетт[532]

Блошиный рынок в России: отражение исторических травм

В неоконченном романе Курцио Малапарте «Бал в Кремле» среди впечатлений автора о советской столице и элите, вынесенных из поездки в СССР в мае 1929 года, есть описание Смоленского блошиного рынка в Москве[533]. Созданный в последней четверти XIX столетия, этот рынок, в отличие от знаменитого Сухаревского толкучего рынка, отчасти действовал как антикварный и поэтому привлекал коллекционеров в качестве клиентов. Вспоминая четверть века спустя о посещении Смоленского рынка, итальянский писатель оставил яркую зарисовку, важную для введения в эту главу:

Вдруг на углу, под большим зеленым деревом, я заметил еще молодую, красивую женщину в выцветшей помятой форме Красного Креста. Она стояла, неподвижная и суровая: держа руки перед собой, словно благочестивая Вероника, она показывала женские трусы из белого шелка с кружевной оборкой и пожелтевшими лентами. Увидев ее, я покраснел. Я не мог отвести глаз от этой Вероники, от шелковых трусов, висевших на тощих смуглых руках, как на железных крюках[534].

Советская Вероника, выставляющая напоказ, вместо плата с нерукотворным образом Иисуса Христа, собственные ношеные трусы, может прочитываться как символ толкучки революционной и нэповской России или барахолки сталинского СССР. Советского рынка подержанных вещей как воплощения нищеты, унижения и борьбы за существование.

* * *

Немецкий путешественник по Российской империи Иоганн Георг Коль еще в первой половине XIX века отмечал значительно бóльшую роль толкучих рынков в России по сравнению с Европой. Он остроумно объяснял их популярность интенсивной миграцией населения, включая чиновников, и недостаточным качеством вещей. Оба обстоятельства, по мнению автора травелога, выносят на рынок значительную массу ненужных вещей, привлекающих преимущественно неевропеизированные низшие слои населения, «серую длинноволосую породу людей»[535].

Рынок для бедных не отменял интереса к нему коллекционеров – в том числе из представителей привилегированных и финансово состоятельных слоев, заинтересовавшихся во второй половине XIX века русской стариной. В воспоминаниях собирателей рубежа веков встречаются, например, такие восторженные описания толкучек:

Нет ничего пленительнее, как в чужом городе бродить по рынкам, толкучкам, «развалам», заглядывая в лавки и лавчонки местных торговцев «старьем». Чего, чего только не увидишь тут! Здесь и музыкальные инструменты, и иконы, и поломанная старинная мебель, и граммофоны, и игрушки, и оружие, и медь, и стекло, и бисер. И кости мамонта. Кругом галдят, шумят, зазывают, и через час толкотни по такому развалу на каком-нибудь «Магистратском дворе» вы и сами не успели заметить, как стали собственником чудесной старинной иконы новгородских писем, превосходной, украшенной гравюрами какого-нибудь Чесского или Галактионова, редкой книги, увесистого медного шандала с елизаветинским орлом, прелестного, вышитого бисером николаевского альбома или пылающей яркими красками чашки поповского фарфора[536].

Другой немец, историк Карл Шлёгель, превративший опыт своих многолетних путешествий по России в важный инструмент ремесла историка, почти через два века после путешествия Коля по Российской империи пришел к сходному с предшественником выводу, подняв его до уровня обобщения трагических уроков ХХ столетия: «Пожалуй, можно констатировать: каждый большой кризис, переворот, конец эпохи находит отражение на базарах, которые торгуют осколками погибшего мира»[537]. Не случайно автор книги «Советский век: Археология погибшего мира» начинает панораму погибшей советской цивилизации с эссе о блошиных рынках в Москве и Санкт-Петербурге – Петрограде в начальном революционном извержении и на остывающей лаве советской истории.

* * *

Первая мировая война, революция, Гражданская война и массовый голод вызвали в 1914–1922 годах небывалые волны миграции, захватившие широкие слои населения. Забурлили потоки беженцев и армий (включая тыловые гарнизоны и контингенты военнопленных). Закипело движение населения между городом и деревней, включая мешочничество и бегство сначала из крупных городов в более сытую сельскую местность, а затем и из деревни в город ради спасения от голодной смерти. Тектонические толчки Гражданской войны и последовавшего голода начала 1920-х годов вызвали перемещения горожан и особенно крестьян в поисках урожайных, «сытых земель». Террор против представителей старого общества породил бегство или изгнание элиты из страны[538]. Все это и выбросило на рынок огромное количество вещей, то и дело менявших владельцев. В годы Гражданской войны Петроград превратился, по мнению Карла Шлёгеля, в самый большой антикварный рынок европейского искусства, произведения которого можно было приобрести за мешок муки[539].

Дефицит продуктов питания и предметов первой необходимости, карточная система и преследование представителей бывших имущих групп, развал денежного хозяйства и бум черного рынка содействовали расцвету толкучки как способа выживания в условиях невиданного цивилизационного хаоса. Государство принимало полумеры против частной торговли – «спекуляции», то совершая облавы на толкучие рынки, то закрывая глаза на их существование. Это содействовало закреплению дореволюционной традиции торговать на толкучем рынке не с прилавков, а с рук или с подвешенного на груди лотка.

* * *

Популярность толкучего рынка, какой еще застал Малапарте, не ослабевала на протяжении 1920-х годов, в годы новой экономической политики. Для большинства обедневшего в своей массе населения в условиях легализации мелкой торговли толкучка стала оптимальным местом для приобретения ношеной одежды и обуви. Для лишенных политических прав, отстраненных от государственной службы и системы распределения «бывших» продажа (остатков) имущества на толкучем рынке превратилась зачастую в единственный способ выживания. Толкучки тех лет воспринимались иностранными наблюдателями как следы цивилизационного землетрясения:

Ощущение такое, как если бы дома внезапно обвалились и ушли в матушку-землю, оставив на поверхности груды мебели и домашней утвари. Вы могли бы обставить свой дом подержанным имуществом, просто двигаясь вдоль этой линии оставшихся в живых замерзших представителей старого времени. Двуспальные кровати, односпальные кровати, пианино, гардеробы, умывальники, горшки без ручек лежат на снегу бок о бок с сотнями священных икон, грудами старых одеял и изношенных простыней. Старые жестяные ванны, ножи, вилки, тарелки, стаканы и блюда лежат вперемешку. Здесь же старые одежды всех фасонов и размеров, кочерги и совки, музыкальные инструменты, семейные портреты, картины, фотографии, странные туалетные принадлежности, зеркала, электрическая арматура, коробки гвоздей, бывшие в употреблении кисточки для бритья и зубные щетки, гребни с выпавшими зубьями, наполовину измыленные куски мыла[540].

Так описывает свое впечатление от Смоленского рынка зимой 1930 года британский журналист Эллис Ашмид-Бартлетт и добавляет: «Какая устрашающая трагедия лежит за этим! Я спешу прочь, так как зрелище оставляет болезненное впечатление в моем мозгу»[541]. Встреченная Малапарте на том же рынке полугодом раньше советская Вероника в униформе Красного Креста десяти-пятнадцатилетней давности, продающая дамское нижнее белье, – наверняка представительница старой элиты, репрессированной и вытолкнутой на социальную обочину.

Закрыв в конце 1920-х, вместе с нэпом, толкучие рынки, государство вскоре вынуждено было вновь открыть их, поскольку само оно было не в состоянии решить проблемы обеспечения населения товарами первой необходимости. Возрожденные в 1932 году как «вещевые рынки» в официальной терминологии, или «барахолки» на простонародном жаргоне, они выполняли ту же функцию: компенсировали несовершенство государственной системы снабжения населения продуктами и товарами массового спроса (см. ил. 84). Их народное название, производное от существительного «барахло», свидетельствует о понижении качества предлагаемых товаров[542].

Ил. 84. Барахолка у Симеоновской церкви в Челябинске. Фото Крымского, 1937

* * *

В годы хрущевской оттепели барахолка по своим функциям приблизилась к европейскому рынку подержанных вещей. Тогда советские граждане прибегали к ее услугам скорее не из нужды и потребности выжить, а из-за относительного улучшения жизни и оптимистических ожиданий. Люди несли на рынок то, что, по их представлению, морально устарело и не соответствовало моде «космической эпохи». Прежде всего, это была старинная, громоздкая мебель, не вписывавшаяся по габаритам и стилю в малометражные хрущевки, в которые переезжали из коммунальных квартир миллионы советских граждан[543].

Однако в начале 1960-х годов государство вновь повело наступление на частную торговлю подержанными вещами, решив, что эта серая экономическая зона благоволит спекулянтам. Черный рынок дефицитными товарами был не ликвидирован, но загнан на несколько десятилетий в подполье. На нем по-прежнему встречалась невероятная смесь вещей и людей. Здесь из-под полы торговали, например, товарами из валютного магазина «Березка». А рядом могла стоять старушка с ношеной одеждой. Это могла быть даже моя няня, которая в сентябре, когда мои родители возвращались из отпуска с пустыми кошельками, сносила костюмчики, из которых я за лето вырос, на запрещенную, но все равно стихийно функционировавшую барахолку.

Наконец, перестройка, кризис и развал СССР привели к небывалому расцвету барахолки – блошиного рынка. Новое обнищание населения, утрата былого авторитета прежде престижными предметами, вплоть до советских государственных наград, легализация частной торговли создали конъюнктуру для превращения в гигантский блошиный рынок всего пространства СССР и его бывших союзников в Восточной и Центральной Европе. Блошиные рынки Москвы и Ленинграда – Санкт-Петербурга, Праги и Варшавы, Берлина и Будапешта предлагали офицерские часы и советскую униформу, лаковые ларцы и деревянную посуду, матрешек с изображениями Ленина и Сталина, Хрущева и Брежнева, Горбачева и Ельцина. Новые мелкие предприниматели – «челноки», торгуя, наряду с новыми товарами, остатками уходящего социалистического мира, утоляли новый спрос на ностальгию по советскому прошлому.

* * *

Бум антикварных магазинов и блошиных рынков 1990–2000-х годов в провинциальных городах Российской Федерации, по моим ощущениям, ныне отшумел. Очередной виток понижения материального благополучия массы российского населения обеднил спрос и предложение на периферийных блошиных рынках, вымыв почти полностью сектор антикварных товаров. Сократился и круг его клиентов из числа коллекционеров.

Рынки подержанных, старых и старинных вещей в Москве и Санкт-Петербурге отражают социальную и материальную пропасть, зияющую между различными группами российского общества. Престижные антикварные вернисажи, присвоившие себя имена «блошиный рынок» и «блошинка», выставляют предметы музейного уровня с недоступными большинству граждан ценами в шести- и семизначных суммах. Самые крупные барахолки обеих столиц в Измайлове и на Удельной тоже пережили перемены, но другого рода. С одной стороны, значительно выросли их «барахольные» территории с одеждой и обувью разной степени износа. С другой – увеличилось предложение предметов с темным происхождением. Натренированным в детстве и молодости на мелкую церковную пластику глазом примечаю следующее. В 1990-х годах появление на Измайловском вернисаже крестов и складней XV – XVIII веков музейного уровня было редкостью, почти сенсацией. Эти товары часто сопровождались документами – письменными экспертизами из провинциальных музеев. Теперь в удачный торговый день там можно встретить достойные музея экспонаты в большом количестве, в хорошем состоянии и без сопроводительных документов. Их происхождение темно и, возможно, не вполне законно. А на многих старинных нательных крестах – свежая земля с межсельских мест кулачных боев и из безвестных захоронений, указывающая на незаконные раскопки «черных копателей». А на Удельной в избытке военная «копанина» времен блокады Ленинграда – от пулевых и снарядных гильз до касок с пулевыми отверстиями и заржавевших пулеметов.

В отличие от советской эпохи государство сегодня, видимо, не прилагает должного рвения ни к охране музейных запасников, ни к покоящимся в земле археологическим артефактам. Эти сюжеты, связанные с потаенным по причине незаконности интересом к прошлому, достойны специального изучения.

Одно остается на российском блошином рынке неизменным – он отражает новые травматические повороты российской истории: «На барахолке продолжает жить в основном то, что не могут предложить ни шикарные магазины, ни последний крик моды, – осколки империи»[544].

Детский коврик

Под русским следом на блошином рынке, которому посвящена эта глава, имеется в виду, разумеется, отнюдь не только специфика рынка подержанных вещей и, шире, состояние мира старых предметов и отношение к нему в России. Речь пойдет и о рядовых и знаменитых российских покупателях и продавцах на немецком блошином рынке, и о русских вещах на немецких барахолках. В этой главе читатель найдет и неизбежно ностальгически окрашенные рассказы о старых предметах из моего детства. Ведь одна из функций блошиных рынков – удовлетворение ностальгии, тоски по невозвратному прошлому с помощью найденных на толкучке вещей из былого[545],[546]. Кое-что из наполнявших мое детство предметов встретилось мне спустя десятилетия на блошиных рынках.

Вот одна из историй о встрече с собственным детством на блошином рынке. Это случилось в Москве, у Измайловского парка, на одном из крупнейших туристических рынков страны. На нем преобладают изделия народных промыслов и кича «на память» для российских и зарубежных «гостей столицы». Но имеется и полноценный сектор антикварных предметов.

Кажется, это было зимой 2011/12 года. Мы с Наташей участвовали тогда в очередном симпозиуме «Пути России», ежегодно проводимом в Шанинке[547]. И в свободный воскресный день мы, начинающие любители блошиных рынков, отправились в Измайлово.

Был сумрачный, промозглый февральский день. По сравнению с летними визитами в Измайлово в начале 1990-х годов, когда я последний раз бывал там в поисках медных иконок и крестиков, рынок показался мне унылым и безжизненным. Антикварных вещей почти не было, а то, что попадалось, стоило неоправданно дорого. Продрогшие под свинцовым московским небом, мы нырнули в крытый павильон в надежде согреться. Но там было так же неуютно и очень холодно.

И вдруг я увидел нечто, что заставило сердце бешено заколотиться. На стене павильона, за спиной торговки, висел детский коврик, какие часто вешали в советское время над детскими кроватками. Но у этого был редкий мотив (см. ил. 85, вкладка). Во всяком случае, мне был известен только один такой коврик – в спальне над моей тахтой, на которой я спал во время летних каникул в Горьком.

* * *

Об этом коврике я упоминал в книге о советском детстве, пытаясь по памяти воссоздать интерьер квартиры моих горьковских бабушки и дедушки[548]. В описании спальни фигурировали две «взрослые» металлические кровати с фигурными шишечками-набалдашниками и детская тахта. Упомянуты парадный портрет дедушки маслом и вышивки бабушки на стенах. Не забыт и темный старинный платяной шкаф с крупными резными цветами на стеблях, изгибающимися мягкими волнами в стиле модерн. В качестве важного предмета интерьера в описании был зафиксирован и детский коврик, купленный в 1948 году в качестве «обновки» при переезде на новую квартиру на улице Минина.

На набивном, с кистями, коврике фабричной работы были изображены два танцующих друг перед другом павлина на лугу, окаймленном пальмами, кипарисами, секвойями, гигантскими папоротниками и цветами, за ними – река, за рекой – горы со снежными вершинами и городом у подножия. Во время дневного отдыха, когда положено спать, в детстве я разглядывал ковер, а из пришитых снизу кистей, маясь от скуки обязательного послеобеденного «тихого часа», заплетал косички, как учили меня кузины.

Вышивки перешли к моей маме и другим родственникам после смерти бабушки. Дедушкин портрет не пропал, как я полагал, а хранился на антресолях у родственников и был, к моей великой радости, вручен мне после того, как я издал книгу. Теперь он украшает мой рабочий кабинет. От большинства из остальных описанных предметов обстановки спальни родители матери избавились при переезде из Горького в Дзержинск в 1976 году. С тех пор я этих вещей и не видел, включая детский коврик. И вот теперь точно такой же (а может быть, даже именно он, как утверждает моя старшая двоюродная сестра Таня, в детстве и молодости проведшая рядом с ним гораздо больше времени, чем я сам) нашелся на московском блошином рынке! Я взволнован, горло зашнуровано спазмом, я молчу, чтобы не разреветься. Наташа с пониманием молчит, заботливо поглядывая на меня.

Вот он передо мной, размером 150 × 65 сантиметров, с пятью петельками под маленькие гвоздики (именно по петелькам Таня опознала «наш» коврик). Этот коврик, который я разглядывал, засыпая после обеда и вечером, теперь превратился для меня в реликвию, хранящую память о времени, в которое обратной дороги нет. Он висел, когда бабушка вечерами пела мне, еще малышу, колыбельные песни на неизвестном мне языке, над моей коротенькой тахтой, из которой я вырос к 10 годам. Он висел за моей спиной, когда я июньскими вечерами с тоской прислушивался к детскому гомону во дворе: бабушка, заботившаяся о моем здравии, загоняла меня в постель довольно рано, когда другим детям еще разрешалось резвиться во дворе. И он был свидетелем моего первого признания в любви.

* * *

Дело было так. В августе 1966 года, незадолго до отъезда в Челябинск, где мне предстояло идти в первый класс, из Москвы в Горький приехала Ирина, двоюродная сестра моего горьковского друга Володи – подвижная и уверенная в себе девочка. Белокурая, востроносая, с большими зелеными глазами миндалевидной формы, она была старше меня на год. Мне она понравилась.

Мой первый опыт объяснения в любви был странным, смешным и довольно нелепым. В одну из первых же встреч с Ириной я загадал ей загадку собственного изготовления. Она должна была расшифровать предложение из четырех слов, первыми буквами которого были: «Я в т. в.». Загадку сопровождала подсказка: первые две буквы – целые слова. Наивная головоломка заинтересовала Ирину, а может, она была близка к разгадке, которая ей импонировала.

Как бы то ни было, мы договорились, что Ирина придет ко мне домой после обеда. Не помню, каким чудом мне удалось выпросить на это разрешение бабушки, которая никого не подпускала ко мне во время обязательного послеобеденного отдыха. Ирина пришла, как приходят навестить больного, и присела на край тахты-топчанчика, на котором я лежал под простыней. Она заявила, что сдается, и потребовала назвать третье слово. После тягостных приступов малодушия я наконец выдавил из себя: «Я в тебя…» – и, резко отвернувшись, в смущении уткнулся лицом в ковер с павлинами и спрятался с головой под простыню.

Больше гадать было не о чем. Ирина была смущена. А я потребовал, чтобы она доказала свою догадливость и сама назвала четвертое слово. Тем временем «тихий час» незаметно пролетел, и развязка этого эпизода произошла на северной, тенистой стороне двора, у одной из двух заброшенных клумб в зарослях давно отцветшей сирени с темно-зелеными, пыльными августовскими листьями. Я с неприличным упорством продолжал настаивать на расшифровке последнего слова предметом моей малолетней страсти. «Влюблен?» – спросила Ирина, краснея и прищуривая глаза. Я смущенно кивнул. Странное объяснение в любви, которое я из болезненной робости переложил на плечи девочки[549].

С Ириной мы встретились в Москве в 2009-м, более чем через 40 лет после этого эпизода. Она совсем не помнила ни меня, ни этой истории. Но я легко узнал ее на станции метро, где мы договорились встретиться. Она как раз приехала к отцу в гости из Англии, а я привез ему экземпляр книги, герои которой – его близкие родственники из Горького и его собственная дочь. Когда я позвонил ему, чтобы договориться о встрече, я услышал в трубке, как кто-то пояснил: «Это звонит Игорь Хазанов». Это фамилия родителей моей мамы, в квартире которых, на фоне коврика с павлинами, произошло мое первое объяснение в любви.

Почему нет русского аналога Bares für Rares?

Вы сможете в течение 15 минут на сумму в 6 тысяч рублей скупиться на блошином рынке таким образом, чтобы купить не только что-нибудь полезное и красивое, но и представляющее собой историческую ценность? Естественно, это под силу только настоящим знатокам-антикварам. И вот эту непростую задачу поставили перед участниками реалити-шоу «Барахолка»: популярные артисты, писатели и художники вместе со специалистами-антикварами будут рыскать по блошиному рынку в поисках вещей, представляющих собой какую-либо историческую ценность. Кто найдет самый дорогой и ценный предмет искусства, становится победителем шоу. Причем именно победитель шоу поедет вместе с ведущими на знаменитый блошиный рынок в ПАРИЖ! Ведущие шоу – Андрей Малахов и Регина Мянник[550].

Несмотря на привлекательный анонс, передача «Барахолка», премьера которой состоялась на Первом канале российского телевидения 4 апреля 2015 года, закрылась через десять месяцев, родив всего шестнадцать выпусков. Малозначительный на первый взгляд факт при более внимательном рассмотрении может немало рассказать об особенностях рынка старых вещей, предметной среды и семейной памяти в современной России по сравнению с этими же феноменами в Германии. Как помнит читатель, самая популярная из немецких передач про старинные вещи «Наличные за раритет», построенная по принципу блошиного рынка, выдержала за девять лет, к концу 2022 года, около полутора тысяч выпусков и продолжает собирать многомиллионную аудиторию[551],[552].

Сюжетная линия российской «Барахолки» выглядела так. В шатре на одном из подмосковных блошиных рынков сидят пять экспертов – специалистов по старине из числа опытных коллекционеров и директоров музеев. Участники программы, в качестве которых выступают медийные «звезды», представляются в качестве любителей и собирателей старины. В течение 15 минут каждая из двух команд по два участника должна совершить покупки на блошином рынке на сумму 6 тысяч рублей. Купленные предметы оценивают эксперты. Выигравшей считается та команда, сумма покупок которой по оценке экспертов будет выше.

С точки зрения коллекционера, российская передача выглядит довольно дилетантской. На ней представлены предметы, большинство которых в немецкой передаче были бы выбракованы на стадии отбора. По-настоящему ценные предметы на блошином рынке подбрасываются организаторами шоу в надежде, что конкурсанты их опознают. Эксперты и участники выступают скорее в качестве статистов, чем компетентных специалистов. Свои оценки «найденных» на рынке предметов они дают бегло и почти не обосновывают. В целом передача мало чему учит тех, кто любит блошиные рынки или интересуется стариной.

* * *

Реакции на нее телезрителей были преимущественно негативными[553]. Представление о критических замечаниях на передачу дает следующий развернутый перечень недостатков реалити-шоу:

1. Это очередной проект, цель которого – пиар «сбитых летчиков» и «недозвезд». Участники передачи сразу после первых пяти минут отходят на десятый план. Мне было бы интереснее смотреть на обычных людей.

2. Необъективная оценка экспертов. Во время процесса оценки участники перед экспертами озвучивают цену, которую они заплатили за вещи, и потом эксперты просто повторяют примерно эти же суммы. Было бы лучше, если бы эксперты сидели в отдельной комнате и не имели возможности узнать уплаченную сумму.

3. Прикид ведущей Регины Мянник. Утро. Грязный рынок. И она вся в просвечивающем мини-платье со стразами и в розовых туфлях на огромном каблуке. В 43 года надо одеваться как-то немного иначе. Элегантнее, что ли… И вообще – почему ведущие называют друг друга по имени-отчеству, а пытаются выглядеть на 20 лет?

4. Непонятно, когда это снимали. Скорее всего, год назад. Не люблю передачи, которые где-то валялись за ненадобностью, а потом их сняли с полочки, протерли пыль и втюхали зрителю. Умерла так умерла. Зачем тащить заранее провальный проект в эфир?

5. Хотелось бы видеть в качестве участников профессиональных барахольщиков, которые знают толк как в процессе, так и в вещах. Пока что участники – типа коллекционеры.

Еще мне кажется, что было бы гораздо интереснее, если бы каждый выпуск был в разных городах или даже странах. Пока что «Барахолка» выглядит дешевой поделкой, не представляющей никакой ценности – ни информативности в ней нет, ни куража. Отстой, короче. Хотелось бы увидеть в качестве звездной половинки Александра Васильева или его же в качестве ведущего. Вот он-то знает толк в таких вещах, и он бы мог дать кучу полезных советов и рекомендаций.

Ставлю передаче «Барахолка» две звезды и не рекомендую к просмотру. Скучно, неинформативно, пресно[554].

На этой скептической ноте можно было бы и поставить точку в истории о провале российской телепередачи о любви к старым вещам. Однако стоит заглянуть за кулисы плохо организованного реалити-шоу и задаться риторическим вопросом: а может быть, дело все же не только в топорной организации показа старинных и редких вещей?

* * *

«Эпоха тотальных войн», или «31-летняя война» 1914–1945 годов (Эрик Хобсбаум), нанесла предметной среде Российской империи серию ударов, которые уничтожили материально наиболее ценные вещи, превратив их немногие сохранившиеся остатки в антиквариат и ограничив редкими, крошечными островками музейных экспозиций. За три десятилетия случились две мировых войны и две революции, Гражданская война, массовый голод в среднем каждые 10 лет, волны массового террора, нормированное снабжение по карточкам. Все это осиротило, обесценило, разметало, вымыло из страны, уничтожило множество ценных предметов, превратило их в разменную монету крупных и мелких, легальных и преступных, добровольных и принудительных обменных и торговых операций. «Новая 30-летняя война» (Ганс Ульрих Велер) уничтожила массу ценностей, включая шедевры ювелирного, изобразительного и печатного искусства. За событиями «большой истории», разрушительными для предметной среды в СССР, стоят конкретные организации – исполнители конфискаций, реквизиций, продажи за границу, трофейного вывоза, уничтожения. Среди них ЧК, ОГПУ, НКВД, Гохран, «Антиквариат», Амторг, торгсин, СС, гестапо, Культурная палата Рейха и многие другие[555].

Так, состояние созданного в 1920 году Государственного хранилища ценностей Наркомфина (Гохран), аккумулировавшего драгоценности, изъятые ЧК и другими органами советской власти у государственных, церковных и частных собственников начиная с 1917 года, свидетельствует как о размахе реквизиций, так и о просторе для повреждения, уничтожения и расхищения произведений ювелирного искусства. Советский внешнеторговый деятель Георгий Соломон был поражен богатством и неразберихой в только что созданной организации:

Мы остановились у большого пятиэтажного дома. Я вошел в него и… действительность сразу куда-то ушла и ее место заступила сказка. Я вдруг перенесся в детство, в то счастливое время, когда няня рассказывала мне своим мерным, спокойным голосом сказки о разбойниках, хранивших награбленные ими сокровища в глубоких подвалах… И вот сказка встала передо мной… Я бродил по громадным комнатам, заваленным сундуками, корзинами, ящиками, просто узлами в старых рваных простынях, скатертях… Все это было полно драгоценностей, кое-как сваленных в этих помещениях… Кое-где драгоценности лежали кучами на полу, на подоконниках. Старинная серебряная посуда валялась вместе с артистически сработанными диадемами, колье, портсигарами, серьгами, серебряными и золотыми табакерками… Все было свалено кое-как вместе… Попадались корзины, сплошь наполненные драгоценными камнями без оправы… Были тут и царские драгоценности… Валялись предметы чисто музейные… и все это без всякого учета. Правда, и снаружи и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей…[556]

Несмотря на принудительное изъятие ювелирных украшений у «эксплуататорских классов» в революционной России, советские граждане и в 1920-х годах в приватном быту могли иметь значительные ценности дореволюционного происхождения. Об этом косвенно свидетельствуют советские декреты 1920-х годов о порядке реквизиций и конфискаций, которые определяли неотчуждаемую норму владения драгоценностями на одно лицо. Эти нормы могут и сегодня показаться сказочным сюжетом а-ля «Сим-Сим, откройся!» большинству граждан Российской Федерации. Каждому гражданину Советской России было позволено иметь почти 80 граммов изделий из золота и платины, немногим более 20 граммов жемчуга, 1,2 килограмма серебра и не более 3 каратов бриллиантов и других драгоценных камней[557]. Другими словами, с основной частью своих ценностей многие граждане СССР были вынуждены расстаться позже, а именно в 1930-х годах.

Специалист по истории торгсина Елена Осокина отводит этой организации не главную, но все же одну из ведущих ролей в радикальной деформации предметной среды в СССР. Скупая по заниженным расценкам у населения ценные предметы, обращая их в лом и валюту, продавая за границу, торгсин заработал на голоде в первой половине 1930-х годов без малого 300 миллионов золотых рублей, которые превышали стоимость импортного оборудования десяти индустриальных гигантов: Горьковского автозавода, Сталинградского тракторного завода, автозавода имени Сталина, Днепростроя, «Господшипника», Челябинского тракторного, Харьковского тракторного, Магнитостроя, Кузнецкстроя и Уралмаша[558]. «Звездные годы торгсина, 1933-й и 1934-й, покрыли около трети импорта этих лет»[559].

Последствия деятельности торгсина для предметной среды обитания советских граждан, по мнению Осокиной, были необратимы: «Образцы прежнего богатства и достатка отныне можно было увидеть в музеях, в семьях же остались лишь единичные, разрозненные, уцелевшие реликвии»[560]. Не менее сокрушительными были последствия исчезновения вещей-реликвий для функционирования семейной памяти – вместе с памятными предметами из семей исчезали и связанные с ними истории[561].

Неудивительно, что не только в позднем СССР, но и в десятилетия после его распада на постсоветском пространстве столкнулись две тенденции. С одной стороны, повышенный интерес к собственному семейному прошлому, поиск корней и изобретение генеалогий. С другой – краткость семейной памяти, которая редко простирается дальше поколения бабушек и дедушек и рубежа XIX – ХХ столетий[562]. Не исключено, что краткость семейной памяти, помимо прочего, объясняется дефицитом семейных реликвий досоветского происхождения.

* * *

Как уже отмечалось выше, такая ситуация получила отражение в состоянии современных российских блошиных рынков. За редкими (столичными) исключениями они являются характерными для конца XIX – первой половины ХX века традиционными рядовыми барахолками «для бедных» с предметами, неинтересными для любителей антиквариата и собирателей профильных коллекций. Старинные предметы если и появляются на блошиных рынках, даже в столицах находятся в состоянии, которое на обыденном языке европейских любителей барахолок позволительно оценить как «хлам». Такие вещи нельзя ни выставить в домашней витрине, ни выгодно продать, ни подарить без дополнительных вложений в реставрацию и компенсацию утраченных деталей. Так, например, на российских блошиных рынках (и даже в антикварных магазинах) почти невозможно найти подстаканники с «родными» стаканами. Не сыскать металлические скульптурные композиции для сервировки аперитива с оригинальными графином и рюмками. Не найти изысканную подставку для десертных ножей с «родными» ножами. Исключительно редки полные комплекты столового серебра и фарфоровых сервизов. Слишком много драматичных событий, переездов и владельцев пережили эти предметы, чтобы остаться в целости и сохранности. Это отличает предметы антиквариата в России от европейских аналогов, часто оказывающихся на блошином рынке прямиком из семейных интерьеров, в которых их бережно хранили несколько поколений владельцев.

* * *

Российские интернет-проекты с ценными предметами старины, позиционирующие себя как аналог блошиных рынков и даже пользующиеся этим самоназванием, представляют собой светскую тусовку с ценами порою выше цен столичных антикварных салонов. Таковы, например, доступные в социальных сетях «Художественный проект „Блошиный рынок“», «Лулулэнд Винтаж Декор», «Блошиный рынок Cat & Fox. Виртуальная площадка», «Блошка», «На блошином рынке».

Сходны с ними и обычно ежемесячные столичные антикварные рынки и галереи в крытых помещениях и с платным входом, такие как созданные в начале XXI века «Блошиный рынок на Тишинке», или «Блошинка». По ассортименту они порой приближаются к достойным европейским аналогам, например к антикварным ярмаркам в Регенсбурге. Этому способствует преобладание на них европейского антиквариата. Торговцы на них – профессиональные антиквары с видом на жительство в одной из европейских стран или со стабильными родственными или дружескими связями в Европе. Эти рынки посещает чистая публика, которую в «обычной» жизни не встретишь. Среди клиентов этих элитарных мероприятий – и медийные звезды, и крупные чиновники, и состоятельные бизнесмены. Цены на этих «барахолках» кусаются. Но и эти рынки в связи с пандемией и сокращением международного сообщения со странами Евросоюза в последнее время испытывают сложности с обновлением ассортимента.

Блошиные рынки в современной Российской Федерации, за исключением пары столичных, не имеют устойчивого антикварного сегмента, а цены на антиквариат ориентированы на наиболее богатых иностранцев, российских нуворишей, представителей отечественной медийной, художественной и чиновной элиты.

* * *

Плачевное состояние предметной среды, замещенной в советское время преимущественно унылой и низкокачественной ювелирной и художественно-прикладной продукцией, во многом объясняет провал телепередачи «Барахолка». Его обусловило отсутствие предметов старины как на реальном блошином рынке, так и в большинстве современных российских семей. Действительно, для того чтобы сопереживать передаче о поисках и находках ценных старинных предметов, чтобы примерять драйв участников передачи на себя, нужно иметь опыт посещения интересных блошиных рынков и обладать какими-то аналогичными вещами в семейном интерьере. Телепередачи о старине нуждаются в своей массовой аудитории, которой в современной России, увы, видимо, нет.

В свете вышесказанного приходится с горечью констатировать: ссылки на мировые войны как на главного разрушителя российской предметной среды представляются излишне абстрактными и недостаточно обоснованными. Ведь и Германия пережила обе войны, и разрушения на ее территории были велики. Скудость российского рынка старины и, шире, унылость предметной среды в целом связаны, скорее всего, с беспрецедентным выкачиванием из населения ценных предметов «родной» властью в межвоенный период и с перманентной бедностью, в которой, не без ее же участия, оказалась значительная часть российского населения в последние десятилетия.

ГЛАВА 2. РОССИЙСКИЕ ОСКОЛКИ НА МЮНХЕНСКОЙ ТОЛКУЧКЕ

…Перед нами своего рода круговорот вещей определенной стилистики, доминирующей в рамках определенной социальной среды.

Олег Паченков, Лилия Воронкова[563]

Русское прошлое на немецком блошином рынке

Предметы русского происхождения – не редкость на немецком блошином рынке. С 1990-х годов он был завален советскими сувенирами для иностранных туристов: продукцией декоративно-прикладного искусства и народных промыслов из Хохломы, Федоскина, Гжели, Оренбурга, Вологды, Ельца и других центров росписи по дереву и металлу, резьбы по дереву и кости, мест изготовления глиняной, фарфоровой и хрустальной посуды, расписных тканей и кружев. На немецких толкучках «челноки» – мужчины и женщины, курсируя с огромными баулами между постсоветским пространством и бывшими соцстранами, предлагали солдатские шапки-ушанки и ремни, «офицерские» часы, матрешек с лицами советских и современных политиков. Встречались здесь, первоначально в незначительном количестве и невысокой ценности, объекты повального увлечения советских детей и подростков – коллекции значков, марок и монет. Внешние государственные границы, по советской традиции, власти еще какое-то время по инерции пытались «держать на замке» в том смысле, что вывоз предметов старины и искусства из страны был запрещен. Простые смертные везти в Европу антиквариат из России не рисковали.

Вещи из Российской империи на немецких блошиных рынках в конце 1980-х – первой половине 1990-х годов были в основном иного, не «челночного», а более раннего происхождения. Их занесло в Европу с волнами эмиграции времен русской революции и Великой Отечественной войны, а также в качестве военных трофеев обеих мировых войн. Впрочем, достоверную информацию об истории и траектории движения этих предметов на блошиный рынок чаще всего невозможно получить.

Однако постепенно старинные русские вещи на барахолках объединенной Германии (и других европейских стран) стали более заметными. Распад советского пространства и расцвет организованной преступности были, видимо, главными обстоятельствами, создававшими конъюнктуру для насыщения рынка старины российским антиквариатом. Можно предположить, что лишь его мизерная доля по случайным причинам оказалась выброшенной на блошиный рынок. Основная часть антикварной контрабанды под заказ, скорее всего, осела в частных коллекциях. Впрочем, эта «приватная история» еще не скоро будет написана, ее час еще не настал.

* * *

Как бы то ни было, нынче торговцы и клиенты «нашего» блошиного рынка в Мюнхене мечтательно улыбаются, вспоминая времена расцвета антикварного дела и торговли русской стариной на немецкой толкучке конца 1990-х – 2000-х годов, которые я не застал. Но изредка и мне попадались там интересные предметы. Во второй части упоминались, например, русская икона и серебряная ритуальная чарка с прилавка Манни. Однажды Манни показывал мне серебряные швейцарские карманные часы с царским двуглавым орлом на крышке. По его версии, партия из трехсот экземпляров была заказана царским двором Александра II в качестве императорских подарков. А однажды на его прилавке появилась тарелка Михаила Адамовича и Натана Альтмана из советского агитационного фарфора 1920-х годов с портретом Ленина и лозунгом «Кто не работает, тот не ест»[564].

У «ликвидаторов домашних хозяйств» я как-то встретил уникальную вещь, также коротко упомянутую во второй части. Однажды один из них появился на блошином рынке не с фургоном осиротевшего домашнего имущества, а со складным столом торговца. Среди других предметов на прилавке красовалась круглая и плоская коробка типа шляпной картонки. Внутри на рельефной тканевой подложке из центра расходились лучами двенадцать маленьких ложечек, а по периметру располагалось такое же количество емкостей, формой и размером напоминающих солонки. Но это были не солонки, а икорницы. Все предметы были изготовлены из серебра, покрыты снаружи многоцветной перегородчатой эмалью с узорами трех видов, а внутри позолочены. Цена набора была не заоблачной, но все же выражалась суммой, какую на блошиный рынок позволяют себе взять только солидные торговцы и коллекционеры. Перед прилавком собралась группа профессиональных торговцев. Один из них, знакомый выходец из СССР, напряженно рассматривал комплект икорниц и шевелил губами, мысленно калькулируя «за» и «против» покупки.

– Он с ума сошел! – поделился он со мной своим впечатлением.

Я так не думал. Если бы у меня в кармане было две трети объявленной цены, я бы вступил в торг. Но их у меня не было. Я не стал искушать себя очевидным соблазном и, от греха подальше, покинул рынок.

Старинные предметы из царской империи я не только видел. О ценной русской старине на немецких толкучках я слышал. Например, от нашего друга с мюнхенского блошиного рынка Рейнхарда. Среди его улова с блошиного рынка есть «простенькое» серебряное пасхальное яйцо и золотой набалдашник прогулочной трости от Карла Фаберже. От покупки роскошного золотого браслета с драгоценными каменьями виртуозной работы предприятия Фаберже он отказался, несмотря на неоспоримую подлинность предмета. Рейнхарда смутила цена предложения: четырехзначная сумма была, по его мнению, ничтожно мала – ниже цены материалов, из которых был изготовлен ювелирный шедевр. По здравом размышлении Рейнхард превозмог охотничий азарт: происхождение браслета от самого знаменитого русского ювелира на мюнхенском блошином рынке было неясным и сомнительным.

* * *

Несколько предметов из поздней Российской империи я все же приобрел. Вскоре после смерти Манни, 13 апреля 2018 года, Ники продала мне за бесценок неполный кофейный сервиз гарднеровского фарфора на двенадцать персон (см. ил. 86, вкладка). В остаток набора входят кофейник, сахарница, молочник, восемь кофейных пар (с запасной девятой чашкой).

Предприятие в селе Вербилки Дмитровского уезда Московской губернии, созданное в 1766 году шотландским купцом Фрэнсисом (Францем Яковлевичем) Гарднером (1714–1796) на земле, выкупленной у князя Николая Урусова, было первой в России и чрезвычайно успешной частной фабрикой по производству фарфора. В энциклопедической статье продукция фабрики Гарднера оценивается очень высоко: «Изделия Гарднеровской фабрики считались лучшими в России. Ее фарфор до середины XIX в. не имел соперников, а некоторые изделия не уступали иностранным»[565].

Приобретенный у Ники сервиз, расписанный в стиле русского ар-нуво, с размашистым темно-синим и золотым растительным узором, относится к позднему периоду существования фабрики, которая вновь переживала расцвет после появления нового игрока на российском рынке фарфора. В 1892 году фабрику купил талантливый предприниматель Матвей Кузнецов, успешно интегрировав в «Товарищество производства фарфоровых и фаянсовых изделий М. С. Кузнецова». Сервиз, не без потерь переживший более чем вековую историю драматичной российской и европейской истории, может рассматриваться в качестве места памяти как о славе декоративно-прикладного искусства в поздней Российской империи, так и, с большой долей вероятности, о перипетиях выживания русской диаспоры в Мюнхене, одной из крупнейших в Европе 1920-х годов.

Другой артефакт знаменитых дореволюционных народных промыслов я нашел годом позже. Это черная лакированная шкатулка цилиндрической формы из папье-маше диаметром 7 сантиметров и высотой 5 сантиметров (см. ил. 87, вкладка). На съемной крышке изображена бытовая сценка «Чаепитие», с мужчиной и двумя женщинами в русских национальных нарядах, сидящих за самоваром под ветвями деревьев. Шкатулка сильно пострадала, скорее всего от перегрева (пожара?). Лаковое изображение потрескалось, а нанесенные золотом на внутренней стороне крышки имя производителя и присвоенные ему награды потекли. Тем не менее при сильном увеличении надписи удалось установить, что шкатулка была произведена мастерской В. Вишнякова. Крепостные графа Шереметева Вишняковы между 1780 и 1900 годами создали десятки мастерских по производству «лакирных изделий» в Москве и Подмосковье. Самые известные из них были открыты в деревнях Жостово, Сорокино и Новосельцево, а также в селе Осташково Московской губернии[566].

Сработана ли приобретенная мной шкатулка жостовским/московским или осташковским Василием Вишняковым, установить не удалось. Скорее всего, я стал владельцем предмета массового производства конца XIX – начала ХХ столетия, эпохи большого увлечения вновь открытой, «переизобретенной» русской народной культурой.

Как бы то ни было, вишняковские и конкурировавшие с ними лукутинские (федоскинские) лаки составляли вершинное достижение русской лаковой миниатюры на исходе имперской истории. Они прочно вошли в быт российских подданных, так как создавались на любой вкус и кошелек, а их ассортимент был неисчерпаем:

от популярных спичечниц разных форм, солонок, чайниц – до бюваров, дорожных погребков и отдельных бытовых деталей, как, например, рукоятей для зонтов и тростей, папок для ресторанных меню, обложек для фотографических альбомов, ящиков для хранения сигар и шкатулок для документов и прочих изделий[567].

Попался мне как-то и коллекционный объект русской милитарии. Прямоугольный портсигар под десяток сигарет размером 9 × 4,5 сантиметра и толщиной 1,3 сантиметра из мельхиора производства Вюртембергской металлической фабрики украшен кадетским погоном с царской короной и вензелем Николая II (см. ил. 88, вкладка). Накладной погон изготовлен из серебра, меди и эмали и произведен, скорее всего, в России. Портсигар, видимо, входил в категорию подарков для кадетов-выпускников.

При виде осколков русской старины на немецких блошиных рынках от неожиданности сжимается сердце. Внезапно подходишь вплотную, на опасно близкое расстояние, к трагедиям ХX века, к которым можешь даже прикоснуться и от которых невозможно увернуться. Как невозможно увернуться от гнетущих вопросов: кто были соотечественники – владельцы этих предметов, откуда они пришли и что с ними сталось?

Нижегородская медаль

10 ноября 2018 года мне на блошином рынке не везло. День был хмурый и промозглый, рынок – малолюдный и небогатый товарами. Я собрался уходить, когда меня окликнул Алик, профессиональный торговец родом из Одессы, сидевший за своим прилавком в центральной, самой престижной части рынка. Он только что поднял голову от айфона, в котором что-то сосредоточенно читал.

– Посмотрите, что я сегодня нашел! – пригласил он меня подойти ближе и выложил на прилавок крупную памятную медаль средней сохранности.

Сердце мое от ее вида заколотилось: медаль отражала звездный час в истории Нижнего Новгорода, города моего детства.

Настольная (сувенирная) медаль диаметром 52 миллиметра, толщиной 4 миллиметра и весом 65 граммов была изготовлена в Москве гравером В. Остоковским в мастерской В. Збука (см. ил. 89–90). На лицевой стороне медали в парадном византийском царском облачении изображена сидящая женщина, символизирующая Россию. Правой рукой она опирается на щит с гербом Нижнего Новгорода, в левой держит пальмовую ветвь. Ее окружают знаки бурного развития России. По правую руку от нее находятся символы торговли и коммуникации: якорь, ящики с грузом, паровоз, линия электропередач, многомачтовый корабль, жезл Меркурия. Справа – принадлежности производства, науки и искусства: заводские корпуса с дымящими трубами, глобус и подзорная труба, фотоаппарат на треноге и палитра красок с кистями.

Над изображением и под ним отмечены место и время памятного мероприятия – «Нижний Новгород», «1896 г.», а также создатели медали: в обрезе написано «В. Збукъ», а один из грузовых ящиков маркирован латинскими буквами «WO» – так подписывал свои работы гравер В. Остоковский. Под надписью «Всероссийск[ая] промышл[енная] и художеств[енная] выставка» на оборотной стороне медали в художественном беспорядке изображается ворох открыток с видами четырех выставочных павильонов: императорского, Средней Азии и Кавказа, художественного, машинного, а также центрального здания со входом на выставку.

* * *

Медаль была создана в память о XVI Всероссийской промышленной и художественной выставке 1896 года в Нижнем Новгороде[568]. Это было грандиозное событие, призванное в международном масштабе продемонстрировать бурное развитие и политическую мощь страны. Вот несколько фактов и статистических данных об этой выставке, крупнейшей в дореволюционной России.

Выставка раскинулась на территории в 25 тысяч квадратных саженей и требовала для полного осмотра более недели. На ней располагалось около двухсот государственных и частных павильонов, построенных известными архитекторами и художниками Александром Померанцевым, Леонтием Бенуа, Константином Коровиным, Львом Кекушевым, Федором Шехтелем, Виктором Мазыриным.

Выставку финансировал Николай II, а комитет по ее организации возглавлял министр финансов и «мотор» грандиозных хозяйственных реформ Сергей Витте. На выставке было представлено около 10 тысяч экспонатов – почти вдвое больше, чем на предыдущей выставке в Москве 1882 года. Среди выставочных объектов были первый российский автомобиль и первые в мире стальные сетчатые конструкции Владимира Шухова, а также каслинский чугунный павильон.

За четыре месяца выставку посетил почти миллион человек, среди которых императорская чета, министры, иностранные дипломаты. Для рабочих и учащихся посещение выставки (включая проезд на нее) было бесплатным. Журналист Алексей Пешков, будущий писатель Максим Горький, который готовил довольно критичные репортажи с выставки для газеты «Одесские новости», вынужден был признать: «Очень распространено среди сведущих людей убеждение, что нижегородская выставка не только больше, но и будет полнее, красивее московской»[569].

* * *

Нижний Новгород был впечатляющей сценой для проведения зрелища, которое поражало воображение[570]. Древний город (год основания – 1221) расположен в месте слияния Волги и Оки, на так называемой Стрелке, и лежит выше всех приречных городов Европы. Правый, высокий берег Волги с кирпичным кремлем начала XVI века, с холмами, изрезанными оврагами, круто обрывающийся к реке, противостоит низкому, равнинному. Левобережные Заволжские луга в ясный день просматриваются с правого берега на десятки километров. «Таких ландшафтных картин мало в Европе», – отмечал известный публицист и музыкальный критик XIX века, нижегородец Александр Улыбышев[571].

Расцвет Нижнего Новгорода связан с переносом в него в 1817 году сгоревшей годом раньше крупнейшей в России Макарьевской ярмарки, располагавшейся в сотне верст к северо-востоку от губернского центра. Александр I не поскупился отпустить на строительство Нижегородской ярмарки 6 миллионов рублей, первоначально ассигнованных на перестройку Зимнего дворца. Инженер и архитектор, генерал-лейтенант Августин Бетанкур выбрал для строительства место на стрелке, на левом берегу Оки, и возглавил возведение грандиозного архитектурного комплекса, которое завершилось к 1822 году.

В XIX столетии Нижний Новгород стал именоваться «кошельком России», «карманом России», «третьей столицей». Ярмарка, на которой умещалось 5520 лавок и 16 840 магазинов, стала крупнейшей в Европе. На нее, работавшую ежегодно с 15 июля по 25 августа, приходилось до трети товарооборота России.

* * *

Последний до революции 1917 года мощный импульс развитию города, обозначивший зенит славы Нижнего, придало проведение здесь в 1896 году XVI Всероссийской промышленной и художественной выставки – первой в провинциальной России. Пятнадцать предыдущих прошло в Санкт-Петербурге, Москве и Варшаве.

Город лихорадочно готовился к этому событию: выставку должна была посетить августейшая чета и множество других именитых гостей. К этой дате было приурочено открытие ряда новых зданий. Построен театр по образцу миланского «Ла Скала», первый спектакль в котором – оперу Михаила Глинки «Жизнь за царя» – дала труппа Саввы Мамонтова с участием молодого Федора Шаляпина. Торжественно открыты здания суда на Большой Покровской улице, Волжско-Камского банка и электростанции на Рождественской улице, биржи на Софроновской площади. Кроме того, были построены два фуникулера, Кремлевский и Похвалинский, по типу цюрихского, для доставки пассажиров с нижней части города в верхнюю. Был пущен первый в России трамвай по центральным улицам нагорной части и на ярмарку через плашкоутный мост. Виды выставки и города в 1896 году снимали нижегородские фотографы с международной славой Андрей Карелин (1837–1906) и Максим Дмитриев (1858–1948), работы которых выставлялись в Художественном отделе выставки. А через 70 лет в фотосалоне одного из них меня, семилетнего мальчишку, будет снимать пожилой фотограф, преданный традициям обоих признанных мастеров…[572]

В последние два десятилетия существования Российской империи Нижний Новгород пережил грандиозный взлет, оставивший следы в его архитектурном облике:

Новое богатство Нижнего отныне выражается в виллах Рукавишниковых, из которых открывается панорамный вид на Волгу, в неоготических фасадах пароходной конторы на набережной. Можно позволить себе лучших архитекторов. Петербургский архитектор строит городской театр. Здесь дебютируют братья Веснины – неоготической виллой, в которой теперь расположен Художественный музей. Здание Государственного банка 1913 года на старой Покровской улице с неорусским орнаментом и билибинскими фресками в кассовом зале демонстрирует бум перед скорым концом[573].

* * *

Но вернемся в хмурое ноябрьское утро на мюнхенском блошином рынке. Алику повезло. Незадолго до нашего с ним разговора на рынке появился торговец с коллекцией монет и медалей. Алик, не будучи специалистом в этой области, интуитивно с ходу выбрал три медали, заплатив за них смехотворную сумму. Одна из них была совершенно рядовой, спортивной, из Нюрнберга 1978 года. Зато другие! Я бы не задумываясь отдал столько же только за одну нижегородскую.

– А как вам эта? – Мой визави с гордостью выложил на стол третью медаль – с профилем Петра I.

Большая, сантиметров двенадцати в диаметре, серебряная медаль 1713 года была посвящена одному из морских сражений Северной войны. Я высказал сомнение в ее подлинности, но выразил готовность приобрести нижегородскую. Алик не спешил. Он хотел сначала разобраться, что он купил и сколько на этой покупке сможет заработать. Он спросил меня, сколько я ему дам за нижегородскую медаль, но я тоже понятия не имел, сколько она может стоить. Мы договорились встретиться через неделю.

При новой встрече Алик назвал мне цену в два с лишним раза выше той, что он отдал за три медали. Я обещал подумать. С одной стороны, я подыскивал себе подарок к 60-летию, и медаль в память о Нижегородской выставке на эту роль вполне годилась. С другой – цена показалась мне нескромной. В течение ноября – декабря Алик держал нижегородскую медаль для меня, разбираясь с петровской. Интуиция его не подвела. Ее выставили на американском аукционе, и, как я позже узнал, от продажи Алик выручил пятидесятикратную прибыль. Он был не очень доволен и считал, что мог получить за нее вдвое больше.

* * *

А в январе Алик пропал. Как потом оказалось, он был занят семейными проблемами. К юбилею я сделал себе другой подарок, а в конце марта завершил работу в Мюнхене и покинул университет, замечательных коллег и студентов, к которым очень привязался. Покинул любимый город, его блошиные рынки и добрых друзей и знакомых, которых там нашел.

Следующим летом мы с Наташей поехали в Италию и маршрут в нее спланировали через Мюнхен, чтобы два дня провести на любимом блошином рынке. И там мы встретили, помимо многих старых знакомых, сияющего Алика. Безо всякой надежды я спросил его о судьбе медалей. Он поворчал о том, что продешевил (!) с продажей петровской медали. А потом, к моему изумлению, сказал, что нижегородская медаль ждет меня в его машине, в той самой салфеточке, в которой он восемь месяцев назад спрятал ее в бардачок. Я сделал вид, что забыл о цене, и поинтересовался, сколько он за нее хочет. Алик весело назвал мне сумму в полтора раза выше той, что он назначал мне в ноябре – декабре. Я рассмеялся. Он захохотал вместе со мной, радостно воскликнув:

– Я знал, я знал, что вы так отреагируете! Не волнуйтесь, договоримся.

Но договориться не получалось. Алик откладывал торг, желая поболтать, выспросить и рассказать. Я нервничал, поскольку предпочел бы продолжать осмотр других прилавков: рынок в тот день был огромен, и мы приехали в Мюнхен специально для азартного приключения. Два или три раза я извинялся и прерывал разговор с Аликом ради прогулки по рынку.

Почти перед самым закрытием рынка мы вновь подошли к Алику. Он опять не торопился нас отпускать и наслаждался беседой, жмурясь на солнышке. Наконец он назвал цену в пять раз ниже утренней, но это была вполне справедливая цена, учитывая затраты Алика на ее приобретение: она составляла ровно половину от той суммы, что он сам выложил за три медали в ноябре прошлого года. Так я оказался счастливым обладателем памятного места о любимом городе моего детства. Спасибо Алику, о котором читатель сейчас узнает больше.

Алик

Впервые я обратил внимание на Алика на мюнхенском блошином рынке ранним зимним утром перед Рождеством 2014 года. Рынок был пуст, и я коротал время то в одном, то в другом крытом павильоне. Но и там не было ничего достойного внимания. Даже прилавок Манни был непривычно унылым. Проходя в очередной раз от одного полупустого павильона к другому, я увидел крупного, чуть сутуловатого мужчину со светлыми глазами и волнистыми русыми волосами. У стены одного из павильонов он расставлял несколько картин. Среди них стоял интересный старинный подсвечник. На полом латунном основании – расписная фаянсовая фигура танцующей полноватой крестьянки. На голове у нее корзина с виноградом, которая переходила в латунную чашу для одной свечи. Я спросил цену, которая показалась мне завышенной. Торговаться я не умел и прошел дальше.

На обратном пути я опять остановился у подсвечника. Его хозяин был занят. Он разговаривал по телефону – по-русски, но с особой южнорусской мелодичностью, характерной для одесского говора. Когда он освободился, я обратился к нему по-русски. На этот раз он назвал цену в два раза ниже. Пока я рассчитывался за подсвечник, он объяснил мне свою уступчивость: зачем задирать цену и мерзнуть безрезультатно, когда можно ее сбавить и продать товар. Мы познакомились. Алик был улыбчив, открыт, доброжелателен и словоохотлив. Конечно, он оказался одесситом, торговля на блошином рынке была его профессией уже пару десятков лет, после эмиграции в Германию.

* * *

С тех пор я не видел Алика несколько лет и даже забыл его имя. Летом 2018 года наше знакомство возобновилось при забавных обстоятельствах. Мы с Наташей гуляли по мюнхенскому блошиному рынку. Среди предметов домашнего быта из «ликвидированного хозяйства», которые были разложены на расстеленном на земле целлофане, Наташе приглянулась массивная, высотой 23 сантиметра и диаметром 15 сантиметров глиняная табачница цилиндрической формы (см. ил. 91, вкладка). По ее стенам, покрытым синей глазурью, шло рельефное изображение застолья курильщиков в пивной. Подняв табачницу над головами снующей толпы, чтобы показать ее владельцу, Наташа выкрикнула вопрос о цене. В ответ ей выкрикнули:

– Десять евро!

Сумма была пустяковая, но для разбора выморочного хозяйства все же высоковата. Да и как можно превратить в бисквитницу, как мечталось Наташе, глиняный сосуд, от которого разит табаком? Наташу мои аргументы убедили. Мы ретировались и продолжили поиски приключений и интересных вещей.

Когда мы вернулись к толпе вокруг остатков «ликвидированного хозяйства», табачницы уже не было. Такие потери, даже если ты не горел желанием непременно приобрести предмет, всегда вызывают некоторую досаду. Невольно начинаешь сомневаться, не прогадал ли, упустив интересную вещь, которую, быть может, недооценил.

И вдруг мы увидели табачницу на прилавке торговца в центральной, самой престижной части рынка. Словно притягиваемые магнитом, мы подошли к табачнице, не спуская с нее глаз. Подняв глаза на ее владельца, я тут же узнал одессита, у которого я три с половиной года назад купил подсвечник с итальянской крестьянкой.

Наташа спросила о цене. Торговец нахваливал товар, датировал его эпохой основания Германской империи 1871 года и попросил за него цену вдвое выше прежней – 20 евро. Должен заметить, Наташа в таких случаях мгновенно находит правильные слова. Засмеявшись, она звонко, так, чтобы торговец услышал, сказала, обернувшись ко мне:

– Только что за углом мы могли купить это за десятку. – Наташа грациозно махнула рукой в ту сторону, где толпа копошилась над обломками выморочного хозяйства.

– Дарю! – Торговец сделал широкий жест.

Тем временем меня привлекли на его прилавке парные полочки в югендстиле из красного дерева под вазы. Торговец хотел за обе 70 евро. Ему почему-то приспичило продать их именно нам. Когда к его прилавку подошел кто-то из несимпатичных ему бывших «наших» и заинтересовался полочками, он отпугнул того суммой 120 евро.

Но мы не могли приобрести подставки: у нас в карманах на тот момент оставалась всего одна двадцатка. Продавец вновь проявил верх гибкости, снизив цену вдвое и взяв с нас 20 евро. Остальные 15 мы должны были занести в другой раз. Что же касается табачницы, он не отступил, сколько Наташа ни отнекивалась, пока она не упаковала ее в рюкзак.

Его имени я не помнил. Мы познакомились вновь. Алик почему-то выделил нас среди прочих клиентов. Он каждый раз, когда мы встречались на рынке, выходил из-за прилавка, надолго останавливал нас, чтобы с удовольствием поболтать. Из его отрывочных рассказов вырисовываются самые общие контуры его жизненной траектории.

* * *

Молодой одессит из благополучной семьи, с влиятельным отцом, в лихих 1990-х был вынужден спешно покинуть родину и перебраться в Германию. Вероятно, он имеет задатки талантливого организатора. Как и в Одессе, ему пришлось заниматься всем подряд, что было доступно на новой родине: в Германии это были торговля на блошином рынке, «ликвидация домашних хозяйств», строительство домов и ремонт жилья бригадным способом.

Когда мы пытаемся что-то вспомнить из его фраз или рассказов, с удивлением обнаруживаем, что Алик, подобно привидению, не отбрасывает тени и не оставляет следов в нашей памяти. Его речь, быстрая, певучая, искрометная и уморительная, перескакивала с темы на тему, не давала передышки, заставляла держаться за животики и была оригинальной знаковой системой, понятной, но невоспроизводимой. Алик никогда не повторялся: если его переспрашивали, он рассказывал историю другими словами – или вообще другую историю.

Рассказы из репертуара Алика походили на сюжеты из авантюрных романов или сатирических рассказов. Он повествовал, например, как, прилетев из Германии на родину, на несколько часов был задержан на границе в Одесском аэропорту, поскольку, как он с удивлением узнал, официально считался умершим. Или рассказывал о чистке труб печного отопления в старинном многоэтажном доме, во время которой он со своей бригадой нашел клад золотых монет. Однако емкость, в которой они хранились, прохудилась, и монеты рассыпались по многочисленным недоступным для человека выступам внутри трубы. Ситуацию удалось спасти с помощью кота, которого спустили в дымоход на веревке. Бедное животное, воя и судорожно перебирая лапами, сбросило все застрявшие монеты вниз, где их караулили находчивые кладоискатели. «В жизни не видел таких черных котов», – резюмировал Алик. Или сообщал о неожиданном сюрпризе, который ждал его при покупке вслепую, без предварительного осмотра, интерьера выморочной виллы. Стены комнат в ней густо украшали более тысячи картин, которые многие годы покупали ее владельцы. Дети Алика, помогавшие в «ликвидации хозяйства», полторы недели паковали картины, которые теперь заполонили все складские помещения удачливого «ликвидатора».

* * *

Алик, покинувший постсоветское пространство в 1990-х, и впрямь, как привидение, завис в воздухе. Это ощущение возникает вопреки его внушительной комплекции, его избирательной щедрости и тому факту, что он, видимо, материально крепко стоит на ногах. Алик придает особое значение семье. Это его якорь в стране, которая остается для него чужой. Это – константа в переменчивом настоящем и растворившемся прошлом.

Но окружение Алика и среда за пределами самого узкого семейного круга вызывают у него неприятие и сарказм. Он ругает немцев, которые следуют законам, заглаживают старые грехи и в конечном счете оказываются в дураках. Он ругает местных русских, которые «ради понтов» раздуваются как мыльные пузыри, живут в долг, завидуют друг другу, жадничают и лгут на каждом шагу. Он недоволен торговцами на блошиных рынках, которые скрывают доходы, и клиентами, которые не дают «правильную» цену. Он костерит коррупцию на украинской и белорусской таможне. Он с ностальгией вспоминает старую Одессу, которой больше нет, и старые мюнхенские блошиные рынки, на которых пару десятилетий назад можно было за пару часов с утра пораньше заработать пару тысяч немецких марок или евро.

Алик ворчит на меня за то, что я не зарабатываю деньги на своих книгах, и не понимает, зачем в таком случае я их пишу. Он убеждает меня в бессмысленности моего желания что-то узнать про Манни, потому что правды я ни от кого не добьюсь. Мол, теперь о нем будут рассказывать все что угодно и многие захотят выдать себя за его друзей. Или принципиальных недругов: пострадавшие всегда найдутся, надежные свидетели – никогда. Я не жду, что эта книга убедит его в пользе моего ремесла. Впрочем, не для этого я пишу. Я удовлетворяю, как говорит мой друг Боря, собственное любопытство. А это теперь, как известно, не обязательно приносит достаток даже в богатых странах.

ГЛАВА 3. РУССКИЕ НА НЕМЕЦКОЙ БАРАХОЛКЕ

Улыбка, знание языка, тщательный осмотр предмета вашего желания без выражения восторга на лице – все это будет вам в помощь на блошином рынке.

Александр Васильев[574]

(Знаменитые) русские на блошином рынке

На немецком блошином рынке часто слышишь русскую речь. Вот две женщины среднего или старшего возраста оживленно обсуждают подарки, которые они ищут перед поездкой к родственникам или накануне возвращения в Россию или Украину. Вот пожилой мужчина торгуется или обменивается новостями с русским продавцом. Там встретившиеся знакомые-эмигрантки возбужденно демонстрируют друг другу только что добытые покупки или обсуждают вчерашнюю передачу «Наличные за раритет». А здесь у пивного киоска спорит о политике группа мужчин. Молодых лиц не видно, преобладают люди в возрасте от сорока до семидесяти. Иногда можно услышать здесь и имена знаменитых соотечественников, когда-то заглядывавших сюда в поисках антиквариата или материалов для театрального реквизита. О нескольких знаменитых «русских» на европейских блошиных рынках и пойдет речь.

* * *

Один мой знакомый утверждал, что, когда он в 1990-х годах эмигрировал в Германию, на мюнхенском блошином рынке помнили о кратком и ярком, как хвост кометы, появлении здесь в 1987 году Сергея Параджанова (1924–1990). Гениальный кинорежиссер и сценарист, художник и мыслитель, рассказчик и мистификатор, знаток антиквариата и мастер торга, фантазер и щедрый даритель запомнился острым глазом на раритеты и артистизмом диалога с их владельцами. Впрочем, не исключено, что мой знакомый привнес в рассказ о Параджанове собственные впечатления или свидетельства коллег об экстравагантном любителе блошиных рынков из его киевского периода 1950-х – начала 1970-х годов.

К 90-летию со дня рождения Параджанова российский режиссер и искусствовед Алексей Мунипов составил пространный материал о юбиляре из двадцати трех глав, одна из которых называется «Вещи». Следующий фрагмент из нее как нельзя лучше характеризует отношение Сергея Параджанова к предметам старины:

Параджанов родился в семье тбилисского антиквара – в его рассказах отец представал то мелким старьевщиком, перепродающим никелированные спинки от кроватей, то удачливым авантюристом, тайно сбывающим драгоценные колье. В одной из версий рассказа юный Параджанов вынужден глотать сапфиры и рубины, чтобы их не нашли во время обыска. Но любовь к старым вещам Параджанов явно впитал с детства – и провел жизнь в бесконечном круговороте столиков, ковров, икон и расшитых тканей. Он блестяще разбирался в антиквариате, азартно скупал его и перепродавал, обставлял друзьям квартиры, мог встретить гостя фразой: «Что принес? Что продаешь?» – неслучайно в каждом из его уголовных дел фоном проходило обвинение в спекуляции. По сей день популярны сдавленные разговоры о каких-то несметных параджановских богатствах, унаследованных еще от отца, которые советская милиция хотела, да не смогла найти. Но дело было вовсе не в деньгах: Параджанов мог подарить музейного уровня вещь совершенно незнакомому человеку и притащить домой, нежно обнимая, ржавое велосипедное колесо – он любил, лелеял и обживал мир вещей совершенно бескорыстно. Потом все шло в дело – в коллажи, эскизы костюмов, фильмы. Его приятель-оператор, назвавший «Цвет граната» идеальным комиссионным магазином, шутил лишь отчасти[575].

На европейских блошиных рынках Сергей Параджанов, отбывший в 1970-х годах тюремный срок за гомосексуализм и неугодный властям за критику советских порядков, оказался всего за пару лет до смерти. Первой страной в его зарубежных выездах стала Голландия, где на Роттердамском кинофестивале 1987 года Параджанов получил приз за лучший инновационный фильм. Дружившая с ним актриса Алла Демидова вспоминает, что Параджанов оказался в Роттердаме в конце недели, когда магазины были закрыты:

Но все-таки в Голландии он не удержался, его страсть покупать оказалась сильнее закрытых магазинов. Он пошел на так называемый «блошиный рынок» и скупил его весь, целиком. Когда он вернулся после поездки к Катанянам[576], грузовой лифт не мог вместить всех мешков, которые он привез. Но вот он высыпал покупки: в одной куче оказались серебряные кольца и какие-то дешевые стекляшки. «Зачем Сереже стекляшки?» – «Ну, вы не понимаете, кикелки[577] наши будут думать, что это сапфиры и бриллианты».

Не исключено, что он мог и продавать эти подделки, и очень дорого продавать. Но в то же время он мог и дарить настоящие бриллианты совершенно бескорыстно. В этом весь Сережа[578].

Параджанов щедро одаривал и незнакомых людей, и близких друзей. Один из самых известных примеров щедрости Сергея Параджанова связан с Владимиром Высоцким:

Сергей Параджанов дружил с Владимиром Высоцким. Как-то певец приехал навестить приятеля, и тот увидел на шее Высоцкого «николаевский» рубль на толстой серебряной цепи. Увидев такое незатейливое украшение, Параджанов развел руками и направился к своему буфету. Оттуда он достал красивую звезду ручной работы, отделанную малахитом и бриллиантами, и повесил драгоценность на шею Высоцкому вместо старого рубля. Оказалось, эта звезда – одна из высших наград Османской империи[579].

На каком блошином рынке нашел эту редкость, у кого купил или выменял сумасбродный художник, остается только гадать.

Осенью 2018 года я оказался в ереванском музее Сергея Параджанова. На одной из стен я увидел явный след его пребывания на мюнхенском блошином рынке: очень похожие настенные часы XIX века я присмотрел там для моего друга. Среди многочисленных коллажей художника в музее меня поразил один. Он был создан Параджановым в 1986 году не из анонимных предметов, найденных на блошином рынке, а из личных вещей, владелец которых был известен. Обрамленная костями домино, игральными картами, сухоцветом, имперскими банкнотами, офицерскими галунами, циферблатами карманных часов без стрелок и кокардой с двуглавым орлом, старая семейная фотография запечатлела царского офицера с женой и дочерью. К центру фотографии прикреплен Георгиевский крест. Лицо офицера выделено с помощью наложенного на него, наподобие рамки, старинного монокля. Коллаж снабжен следующей экспликацией:

Генерал Радко-Дмитриев, герой русско-турецкой войны 1877–78 годов, был расстрелян коммунистами в Пятигорске в 1918 году. К Параджанову в Тбилиси как-то зашел мальчик с полиэтиленовым пакетом старинных мелких вещей. Сказал, что все это осталось от его деда генерала Радко и что эти вещи могут пригодиться для коллажей. В результате возник коллаж «Жизнь и смерть генерала Радко».

Сергей Параджанов был не только мастером купли-продажи старых вещей, считавшим, что «хождение за покупками – это монолог»[580]. Он мог подарить им новую жизнь, сгруппировав их в произведение искусства и место памяти. Он довел до виртуозного совершенства функции любителя старины на блошином рынке.

* * *

Российско-французский историк моды, искусствовед, декоратор и телеведущий Александр Васильев (р. 1958) считает лучшими блошиными рынками парижские. О других, за исключением лондонских, он невысокого мнения: «Все остальные могут пойти переодеться и переменить туфли»[581]. Васильев является единственным в своем роде знатоком блошиных рынков, путь на которые был проложен уникальными обстоятельствами. Его родители, именитый художник Александр Павлович Васильев (1911–1990) и театральная актриса и педагог Татьяна Ильинична Гулевич (1924–2003), были опытными коллекционерами и с детства поддерживали в сыне интерес к красоте и старине. К окружению семьи принадлежали маститые собиратели и представители бывших дворянских семей, сохранившие вещественные остатки погибшего мира. Вот как Васильев описал благоприятную среду для своего превращения в коллекционера:

Мое увлечение стариной началось еще в раннем детстве. Первый блошиный рынок, который я увидел, был в Вильнюсе. Там были ряды поношенных вещей, польских мод, но был там и антикварный ряд, где продавались самовары, подсвечники, щипцы для сахара, подносы. На этом Кальварийском рынке я и сделал свои первые покупки. Мне тогда было шесть лет.

В Москве в то время блошиных рынков не было. Самый знаменитый Сухаревский рынок был разрушен большевиками вместе с Сухаревской башней. Теперь это место носит эффектное название Колхозная площадь. Но на московских помойках можно было найти все то, что в нормальных условиях надо было бы купить на блошином рынке: старинные альбомы, шляпы, зонты, шкатулки, угольные утюги, даже иконы. Эти вещи я собирал, будучи учеником 2-го класса школы № 29, расположенной на улице Кропоткинской, теперь Пречистенке, как и раньше. В нашей стране я, конечно, самый редкий старожил этого бизнеса, потому что все антиквары, которых я знаю сейчас в России, пришли к этому в зрелом возрасте. Мне было пятнадцать лет, когда обо мне снимали документальные фильмы для болгарского телевидения о странном мальчике, который собирает старинные вещи в Москве. Когда мне было семнадцать, журнал «Юность» опубликовал очерк обо мне. Все считали удивительным, что я хожу по Москве в цилиндре, перчатках и с тросточкой, собираю старинные фотографии, вышивки, бисерные кошельки, мебель из карельской березы.

Впоследствии мое увлечение развилось в большую страсть. Меня спонсировали родители, которые были очень щедры к моей страсти. В советскую эпоху папа дважды дарил мне по пять тысяч рублей, что составляло сумму двух дач. Я мог покупать все, что хотел, и потратил все деньги на антиквариат. Собрал все чеки и предоставил отцу отчет. Так зародилась моя коллекция[582].

Уникальная конъюнктура для увлечения коллекционированием в случае Васильева сочеталась с мотивом, характерным для многих любителей блошиных рынков и собирателей старины во всем мире, – бегством от действительности. Но в антураже СССР этот мотив приобретал особо пронзительную нотку:

…любовь к старине и вещам из прошлого пришла ко мне сама собой и наверняка была формой эскапизма из той советской действительности – не слишком красивой и не очень радостной – в которую я рос, но лучше которой я ничего не знал[583].

Васильев собирает фонды для будущего музея моды, который будет назван его именем, подобно Третьяковской галерее или Бахрушинскому музею. На этот амбициозный проект он работает неустанно и закупает действительно уникальные предметы и шедевры старины и моды. Сэкономить бюджет ему помогает прекрасное знание блошиных рынков всего мира, на которых он чувствует себя как рыба в воде. Он не скрывает секретов своего успеха на толкучке:

Можно добиться и 35 процентов скидки, особенно если расплачиваться наличными. Улыбка, знание языка, тщательный осмотр предмета вашего желания без выражения восторга на лице – все это будет вам в помощь на блошином рынке[584].

* * *

О посещении мюнхенских блошиных рынков Олегом Поповым (1930–2016) я узнал случайно от торговца на антикварном базаре. Эдик, родившийся в середине 1950-х годов под Свердловском в семье изгнанных с российской родины поволжских немцев, мгновенно узнал самого знаменитого советского клоуна, увидев его на большом международном антикварном рынке под Мюнхеном. Еще бы: Попова знали в СССР с 1960-х годов все от мала до велика. Он был частым гостем телевизионных программ. Билеты на цирковые представления с его участием были нарасхват. Он снимался камео во многих советских фильмах. Игрушкой, изображавшей заразительно улыбающегося клоуна с копной рыжих волос под широкой клетчатой кепкой верхом на большом разноцветном мяче, я ребенком играл в доме моих кузин под Горьким.

В год краха СССР, потеряв накопленные средства и поддержку со стороны руководства Московского цирка, Попов решился покинуть страну, не отказываясь от российского гражданства. За границей он продолжал работать в цирке Зарразани, с которым гастролировал по Баварии[585]. Шатер этого цирка ежегодно разбивался в Мюнхене напротив дома, в котором я жил в 2017–2019 годах, когда маэстро уже не было в живых.

В интервью за год до смерти Олег Попов с большим оптимизмом оглядывался на свою жизнь, включая четверть века вынужденной разлуки с родиной:

Когда-то я мечтал дожить до 80 и продолжать выходить на манеж. Эта мечта сбылась. Другая моя мечта – жить в лесу – тоже осуществилась. Я счастлив! Эглофштайн – деревушка под Нюрнбергом на 300 человек, чуть постарше Москвы. Кругом леса – потрясающе! В доме животные – пони, голуби, собачки, кролики… Есть своя маленькая цирковая арена, где я репетирую новые номера. Почти каждый месяц у нас с женой гастроли! Клянусь, никогда в жизни даже представить себе не мог, что более 20 лет из 84 проживу вдалеке от Родины, от своих любимых зрителей, от тех мест, где провел детство, где узнал первый успех…[586]

В Эглофштайне Попов построил напротив дома мастерскую, в которой сам изготавливал реквизит для своих выступлений. А материалы для этого он искал и находил на блошиных рынках, в том числе под Мюнхеном, где охотно останавливался поболтать с бывшим соотечественником Эдиком…

Тектонические толчки «советского века» подняли несколько волн миграции, раскидав русских по всему свету. Бывших соотечественников можно встретить повсюду. В том числе – на блошиных рынках, где они работают, общаются, ищут следы потерянной родины и укрываются от эмигрантских будней среди вещей из «доброго старого времени».

«Русская» береза на немецком блошином рынке

Одно из самых сильных впечатлений, которое шокирует моих соотечественников за пределами России (или бывшего СССР), – наличие там берез. Представление о том, что береза – «русское дерево» и за границей не растет, настолько популярно, так прочно укоренено в сознании россиян, что столкновение с растущей там березкой вызывает недоумение.

Это дерево в России – повсюду. В российской природе и русской культуре оно, кажется, существует вечно. Береза была важным строительным материалом и топливом в крестьянском быту, лекарственным растением, средством гигиены и орудием стимулирования в народной педагогике, участницей обрядов свадьбы, новоселья, церковных праздников. Береза присутствует в русской народной песне, в классической поэзии, в ландшафтной живописи XIX века, в советских производственных романах и картинах соцреализма. В СССР «Березкой» назывались знаменитый женский ансамбль народного танца и валютные магазины для иностранных туристов. В советском художественном фильме «Поэма о крыльях» Даниила Храбровского (1979) умирающий в эмиграции Сергей Рахманинов (Олег Ефремов) жалуется, что посаженная перед домом березка засохла. И зритель действительно видит высокую погибшую березу перед виллой в Беверли-Хиллз, символизирующую бесплодие и гибель великого русского композитора в изгнании[587]. Шансонье Михаил Гулько поет о «березке пленной», которая в Америке может произрастать только искусственно, и о том, что «жить на чужбине не сладко / И нету печальней судьбы, / Чем видеть березы в кадках, / Вдали от родной стороны»[588].

Поэтому так странно видеть березы, которые спокойно растут себе в Европе, особо заметные на севере. Еще большее недоумение у почитателей «русской березки» вызывает то обстоятельство, что береза является органичной частью европейской культуры и повседневности. Березовые стволы и ветки украшают, например, немецкие и австрийские магазины, кафе и рестораны. Береза играет в католическом праздновании Троицы не меньшую роль, чем в православном. В живописи Вильгельма Трюбнера, Генриха Фогелера и Макса Либермана береза встречается не реже, чем в пейзажах Исаака Левитана, Архипа Куинджи и Игоря Грабаря.

* * *

Так что нет ничего удивительного, что изделия из березы и бересты, а также изображения березы довольно часто встречаются на блошином рынке. Среди традиционных немецких раскрашенных оловянных фигурок есть и береза. Такой предмет, который входил в комплект фигур, изображающих немецкую ярмарку, я приобрел как-то на мюнхенском блошином рынке, и она украшала мой преподавательский стол в Университете имени Людвига и Максимилиана на открытии семинара по истории превращения березы в «русское дерево». Неоднократно я видел на немецких блошиных рынках пивные кружки с крышкой, выточенные из березового ствола с сохранением бересты на ней, так называемые «березовые маевики» (Birkenmaier). Раньше они были популярны в немецких студенческих братствах.

Коллекционная настенная тарелка «Весна», изготовленная немецкой фарфоровой мануфактурой «Генрих» для одного из самых известных современных производителей керамики, транснациональной компании «Виллерой и Бох» в пользу общества «Немецкая помощь против рака», также содержит березовый мотив. На картине диаметром 24,7 сантиметра в стиле ар-нуво в обрамлении двух цветущих деревьев, среди цветов на холме в профиль к зрителю сидит девушка в легком светлом сарафане. Она играет на флейте, а у ее ног простирается ландшафт с лесами, лугами и речкой, которая струится меж берез, изображенных в центре. Здесь березы ассоциируются с весенним возрождением природы и девичьей красотой.

Однажды я не смог устоять от приобретения небольшой прямоугольной (13,5 × 10 и высотой 3,7 сантиметра) табакерки середины XIX века, изготовленной по принципу папье-маше из многослойной прессованной бересты (см. ил. 92, вкладка). Рельеф на откидной крышке изображает застолье в сельской пивной. А на рынке в Базеле мне попалась открытка 1920-х годов, на которой запечатлена пара взявшихся за руки влюбленных на фоне холмистого ландшафта с готической кирхой и рекой на заднем плане. Девушка в белом платье, ладони которой держит в своих руках сидящий перед ней молодой человек в выходном костюме, белой рубашке и галстуке, спиной прислонилась к березе, которая как бы является ее продолжением и усиливает коннотацию чистоты и невинности. Лицевая сторона открытки содержит также четверостишие «Весна любви», комментирующее любовную сцену, а на обороте открытки некто Сецилия Бруннер написала карандашом короткое послание с вопросом: «Ты забыл меня, любимый?» Свое послание она отправила в Цюрих из одного из бернских отелей.

* * *

Итак, блошиный рынок дает дополнительные аргументы в пользу предположения, что в качестве материала и символа береза активно использовалась (и используется) и за пределами России, в Европе. Следовательно, представление о березе как о «русском дереве» доминирует среди российского, но не европейского населения и, возможно, имеет не столь долгую историю, как представляют дело патриотически настроенные сторонники интерпретации березы как архетипического русского образа.

Моя гипотеза состоит в том, что победе образа березы как «русского дерева» в немалой степени содействовали культивирование национальных русских ценностей в эпоху сталинизма, начиная с 1930-х годов[589], а также победоносное участие СССР в Великой Отечественной войне. Ведь русская природа даже в большей степени, чем русская история, годилась на роль предмета национальной гордости. В отличие от героев прошлого или современности березу нельзя было обвинить как «врага народа», ее не нужно было вымарывать из школьных учебников.

Национализация дерева не была советской или русской особенностью. По справедливому наблюдению британского историка Саймона Шамы, образы коллективной общности охотно пользуются топографическими объектами – лесами, горами, реками, – чтобы наделить идеологию видимостью естественности[590]. Особенностью России оказалось другое. Береза в последней трети XIX века вследствие хищнической вырубки ценных пород деревьев стала более заметной (в том числе и для художников), поскольку заполняла пустоши. Но в отличие, например, от Германии в царской империи береза не была признана лесоводами сорным деревом и не искоренялась во имя оздоровления лесов[591]. Это заложило еще в поздней Российской империи основы для романтизации березки как специфически русского компонента ландшафта и культуры. В Европе береза встречается реже, потому что считается сорняком и вырубается. В России изъян лесоводства был возведен в достоинство: признак бесхозяйственности в лесном деле обернулся источником национальной гордости.

* * *

В условиях Великой Отечественной войны приобрел актуальность поиск новой, более эффективной национальной идентичности за счет образов «малой родины», которые с 1941 года вбрасывались советской литературой в патриотическую пропаганду. Один из самых известных образов березы на войне – стихотворение Константина Симонова «Родина». Березы в нем – символ Родины:

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать[592].

Удостоенный Сталинской премии роман Михаила Бубеннова «Белая береза» (1947) – одна из первых развернутых конструкций образа «фронтовой березы» как символа стойкости и героизма российского народа на войне. В одном из центральных эпизодов романа береза на поле боя превращается для главного героя в образ непобедимой Родины:

…среди этого страшного поля, где целый день с неистовой силой бушевали огонь и железо, где все было попрано смертью, на небольшом голом пригорке, как и утром, стояла и тихо светилась в сумерках одинокая белая береза.

– Стоит? – изумленно прошептал Андрей.

И Андрею показалось необычайно значительным, полным глубокого смысла, что вот здесь, на открытом месте, в таком жестоком бою, выжила эта береза – красивое, песенное дерево, самое любимое в нашей стране. Сама природа поставила ее здесь для украшения бедного в убранстве поля, и, значит, сама природа даровала ей бессмертие. В необычайном восторге, охватившем душу, Андрей несколько секунд не отрывал своего взгляда от березы.

– И будет стоять! – сказал он тихо[593].

Образ фронтовой березки силами поэтов и композиторов-фронтовиков и детей войны вошел в 1940–1970-х в советский культурный канон и в проект русской национальной идентичности. Пожалуй, наиболее популярным стало соединение березы с войной в песне Эдуарда Колмановского на слова Евгения Евтушенко «Хотят ли русские войны» (1962):

Хотят ли русские войны?

Спросите вы у тишины

над ширью пашен и полей

и у берез и тополей.

Спросите вы у тех солдат,

что под березами лежат,

и пусть вам скажут их сыны,

хотят ли русские войны[594].

В советском киноискусстве наиболее впечатляющие примеры соединения березы с войной – художественные фильмы Михаила Калатозова «Летят журавли» (1957) и Андрея Тарковского «Иваново детство» (1962)[595]. Одновременно произошло принятие в советский литературный канон главного «певца берез» Сергея Есенина. Именно этот факт обыгрывает, например, стихотворение Михаила Светлова «Россия», которое поэт завершает желанием «где-нибудь на перелеске / Рязанской березою встать»[596].

* * *

Параллельно с патриотической мобилизацией формировался иронически-снисходительный дискурс в отношении ура-патриотической манипуляции «русским деревом» и превращения его в туристический кич. Безобидные пародии на песню «Во поле береза стояла» из-под пера Дмитрия Минаева (1883) и Самуила Маршака (1952)[597] теснились более злыми высказываниями. Среди наиболее известных – эпиграмма Эммануила Казакевича и Александра Твардовского на «певца „Березы“» Бубеннова (1954)[598], высказывания Сергея Довлатова о том, что «любовь к березе торжествует за счет любви к человеку»[599], рок-песня Александра Башлачева «Некому березу заломати»[600] и стихотворение Виктора Шендеровича о стране, которая «березовыми ситцами заколебала всю Евразию»[601].

В повседневном обиходе столичных жителей был стеб по поводу магазина «Березка»: так, березками в позднем СССР называли валютных проституток. Устойчивость ироничного дискурса в отношении березы как «русского дерева» в позднем СССР не опровергает, а скорее подтверждает важность этого символа.

К самым скандально известным визуальным воплощениям ироничного дискурса о березе в постсоветский период можно отнести проект новосибирской арт-группы «Синие носы» 2004 года. В нем березы как символ «исконно русских» консервативных ценностей совмещаются со сценами гомосексуальной любви целующихся милиционеров, балерин из «Лебединого озера», дорожных работниц и т. д.[602] В мае 2020 года Леонид Парфенов, возмущенный поправками к российской Конституции, предложил вписать в нее заодно и березу как «русское дерево»[603].

* * *

Зачастую различные дискурсы о березе совмещались или комбинировались. Так, в фильме Василия Шукшина «Калина красная» (1973) соединяются образы березы как символа женской красоты и чистоты с безвкусной мазней на заднике тюремного клуба в начале фильма и образом фронтовой березы в заключительной сцене смерти главного героя, с пятнами алой крови на белоснежном стволе.

Во вступительном эссе «Времена года» к своему роману-дневнику Лев Рубинштейн плавно переходит от иронии по поводу «русского дерева» к образу малой родины и места памяти:

…мы все еще помним мелочи нашей жизни, мы все еще не разучились благодарно хранить их бесхитростное тепло. Смотрите: вот велосипед без руля и без колес, это мой велосипед, я нашел его в сарае. Посмотрите, какой красавец. Ой, надо же! Я ведь в этой школе учился. На этой лестнице, помню, не было одной ступеньки, здесь все спотыкались и падали. А ее так до сих пор и нет. Красота-то какая! А вот тут была детская площадка, я тут дочку учил ходить. А вот и ржавые качели, скрипят все так же противно. Просто прелесть, как они противно скрипят!

А вот и они – никуда не делись: и поваленный забор, и заледеневшее крыльцо, и хромая ворона на грязном снегу, и засохший воробьиный помет на черенке лопаты, и пионерский горн, погнутый оттого, что когда-то кто-то кого-то треснул им по башке, и пыльное чучело белки, и стеклянный шарик, и разбитые им очки учителя черчения и рисования, и гонимая ветром скомканная бумага. По-видимому, именно это все и есть наша родина. А что же еще, не березка же? Хотя почему? Вот и она, нормальная дачная береза с давным-давно вбитым в нее гвоздем для гамака.

Вот она, стоит себе как ни в чем не бывало, то покрываясь снегом в ноябре, то зеленью к середине мая, то осыпаясь, причем всякий раз навсегда, то есть до следующей, совершенно несбыточной весны[604].

Удивительно, как быстро береза превратилась в «русское дерево» и насколько убедительным оказался для российского населения этот советский проект национальной идентичности. И наличие на немецком блошином рынке некоторых нерусских предметов из березы или о березе подтверждает молодость и стремительность карьеры «русского дерева».

Макс, Витек и Михаил

Дело было так. Пузатый добродушный торговец с блошиного рынка кивнул мне на стоящего перед ним клиента:

– Знакомьтесь, это ваш соотечественник.

Передо мной был пожилой беззубый еврей с маленькими внимательными глазками. Это Макс, который однажды, в июле 2015 года, вместе с этим торговцем идентифицирует купленную мной у Манни русскую серебряную стопку как еврейскую ритуальную рюмку киддуш.

Мы познакомились. Я давно, еще осенью 2014 года, обратил внимание на этого посетителя блошиного рынка. Его часто можно было заметить в компании других русских торговцев и покупателей, когда он громко обсуждал российско-украинские новости и почем зря ругал украинскую сторону конфликта.

В прошлом Макс – киевский театральный режиссер. Его отец дружил с писателем Виктором Некрасовым (1911–1987), который, в свою очередь, по словам Макса, опекал его самого в молодости. В 1990-х Макс эмигрировал в Германию, возмущенный ростом антисемитизма в украинской столице. Он много и интересно рассказывал о соотечественниках на блошиных рынках, в том числе о Параджанове, который якобы был здесь желанным гостем еще до переезда Макса в Баварию. Он охотно делился впечатлениями о своих знакомствах с представителями здешней элиты, поддержавшими в 1990-х несколько его постановок в Мюнхене. Как он общался с ними, было для меня загадкой – его немецкий оставлял желать лучшего.

Блошиный рынок был для Макса родной стихией. Он интересовался стариной еще до приезда в Мюнхен, и в Киеве у него была разветвленная сеть деловых знакомств в мире антикваров. Макс регулярно, несколько раз в год, ездил на родину повидаться с сыном, пообщаться с коллегами по театральной работе, в том числе по поводу возможностей собственной постановочной деятельности в Украине, и, как я понимаю, для купли-продажи антиквариата. У него были, видимо, свои каналы на таможне и среди водителей-дальнобойщиков, благодаря чему ему удалось вывезти из Киева многое из собранной им старины.

Макс приезжал на блошиный рынок затемно, часа за два до официального открытия. Цепким глазом, с точностью профессионала, он обнаруживал среди еще только раскладываемого «мусора» на прилавках разовых торговцев ценные предметы и умудрялся скупать их за бесценок. Он делился со мной опытом и познакомил с «русскими» на блошином рынке. Мы много общались, и я бывал у него дома. В ответ я свел его с некоторыми из своих новых мюнхенских знакомых, которые нашли Макса остроумным.

Рассказы Макса были насыщены байками о жизни блошиного рынка. С одной из них, по-видимому любимой в репертуаре Макса, и началось наше знакомство. Увидев, что я с интересом рассматриваю старинные часы, он высказал предположение, что я понимаю толк в часах, и, не дожидаясь моей реакции на его комплимент, рассказал такую историю.

Как-то ранним утром он углядел в сумерках на прилавке старушки редкую вазу. По привычке, не желая обнаруживать свой интерес, он стал спрашивать цены на другие предметы, в том числе на милые дамские нагрудные часики. Часики стоили пару евро, и Макс, сбив цену еще на полтинник, приобрел их, присовокупив к ним в довесок и желанную вазочку. Лишь в автобусе по дороге домой он обнаружил на циферблате «какую-то марку» «Тиссот» (Марк так и произносил – «Тиссот»), а на внутренней стороне крышки – 585-ю пробу золота. Звонок другу-часовщику в Киев прояснил ситуацию: Макс оказался владельцем редкого экземпляра часов эпохи югендстиля от лидера швейцарского часового дела, стоивших в несколько тысяч раз дороже суммы, всученной темной старушке. В автобусе по пути с блошиного рынка его попутчик Витек восхищенно протянул:

– Ну и повезло тебе, Макс!

Я внимательно слушал Макса, но его рассказы воспринимал с долей скепсиса, понимая, что театральное прошлое не могло не сказаться на содержании, форме и эффектах реальности его нарративов. С 2017 года Макс почему-то исчез с блошиного рынка, на котором мы обычно еженедельно встречались в 2014–2015 и 2016 годах. Последний раз я встретил его на другом, менее интересном рынке через неделю после смерти Манни. Макс посочувствовал и посоветовал заместить в будущей книге Манни другим покойником – Параджановым. Больше я Макса не видел и не смог до него дозвониться. О его судьбе русские коллеги не смогли мне ничего поведать.

* * *

Автобусного попутчика, восхитившегося удачной покупкой золотых швейцарских часов, Макс снисходительно звал Витьком. Витек был отставным офицером, приехавшим в Германию в 1990-х ради будущего детей. Он ежегодно ездил в Россию «снять пенсию». Пересечение границы с ценными монетами в ручной клади ему облегчало офицерское удостоверение.

Говорил он по-немецки бойко, но с открытым славянским акцентом, используя для связности речи легкоузнаваемые ударные слоги русских матерных слов. Приехав в Германию, он не знал, чем заняться. Скука привела его на блошиный рынок, и он от нечего делать решил коллекционировать русские старинные монеты. За десятилетия жизни в Баварии Витек стал опытным нумизматом, профессиональным торговцем и обладателем крупной коллекции русских монет, начиная с эпохи Петра I.

Витек общался со мной предельно осторожно, но очень охотно болтал с Наташей. Его настораживал мой интерес к смерти Манни. Он удивлялся, зачем я покупаю отдельные предметы, а не целые коробки с вещами, приобретение которых в итоге, как правило, оказывается более выгодным. В нумизматике этот принцип, во всяком случае, работает. Он с ностальгией вспоминал былые, «тучные» времена блошиного рынка и всегда жаловался, что теперь там выставлен «один мусор». Но всегда покидал его с находками в карманах. Последний раз мы с Наташей видели его на блошином рынке летом 2019 года, остановившись в Мюнхене на пару дней проездом. Витек с радостью похвастался, что дочь блестяще окончила университет и получила место по специальности с приличным жалованьем. Кажется, его планы счастливо реализовались не только в отношении нумизматики, но и в отношении будущего детей.

* * *

О третьей фигуре клиента блошиного рынка мне мало что известно. Любитель-часовщик Михаил был участником компании, с которой меня познакомил Макс. Лишь один раз мы долго вместе сидели в кафе на блошином. Позже, если наши с Михаилом маршруты на рынке случайно пересекались, мы коротко перекидывались новостями или ограничивались приветствиями. После того как я во время одной из таких беглых встреч сообщил Михаилу о смерти Манни, тот стал, как мне показалось, меня избегать. Видимо, мой интерес к жизни и смерти на блошином рынке показался ему подозрительным покушением на правила анонимного общения, которые время от времени нарушают только налоговые и полицейские чиновники.

Из той единственной долгой встречи за длинным столом рыночного пивного сада меня сильно впечатлили два факта, услышанные от Михаила. Во-первых, он обладает нюхом, позволяющим ему буквально по запаху, потерев пальцами и поднеся к носу, выискивать золотые и серебряные украшения без пробы в коробках с дешевой бижутерией или ювелирным ломом. Старинные геммы из камня и ракушки он отличает от современных пластиковых, пробуя их на зуб. Во-вторых, он признался, что блошиный рынок стал спасением в обретении смысла жизни для многих соотечественников, оказавшихся за границей. По его наблюдению, из круга людей, эмигрировавших одновременно с ним, все выжившие были здесь, на барахолке. Остальные спились или умерли.

Этот тезис Михаила показался мне весьма симптоматичным. Блошиный рынок выполняет важные социальные функции и компенсирует дефицит социальной укорененности, коммуникации и материальных средств. В жизни эмигранта, оторванного от привычной среды и культуры, барахолка может обрести экзистенциальное значение. Блошиный рынок превращается для части русских за границей в своеобразный клуб, где удовлетворяется ностальгия по безвозвратно утраченным местам и временам.

ГЛАВА 4. НА ГРАНИЦЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ

Кажется, что здесь проходит не обычная граница между двумя странами, она стремится стать границей между двумя мирами.

Йозеф Рот[605]

Значок

О том, как можно на немецком блошином рынке столкнуться с собственным советским прошлым, хотелось бы рассказать такую историю. Она началась в Челябинске зимой 1975/76 года, приключившись с впечатлительным и обидчивым подростком. Потом она затерялась в закоулках его сознания, вытесненная взрослыми проблемами. И почти 40 лет спустя, в марте 2015 года, в Мюнхене она получила неожиданное продолжение и благополучное завершение.

В феврале 1976 года моя мама, заведующая кафедрой хореографии Челябинского государственного института культуры, должна была везти своих студентов в Инсбрук «обслуживать» культурную программу для гостей зимних Олимпийских игр. Я радовался за маму и за ее предстоящую поездку из подросткового эгоизма: другой возможности раздобыть жевательную резинку и еще какую-нибудь неожиданную «заморскую» диковинку в закрытом для иностранцев Челябинске не было. Мама вовсю готовила со студентами гастрольную программу, и вдруг ее по чьему-то высокому решению от участия в этой поездке отстранили. То ли усмотрели нарушение негласного режима выезда советских граждан за рубеж – она за предыдущие два года дважды (читай: слишком часто, в два раза чаще неофициальной советской нормы середины 1970-х годов) выезжала со студентами в Польшу, то ли антисемитские настроения крепчали, но путь в Инсбрук был ей заказан. Кого-то из поехавших в Инсбрук студентов она, вероятно, попросила что-нибудь мне привезти в утешение: мол, убивается мальчонка, выручайте.

Для меня, изнывавшего в ожидании студентов из Инсбрука, время словно остановилось. Но ожидание окупилось сторицей. Я получил в подарок две рубашки из какой-то невероятной синтетики и столь же невероятного цвета – ярко-малинового и ослепительно-золотого. А кроме того – какой-то огромный, с консервную крышку от трехлитровой банки, зеленый американский значок, множество жвачек и, главное, каучукового ужа, которого можно было, свернув, зажать в кулаке, а затем, поднеся поближе к лицу намеченной жертвы, кулак разжать. Уж, извиваясь, вырывался на свободу, а жертва отпрыгивала, извиваясь от страха и отвращения. Это была рискованная шутка, эффект неожиданности которой многократно усиливался отсутствием подобных игрушек в советском торговом ассортименте. Помню, как жена замечательного историка и писателя Натана Яковлевича Эйдельмана от страха слетела с лестницы и чудом не переломала ноги в подмосковном дачном Кратове, когда ее дочка, поступавшая летом того же года вместе со мной на истфак МГУ, продемонстрировала ей моего ужа…

* * *

Моя радость по поводу новых сокровищ длилась недолго. Вернувшиеся из Австрии путешественники пришли к нам в гости рассказать о поездке. Побывать в капстране для советского человека было не меньшей экзотикой, чем для паломника XIX века добраться до Иерусалима или Мекки. Приехавший «оттуда» долго излучал свет сокровенного знания, и рассказы о поездке входили в круг его официальных и неофициальных обязательств перед согражданами. Конечно, все знали, что и как можно и нужно рассказать об «их нравах» на официальном собрании коллектива, а о чем и как – только в дружеском кругу.

Так вот, возбужденные путешественники пришли в гости к моим родителям. К рассказам я не очень прислушивался. Мой взгляд, как магнитом, притягивал лацкан кожаного пиджака ездившего вместо мамы молодого преподавателя Славы, из ее же бывших студентов. На нем красовался невиданный значок: на подбитом пушистой тканью круге с черной патиной серебрился миниатюрный, тщательно выполненный рельеф – танцующая пара в тирольском наряде с какой-то подписью под ней и датой начала ХX века.

У меня, давно приобщившегося к коллекционированию старинных монет и икон, сердце заколотилось, как у охотника, почуявшего добычу. И – упало, когда в ходе разговора выяснилось, что значок – якобы семейная реликвия – был подарен захмелевшим на дружеской попойке австрийским или немецким исполнителем народных танцев не Славе, а студенту из челябинской делегации, который вез его мне. Ушлый Слава выменял у него серебряное сокровище на унылый американский значок – консервную крышку, который мне теперь еще более опостылел.

Но все проходит. Горечь несостоявшегося маленького счастья тоже улеглась, и вся эта история благополучно забылась. И не вспомнилась бы, если бы спустя четыре десятилетия бывший подросток, а теперь солидный мужчина с безошибочными приметами возраста не встретился вновь с таким же значком – на мюнхенском блошином рынке.

* * *

Дело было так. 13 марта 2015 года, в пятницу, поеживаясь от рассветной прохлады и мистически неблагоприятной комбинации цифр и дня недели на календаре, я бродил по блошиному рынку. К тому времени у меня уже было несколько знакомых завсегдатаев-торговцев, у которых я что-то приобретал. И вот у одного из них, Луки, жгучего итальянца с пиратской внешностью, добротным товаром и бесстыдно высокими ценами, я увидел серебряный значок – танцующая пара в тирольском наряде на фоне Альп и с эдельвейсами под ногами, в нижней части значка надпись по-немецки: «С[оюз] по охр[ане] горн[ых] (народных) кост[юмов] Вюрмзейский клан, Димендорф 1910» (см. ил. 93, вкладка). Но итальянец хотел продать мне значок в комбинации с ненужной мне римской легионерской фибулой по чувствительной для моего кошелька цене, и я отказался. У другого профессионального торговца антиквариатом, цены у которого меня не устраивали, я нашел целое собрание подобных значков, среди которых оказался и с точно такой же иконографией. Но значок был медный посеребренный, цена завышенная. Я развернулся и ушел.

На следующий день, в субботу, я опять был на рынке. Подойдя к владельцу медного значка, спросил, не продан ли он, тем самым нарушив важное правило – не демонстрировать заинтересованности в покупке. Тот картинным жестом выложил значок. Но цена была названа вдвое выше пятничной. Я изумился и напомнил вчерашнюю цену. Торговец возмутился и заявил, что должен быть сумасшедшим, чтобы продавать так дешево такую вещь. Говорить больше было не о чем.

Когда я вновь заглянул к итальянцу, оказалось, что он, до того как развернуть собственный прилавок, сделал круг по рынку в поисках интересных вещей и был свидетелем моей несостоявшейся покупки медного значка. Расщедрившись, он предложил мне купить серебряный значок по цене, которую с меня накануне спрашивали за медный. Я обещал подумать. Перед уходом с рынка я вновь зашел к итальянцу. Значок приобрести я был готов, но денег у меня уже не хватало. В результате он взял с меня задатком смешную сумму и вручил значок, полагаясь на мою порядочность. Долг я доплатил через неделю.

* * *

Недолго порывшись в интернете, я выяснил, что мое приобретение – членский значок участника одного из многочисленных объединений, создававшихся в альпийской Верхней Баварии с 1880–1890-х годов с целью охраны народных костюмов и, шире, народной культуры, включая песни и танцы. В Димендорфе фольклорная организация была основана в 1910 году и принадлежала к их числу.

«Союз по охране горных народных костюмов» возник на волне формирования национализма XIX века, который проявлялся в растущем интересе к прошлому, к народной культуре, читай – в изобретении традиций[606] и культуры, которой народ следовало обучить. Не случайно в национал-социалистической Германии приветствовались подобные фольклористские объединения, пестовавшие национальную гордость и солидарность.

Владельца серебряного значка и его близких давно нет в живых. На блошиный рынок попадают вещи осиротевшие, у продавцов, как правило, к ним нет эмоциональной привязанности. Кто носил этот значок? Как он жил? Когда умер? Мелькнула ли у него мысль, что благое намерение оберегать «народные истоки» может наделать много бед, когда исчез сосед неарийского происхождения, пришла похоронка с Восточного фронта или на постое оказались солдаты, говорящие на чужом языке?..

Для меня это приобретение – предмет, наполненный многими смыслами. Помимо прочего, он символизирует выполнимость детской мечты и вселяет веру в конечное торжество справедливости. И он учит скромности и упорству: нам неведомо, куда приведут наши шаги. Но это не значит, что шагать не нужно, даже если всегда найдутся те, кто захочет нашими благими целями злоупотребить.

Даня, Боря и граница

Однажды со мной приключилась такая история. Ко мне в Челябинск приехал в гости Бернхард – мой старый друг из бывшей ГДР – с женой Идой. Мы дружили уже более 10 лет, с тех пор как я в 1981 году впервые побывал в Восточной Германии, где Бернхард был сопровождающим нашей туристической группы. Мой друг – огромный, ростом выше двух метров и весом более сотни килограммов тюрингец с жутким диалектом из местности на самой границе с Баварией. Он обладает неистребимыми чувством юмора и верой в возможность установления справедливого порядка на Земле. Встреча в Москве и Челябинской области, с которой связана эта история, состоялась в начале 1990-х. Еще года не прошло с распада СССР, в стране царил бардак, на улицах совсем недавно появились киоски с паленым алкоголем и косматые бомжи, которые казались моим гостям исконно русскими мужицкими типами.

В обстановке новой рыночной свободы всем хотелось немного подзаработать, и казалось, что это совсем просто. Бернхард прихватил по моему совету поляроид, чтобы выгодно реализовать его у нас. Но на этой операции разжиться не удалось. А брат Иды оказался более практичным и посоветовал продать в России профессиональную фотокамеру с цейсовской оптикой. Камера продалась хорошо, но что делать с рублями, было неясно. Челябинские магазины стояли пустые. Мы приехали в Москву, где у нас был последний день на экскурсии и покупки. К вечеру накануне отлета у моих друзей оставалась еще довольно крупная сумма в рублях, которая по моему легкомыслию и их неосведомленности была выложена в одном из антикварных магазинов на Старом Арбате за несколько латунных складней и крестов конца XIX века.

* * *

Лишь придя домой и увидев, как Бернхард рассовывает антиквариат по чемодану, заворачивая в штанины джинсов, я начал осознавать осложнения, которыми чревата вечерняя покупка. В международном аэропорту Шереметьево-2 при сдаче багажа – тогда таможенный контроль предшествовал регистрации билетов – опасения обернулись неприятностями. Молодой таможенный чиновник, разглядывавший на мониторе просвеченный багаж, остановил ленту багажного транспортера на чемоданах моих друзей, взял в руки их декларации и начал задавать вопросы по поводу незаполненных пунктов.

– Наркотиков нет?

– Нет.

– Пишите «нет».

– Оружия нет?

– Нет.

– Пишите. Антиквариата нет?

– Нет.

– Пишем. А теперь открываем вот этот чемодан.

Сердце у меня упало. Бернхард, кряхтя, стал расстегивать молнию. Таможенник уверенно, словно бы сам запаковывал багаж, ловкими жестами фокусника достал все до последней покупки со Старого Арбата.

Времена были новые, правила – старые, утратившие ореол незыблемого авторитета. Мне без больших уговоров разрешили забрать «контрабанду». Моим друзьям нарушение таможенных правил обошлось посадкой, вопреки их просьбе, в салон для некурящих. Заядлые курильщики и не любители летать самолетом, они провели три с половиной часа без единой сигаретной затяжки. Для меня спасенные артефакты «мелкой церковной пластики» обернулись настоящей головной болью на несколько месяцев.

После неудачных походов по инстанциям – в управление культуры, на таможню, к экспертам по оценке принадлежности моих объектов к предметам старины и искусства стало ясно, что легальных способов для вывоза бернхардовых покупок не существует. А мне через несколько месяцев предстояло отправляться в Германию. Пришлось ехать поездом с надеждой, что мой багаж не подвергнут досмотру. После успешного пересечения польско-германской границы я, чтобы снять накопившееся напряжение, отхлебнул из фляжки с самогоном долгий глоток. На сей раз я, приехав к Бернхарду, с ловкостью фокусника извлек из багажа его покупки.

* * *

Все хорошо, что хорошо кончается. Но история стресса при пересечении государственной границы на этом, как оказалось, не закончилась. Страх перед границей остался навсегда. Впрочем, он сидел во мне и раньше. И не только во мне. Граница – особое место. А советская граница – тем более. Трудно не согласиться с мнением знатока советской истории и повседневности Карла Шлёгеля, что

граница между Советским Союзом и Западом долгое время была границей между двумя мирами. Целые поколения тех, кто переходил эту границу, оставили свои наблюдения, поскольку чувствовали, что эта граница отличается от других[607].

Граница в советской пропаганде, литературе, искусстве и сознании граждан была священной и неприкосновенной. Ее переход ассоциировался с изменой. Советская детская литература, массовые песни, спектакли и кино с сюжетами из будней пограничной заставы заботились о поддержании трепета у советских граждан перед государственной границей.

Даже спустя десятилетия после краха СССР процедура пересечения границы бросает меня в жар. Когда я в 1993 году с удивительной легкостью пересек германско-швейцарскую границу в обоих направлениях – с российским паспортом без специальной швейцарской визы это было запрещено, – это приключение стоило мне многих страхов. Легкость перехода границ в Евросоюзе и сегодня притча во языцех туристов из бывшего СССР.

Парадоксальное несовпадение наших представлений о границе с реалиями европейской жизни вызывало сложные реакции и у нас с Наташей. Живя несколько месяцев в деревушке на швейцарско-германской границе, мы пересекали ее ежедневно во время велосипедных прогулок. Но в первый раз я на ней буквально споткнулся: я грохнулся с велосипеда, да так, что Наташе пришлось в течение пары недель ежедневно обрабатывать мое разбитое колено. Переезжая невидимую границу с Германией, я каждый раз затягивал поставленным голосом: «На границе тучи ходят хмуро…» А на обратном пути, проезжая вдоль местной речушки, ревел: «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки».

Как бы то ни было, неприятностей на таможне я никогда не желал – ни в 1990-х, ни сегодня. Пока сохранялась процедура обязательного заполнения таможенных деклараций, я ею не пренебрегал. Помню, с каким задором меня поймал московский таможенник, когда я выложил на транспортерную ленту досмотра подарок Натальи Сергеевны – серебряный портсигар от Овчинникова. И каково было его разочарование, когда я предъявил таможенную декларацию с внесенным туда предметом.

Но с появлением «зеленого коридора» многое изменилось. Теперь решение, заполнять или не заполнять таможенную декларацию, оказалось на совести граждан. Более того: когда пару лет назад я после долгих колебаний согласился отвезти в Мюнхен для ремонта старинные карманные золотые часы моего друга и коллеги и заполнил в Москве декларацию, ее не стали заверять штампом, поскольку часы стоили менее 12 тысяч долларов.

* * *

Как же я должен был себя вести на таможнях, вывозя из Германии и ввозя в Российскую Федерацию очевидно старинные – пусть и недорогие – предметы, да еще и без сопроводительных документов о сумме приобретения? Где взять квитанции на блошином рынке?! Я знал, что покупаю там на свой страх и риск. Мне было известно, что не только вывоз, но и ввоз – и больше всего ввоз – чреват изъятием спорных предметов. В Германии у меня ни разу не было проблем с вывозимым багажом, хотя его время от времени досматривали, о чем я уже в Челябинске обнаруживал протокол, вложенный в чемодан без повреждения замков. Я слышал от русских коллег на блошином рынке, что их поездки на бывшую родину могут сопровождаться неприятностями на таможне. Макс рассказывал о друге – водителе автофургона, который для него вывозил в Украину что-то из антиквариата. Нумизмата Витька на таможне спасали офицерские «корочки».

Меня на таможне берег счастливый случай. Почти всегда. В последние годы, правда, границу опять попытались подлатать на предмет непрозрачности для антиквариата. На это – и еще больше на коррупцию на таможне – жалуются российские и украинские антиквары и их немецкие коллеги. По российскому центральному телевидению время от времени показывают какой-нибудь репортаж о пойманном на таможне «контрабандисте», ввезшем в Россию старинную книгу. А однажды остановили в «зеленом коридоре» и меня.

* * *

В тот раз я летел из Мюнхена в Челябинск через Москву, где меня ждал Даниил, о котором читатель узнает чуть позже. У него как раз был день рождения, поэтому в Мюнхене я оформил получение багажа не в Челябинске, а в Москве, чтобы вручить новорожденному подарки. Вот тут-то меня и остановили на таможне, просканировали багаж и попросили открыть одну из сумок. В ней лежали каретные часы – тяжелый старинный дорожный будильник с выгравированным портретом Бетховена на одной боковой стенке и датой «1904» на другой. Будильник играл бетховенскую мелодию «К Элизе». Объяснить происхождение даты я не смог – она не совпадала ни с одним юбилеем года рождения или смерти композитора или создания музыкальной пьесы (год соответствовал, правда, столетию «Героической симфонии» Бетховена). Я стал убеждать таможенника, что эти часы – работа второй половины ХX века и ценности не представляют. Он, в свою очередь, заявил, что если дата на часах соответствует времени их происхождения, то он должен оставить их для экспертизы. Он посоветовал мне распаковать и предъявить другие предметы спорной датировки, забрал мой паспорт и удалился. Я стал обреченно распаковывать чемодан.

Не знаю, что произошло, но минут через двадцать, как только он вернулся с моим паспортом, кто-то из его коллег потребовал, чтобы он вернул мне документы, и куда-то с ним ушел. Я отделался легким испугом. Правда, теперь я предпочитаю не приобретать датированные предметы старины.

* * *

В общем, граница была и остается для меня стрессом. В этой связи не могу не упомянуть с благодарностью о двух друзьях, несколько раз разделявших со мной переживания, связанные с транспортировкой моего багажа с «трофеями» с блошиного рынка из Мюнхена и Ольденбурга.

Разрешите представить: Даниил, Даня, мой друг, родившийся в канун распада СССР (см. ил. 94). Его мать – Наташа, моя жена. Мы оба очень благодарны Даниилу за то, что он безоговорочно принял нашу любовь и наш брак. Более того: он испытывает ко мне сыновние чувства – и это при том, что он был почти взрослым, когда мы познакомились.

Он несколько раз приезжал ко мне, когда я жил в Германии, и мы дружно колесили на поездах, автобусах и велосипедах по городам и странам, бродили по блошиным рынкам и музеям, сиживали в пивных и кофейнях, делились сокровенным, сопереживали радостям и печалям друг друга.

Даниил – очень надежный, чуткий и верный человек, он всегда готов прийти на помощь, и он мастер на все руки. Приезжая ко мне, он не только был со мной предельно открыт, но и каждый раз устранял огрехи в моем вынужденно холостяцком хозяйстве: что-то чинил, что-то усовершенствовал, проводил профилактику велосипедов, смазывал дверные замки и петли.

Чудесные Данины умения очень пригодились и ярко проявились во время наших сборов для выезда из Германии и вывоза довольно громоздких предметов, приобретению которых я – сначала по неопытности, затем из-за охотничьей страсти – не смог противостоять. Даня сумел однажды так упаковать бельгийское зеркало в форме веера шириной более метра, что оно доехало до Челябинска в целости и сохранности. Он разобрал и упаковал двое настенных часов, которые теперь уютно тикают и звонят на разные лады в нашей квартире. Зная, как я каждый раз волнуюсь во время сборов, Даня упаковывал все, к моему успокоению, заранее.

Ил. 94. Д. С. Бредихин (р. 1991). Москва, 2021

Мы скрашивали отъезд веселым праздничным застольем и разговорами с Наташей по Skype или WhatsApp, радовались, что скоро соберемся за одним столом всей семьей, а это в последние годы, после отъезда Дани в Москву, случается, увы, не так часто, как хотелось бы. Я надеюсь, что отвечаю добром на добро, и хотел бы быть Даниилу не менее полезным, чем он был необходим мне, когда спасал меня при переходе границы. Надеюсь, такие возможности мне еще представятся.

* * *

Мой друг Борис тоже не раз навещал меня в Мюнхене и однажды специально приехал, чтобы помочь мне вернуться на родину после целого года жизни в баварской столице и самозабвенных путешествий по ее блошиным рынкам (см. ил. 95). Эти сборы тоже были веселыми, но совершенно в другом роде.

Ил. 95. Б. И. Ровный (р. 1959). Мюнхен, 2015

Боря – мой ровесник. Мы учились в одном университете и сдружились через пару лет после его окончания. Как сам он однажды выразился, «наша дружба – поздняя и без подробностей пионерского возраста»[608]. Мы сошлись стремительно быстро, как будто давно искали друг друга.

С Борисом мне всегда очень интересно. Он много знает, тонко чувствует, бесстрашно размышляет, и его формулировки хочется растаскивать на цитаты. Его фразы вроде «Изя[609], мы в большой опасности», «В этой стране невозможно одновременно зарабатывать деньги и удовлетворять собственное любопытство» или «Идеологией государства не может быть идеология бабла» давно вошли в наш общий обиход. Боря – из тех немногих референтных персон, с которыми я сверяю свои действия.

У Бориса тонкий вкус. Он любит старину, старые добротные вещи и новые машины британского и немецкого происхождения. Он с большой любовью и в едином стиле формирует свое жизненное пространство. Но к блошиному рынку он относится брезгливо и сопровождает меня в поисках сокровищ на барахолке исключительно из уважения к моей слабости.

Мы дружим больше чем полжизни, но встречаемся значительно реже, чем нам обоим хотелось бы. И оба болезненно ощущаем это. Мы много пережили вместе, и нам есть что вспомнить. Среди наших «воспоминаний на двоих» много чего не вошло в опубликованные тексты. В том числе и эта история, которую я кратко изложу.

* * *

В моей съемной квартирке в центре Мюнхена царил кавардак: был канун отъезда, в холодильнике стыла водка, а на столе ждала последняя холостяцкая трапеза. Но сборы не ладились: вещи не хотели съеживаться и компактно укладываться, багажных мест становилось все больше, сумок не хватало, определить вес упакованного багажа не получалось – сломались весы. Наконец стало ясно, что все нажитое за год вывезти не удастся. Хорошо, что накануне я договорился с администрацией принимавшей меня Исторической коллегии, что могу оставить что-то из вещей, если не получится их «эвакуировать», в здании коллегии на вилле Каульбаха на одноименной улице позади Людвигштрассе – главной представительской улицы Мюнхена.

Мы отложили то, что пойдет в подвал виллы, – все это едва можно было унести вдвоем за один раз. Апогеем хаоса стали поиски моего паспорта, который затерялся среди всего этого бедлама. Паспорт искали втроем, вместе с Наташей, командовавшей с экрана ноутбука. Наконец паспорт нашли, осталась пара выдвижных ящиков со всяким «хламом».

– Игорь, водка стынет! – взмолился Боря.

Поддавшись нетерпению моего не очень практичного друга и собственной тоске по запотевшей рюмочке, я один за другим вытряхнул ящики в мусорные мешки. (Под утро я решил все же провести ревизию мусора и нашел среди него несколько милых безделушек с блошиного рынка.)

Ранним утром следующего дня, нагруженные «барахлом», торчавшим из многочисленных кульков, которые висели на каждом из наших скрюченных пальцев, мы отправились в Историческую коллегию. Это было совсем недалеко – всего в двух кварталах от моего жилья.

– Главное – не встретить полицию и знакомых, – рассуждали мы, похожие на переезжающих бомжей или мелких квартирных воришек, возвращающихся с дела. И тут же, как назло, столкнулись нос к носу с коллегой.

Но и этот маленький момент неловкости был пережит, и покупка в аэропорту еще одного чемодана, и доплата за багаж. И вывоз барахла из подвала виллы Каульбаха, который растянулся более чем на год и стал притчей во языцех среди моих друзей в Челябинске и Мюнхене.

Спасибо за понимание работникам виллы, спасибо Боре за терпение. Теперь эта история – не более чем веселая байка из нашего совместного прошлого. Прошлого, которое внесло свою незаметную лепту в русский след на блошином рынке. Прошлого, в котором блошиный рынок оставил ощутимый след – настолько существенный, что его захотелось запечатлеть в книге.

Что мы делаем на блошином рынке?[610]

Вопрос, поставленный в заглавие рассказа, завершающего последнюю часть книги, может показаться абсурдным. Ведь авторы на протяжении всей книги постоянно рассказывают о себе на блошином рынке, о том, что их туда привело, как они себя там ведут, какие страсти переживают, чему радуются, о чем горюют, что замечают, чему не доверяют. Для читателя не новость, что мы являемся не коллекционерами, а «безыдейными» любителями-«охотниками», что мы не разыскиваем ничего определенного, а ищем сильных впечатлений, полагаемся на интуицию больше, чем на экспертное знание, надеемся на неожиданную, счастливую находку, приобретаем только то, мимо чего не в силах пройти (если позволяет кошелек). Этим мы неотличимы от многих других завсегдатаев блошиных рынков.

Кое о чем, что отличает нас от значительной части посетителей барахолок, мы уже написали в предыдущих главах. Например, о том, что мы много времени проводили на толкучке неразлучно, рука об руку, и безоговорочно поддерживали друг друга в выборе объекта для торга. Или о том, как Наташа из-за нехватки знания немецкого языка мобилизовала все компенсирующие познавательные и коммуникационные ресурсы – зрение и обоняние, жестикуляцию и мимику, улыбку и смех. О том, как ловко мы научились торговаться, через несколько страниц расскажет Наташа. В этом она психологически поднаторела больше меня. Когда же я появлялся на рынке в одиночку, я сливался с массой профессиональных торговцев, отличить от которых меня было практически невозможно.

И все же, что значит заглавный вопрос: что мы, семейная пара российских граждан, часто и подолгу бывавшие за границей, делали на блошиных рынках?

Этот вопрос можно разложить на составляющие. Какой культурный опыт мы принесли с собой из СССР/РФ на немецкие блошиные рынки – опыт, влияющий на наше поведение на европейской барахолке? Почему мы не ограничились посещениями толкучки, а решились написать об этом книгу? В какую долгую культурную традицию эти научно-литературные заметки можно вписать?

* * *

Есть несколько очевидных грузов в нашем культурном «багаже», выступающих своеобразными линзами в оптике нашего взгляда на товары немецкой барахолки. Прежде всего, это чувство брезгливости при виде предметов с нацистской символикой. Мне трудно преодолеть себя и взять их в руки. Я вырос в СССР, где советской пропаганде не удалось монополизировать толкование Великой Отечественной войны для укрепления режима. Конечно, советская литература, в том числе детская и школьная, интенсивно занималась темой войны. Бесспорно, война была в центре внимания советского массового искусства. Но главное – в каждой семье культивировалась память о потерях родных и близких. 9 Мая – не только праздник, но и день траура. Мне с детства было известно о погибших на войне еврейских и русских родственниках. На меня сильное впечатление производили волнение и слезы моих самых любимых вожатых по детству в День Победы, да и вообще при каждом рассказе о той войне. Этот след из детских и юношеских переживаний остался со мной. Коллекционирование остатков нацистской предметной среды, за пределами сугубо академического и музейного интереса, кажется мне перверсией. Я не могу избавиться от ощущения мрачной ирреальности и черного юмора, когда на берлинском блошином рынке два выходца из СССР еврейского происхождения – торговец и клиент – ведут торг об эсэсовском золотом перстне.

Из советского прошлого наверняка тянется и определенный фильтр внимания на некоторые предметы. Речь идет не об узнавании советских артефактов, а о менее очевидных особенностях культурно обусловленного взгляда (по Жаку Лакану). Мы выросли в обществе дефицита, и самые вожделенные и наименее доступные предметы, считавшиеся в Советском Союзе признаком женской роскоши – меха и дорогая кожа, – завораживают Наташу, притягивая, как магнитом, на блошином рынке. Оттуда же, из советского быта – наше удивление по поводу многих невиданных в СССР предметов быта и техники, изумление плотности антикварных товаров и оторопь, когда невзрачно одетый человек раскладывает на скромном прилавке аксессуары или украшения XVIII – XIX веков…

Наконец, наше первоначально крайне настороженное отношение к товарам и их продавцам на европейской барахолке является отголоском опыта советской и постсоветской торговли, который сегодня, как это ни прискорбно, вновь становится актуальным. Систематические столкновения с обманом и обвесом, фальсификацией и контрафактом в своем отечестве дают себя знать за его рубежами, когда низкая цена на товар вызывает подозрение, а отсутствие клейма на золотом украшении воспринимается не как свидетельство его почтенного возраста, а как возможное надувательство. В общем, мы чувствовали себя чужаками и ступали по неизведанной почве с большим недоверием и напряженной осторожностью.

* * *

Мы оказались на блошином рынке по воле случая, влекомые опасливым любопытством к старинным предметам. Проведение исследования и создание научного или литературного труда первоначально в наши планы не входили. Но по мере роста внимания к рынку подержанных вещей, по мере накопления опыта поведения и коммуникации на нем обнаружилось, что с нами обоими происходят очевидные перемены. Выяснилось, что некоторые стереотипы – например, брезгливое отношение Наташи к блошиному рынку как месту вопиющей бедности – можно демонтировать. Что при соблюдении определенных правил безопасности можно чувствовать себя на блошином рынке в своей тарелке. Что можно без горьких уроков и даже без основательного знания языка довольно быстро выяснить, доверять ли незнакомому продавцу, и тем самым ослабить судорогу тотального недоверия. Что со временем нарабатывается такая «насмотренность», благодаря которой в хорошо знакомых городах и фильмах начинаешь замечать детали, которых раньше не видел. Наконец, что сам блошиный рынок представляет собой чрезвычайно сложный и невероятно интересный феномен.

В какой-то момент возникла мысль когда-нибудь написать книгу, без запроса гранта на исследование, без договоренностей с издательством, без спешки. С этого момента наши путешествия по блошиным рынкам стали сочетать приятное с полезным, а удовольствие и работа взаимно укрепляли и поддерживали друг друга. Любовь к блошиному рынку превратила его в объект включенного наблюдения. Завсегдатаи толкучки и ее исследователи слились в нас. Мы почувствовали себя не чужаками на неизвестной территории, а следопытами на заманчивой местности.

* * *

Но что значит задумать книгу? В конечном счете это есть проявление жгучего желания поделиться собственным опытом, выступить посредником между каким-то материалом и читателем. В нашем случае этим материалом стали наблюдения за жизнедеятельностью нескольких блошиных рынков, в которой, как нам виделось все более отчетливо, проявлялись сложная конфигурация жизни и актуальные проблемы повседневности в Германии и, шире, на «Западе». А наша потенциальная публика (за пределами международного профессионального сообщества) виделась нам в России, среди тех, кто интересуется прошлым и, возможно, даже бывал на европейских барахолках, но хотел бы узнать о них больше, а может быть, никогда не был ни на зарубежных толкучках, ни вообще в Европе. Другими словами, мы решили взять на себя просветительскую миссию российских путешественников по Европе, объясняющих сложности ее устройства и «странности» зарубежной жизни отечественному читателю.

Этой миссии посвящена долгая традиция российской литературы, основателем которой более двух веков назад стал русский писатель, а затем и историк Николай Михайлович Карамзин. Его «Письма русского путешественника», опубликованные в 1791–1792 годах, положили основание жанру российских травелогов, а возможно, и всей современной русской литературе[611].

Перечень знаменитых преемников Карамзина – авторов зарубежных заметок для русского читателя бесконечен. И мы вовсе не претендуем на то, чтобы оказаться в их числе. Мы с некоторой растерянностью обнаруживаем себя в этой традиции. И нам приходится с некоторым сожалением констатировать, что знакомство россиян с «нравами заграницы» по-прежнему в значительной степени остается делом и уделом посредников. А попытки показать, насколько сложно организована жизнь за рубежами нашей страны, – тем паче. Для большинства наших сограждан «Запад» остается неизвестной территорией, незнание которой компенсируется плоскими предрассудками и враждебными образами чужаков. Снова и снова антизападные (и антирусские) стереотипы приобретают качество «самоисполняющихся пророчеств» (Р. Мертон), и нет конца этому порочному кругу, этой бесконечной «западно-восточной» истории взаимного непонимания и попыток его преодоления. Вот и мы оказались ее участниками…

Читатель наверняка заметил, что наш личный опыт, наши собственные поступки, эмоции и воспоминания – словом, наша субъективность играет в этом исследовательском проекте роль важного, если не основополагающего инструмента. Эта позиция была заявлена в качестве программы в начале книги. Она требует дополнительного разъяснения в ее конце. Определению места нашего подхода и этой книги в современном исследовательском ландшафте и посвящено заключение.

БЛОШИНЫЙ РЫНОК И PRIVATE HISTORY

ИСТОРИЯ КАК КОНЦЕПТУАЛИСТСКИЙ АРТ-ПРОЕКТ? (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ) (И. Нарский, Н. Нарская)

Есть, мне кажется, смысл в том, чтобы переключаться на предметы, в которых ничего не смыслишь: в этом случае ты получаешь возможность задавать значимые вопросы, на которые эксперты не обращали внимания.

Карло Гинзбург[612]

Художественный концептуализм и научное «скитальчество» (И. Нарский)

В 2009 году на русском языке было опубликовано собрание очерков известного голландского философа истории Франклина Анкерсмита, написанных им между 1983 и 1994 годами. В одном из них, посвященном проблемам репрезентации прошлого в трудах историков, Анкерсмит провел тонкое сравнение между современным искусством и новой культурной историей 1980-х годов. Философ сравнил традицию концептуального искусства превращать любой предмет, вплоть до писсуара, в объект искусства, начатую репрезентацией «готовых предметов» (ready-mades) Марселя Дюшана (1887–1968), и книгу об инквизиционном процессе против итальянского мельника XVI века Доменико Сканделло (Меноккио) «Сыр и черви» (1976), вышедшую из-под пера Карло Гинзбурга, одного из родоначальников современной микроистории. В итоге Анкерсмит, признавая «истинно революционный характер этого постмодернистского исследования истории»[613], вскрыл причины беспокойства и неприятия подхода итальянского историка многими коллегами по цеху:

Рассказ Гинзбурга о Меноккио есть… историографическая копия тех мазков кисти в современной живописи, которые так любят привлекать к себе внимание. ‹…› Все, что осталось, – это «куски прошлого», это сырые истории об очевидно весьма иррелевантных исторических происшествиях, от которых отказалось большинство современных историков, столь же обескураженных, как посетители музея шестьдесят лет назад, представшие перед ready-mades Дюшана[614].

* * *

Примерно в то же самое время, когда голландский исследователь теорий истории заканчивал предисловие к русскому изданию своего сборника, осенью 2008 года мой школьный одноклассник, друг детства, замечательный художник и оформитель моей недавней автобиографической книги[615] Александр Данилов, никогда не слышавший о Франклине Анкерсмите, интуитивно пришел к сходному мнению в определении жанра моего исследования. По его мнению, оно аналогично произведению концептуального искусства, в котором, как известно, форма и идея важнее содержания и материала. Как и голландский философ истории, челябинский художник использовал это сравнение в поддержку, а не ради критики историка в стиле возмущенных коллег по историческому цеху. Обычная детская фотография, сделанная в 1966 году, накануне поступления в школу, превратилась, как считал Александр, в объект необычного исследования, приведшего ко множеству интересных и неожиданных наблюдений о советской истории, ремесле историка, памяти и фотообразе.

Интуитивное замечание Александра о способности историка, подобно художнику, создавать (прошедшую) реальность вспомнилось мне несколькими месяцами позже. Я сидел с компанией екатеринбургских и пермских коллег и друзей в Нижнем Новгороде, в квартире героев моей книги о детском фото. И неожиданно одна из участниц застолья, известная исследовательница советского искусства Галина Янковская произнесла примерно такой тост:

– Смотрите, друзья, как бывает. Однажды Игорь подошел к книжному шкафу, увидел на полке за стеклом детскую фотографию – и написал о ней целую книгу. И вот теперь мы все вместе сидим здесь, за этим столом. Да здравствует фантазия исследователя!

Видимо, историк не реконструирует, а конструирует и, как любит повторять швейцарский военный историк Стиг Ферстер, исследователь прошлого, в отличие от бога, может изменить былое[616]. И если я правильно понял пафос высказывания Галины, творит он не только прошлое, но и настоящее…

* * *

Здесь полезно еще раз коснуться причины вынесения в подзаголовок формулы о недостаточной профессиональной компетенции авторов[617]. Речь идет, конечно, не о признании себя никудышными историком и социологом. Вовсе нет. Два аргумента оправдывают признание себя дилетантами. Во-первых, выбор сюжетов для данного исследования представляет собой вторжение в область, в которой мы оба не являемся специалистами. Во-вторых, в отличие от экспертов, мы не выстраиваем вертикальные иерархические отношения ни с героями книги, ни с ее читателями.

Впрочем, в моей практике это давно наработанный опыт: я в течение довольно долгого времени занимался «не своим делом» – историей фотографии, детства, слухов, запахов, эмоций, хореографии и пр. Для объяснения природы практикуемого мной ранее и вновь заявленного нами в этой книге дилетантизма необходим небольшой исторический экскурс.

Советская система благоволила организации научной карьеры, которой западные коллеги могли только позавидовать. Она позволяла стабильно и упорно, на протяжении многих лет заниматься обозримым кругом тем, не изменяя избранной проблематике и не утрачивая к ней живого интереса[618]. Такой подход ориентировал на то, чтобы копать вглубь, а не вширь, уточнять, взвешивать и перепроверять, терпеливо вплетать все новые аргументы в свое видение сюжетов, избранных в качестве исследовательской ниши, вводить в нее учеников, формировать круг единомышленников и научную школу. Я и сам шел таким путем в 1980-х – первой половине 1990-х годов, полагая, что стезя моя определена раз и навсегда, как у большинства известных мне тогда отечественных историков-современников. Верность теме отличала и моего научного руководителя Валентина Валентиновича Шелохаева, приобщившего меня к истории российского либерализма и многопартийности в поздней Российской империи и остающегося для меня непререкаемым примером и авторитетом. Этим сюжетам были посвящены мои кандидатская и докторская диссертации и полсотни первых публикаций, включая три книги.

Но когда докторская диссертация защищена через 12 лет после окончания университета, волей-неволей растеряешься. И что же дальше? С квалификационными работами было покончено, впереди предстояли самостоятельный выбор исследовательской проблематики и личная ответственность за ее реализацию. Преодолеть растерянность позволили работа и общение с немецкими коллегами и будущими друзьями в Тюбингенском университете в течение года. Я оказался среди историков, жизнь которых организована совершенно иначе. Там необходимо работать над исследовательскими проектами, под которые надо где-то добывать деньги, и не навсегда, а всего на пару лет, писать заявки для получения грантов, участвовать в конкурсах на замещение университетских должностей на ограниченное время, если ты не добился профессорского кресла.

* * *

В результате я разделил судьбу коллег с «несоветской» жизненной траекторией, которые с 1990-х годов стали все чаще встречаться среди молодых, преимущественно столичных российских историков. Выбор между уходом из профессии ради бегства от нищеты и зарабатыванием денег с помощью перехода на грантово-проектную работу в пользу профессии давался непросто и не всем оказался по зубам. Но мне известны десятки коллег, таким способом очень успешно стартовавших в России 1990-х годов[619].

Обнаружилось, что я хорошо чувствую себя в «кочевом» состоянии. Я поменял множество тем, довольно далеких друг от друга, как правило региональных, локальных или микроисторических, и опробовал различные методологические подходы, тратя на каждый проект в среднем по пять – семь лет. У такого стиля работы есть, конечно, свои бесспорные минусы. Погружение в тему, основательность знаний за три – пять лет, конечно, не идет ни в какое сравнение со знанием специалиста, который может воспользоваться привилегией разрабатывать тематическую «жилу» в течение десятилетий. Побочным негативным эффектом проектной работы является и ограниченность возможностей формировать собственную научную школу.

Другими словами, один из главных рисков, которые поджидают историка, регулярно меняющего темы исследования, – обвинение в недостаточной компетентности в той проблемной области, в которой он оказывается временным «попутчиком», то есть в дилетантизме. Я сознательно шел на такой риск в предыдущих проектах. А в этой книге дилетантизм сделан ее программой и включен в название.

* * *

Когда я написал книгу о повседневности в Гражданской войне на Урале[620], я получил много похвальных отзывов, но и был подвергнут критике за недостаточное знание литературы по теме, в частности за игнорирование американской исторической литературы[621]. Я ее действительно проигнорировал, поскольку в те годы даже не читал по-английски и мог воспользоваться только переводами на русский и немецкий языки. Тем не менее признаюсь, я тогда с непривычки обиделся – и совершенно напрасно. Критика была справедливой и предсказуемой. Да и книга в конце концов оказалась громкой и была позитивно воспринята в международном сообществе специалистов по русской революции.

Конечно, российская революция – ключевое событие в советской истории ХХ столетия, достойное изучения на протяжении целой жизни. Многие полагали, что я на этой теме и остановлюсь, и до сих пор считают меня специалистом по ней[622]. Но мне захотелось двигаться дальше. В конце концов, рассудил я, мной сделано достаточно, чтобы теперь самостоятельно решать, о чем писать книги.

У автора невероятно насыщенной рецензии на мое автобиографическое исследование[623] Ильи Кукулина в ходе чтения возникло множество ассоциаций с литературными и научными текстами, о существовании многих из которых я, каюсь, в тот момент и не подозревал. Критик справедливо заподозрил, что моя эрудиция весьма ограниченна, что не отменило его высокую оценку книги:

Возможно, Нарский не знал о части перечисленных произведений или даже ни об одном из них, но он отреагировал на нынешнюю социокультурную ситуацию аналогично тому, как это сделали Рубинштейн, Херсонский и Брускин[624].

Я признателен Илье, который поиском достойного места для моего детища попытался, как он остроумно выразился, превратить «Нарского в себе» в «Нарского для себя».

Рецензий на мою книгу о советской танцевальной самодеятельности[625] пока не появилось. Но если они появятся, я должен быть готов к критике за дилетантизм: я ведь не хореограф, не учитель танцев и не балетный критик.

* * *

Название книги о блошином рынке подчеркивает дилетантизм авторов, но это любительский подход особого рода. Оставаясь специалистами в сфере наук об обществе и культуре относительно подходов к избранной проблематике, мы обратились к теме, не будучи ни профессиональными торговцами, ни профильными коллекционерами. Правда, и те и другие в свою очередь, как выясняется, в отношении старины и обращения с прошлым на блошином рынке чаще всего сами являются самоучками, что не умаляет значения их деятельности. Остается надеяться, что многолетняя научная работа, неплохо развитая исследовательская фантазия и практический опыт пребывания на блошином рынке компенсируют дефицит основательной эрудиции в теме и что, не будучи специалистами по блошиному рынку, мы все же сможем внести посильный вклад в изучение территории приватного обращения с прошлым, пока еще мало исследованной историками.

Мне жаль, что мое «скитальчество» по «нерелевантным» темам удручает и разочаровывает моих добрых друзей из числа коллег, включая моего научного руководителя, по мнению которого я мог бы успешно решить какую-нибудь важную историческую проблему. Мне кажется, что в науке важно не только закрывать темы, но и открывать их, не только решать, но и находить проблемы, не только отвечать на вопросы, но и задавать их.

Рождение новой культурной истории и нового блошиного рынка

Во введении к этой книге мы говорили о нашей приверженности к «лирической историографии», особенностью которой является активная фигура рассказчика и «экскурсовода» по прошлому. Такой подход предполагает, что автор-историк открыто опирается на собственный субъективный опыт как главный рабочий инструмент и берет на себя всю полноту ответственности за создаваемый им рассказ. Этот подход, по нашему твердому убеждению, является логическим следствием концепта современной культурной истории. В этой связи нужно сказать несколько слов о контексте ее возникновения в 1980-х годах, важного и для появления на свет нового блошиного рынка[626].

Новую культурную историю – историю восприятия и поведения людей прошлого – позволительно рассматривать как одно из детищ нескольких совпавших явлений в самой исторической науке и за ее пределами. Начнем с внешних факторов, которые повлияли и на формирование современного потребительского поведения. В последней трети ХХ столетия в умонастроениях современного человека произошли важные мировоззренческие сдвиги. Потрясения ХX века от Первой мировой войны до краха биполярного мира в 1991 году поставили под сомнение идею универсального, линейного и благого для человечества прогресса, подорвали авторитет больших институтов – партий, профсоюзов, церкви и пр. – и спровоцировали бегство человека в частную сферу. К этому феномену относится и бум нового блошиного рынка. Одно из объяснений Лутцем Нитхаммером рождения своего проекта – устной истории в Западной Германии – может быть распространено за границы ФРГ и за пределы этого, молодого тогда исторического направления:

Люди уже не столь легковерны в отношении божьего ока или мирового духа. Становится труднее почувствовать себя на месте господ и анализировать общественные проблемы сверху, как вопросы порядка, господства и интеграции. Мы в большей степени начинаем интересоваться самими собой, происхождением собственных условий жизни, поведения, образцами толкования и возможностями действий[627].

В интеллектуальной и художественной сфере эти сомнения вызвали к жизни критику современного общества и постмодернизм. В социальных и гуманитарных науках они разрядились фейерверком многочисленных «поворотов» – «лингвистического», «нарратологического», «культурного», «когнитивного», «эпистемологического», «онтологического», «антропологического», «визуального», «эмоционального», «детского» и др.[628]

* * *

К внутрицеховым факторам рождения новой культурной истории следует в первую очередь отнести растущую неудовлетворенность историков познавательным потенциалом классических политической и социальной истории XIX – ХX веков, не уделявших внимания так называемым «маленьким людям», которые фигурировали в историописании исключительно в качестве немых статистов «великой» истории или безымянных членов абстрактных коллективов. В центре усилий многочисленных направлений историографии – микроистории, истории повседневности, опыта, памяти, эмоций, новой персональной, интеллектуальной, визуальной истории и ряда других – оказалась историзация ранее неинтересных для историков тем. В начале 1990-х годов один из основателей культурной истории в Великобритании Питер Берк, оглядываясь на пройденный путь, констатировал:

В последние тридцать лет мы получили множество замечательных исторических исследований по темам, о которых прежде даже и не думали как об исторических, – детство, смерть, безумие, климат, запахи, грязь и чистота, жесты, тело, чтение, речь и молчание. То, что прежде считалось неизменным, теперь рассматривается как культурная конструкция, подверженная вариациям во времени и пространстве[629].

Интерес к жизни и опыту «обычных людей» невозможно было реализовать без предоставления права голоса историческим персонажам, ранее анонимным и бессловесным. К историкам эта установка предъявила два требования. Первое из них – «уважительное отношение к своим героям из прошлого, с которыми историк ведет равноправный диалог без примесей патерналистской назидательности»[630]. Второе – ураганное расширение привлекаемых к исследованию источников из числа письменных, устных и невербальных свидетельств, которые могли бы позволить «разговорить» молчаливое большинство «простых людей». Именно в этой связи среди источников, привлекших интенсивный интерес историков, наряду с письменными «эго-документами», оказались интервью, изображения и вещи в качестве следов не только деятельности, но и чувственного восприятия, визуальных и телесных привычек, эмоционального режима, памяти и опыта людей из прошлого.

Культурная история оказалась отмеченной рядом характерных признаков. Среди них интерес к ранее маргинальным социальным группам (женщинам, детям, национальным и сексуальным меньшинствам и др.). К особенностям культурной истории относят также обращение к невостребованным ранее темам и постановку проблем, лежащих вне фарватера великих исторических событий и процессов. Для нее типично превращение ненадежных с точки зрения классической исторической науки источников вроде высказываний итальянского мельника-самоучки в протоколе инквизиторского допроса, слухов, частного фото, нижнего белья или унитаза в серьезные свидетельства. Кроме того, культурная история, как отмечено выше, заявила о новой этике отношения к своим героям (и читателям). Все это делает занятие культурной историей похожим на концептуальное искусство и для философа науки, и для современного художника, да и для самих историков, практикующих культурную историю сегодня.

* * *

С этой точки зрения предложенная читателю книга очень напоминает концептуалистский арт-проект. В центре рассмотрения в ней – блошиный рынок, место, вызывающее у многих понятное чувство брезгливости как место нечистое. Ведь на нем циркулируют вышедшие из употребления вещи, которые зачастую принадлежали умершим людям. А сама деятельность блошиного рынка лежит в «серой зоне» не вполне прозрачных торговых операций. Вопросы о происхождении товаров, о наличии лицензий на торговую деятельность и об аккуратности в уплате торговцами налогов посетитель рынка оставляет за его территорией, на совести его обитателей и полицейских и налоговых чиновников, появление которых вызывает у продавцов нездоровую суету.

Среди героев книги – совершенно обычные люди. Это наши родные и близкие, люди, не совершившие никаких великих поступков, кроме одного – из перспективы каждого из обоих соавторов, самого главного: они стали референтными фигурами, на которых мы ориентируемся и по которым сверяем свои действия. Это, далее, друзья и коллеги; некоторых из них, к сожалению, больше нет в живых. С ними нас связывают общее прошлое и настоящее, теплые воспоминания и сильные переживания. Важную группу героев книги образуют новые знакомые и друзья, приобретенные на блошином рынке. Зачастую эти люди пришли на барахолку в середине жизни, под давлением неблагоприятных обстоятельств. Они симпатичны нам здоровым отношением к жизни и чувством юмора, интересом к старым вещам и знаниями в области антиквариата и жизнедеятельности блошиного рынка. У них мы многому научились. Наше доброе отношение к ним не отменяет даже разность в политических взглядах.

Особое место среди героев книги принадлежит Манфреду Германну Вальтеру. Первоначально Манни являлся лишь одним из знакомых торговцев с блошиного рынка. По мере работы над проектом он стал представляться все более типичным – и потому все более понятным – его представителем. И все же образ Манни и память о нем особенно дороги. Он одновременно принадлежит ко всем трем категориям наших героев. Манни – не только один из друзей, найденных на блошином рынке, но и один из «значимых других», а также потенциальный и, к сожалению, преждевременно ушедший из жизни коллега и соавтор. Знакомство с ним и его смерть послужили серьезными импульсами для написания книги.

* * *

Книга построена на рассказах о старых вещах, причем большинство из описанных в ней предметов не могут претендовать на музейный статус. Рассказанные о них истории Франклин Анкерсмит лет сорок назад по праву мог бы из перспективы многих тогдашних коллег по историческому цеху снисходительно охарактеризовать как «куски прошлого» в буквальном смысле слова, как «сырые истории» о «весьма иррелевантных исторических происшествиях». Некоторые описанные здесь предметы имеют косвенное отношение к крупным историческим событиям – войнам и революциям XIX – ХX веков, но они не были созданы большими мастерами, не принадлежали великим людям, не были участниками крупных исторических событий. Они – не более чем следы обычных людей в давно прошедшей повседневной жизни.

Несмотря на невысокий социальный статус рынка подержанных вещей и героев этой книги – людей и предметов, так или иначе связанных с ним, – вызывает удивление, что блошиный рынок до сих пор не стал самостоятельным объектом изучения историков, и прежде всего поборников публичной истории, исследователей коллективной памяти, повседневности и культурных практик. Ведь рынок бывших в употреблении вещей можно рассматривать как своеобразный барометр состояния общества. Он может, подобно барахолке для бедных XIX – первой половины ХX века, выступать инструментом пополнения или экономии скудного семейного бюджета. Толкучка может также служить «санации» домашнего интерьера от вещей устаревших, вышедших из моды. Она помогает избавиться от предметов обстановки и утвари, осложняющих переезд на новое место жительства, тормозящих продажу унаследованной недвижимости, мешающих расстаться с обременительными воспоминаниями. Современный блошиный рынок может в большей степени быть местом коммуникации, ставшей затруднительной в мегаполисах в связи с сегментацией повседневной жизни и герметичным отделением друг от друга пространств жилья, работы, потребления и транспорта. Рынок старых вещей является местом циркуляции предметов старины и удовлетворяет интересы профильных коллекционеров и «безыдейных», в терминологии Владимира Солоухина, собирателей. В последние десятилетия ХX века вторичный рынок стал местом креативных практик в области моды, превратившись из рынка для бедных в модное место для представителей среднего класса.

* * *

Следовательно, изучение блошиного рынка связано с широким комплексом тем, значимых не только для экономистов, социологов, антропологов и психологов, но и для историков. К таким темам относятся, например, потребление и бедность, коммуникация и одиночество, вкусы и мода, поколенческие разрывы, ностальгия и непрофессиональное, приватное обращение с прошлым из близкой, тактильной и эмоционально окрашенной перспективы в современном обществе в целом и в мегаполисе в особенности. Исследование рынка подержанных вещей позволяет соединить проблемы, рассматриваемые обычно порознь, и тем самым продвинуться в их решении.

Синхронный сравнительный анализ развития блошиных рынков в разных странах и их диахронное изучение в одной стране позволяют с нового ракурса увидеть известные проблемы или открыть новые сюжеты для исторического исследования. Блошиный рынок в Германии может, например, стать объектом изучения сложностей в обращении с нацистским прошлым, а состояние российского блошиного рынка – многое рассказать о деформированной в советское время материальной среде.

Изучая современный блошиный рынок, можно выйти на проблему динамики уровня жизни и развития международного трансфера предметов старины. Так, немецкие блошиные рынки в 1990-х годах выиграли от крушения социалистической системы и открытия внутренних границ Евросоюза. Тогда антиквариат различного, в том числе сомнительного, происхождения, ранее запрещенный к вывозу из стран Восточной Европы, а отчасти и от соседей с Запада (например, антикварная бронза из Франции), беспрепятственно хлынул через границу, встретившись с ростом интереса к старине среди западных немцев с крепкой покупательной способностью.

Блошиный рынок в Германии второго десятилетия XXI века также изменился под влиянием внутренних проблем и международных отношений. Понижение уровня жизни западных немцев после введения евро, насыщение коллекций или уход из жизни поколения собирателей 1970–1990-х годов, наводнение рынка антиквариата подделками с Востока, приход на рынок новых торговцев и покупателей из Азии и Африки сделали свое дело. Сегодня старожилы блошиных рынков мечтательно вспоминают о прежних временах и снисходительно называют нынешний товарный ассортимент блошиных рынков «мусором».

Однако по здравом размышлении представляется, что перемены на современном блошином рынке, пожалуй, не следует оценивать чрезмерно пессимистично, как не стоит прогнозировать его истощение и гибель в ближайшие годы, в том числе вследствие новой вирусологической реальности. Расцвет онлайн-аукционов, триумф телепередач и антикварных (интернет-)галерей, скопировавших модель блошиного рынка, свидетельствуют скорее об обратном.

Ниша историка на блошином рынке

Перечисленные выше проблемы, связанные с деятельностью блошиного рынка, в первую очередь и раньше других ученых стали привлекать экономистов и социологов. И неудивительно: необходимость рассматривать движение товаров и человеческую коммуникацию с помощью инструментария политэкономии и социологии лежит на поверхности. Даже антропологи не сразу заметили потенциал изучения традиций и культуры на материале блошиного рынка, который воспринимался в 1980-х как явление очень молодое[631].

Так есть ли «на блошином рынке» у историка самостоятельное место, на котором ему не нужно «отнимать хлеб» у представителей других наук об обществе и культуре? Может ли рынок подержанных вещей претендовать на статус самостоятельного объекта исторического исследования, а не проходного сюжета при исследовании повседневности? Суммируя рассказанное в этой книге, на оба вопроса можно с известной долей осторожности ответить утвердительно. Блошиный рынок второй половины ХХ столетия мобилизовал домодерный пафос критики капитализма в собственную идеологию, сделав его знаменем консервативной тоски и постмодерной ностальгии по «доброму старому времени». Это ностальгия по ремесленному, штучному производству вручную из качественных материалов, по торгу и коммуникации лицом к лицу[632], по спонтанному и открытому общению, по близости к «первозданной» природе. В этом смысле сама концепция современного блошиного рынка является идеологией альтернативного обращения с прошлым.

Но не только институциональная история блошиного рынка, но и коммуникация людей друг с другом и со старыми предметами дают пищу для изучения обращения с прошлым из перспективы историка. Общение на блошином рынке позволительно описать не только в категориях политэкономии и социологии, но и антропологии и истории. Ведь оно воспроизводит трехзвенный механизм функционирования традиции: «наследование от предшественников – обихаживание в настоящем – передача по наследству более молодым людям»[633]. Современный интерес и уважение к старым вещам «с атмосферой», воплощая тенденцию не к обеднению, а к благосостоянию, наделяет повседневные предметы из прошлого особым статусом. Они превращаются в украшения интерьера, сувениры, места памяти о семейном прошлом, в исторические документы и коллекционные раритеты[634]. Вещь как повод для ностальгии, и, конечно, не только по социалистической эпохе[635], становится важным источником для изучения другого, неофициального и непрофессионального обращения «обычных» людей с прошлым.

* * *

Казалось бы, блошиный рынок неизбежно должен стать одним из канонических объектов публичной истории, изучающей обращение к прошлому со стороны непрофессионалов или для аудитории непрофессионалов. Однако этого до сих пор не случилось. Блошиный рынок, как правило, не только не превратился в специальный объект Public History, но и не упоминается в программных и обзорных работах о публичной истории[636].

Причина такого невнимания в историческом цехе к барахолке коренится, видимо, не столько в ее недооценке как объекта исследования, сколько в дефиците публичного компонента на блошином рынке. Настаивание на публичности барахолки чревато искажением взгляда на него сквозь оптику публичной истории. Социологический концепт толкучки как «приватной общественности» наглядно иллюстрирует это утверждение.

Тезис о том, что на блошином рынке размывается граница между частным и общественным, между отдыхом и работой, между хобби и профессией, не подлежит сомнению. Блошиный рынок позволительно рассматривать как однодневную, случайную и непрерывно меняющуюся музейную экспозицию, позволяющую публике заглянуть в быт и даже интимную сферу прошедших эпох. Но характерный для социологического подхода перекос в сторону публичных и внеисторических компонентов этого феномена неоправданно уравнивает его с такими явлениями «приватной общественности», как работа на огороде, содержание аквариумных рыбок или посещение цирка[637]. Концепт «приватной общественности» недооценивает частную составляющую в поведении акторов на блошином рынке и специфику недоступного в музее тактильного и эмоционально выраженного обращения с прошлым. Особость этого прошлого в том, что оно может взволновать, к нему можно прикоснуться, его можно присвоить в буквальном, рыночном смысле слова.

* * *

Действительно, само публичное пространство блошиного рынка является лишь видимой «сценой» большого и сложно организованного «театра». На этой «сцене» разворачивается лишь краткая, сиюминутная фаза активности человека на толкучке. Товары прибывают на барахолку из приватных, закрытых для публики пространств – частных интерьеров, подвалов и чердаков. А покупатели, будь то профессиональные коллекционеры или любители, желающие украсить домашний интерьер, чаще всего посещают блошиный рынок, чтобы приобретенное вновь приватизировать и прекратить краткосрочное выставление вещи на всеобщее обозрение.

Даже тогда, когда коллекционер с гордостью показывает свою находку членам клубного сообщества, а домохозяйка, сияя, демонстрирует гостям получивший вторую жизнь предмет интерьера, речь идет о допущении избранных в приватную сферу. Публичная сцена блошиного рынка начинается и заканчивается приватно. Она хронологически и пространственно обрамлена частными кулисами.

Блошиный рынок кажется публичным феноменом до тех пор, пока он рассматривается как территория, или нейтральный «контейнер», в котором свободно перемещаются люди, вещи, деньги. Если же посмотреть на него сквозь оптику «пространственного поворота» и анализировать не как топографически ограниченную территорию, а как конструируемое пространство, то картина принципиально изменится. В таком случае, если использовать конструктивистский подход к пространству экономиста Дитера Лэппле, блошиный рынок охватит не только социальные объекты, материальные артефакты и самих людей. Пространство рынка подержанных вещей обнимет все, что его создает, поддерживает и трансформирует: властные отношения, правила и нормы, человеческую практику, символическое кодирование пространства, его репрезентацию и восприятие[638]. В таком случае очень многое в феномене блошиного рынка окажется в «серой», потаенной, приватной сфере.

* * *

В этой связи напрашивается дополнение Public History программой, рабочим названием которой пока пусть будет Private History. Ее разработка еще предстоит, и мы даже не уверены, что будем в числе ее авторов. Но некоторые ее пункты лежат на поверхности и просятся для импрессионистского изображения. «Приватная история» как способ расширения «публичной истории» или, возможно, даже как ее альтернатива при изучении некоторых феноменов обращения с прошлым может оказаться полезной не только для корректного изучения рынка бывших в употреблении вещей. Действительно, этот концепт может оказать пользу тому, кто захочет обратить больше внимания на работу с прошлым в частной, прежде всего семейной сфере, за закрытыми дверями семейного праздника, рассказа внукам на сон грядущий, комментария к семейному альбому.

Особенно важно внимательно присмотреться к трансформации картины приватной коммуникации с прошлым при ее выводе в публичный дискурс. Что меняется в практикуемом в частной сфере дискурсе о прошлом при его выставлении напоказ? Рассказывают ли, например, участники немецкой передачи «Наличные за раритет» о выставленных на продажу предметах из семейного наследия так же и то же, что во время доверительной беседы в кругу близких, без посторонних глаз и ушей? Эту проблему много лет назад сформулировала исследовательница семейной памяти Марианна Хирш:

Одной из основных характеристик семейного взгляда является то, что он осуществляется внутри закрытого круга. Что произойдет, если этот круг расширится, вобрав в себя других зрителей и читателей? ‹…› Какое отношение мои читатели имеют к образам моей семьи? Как найти тот взгляд, который будет посредником между оберегаемым кругом семьи и публичностью научного анализа? Какова этика и политика такого «выставления напоказ», такого публичного чтения образов, которые обрели свой смысл в сфере частного и личного?[639]

* * *

Но приватное обращение к прошлому не ограничивается семейным интерьером. Оно может скрываться от посторонних глаз по причине незаконности. Приведу лишь один пример. Историки отдали на откуп авторам детективных романов и фильмов, вплоть до детских комиксов (вспомним истории Эрже про Тинтина), историю преступлений вокруг произведений искусства и музейных ценностей[640]. Покушения на государственные и частные коллекции и исчезновение украденного в тайниках частных заказчиков имеют прямое отношение не только к крупным коммерческим проектам, но и к нелегальным формам работы с прошлым. Блошиный рынок представляет собой лишь одно из средоточий полулегальных и нелегальных практик, к которым относятся и места встреч коллекционеров, и антикварный бизнес, и операции по международному трансферу антиквариата, и активность поисковиков и «черных копателей», и другие пространства и институции.

Конечно, возможности изучения таких кейсов часто ограничены непростым доступом к необходимым источникам. Но их исследование историками, как и специалистами в сфере критических исследований наследия, может расширить и обогатить многообразную картину обращения непрофессионалов с прошлым[641]. Да и сама устойчивость сюжета о незаконных операциях с предметами старины в художественной литературе и кинофильмах заслуживает внимания исследователя незаметных, незамеченных, приватных историй.

Концепт Private History мог бы предложить заглянуть за авансцену публичной истории и обратить более пристальное внимание на потаенное, по разным соображениям, приватное измерение прошлого, памяти о нем и обращения с ним. Потенциал «приватной истории» пока сложно оценить. Возможно, он окажется мизерным. Но не исключено, что он таит возможности, пока недооцененные.

* * *

Помимо (пере)открытия новых тематических полей историческое исследование блошиного рынка может стать полигоном для (пере)проверки инструментария современной историографии, ставшего темой дискуссий в последние десятилетия. В первую очередь напрашивается вопрос о различиях в сходной, казалось бы, работе с предметами из прошлого музейных работников, коллекционеров или антикваров, с одной стороны, и историков-исследователей – с другой. Ведь и для тех и для других главной исследовательской добродетелью является выяснение исторического контекста – в данном случае места, времени создания, заказчика, производителя, потребителя предмета.

Кажется, здесь вполне уместно сравнение деятельности коллекционеров и историков с целеполаганием, соответственно, искусствоведов и историков искусства, предложенное историком визуальности Берндом Рёком. Проблема социального окружения искусства, впервые поставленная искусствоведами, является центральной и для историков. Но если искусствоведы пытались выяснить, что же социальные условия создания художественного произведения могут рассказать о нем, то историки культуры подошли к проблеме с прямо противоположной стороны: «Историческое исследование развернет такие подходы и спросит, что можно узнать из произведения искусства о его мире»[642]. Атрибуция предмета в руках историка перестает быть самоцелью и превращается в инструмент исследования эпохи.

Есть немало и других вопросов на стыке теории и практики обращения с вещами из перспективы историка. Как меняется соотношение понятий «описание», «интерпретация», «репрезентация», когда предметом анализа является не текст о прошлом, а рассказ о конкретной вещи, которую можно потрогать и повертеть в руках? Как старинная вещь становится репрезентацией прошлого не в музее, а на прилавке старьевщика и антиквара, в витрине коллекционера, в интерьере любителя? Как формируется и обретает статус традиции рассказ о предмете из прошлого, превращающегося в семейном антураже из тривиальной безделушки в место памяти? Как старые и старинные вещи задают правила обращения с ними и сопротивляются интерпретации их владельцем? Эти и многие другие вопросы могут апробироваться историком на основе полевого исследования на блошином рынке.

* * *

В завершение мы должны подчеркнуть: эта книга призвана лишь приоткрыть для историков возможности изучения блошиного рынка как исследовательского «Клондайка» (Елена Осокина). Она является скорее заявкой на исследование, чем завершенным исследованием – не случайно в тексте часто встречаются оговорки, что тот или иной материал пока не найден, тот или иной вопрос пока остается без ответа.

Эта работа писалась не для того, чтобы «застолбить» за собой исследовательский «участок» и не пускать на него «непрошеных гостей». Напротив, мы будем рады, если эскизы сюжетов, представленные здесь, вдохновят читателя из числа начинающих или опытных ученых на самостоятельный дальнейший поиск. Им мы желаем успехов в этом путешествии, которое обещает быть увлекательным.

Однако сверхзадача книги состоит в том, чтобы в ходе ее чтения читатель осознал, что он в повседневной жизни окружен прошлым, в любой момент – без надобности в машине времени – открытым для путешествия. Потому что каждый из нас, чаще всего сам того не подозревая, погружен в историю и сам является ее продуктом. Нам, авторам, хотелось бы, чтобы книга помогла читателю задуматься о том, что прошлое видно только из сегодняшнего дня. Более того, оно возникает исключительно благодаря нынешнему интересу к нему и, следовательно, меняется вместе с нами и зависит от нас с вами. Не следует отдавать его в монопольное владение политикам для решения их актуальных задач, направленных в конечном счете на оправдание и укрепление своей власти.

Мы с вами так или иначе, самостоятельно и приватно контактируя с предметами из прошлого или общаясь друг с другом через рассказы о них – в семье, в художественной литературе, в исторических сериалах, на сайтах коллекционеров или на блошиных рынках, творим не только настоящее, но и прошлое, которое зависит от переменчивого настоящего. Осознанно или спонтанно мы создаем свое собственное прошлое, автономное от капризов политики и политиков, убедительное для нас самих. Мы присваиваем его, чтобы с его помощью попробовать объяснить себе, в каком сегодняшнем дне мы оказались и что нас в него привело. Это прошлое не просто принадлежит нам, оно не только позволяет нам ориентироваться в сегодняшнем дне. Оно становится частью нас (а мы – частью его), оно помогает понять нам наших предшественников и нас самих.

А отсюда напрашивается вывод: не следует поддаваться соблазну отказаться от нашего права на интерпретацию прошлого. Не нужно тешить рвение функционеров исторической политики, готовых централизованно снять с населения ответственность за неудобные страницы истории и «сверху» определять, чем оно должно гордиться. Это – поле для свободной инициативы и добровольных усилий каждого из нас. И лучше, если такая децентрализованная работа с прошлым «снизу» будет осознанной. В конце концов, сегодня ответственность за поступки наших предков (и современников) несем мы с вами, какими бы славными или постыдными, зрелыми или безответственными они нам ни представлялись.

ПОСЛЕСЛОВИЕ 1. БЛОШИНЫЙ РЫНОК, ДЕТСКИЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ, БЛАГОДАРНЫЙ ТРУД (Н. Нарская)

…дети-наблюдатели присваивают роль активного – познающего и действующего – субъекта, а взрослым оставляют роль познаваемого объекта, на который можно при желании воздействовать.

Марина Осорина[643]

В моем детстве были забавные ситуации. Родители, отправляя меня в летний пионерский лагерь, выдавали карманные деньги. И вот в деревенском магазине на целых 2 рубля я покупала сразу сорок сахарных петушков на палочке и складывала их в тумбочку. Навещая меня, мама с папой всегда оставляли деньги и интересовались, как я их трачу. И я перечисляла блокнотики, карандаши и ручки, яблочное пюре, печенье. Родители особенно веселились, когда я с гордостью объявляла, что купила сорок петушков. На закономерный вопрос о назначении такого количества сосательных конфет я отвечала, что конфеты у меня всегда под рукой, чтобы угощать девочек. Это был огромный мешок богатств, которым можно было свободно распоряжаться и радовать окружающих. Это было счастье!

В детстве накормить меня было задачей не из легких. В отношении еды я не капризничала, а просто спокойно, но твердо отказывалась от нее, обосновывая тем, что «это – не детская еда». Поэтому мое питание в детстве было семейной темой номер один. Когда мама уезжала в командировку, папа справлялся с этой задачей на «отлично». Мы ели вкусные консервы, колбасу, какие-то булки и пирожные. Можно было грызть пряники и печенье. Все это засчитывалось за обед или ужин.

Но главное – папа покупал мне торт! Торт был только мой, и папа разрешал его есть так, как мне хочется. То есть не разрезая. Это был момент переполняющего ликования. Начинала я с самого красивого центра композиции, поедая цветы, зайчиков и белочек. Далее объедалось все, что казалось привлекательным. Через несколько дней в холодильнике оставались тонкие засохшие коржи почти без остатков крема, которые нужно было не забыть выкинуть к маминому приезду. Папа, лучший на свете папа и друг, был еще и настоящим волшебником, претворявшим в жизнь детские мечты. Проблема питания в мамино отсутствие была блестяще решена: ребенок не просто ел, а находился наверху блаженства и чувствовал себя счастливым участником сказочного заговора.

* * *

Я с восхищением и улыбкой до сих пор вспоминаю такие выпадения за границы правил. Именно этот опыт свободы и детского счастья вспоминается мне, когда хочется рассказывать о блошином рынке. Прежде всего, об изобилии на нем всякой всячины – красивой и уникальной, нужной или непонятной и непрактичной. Причем все эти груды сказочных вещей доступны. Они не лежат под стеклом музейных витрин и не стоят на расстоянии, защищенные оградительным бархатным шнуром с табличкой «Руками не трогать». Их можно взять в руки, оглядеть со всех сторон, погладить, пощупать и даже понюхать. Вещи на блошином рынке доступны не только для осмотра. Их можно приобрести!

Игорь охотно поддерживал мой порыв, мое ощущение сказочного, счастливого приключения сродни возврату в детство. Он с пониманием и радостью воспринимал мое желание почувствовать себя барышней, перенесшейся на пару столетий назад. Азартный поиск странных и интересных предметов не сопровождали досада, разочарование или обида, поскольку он не наталкивался на непонимание со стороны партнера. Мы ни разу не одернули друг друга, не усомнились в правомерности интереса к той или иной вещи, не отказались обсудить ее приобретение. Безапелляционное неудовольствие разрушило бы чудо поиска сокровищ и чувство полета. Категорический отказ надолго засел бы занозой несправедливой обиды и невосполнимой потери. Напротив, радость от находки переходила в восторг. Всегда открытая возможность за незначительные деньги стать обладательницей редкой, если не уникальной вещицы превращала в моих глазах Игоря в доброго мага и чародея. С улыбкой на лице он расспрашивал продавца о происхождении и истории предмета, терпеливо выслушивал всякие небылицы, короткими фразами, понятными только нам двоим, тихо комментировал и оценивал надежность информации, помогал мне торговаться.

В свою очередь, я всегда с большим уважением относилась к действиям, интересам и выбору Игоря на блошином рынке. С шести утра до трех часов дня мы путешествовали по сказочному миру кладов. Мы выматывались, но старались внимательно прочесывать рынок ряд за рядом, прилавок за прилавком, не пропуская мелочей и откликаясь на возникающие у каждого из нас интерес и любопытство. Мое главное чувство на блошином рынке – это радость взаимопонимания и большого доверия друг другу. Наверное, это и есть чувство свободы.

* * *

Полагаю, что не только эмоциональный фон и мотивы поведения на европейской толкучке в моем случае были связаны с детскими реминисценциями. Само вживание в блошиный рынок, его восприятие, его постепенное узнавание и понимание в значительной степени проходило с опорой на детский опыт, на детское видение мира.

Как я уже писала, по стечению обстоятельств я осваивала мир блошиного рынка, как ребенок покоряет взрослую вселенную. Не имея должных знаний в области языка и культуры, в которую его забрасывает жизнь, дитя включает компенсаторные механизмы овладения им. Так было и в моем поведении на блошином рынке. Мне кажутся нелепыми действия соотечественников, которые начинают нервничать, повышать голос и чувствовать себя оскорбленными в лучших чувствах, когда за границей их не понимают по причине их незнания языка. Сквозь обилие незнакомых «взрослых» слов я продиралась с помощью внимания к интонациям, мимике, языку тела окружающих. Я набиралась терпения, внимательно слушала и смотрела.

В мою собственную коммуникативную активность на блошином рынке тоже включался, скорее всего, детский опыт. Я общалась с людьми, как говорят немцы, «руками и ногами». Дефицит слов восполнялся выражением глаз и лица, жестикуляцией, улыбкой и смехом, которым разряжалась неловкость в сбое общения. А ведь именно оно для многих на блошином рынке является вожделенной целью.

Терпение и желание быть понятым чаще всего окупалось сторицей. Продавцы начинали улыбаться и по-доброму смеяться, расспрашивать, идти навстречу в торге. Видя первые успехи моих контактов на толкучке, Игорь стал выдавать мне деньги на самостоятельные покупки. Если в первые посещения блошиных рынков мы, не уверенные в себе новички, обследовали его вместе, крепко держась за руки, то теперь мы могли на какое-то время расстаться и пролагать самостоятельные маршруты. В общении на блошином рынке я, как нигде, осознала то, о чем не раз слышала от Игоря: чтобы начать говорить на иностранном языке, нужно перестать стесняться.

И вот еще в чем тоже было нечто детское. Дети используют свою привилегию неполноценности во взрослом обществе. Им прощается многое, что считается неуместным в среде совершеннолетних граждан. Ковырять в носу, валяться на земле в чистой одежде, лазать по деревьям и заборам, бегать и прыгать так, что платье задирается, вроде бы и нехорошо, но детям все же простительно. Эта ниша дозволенности сыграла важную роль в преодолении мной брезгливости на блошином рынке.

* * *

Я с детства очень брезгливый человек. Я ценю свое личное пространство. Я тяжело переношу общественный транспорт и прочие скопления людей. Шумная школьная перемена с несущимися по коридорам школьниками, которые вот-вот собьют тебя с ног, была для меня кошмаром. Мне нужно преодолеть себя, чтобы прикоснуться к чужому человеку или чужой вещи. Поэтому представить себя на блошином рынке, да еще и в качестве покупателя, всего несколько лет назад я бы не смогла.

Постепенно, шаг за шагом преодолевать брезгливость помогало несколько обстоятельств. Прежде всего, на блошином рынке обнаружились предметы, в отношении которых любопытство пересиливало все другие чувства. По мере того как круг интересных, красивых, загадочных вещей расширялся, а их притягательная сила росла, брезгливость убывала. Хотя полностью от нее на блошином рынке избавиться не удалось – да такая задача и не ставилась. Я рада, что многие предметы до сих пор вызывают у нас обоих чувство отторжения, и мы обычно ускоряем шаг, проходя мимо коробок «ликвидаторов выморочных хозяйств» и прилавков торговцев нацистской символикой.

Важно, далее, что на блошином рынке я попала в ситуацию пассажира поезда. Меня здесь никто не знал, я была здесь столь же анонимна, как и все окружающие. Я оставила за пределами этого нового, странного пространства свой статус. В родном городе я бы не позволила себе не то что покупать, но даже гулять на барахолке.

На европейских рынках подержанных вещей ситуация облегчалась еще и тем, что среди покупателей преобладали вполне приличные люди, материально обеспеченные, судя по внешнему виду и покупательскому поведению.

Наконец, на заграничном блошином рынке я почувствовала себя девочкой, и это ощущение поддерживали окружающие, за что я им очень признательна. Мое отношение к блошиному рынку было схоже с амбивалентным отношением к так называемым детским «злачным местам» – помойкам и свалкам. Эти места, по мнению психолога детства Марины Осориной, важны ребенку по следующим причинам. Там можно без опасения наказания со стороны взрослых крушить все подряд. Приход на это маргинальное, неструктурированное «неместо» означает выпадение из будней. Свалка, подобно блошиному рынку, будит фантазию и подталкивает к поиску чуда, являясь одним из самых динамичных мест в среде, окружающей ребенка. Здесь дети ищут – и находят – все новые и новые «сокровища», а выброшенные, ломаные вещи обнаруживают все новые и новые ценные качества[644].

И Игорь, и большинство торговцев, и наши новые знакомые на мюнхенском рынке антиквариата очень бережно и терпеливо поддерживали мое любопытство и работу по демонтажу стереотипов против рынка бывших в употреблении вещей как места нечистого в прямом и переносном смысле слова.

* * *

Общеизвестно, что блошиный рынок в экономическом смысле представляет собой «серую зону». Он не является «белым», узаконенным, совершенно прозрачным сектором экономики, поскольку правила его организации и купли-продажи на нем легко обойти. Даже в отношении Манни, имевшего под рукой пухлую пачку аукционных квитанций, мы не можем быть абсолютно уверены, что он исправно уплачивал, как утверждал, налог на увеличение аукционной стоимости товара.

Вместе с тем правила, касающиеся лицензирования деятельности, оплаты места на рынке, уплаты налогов, ограничения продажи определенных товаров и цен на них, определения категорий товаров как «новых», «старых», «старинных» на блошиных рынках в Европе все же есть, поэтому рынок вторичной купли-продажи нельзя рассматривать как феномен нелегальный, «черный». Практика коммерческой деятельности на блошином рынке неизбежно полулегальная, непрозрачная, «серая». И не только она.

«Серой зоной» блошиный рынок выступает и в отношении повседневной коммуникации. Здесь посетители общаются не так, как в магазине, где безличные отношения являются нормой. На толкучке коммуникация осуществляется лицом к лицу, люди общаются как давние добрые знакомые, на «ты», торгуются, шутят, незлобиво ворчат. Но при этом почти ничего не знают друг о друге. Если они и представляются, то называют только свое имя, не обмениваются телефонами и адресами, не рассказывают о себе, своем прошлом, своей семье, не встречаются за пределами рынка. Не только торговля, но и общение между людьми остается полупрозрачным, «серым».

Множество оттенков «серого» присуще и товарной массе на блошином рынке. Хотя торговцы с удовольствием рассказывают истории продаваемых ими вещей, на все лады расхваливая свой товар, верить им на слово не стоит. Продавцы, как правило, мало что знают о том, чем торгуют, потому что одни совсем недавно сами приобрели свои товары, другие не обладают экспертными знаниями в отношении вещей, извлеченных на свет божий из подвалов и с чердаков их собственных домов.

Однажды в Базеле с нами произошел случай, который обнажил незнание продавца о своих «богатствах». Мы, еще совсем неопытные посетители блошиного рынка, допустили тактический промах. Игорь увидел на прилавке женщины средних лет симпатичную безделушку для украшения дамского столика. Поинтересовавшись ценой, он открыто удивился дешевизне, поскольку на оборотной стороне композиции из двух воробушков стояло непонятное нам клеймо. Хозяйка попросила нас подождать и ушла с объектом нашего интереса за консультацией к более компетентному соседу. Вернувшись через минуту, она повысила цену в десять раз. Этот опыт наглядно продемонстрировал нам, насколько «сер» уровень компетенции торговцев-самоучек, на которую полагаться нельзя.

Многие предметы, такие как старинные интерьерные вещи, фарфор неизвестных производителей или не имеющие пробы старые ювелирные украшения, нелегко поддаются атрибуции. Кроме того, блошиный рынок переполнен копиями и подделками картин, наручных часов, антиквариата, а также предметами, запрещенными к продаже. Могут продаваться здесь и ворованные вещи. Не рекомендуется, например, покупать на барахолке велосипед. Здесь надо держать ухо востро.

* * *

Долгий процесс преодоления брезгливости на блошином рынке и описание самого рынка как «серой зоны» имеют прямое отношение к развенчанию расхожего стереотипа о барахолке как своего рода пещере Али-Бабы с беспорядочным нагромождением несметных сокровищ с темным прошлым. Действительно, происхождение большинства товаров с возрастом на блошином рынке окутано тайной. Это создает потенциальную возможность, что несведущий торговец ошибется с оценкой товара не в свою, а в вашу пользу.

Каждый разумный продавец, выбирая между дорогостоящей экспертизой с непредсказуемым, как журавль в небе, результатом и стабильным, как синица в руке, небольшим доходом, выбирает синицу, то есть наименьший риск. Поэтому цены на блошином рынке в принципе ниже цен в антикварных магазинах и аукционных домах. По этой причине невероятные удачи на фоне неосведомленности торговца и его неготовности к риску действительно случаются, и барахолка овеяна байками о сенсационных находках, многие из которых основаны на реальных фактах. К повседневной рутине относятся удачные, или выгодные, покупки, которые немцы называют Schnäppchen (дословно «рывок», близко к воровскому «хапок»). Некоторые из таких случаев описаны в нашей книге.

И все же сравнивать блошиный рынок с разбойничьим логовом из восточной сказки или затерянной сокровищницей легендарной династии было бы неоправданным упрощением действительного положения дел. Когда наши российские знакомые заказывают нам что-нибудь «похожее» на тот или иной «трофей» нашей «охоты» на зарубежном блошином рынке, мы понимаем, насколько искажена нашими рассказами реальная картина жизни рынка подержанных вещей. Повторно найти то, что однажды было обнаружено на толкучке, чаще всего невозможно, потому что вещи приходят на рынок и исчезают с него в результате сложной комбинации случайных обстоятельств.

Далеко не каждый визит на блошиный рынок приносит удачу. Многие посещения заканчиваются ничем, как забрасывание в море невода злополучным стариком-рыбаком. Чтобы выудить золотую рыбку или, по крайней мере, не растерять надежду на удачу, нужна большая, утомительная работа, в которой задействовано множество процессов, учтена совокупность многих факторов.

* * *

Уже работа по преодолению брезгливости к вещам на блошином рынке подразумевает кропотливое воспитание вкуса, терпеливую тренировку глаза на отделение достойных внимания предметов от хлама, который на барахолке обычно преобладает. Мало-мальское повышение концентрации качественных товаров тут же замечается посетителями и оценивается как удачный, интересный, впечатляющий день. Рынки со славой небанального скопления предметов старины приобретают статус международных, на них приезжают издалека, в том числе из других стран.

Поиски на блошином рынке – это большое напряжение не только глаз, но и интеллекта и нервной системы. Не только во время поиска интересной вещи, но и после ее обнаружения нужно мобилизовать максимум концентрации, собранности, сосредоточенности. Необходимо учитывать конкуренцию других покупателей, ощущать их дыхание тебе в спину, но не позволять этому ощущению овладеть тобой и заставить совершать необдуманные покупки. Нужно попытаться с ходу адекватно оценить заинтересовавший предмет с точки зрения его атрибуции и сохранности. Это совсем не просто, поскольку порой на глаза попадается странная вещь, по поводу которой не можешь даже с уверенностью сказать, что за штука лежит или стоит перед тобой, для чего она изначально была предназначена.

К задачам поиска и идентификации ценных предметов примыкают другие, не менее важные. Когда принято решение о том, что борьба за приобретение вещи того стоит, возникает нечто сродни соревнованию или дуэли потенциального покупателя с торговцем. Нужно попытаться понять, насколько продавец, которого видишь впервые, честен с вами. Если он вызывает доверие, необходимо найти нужный подход к нему, чтобы заручиться расположением сейчас и, возможно, добрым отношением на будущее. Наконец, необходимо совладать с эмоциями, если оказалось, что найденная вещь нужна вам позарез и расстаться с ней вы не сможете, какие бы деньги с вас ни потребовали. В противном случае рынок поработит и разорит вас.

Мы с Игорем разыгрывали спектакль торга, как по нотам, сами превращаясь в игроков «серой зоны». Один, не сговариваясь, приходил на помощь второму. Если Игорь понимал, что во что бы то ни стало хочет заполучить понравившуюся вещь, я чувствовала это без слов. Я подходила с равнодушным взглядом и кислым видом и выражала легкое неудовольствие по поводу возможной покупки. Продавец, не понимая ни слова в нашем диалоге, тем не менее ясно чувствовал, что покупатель, который только что был почти в кармане, уплывает из-под носа, и начинал идти на уступки. Максимальная скидка, достигнутая моим разыгранным препятствием покупке, составляла 60 %. Учитывая, что торговец обычно без дополнительных усилий готов на скидку в 20 %, это был мой персональный рекорд, к которому Игорь относится с большим пиететом. У моего мужа нервы обычно сдавали раньше. Он выходил из игры и соглашался платить, начиная с уступки продавцом четверти первоначальной цены. С добрыми знакомыми на блошином рынке мы, конечно, не торговались.

Да, путешествие по блошиному рынку, длившееся под открытым небом до восьми часов кряду, несмотря на жару и стужу, было тяжелым трудом. Но это были усилия, приносившие большое удовольствие от обнаружения сокровища, его стремительного опознания и ловкого приобретения, часто – спасения от забвения и уничтожения.

Не меньшую радость доставляли встречи и общение с интересными людьми, знакомство с историями людей и вещей, которые те и другие рассказывали нам о себе и друг о друге. И конечно, блошиный рынок дарил нам обоим чувство счастья от осознания взаимопонимания, взаимного уважения и обоюдной поддержки в желании превратить блошиный рынок в повод вернуться в прошлое, вступить в диалог с ушедшими или постаревшими близкими и снова явственно ощутить себя детьми. Детьми, которыми, кажется, мы никогда и не переставали быть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ 2. ПРОЩАНИЕ С МАННИ И БЛОШИНЫМ РЫНКОМ (И. Нарский)

Ностальгия в сочетании с рефлексией помогает расширить горизонт ожидаемого, вспомнить о другом времени, о потенциях, не реализованных в настоящем, и попробовать подойти к истории нетелеологично.

Светлана Бойм[645]

В ночь с 19 на 20 августа 2019 года, почти через полтора года после смерти Манни, он мне приснился, чего до того дня не припомню. Мне привиделось, что мы вместе путешествуем поездом и я отдаю ему на хранение старинное кольцо, которое наяву приобрел у него за несколько дней до его смерти в марте 2018 года. По моей просьбе Манни возвращает мне кольцо, но затем оно вновь оказывается у моего спутника. На этот раз он не желает отдавать его мне, ссылаясь на денежные проблемы. Мы стоим на каком-то железнодорожном полустанке на берегу реки. Я настаиваю на возвращении кольца, говорю, что сам остался с 20 евро до конца месяца. Криво ухмыльнувшись, Манни достает из кармана десятиевровую купюру:

– Больше дать не могу, разве что тебе на водочку.

Оскорбленный в лучших чувствах, я гордо разворачиваюсь и ухожу. Из окна вагона я вижу, что Манни садится в поезд, который пойдет в противоположном направлении, причем по другому берегу реки, к которому Манни доставляет лодка без весел. Занавес.

Мы с Наташей обсудили этот странный сон, в котором переплелись советский опыт долгих дорожных передвижений, античный миф о царстве теней, доверие к спутнику и возмущение по поводу манипуляции национальными предрассудками. И пришли к очевидному выводу, что, похоже, проработка мной неожиданной травмы по поводу внезапной смерти доброго знакомого с блошиного рынка вступила в решающую стадию освобождения.

* * *

Этому разговору предшествовали многие другие, в которых мы обсуждали наш опыт посещения блошиных рынков и строили планы по реализации исследовательского проекта. И впереди были еще месяцы оживленных дебатов вокруг будущих или уже написанных текстов. В общем, работа по овладению материалом и собственными эмоциями – и, таким образом, по расставанию с Манни и по примирению с негаданной потерей и, шире, с мыслью о таящейся за каждым поворотом старухе с косой – была долгой и непростой.

Выше отмечалось, что друзья и коллеги Манни по блошиному рынку ворчали на Ники, которая особенно болезненно переживала смерть друга, за то, что та никак не хочет отпустить всю эту историю. Но и она за месяц до моего сна, в тот день, когда мы с Наташей по пути в Италию заглянули на мюнхенский блошиный рынок, заговорила о том, что в истории смерти ее друзей Манни и Дино можно поставить точку.

В тот день она удивительно дешево продала коралловое колье. В ответ на мой недоуменный взгляд по поводу назначенной ею цены она объяснила, что это украшение Манни когда-то продал Дино, распродажу товаров которого после его смерти родственники поручили Ники. Теперь она без сожаления расстается с этим колье как с местом памяти об обоих друзьях. Сама она, не будучи религиозной, была убеждена, что теперь оба наконец успокоились. Недавно, в годовщину смерти Дино, он явился ей во сне и заверил, что пришел туда, куда давно стремился.

От этого разговора на непосвященного слушателя наверняка повеяло бы мистикой, но я был посвящен, и мистика вокруг смерти Манни накрыла меня еще до того, как он умер, воплотившись в историю часов – равнодушного свидетеля и символ быстротечности и тщеты сущего.

* * *

24 февраля 2018 года, за десять дней до смерти Манни, я остановился на мюнхенском блошином рынке у прилавка странной пары: женщины в возрасте и довольно запущенного мужчины значительно моложе ее. Оба были неряшливо одеты и производили не очень приятное впечатление. Было видно, что верховодит здесь торговка, а мужчина на подхвате выполняет ее поручения.

На прилавке среди малоинтересных для меня старых предметов, в основном барочной оловянной посуды, лежали удивительные настенные часы: резьба на ореховом корпусе, черненая гравировка на латунных, со следами серебрения, циферблате и маятнике, изящные стрелки, ключ для завода – все недвусмысленно указывало на принадлежность предмета к югендстилю рубежа XIX – ХX веков (см. ил. 96, вкладка). И цена была невысока. Правда, этой суммы у меня в кармане не было. Люди подходили, приценивались, намеревались купить к концу торгового дня, уверяли друг друга, что часы долго на прилавке не задержатся.

Путь до ближайшего банкомата за искомой суммой недалек – было бы желание. Но к тому времени у меня за плечами был болезненный опыт вывоза из Германии самолетом крупных предметов, и я давно зарекся от купли крупногабаритных вещей. Это был главный аргумент против покупки. Опыта приобретения настенных часов у меня не было вовсе, и мысль о том, что часы могут быть неисправны, как-то даже не приходила мне в голову. Чтобы избежать искушения, я вскоре покинул блошиный рынок с пустыми руками. Единственным «приобретением» оказалась удачная примерка кольца у Манни, которое неделей позже я, посовещавшись с Наташей, решил купить. И все же, уходя с рынка, я ощущал странное угнетенное состояние, которое всегда безошибочно извещает меня, что я допускаю какую-то промашку.

* * *

Всю неделю до следующих выходных я промаялся, мечтая об упущенных часах. Шансы купить их неделей позже были минимальны. Несимпатичная пара никогда до того дня не торговала на этом рынке, и надежда, что она появится там вновь, была почти несбыточна. А если парочка и появится, то, скорее всего, без часов: ажиотаж вокруг них был таков, что сомневаться в том, что их уже купили, не приходилось.

В следующую пятницу пары с часами на рынке не было. Именно тогда и состоялась покупка кольца, описанная в начале книги. Кольца, ставшего наяву местом памяти о Манни, а во сне – поводом для нашего расставания. В субботу чуть свет я уже вновь был на блошином рынке.

Пара, к моему тихому ликованию, была на месте. В предрассветных сумерках прилавок окружала плотная толпа профессиональных покупателей-торговцев. Женщина была занята следовавшими друг за другом сделками. От мужчины, боясь обнаружить звенящую радость, я узнал, что часы не проданы, но лежат где-то среди других товаров в машине, стоявшей позади прилавка. Я тут же заявил, что интересуюсь часами, и попросил передать это хозяйке. Она, в свою очередь, попросила набраться терпения: мол, не до часов сейчас.

Время шло, светало. Покупатели продолжали осаждать прилавок со всех сторон. Один из них, известный мне молодой торговец, одетый как бродяга – весьма странный тип с невероятным диалектом и дефектом речи, – прилип лицом к дверному стеклу машины и вдруг спросил:

– Почем часы?

К моему счастью, продавщица его не услышала. А я тем временем тоже протиснулся к машине. Посередине заднего сиденья, поверх других вещей, лежал предмет моих тягучих мечтаний. Поэтому, когда заинтересовавшийся часами тип повторил свой вопрос, я крикнул:

– Проданы уже!

Тип поинтересовался кому и не очень поверил, что я их состоявшийся покупатель. Но продавщица подтвердила мой ответ и распорядилась, чтобы ее подручный совершил со мной сделку. Конечно, в этой ситуации о торге не могло быть и речи, и я сполна заплатил всю цену, которую при других обстоятельствах без труда понизил бы процентов на двадцать.

Со специально приобретенной под часы большой клетчатой сумкой, какими пользовались в 1990-х годах российские «челноки», я зашел попрощаться с Манни. Тот заглянул в сумку, похвалил покупку, успокоил меня по поводу весьма умеренной цены и попрощался до следующей недели. Мы обменялись крепким рукопожатием.

Больше мы не виделись.

* * *

Придя домой и водрузив часы на стену, я наконец-то мог полюбоваться добытым сокровищем. Часы были в прекрасном состоянии. Несмотря на внушительные размеры механизма, тикали они еле слышно, тише советского будильника, при этом обладали мощным мелодичным боем благодаря венскому гонгу. Часы создал один из лучших немецких производителей – фирма Kienzle, которая была основана в 1822 году и действует поныне, но под этим названием существовала только между 1897 и 1928 годами. На рубеж веков, когда, согласно заводскому номеру, было произведено мое приобретение, фабрика в Шварцвальде – в знаменитом центре часовых мастеров Германии – переживала бум и международное признание, открыв филиалы в Богемии, Милане, Париже и Лондоне[646].

Сделав серию снимков часов и часового механизма с разных ракурсов, я поделился радостью по поводу приобретения с теми, кто был посвящен и ждал итогов моей «охоты» на блошином рынке. А с Борей, когда-то «спасавшим» меня при выезде из Мюнхена, мы обменялись короткими шутливыми посланиями:

– Боря, смотри, что я нынче приобрел. Срочно вылетай, один не довезу.

– Нет, и смотреть не хочу. Открывай там свой долбаный музей часов, Изя.

Однако назавтра Боря все же заглянул в фотографии и отдал должное покупке:

– Но вещь выглядит отменно.

Боясь перекрутить пружину, в первый день я чуть-чуть подвел механизм, буквально на один оборот, а двумя днями позже, убедившись, что часы идут исправно, завел их на полный завод и хода, и боя. Поскольку механизм был установлен в деревянный корпус на полозьях, можно было, приоткрыв застекленную дверцу, выдвинуть его так, чтобы латунный молоточек боя с приклеенным войлоком не бил по гонгу и не тревожил сон. Поэтому на ночь я часы не останавливал.

Не стал я этого делать и пятью днями позже, уехав к своим бохумским друзьям Урзель и Руди. Будучи уверен, что у часов недельный завод, я очень удивился, что по моем возвращении, через восемь суток после полного завода, часы продолжали идти. Еще через четыре дня, улетая в Россию, я вынужден был остановить все еще тикающие часы и снять их со стены. (По договору найма я не мог сверлить стены и что-либо вешать на стены без разрешения хозяев – я воспользовался креплением картины, передислоцированной по этому случаю в дальний угол комнаты.) К тому моменту часы, заведенные за два дня до смерти Манни, шли уже 282 часа.

Вернувшись в Мюнхен через неполные две недели, я вновь повесил часы на стену и качнул маятник. Они пошли – и продолжали идти еще пять дней. Часы остановились через месяц с лишним после смерти Манни. Они шли на одном заводе в общей сложности 407 часов и 40 минут и остановились 10 апреля в 21:42. А почти ровно через час, в 22:40, от Алексея Береловича, мужа нашей замечательной коллеги и друга Марии Ферретти, пришло сообщение о ее кончине утром того же дня. Мистическим образом следующая смерть словно бы приняла эстафету у предыдущей.

* * *

На основании тщательной фиксации мной дат и цифр по работе часов, заносившихся в дневник в первые недели после смерти Манни, читатель может представить себе, как тяжело я переживал те времена, как зависел от магии чисел, как болезненно переживал столкновение с внезапной смертью, как трудно прощался с потенциальным другом и соавтором. Это прощание затянулось на годы и воплотилось в книге, которую держит в руках читатель. Но прощание с Манни одновременно оказалось своеобразным прощанием и с блошиным рынком, причем троекратным.

Прежде всего, в ходе исследования выяснилось, что нам с Наташей следует распрощаться с надеждой увидеть процветающий блошиный рынок, о котором мечтательно говорили старожилы, – рынок 1980–1990-х годов. Это был совершенно иной, престижный блошиный рынок для респектабельного буржуазного покупателя дорогих антикварных товаров музейного уровня по солидным ценам.

Старые куклы, которые сейчас едва ли можно продать по 50 евро, на том рынке мгновенно уходили с рук по 600–800 западногерманских марок. Барочная оловянная посуда бойко торговалась в те времена по тысяче марок за предмет, за который сейчас неохотно дают лишь 20 евро[647]. Отзвуки того рынка то и дело звучат в передаче «Наличные за редкость», когда разочарованные владельцы антиквариата, приобретенного лет тридцать назад, узнают, что сегодня они могут, если повезет, вернуть не более четверти потраченных тогда денег.

* * *

Искаженное эхо того блошиного рынка, модного у среднего класса, звучит в констатации старожилов, что рынок и товар теперь не тот, клиенты и продавцы – не те. Ностальгическое просветление и растерянность заметны на лице Бенно, когда тот сообщает, что, например, на прошлой неделе рынок был, как когда-то на N.-штрассе (имеется в виду один из самых успешных проектов гениального Джимми в Мюнхене): преобладали посетители состоятельные и знающие толк в старине, покупали много и легко, не скупясь.

На блошином рынке ходят байки не только об удивительных ценностях, уникальных находках и редком везении, но и о прошлом самого рынка. О том, например, как много можно было заработать за «базарный» день. Мюнхенские старожилы помнят, что обладатели нежданно-негаданно свалившихся на них астрономических сумм не знали, что с ними делать. Кто-то начинал ездить в Амстердам, Брюссель или Берлин за «травкой» и баловаться более серьезными наркотиками, кто-то находил развлечения поближе.

О давно закрытом, упомянутом выше блошином рынке на N.-штрассе циркулирует анекдотическая история: одного из рыночных торговцев, заглянувшего после удачного торгового дня в близлежащий бордель, пришлось выкупать оттуда, поскольку за четыре дня он умудрился выложить за «отдых» 30 тысяч немецких марок и еще остался должен заведению. Безумства нуворишей в Мюнхене 1990-х мало чем отличались от поведения их «коллег» в других мегаполисах без традиции «старых денег», накопленных и переданных по наследству несколькими поколениями. Если бы мы услышали такие истории без указания места действия, можно было бы с уверенностью предположить, что речь идет о Москве 1990-х.

Такого блошиного рынка уже не увидеть: уникальная конъюнктура прошла, рынок, как порой кажется, стремительно возвращается к статусу старой барахолки для бедных XIX – первой половины ХX века. Среди продавцов и покупателей заметно прибывает доля малоимущих иностранцев и плохо обеспеченных пенсионеров. Антикварный сектор на рынке бывших в употреблении вещей заметно съеживается. Солидные коллекционеры посещают теперь не блошиный рынок, а именитые аукционы, порой специально летая для этого в Нью-Йорк или Лондон. Молодежь все необходимое находит в интернете, на eBay.

* * *

Но проститься нам пришлось не только с блошиным рынком, навсегда оставшимся в прошлом. С рынком, знакомым нам исключительно по социологическим исследованиям 1980–2000-х годов и байкам с толкучки. Второе расставание состоялось с реальным мюнхенским блошиным рынком, к которому мы за несколько лет так привязались. Целый кусок жизни, наполненный захватывающими приключениями, удивительными историями, встречами и расставаниями с новыми людьми, после моего отъезда из Мюнхена остался позади. Причем не только в пространстве, но и во времени.

Списываясь и созваниваясь с добрыми знакомыми и друзьями, обретенными там, мы узнавали, что организация пространства и правила коммуникации переживали на блошином рынке такие же пертурбации, как и в других сферах реальной или медийной жизни в условиях пандемии коронавируса. Большую часть времени, пока мы писали книгу, мюнхенский рынок вообще был закрыт из-за локдауна. Затем он, судя по рассказам друзей, напоминал скорее не былую, возбужденную базарную толчею, а строго регламентированную санитарную зону, где доминировали обязательные маски и «социальная дистанция», нормы одновременного посещения крытых помещений и сосуды с гигиенической жидкостью на прилавках…

* * *

Было и третье прощание с блошиным рынком. В ноябре 2020 года в связи с новой волной пандемии блошиные рынки Германии закрылись. Находясь в это время в Ольденбурге, я попрощался с этим феноменом, который манил нас обоих и структурировал мой быт вдали от дома в последние годы. Прощание состоялось 1 ноября, в день работы последнего на следующие полтора года местного блошиного рынка.

Рынок был большой и оживленный. Но искры непривычного напряжения время от времени пробегали по толпе. Какой-то клиент у прилавка, к которому я, по его представлению, приблизился слишком близко, гаркнул на меня и начал возмущенно качать головой. Его агрессивное поведение спровоцировало меня на вопрос, что он тут вообще делает. Ведь, придя в толчею базарного дня, он сознательно взял на себя связанные с этим риски. Со всех сторон долетали обрывки диалогов между покупателями и продавцами, сетовавшими на то, что неизвестно, когда состоится следующий рынок и состоится ли он вообще.

Тогда-то я и принял решение сделать нам на память прощальный подарок с блошиного рынка. Действительно, кто знает, когда удастся вновь попасть на него?

* * *

Объект, подходящий для такой цели, не заставил себя долго ждать (см. ил. 97, вкладка). Французская бронзовая копия статуэтки «Con brio»[648] запечатлела работу известного скульптора и резца по слоновой кости Иоганна Филиппа Фердинанда Прайса (1882–1943)[649]. Оригинал был создан в Париже около 1925 года из бронзы и слоновой кости. Это – фигура танцовщицы в соблазнительном ориентальном наряде, грациозно балансирующей на одной ноге, раскинув, как крылья, тонкие, изящные руки. Мотив скульптуры обязан громкой славе Дягилевских балетных сезонов (1908–1929). Тогда русские балеты с декорациями и костюмами от Леона Бакста и Александра Бенуа произвели на парижанок сокрушительное впечатление. Тюрбаны с перьями из ориентальных балетов русской труппы на какое-то время стали самым модным дамским головным убором. Французскую копию внушительных размеров – высотой 41,5 сантиметра и шириной 29 сантиметров, весом 2,8 килограмма – мне удалось выторговать по весьма умеренной цене. В этой элегантной фигуре эпохи ар-деко как бы сомкнулись два исследовательских проекта – о любительской хореографии в СССР и о блошиных рынках.

Конечно, в прощании с Манни и с блошиным рынком есть некоторая доля искусственности. В отличие от настроения разрыва, которым было отмечено сновидение о расставании на железнодорожном разъезде, мы сохраняем добрую память об одном из главных героев этой книги. Амбивалентным является наше отношение к блошиному рынку. Рассудок подсказывает, что с рынком подержанных вещей происходят перемены. Пусть не столь драматичные, как утверждают пессимисты, но, скорее всего, необратимого характера. Однако эмоционально наша страсть к приключениям на барахолке еще вовсе не остыла. Понимая, что пути в прошлое нет, мы тем не менее стремимся к чуду повторения. Переживая по поводу вынужденного расставания, мы не теряем подспудно тлеющую надежду на счастливую встречу в будущем и на новые путешествия по блошиному рынку в поисках старых вещей, сильных эмоций, свежих идей и замечательных людей.

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники

Неопубликованные источники

Архив Каслинского историко-художественного музея

Ф. 1: Каслинский завод. Оп. 21.

Д. 1. Прейскурант чугунным вограночным кабинетным вещам и изделиям Каслинского завода Кыштымского горного округа. 1887.

Д. 4. Список моделей художественных вещей, имеющихся на каслинском заводе. 1950.

Д. 10. Прейскурант художественных вещей Каслинского завода. 1900 (копия).

Объединенный государственный архив Челябинской области

Ф. И-3: Челябинская городская управа. Оп. 1. Д. 661, 698, 843, 929.

Ф. Р-995: Центральный районный Совет народных депутатов города Челябинска и его исполнительный комитет. Оп. 5. Д. 38, 60, 67, 98, 176, 226, 227.

Архив авторов

Рукописные эго-документы:

Басины детки. Тетради № 1–5, 1945–1952. Рукопись из семейного архива А. С. Пухальской (фотокопия).

Пухальская А. С. Жизнь семьи Абрама Хазанова и Баси Пухальской. Рукопись из семейного архива А. С. Пухальской (копия).

Clemens R. H. Erinnerungen (фотокопия).

Интервью:

Интервью с М. Б. Корзухиной, 21.01.2005.

Интервью с супругами К., 14.04.2018, 12.05.2018, 03.06.2018.

Интервью с г-жой Л., 28.04.2018, 03.05.2018.

Интервью с г-жой Р., 04.05.2018.

Интервью с г-ном Ф., 05.05.2018.

Интервью с г-ном Б., 12.05.2018.

Интервью с г-ном К., 19.05.2018, 23.06.2018.

Интервью с г-жой Кн., 15.06.2018, 22.09.2018, 23.11.2018, 19.07.2019.

Интервью с супругами Кл., 14.10.2018, 26.03.2019.

Интервью с супругами И., 27.11.2018.

Интервью с г-жой А., 02.02.2019, 04.02.2019.

Опубликованные источники

Периодика

Нумизматика и сфрагистика (1963–1974)

Нумизматика и эпиграфика (1960–2005)

Советский коллекционер (1925–1932, 1963–1992)

Среди коллекционеров (1921–1924, 2010–2013)

Филателия СССР (1966–1991)

Das Bayerische Flohmarkt-Magazin

Flohmarkt-Revue

Rhein-Ruhr-Markt

Trädler & Sammler

Справочные и рекламные издания

А. О. Карелин. Творческое наследие нижегородского художника и фотографа. Н. Новгород: Арника, 1994.

Авторские коллекции и нагрудные знаки: Сайт о коллекционерах и для коллекционеров. http://izhig.ru/html/sayt-o-kollektsionerakh-i-dlya-kollektsionerov.php.

«Адвент» // Католическая энциклопедия. Т. 1. М., 2002. Ст. 86–87. Венская бронза: уникальные произведения мелкой пластики. https://artlot24.ru/article/venskaya-bronza-148.

Все про колекціонування на сторінках найкращих журналів // https://journals.ua/hobbies/collecting/.

Гарднеровский фарфор // Словарь «Искусство». http://colory.ru/?item= b66cfc18-7924-4c9e-b556-b281f8d58c9a&termin=f3ea4cf3-efc5-4b73-a122-2ebe6bf26a40.

Гейдова Д. и др. Большая иллюстрированная энциклопедия древностей. 2-е изд. Прага: Артия, 1982.

История / Spielzeug Welten Museum Basel. http://www.spielzeug-welten-museum-basel.ch/ru/muzei/istorija/.

История «Венской бронзы». Ч. 1: Матиас Берман. https://mosantique.ru/venskaya-bronza-u-istokov/.

История ламп Тиффани // Интернет-магазин «Лампа Тиффани». https://tiffanylampa.com/articles/istoriya-lamp-tiffani.

История названия «Венская бронза». Антикварный интернет-магазин Mosantique.ru. https://mosantique.ru/istoria-nazvania/.

История училища № 34 Копейска. Сайт города Копейска. https://kopeysk.info/istoriya-goroda/istoriya-uchilishha-34-kopejska.html.

Каслинское художественное чугунное литье: Каталог. Касли, 1976.

Кауба Карл. https://mosantique.ru/xudozhniki-venskoj-bronzy-kauba-karl/.

Кибалова Л., Гербенова О., Памарова Е. Иллюстрированная энциклопедия моды. 2-е изд. Прага: Артия, 1987.

Кольер М. eBay для чайников. 7-е изд. М.: Диалектика, 2014.

Литье Каслинского завода Кыштымского горного округа. Художественные вещи. Екатеринбург, 1913.

Литье Каслинского завода Кыштымского округа. Художественные вещи: Альбом. СПб., 1900.

Лозунг в тарелке: Агитационный фарфор 20-х годов. https://lenin.guru/lozung-v-tarelke-agitatsionnyj-farfor-20h-godov/.

М. Дмитриев. В фокусе времени. Н. Новгород: Арника, 1996.

Мануфактуры Гарднера в Вербилках (официальный сайт). http://farforverbilki.ru/about-us/history.

Маркина Л. Г. Adventskranz. Рождественский венок // Культура Германии: Лингвострановедческий словарь / Под ред. проф. Н. В. Муравлевой. М.: АСТ, 2006. С. 20–21.

Мастера венской бронзы: Терещук Петр // Антикварный интернет-магазин Mosantique.ru. https://mosantique.ru/tereshhuk-pyotr/.

Морозов С. А. Фотограф-художник Максим Дмитриев. 1858–1948. М.: Искусство, 1960.

Наволоцкая А. Город игрушки // Ведомости Законодательного Собрания Новосибирской области. 2013. 18 янв. № 3 (1247). https://ведомостинсо.рф/article/40941.

Нижегородская фотография: Город, люди, события. 1843–1917. Н. Новгород: Деком, 2006.

Нижегородский край в словаре Брокгауза и Эфрона. Н. Новгород: Нижегор. ярмарка, 2000.

О мишке Тедди замолвите слово // https://web.archive.org/web/20120130025613/ http://tragemata.com/news/o-mishke-teddi-zamolvite-slovo.html.

Подчасник бронзовый // Бульвар де Лис. http://de-lices.ru/katalog/bronza-antique/watches.html (в настоящее время ссылка недоступна).

Прошлое и настоящее Каслинского художественного литья // Каслинский завод архитектурно-художественного литья. http://kac3.ru/history/.

Русский металл: Касли. Челябинск, б. г.

Сафонова Е. А. Секреты международного аукциона eBay для русских. Домашний бизнес. М.: Вильямс, 2008.

Светильники Тиффани (Tiffany) // Светильники. https://www.o-svet.ru/blog/svetilniki-tiffany/.

Харди У. Путеводитель по стилю ар нуво. М.: Радуга, 2008.

Художники и литейщики венской бронзы // Антикварный интернет-магазин Mosantique.ru. https://mosantique.ru/fabrika-bermana/.

Чернильные приборы // Товарный словарь / Под ред. И. А. Пугачева. М.: Торгиздат, 1961. Т. IX. Стб. 532–536.

Что такое «Венская бронза»? // Антикварный салон венской бронзы. https://vienna-bronze.ru/chto-takoe-venskaya-bronza/.

Antiquitäten Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. München: Wilhelm Heine Verlag, 1976.

Brechenmacher J. K. Etymologisches Wörterbuch der deutschen Familiennamen. 2. Aufl. 2 Bde. Limburg a. d. Lahn: Starke, 1960–1963.

Callan O., Glover G., Glover C. The Thames & Hudson Dictionary of Fashion and Fashion Designers. London; N. Y.: Thames & Hudson, 2008.

Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas: Termine, Angebot, Anfahrtswege. 2. Aufl. München: Medien-Agentur Gerald Drews, 2000.

Duncan A. Art Deco Complete. London: Thames & Hudson, 2009.

Entrümpeln kann teuer werden // Merkur.de. 15.03.2020. https://www.merkur.de/leben/wohnen/haushalt-von-einem-verstorbenen-aufloesen-zr-11862432.html.

Finde deinen Markt. www.marktcom.de.

Flohmarkt. https://www.pomki.de/auf-gehts/ins-erlebnis/flohmarkt/.

Flohmarkt. https://www.stupidedia.org/stupi/Flohmarkt.

Flohmärkte & Second Hand in deiner Nähe. www.flohmarkt.de.

Fritz Bermanns «Wiener Bronzen» stellen sich vor. https://shop.wienerbronzen.at/geschichte.

Geschichte // Original Wiener Bronzen. https://shop.wienerbronzen.at/geschichte.

Gottschald M. Deutsche Namenkunde: Mit einer Einführung in die Familiennamenkunde. 6. Aufl. Berlin; N. Y.: De Gruyter, 2006.

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte Europas mit Reiseführer. Regenstauf: H. Gietl Verlag, 2006.

Haushaltsauflösung richtig planen & organisieren. https://raeumungen.at/haushaltsaufloesung-tipps-checklisten/.

Kampmann S. Geschichte der Flohmärkte. https://www.planet-wissen.de/kultur/sammeln/flohmaerkte/pwiegeschichtederflohmaerkte100.html.

Kiefer P. u. a. Das große eBay Handbuch. Düsseldorf [o. V.], 2004.

Lehmhaus J., Schmidt T. S., Welchering P. Kienzle. Bd. 1. Zürich: Füssli, 2008.

Miguel Fernando Lopez (Milo). Bronzefiguren & Skulpturenhttps. www.bronze-shop.com/miguel-fernando-lopez-milo?p=1.

Möser M. Das Trödelbuch: Die schönsten Märkte Europas. Frankfurt а. М.: Edition Abenteuer & Reisen, 1991.

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt: Was der Profi alles weiß. München: Knesebeck, 2008.

Münz S. Flohmarkt: Märkte, Menschen, Waren. Neu-Ulm: Röschen Verlag, 2004.

Murthy B. Die besten Flohmärkte in München. https://prinz.de/muenchen/artikel/116865-flohmaerkte-muenchen/.

Nouveau dictionaire de poche. Français – allemand et allemand – français. Leipzig: Babenhorst, 1812.

Oberbeil K. Kaufen und Verkaufen auf dem Flohmarkt. Düsseldorf, 1985.

Schauberger A. 11 wunderbare Flohmärkte in München, die ihr kennen solltet. https://muenchen.mitvergnuegen.com/2017/11-flohmaerkte-muenchen.

Schreiber H.-L. Hildesheimer-Rose-Besteck – so können Sie es erkennen. https://www.helpster.de/hildesheimer-rose-besteck-so-koennen-sie-es-erkennen_ 127570.

Teddybär. https://www.wissen.de/wortherkunft/teddybaer-0.

Tips & Trends für Flohmarktfans. Second-Hand-Infos aus absolut erster Hand. München: Franz Steiner Verlag, 1991.

Winkler C. Die 10 aktuell (wirklich) besten Flohmärkte in München. https://www.mucbook.de/die-10-wirklich-besten-flohmaerkte-muenchen.

Публицистика

Александр Васильев в Париже растряс блошиный рынок // НДН-инфо. 14.05.2019. https://ndn.info/citylife/stil-zhizni/26293-aleksandr-vasilev-v-parizhe-rastryas-bloshinyj-rynok.

Васильев А. Спецпроект «Моя находка» // Художественный проект «Блошиный рынок». http://www.bloxa.ru/exbr/april2005/spec-myfind/av/.

Викторов С. Гранаты, красные, как рубин, зеленые, как изумруды // Работница. 1996. № 9. С. 38–39.

Гаврилова Е. История одной фотографии. «Эра милосердия»: мечта о невозможном? http://lgbtru.com/culture/visual/3742.

Горький М. О музыке толстых // Правда. 1928. № 90. http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-80.htm.

Горький М. Речь на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 22 августа 1934 года // Правда. 1934. № 232. http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_1934_rech.shtml.

Горький М. С всероссийской выставки (Впечатления, наблюдения, наброски, сцены и т. д.). http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-76.htm.

Гранатовый браслет: подлинная история украшения, вдохновившего Куприна // Культурология. РФ. https://kulturologia.ru/blogs/040816/30756/.

Долин А. Долг Спилберга // Коммерсант. 05.06.2011. https://www.kommersant. ru/doc/1786605.

Жарова Л. Блошиный рынок в Болшеве: дешево и удобно или рассадник болезней? // В Королеве. 21.05.2019. https://korolevriamo.ru/article/bloshinyj-rynok-v-bolsheve-deshevo-i-udobno-ili-rassadnik-boleznej- 278660.

Колобаев А. Клоун Олег Попов: «Какой же я предатель?!» // Аргументы и факты. 14.06.2015. https://aif.ru/culture/person/kloun_oleg_popov_kakoy_zhe_ya_predatel.

Мельников А. П. Очерки бытовой истории Нижегородской ярмарки: Столетие Нижегородской ярмарки (1817–1917). 2-е изд. Н. Новгород: Изд-во АО «НКЦП», 1993.

Мунипов А. Цвет граната: мир Параджанова в 23 главах // Афиша. 25.02.2014. https://daily.afisha.ru/archive/vozduh/cinema/cvet-granata-mir-paradzhanova-v-23-glavah/.

Оболенцев В. На блошиный рынок у «Удельной» наступает «цивилизация»: ее инициатор – загадочный фонд инвалидов // Online812. 23.04.2015. http://www.online812.ru/2015/04/23/011/.

Параджанову исполнилось бы 97: интересные факты из жизни гения // Спутник-Грузия. https://sputnik-georgia.ru/20210109/Paradzhanovu-ispolnilos-by-97-interesnye-fakty-iz-zhizni-geniya-250570242.html.

Парфенов Л. «А давайте впишем в Конституцию березу, как русское дерево…» https://zen.yandex.ru/media/parfenov/a-davaite-vpishem-v-konstituciiu-berezu-kak-russkoe-derevo-5eb254b970671122c89da366.

Радин А. Каслинские мастера. Челябинск: Челябгиз, 1936.

Самоделова С. «Прелестен, но невыносим» // Московский комсомолец. 10.12.2004. https://www.mk.ru/editions/daily/article/2004/12/10/202071-prelesten-no-nevyinosim.html.

Сидорчик А. Глупость в короне. Как Наполеон III помог создать Германскую империю // Аргументы и факты. 19.07.2015. https://aif.ru/society/history/glupost_v_korone_kak_napoleon_iii_pomog_sozdat_germanskuyu_imperiyu.

Силина Ю. Закроется ли блошка «Левша»? // CBS-Media. 26.11.2018. https://cbsmedia.ru/v-moskve/zakroetsya-li-bloshka-levsha/.

Смирнов Д. Н. Картинки нижегородского быта XIX века. Горький: Горьк. изд-во, 1948.

Смирнов Д. Н. Очерки жизни и быта нижегородцев в начале ХX века (1900–1916 годы). Н. Новгород: Бегемот, 2001.

Стрелков Е. Нижегородские прогулки. 2-е изд. Н. Новгород: СЕНДИ, 2006.

ТВ-передача «Барахолка» (1 канал) – отзывы // Отзовик. https://otzovik.com/reviews/tv-peredacha_baraholka_1_kanal.

Adolf Hitler. Bilder aus dem Leben des Führers. Hamburg: Zigaretten und Bilderdienst Altona, 1936.

Andy Goldred. На тебе, Боже, что нам негоже. Андрей Малахов и Регина Мянник открыли на Первом канале «Барахолку». Очередная программа для пиара недозвезд // irecommend.ru, https://irecommend.ru/content/na-tebe-bozhe-chto-nam-negozhe-andrei-malakhov-i-regina-myannik-otkryli-na-pervom-kanale-bar.

Bares für Rares. https://de.wikipedia.org/wiki/Bares_für_Rares.

Burchardt R. Bares für Rares – Vom Geheimtipp zum Quotenkönig, in: Moviepilot 10.06.2017. https://www.moviepilot.de/news/bares-fur-rares-vom-geheimtipp-zum-quotenkonig-190832.

Das sind die Händler bei «Bares für Rares» – wetten, dass Sie nicht alle kennen? // Stern. 14.07.2019. https://www.stern.de/kultur/tv/bares-fuer-rares-das-sind-die-aktuellen-haendler-8773476.html.

Deschler & Sohn: Ordensschmiede der Päpste und Könige wird abgerissen, in: https://www.merkur.de/lokales/muenchen-lk/deschler-sohn-ordensschmiede-paepste-koenige-wird-abgerissen-859246.html.

Haushaltsauflösung: Worauf bei der Wohnungsauflösung im Todesfall zu achten. https://www.bestatter.de/wissen/todesfall/haushaltsaufloesung/.

Hoff H. Trödelshow «Bares für Rares»: Ritual in Reinform // DWDL.de. 17.12.2017. https://www.dwdl.de/hoffzumsonntag/64776/bares_fr_rares_das_erfolgsrezept_der_trdelshow/.

Kampmann S. Flohmärkte // Planet-Wissen. http://www.planet-wissen.de/kultur_medien/sammeln/flohmarkt/index.jsp.

Ludwig Hofmaier als Antiquitätenhändler bei Horst Lichter – Einst führte er das «Apollo» in Steinberg: «Lucky» ist wieder im Fernsehen bei «Bares für Rares». https://www.onetz.de/deutschland-und-die-welt-r/kultur-de-welt/ludwig-hofmaier-als-antiquitaetenhaendler-bei-horst-lichter-einst-fuehrte-er-das-apollo-in-steinberg-lucky-ist-wieder-im-fernsehen-bei-bares- fuer-d36250.html.

Nutt H. Vom veredelten Plunder // Frankfurter Rundschau. 17.11.17. https://www.fr.de/meinung/veredelten-plunder-11003472.html.

Olympia 1936. Bd. 1, 2. Hamburg: Zigaretten und Bilderdienst Altona, 1936.

Raab K. Der Flohmarkt von der Stange // Die Zeit. 15.06.2017. https://www.zeit.de/kultur/film/2017-06/bares-fuer-rares-horst-lichter-troedelhype/komplettansicht.

Reischock H. Oleg Popow ist der berühmteste Clown. Seit fünfzig Jahren steht er in der Manege: Herz in der Hand. https://www.berliner-zeitung.de/oleg-popow-ist-der-beruehmteste-clown-seit-fuenfzig-jahren-steht-er-in-der-manege-herz-in-der-hand-li.9010.

Thomas Gottschalk lästert über Horst Lichters Show // Kurier. 18.09.2017. https://kurier.at/stars/thomas-gottschalk-laestert-ueber-horst-lichters-show-bares-fuer-rares/286.726.453.

Weis M. «Bares für Rares»: Wer trödelt am Liebsten? // quotenmeter.de. 17.04.2018. http://www.quotenmeter.de/n/100335/.

Wie das ZDF seine Programme mit altem Trödel vollrümpelt // uebermedien.de. 05.01.2018. https://uebermedien.de/24095/wie-das-zdf-seine-programme- mit-altem-troedel-vollruempelt/.

Zur Statistik des Volksvereins // Außerordentliche Beilage zur Nr. 294 der Allg. Zeitung. 21.10.1844. S. 166.

Воспоминания

Архангельский А. Несогласный Теодор: История жизни Теодора Шанина, рассказанная им самим. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2020.

Бахрушин А. Кто что собирает: Из записной книжки А. П. Бахрушина. 2-е изд. (1-е изд. 1916) М.: Изд. В. Секачев, 2018.

Васильев А. Воспоминания коллекционера // Александр Васильев. http://vassiliev.com.ru/article/vospominaniya-kollekcionera/.

Демидова А. Тени зазеркалья. М.: Просвещение, 1993.

Достоевская А. Г. Воспоминания. М.; Л.: Гос. изд-во, 1925.

Озаровский Ю. Как собирался старый домик? (Из впечатлений коллекционера) // Столица и усадьба. 1914. № 18. С. 18–19.

Ровный Б. Неличное (Воспоминание на двоих) // Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов (К юбилею профессора И. В. Нарского) / Под ред. О. С. Нагорной и др. Челябинск: Энциклопедия, 2009. С. 14–23.

Скоропадский П. П. Воспоминания. Конец 1917 – декабрь 1918. http://www.uhlib.ru/istorija/spogadi_k_nec_1917_gruden_1918/p6.php.

Соломон (Исецкий) Г. А. Среди красных вождей: Документально-художественная литература: В 2 т. Т. 1. М.: Директ-Медиа, 2015.

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Энгаль. Воспоминания // Россика. 1941. № 42. С. 53–56.

Kahl F. Der Schatzsucher: Auf der Jagd nach Kunst und Kuriositäten. Berlin: Eden Books, 2018.

Kohl J. G. Reisen im Inneren von Russland und Polen. Dresden; Leipzig: Arnoldische Buchhandlung, 1841.

Pauritsch W. Der Auktionator. Mein Leben zwischen Trödel, Kunst und Leidenschaft. Gütersloh: Gütersloher Verlagshaus, 2018.

Ulrich J. Trotzki an der Goldküste. Ein Schweizerbürger bei der revolutionären Linken. Hamburg: VSA Verlag, 2018.

Völker-Kramer S. Wie ich zur Teddymutter wurde. Das Leben der Margarette Steiff nach ihren eigenen Aufzeichnungen. Stuttgart: Evangelischer Verlag, 1996.

Художественная литература, поэзия, шлягеры

Башлачев А. Некому березу заломати. https://reproduktor.net/aleksandr-bashlachev/nekomu-berezu-zalomati/.

Бродский И. Поклониться тени: Эссе. СПб.: Азбука-классика, 2001.

Брускин Г. Мысленно вами. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Бубеннов М. С. Белая береза: Роман. М.: Советская Россия, 1979.

Габбертон Д. Дети Елены / Пер. Л. Л. Толстого. Пг.; М.: Изд-ние Т-ва М. О. Вольф, 1915.

Габбертон Д. Еленины детки: Рассказ / Пер. Е. Ф. Железновой. СПб.: Деятель, 1912.

Гете И. В. Рейнеке-Лис / Пер. с нем. Л. Пеньковского. М.: Худож. лит., 1984.

Гранин Д. Керогаз и все другие: Ленинградский каталог. М.: Центрполиграф, 2003.

Довлатов С. Заповедник // Довлатов С. Сочинения: В 4 т. Т. 2. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Евтушенко Е. Хотят ли русские войны? // Юность. Избранное. 1955–1965 / Сост. И. Винокуров, Н. Злотников, М. Озерова. М.: Правда, 1965. С. 635–636.

Кетлинская В. К. Здравствуй, молодость! // Новый мир. 1975. № 11.

Кундера М. Занавес. СПб.: Азбука, 2014.

Макин А. Французское завещание // Иностранная литература. 1996. № 12. С. 18–127.

Малапарте К. Бал в Кремле. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019.

Маршак С. Я. Баня. https://web.archive.org/web/20100528050620/http://marshak.ouc.ru/bana.html.

Минаев Д. Д. Песни о розгах («Во поле березынька стояла…»). https://ru.wikisource.org/wiki/Песни_о_розгах_(Во_поле_березынька_стояла_ – _Минаев).

Михаил Гулько – Березки в кадках. https://music.yandex.ru/album/3686701/track/30461926.

Нагибин Ю. М. О Галиче – что помнится // Рассказ синего лягушонка. М.: Мосгорпечать, 1991.

Петровская К. Кажется Эстер. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021.

Рубинштейн Л. Целый год: Мой календарь. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Рыбаков А. Н. Кортик. М.: Детгиз, 1948.

Светлов М. Россия // Работница. 1967. № 6. С. 20.

Симонов К. Родина. https://www.culture.ru/poems/32930/rodina.

Солоухин В. А. Черные доски (Записки начинающего коллекционера) // Солоухин В. А. Зимний день. М.: Сов. писатель, 1969. С. 121–287.

Степанова М. Памяти памяти: Романс. М.: Новое издательство, 2017.

Суровый Суров не любил евреев. https://korob-kov.livejournal.com/19042.html.

Фриш М. Назову себя Гантенбайн // Фриш М. Избр. произведения: В 3 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1991.

Шендерович В. Хромой стих и другие стишки разных лет. М.: Время, 2007.

Ferra-Mikura V. Ich weiß einen Flohmarkt. Wien; München: Verlag Jungbrunnen, 1984.

Frisch M. Ich schreibe für Leser // Frisch M. Gesammelte Werke in zeitlicher Folge. Bd. 5. Frankfurt а. M.: Suhrkamp Verlag, 1998.

Habberton J. Helenas Kinderchen. Deutsch von M. Greif. Leipzig: Philipp Reclam jun., o. J.

Hacks P. Die Kindergedichte und -Dramen // Werke. Bd. 10: Der Flohmarkt. Die Sonne. König, Kasper, Krokodil. Berlin: Eulenspiegel Verlag, 2003.

Halbe-Bauer U. Margarete Steiff: «Ich gebe, was ich kann»: Ein biografischer Roman. Gießen: Brunnen-Verlag, 2007.

Hill N. S. Warum es auf dem Flohmarkt keine Flöhe gibt: 365 Andachten mit Aha-Effekt. 2010.

Kirshenbaum B. Flomärkte: Kleine Philosophie der Passion. München: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2003.

Swartz R. Wiener Flohmarktleben. Wien: Zsolnay Verlag, 2015.

Телепередачи, художественные фильмы и интернет-ресурсы

«Барахолка» (выпуски 2, 4, 5) // Первый канал. https://yandex.ru/video/preview/ 9418641228224219139; https://yandex.ru/video/preview/10526691166065151646; https://yandex.ru/video/preview/8422898118552581540.

«Визит к Минотавру» (1987, сценаристы Аркадий и Георгий Вайнеры, режиссер Эльдор Уразбаев). «Возвращение „Святого Луки“» (1970, сценаристы Владимир Кузнецов, Борис Шустров, Сергей Дерковский, режиссер Анатолий Бобровский).

«Иваново детство» (1962, сценарист и режиссер Андрей Тарковский). «Каникулы Кроша» (1980, сценарист Анатолий Рыбаков, режиссер Григорий Аронов).

«Колье Шарлотты» (1984, авторы сценария Артур Макаров, Анатолий Ромов, режиссер Евгений Татарский).

«Кража» (1970, авторы сценария Алексей Нагорный, Гелий Рябов, режиссер Александр Гордон).

«Ларец Марии Медичи» (1980, авторы сценария Еремей Парнов, Рудольф Фрунтов, режиссер Рудольф Фрунтов).

«Летят журавли» (1957, сценарист Виктор Розов, режиссер Михаил Калатозов).

«Подпасок с огурцом» (1979, сценаристы Ольга и Александр Лавровых, режиссер Вячеслав Бровкин).

«Поэма о крыльях» (1979, сценаристы Даниил Храбровицкий, Анатолий Захаров, режиссер Даниил Храбровицкий).

«Приключения Тинтина: Тайна Единорога» (сценаристы Стивен Моффат, Эдгар Райт, Джо Корниш, режиссер Стивен Спилберг).

«Сицилианская защита» (1980, сценаристы Павел Грахов, Юзеф Принцев, режиссер Игорь Усов). https://www.youtube.com/watch?v=BnekVwanBEg.

«Смерть филателиста» (1969, сценаристы Георгий Калатозишвили, Леван Алексидзе, Анзор Салуквадзе, режиссер Георгий Калатозишвили).

«Черный принц» (1973, автор сценария Владимир Кузнецов, режиссер Анатолий Бобровский).

Albert Maier // http://www.antikmaier.de.

Bares für Rares. 20.05.2020. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares/bares-fuer-rares-vom-20-mai-2020-100.html.

Bares für Rares. Die Trödel-Show mit Horst Lichter. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares.

Bares für Rares – Hintergründe zur Sendung. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares/hintergruende-100.html.

Bühne der Stadt München. Deutsches Theater. Geschichte // https://www.deutsches-theater.de/geschichte.

Colls – портал коллекционеров // http://www.sws.ru/colls-portal-kollektsionerov.html.

Daniel Meyer. Antiquitäten & Auktionen // https://auktionenmeyer.de/beratungverkauf/.

Der Marktplatz für Sammler // http://www.dersammler.eu.

Die Sammler Website zum Thema Sammeln // http://sammler.com.

Dr. Heide Rezepa-Zabel // https://rezepa-zabel.de.

Dr. Schmitz-Avila. Kunsthandel // https://www.dr-schmitz-avila.de/ueber-uns.

Experten und Händler. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares.

Glücksfall statt Abfall: Goldschatz bei Haushaltsauflösung // Bares für Rares. 08.05.2020. https://www.youtube.com/watch?v=45v5fdsp8mE&list=RDCMUC53bIpnef1pwAx69ERmmOLA&index=3.

Grenadierbataillon von Spiegel e.V. // https://www.grenadierbataillon-von-spiegel.de.

Helmut Weitze. Militärische Antiquitäten KG // https://www.weitze.net/militaria/Militaria_Fachliteratur.html.

Kaufen und verkaufen auf Catawiki // https://www.catawiki.de/help/about.

Kuemmel-Galery // https://kuemmel.gallery/ueber-uns.

Kunstraum Schulte-Goltz-Noelte // https://www.kunst-raum.net/about-1/.

Luzerner Kantonalschützenverein // https://www.lksv.ch/abteilungen/veteranen/ ueber-uns.

Militariafachbuch.com // https://militariafachbuch.com.

Sammeln: SammlerNet // https://www.sammlernet.de.

Schmuck und Antiquitäten. Fabian Kahl // https://www.antik-fabian-kahl.com/ueber-mich.

Schweizer Schiesssportverband // https://www.swissshooting.ch/de/verband/geschichte/.

Sensation! 300 Jahre alte Dose sprengt alle Erwartungen – Bares für Rares vom 12.07.2018 // ZDF. https://www.youtube.com/watch?v=qTJpiVCxpj8. 2:09–8:39.

Susanne Steiger. Juwelier // https://www.steiger-gold.com/susanne-steiger/.

Verband Schweizerischer Schützenveteranen // https://www.vssv-astv.ch/cm2/index.php/de/ueberuns.

Verein Napoleonstrasse 1813 e. V. // http://www.napoleonstrasse1813.de.

Waldi’s Eifel Antik // https://eifel-antik.de/index.php/walter-waldi-lehnertz-antiquitaetenhandel-eifel-antik-bares-fuer-rares.

Weltsensation! Teuerster Verkauf aller Zeiten bei Bares für Rares vom 22.05.19 // ZDF. https://www.youtube.com/watch?v=0-anv7wfLdU.

Исследовательская литература

Авто-био-графии: к вопросу о методе: тетради по аналитической антропологии. М.: Логос, 2001.

Аккерманн Ф., Аккерманн Я., Литтке А., Ниссер Ж., Томанн Ю. Прикладная история, или Публичное измерение прошлого // Неприкосновенный запас. 2012. № 3 (83). https://magazines.gorky.media/nz/2012/3/prikladnaya-istoriya-ili-publichnoe-izmerenie-proshlogo.html.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-Пресс-Ц; Кучково поле, 2001.

Анкерсмит Ф. Нарративная логика. Семантический анализ языка историков. М.: Идея-Пресс, 2003.

Анкерсмит Ф. Возвышенный исторический опыт. М.: Европа, 2007.

Анкерсмит Ф. История и тропология: Взлет и падение метафоры. 2-е изд. М.: Канон+; РООИ «Реабилитация», 2009.

Анкерсмит Ф. Политическая репрезентация. М.: ВШЭ, 2012.

Ароматы и запахи в культуре. Изд. 2-е, испр. Кн. 1, 2 / Сост. О. Б. Вайнштейн. М., 2010.

Артюшина А. В., Баранов Д. А., Вахштайн В. С. и др. Незамеченные революции // Антропологический форум. 2015. № 24. С. 7–92.

Архипова А., Кирзюк А. Опасные советские вещи: Городские легенды и страхи в СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Ассман А. Трансформация нового режима времени // Август, ХX век: Трансформация жизни частного человека в эпоху социальных катаклизмов. Т. 1. М., 2014. С. 16–31.

Ассман А. Новое недовольство мемориальной культурой. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Ассман А. Забвение истории – одержимость историей. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Баксендолл М. Узоры интенции: Об историческом толковании картин. М.: ЮниПринт, 2003.

Бар К. Политическая история брюк. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс: Универс, 1994. С. 384–391.

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М.: Худож. лит., 1990.

Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004.

Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости: Избранные эссе. М.: Медиум, 1996.

Беньямин В. О коллекционерах и коллекционировании. М.: V-A-C Press, 2018.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Моск. филос. фонд, 1995.

Бернат А. Архивы, библиотеки и музеи – институты общественной памяти. Что их различает и сближает // Отечественные архивы. 2005. № 2. С. 60–66.

Блок М. Апология истории, или ремесло историка. 2-е изд. М.: Наука, 1986.

Богданов И. Дым отечества, или краткая история табакокурения. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Богданов И. Unitas, или Краткая история туалета. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Богданов И. Лекарство от скуки, или История мороженого. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Богданов К. А. Vox populi: Фольклорные жанры советской культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Богданов К. А. К истории филателии в СССР: Обзор тем и исследовательских контекстов // Acta Slavica Iaponica. 2020. T. 40. P. 19–41.

Бодрийяр Ж. Система вещей. М.: Рудомино, 2001.

Бойм С. Конец ностальгии? Искусство и культурная память конца века: Случай Ильи Кабакова // Новое литературное обозрение. 1999. № 5. https://magazines.gorky.media/nlo/1999/5/konecz-nostalgii.html.

Бойм С. Общие места: Мифология повседневной жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2017.

Бредникова О., Кутафьева З. Старая вещь как персонаж блошиного рынка // Неприкосновенный запас. 2004. № 34. С. 91–96.

Бурдо Л., Малаева З. Вот так кунштюк! // https://www.artantique.ru/article-item.phtml?id=17.

Бурдьё П. Биографическая иллюзия // Inter. 2002. № 1. С. 75–81.

Вахштайн В. С. Три «поворота к материальному» // Антропологический форум. 2015. № 24. С. 22–37.

Воронкова Л. В. «Социологические выставки»: Визуальные презентации в социальных науках // Визуальная антропология: Настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: Вариант, 2009. С. 149–172.

Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»: игра с форматами // Практики и интерпретации: журнал филологических, образовательных и культурных исследований. 2016. Т. 1. № 4. С. 142–184.

Все в прошлом: Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского и В. Дубиной. М.: Новое издательство, 2021.

Геллнер Э. Нации и национализм. М.: Прогресс, 1991.

Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 3. С. 70–77.

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке. М.: РОССПЭН, 2000.

Гинзбург К. Приметы: Уликовая парадигма и ее корни // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: морфология и история. М.: Новое издательство, 2004. С. 189–241.

Гинзбург К. Деревянные глаза: Десять статей о дистанции. М.: Новое издательство, 2021.

Гирц К. Постфактум: Две страны, четыре десятилетия, один антрополог. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Годелье М. Загадка даров. М.: Вост. лит., 2007.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине: Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Русское Зарубежье в XX – XXI веках. Архангельск: СОЛТИ, 2006.

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994.

Голубев А. Западный наблюдатель и западный взгляд в аффективном менеджменте советской субъективности // После Сталина: позднесоветская субъективность (1953–1985): Сб. статей / Под ред. А. Пинского. СПб.: ЕУСПб., 2018. С. 219–253.

Голубев А. Вещная жизнь: материальность позднего социализма. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Горалик Л. Полая женщина: Мир Барби изнутри и снаружи. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Гурова О. Советское нижнее белье: Между идеологией и повседневностью. М.: Новое литературное обозрение, 2008.

Деготь Е. От товара к товарищу. К эстетике нерыночного предмета: Каталог выставки «Память тела». Нижнее белье советской эпохи. М.: Немецкий культурный центр им. Гёте, 2000. С. 9–19.

Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней. Под ред. М. Брендоу-Фаллер. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Джалилов Т. А. К вопросу о влиянии советского фактора на чехословацкие события 1964–1967 годов // Новая и новейшая история. 2012. № 6. С. 52–62.

Дэвис Н. З. Возвращение Мартена Герра. М.: Прогресс, 1990.

Дэвис Н. З. Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Журавлев С., Гронов Ю. Мода по плану: История моды и моделирования одежды в СССР. 1917–1991 гг. М.: ИРН, 2013.

Зверева Г. И. Роль познавательных «поворотов» второй половины ХX века в современных российских исследованиях культуры // Выбор метода: изучение культуры в России 1990-х годов. М.: РГГУ, 2001. С. 11–20.

Зденек М. Мороз ударил из Кремля. Воспоминания одного из лидеров «Пражской весны» 1968 г. М.: Республика, 1992.

Здравомыслова Е., Темкина А. Социальное конструирование гендера: Феминистская теория // Введение в гендерные исследования. Ч. I, II: Учеб. пособие / Ред. И. Жеребкина. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2001. С. 147–173.

Зорин А. Импорт чувств: К истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций. Сб. статей / Под ред. Я. Плампера, Ш. Шахадат, М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 117–130.

Зорин А. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX в. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Иванов И. Б. Под Русским знаменем: Белое Дело между прошлым и будущим. М.: Традиция, 2017.

Игнатьева О. В. История женского коллекционирования: По материалам женских автобиографий в России в XVIII – начале XX в. // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2020. № 2. С. 55–63.

Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования [Электронный ресурс]. Пермь: ПГНИУ, 2021. http://www.psu.ru/files/docs/science/books/uchebnie-posobiya/ignateva-antropologiya-kollekcionirovaniya.pdf.

Историческая политика в XXI веке: Сб. статей / Под ред. А. Миллера и М. Липман. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

История через личность: Историческая биография сегодня / Под ред. Л. П. Репиной. М.: Кругъ, 2005.

Калугин В. К. Вселенский базар: Книга о рынках, базарах и ярмарках, их истории и многообразии. СПб.: КультИнформПресс, 1998.

Келли Д. Порох. От алхимии до артиллерии: История вещества, которое изменило мир. М.: КоЛибри, 2005.

Кнабе Г. С. Вещь как феномен культуры // Музеи мира. М.: НИИК, 1991. С. 111–141.

Кобылин И. «Подпасок с огурцом»: «ЗнаТоКи» советского упадка // Неприкосновенный запас. 2018. № 1 (117). С. 259–272.

Кобылин И. «Каникулы Кроша»: коллекционер и коллектив // Неприкосновенный запас. 2018. № 6 (122). С. 240–255.

Козлов С. «Определенный способ заниматься наукой»: Карло Гинзбург и традиция // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология истории. М.: Новое издательство, 2004. С. 321–345.

Козлова Н. Н. Советские люди. Сцены из истории. М.: Европа, 2005.

Кон И. С. Мужчина в меняющемся мире. М.: Время, 2009.

Копосов Н. Память строгого режима. История и политика в России. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Корбен А. Миазм и нарцисс (главы из книги) // Ароматы и запахи в культуре: В 3 кн. / Сост. О. Б. Вайнштейн. Изд. 2-е, испр. Кн. 1. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 326–439.

Корепанова И. А., Журкова Е. А. Феномен коллекционирования в школьных возрастах // Психологическая наука и образование. 2007. № 5. С. 168–174.

Косенко А. Почему история больше не в руках ученых и политиков. http://www.lookatme.ru/mag/how-to/inspiration-howitworks/206933-public-history.

Костырченко Г. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М.: Фонд первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2009.

Крейк Д. Краткая история униформы (Форма напоказ: от традиционализма к вызову). М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Кукулин И. Фотографическое печенье «мадлен» (Рец. на кн.: Нарский И. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Авто-био-историографический роман). Челябинск, 2008) // Новое литературное обозрение. 2008. № 4 (92). С. 211–224.

Кукулин И. Набор очков для изумленного взгляда: конкурирующие образы «советского человека за границей» в литературе оттепели // После Сталина: Позднесоветская субъективность (1953–1985): Сб. статей / Под ред. А. Пинского. СПб.: Европейский ун-т в СПб., 2018. С. 179–218.

Курилла И. Битва за прошлое: Как политика меняет историю. М.: Альпина Паблишер, 2022.

Курлански М. Всеобщая история соли. М.: КоЛибри, 2007.

Лавренов С. А., Попов И. М. Советский Союз в локальных войнах и конфликтах. М.: АСТ: Астрель, 2003. С. 289–336.

Латур Б. Когда вещи дают сдачи: возможный вклад «исследований науки» в общественные науки // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 2003. № 3. С. 20–39.

Латур Б. Где недостающая масса? Социология одной двери. В честь Роберта Фокса // Социология вещей: Сб. статей / Под ред. В. Вахштайна. М.: Территория будущего, 2006. C. 199–223.

Латур Б. Надежды конструктивизма // Там же. C. 365–390.

Латур Б. Об интеробъективности // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 2.

Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006.

Лебина Н. Пассажиры колбасного поезда: Этюды к картине быта российского города: 1917–1991. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Левада Ю. А. Поколения ХX века: Возможности исследования // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. А. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 39–60.

Локхарт Р. Виски. Шотландский секрет глазами английского шпиона. М.: КоЛибри, 2007.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской литературы // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1984. С. 525–606.

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб.: Владимир Даль: Русский остров, 2004.

Люббе Г. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоящем. 2-е изд. М.: ВШЭ, 2019.

Люди и вещи в советской и постсоветской культуре: Сб. статей. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2005.

Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М.: РОССПЭН, 2010.

Майстровская М. Т. Музей как объект культуры: Искусство экспозиционного ансамбля. М.: Прогресс-Традиция, 2016.

Макгрегор Н. История мира в 100 предметах. М.: Эксмо, 2012.

Маккарти Т. Тинтин и тайна литературы. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Малаева З. Г. Художественное литье из чугуна: Касли. М.: Интербук-бизнес, 2005.

Малаева З. Г. Венская бронза: «курьезы» и кунштюки австрийского художественного литья // Антиквариат. Предметы искусства и коллекционирования. 2006. № 5.

Малаева З. Г. К вопросу об определении авторства и года создания моделей в художественном литье из чугуна Каслинского и Кусинского заводов // Художественное литье Урала. М.; Екатеринбург: [б. и.], 2016.

Малинина Т. Г. Формула стиля. Ар Деко: истоки, региональные варианты, особенности эволюции. М.: Пинакотека, 2005.

Малли Л. Культурное наследие Пролеткульта: Один из путей к соцреализму? // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000. С. 183–192.

Малышева С. Ю. «На миру красна»: Инструментализация смерти в Советской России. М.: Новый хронограф, 2018.

Марченко Н. А. (И. Паперно) История текста «Писем русского путешественника» // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л.: Наука, 1984. С. 607–612.

Медушевская О. М. Архивный документ, исторический источник в реальности настоящего // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 9–13.

Мельшиор-Бонне С. История зеркала. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Мерридейл К. Каменная ночь: Смерть и память в России ХX века. М.: Corpus, 2019.

Миллер Д. Путеводитель коллекционера: Модерн. М.: АСТ: Астрель, 2005.

Мосякин А. Г. За пеленой янтарного мифа: Сокровища в закулисье войн, революций, политики и спецслужб. М.: РОССПЭН, 2008.

Нарский И. В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М.: РОССПЭН, 2001.

Нарский И. В. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск: Энциклопедия, 2008.

Нарский И. В. «Будущее-в-прошлом»: Публичное продвижение (советских) семейных «реликвий» в оптике культурно-поколенческих разрывов // Пути России. Будущее как культура: прогнозы, репрезентации, сценарии. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 322–338.

Нарский И. В. Антропологизация авторства: приглашение к лирической историографии // Новое литературное обозрение. 2012. № 115. С. 56–70.

Нарский И. В. «Мы были счастливы!»: Следы женских структур приватной самоорганизации и коммеморации XX – начала XXI в. в наивных мемуарах // Пути России: Историзация социального опыта. Т. XVIII. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 540–553.

Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила, как балетмейстеры ей помогали и что из этого вышло: Культурная история советской танцевальной самодеятельности. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Нарский И. В. Анонимная жизнь, анонимная смерть, анонимные вещи: О блошином рынке и вторичной материальности // Вестник Пермского университета. Сер. История. 2019. Вып. 1 (44). С. 101–113.

Нарский И. В. Запахи в истории и советское прошлое: Возможности и трудности культурной истории обоняния // Историки в поисках новых перспектив: Коллективная монография / Под общ. ред. З. А. Чеканцевой. М.: Аквилон, 2019. С. 318–338.

Нарский И. В. Русская революция и движение населения // Am Zug – Aufbruch, Aktion und Reaktion in den Literaturen und Kulturen Ost- und Südosteuropas / Hg. von S. Koroliov, H. Weinberger, K. Scharr, D. Scheller-Boltz. Innsbruck: Innsbruck University Press, 2019. S. 111–122.

Нарский И. В. Блошиный рынок – барометр состояния общества и пространство ритуалов // Magistra Vitae. 2020. № 2. С. 94–108. http://magistravitaejournal.ru/images/2_2020/94-108.pdf.

Нарский И. В. Глава III.4: Офицер вермахта в советской униформе: Полифония эго-документов из одного семейного архива // Эго-документы: Межисточниковые диалоги о России первой половины XX в. в историко-литературном контексте. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2021. С. 369–387.

Нарский И. В. Коротко о сомнениях научного руководителя и об исследовательском потенциале вещей с блошиного рынка // Путь и выбор историка: К 80-летию профессора В. В. Шелохаева: Сб. статей. М.: Политическая энциклопедия, 2021. С. 554–570.

Нарский И. В. Самый счастливый человек. 2021. https://archive74.ru/news/samyy-schastlivyy-chelovek.

Нарский И. В., Нарская Н. В. Скудость предметной среды как исторический источник, или Казус двух телешоу // Роль вещественных источников в информационном обеспечении исторической науки: Сб. статей / Авт. – сост. Е. А. Воронцова. М.: Ин-т научной информации по общественным наукам РАН, 2020. С. 666–677.

Нарский И. В., Нарская Н. В. Разговорчивые вещи: Об источниковедческой ценности предметов, найденных на блошином рынке (Фрагменты из будущей книги) // Архив в социуме, социум в архиве: Материалы четвертой Всерос. научн. – практ. конф. / Сост., науч. ред. Н. А. Антипин. Челябинск: [б. и.], 2021. С. 372–375.

Нарский И. В., Нарская Н. В. Человек на блошином рынке, или Приватное измерение прошлого // Ученые записки Казанского ун-та. 2021. № 6. С. 16–30.

Нарский И. В., Нарская Н. В. Незамеченная история: блошиный рынок как место, источник и проблема исторического исследования // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2022. Т. 22. № 3. С. 29–35.

Нарский И. В., Ровный Б. И. О беллетризации научного текста и дебатах вокруг историко-культурных исследований в 1990-х и 2000-х гг. // Пути России: Новые языки социального описания. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 431–442.

Нарский И. В., Хмелевская Ю. Ю. Между конкуренцией и патернализмом: «Грантовый» историк в современной России // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен. М.: АИРО-XXI, 2011. С. 302–319.

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 158–230.

Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / Под ред. П. Нора и др. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1999. C. 17–50.

Обувь: От сандалий до кроссовок / Ред. П. Макнил, Дж. Риелло. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 2-е изд. М.: РОССПЭН, 2008.

Осокина Е. А. Золото для индустриализации: ТОРГСИН. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Осокина Е. А. Небесная голубизна ангельских одежд: Судьба произведений древнерусской живописи. 1920–1930-е годы. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. 3-е изд. СПб.: Питер, 2004.

Панофски Э. Этюды по иконологии. СПб.: Азбука-классика, 2009.

Паченков О. Блошиный рынок в перспективе социальной политики: «Бельмо на глазу» города или институт «повседневной экономики»? // Социальная политика: реалии XXI века. Вып. 2. Независимый институт социальной политики. М.: Сигналъ, 2004. С. 271–314.

Паченков О. В., Воронкова Л. В. Блошиный рынок как «городская сцена» // Микроурбанизм: Город в деталях: Сб. ст. / Отв. ред. О. Бредникова, О. Запорожец. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 132–169.

Пиотровский Б. Б. История Эрмитажа: Краткий очерк: Материалы и документы. М.: Искусство, 2000.

Пирогова Л. Л. Русская лаковая миниатюра: истоки и современность: Старые лаки, Федоскино, Палех, Мстера, Холуй: В 2 т. Калининград: Янтарный сказ, 2003.

Пирогова Л. Л. Русские лаки // Наше наследие. 2004. № 72. http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/7205.php.

Пирс С. Новый взгляд на старые вещи // Museum. 1999. № 4. С. 12–17.

Пихоя Р. Г. Чехословакия. 1968 год: взгляд из Москвы: По документам ЦК КПСС // Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 3–21.

Погромы в российской истории Нового времени (1881–1921) / Под ред. Дж. Клиера., Ш. Ламброзы. М.: Книжники, 2016.

Портелли А. Смерть Луиджи Трастулли: Память и событие: Хрестоматия по устной истории. СПб.: Европейский ун-т в СПб., 2003.

Пученков А. С. Киев в конце 1918 г.: Падение режима гетмана П. П. Скоропадского // Новейшая история России. 2011. № 2. С. 57–72.

Пушкарева Н. Л. Женская и гендерная история: Итоги и перспективы развития в России // Историческая психология и социология истории. 2010. Т. 3. № 2. С. 51–64.

Реброва Д. Происхождение вилки. История правильной еды. М.: КоЛибри, 2007.

Репина Л. П. Новая историческая наука и социальная история. М.: ЛКИ, 2009.

Репина Л. П. Историческая наука на рубеже XX – XXI вв.: Социальная история и историографическая практика. М.: Кругъ, 2011.

Рикер П. Время и рассказ: В 2 т. М.; СПб.: Унив. кн., 2000.

Рикер П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманит. лит., 2004.

Ровный Б. И. Введение в культурную историю. Челябинск: Каменный пояс, 2005.

Роль архивов в информационном обеспечении исторической науки. М.: Этерна, 2017.

Ромашова М. В. Вещи и слова советского детства 1940–1950-х гг.: провинциальное измерение // Какорея: Из истории детства в России и других странах: Сб. статей и материалов / Сост. Г. В. Макаревич. М.; Тверь: Научная книга, 2008. С. 207–216.

Российская антропология и «онтологический поворот» / Под ред. С. В. Соколовского. М.: Ин-т этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, 2017.

Рубинов А. История бани. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Рубинов А. История трех московских магазинов. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Русская военная эмиграция 20-х–40-х годов: Документы и материалы: В 3 т. М.: Гея, 1998–2002.

Рютерс М. Детство, космос и потребление в мире советских изображений 60-х гг. // Очевидная история: Проблемы визуальной истории России ХХ столетия / Под ред. И. В. Нарского и др. Челябинск: Каменный пояс, 2008. С. 453–472.

Сальникова А. Российское детство в ХX веке: История, теория и практика исследования. Казань: Казанский гос. ун-т, 2007.

Сальникова А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Сарабьянов Д. В. Модерн: История стиля. М.: Галарт, 2001.

Серман И. З. Где и когда создавались «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина // XVIII век. СПб.: Наука, 2004. Сб. 23. С. 194–210.

Сироткина И. Е. Свободное движение и пластический танец в России. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Сироткина И. Е. Танец как регулятор эмоционального режима: Новые книги о движении и танце // Практики и интерпретации. Т. 4 (4). 2019. С. 132–138.

Слёзкин Ю. Дом правительства: Сага о русской революции. М.: АСТ: Corpus, 2019.

Слёзкин Ю. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. М.: АСТ: Corpus, 2019.

Смелзер Н. Социология. М.: Феникс, 1994.

Соколовский С. В. К самим вещам? (Об онтологическом повороте в социальных и гуманитарных дисциплинах) // Этнометодология. Вып. 21. 2016. С. 10–35.

Социология вещей: Сб. статей / Под ред. В. Вахштайна. М.: Территория будущего, 2006.

Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб.: Академический проект, 2000.

Стил В. Корсет. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

Сэффрон И. Икра. Светлое прошлое и темное будущее великого деликатеса. М.: КоЛибри, 2006.

Тимко Е. Benchmark Capital: самый необычный венчурный фонд Долины. https://the-steppe.com/business/benchmark-capital-samyy-neobychnyy-venchurnyy-fond-doliny.

Третьяков С. Биография вещи // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М.: Федерация, 1929. С. 70–71.

Уайт Х. Метаистория: историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002.

Ушакин С. Поле пола. Вильнюс: Европейский гуманитарный ун-т, 2007.

Ушакин С. Следствие ведут: «ЗнаТоКи», и не только // Неприкосновенный запас. 2007. № 3 (53). С. 161–181.

Филиппов А. Ф. Социология пространства. СПб.: Владимир Даль, 2008.

Фирсов Б. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Неприкосновенный запас. 2009. № 2. https://magazines.gorky.media/nz/2009/2/leningradskie-kollekczionery-kak-kulturno-istoricheskij-fenomen.html.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб.: А-cad: АОЗТ «Талисман», 1994.

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М.: Новое издательство, 2007.

Хапаева Д. Герцоги республики в эпоху переводов: Гуманитарные науки и революция понятий. М.: Новое литературное обозрение, 2005.

Харитонова Т. В. Блошиный рынок – тоже рынок // Российские регионы: взгляд в будущее. 2016. № 4 (9). С. 38–49.

Херлихи Д. История велосипеда. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Хёне Х. Чёрный орден СС: История охранных отрядов. М.: Олма-Пресс, 2003.

Хилльер Б., Эскритт С. Стиль Ар Деко. М.: Искусство XXI век, 2005.

Хирш М. Поколение постпамяти: Письмо и визуальная культура после Холокоста. М.: Новое издательство, 2021.

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 г. СПб.: Алетейя, 1998.

Хотторн Р. Неглиже: Нескромный взгляд под… М.: КоЛибри, 2008.

Чащухин А. В. Маникюр – «битлы» – часики: Культовые вещи советского подростка 1960-х годов // Какорея: Из истории детства в России и других странах: Сб. статей и материалов / Сост. Г. В. Макаревич. М.; Тверь: Научная книга, 2008. С. 217–231.

Чернавский В. А., Попов Б. П. Профессор Георгий Сергеевич Бом (К 15-летию со дня смерти) // Ортопедия, травматология и протезирование. 1960. № 10. С. 64.

Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. А. Левада, Т. Шанин. М.: Новое литературное обозрение, 2005. С. 17–38.

Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Шенк Ф. Б. Концепция «Lieux de memoire» // Исторические записки. 2011. № 2. http://www.hist.vsu.ru/cdh/Articles/02-11.htm.

Шенк Ф. Б. Поезд в современность: Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха: В 2 т. М.: АСТ, 2009.

Шульпин А. П. Самодеятельный театр 20-х годов // Самодеятельное художественное творчество в СССР: Очерки истории. 1917–1932 гг. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 106–119.

Щепанская Т. Б. Антропология профессий // Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Т. VI. № 1 (21). С. 139–161.

Эппле Н. Неудобное прошлое: память о государственных преступлениях в России и других странах. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Эткинд А. Два года спустя // Новое литературное обозрение. 2001. № 47.

Юрайт У. Поколение и память: Концептуальные размышления о поколенческих аспектах процессов воспоминаний и самотематизации // Работа над прошлым: ХX век в коммуникации и памяти послевоенных поколений Германии и России / Под ред. О. Нагорной и др. Челябинск: Каменный пояс, 2014. С. 14–26.

Юренева Т. Ю. Музей в мировой культуре. М.: Рус. слово, 2003.

Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

A Cultural History of the Senses / Ed. by J. P. Toner, C. Classen, A. C. Vila. Vol. 1–6. London: Bloomsbury Academic, 2014.

Anderegg U. Flohmarkt. Spaziergängen durch den Alltag. Zürich: Schweizer Verlagshaus, 1981.

Arwas V. Art deco. N. Y.: Abrams, 1992.

Assman А. Externalisierung, Internalisierung und Kulturelles Gedächtnis // Die Objektivität der Ordnungen und ihre kommunikative Konstruktion. Für Thomas Luckmann / Hg. von W. M. Sprondel. Frankfurt а. M.: Suhrkamp Verlag, 1994. S. 422–435.

Baker S. E. Retro Style: Class, Gender and Design in the Home. London; N. Y.: Bloomsbury Academic, 2013.

Belk W. R., Wallendorf M. Of mice and men: gender identity in collecting // Interpreting Objects and Collections / Ed. by S. M. Pearce. London; N. Y.: Routledge, 2003. P. 240–254.

Benz W. Vom Freiwilligen Arbeitsdienst zur Arbeitsdienstpflicht // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1968. H. 4. S. 317–346. https://www.ifz-muenchen.de/heftarchiv/1968_4_1_benz.pdf.

Berger P., Luckmann T. Die gesellschaftliche Konstruktion der Wirklichkeit. Eine Theorie der Wissenssoziologie. Frankfurt а. М.: Fischer Taschenbuch-Verlag, 1998.

Bergmann W. Jahn, Friedrich Ludwig // Handbuch des Antisemitismus / Hg. von W. Benz. Band 2/1. Berlin: Walter de Gruyter Verlag, 2009. S. 403–406.

Bernhard M. Das Biedermeier: Kultur zwischen Wiener Kongress und Märzrevolution. Düsseldorf; Wien: Econ-Taschenbuch-Verlag, 1983.

Biedermeier. Die Erfindung der Einfachheit / Hg. von H. Ottomeyer u. a. Stuttgart: Hatje Cantz, 2006.

Blazejewski S. Bild und Text – Photographie in autobiographischer Literatur. Würzburg: Königshausen & Neumann, 2002.

Bleek W. Vormärz. Deutschlands Aufbruch in die Moderne 1815–1848. München: Verlag C. H. Beck, 2019.

Bock H. Aufbruch in die Bürgerwelt. Lebensbilder aus Vormärz und Biedermeier. Münster: Westfälisches Dampfboot, 1994.

Brain S. Song of the Forest: Russian Forestry and Stalin’s Environmentalism, Pittsburgh: University of Pittsburgh press, 2011.

Braun R., Gugerli D. Macht des Tanzes – Tanz der Mächtigen: Hoffeste und Herrschaftszeremoniell 1550–1914. München: Verlag C. H. Beck, 1993.

Brekle U. Zur Geschichte der Wagner-Denkmale in Leipzig. https://www.leipzig-lese.de/index.php?article_id=562.

Brembeck H., Sörum N. Assembling nostalgia: devices for affective captation on the re: heritage market // International Journal of Heritage Studies. 2017. Vol. 23. P. 556–574.

Brog H. Was auch passiert: D’r Zoch kütt! Die Geschichte des rheinischen Karnevals. Frankfurt а. М.: Campus Verlag, 2000.

Bromley R. Street vending and public policy: a global review // The International Journal of Sociology and Social Policy. 2000. № 20 (1/2). P. 1–28.

Brown B. Thing Theory // Critical Inquiry. 2001. Vol. 28. № 1. P. 1–22.

Brown K. Manual for Survival: A Chernobyl Guide to the Future. London: W. W. Norton & Co, 2019.

Brunner B. Eine kurze Geschichte der Bären. Berlin: Claassen Verlag, 2005.

Brunner B., Heule M. Der Züricher Flohmarkt, Ein Stück verordneter Nostalgie? // Schweizerisches Archiv für Volkskunde. Basel, 1986. H. 1–2.

Bude H. Die biographische Relevanz der Generation // Generationen in Familie und Gesellschaft / Hg. von M. Kohli, M. Szidlik. Opladen: Verlag für Sozialwissenschaften, 2000. S. 19–35.

Burke P. Eyewitnessing: The Uses of Images as Historical Evidence. London: Reaktion Books, 2001.

Burke P. Overture: the New History, its Past and Future // New Perspectives of Historical Writing / Ed. by P. Burke. University Park, PA: Pennsylvania State University, 1992. P. 1–23.

Cauvin T. The Rise of Public History: An International Perspective. https://doi.org/10.7440/histcrit68.2018.01.

Champigneulle B. Jugendstil. Art Nouveau. Paris: Somogy, 1976.

Classen C. World of Sense: Exploring Senses in History across Cultures. London: Routledge, 1993.

Corbin A. Auf den Spuren eines Unbekannten. Ein Historiker rekonstruiert ein ganz gewöhnliches Leben. Frankfurt а. М.; N. Y.: Campus Verlag, 1999.

Damsar. «Fleamarket» in a German town: A Study in Economic Sociology. Bielefeld: Cuvillier, 1998.

Damsar. Der Flohmarkt als Spiegel sozialer Komplexität // Inspecting Germany. Internationale Deutschland-Ethnographie der Gegenwart / Hg. von T. Hauschild, B. Warneken. Münster: LIT Verlag, 2002. S. 141–171.

De Groot J. Consuming History. Historians and Heritage in Contemporary Popular Culture. 2nd Ed. London: Routledge, 2016.

Der Machtkampf: «Nacht der langen Messer». https://web.archive.org/web/ 20090704110828/http://zeitgeschichte.zdf.de/ZDFde/inhalt/14/0,1872, 2021710,00.html?dr=1.

Der Spätstalinismus und die «jüdische Frage»: Zur antisemitischen Wendung des Kommunismus / Hg. von L. Luks. Köln u. a.: Böhlau Verlag, 1998.

Eller W. L. Biedermeier-Möbel. Regenstauf: Battenberg-Verlag, 2008.

Epkenhans M. Der Deutsch-Französische Krieg 1870–1871. Stuttgart: Philipp Reclam, 2020.

Erhard A. Margarete Steiff. Berlin: Ullstein, 1999.

Farr M. Auf den Spuren von Tim und Struppi. Hamburg: Carlsen Verlag, 2006.

Fastnacht/Karneval im europäischen Vergleich / Hg. von M. Matheus. Mainz: Franz Steiner Verlag, 1999.

Fischer V. Nostalgie, Geschichte und Kultur als Trödelmarkt. Luzern; Frankfurt a. M.: H. Koltz, 1980.

Flusser V. Kommunikologie. Frankfurt а. М.: Fischer Taschenbuch Verlag, 1998.

Füller K. D. Erfolgreiche Kinderbuchautoren des Biedermeier. Christoph von Schmid, Leopold Chimani, Gustav Nieritz, Christian Gottlob Barth. Frankfurt а. М.: Peter Lang, 2005.

Fürst J. Flowers through Concrete: Explorations in the Soviet Hippieland and Beyond. Oxford: Oxford University Press, 2021.

Gadamer H.-G. Wahrheit und Methode. Grundzüge einer philosophischen Hermeneutik. 5. Aufl. Berlin: Mohr Siebeck, 1993.

Gebhardt P. Der Markt gebrauchter Güter, theoretische Fundierung und empirische Analyse. Hamburg: Verlag Dr. Kovac, 1986.

Generationen in Familie und Gesellschaft / Hg. von M. Kohli, M. Szidlik. Opladen: Verlag für Sozialwissenschaften, 2000.

Gessen M. Esther und Rusja. Wie meine Großmütter Hitlers Krieg und Stalins Frieden überlebten. München: C. Hanser Verlag, 2005.

Gessler A., Grahl K. H. Seine Feinde zu beißen – Karikaturen aus der deutschen bürgerlichen Revolution 1848–1849. Berlin: Buchverlag der Morgen, 1962.

Goehrke C. Russischer Alltag. Eine Geschichte in neun Zeitbildern. Bd. 1–3. Zürich: Chronos Verlag, 2003–2005.

Goertz H.-J. Umgang mit Geschichte. Eine Einführung in die Geschichtstheorie. Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag, 1995.

Grüner F. Microcosm Bazaar. Markets as Places of Cultural Encounters and Areas of Conflict // Engaging Transculturality: Concepts, Key Terms, Case Studies / Ed. by L. Abu-Er-Rub, C. Brosius u. a. London; N. Y.: Routledge, 2019. S. 122–135.

Guschker S. Bilderwelt und Lebenswirklichkeit: eine soziologische Studie über die Rolle privater Fotos für die Sinnhaftigkeit des eigenen Lebens. Frankfurt а. М. u. a.: Peter Lang, 2002.

Gusdorf G. Voraussetzungen und Grenzen der Autobiographie // Die Autobiographie. Zu Form und Geschichte einer literarischen Gattung. Wege der Forschung / Hg. von G. Niggl. Darmtadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1989. Bd. 565. S. 121–147.

Handapangoda W. S., Bandara Y. M. H. M., Kumara U. A. Exploring tradition in heritage tourism: the experience of Sri Lanka’s traditional mask art // International Journal of Heritage Studies. 2019. Vol. 25. P. 415–436.

Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten – Zur Wirklichkeit und zum Alltagsmythos eines Flohmarktes // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 121–176.

Hausen K. Die Polarisierung der «Geschlechtscharaktere». Eine Spiegelung der Dissoziation der Erwerbs- und Familienlebens // Sozialgeschichte der Familie in der Neuzeit Europas / Hg. von W. Conze. Stuttgart: Klett, 1976. S. 363–393.

Hegemann H. W. Europäische Elfenbeinkunst vom Fin de Siècle bis zum Art Deco: (1880–1940). Mit einem Anhang über Ferdinand Preiss zur Sonderausstellung im Deutschen Elfenbeinmuseum Erbach / Odw. Erbach: Deutsches Elfenbeinmuseum, 1978.

Heger W. Das Tor zur Kindheit. Die Welt der Margarete Steiff. Halle (Saale): Mitteldeutscher Verlag, 2009.

Heller H. Über den Umgang mit Tradition auf Trödelmärkten. Otto Koenig 70 Jahre. Kulturwissenschaftliche Beitrage zur Verhaltensforschung. Matreier Gespräche. Wien; Heidelberg: Wirtschaftsverlag Ueberreuter, 1984. S. 199–210.

Hillier B. Art Deco of the 20s and 30s. London: Studio Vista, 1968.

Himmelheber G. Kunst des Biedermeier 1815–1835. München: Prestel-Verlag, 1988.

Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative and Postmemory. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Hochkultur für das Volk? Literatur, Kunst und Musik in der Sowjetunion aus kulturgeschichtlicher Perspektive / Hg. von I. Narskii. Berlin; Boston: De Gruyter Oldenbourg, 2018.

Hollweck T. Die Geheimnisse hinter den Wörtern und Dingen. Ein Blick in die Vergangenheit unserer Alltagssprache. Norderstedt: BoD – Books on Demand, 2017.

Hroch M. Die Vorkämpfer der nationalen Bewegung bei den kleinen Völkern Europas. Eine vergleichende Analyse zur gesellschaftlichen Entwicklung der patriotischen Gruppen. Praha: Universita Karlova, 1968.

Hudson K. A Social History of Museums. London: Macmillan, 1975.

Invention of Tradition / Ed. by E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Jenks A. Russia in a Box: Art and Identity in an Age of Revolution. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2005.

Jenss H. Sixties Dress Only! Mode und Konsum in der Retro-Szene der Mods. Frankfurt а. М.: Campus Verlag, 2007.

Jenss H. Fashioning Memory. Vintage Style and Youth Culture. London et al.: Bloomsbury Acad., 2015.

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen auf öffentlichen und privaten Flohmärkten – vorläufige Ergebnisse anhand zweier Fallstudien in Kassel und Marburg // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 97–120.

Jüngst P., Rabemüller T. Zur Rezeption «öffentlicher» und «privater» Flohmärkte in Bevölkerung von Stand und Umland: Fallbeispiele Kassel und Marburg // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 247–264.

Karina L., Kant M. Tanz unterm Hakenkreuz: Eine Dokumentation. Berlin: Henschel Verlag, 1996.

Karl W. Flohmarkt. Träume aus zweiter Hand. Freiburg i. Br.: Eulen-Verlag, 1988.

Katz G. Margarete Steiff. Die Biografie. 2. Aufl. Karlsruhe: Lauinger Verlag, 2015.

Krishna V. Auction Theory. San Diego: Academic Press, 2002.

Köhler H. Novemberrevolution und Frankreich. Die französische Deutschlandpolitik 1918–1919. Düsseldorf: Droste, 1980.

Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und Friedensanbahnung 1870/71. München: R. Oldenbourg, 1989.

Kolb E. Der Frieden von Versailles. München: Verlag C. H. Beck, 2005.

Koposov N. Memory Laws, Memory Wars: The Politics of the Past in Europa and Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Kopytoff I. The Cultural Biography of Things: Commodititazion as Prozess // The Social Life of Things / Ed. Appadurai. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 64–91.

Körper im Nationalsozialismus. Bilder und Praxen / Hg. von P. Diehl. München: W. Fink; F. Schöning, 2006.

Kovaleva I. Moderne Musik in der frühen Sowjetunion: Das Beispiel des Jazz. Bachelorarbeit. Oldenburg, 2020.

Krüger R. Biedermeier. Eine Lebenshaltung zwischen 1815 und 1848. Wien: Edition Tusch, 1979.

Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U., Zubkova E. Raub und Rettung. Russische Museen im Zweiten Weltkrieg. Köln u. a.: Böhlau Verlag, 2019.

Langewiesche D. Europa zwischen Restauration und Revolution 1815–1849. 3. Aufl. München: R. Oldenbourg, 1993.

Läpple D. Essay über den Raum // Stadt und Raum. Soziologische Analysen / Hg. von Hartmut Häußermann u. a. Pfaffenweiler: Centaurus Verlag, 1991. S. 157–207.

Lebenserfahrung und kollektives Gedächtnis. Die Praxis der «oral history» / Hg. von L. Niethammer. Frankfurt а. М.: Syndikat, 1980.

Les Lieux de memoire / Ed. by P. Nora. Paris: Gallimard, 1986–1993.

Losego S. V. Überlegungen zur «Biographie» // BIOS. 2002. № 15. H. 1. S. 24–46.

Löwe H.-D. Antisemitismus und reaktionäre Utopie: Russischer Konservatismus im Kampf gegen den Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890–1917. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978.

Maisel R. The Flea market as an action scene // Urban Life and Culture. 1974. № 2 (4). P. 488–505.

Markowitsch H. J., Welzer H. Das autobiographische Gedächtnis. Hirnorganische Grundlagen und biosoziale Entwicklung. Stuttgart: Klett-Cotta Verlag, 2005.

Mebane J. Collecting Nostalgia. N. Y.: Arlington House, 1972.

Metzner E. E. Frisch – Fromm – Fröhlich – Frei // Deutsches Turnen. 1990. H. 3. S. 26–29.

Meyer W. Schlacht bei St. Jakob an der Birs // Historisches Lexikon der Schweiz. https://hls-dhs-dss.ch/de/articles/008879/2012-01-06/.

Mezger W. Narrenidee und Fastnachtsbrauch. Studien zum Fortleben des Mittelalters in der europäischen Festkultur. Konstanz: Universität-Verlag Konstanz, 1991.

Mintz S. Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History. N. Y.: Viking Penguin, 1985.

Mit Zorn und Eifer: Karikaturen aus der Revolution 1848/49: der Bestand des Reiss-Museums Mannheim / Hg. von Städtisches Reiss-Museum Mannheim. München: Klinkhardt & Biermann, 1998.

Mittendorfer K. Biedermeier oder das Glück im Haus. Bauen und Wohnen in Wien und Berlin 1800–1850. Wien: Verlag für Gesellschaftskritik, 1991.

Moltke. Vom Kabinettskrieg zum Volkskrieg. Eine Werkauswahl / Hg. von S. Förster. Bonn: Bouvier Verlag, 1992.

Mommsen W. J. 1848 – Die ungewollte Revolution. Frankfurt а. М.: S. Fischer Verlag, 2000.

Müller A. Kienzle. Ein deutsches Industrieunternehmen im 20. Jahrhundert, 2. Auf. Stuttgart: F. Steiner Verlag, 2014.

Narskii I. Archaeology of a Lost World and Remembering Soviet Life // Kritika 19. 2018. № 4 (Fall). P. 891–906.

Narskii I. Vivere nella catastrofe: La vita quotidiana nella regione degli Urali 1917–1922. Roma, 2018.

Narskii I. Chapter 7. Social Disintegration, Excerpt from Zhizn’ v katastrofe. Budni naselenie Urala v 1917–1922 gg. (ROSSPEN, 2001) [Life in Catastrophe: The Daily Experience of the Population of the Urals, 1917–1922] // Readings on the Russian Revolution: Debates, Aspirations, Outcomes / Ed. by M. Stockdale. London et al.: Bloomsbury Academic, 2020. P. 112–125.

Narskij I. Fotografie und Erinnerung: Eine sowjetische Kindheit (Wissenschaft als Roman). Köln u. a.: Böhlau Verlag, 2013.

Narsky I. V. Mémoire familial et archives privées du XX e siècle soviétique // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2013. 2. P. 429–460.

Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1800–1866. Bürgerwelt und starker Staat. München: Verlag C. H. Beck, 1993.

Ohmann O. Turnvater Jahn und die Deutschen Sportfeste. Erfurt: Sutton, 2008.

Ohmann O. Friedrich Ludwig Jahn. Erfurt: Sutton, 2009.

Old Clothes, New Looks / Ed. by A. Palmer, H. Clark. Oxford: Bloomsbury Academic, 2005.

Otto U. Die historisch-politischen Lieder und Karikaturen des Vormärz und der Revolution von 1848/1849. Köln: Pahl-Rugenstein, 1982.

Ottomeyer H. Biedermeiers Glück und Ende. Die gestörte Idylle 1815–1848. München: Hugendubel, 1987.

Pachenkov O. Every City Has the Flea Market it Deserves: The Phenomenon of Urban Flea Markets in St. Petersburg // Urban Spaces after Socialism. Ethnographies of Public Places in Eurasian Cities / Ed. by T. Darieva, W. Kaschuba, M. Krebs. Frankfurt а. M.; N. Y.: Campus Verlag, 2011. P. 181–206.

Paris. Belle Èpoque. 1880–1914 / Hg. von Kunsthalle der Hypo-Kulturstiftung. München: A. Bongers, 1994.

Peters B. Hergé – Ein Leben für die Comics. Reinbek: Carlsen Verlag, 1983.

Petkova G. How to get a 2,000 % profit from selling an object // International Journal of Heritage Studies. 2004. Vol. 10. P. 361–367.

Pfister G. Frisch, Fromm, Fröhlich, Frei // Deutsche Erinnerungsorte / Hg. von E. Francois, H. Schulze. Band II. München, 2001. S. 202–220.

Picker G. Fälscher – Diebe – Betrüger, Die Kehrseite des Kunst- und Antiquitätenmarkts. München: Bruckmann, 1994.

Plato A. von. Zeitzeugen und die historische Zunft. Erinnerung, kommunikative Tradierung und kollektives Gedächtnis in der qualitativen Geschichtswissenschaft – ein Problemaufriss // BIOS. 2000. № 13. H. 1. S. 5–29.

Pomian K. Der Ursprung des Museums. Vom Sammeln. Berlin: Wagenbach, 1993.

Poppe B. Spitzweg und seine Zeit. Leipzig: Seemann, 2015.

Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel, in: Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 177–208.

Porath Y. u. a. Kurzportraits deutscher Großstadtflohmärkte – Stuttgart, Frankfurt а. M., Münster, Bielefeld und Hannover // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 209–246.

Raleigh D. Igor´ Narskii, Zhizn´ v katastrofe: Budni naseleniia Urala v 1917–1922 gg. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2003. № 53. H. 1. S. 108–109.

Roeck B. Das historische Auge. Kunstwerke als Zeugen ihrer Zeit. Von der Renaissance zur Revolution. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2004.

Rülcker C., Winter G. Kulturelle Nebensächlichkeit und private Geselligkeit: Zu institutionellen Formen einer beliebten Koalition, Vorüberlegungen zu einem theoretischen Orientierungsrahmen für die Deskription und Analyse privater Öffentlichkeit // Duisburger Beiträge zur soziologischen Forschung. 1994. № 2.

Rutschky M. Schneider. Sieben Seiten Lektüre eines anonymen Fotoalbums // Fotogeschichte. 1988. № 27. S. 40–53.

Schama S. Der Traum von der Wildnis. Natur als Imagination. München: Kindler, 1996.

Schechter B. M. The Stuff of Soldiers: A History of the Red Army in World War II through Objects. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 2019.

Schirmer L. Carl Spitzweg. Leipzig: Seemann, 1998.

Schlögel K. Promenade in Jalta und andere Städtebilder. München; Wien: Fischer-Taschenbuch-Verlag, 2001.

Schlögel K. Marjampole oder Europas Wiederkehr aus dem Geist der Städte. Frankfurt а. М.: C. Hanser Verlag, 2009.

Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München: Verlag C. H. Beck, 2017.

Schlögel K. Der Duft der Imperien. Chanel № 5 und Rotes Moskau. München: С. Hanser Verlag, 2019.

Schulze M. Wie die Dinge sprechen lernten: Eine Geschichte des Museumsobjektes 1968–2000. Bielefeld: Transcript, 2017.

Schütz A. Das Problem der Relevanz. Frankfurt а. M.: Suhrkamp, 1982.

Schweickard W. Floh- und Läusemärkte // Zeitschrift für romanische Philologie. 2013. № 129. S. 758–767.

Seeßlen G. Tintin, und wie er die Welt sah. Fast alles über Tim, Struppi, Mühlenhof & den Rest des Universums. Berlin: Bertz + Fischer, 2011.

Sellin V. Einführung in die Geschichtswissenschaft. Göttingen: Vandenhoeck & Reprecht, 1995.

Shama S. Rembrandt’s Eyes. London: Penguin Books, 2014.

Shayo A. Ferdinand Preiss. Art Deco Sculptor. The fire and the flame. Woodbridge: ACC Distribution, 2005.

Smith M. Producing Sense, Consuming Sense, Making Sense: Perils and Prospects for Sensory History // Journal of Social History. 2007. № 40. P. 841–858.

Speck U. 1848. Chronik einer deutschen Revolution. Frankfurt а. М.; Leipzig: Insel Verlag, 1998.

Stehrenberger С. S. Francos Tänzerinnen auf Auslandstournee. Folklore, Nation und Geschlecht im «Colonial Encorter». Bielefeld: Transcript, 2013.

The Social Life of Things / Ed. by А. Appadurai. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Töppel R. Die Sachsen und Napoleon Ein Stimmungsbild 1806–1813. Köln u. a.: Böhlau Verlag, 2015.

«Turnvater» Jahn und sein patriotisches Umfeld: Briefe und Dokumente 1806–1812 / Hg. von H.-J. Bartmuß, u. a. Köln u. a.: Böhlau Verlag, 2008.

Ulrich J. Leo Trotzki als junger Revolutionär. Mainz: Decaton, 1995.

Ulrich J. Kamenev. Der gemäßigte Bolschewik. Das kollektive Denken im Umfeld Lenins. Hamburg: VSA Verlag, 2006.

Vaupel B. Die Kunst der sinnlichen Strenge. Art Déco in Deutschland // Monumente: Magazin für Denkmalkultur in Deutschland Online. 2012. № 2. https://www.monumente-online.de/de/ausgaben/2012/2/die-kunst-der-sinnlichen-strenge.php.

Vondracek R. et al. Biedermeier: art and culture in Central Europe, 1815–1848. Milano; N. Y.; London: Skira Editore, 2001.

Walsdorf H. Bewegte Propaganda. Politische Instrumentalisierung des Volkstanzen in den deutschen Diktaturen. Würzburg: Königshausen & Neumann, 2010.

Walter D. Gott und der Historiker. Oder: Schön war’s doch! Stig Fürster als Wissenschaftler und Mensch // Globale Machtkonflikte und Kriege: Festschrift für Stig Förster zum 65. Geburtstag / Hg. von F. Eichmann u. a. Paderborn: F. Schöningh, 2016. S. 15–31.

Weidmann D. Art déco: Der Stil der 20er und 30er Jahre. Berlin; München: Deutscher Kunstverlag, 2004.

Weiss W. M. The Bazaar: Markets and Merchants of the Islamic World. London: Thames & Hudson, 1998.

Wichmann S. Jugendstil. Art Nouveau: Floral and Functional Forms. N. Y.: Little, Brown & Company, 1988.

Wiese S. Pogrome im Zarenreich: Dynamiken kollektiver Gewalt. Hamburg: Hamburger Edition, 2016.

Wilkie A. Biedermeier. Eleganz und Anmut einer neuen Wohnkultur am Anfang des 19. Jahrhunderts. Köln: Dumont Buchverlag, 1987.

Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen: Cuvillier, 1996.

Wolf N. Art Déco. München: Prestel-Verlag, 2013.

Wulf D. Wissenschaftskultur in Russland am Beispiel der Geschichtswissenschaften // Zeitschrift für Geschichte. 2004. № 10. S. 886–893.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Ил. 19. Часы, середина ХX века, Италия, металл, позолота, с цепью, дубле, первая половина ХX века, Германия, и с подчасником, бронза, 1890–1910, Франция

Ил. 20. Барометр, бронза, начало ХX века

Ил. 21. Брошка в стиле ар-нуво, две подвески в стиле историзма, серебро, конец XIX – начало ХX века

Ил. 22. Собачка, фарфор, W. Goebel, 1960-е, ФРГ

Ил. 23. Ритуальная чарка «киддуш», серебро, 1881, Москва

Ил. 24. Компас/солнечные часы, латунь, Stanley, ХX век, Лондон

Ил. 25. Чернильный прибор в стиле ренессанса, бронза, конец XIX века, Австро-Венгрия

Ил. 27. Кружка с подставкой в стиле рококо, латунь, серебрение, золочение, до 1904 года

Ил. 28. Амулет, серебро, Африка

Ил. 35. Две чашки на подносе, латунь, серебрение, Венские мастерские, первая треть ХX века, Вена

Ил. 36. Брошка «Роза», серебро, середина XIX века

Ил. 37. Скульптура воина, правящего лошадью, дерево, кожа. Мюнхен, фото 2018 года

Ил. 38. Скульптура воина, правящего лошадью (фрагмент)

Ил. 39. Автобиографическое лепное изображение Р. Ф. Клеменса, раненного в 1942 году. Пластичная масса. Мюнхен, фото 2018 года

Ил. 40–42. Акварели Р. Ф. Клеменса: (сверху слева) со сценой на Восточном фронте, январь – февраль 1942 года; (сверху справа) со сценой на Западном фронте, февраль 1940 года; (снизу) «Назад из отпуска! Ночной марш 17–18 сент[ября] 39 северо-восточнее Кутно». Мюнхен, фото 2018 года

Ил. 43. Акварель Р. Ф. Клеменса «Ночь перед Соколово, первая ночь на русском фронте, русский лыжник-разведчик, уничтоженный вечером, лежит перед постом». Франция, август 1942 года. Мюнхен, фото 2018 года

Ил. 44. Акварель Р. Ф. Клеменса «Начало января 1942. Россия, около Сычевки. Ночная атака русских из Тарптулино (?) 1-00. Наша оборона из Капустино», 16 октября 2018 года, Мюнхен

Ил. 45. Акварели будущего «фюрера» из альбома «Адольф Гитлер. Картины из жизни вождя». Гамбург, 1936

Ил. 47. Табакерка, папье-маше, 1848, Нюрнберг.

Ил. 48. Лоток по мотивам картины Вильгельма Кампгаузена «Наполеон III и Бисмарк наутро после битвы при Седане», сталь, конец XIX века, Германия

Ил. 49. Детская тарелка с подогревом, фарфор, сталь, олово, Württembergische Metallwarenfabrik (WMF), 1914, Германия

Ил. 50. Пепельница со вставкой «Компьенский лес», медь, серебрение, серебрянка, стекло, фотобумага, после 1918 года, Франция/Германия

Ил. 51. Та же пепельница с изображением парусника в море, начало ХX века, Франция

Ил. 52. Карнавальные ордена, посеребренная латунь, олово, алюминий, 1901–1911, Мюнхен

Ил. 53. Траурные брошки, черненое серебро, гагат, жемчуг, конец XIX – начало ХX века

Ил. 54. Ночной горшок, фаянс, гончарная мануфактура Burgess & Leigh, между 1889 и 1912 годами, Миддлпорт

Ил. 55. Кубок спортивных состязаний Немецкого гимнастического клуба, олово, 1909, Ингольштадт

Ил. 56. Запонки с эмблемой Немецкого гимнастического клуба, перламутр, позолоченное серебро, первая треть ХX века, Германия

Ил. 57. Фоторамка, вощеная бумага, рубеж XIX – ХХ века, Австро-Венгрия

Ил. 58. Салфетное кольцо с посвящением, серебро, до 1923 года, Австрия

Ил. 59. Дамская табакерка, серебреная медь и латунь, до 1910 года, Цюрих

Ил. 60. Дамский кошелек, серебро, кожа, шелк, вторая половина XIX века

Ил. 61, 62. Памятная медаль в честь Великой французской революции на монете, выпускавшейся между 1791 и 1793 годами (копия), медь, Франция. Аверс и реверс

Ил. 63. Пресс в память о 25-летии начала Первой мировой войны, латунь, змеевик, июнь 1939 года, Люцерн

Ил. 64. Значок в честь 500-летия битвы у Святого Якова на Бирсе, металлический сплав, Пауль Крамер, 1944, Швейцария

Ил. 65. Памятный знак по случаю закладки 6 марта 1934 года в Лейпциге национального памятника Р. Вагнеру, латунь, предприятие Glaser & Sohn, 1934, Дрезден

Ил. 66. Мигель Лопес (Мило). Дразнящий черт, бронза, конец ХX века, Португалия

Ил. 69. Карл Туттер. Статуэтка «Дитя солнца», фарфор, фабрика L. Hutschenreuther, 1938, Германия

Ил. 70. Лампа в стиле ар-деко, вторая треть ХX века, Германия

Ил. 71. Кукольная брошка, золото, альмандин, первая половина ХX века

Ил. 72. Пасхальная вазочка, фарфор, мануфактура C. G. Schierholz und Sohn, между 1865 и 1907 годами, Германия

Ил. 73. Пасхальная вазочка, фарфор, фабрика Metzler & Ortloff, рубеж XIX – ХX веков, Ильменау, Германия

Ил. 74. Медведи, ткань, вата, опилки, вторая половина ХX века, Германия, Швейцария, Англия

Ил. 75. Сумочка в стиле ар-нуво, позолоченная латунь, парча, начало ХX века, Франция

Ил. 76. Перчатки, кожа, 1950–1980-е, ФРГ

Ил. 77. Лампа «Стрекоза» в стиле тиффани, стекло, медь, олово, сталь, 1970-е, Европа

Ил. 78. Настольная лампа, латунь, стекло, первая половина ХX века, Европа

Ил. 79, 80. Подсвечники, медь, бронза, латунь, фаянс, XVIII – ХX века

Ил. 81. Кольцо и галстучная булавка в югендстиле, серебро, начало ХX века, Европа

Ил. 82. Фоторамки, дерево, последняя треть XIX – первая треть ХX века, Франция. В рамках – фотографии авторов книги (август 2015, Зальцбург)

Ил. 83. Спасенная открытка. Эрхард Бунковски. Середина ХX века, Дрезден

Ил. 85. Настенный набивной коврик, фабричное производство, 1940-е, СССР

Ил. 86. Кофейный сервиз, фарфор, Гарднеровская фабрика Товарищества производства фарфоровых и фаянсовых изделий М. С. Кузнецова, начало ХX века, село Вербилки Дмитровского уезда Московской губернии

Ил. 87. Шкатулка «Чаепитие», папье-маше, В. Вишняков, конец XIX – начало ХX века, Московская губерния

Ил. 88. Портсигар, мельхиор, серебро, медь, эмаль, начало ХX века, Германия/Россия

Ил. 89–90. Памятная медаль в честь XVI Всероссийской промышленной и художественной выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, серебро, гравер В. Остоковский, мастерская В. Збука, 1896, Москва. Аверс и реверс

Ил. 91. Табачница, глина, глазурь, последняя треть XIX века, Германия

Ил. 92. Березовая шкатулка-табакерка, середина XIX века, Германия

Ил. 93. Значок члена «Союза по охране горных народных костюмов», серебро, сталь, ткань, 1910, Димендорф, Германия

Ил. 96. Настенные часы, латунь, сталь, дерево, стекло, Jakob Kienzle, рубеж XIX – ХX веков, Швеннинген, Германия

Ил. 97. Фердинанд Прайс. Статуэтка «С огоньком», бронза, камень, около 1925, Париж (копия)

Сноски

1

Swartz R. Wiener Flohmarktleben. Wien, 2015. S. 10.

2

Этнологический, или антропологический, подход в данном случае подразумевал концентрацию исследовательского внимания на поведении и восприятии изучаемых персонажей, а также использование метода включенного наблюдения и собственного опыта в качестве главных инструментов исследования.

3

Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила, как балетмейстеры ей помогали, и что из этого вышло: Культурная история советской танцевальной самодеятельности. М., 2018.

4

Нарский И. В. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск, 2008.

5

Narskij I. Fotografie und Erinnerung: Eine sowjetische Kindheit (Wissenschaft als Roman). Köln u. a., 2013.

6

Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила…

7

Hochkultur für das Volk? Literatur, Kunst und Musik in der Sowjetunion aus kulturgeschichtlicher Perspektive / Hg. von I. Narskij. Berlin; Boston, 2018.

8

Narskij I. Vivere nella catastrofe: La vita quotidiana nella regione degli Urali 1917–1922. Roma, 2018.

9

Слёзкин Ю. Дом правительства. Сага о русской революции. М., 2019.

10

Козлова Н. Н. Советские люди. Сцены из истории. М., 2005. С. 18.

11

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. 2-е изд. М., 1986. С. 39.

12

Конфигурация этой главы в целом и появление этого эссе в частности – благодарная реакция на критические размышления Юрия Слёзкина.

13

См., например: Heller H. Über den Umgang mit Tradition auf Trödelmärkten. Otto Koenig 70 Jahre. Kulturwissenschaftliche Beitrage zur Verhaltensforschung. Matreier Gespräche. Wien; Heidelberg, 1984. S. 199–210; Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen auf öffentlichen und privaten Flohmärkten – vorläufige Ergebnisse anhand zweier Fallstudien in Kassel und Marburg // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 97–120; Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten – Zur Wirklichkeit und zum Alltagsmythos eines Flohmarktes // Ibid. S. 121–176; Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel // Ibid. S. 177–208; Porath Y. u. a. Kurzportraits deutscher Großstadtflohmärkte – Stuttgart, Frankfurt/M., Münster, Bielefeld und Hannover // Ibid. S. 209–246; Jüngst P., Rabemüller T. Zur Rezeption «öffentlicher» und «privater» Flohmärkte in Bevölkerung von Stand und Umland: Fallbeispiele Kassel und Marburg // Ibid. S. 247–264; Gebhardt P. Der Markt gebrauchter Güter, theoretische Fundierung und empirische Analyse. Hamburg, 1986; Karl W. Flohmarkt. Träume aus zweiter Hand. Freiburg i. Br., 1988; Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996; Damsar. «Fleamarket» in a German town: A Study in Economic Sociology. Bielefeld, 1998; Item. Der Flohmarkt als Spiegel sozialer Komplexität // Inspecting Germany. Internationale Deutschland-Ethnographie der Gegenwart / Hg. von T. Hauschild, B. Warneken. Münster, 2002. S. 141–171.

14

О живучести этой традиции в СССР, который исследователи предметной среды характеризуют как «общество ремонта» или «общество без мусора», см.: Герасимова Е., Чуйкина С. Общество ремонта // Неприкосновенный запас. 2004. № 3. С. 70–77; Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München, 2017. S. 245–249.

15

Подробнее об этом см. эссе «Ликвидация домашних хозяйств» (ч. II, гл. 4).

16

Подробнее об организации ликвидации домашних хозяйств в немецкоязычном пространстве см.: Haushaltsauflösung richtig planen & organisieren. https://raeumungen.at/haushaltsaufloesung-tipps-checklisten/ (дата обращения: 18.10.2022); Auflösung des Haushaltes. Möbel und private Gegenstände entsorgen. https://www.trauerundgedenken.de/trauer-und-trost/imtodesfall/aufloesunghaushalt (дата обращения: 18.10.2022); Entrümpeln kann teuer werden, Merkur.de, 15.03.2020. https://www.merkur.de/leben/wohnen/haushalt-von-einem-verstorbenen-aufloesen-zr-11862432.html (дата обращения: 18.10.2022).

17

О принципах организации eBay см.: Сафонова Е. А. Секреты международного аукциона eBay для русских. Домашний бизнес. М., 2008; Кольер М. eBay для чайников. М., 2013; Kiefer P. u. a. Das große eBay Handbuch. Düsseldorf, 2004.

18

Подробнее см. эссе «Альтернатива блошиному рынку: eBay» (ч. II, гл. 5).

19

О музеях, аукционах и архивах как местах хранения вещей см.: Музеи мира. М., 1991; Медушевская О. М. Архивный документ, исторический источник в реальности настоящего // Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 9–13; Юренева Т. Ю. Музей в мировой культуре. М., 2003; Бернат А. Архивы, библиотеки и музеи – институты общественной памяти. Что их различает и сближает // Отечественные архивы. 2005. № 2. С. 60–66; Люббе Г. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоящем. М., 2016; Майстровская М. Т. Музей как объект культуры: Искусство экспозиционного ансамбля. М., 2016; Роль архивов в информационном обеспечении исторической науки. М., 2017; Krishna V. Auction Theory. San Diego, 2002; Schulze M. Wie die Dinge sprechen lernten: Eine Geschichte des Museumsobjektes 1968–2000. Bielefeld, 2017; Pauritsch W. Der Auktionator. Mein Leben zwischen Trödel, Kunst und Leidenschaft. Gütersloh, 2018.

20

О базарах см.: Калугин В. К. Вселенский базар: Книга о рынках, базарах и ярмарках, их истории и многообразии. СПб., 1998; Weiss W. M. The Bazaar: Markets and Merchants of the Islamic World. London, 1998; Grüner F. Microcosm Bazaar. Markets as Places of Cultural Encounters and Areas of Conflict // Engaging Transculturality: Concepts, Key Terms, Case Studies / Ed. L. Abu-Er-Rub, C. Brosius. London; N. Y., 2019. Р. 122–135.

21

В Западной Германии этой традиции следовали социальные науки 1980–1990-х годов. См., например: Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen…; Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten…; Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel…; Porath Y. u. a. Kurzportraits deutscher Großstadtflohmärkte…; Jüngst P., Rabemüller T. Zur Rezeption «öffentlicher» und «privater» Flohmärkte…; Winter G. Trödelmärkte…; Damsar. «Fleamarket» in a German town…; Item. Der Flohmarkt als Spiegel sozialer Komplexität…

22

Гирц К. Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог. М., 2020. С. 8.

23

См.: Щепанская Т. Б. Антропология профессий // Журнал социологии и социальной антропологии. 2003. Т. VI. № 1 (21). С. 139–161.

24

Там же. С. 143.

25

Schütz A. Das Problem der Relevanz. Frankfurt/M., 1982. S. 154.

26

Подробнее о состоянии исследования публичной и прикладной истории см.: Аккерманн Ф., Аккерманн Я., Литтке А., Ниссер Ж., Томанн Ю. Прикладная история, или Публичное измерение прошлого // Неприкосновенный запас. 2012. № 3 (83). https://magazines.gorky.media/nz/2012/3/prikladnaya-istoriya-ili-publichnoe-izmerenie-proshlogo.html (дата обращения: 18.10.2022); Косенко А. Почему история больше не в руках ученых и политиков. http://www.lookatme.ru/mag/how-to/inspiration-howitworks/206933-public-history (дата обращения: 18.10.2022); Сальникова А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М., 2011; Все в прошлом: Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского и В. Дубиной. М., 2021; De Groot J. Consuming History. Historians and Heritage in Contemporary Popular Culture. London, 2016; Cauvin T. The Rise of Public History: An International Perspective. https://doi.org/10.7440/histcrit68.2018.01 (дата обращения: 18.10.2022).

27

Несколько событий, описанных в книге, происходят в немецкой части Швейцарии, на двух базельских рынках, посещения которых дополняют немецкий опыт авторов.

28

Этот подход соответствует предложению немецкого социолога Гюнтера Винтера, который в диссертации о барахолках использует этот термин синонимично с другими названиями рынка вторичных товаров. См.: Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996. S. 249.

29

Rülcker C., Winter G. Kulturelle Nebensächlichkeit und private Geselligkeit: Zu institutionellen Formen einer beliebten Koalition, Vorüberlegungen zu einem theoretischen Orientierungsrahmen für die Deskription und Analyse privater Öffentlichkeit // Duisburger Beiträge zur soziologischen Forschung. 1994. № 2. S. 5; Winter G. Trödelmärkte… S. 16–24.

30

Аккерманн Ф. и др. Прикладная история, или Публичное измерение прошлого…

31

У И. Нарского, постоянно проживавшего в Мюнхене, этот опыт, естественно, был более интенсивен, многообразен и рутинизирован, чем у Н. Нарской, время от времени приезжавшей в гости и на первых порах не владевшей немецким языком.

32

Мы признательны Константину Богданову за идею написать теоретическое эссе о причинах и принципах соединения в этой книге научного текста и беллетристики.

33

Подробно о лирической историографии см.: Нарский И. В. Антропологизация авторства: приглашение к лирической историографии // Новое литературное обозрение. 2012. № 115 (3). С. 56–70.

34

Хапаева Д. Герцоги республики в эпоху переводов: Гуманитарные науки и революция понятий. М., 2005. С. 187.

35

В последние годы присутствие автора в качестве активного и неравнодушного героя исторического исследования особенно заметно в англоязычном научном пространстве. См., например: Brown K. Manual for Survival: A Chernobyl Guide to the Future. London, 2019; Fürst J. Flowers through Concrete: Explorations in the Soviet Hippieland and Beyond. Oxford, 2021. Мы признательны Б. Шенку за то, что он обратил наше внимание на стилистику этих трудов.

36

Gadamer H.-G. Wahrheit und Methode. Grundzuege einer philosophischen Hermeneutik. 6. Aufl. Tuebingen, 1990. S. 305.

37

Козлова Н. Н. Советские люди… С. 18.

38

Цит. по: Burke P. Augenzeugenschaft. Bilder als historische Quellen. Berlin, 2003. S. 11.

39

См.: Corbin A. Auf den Spuren eines Unbekannten. Ein Historiker rekonstruiert ein ganz gewöhnliches Leben. Frankfurt/M.; N. Y., 1999.

40

Гинзбург К. Сыр и черви: Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке. М., 2000; Дэвис Н. З. Дамы на обочине: Три женских портрета XVII века. М., 1999.

41

Goertz H.-J. Umgang mit Geschichte. Eine Einführung in die Geschichtstheorie. Hamburg, 1995. S. 103.

42

Эткинд А. Два года спустя // Новое литературное обозрение. 2001. № 47. С. 111.

43

Хапаева Д. Герцоги республики в эпоху переводов… С. 178–179.

44

Goertz H.-J. Umgang mit Geschichte… S. 104.

45

Ниже упомянута ничтожно малая часть этой литературы, посвященная преимущественно немецким и русским блошиным рынкам. Значительная ее часть – справочная и рекламная литература, туристические путеводители по знаменитым барахолкам, периодика и художественная литература – относится к источникам, использованным в этом исследовании.

46

См., например: Möser M. Das Trödelbuch: Die schönsten Märkte Europas. Frankfurt/M., 1991; Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas: Termine, Angebot, Anfahrtswege. 2. Aufl. München, 2000; Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte Europas mit Reiseführer. Regenstauf, 2006.

47

См., например: Maisel R. The Flea market as an action scene // Urban Life and Culture. 1974. № 2 (4). P. 488–505; Fischer V. Nostalgie, Geschichte und Kultur als Trödelmarkt. Luzern; Frankfurt/M., 1980; Anderegg U. Flohmarkt. Spaziergängen durch den Alltag. Zürich, 1981; Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen…; Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten; Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel // Ibid. S. 177–208; Porath Y. u. a. Kurzportraits deutscher Großstadtflohmärkte…; Jüngst P., Rabemüller T. Zur Rezeption «öffentlicher» und «privater» Flohmärkte…; Gebhardt P. Der Markt gebrauchter Güter…; Karl W. Flohmarkt…; Winter G. Trödelmärkte…; Damsar. «Fleamarket» in a German town…; Item. Der Flohmarkt als Spiegel sozialer Komplexität…; Bromley R. Street vending and public policy: a global review // The International Journal of Sociology and Social Policy. 2000. № 20 (1/2). P. 1–28; Бредникова О., Кутафьева З. Старая вещь как персонаж блошиного рынка // Неприкосновенный запас. 2004. № 34. С. 91–96; Паченков О. Блошиный рынок в перспективе социальной политики: «бельмо на глазу» города или институт «повседневной экономики»? // Социальная политика: реалии XXI века. Вып. 2. Независимый институт социальной политики. М., 2004. С. 271–314; Паченков О. В., Воронкова Л. В. Блошиный рынок как «городская сцена» // Микроурбанизм. Город в деталях: Сб. ст. М., 2014. С. 132–169; Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»: игра с форматами // Практики и интерпретации: Ж-л филологических, образовательных и культурных исследований. 2016. Т. 1. № 4. С. 142–184; Харитонова Т. В. Блошиный рынок – тоже рынок // Российские регионы: взгляд в будущее. 2016. № 4 (9). С. 38–49.

48

См.: Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. München, 1976; Oberbeil K. Kaufen und Verkaufen auf dem Flohmarkt. Düsseldorf, 1985; Tips & Trends für Flohmarktfans. Second-Hand-Infos aus absolut erster Hand. München, 1991; Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt: Was der Profi alles weiß. München, 2008.

49

См.: Кетлинская В. К. Здравствуй, молодость! // Новый мир. 1975. № 11. С. 80; Нагибин Ю. М. О Галиче – что помнится // Рассказ синего лягушонка. М., 1991. С. 219–220; Kirshenbaum B. Flomärkte: Kleine Philosophie der Passion. München, 2003; Малапарте К. Бал в Кремле. М., 2019. С. 134–150.

50

См.: Picker G. Fälscher – Diebe – Betrüger, Die Kehrseite des Kunst- und Antiquitätenmarkts. München, 1994; Kampmann S. Flohmärkte, in: Planet-Wissen. http://www.planet-wissen.de/kultur_medien/sammeln/flohmarkt/index.jsp (дата обращения: 18.10.2022); Жарова Л. Блошиный рынок в Болшеве: дешево и удобно или рассадник болезней? https://korolevriamo.ru/article/278660/bloshinyj-rynok-v-bolsheve-deshevo-i-udobno-ili-rassadnik-boleznej-.xl (дата обращения: 18.10.2022); Оболенцев В. На блошиный рынок у «Удельной» наступает «цивилизация»: ее инициатор – загадочный фонд инвалидов: http://www.online812.ru/2015/04/23/011/ (дата обращения: 18.10.2022); Силина Ю. Закроется ли блошка «Левша»? https://cbsmedia.ru/v-moskve/zakroetsya-li-bloshka-levsha/ (дата обращения: 18.10.2022).

51

См.: Ferra-Mikura V. Ich weiß einen Flohmarkt. Wien; München, 1984; Hacks P. Die Kindergedichte und -Dramen / Werke. Bd. 10: Der Flohmarkt. Die Sonne. König, Kasper, Krokodil. Berlin, 2003; Hill N. S. Warum es auf dem Flohmarkt keine Flöhe gibt: 365 Andachten mit Aha-Effekt. 2010.

52

См., например: Kirshenbaum B. Flomärkte…; Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt…

53

См., например: Winkler C. Die 10 aktuell (wirklich) besten Flohmärkte in München. https://www.mucbook.de/die-10-wirklich-besten-flohmaerkte-muenchen (дата обращения: 18.10.2022); Schauberger A. 11 wunderbare Flohmärkte in München, die ihr kennen solltet. https://muenchen.mitvergnuegen.com/2017/11-flohmaerkte-muenchen (дата обращения: 18.10.2022); Murthy B. Die besten Flohmärkte in München. https://prinz.de/muenchen/artikel/116865-flohmaerkte-muenchen/ (дата обращения: 18.10.2022); Flohmarkt. https://www.pomki.de/auf-gehts/ins-erlebnis/flohmarkt/ (дата обращения: 18.10.2022).

54

Симптоматично, что Г. Винтер отнес рынок подержанных вещей к такой сфере досуга и «приватной общественности», как народные увеселения, поместив барахолки в один растер с цирком и ярмарочными качелями-каруселями! См.: Winter G. Trödelmärkte… S. 17.

55

См.: Fischer V. Nostalgie…; Heller H. Über den Umgang mit Tradition…; Паченков О. В., Воронкова Л. В. Блошиный рынок…; Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»…

56

См.: Воронкова Л. В. «Социологические выставки»: визуальные презентации в социальных науках // Визуальная антропология: настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М., 2009. С. 149–172; Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 165–171.

57

См., например: Petkova G. How to get a 2,000 % profit from selling an object // International Journal of Heritage Studies. 2004. Vol. 10. P. 361–367; Brembeck H., Sörum N. Assembling nostalgia: devices for affective captation on the re: heritage market // Ibid. 2017. Vol. 23. P. 556–574; Handapangoda W. S., Bandara Y. M. H. M., Kumara U. A. Exploring tradition in heritage tourism: the experience of Sri Lanka’s traditional mask art // Ibid. 2019. Vol. 25. P. 415–436.

58

Симптоматично, что в специальной тематической подборке «Культурное наследие и проблема наследования» журнала «Неприкосновенный запас» (2017. № 4. С. 133–235) блошиные рынки как потенциальный объект исследования практик создания и циркуляции предметов «исторического наследия» снизу не упомянуты ни разу.

59

См.: Old Clothes, New Looks / Ed. by A. Palmer, H. Clark. Oxford, 2005; Jenss H. Sixties Dress Only! Mode und Konsum in der Retro-Szene der Mods. Frankfurt/M., 2007; Item. Fashioning Memory. Vintage Style and Youth Culture. London e. a., 2015; Baker S. E. Retro Style: Class, Gender and Design in the Home. London; N. Y., 2013.

60

См., например: Юренева Т. Ю. Музей в мировой культуре. М., 2003; Люббе Г. В ногу со временем. Сокращенное пребывание в настоящем. М., 2016; Майстровская М. Т. Музей как объект культуры. Искусство экспозиционного ансамбля. М., 2016; Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования. Пермь, 2021. http://www.psu.ru/files/docs/science/books/uchebnie-posobiya/ignateva-antropologiya-kollekcionirovaniya.pdf (дата обращения: 16.08.2021); Hudson K. A Social History of Museums. London, 1975; De Groot J. Consuming History…; Schulze M. Wie die Dinge sprechen lernten: Eine Geschichte des Museumsobjektes 1968–2000. Bielefeld, 2017. S. 258–262.

61

См., например: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 2-е изд. М., 2008. С. 189–191; Она же. Небесная голубизна ангельских одежд: Судьба произведений древнерусской живописи. 1920–1930-е годы. М., 2018. С. 479–482; Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей: Советская повседневность: Контуры, символы, знаки. СПб., 2006. С. 55–57, 347–349; Schlögel K. Marjampole oder Europas Wiederkehr aus dem Geist der Städte. Frankfurt/М., 2009; Item. Das sowjetische Jahrhundert… S. 28–37.

62

Карл Шлёгель предлагает историю блошиного рынка как многообещающую, но пока нереализованную перспективу. См.: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 33. См. также: Нарский И. В. Анонимная жизнь, анонимная смерть, анонимные вещи: О блошином рынке и вторичной материальности // Вестник Пермского университета. Сер. История. 2019. Вып. 1 (44). С. 101–113; Он же. Блошиный рынок – барометр состояния общества и пространство ритуалов // Magistra Vitae. 2020. № 2. С. 94–108. http://magistravitaejournal.ru/images/2_2020/94-108.pdf (дата обращения: 22.12.2020); Он же. Офицер вермахта в советской униформе: Полифония эго-документов из одного семейного архива // Эго-документы: межисточниковые диалоги о России первой половины XX в. в историко-литературном контексте. Екатеринбург, 2021. С. 369–387; Он же. Коротко о сомнениях научного руководителя и об исследовательском потенциале вещей с блошиного рынка // Путь и выбор историка: К 80-летию профессора В. В. Шелохаева: Сб. статей. М., 2021. С. 554–570; Нарский И. В., Нарская Н. В. Скудость предметной среды как исторический источник, или Казус двух телешоу // Роль вещественных источников в информационном обеспечении исторической науки: Сб. статей / Авт. – сост. Е. А. Воронцова. М., 2020. С. 666–677; Они же. Разговорчивые вещи: Об источниковедческой ценности предметов, найденных на блошином рынке (фрагменты из будущей книги) // Архив в социуме, социум в архиве: Материалы четвертой Всерос. научн. – практ. конф. / Сост., научн. ред. Н. А. Антипин. Челябинск, 2021. С. 372–375; Они же. Человек на блошином рынке, или Приватное измерение прошлого // Ученые записки Казанского университета. 2021. № 6. 16–30; Они же. Незамеченная история: блошиный рынок как место, источник и проблема исторического исследования // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Социально-гуманитарные науки. 2022. Т. 22. № 3. С. 29–35.

63

См.: Кнабе Г. С. Вещь как феномен культуры // Музеи мира… С. 111–141; Люди и вещи в советской и постсоветской культуре: Сб. статей. Новосибирск, 2005; Ромашова М. В. Вещи и слова советского детства 1940–1950-х гг.: провинциальное измерение // Какорея: Из истории детства в России и других странах: Сб. статей и материалов / Сост. Г. В. Макаревич. М.; Тверь, 2008. С. 207–216; Чащухин А. В. Маникюр – «битлы» – часики: Культовые вещи советского подростка 1960-х годов // Там же. С. 217–231; Роль вещественных источников в информационном обеспечении исторической науки: Сб. статей. М., 2020; The Social Life of Things / Ed. A. Appadurai. Cambridge, 1996; Schechter B. M. The Stuff of Soldiers: A History of the Red Army in World War II through Objects. Ithaca, NY, 2019; Голубев А. Вещная жизнь: материальность позднего социализма. М., 2022.

64

См.: Третьяков С. Биография вещи // Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М., 1929. С. 70–71; Пирс С. Новый взгляд на старые вещи // Museum. 1999. № 4. С. 12–17; Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 2001; Социология вещей: Сб. статей / Под ред. В. Вахштайна [Внесен Минюстом РФ в реестр физических лиц, выполняющих функции иностранного агента]. М., 2006; Латур Б. Об интеробъективности // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 2. С. 79–96; Дескола Ф. По ту сторону природы и культуры. М., 2012; Артюшина А. В., Баранов Д. А., Вахштайн В. С. и др. Незамеченные революции // Антропологический форум. 2015. № 24. С. 7–92; Вахштайн В. С. Три «поворота к материальному» // Там же. С. 22–37; Соколовский С. В. К самим вещам? (Об онтологическом повороте в социальных и гуманитарных дисциплинах) // Этнометодология. Вып. 21. 2016. С. 10–35; Российская антропология и «онтологический поворот» / Под ред. С. В. Соколовского. М., 2017; Голубев А. Вещная жизнь… С. 12–28; Kopytoff I. The Cultural Biography of Things: Commodititazion as Prozess // The Social Life of Things / Ed. Appadurai. Cambridge, 1986. P. 64–91; Brown B. Thing Theory // Critical Inquiry. 2001. Vol. 28. № 1. P. 3.

65

См.: Гинзбург К. Приметы: Уликовая парадигма и ее корни // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история. М., 2004. С. 189–241.

66

Латур Б. Об интеробъективности… С. 96.

67

Бодрийяр Ж. Система вещей… С. 5–8. См. также: Гурова О. Советское нижнее белье: Между идеологией и повседневностью. М., 2008. С. 17–19.

68

См.: Горалик Л. Полая женщина: Мир Барби изнутри и снаружи. М., 2005; Мельшиор-Бонне С. История зеркала. М., 2006; Богданов И. Дым отечества, или Краткая история табакокурения. М., 2007; Он же. Unitas, или Краткая история туалета. М., 2007; Он же. Лекарство от скуки, или История мороженого. М., 2007; Рубинов А. История бани. М., 2006; Он же. История трех московских магазинов. М., 2007; Крейк Д. Краткая история униформы (Форма напоказ: от традиционализма к вызову). М., 2007; Херлихи Д. История велосипеда. М., 2009; Сальникова А. История елочной игрушки…; Архипова А., Кирзюк А. Опасные советские вещи: Городские легенды и страхи в СССР. М., 2020 Дизайн детства. Игрушки и материальная культура детства с 1700 года до наших дней. Под ред. М. Брендоу-Фаллер. М., 2021.

69

См.: Гурова О. Советское нижнее белье…; Стил В. Корсет. М., 2010; Бар К. Политическая история брюк. М., 2013; Обувь. От сандалий до кроссовок / Ред. П. Макнил, Дж. Риелло. М., 2013.

70

Келли Д. Порох. От алхимии до артиллерии: История вещества, которое изменило мир. М., 2005; Сэффрон И. Икра: Светлое прошлое и темное будущее великого деликатеса. М., 2006; Курлански М. Всеобщая история соли. М., 2007; Локхарт Р. Виски: Шотландский секрет глазами английского шпиона. М., 2007; Реброва Д. Происхождение вилки: История правильной еды. М., 2007; Хотторн Р. Неглиже. Нескромный взгляд под… М., 2008.

71

См.: Mintz S. Sweetness and Power: The Place of Sugar in Modern History. N. Y., 1985.

72

См.: Макгрегор Н. История мира в 100 предметах. М., 2012.

73

См., например: Макин А. Французское завещание // Иностранная литература. 1996. № 12. С. 18–127; Гранин Д. Керогаз и все другие: Ленинградский каталог. М., 2003; Брускин Г. Мысленно вами. М., 2003. Анализ художественной рефлексии о советском прошлом см.: Бойм С. Конец ностальгии? Искусство и культурная память конца века: Случай Ильи Кабакова // Новое литературное обозрение. 1999. № 5. https://magazines.gorky.media/nlo/1999/5/konecz-nostalgii.html (дата обращения: 18.10.2022).

74

См.: Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей…; Лебина Н. Б. Пассажиры колбасного поезда: Этюды к картине быта российского города: 1917–1991. М., 2019.

75

См.: Осокина Е. А. Золото для индустриализации: Торгсин. М., 2022; Она же. Небесная голубизна ангельских одежд…

76

См.: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert…

77

См.: Item. Der Duft der Imperien. Chanel № 5 und Rotes Moskau. München, 2019.

78

См.: Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004; Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб., 2004; Рикер П. Память, история, забвение. М., 2004; Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007; Ассман А. Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика. М., 2014; Она же. Новое недовольство мемориальной культурой. М., 2016; Она же. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна. М., 2017; Она же. Забвение истории – одержимость историей. М., 2019; Markowitsch H. J., Welzer H. Das autobiographische Gedächtnis. Hirnorganische Grundlagen und biosoziale Entwicklung. Stuttgart, 2005.

79

О современном состоянии этого феномена см.: Копосов Н. Память строгого режима: История и политика в России. М., 2011; Историческая политика в XXI веке: Сб. статей / Под ред. А. Миллера и М. Липман. М., 2012; Эппле Н. Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах. М., 2020; Курилла И. Битва за прошлое: Как политика меняет историю. М., 2022; Koposov N. Memory Laws, Memory Wars: The Politics of the Past in Europa and Russia. Cambridge, 2018.

80

См.: Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. СПб., 1994; Рикер П. Время и рассказ. М.; СПб., 2000; Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002; Анкерсмит Ф. Нарративная логика: Семантический анализ языка историков. М., 2003; Он же. История и тропология: взлет и падение метафоры. М., 2009; Он же. Политическая репрезентация. М., 2012; Plato A. von. Zeitzeugen und die historische Zunft. Erinnerung, kommunikative Tradierung und kollektives Gedächtnis in der qualitativen Geschichtswissenschaft – ein Problemaufriss // BIOS. 2000. № 13. H. 1.

81

См.: Баксендолл М. Узоры интенции: Об историческом толковании картин. М., 2003; Панофски Э. Этюды по иконологии. СПб., 2009; Burke P. Eyewitnessing: The Uses of Images as Historical Evidence. London, 2001.

82

См.: Фриш М. Назову себя Гантенбайн // Фриш М. Избр. произведения: В 3 т. Т. 2. М., 1991.

83

Ассман А. Трансформация нового режима времени // Август, ХX век: Трансформация жизни частного человека в эпоху социальных катаклизмов. Т. 1. М., 2014. С. 29. https://magazines.gorky.media/nlo/2012/4/transformaczii-novogo-rezhima-vremeni.html (дата обращения: 18.10.2022).

84

Этот метод использует немецкий историк Карл Шлёгель в книге о советской истории как археологии погибшего мира. См.: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München, 2017. S. 20–26.

85

Мы признательны Елене Осокиной, именно так оценившей в переписке возможности, которые предоставляет историку изучение блошиного рынка, и тем самым поддержавшей нас на стадии размышлений о перспективах проекта. Однажды она и сама разделила с нами предрассветную велосипедную поездку на мюнхенский блошиный рынок.

86

См. сноски 37, 39–43.

87

Burke P. Overture: the New History, its Past and Future // New Perspectives of Historical Writing / Ed. P. Burke. Cambridge, 1991. P. 1–23. Цит. по: Ровный Б. И. Введение в культурную историю. Челябинск, 2005. С. 33.

88

Нарский И. В. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск, 2008.

89

Подробно о родителях матери и их отношении ко мне см.: Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 68–83, 235–237.

90

Интервью с М. Б. Корзухиной, 21.01.2005 (архив авторов). Цит. по: Нарский И. Фотокарточка на память… С. 235.

91

Подробнее о Нарских см.: Там же. С. 221–224, 447–454.

92

О родителях подробнее см.: Там же. С. 220–230.

93

Подробнее о челябинском детстве см.: Там же. С. 175–324.

94

Подробнее о сохранении семейной памяти моим отцом см.: Там же. С. 358–360, 457–458; Нарский И. В. Самый счастливый человек, 2021. https://archive74.ru/news/samyy-schastlivyy-chelovek (дата обращения: 18.10.2022).

95

Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 457.

96

См.: Советская энциклопедия. М., 1958. Т. 7: Из истории человеческого общества. Т. 8: Наша Советская Родина. Т. 9: Зарубежные страны. Т. 10: Литература и искусство.

97

См.: Нарский И. В. Фотокарточка на память…

98

Есть в нашем с Игорем «блошином» словаре такое важное слово.

99

Благодарим Н. А. Антипина за предоставленную архивную информацию.

100

Объединенный государственный архив Челябинской области (далее ОГАЧО). Ф. И-3: Челябинская городская управа. Оп. 1. Д. 661. Л. 402–403; Д. 698. Л. 593–594; Д. 843. Л. 530–531; Д. 929. Л. 584–585. Благодарим Н. А. Антипина за предоставленную архивную информацию.

101

Вид сарая, пристроенное к амбару помещение для телег и саней.

102

ОГАЧО. Ф. Р-995: Центральный районный Совет народных депутатов города Челябинска и его исполнительный комитет. Оп. 5. Д. 38. Л. 143, 262, 269–270; Д. 60. Л. 39–40; Д. 67. Л. 33–34; Д. 98. Л. 356–357; Д. 176. Л. 282–283; Д. 226. Л. 323–324; Д. 227. Л. 153.

103

Там же. Д. 176. Л. 282.

104

Осорина М. В. Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. СПб., 2004. С. 39–40. О феноменологическом значении дома для человеческого сознания см. также: Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства. М., 2004. С. 8–113.

105

О советской «буржуазности» см.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось: Последнее советское поколение. М., 2015; Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила…; Малапарте К. Бал в Кремле; Schlögel K. Der Duft der Imperien. Chanel № 5 und Rotes Moskau. München, 2020.

106

Осорина М. В. Секретный мир детей… С. 14.

107

См.: История училища № 34 Копейска: https://kopeysk.info/istoriya-goroda/istoriya-uchilishha-34-kopejska.html (дата обращения: 18.10.2022).

108

Ныне Уральский государственный горный университет.

109

Ныне Южно-Уральский государственный университет.

110

Осорина М. В. Секретный мир детей… С. 122.

111

Башляр Г. Поэтика пространства… С. 28.

112

См.: Бойм С. Конец ностальгии?

113

См.: Rutschky M. Schneider. Sieben Seiten Lektüre eines anonymen Fotoalbums // Fotogeschichte. 1988. № 27. S. 40–53; Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative and Postmemory. Cambridge, MA, 2002.

114

Ассман А. Длинная тень прошлого…; Она же. Новое недовольство мемориальной культурой; Она же. Распалась связь времен?..; Степанова М. Памяти памяти: Романс. М., 2017; Малышева С. Ю. «На миру красна»: инструментализация смерти в Советской России. М., 2018; Мерридейл К. Каменная ночь: Смерть и память в России ХX века. М., 2019; Петровская К. Кажется Эстер. М., 2021; Хирш М. Поколение постпамяти: Письмо и визуальная культура после Холокоста. М., 2021; Gessen M. Esther und Rusja. Wie meine Großmütter Hitlers Krieg und Stalins Frieden überlebten. München, 2005.

115

Daniel U. Kompendium Kulturgeschichte. Theorien, Praxis, Schlüsselwörter. Frankfurt/M., 2001. S. 19. Цит. по: Ровный Б. И. Введение в культурную историю… С. 55.

116

Нарский И. В. Фотокарточка на память…

117

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte Europas… S. 6.

118

Kirshenbaum B. Flohmärkte: Kleine Philosophie der Passion. München, 2003. S. 32–33.

119

См. также: Нарский И. В. Самый счастливый человек.

120

Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., 2010. С. 82.

121

Хапаева Д. Герцоги республики… С. 171.

122

Kirshenbaum B. Flomärkte… S. 74.

123

Нарский И. В. Фотокарточка на память…

124

Гирц К. Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог. М., 2020. С. 8.

125

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte Europas… S. 6.

126

См.: Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. München, 1976; Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas: Termine, Angebot, Anfahrtswege. 2. Aufl. München, 2000; Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte…; Schweickard W. Floh- und Läusemärkte. In: Zeitschrift für romanische Philologie. 2013. № 129. S. 758–767; Hollweck T. Die Geheimnisse hinter den Wörtern und Dingen. Ein Blick in die Vergangenheit unserer Alltagssprache. Norderstedt, 2017. S. 30; Kampmann S. Geschichte der Flohmärkte. https://www.planet-wissen.de/kultur/sammeln/flohmaerkte/pwiegeschichtederflohmaerkte100.html (дата обращения: 18.10.2022).

127

См.: Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. S. 9.

128

См.: Schweickard W. Floh- und Läusemärkte…

129

См.: Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996. S. 12.

130

См.: Hollweck T. Die Geheimnisse hinter den Wörtern und Dingen… S. 30.

131

См.: Flohmarkt. https://www.stupidedia.org/stupi/Flohmarkt (дата обращения: 18.10.2022).

132

См.: Kampmann S. Geschichte der Flohmärkte…

133

См.: Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 11.

134

См.: Ibid.

135

См.: Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»: игра с форматами // Практики и интерпретации: журнал филологических, образовательных и культурных исследований. 2016. Т. 1. № 4. С. 149–151; Heller H. Über den Umgang mit Tradition auf Trödelmärkten. Otto Koenig 70 Jahre. Kulturwissenschaftliche Beitrage zur Verhaltensforschung. Matreier Gespräche. Wien; Heidelberg, 1984. S. 199–210; Winter G. Trödelmärkte… S. 12–13.

136

См.: Ibid. S. 5–15; Kampmann S. Geschichte der Flohmärkte…

137

См.: Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. S. 9.

138

См.: Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 151–155; Winter G. Trödelmärkte… S. 233–236; Jenss H. Fashioning Memory. Vintage Style and Youth Culture. London e. a., 2015. P. 29–30, 80, 90–91. См. также: Интервью с супругами И., 27.11.2018. 1:15:30–1:18:30 (архив авторов).

139

Winter G. Trödelmärkte… S. 236.

140

См.: Schulze M. Wie die Dinge sprechen lernten: Eine Geschichte des Museumsobjektes 1968–2000. Bielefeld, 2017. S. 260.

141

См.: Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей… С. 55–57, 347–349; Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München, 2017. S. 28–37.

142

См.: Heller H. Über den Umgang mit Tradition… S. 201.

143

См.: Geschichte der Auer Dult in München. https://www.muenchen.de/veranstaltungen/event/6538/geschichte.html (дата обращения: 18.10.2022).

144

Я благодарю Беньямина Шенка за предоставленную информацию.

145

Интервью с супругами И., 27.11.2018. 16:27 (архив авторов).

146

Интервью с г-жой Р., 04.05.2018 (архив авторов).

147

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte… S. 6.

148

См.: Jenss H. Fashioning Memory… P. 29–30.

149

См.: Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 183–185; Winter G. Trödelmärkte… S. 230–251.

150

См.: Mebane J. Collecting Nostalgia. N. Y., 1972; Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. S. 8, 11.

151

Бойм С. Конец ностальгии?

152

См.: Fischer V. Nostalgie, Geschichte und Kultur als Trödelmarkt. Luzern; Frankfurt/M., 1980; Brunner B., Heule M. Der Züricher Flohmarkt, Ein Stück verordneter Nostalgie? // Schweizerisches Archiv für Volkskunde. Basel, 1986. H. 1–2; Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 165–171.

153

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 34.

154

Я признателен Беньямину Шенку за указание на связь триумфа IKEA и взлета популярности блошиных рынков в 1980-х годах.

155

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt: Was der Profi alles weiß. München, 2008. S. 16.

156

Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel… S. 130. См. также: Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten – Zur Wirklichkeit und zum Alltagsmythos eines Flohmarktes // Ibid. S. 121–176.

157

См.: Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel… S. 183–185.

158

См.: Ассман А. Длинная тень прошлого…; Она же. Новое недовольство мемориальной культурой…

159

См.: Antiquitäten. Flohmarkt / Hg. von A. Bangert. S. 7–8.

160

См.: Winter G. Trödelmärkte… S. 22, 230; Kampmann S. Flohmärkte // Planet-Wissen. http://www.planet-wissen.de/kultur_medien/sammeln/flohmarkt/index.jsp (дата обращения: 18.10.2022).

161

См.: Münz S. Flohmarkt: Märkte, Menschen, Waren. Neu-Ulm, 2004. S. 52, 73; Kampmann S. Flohmärkte…

162

О коллекционировании в России и СССР см.: Фирсов Б. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Неприкосновенный запас. 2009. № 2. https://magazines.gorky.media/nz/2009/2/leningradskie-kollekczionery-kak-kulturno-istoricheskij-fenomen.html (дата обращения: 18.10.2022); Богданов К. К истории филателии в СССР: Обзор тем и исследовательских контекстов // Acta Slavica Iaponica. 2020. T. 40. P. 19–41; Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования. Пермь, 2021. http://www.psu.ru/files/docs/science/books/uchebnie-posobiya/ignateva-antropologiya-kollekcionirovaniya.pdf.

163

См., например, периодические издания Академии наук СССР «Нумизматика и эпиграфика» (1960–2005), «Нумизматика и сфрагистика» (1963–1974); более популярные журналы «Советский коллекционер» (1963–1992), «Филателия СССР» (1966–1991). Подробнее см.: Богданов К. К истории филателии в СССР…

164

См.: Корепанова И. А., Журкова Е. А. Феномен коллекционирования в школьных возрастах // Психологическая наука и образование. 2007. № 5. С. 168–174.

165

Бахрушин А. Из записной книжки А. П. Бахрушина. Кто что собирает. 2-е изд. (1-е изд. 1916). М., 2018. Цит. по: Солоухин В. А. Черные доски (Записки начинающего коллекционера) // Солоухин В. А. Зимний день. М., 1969. С. 287.

166

Солоухин В. А. Черные доски… С. 127.

167

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 62.

168

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt: Was der Profi alles weiß. München, 2008. S. 34.

169

Петр Терещук (1875–1963) – австрийский художник, известный работами в области миниатюрной пластики из бронзы и латуни. Один из самых известных мастеров венской бронзы.

170

Подчасник бронзовый // Бульвар де Лис. http://de-lices.ru/katalog/bronza-antique/watches.html (дата обращения: 01.05.2020, в настоящее время ссылка недоступна).

171

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 66.

172

См.: Flohmärkte & Second Hand in deiner Nähe, www.flohmarkt.de (дата обращения: 18.10.2022); Finde deinen Markt, www.marktcom.de (дата обращения: 18.10.2022).

173

Сегодня самыми актуальными общегерманскими ежемесячными журналами являются Flohmarkt-Revue и Trädler & Sammler. В 1970–1990-х годах существовала менее устойчивая сеть региональной периодики c объявлениями о блошиных рынках, такой как Das Bayerische Flohmarkt-Magazin, Rhein-Ruhr-Markt, AVIS и др.

174

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 62.

175

См.: Ibid. S. 72; Item. Flohmarkt… S. 87–128.

176

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 49.

177

Tips & Trends für Flohmarktfans. Second-Hand-Infos aus absolut erster Hand. München, 1991. S. 80.

178

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 66.

179

Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas: Termine, Angebot, Anfahrtswege. 2. Aufl. München, 2000. S. 7.

180

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte Europas… S. 7.

181

Goebel – основанная в 1871 году в Рёдентале, на севере Баварии, фарфоровая мануфактура, знаменитая ручным производством посуды и скульптурной миниатюры высокой художественной ценности.

182

Традиция присвоения ребенку двух и более имен широко распространена в Германии. См.: Brechenmacher J. K. Etymologisches Wörterbuch der deutschen Familiennamen. 2. Aufl. 2 Bde. Limburg; Lahn, 1960–1963; Gottschald M. Deutsche Namenkunde: Mit einer Einführung in die Familiennamenkunde. 6. Aufl. Berlin; N. Y., 2006.

183

Winter G. Trödelmärkte… S. 63.

184

См.: Ibid. S. 247.

185

Подробнее о «ликвидации хозяйств» см. ниже эссе «Ликвидация домашних хозяйств» (ч. II, гл. 4).

186

О включенности доиндустриальной «моральной экономии» в современные рыночные отношения см.: Damsar. «Fleamarket» in a German town: A Study in Economic Sociology. Bielefeld, 1998. S. 14–15.

187

Киддуш (иврит) – буквально «освящение», благословение, произносимое в различной форме по праздникам и субботам. Для киддуша необходим бокал или рюмка вина, которое благословляется в начале праздничной трапезы.

188

Бродский И. Поклониться тени: Эссе. СПб., 2001. С. 15.

189

Подробно об истории РОВС см.: Русская военная эмиграция 20–40-х годов: Документы и материалы. Т. 1–3. М., 1998–2002; Голдин В. И. Солдаты на чужбине: Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Русское Зарубежье в XX – XXI веках. Архангельск, 2006; Иванов И. Б. Под Русским знаменем: Белое Дело между прошлым и будущим. М., 2017.

190

Подробно о царской политике в «еврейском вопросе», погромах и их последствиях см.: Погромы в российской истории Нового времени (1881–1921) / Под ред. Дж. Клиера, Ш. Ламброзы. М., 2016; Слёзкин Ю. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. М., 2019. С. 147–258; Löwe H.-D. Antisemitismus und reaktionäre Utopie: Russischer Konservatismus im Kampf gegen den Wandel von Staat und Gesellschaft, 1890–1917. Hamburg, 1978; Wiese S. Pogrome im Zarenreich: Dynamiken kollektiver Gewalt. Hamburg, 2016.

191

Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas… S. 5.

192

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 43.

193

См.: Ibid. S. 44.

194

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen auf öffentlichen und privaten Flohmärkten – vorläufige Ergebnisse anhand zweier Fallstudien in Kassel und Marburg // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 97.

195

Winter G. Trödelmärkte… S. 16–33.

196

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen… S. 114.

197

См.: Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel… S. 183–185.

198

См.: Winter G. Trödelmärkte… S. 16–33.

199

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen… S. 108.

200

Grigoleit H. Th. Die 100 schönsten Flohmärkte… S. 6.

201

Die schönsten Antik- und Flohmärkte Europas… S. 5.

202

См. выше эссе «Искатели сокровищ» (ч. II, гл. 1).

203

См. ниже эссе «Коммуникация коллекционеров» (ч. III, гл. 3).

204

Münz S. Flohmarkt… S. 61.

205

Ibid. S. 68.

206

См.: Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 159–164.

207

Winter G. Trödelmärkte… S. 246–247.

208

Münz S. Flohmarkt… S. 68.

209

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 78.

210

См.: Ibid. S. 12.

211

Ibid. S. 9.

212

См.: Нарский И. В. Анонимная жизнь, анонимная смерть, анонимные вещи… С. 101–113.

213

Чернильные приборы // Товарный словарь / Под ред. И. А. Пугачева. М., 1961. Т. IX. Стб. 532–536.

214

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen… S. 105.

215

Ibid. S. 97–120.

216

Jüngst P. Vorbemerkungen // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 3.

217

См.: Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen…; Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten… S. 121–176; Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel… S. 177–208; Item. Kurzportraits deutscher Großstadtflohmärkte – Stuttgart, Frankfurt/M., Münster, Bielefeld und Hannover // Ibid. S. 209–246; Jüngst P., Rabemüller T. Zur Rezeption «öffentlicher» und «privater» Flohmärkte in Bevölkerung von Stand und Umland: Fallbeispiele Kassel und Marburg // Ibid. S. 247–264.

218

Jüngst P. Vorbemerkungen. S. 3.

219

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen… S. 102–103.

220

Ibid. S. 105.

221

Ibid.

222

Flohmärkte // Das Bayrische Trödler-Magazin. 1980. № 4, 5.

223

Flöhmärkte // Das Bayrische Magazin. 1980. № 1.

224

Tips & Trends für Flohmarktfans. Second-Hand-Infos aus absolut erster Hand. München, 1991. S. 75.

225

Ibid. S. 76–77.

226

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 46–47.

227

См.: Ibid. S. 47.

228

Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten… S. 146.

229

Jüngst P. Zu den Einkaufs-, Freizeit- und Kommunikationsstrukturen… S. 108.

230

Левада Ю. А. Поколения ХX века: Возможности исследования // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. А. Левада, Т. Шанин. М., 2005. С. 40.

231

Шанин Т. История поколений и поколенческая история // Там же. С. 38.

232

См.: Юрайт У. Поколение и память. Концептуальные размышления о поколенческих аспектах процессов воспоминаний и самотематизации // Работа над прошлым: ХX век в коммуникации и памяти послевоенных поколений Германии и России / Под ред. О. Нагорной и др. Челябинск, 2014. С. 14–26; Generationen in Familie und Gesellschaft / Hg. von M. Kohli, M. Szidlik. Opladen, 2000.

233

Bude H. Die biographische Relevanz der Generation // Generationen in Familie und Gesellschaft… S. 23.

234

Подробнее об организации ликвидации домашних хозяйств см.: Haushaltsauflösung richtig planen & organisieren. https://raeumungen.at/haushaltsaufloesung-tipps-checklisten/ (дата обращения: 18.10.2022); Haushaltsauflösung: Worauf bei der Wohnungsauflösung im Todesfall zu achten. https://www.bestatter.de/wissen/todesfall/haushaltsaufloesung/ (дата обращения: 21.10.2022); Entrümpeln kann teuer werden, Merkur.de, 15.03.2020. https://www.merkur.de/leben/wohnen/haushalt-von-einem-verstorbenen-aufloesen-zr-11862432.html (дата обращения: 18.10.2022).

235

Haushaltsauflösung richtig planen…

236

См.: Гёте И. В. Рейнеке-Лис / Пер. с нем. Л. Пеньковского; худ. В. Каульбах. М., 1984.

237

См.: Сироткина И. Е. Свободное движение и пластический танец в России. М., 2011.

238

Narskij I. Fotografie und Erinnerung…

239

См. также выше, эссе «Откуда взялся блошиный рынок?» (ч. II, гл. 1).

240

Макин А. Французское завещание // Иностранная литература. 1996. № 12. С. 18–127.

241

Интервью с супругами И., 27.11.2018 (архив авторов).

242

См.: Рыбаков А. Н. Кортик. М., 1948.

243

Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 148.

244

См.: Winter G. Trödelmärkte…; Damsar. Der Flohmarkt als Spiegel sozialer Komplexität // Inspecting Germany. Internationale Deutschland-Ethnographie der Gegenwart / Hg. von T. Hauschild, B. Warneken. Münster, 2002. S. 141–171; Münz S. Flohmarkt… S. 17–18; Item. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 86–87.

245

Об истории и принципах организации eBay см.: Сафонова Е. А. Секреты международного аукциона eBay для русских. Домашний бизнес. М., 2008; Кольер М. eBay для чайников. М., 2013; Kiefer P. u. a. Das große eBay Handbuch. Düsseldorf, 2004.

246

См.: Тимко Е. Benchmark Capital: самый необычный венчурный фонд Долины. https://the-steppe.com/business/benchmark-capital-samyy-neobychnyy-venchurnyy-fond-doliny (дата обращения: 18.10.2022).

247

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 86–87.

248

См.: Ibid. S. 88–91.

249

Ibid. S. 80.

250

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 101.

251

Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt… S. 52–53.

252

Интервью с супругами К., 14.04.2018 (архив авторов).

253

Интервью с г-ном Ф., 05.05.2018 (архив авторов).

254

Интервью с супругами К., 12.05.2018, 03.06.2018 (архив авторов).

255

Интервью с г-ном К., 23.06.2018 (архив авторов).

256

История этого кольца рассказана в предисловии.

257

Бинни Киршенбаум, вероятно, смешала два блошиных рынка – барахолку в Восточном Олимпийском парке и бывший антикварный рынок в Дагльфинге в восточном пригороде Мюнхена. Оба открыты в пятницу и субботу.

258

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 20.

259

О базаре как месте конкуренции, торга, обмена и коммуникации, как о транскультурном микрокосме и концентрированном отражении городской жизни см.: Калугин В. К. Вселенский базар: Книга о рынках, базарах и ярмарках, их истории и многообразии. СПб., 1998; Weiss W. M. The Bazaar: Markets and Merchants of the Islamic World. London, 1998; Grüner F. Microcosm Bazaar. Markets as Places of Cultural Encounters and Areas of Conflict // Engaging Transculturality: Concepts, Key Terms, Case Studies / Ed. L. Abu-Er-Rub, C. Brosius u. a. London; N. Y., 2019. S. 122–135.

260

Bares für Rares, 20.05.2020, 6:23–7:00. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares (дата обращения: 18.10.2022).

261

Подробно об этой передаче см. часть III, главу 4.

262

Об ауре вещей см.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости: Избранные эссе. М., 1996.

263

Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 176.

264

Бродский И. Поклониться тени. С. 15.

265

Plato A. von. Zeitzeugen und die historische Zunft. Erinnerung, kommunikative Tradierung und kollektives Gedächtnis in der qualitativen Geschichtswissenschaft – ein Problemaufriss // BIOS. 2000. № 13. H. 1. S. 9.

266

Markowitsch H. J., Welzer H. Das autobiographische Gedächtnis. Hirnorganische Grundlagen und biosoziale Entwicklung. Stuttgart, 2005. S. 11.

267

Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007. С. 336–337.

268

Ассман Я. Культурная память… С. 19.

269

Guschker S. Bilderwelt und Lebenswirklichkeit: eine soziologische Studie über die Rolle privater Fotos für die Sinnhaftigkeit des eigenen Lebens. Frankfurt/M. u. a., 2002. S. 268.

270

Годелье М. Загадка даров. М., 2007. С. 134.

271

Pomian K. Der Ursprung des Museums. Vom Sammeln. Berlin, 1993. S. 50.

272

Sellin V. Einführung in die Geschichtswissenschaft. Göttingen, 1995. S. 58.

273

Berger P., Luckmann T. Die gesellschaftliche Konstruktion der Wirklichkeit. Eine Theorie der Wissenssoziologie. Frankfurt/M., 1998. S. 111.

274

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 259–260. Пьер Бурдьё усмотрел уязвимое место феноменологических и этнометодологических подходов, к которым относится и концепция П. Бергера – Т. Лукмана, в том, что «они забывают поставить вопрос о социальной конструкции принципов конструирования социальной реальности, которую они хотят объяснить…» (см.: Bourdieu P. Praktische Vernunft. Zur Theorie des Handels. Frankfurt/M., 1998. S. 116). Действительно, схема П. Бергера – Т. Лукмана вне контекста конкретной ситуации останется затупленным орудием.

275

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. СПб., 2004. С. 325.

276

Там же. С. 379.

277

См.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости.

278

О П. П. Скоропадском (1873–1945) и его режиме см.: Скоропадский П. П. Павел Скоропадский. Воспоминания: Конец 1917 – декабрь 1918. Киев, 1995; Пученков А. С. Киев в конце 1918 г.: падение режима гетмана П. П. Скоропадского // Новейшая история России. 2011. № 2. С. 57–72.

279

Припоминаю, что Павел мне что-то рассказывал о том, что его брат сделал церковную карьеру. Спросить больше некого: дети Каролины не были близки с отчимом.

280

Самуэль Зигфрид Бинг (1838–1905) – франко-германский коммерсант, один из инициаторов и поборников создания «нового искусства» в стиле ар-нуво.

281

Имеется в виду Всемирная выставка 1900 года в Париже, главным стилем которой стал ар-нуво.

282

Эмиль Франсуа Лубе (1838–1929) – президент Третьей республики в 1899–1906 годах.

283

Champigneulle B. Jugendstil. Art Nouveau. Paris, 1976. S. 9, 11–12. О стиле модерн см. также: Сарабьянов Д. В. Модерн: История стиля. М., 2001; Миллер Д. Путеводитель коллекционера: Модерн. М., 2005; Харди У. Путеводитель по стилю ар нуво. М., 2008; Wichmann S. Jugendstil. Art Nouveau. 3. Aufl. München, 1979; Paris. Belle Èpoque. 1880–1914 / Kunsthalle der Hypo-Kulturstiftung (Hg.). München, 1994.

284

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. Т. 1. М., 2012. С. 225.

285

Кундера М. Занавес / Пер. А. Смирновой. СПб., 2014. С. 168–169.

286

Я признателен Павлу Уварову, обратившему мое внимание на этот текст.

287

Markowitsch H. J., Welzer H. Das autobiographische Gedächtnis… S. 216.

288

См.: Нарский И. В. Фотокарточка на память; Он же. «Мы были счастливы!» Следы женских структур приватной самоорганизации и коммеморации ХХ – начала XXI в. в наивных мемуарах // Пути России. Историзация социального опыта. Т. XVIII. М., 2013. С. 540–553; Narsky I. V. Mémoire familial et archives privées du XX e siècle soviétique // Annales. Histoire, Sciences Sociales. 2013. № 2. P. 429–460.

289

О культурно-просветительных организациях пролетариата (сокращенно Пролеткульт) в 1917–1932 гг. см.: Малли Л. Культурное наследие Пролеткульта: Один из путей к соцреализму? // Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб., 2000. С. 183–192.

290

О «живых газетах» как форме сценической агитационной самодеятельности см.: Шульпин А. П. Самодеятельный театр 20-х годов // Самодеятельное художественное творчество в СССР: Очерки истории. 1917–1932 гг. СПб., 2000. С. 106–119.

291

Басины детки. Тетрадь № 5, 1951/1952. Рукопись из семейного архива А. С. Пухальской.

292

Игорь Нарский. Досоветское по форме, советское по содержанию? https://www.youtube.com/watch?v=DxR6qQHKyxg (дата обращения: 18.10.2022).

293

Пухальская А. С. Жизнь семьи Абрама Хазанова и Баси Пухальской: Рукопись из семейного архива А. С. Пухальской.

294

Habberton J. Helenas Kinderchen. Deutsch von M. Greif. Leipzig, o. J.

295

Габбертон Д. Еленины детки: Рассказ / Пер. Е. Ф. Железновой. СПб., 1912; Габбертон Д. Дети Елены / Пер. Л. Л. Толстого. Пг.; М., 1915.

296

Автор этого перевода – Лев Львович Толстой, сын Льва Николаевича Толстого.

297

Габбертон Д. Дети Елены… С. 1.

298

«Югендстиль стоит много, бидермайер всегда дорог».

299

Год 25-й: ар-деко, баухауз, стиль, новый дух (фр.).

300

Подробнее о стиле ар-деко см.: Малинина Т. Г. Формула стиля. Ар Деко: истоки, региональные варианты, особенности эволюции. М., 2005; Хилльер Б., Эскритт С. Стиль Ар Деко. М., 2005; Hillier B. Art Deco of the 20s and 30s. London, 1968; Arwas V. Art deco. New York, 1992; Duncan A. Art Deco Complete. London, 2009; Weidmann D. Art déco: Der Stil der 20er und 30er Jahre. Berlin; München, 2004; Wolf N. Art Déco. München, 2013; Vaupel B. Die Kunst der sinnlichen Strenge. Art Déco in Deutschland // Monumente: Magazin für Denkmalkultur in Deutschland Online. 2.2012. https://www.monumente-online.de/de/ausgaben/2012/2/die-kunst-der-sinnlichen-strenge.php (дата обращения: 18.10.2022).

301

Строев М. Из дней недавних // Среди коллекционеров. 1921. № 4. С. 12–17. Цит. по: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования. Пермь, 2021. http://www.psu.ru/files/docs/science/books/uchebnie-posobiya/ignateva-antropologiya-kollekcionirovaniya.pdf (дата обращения: 18.10.2022). С. 81.

302

Sellin V. Einführung in die Geschichtswissenschaft… S. 55.

303

См.: Ibid. S. 54–68.

304

См.: Pomian K. Der Ursprung des Museums. Vom Sammeln. Berlin, 1993.

305

См.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001. О формировании национализма в Европе см. также: Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991; Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 г. СПб., 1998.

306

См.: Hroch M. Die Vorkämpfer der nationalen Bewegung bei den kleinen Völkern Europas. Eine vergleichende Analyse zur gesellschaftlichen Entwicklung der patriotischen Gruppen. Praha, 1968.

307

Об истории и функциях музеев см.: Юренева Т. Ю. Музей в мировой культуре. М., 2003; Люббе Г. В ногу со временем: Сокращенное пребывание в настоящем. М., 2016; Майстровская М. Т. Музей как объект культуры: Искусство экспозиционного ансамбля. М., 2016; Hudson K. A Social History of Museums. London, 1975; De Groot J. Consuming History…; Schulze M. Wie die Dinge sprechen lernten: Eine Geschichte des Museumsobjektes 1968–2000. Bielefeld, 2017.

308

Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 2001. С. 96.

309

См.: Там же. С. 96–121. До Бодрийяра оригинальные наблюдения о коллекционерах и коллекционировании предложили также: Беньямин В. О коллекционерах и коллекционировании. М., 2018; Simmel G. Philisophie des Geldes // Gesamtausgabe. Bd. 6. Hg. von O. Ramstedt. Frankfurt/M., 1992.

310

В данном случае термин «миф» не содержит негативной оценочной коннотации и не является синонимом сказки, выдумки или лжи. По определению Яна Ассмана, «миф – это обосновывающая история, история, которая рассказывается, чтобы объяснить настоящее из его происхождения» (см.: Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. М., 2004. С. 55). Это определение можно распространить и на описание происхождения предмета.

311

См.: Roeck B. Das historische Auge. Kunstwerke als Zeugen ihrer Zeit. Von der Renaissance zur Revolution. Göttingen, 2004. S. 29.

312

См., например, длительные перерывы в выходе периодики для коллекционеров: «Среди коллекционеров», 1921–1924, 2010–2013; «Советский коллекционер», 1925–1932, 1963–1992 (затем – «Коллекционер»). Об истории и антропологии коллекционирования в России и СССР см.: Фирсов Б. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Неприкосновенный запас. 2009. № 2. https://magazines.gorky.media/nz/2009/2/leningradskie-kollekczionery-kak-kulturno-istoricheskij-fenomen.html (дата обращения: 18.10.2022); Богданов К. К истории филателии в СССР: Обзор тем и исследовательских контекстов // Acta Slavica Iaponica. 2020. T. 40. P. 19–41; Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования…

313

Все про колекціонування на сторінках найкращих журналів. https://journals.ua/hobbies/collecting/ (дата обращения: 18.10.2022).

314

См., например: https://www.catawiki.de/help/about (дата обращения: 18.10.2022); http://www.sws.ru/colls-portal-kollektsionerov.html (дата обращения: 21.10.2022); http://www.dersammler.eu (дата обращения: 18.10.2022); http://sammler.com (дата обращения: 18.10.2022); https://www.sammlernet.de (дата обращения: 18.10.2022).

315

Сайт о коллекционерах и для коллекционеров. http://izhig.ru/html/sayt-o-kollektsionerakh-i-dlya-kollektsionerov.php (дата обращения: 18.10.2022).

316

Подробнее об эпохе бидермайера см.: Krüger R. Biedermeier. Eine Lebenshaltung zwischen 1815 und 1848. Wien, 1979; Bernhard M. Das Biedermeier: Kultur zwischen Wiener Kongress und Märzrevolution. Düsseldorf; Wien, 1983; Bock H. Aufbruch in die Bürgerwelt. Lebensbilder aus Vormärz und Biedermeier. Münster, 1994; Vondracek R. et al. Biedermeier: art and culture in Central Europe, 1815–1848. Milano; N. Y.; London, 2001; Bleek W. Vormärz. Deutschlands Aufbruch in die Moderne 1815–1848. München, 2019.

317

См.: Langewiesche D. Europa zwischen Restauration und Revolution 1815–1849. 3. Aufl. München, 1993; Bleek W. Vormärz.

318

Schama S. Der Traum von der Wildnis. Natur als Imagination. München, 1996. S. 27.

319

См.: Himmelheber G. Kunst des Biedermeier 1815–1835. München, 1988.

320

Подробнее об открытии семьи в XIX веке см.: Hausen K. Die Polarisierung der «Geschlechtscharaktere». Eine Spiegelung der Dissoziation der Erwerbs- und Familienlebens // Sozialgeschichte der Familie in der Neuzeit Europas / Hg. von W. Conze. Stuttgart, 1976. S. 363–393; Ottomeyer H. Biedermeiers Glück und Ende. Die gestörte Idylle 1815–1848. München, 1987.

321

См.: Füller K. D. Erfolgreiche Kinderbuchautoren des Biedermeier. Christoph von Schmid, Leopold Chimani, Gustav Nieritz, Christian Gottlob Barth. Frankfurt/M., 2005.

322

Подробнее о жилищной культуре бидермайера см.: Wilkie A. Biedermeier. Eleganz und Anmut einer neuen Wohnkultur am Anfang des 19. Jahrhunderts. Köln, 1987; Mittendorfer K. Biedermeier oder das Glück im Haus. Bauen und Wohnen in Wien und Berlin 1800–1850. Wien, 1991.

323

См.: Biedermeier. Die Erfindung der Einfachheit / Hg. von H. Ottomeyer u. a. Stuttgart, 2006; Eller W. L. Biedermeier-Möbel. Battenberg; Regenstauf, 2008.

324

Подробнее см.: Schirmer L. Carl Spitzweg. Leipzig, 1998; Poppe B. Spitzweg und seine Zeit. Leipzig, 2015.

325

Braun R., Gugerli D. Macht des Tanzes – Tanz der Mächtigen: Hoffeste und Herrschaftszeremoniell 1550–1914. München, 1993. S. 224.

326

См.: Ibid.

327

Raab K. Der Flohmarkt von der Stange // Die Zeit vom 15. Juni 2017. https://www.zeit.de/kultur/film/2017-06/bares-fuer-rares-horst-lichter-troedelhype/komplettansicht (дата обращения: 18.10.2022).

328

Bares für Rares. Die Trödel-Show mit Horst Lichter. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares (дата обращения: 18.10.2022).

329

Старинный, редкий автомобиль возрастом не менее 50 лет.

330

См.: Burchardt R. Bares für Rares – Vom Geheimtipp zum Quotenkönig // Moviepilot vom 10. Juni 2017. https://www.moviepilot.de/news/bares-fur-rares-vom-geheimtipp-zum-quotenkonig-190832 (дата обращения: 18.10.2022).

331

См.: Bares für Rares – Hintergründe zur Sendung. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares/hintergruende-100.html (дата обращения: 18.10.2022).

332

Очень популярный детективный сериал, идущий в ФРГ с 1970 года (к концу 2022 года – свыше 1200 серий).

333

Имеются в виду идеи, высказанные в 1941 году в новаторской книге архитектора, историка и философа Зигфрида Гидиона (1888–1968) «Пространство, время, архитектура» (М., 1984).

334

Nutt H. Vom veredelten Plunder // Frankfurter Rundschau. 17.11.2017. https://www.fr.de/meinung/veredelten-plunder-11003472.html (дата обращения: 18.10.2022).

335

См.: Thomas Gottschalk lästert über Horst Lichters Show // Kurier vom 18. September 2017. https://kurier.at/stars/thomas-gottschalk-laestert-ueber-horst-lichters-show-bares-fuer-rares/286.726.453 (дата обращения: 18.10.2022); Wie das ZDF seine Programme mit altem Trödel vollrümpelt // uebermedien.de vom 5. Januar 2018. https://uebermedien.de/24095/wie-das-zdf-seine-programme-mit-altem-troedel-vollruempelt/ (дата обращения: 18.10.2022); Hoff H. Trödelshow «Bares für Rares»: Ritual in Reinform // DWDL.de vom 17. Dezember 2017. https://www.dwdl.de/hoffzumsonntag/64776/bares_fr_rares_das_erfolgsrezept_der_trdelshow/ (дата обращения: 18.10.2022).

336

См.: Weis M. «Bares für Rares»: Wer trödelt am Liebsten? // quotenmeter.de vom 17. April 2018. http://www.quotenmeter.de/n/100335/ (дата обращения: 18.10.2022).

337

Raab K. Der Flohmarkt von der Stange // Die Zeit vom 15. Juni 2017. https://www.zeit.de/kultur/film/2017-06/bares-fuer-rares-horst-lichter-troedelhype/komplettansicht (дата обращения: 18.10.2022).

338

Ibid.

339

См.: Münz S. Das schlaue Buch vom Flohmarkt: Was der Profi alles weiß. München, 2008. S. 56.

340

Das sind die Händler bei «Bares für Rares» – wetten, dass Sie nicht alle kennen? // Stern. 14.07.2019. https://www.stern.de/kultur/tv/bares-fuer-rares-das-sind-die-aktuellen-haendler-8773476.html (дата обращения: 18.10.2022).

341

Подробнее см.: Experten und Händler. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares; https://rezepa-zabel.de (дата обращения: 18.10.2022).

342

Подробнее см.: http://www.antikmaier.de (дата обращения: 18.10.2022).

343

Подробнее см.: https://kuemmel.gallery/ueber-uns (дата обращения: 18.10.2022); https://www.kunst-raum.net/about-1/ (дата обращения: 18.10.2022).

344

Подробнее см.: Ludwig Hofmaier als Antiquitätenhändler bei Horst Lichter – Einst führte er das «Apollo» in Steinberg: «Lucky» ist wieder im Fernsehen bei «Bares für Rares». https://www.onetz.de/deutschland-und-die-welt-r/kultur-de-welt/ludwig-hofmaier-als-antiquitaetenhaendler-bei-horst-lichter-einst-fuehrte-er-das-apollo-in-steinberg-lucky-ist-wieder-im-fernsehen-bei-bares-fuer-d36250.html (дата обращения: 18.10.2022).

345

См.: Pauritsch W. Der Auktionator. Mein Leben zwischen Trödel, Kunst und Leidenschaft. Gütersloh, 2018.

346

Подробнее см.: https://eifel-antik.de/index.php/walter-waldi-lehnertz-antiquitaetenhandel-eifel-antik-bares-fuer-rares (дата обращения: 18.10.2022).

347

Подробнее см.: https://auktionenmeyer.de/beratungverkauf/ (дата обращения: 18.10.2022).

348

Подробнее см.: Kahl F. Der Schatzsucher: Auf der Jagd nach Kunst und Kuriositäten. Berlin: Eden Books, 2018. https://www.antik-fabian-kahl.com/ueber-mich (дата обращения: 18.10.2022); https://www.dr-schmitz-avila.de/ueber-uns/ (дата обращения: 18.10.2022).

349

Подробнее см.: https://www.steiger-gold.com/susanne-steiger/ (дата обращения: 18.10.2022); https://www.bildderfrau.de/familie-leben/article213140551/Bares-fuer-Rares-Haendler.html (дата обращения: 18.10.2022).

350

См.: https://de.wikipedia.org/wiki/Bares_für_Rares.

351

См.: Sensation! 300 Jahre alte Dose sprengt alle Erwartungen – Bares für Rares vom 12.07.2018 //| ZDF. https://www.youtube.com/watch?v=qTJpiVCxpj8. 2:09–8:39 (дата обращения: 21.10.2022).

352

См.: Ibid. 9:20–15:14.

353

См.: Weltsensation! Teuerster Verkauf aller Zeiten bei Bares für Rares vom 22.05.19 // ZDF. https://www.youtube.com/watch?v=0-anv7wfLdU (дата обращения: 18.10.2022).

354

См.: Bares für Rares, 20.05.2020, 6:23–10:30, 14:30–18:15. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares/bares-fuer-rares-vom-20-mai-2020-100.html (дата обращения: 18.10.2022).

355

См.: Приключения Тинтина: Тайна Единорога. https://www.kinopoisk.ru/film/406186/, 5:15–10:00.

356

Я благодарен Мальте Рольфу, который обратил мое внимание на этот фильм в связи с проектом о блошиных рынках.

357

Псевдоним составлен из переставленных местами инициалов автора во французской транскрипции.

358

В официальном списке комиксов Эрже называется двадцать четыре истории, поскольку первую из них, «Тинтин в стране Советов», автор исключил из перечня как «ошибку молодости». Подробно о комиксах про Тинтина и о его создателе см.: Маккарти Т. Тинтин и тайна литературы. М., 2013; Peters B. Hergé – Ein Leben für die Comics. Reinbek, 1983; Farr M. Auf den Spuren von Tim und Struppi. Hamburg, 2006; Seeßlen G. Tintin, und wie er die Welt sah. Fast alles über Tim, Struppi, Mühlenhof & den Rest des Universums. Berlin, 2011.

359

См.: Долин А. Долг Спилберга // Коммерсант. 05.06.2011. https://www.kommersant.ru/doc/1786605 (дата обращения: 18.10.2022).

360

Внесен Минюстом РФ в реестр физических лиц, выполняющих функции иностранного агента.

361

Современный метод анимации персонажей и объектов.

362

Там же.

363

Там же.

364

Бодрийяр Ж. Система вещей… С. 96.

365

Цит. по: Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996. S. 56–57.

366

Tiffany & Co – одна из самых респектабельных ювелирных компаний США. Основана в 1837 году. В 1890-х годах являлась ведущим представителем стиля модерн в декоративно-прикладном искусстве США, в связи с чем американский ар-нуво получил название «тиффани».

367

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 51–52.

368

См.: Ibid. S. 53, 59–61.

369

См.: Glücksfall statt Abfall: Goldschatz bei Haushaltsauflösung // Bares für Rares vom 08.05.2020. https://www.youtube.com/watch?v=45v5fdsp8mE&list=RDCMUC53bIpnef1pwAx69ERmmOLA&index=3 (дата обращения: 18.10.2022).

370

См.: Experten und Händler. https://www.zdf.de/show/bares-fuer-rares (дата обращения: 18.10.2022).

371

См. также эссе «Фарфоровые сокровища на барахолке» (ч. V, гл. 1, а также ил. 73, вкладка).

372

Kirshenbaum B. Flomärkte: Kleine Philosophie der Passion. München, 2003. S. 15.

373

Беляев Ю. Душа вещей // Столица и усадьба. 1914. № 22. С. 7–8. Цит. по: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 68.

374

Интервью с супругами Кл., 14.10.2018, 26.03.2019 (архив авторов).

375

Отто Дикс (1891–1969) – немецкий художник, один из наиболее заметных представителей «новой вещественности» 1920-х – начала 1930-х годов в Германии.

376

Город в Центральной Польше. 17 сентября 1939 года было подавлено сопротивление польской армии в районе Кутно – Лодзи, после чего до окончательной капитуляции Польши оставалось менее трех недель.

377

Интервью с супругами Кл., 14.10.2018. 19:35–19:44 (архив авторов).

378

См.: Nutt H. Vom veredelten Plunder // Frankfurter Rundschau. 17.11.17. https://www.fr.de/meinung/veredelten-plunder-11003472.html (дата обращения: 18.10.2022). Подробнее см. эссе «Наличные за раритет» (Bares für Rares) (ч. III, гл. 4).

379

Обоснование этого утверждения в рамках структуралистской парадигмы содержится в известном тезисе Ролана Барта о смерти автора: Барт Р. Смерть автора // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 384–391, цит.: С. 391.

380

Латур Б. Об интеробъективности… С. 93.

381

Подробнее об истории вхождения эго-документов в исследовательский оборот наук об обществе и культуре см.: Авто-био-графии: К вопросу о методе: Тетради по аналитической антропологии. М., 2001; История через личность: Историческая биография сегодня / Под ред. Л. П. Репиной. М., 2005; Репина Л. П. Новая историческая наука и социальная история. М., 2009. С. 270–304; Она же. Историческая наука на рубеже XX – XXI вв.: социальная история и историографическая практика. М., 2011. С. 287–324; Gusdorf G. Voraussetzungen und Grenzen der Autobiographie // Die Autobiographie. Zu Form und Geschichte einer literarischen Gattung. Wege der Forschung / Hg. von G. Niggl. Darmtadt, 1989. Bd. 565. S. 121–147; Plato A. von. Zeitzeugen und die historische Zunft. Erinnerung, kommunikative Tradierung und kollektives Gedächtnis in der qualitativen Geschichtswissenschaft – ein Problemaufriss // BIOS. 2000. № 13. H. 1. S. 5–29; Losego S. V. Überlegungen zur «Biographie» // BIOS. 2002. № 15. H. 1. S. 24–46.

382

См.: Бурдьё П. Биографическая иллюзия // Inter. 2002. № 1. С. 75–81.

383

См.: Людтке А. История повседневности в Германии. С. 131–181.

384

Clemens R. H. Erinnerungen (копия). S. 1 (архив авторов).

385

Ibid. S. 4.

386

Подробнее см.: Benz W. Vom Freiwilligen Arbeitsdienst zur Arbeitsdienstpflicht // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1968. H. 4. S. 317–346. https://www.ifz-muenchen.de/heftarchiv/1968_4_1_benz.pdf (дата обращения: 18.10.2022).

387

Clemens R. H. Erinnerungen… S. 4.

388

Ibid. S. 6.

389

Ibid. S. 6–8.

390

Познань.

391

Так в тексте. Эйдткунен (Eydtkuhnen), с 1938 по 1945 год Эйдткау (Eydtkau), ныне Чернышевское – населенный пункт в Восточной Пруссии, ныне – в Калининградской области на границе с Литвой.

392

Clemens R. H. Erinnerungen… S. 11.

393

Ibid. S. 13.

394

См.: Ассман А. Длинная тень прошлого…; Она же. Новое недовольство мемориальной культурой…

395

Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München, 2017. S. 32.

396

Blazejewski S. Bild und Text – Photographie in autobiographischer Literatur. Würzburg, 2002. S. 103.

397

Подробнее об иллюзорности биографии и фотографии см.: Бурдьё П. Биографическая иллюзия…; Blazejewski S. Bild und Text…; Guschker S. Bilderwelt und Lebenswirklichkeit: eine soziologisch Studie über die Rolle privater Fotos für die Sinnhaftigkeit des eigenen Lebens. Frankfurt/M. u. a., 2002.

398

Blazejewski S. Bild und Text… S. 58.

399

Цитирование статей и описание фотоснимков альбома преследует не пропаганду национал-социалистических идей и символики, а научно-просветительские цели. Использование фотоальбома не идет вразрез с Федеральными законами от 19 мая 1995 года № 80-ФЗ «Об увековечении Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» (Собрание законодательства Российской Федерации. 1995. № 21. Ст. 1928; 2014. № 45. Ст. 6142; 2019. № 49. Ст. 6980), 25 июля 2002 года № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» (Собрание законодательства Российской Федерации. 2002. № 30. Ст. 3031; 2006. № 31. Ст. 3447, 3452; 2007. № 31. Ст. 4008; 2012. № 53. Ст. 7580; 2014. № 30. Ст. 4237; 2019. № 49. Ст. 6980; 2020. № 31. Ст. 5058), от 1 июля 2021 года № 280-ФЗ «О внесении изменений в статью 6 Федерального закона „Об увековечении Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов“ и статью 1 Федерального закона „О противодействии экстремистской деятельности“». http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_221238/ (дата обращения: 24.10.2022).

400

Olympia 1936. Bd. 1, 2. Hamburg, 1936.

401

Adolf Hitler. Bilder aus dem Leben des Führers. Hamburg, 1936. S. 6.

402

Ibid. S. 7.

403

Ibid. S. 16, 24.

404

Ibid. S. 104.

405

Ibid. S. 81.

406

Ibid. S. 106.

407

Ibid. S. 90.

408

См.: Kirshenbaum B. Flohmärkte: Kleine Philosophie der Passion… S. 53.

409

О Лейпциге и Саксонии в Наполеоновскую эпоху см.: Töppel R. Die Sachsen und Napoleon. Ein Stimmungsbild 1806–1813. Köln u. a., 2015; Napoleonische Zeit. Sachsen wird Königreich. König Friedrich August I (1806–1827). https://www.dresden-und-sachsen.de/geschichte/10_napoleonische_zeit.htm (дата обращения: 18.10.2022); www.napoleonstrasse1813.de; www.grenadierbataillon-von-spiegel.de (дата обращения: 18.10.2022).

410

Nouveau dictionaire de poche. Français – allemand et allemand – français. Leipzig, 1812. S. III – IV.

411

См.: Langewiesche D. Europa zwischen Restauration und Revolution 1815–1849. 3. Aufl. München, 1993; Bleek W. Vormärz. Deutschlands Aufbruch in die Moderne 1815–1848. München, 2019.

412

О революции 1848–1849 годов в Германском союзе см.: Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1800–1866. Bürgerwelt und starker Staat. München, 1993; Speck U. 1848. Chronik einer deutschen Revolution. Frankfurt/M.; Leipzig, 1998; Mommsen W. J. 1848 – Die ungewollte Revolution. Frankfurt/M., 2000. О карикатуре в революции 1848 года см.: Gessler A., Grahl K. H. Seine Feinde zu beißen – Karikaturen aus der deutschen bürgerlichen Revolution 1848–1849. Berlin, 1962; Otto U. Die historisch-politischen Lieder und Karikaturen des Vormärz und der Revolution von 1848/1849. Köln, 1982; Mit Zorn und Eifer: Karikaturen aus der Revolution 1848/49: der Bestand des Reiss-Museums Mannheim / Städtisches Reiss-Museum Mannheim (Hg.). München, 1998.

413

Подборку немецкоязычной специализированной литературы по милитарии см. на сайтах: https://www.weitze.net/militaria/Militaria_Fachliteratur.html (дата обращения: 18.10.2022); https://militariafachbuch.com (дата обращения: 18.10.2022).

414

О Франко-прусской войне 1870–1871 годов см.: Kolb E. Der Weg aus dem Krieg. Bismarcks Politik im Krieg und Friedensanbahnung 1870/71. München, 1989; Moltke. Vom Kabinettskrieg zum Volkskrieg. Eine Werkauswahl / Hg. von S. Förster. Bonn, 1992; Epkenhans M. Der Deutsch-Französische Krieg 1870–1871. Stuttgart, 2020. Популярное введение для ориентирования во франко-прусских отношениях второй трети XIX века см.: Сидорчик А. Глупость в короне. Как Наполеон III помог создать Германскую империю // https://aif.ru/society/history/glupost_v_korone_kak_napoleon_iii_pomog_sozdat_germanskuyu_imperiyu (дата обращения: 18.10.2022).

415

Подробнее см.: Köhler H. Novemberrevolution und Frankreich. Die französische Deutschlandpolitik 1918–1919. Düsseldorf, 1980; Kolb E. Der Frieden von Versailles. München, 2005.

416

См.: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М., 2009. Т. 2. С. 159–166.

417

Ассман Я. Культурная память… С. 55.

418

О карнавалах и карнавальной культуре в Германии и Европе подробнее см.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965; Mezger W. Narrenidee und Fastnachtsbrauch. Studien zum Fortleben des Mittelalters in der europäischen Festkultur. Konstanz, 1991; Fastnacht/Karneval im europäischen Vergleich / Hg. von M. Matheus. Mainz, 1999; Brog H. Was auch passiert: D’r Zoch kütt! Die Geschichte des rheinischen Karnevals. Frankfurt/M., 2000.

419

См.: Deschler & Sohn: Ordensschmiede der Päpste und Könige wird abgerissen. https://www.merkur.de/lokales/muenchen-lk/deschler-sohn-ordensschmiede-paepste-koenige-wird-abgerissen-859246.html (дата обращения: 18.10.2022).

420

См. историю театра на его главном портале: https://www.deutsches-theater.de/geschichte (дата обращения: 18.10.2022).

421

Гагат – поделочный камень, легко поддающийся обработке и полировке.

422

Kirshenbaum B. Flohmärkte… S. 17–18.

423

См.: Frisch M. Ich schreibe für Leser // Frisch M. Gesammelte Werke in zeitlicher Folge. Bd. 5. Frankfurt/M., 1998. S. 324.

424

См.: Flusser V. Kommunikologie. Frankfurt/M., 1998. S. 76–77.

425

См.: Assman А. Externalisierung, Internalisierung und Kulturelles Gedächtnis // Die Objektivität der Ordnungen und ihre kommunikative Konstruktion. Für Thomas Luckmann / Hg. von W. M. Sprondel. Frankfurt а/M., 1994. S. 426–427.

426

Ассман Я. Культурная память… 55.

427

Zur Statistik des Volksvereins // Außerordentliche Beilage zur Nr. 294 der Allg. Zeitung. 21.10.1844. S. 166.

428

О жизни Ф. Л. Яна и истории его движения и духовного наследия подробно см.: «Turnvater» Jahn und sein patriotisches Umfeld: Briefe und Dokumente 1806–1812 / Hg. von H.-J. Bartmuß, u. a. Köln u. a., 2008; Ohmann O. Turnvater Jahn und die Deutschen Sportfeste. Erfurt, 2008; Item. Friedrich Ludwig Jahn. Erfurt, 2009; Bergmann W. Jahn, Friedrich Ludwig // Handbuch des Antisemitismus / Hg. von W. Benz. Bd. 2/1. Berlin, 2009. S. 403–406.

429

См.: Metzner E. E. Frisch – Fromm – Fröhlich – Frei // Deutsches Turnen. 1990. H. 3. S. 26–29; Pfister G. Frisch, Fromm, Fröhlich, Frei // Deutsche Erinnerungsorte / Hg. von E. Francois, H. Schulze. Bd. II. München, 2001. S. 202–220.

430

Интервью с г-ном Б., 12.05.2018 (архив авторов).

431

Sperrmühl – дословно «громоздкий мусор».

432

Интервью с г-жой А., 02.02.2019, 04.02.2019 (архив авторов).

433

Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / Под ред. П. Нора и др. СПб., 1999. С. 17.

434

Годелье М. Загадка дара. М., 2007. С. 253.

435

Там же. С. 11.

436

Там же. С. 253–254.

437

Les Lieux de memoire / Ed. par P. Nora. Paris, 1986–1993.

438

Среда памяти (фр.).

439

Нора П. Проблематика мест памяти… С. 17. Цит. по более удачному переводу: Ассман А. Трансформация нового режима времени… С. 28.

440

См.: Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: святой, правитель, национальный герой (1263–2000). М., 2007.

441

Шенк Ф. Б. Концепция «Lieux de memoire» // Исторические записки. 2011. № 2. http://www.hist.vsu.ru/cdh/Articles/02-11.htm (дата обращения: 18.10.2022).

442

Шестой за историю праздника стрелков сбор в Люцерне был перенесен из-за пандемии коронавируса с 2020 года на 2021-й.

443

Об истории организаций и праздников швейцарских стрелков см. информацию на их официальных порталах: https://www.swissshooting.ch/de/verband/geschichte/ (дата обращения: 18.10.2022); https://www.vssv-astv.ch/cm2/index.php/de/ueberuns (дата обращения: 18.10.2022); https://www.lksv.ch/abteilungen/veteranen/ueber-uns (дата обращения: 18.10.2022).

444

См.: Meyer W. Schlacht bei St. Jakob an der Birs // Historisches Lexikon der Schweiz. https://hls-dhs-dss.ch/de/articles/008879/2012-01-06/ (дата обращения: 18.10.2022).

445

См.: Brekle U. Zur Geschichte der Wagner-Denkmale in Leipzig. https://www.leipzig-lese.de/index.php?article_id=562 (дата обращения: 18.10.2022).

446

Интервью с г-жой Л., 28.04.2018, 03.05.2018 (архив авторов).

447

Бурдо Л., Малаева З. Вот так кунштюк! https://www.artantique.ru/article-item.phtml?id=17 (дата обращения: 18.10.2022).

448

Ровный Б. Неличное (Воспоминание на двоих) // Траектория в сегодня: россыпь историко-биографических артефактов (К юбилею профессора И. В. Нарского) / Под ред. О. С. Нагорной и др. Челябинск, 2009. С. 16.

449

Fritz Bermanns «Wiener Bronzen» stellen sich vor. https://shop.wienerbronzen.at/geschichte (дата обращения: 21.10.2022).

450

Подробно об истории «венской бронзы» см.: История названия «Венская бронза». https://mosantique.ru/istoria-nazvania/ (дата обращения: 18.10.2022); Художники и литейщики венской бронзы. https://mosantique.ru/fabrika-bermana/ (дата обращения: 18.10.2022); Терещук Петр. https://mosantique.ru/tereshhuk-pyotr/ (дата обращения: 18.10.2022); Кауба Карл. https://mosantique.ru/xudozhniki-venskoj-bronzy-kauba-karl/ (дата обращения: 18.10.2022); История «Венской бронзы». Ч. 1: Матиас Берман. https://mosantique.ru/venskaya-bronza-u-istokov/ (дата обращения: 18.10.2022); Венская бронза: уникальные произведения мелкой пластики. https://artlot24.ru/article/venskaya-bronza-148 (дата обращения: 18.10.2022); Что такое «Венская бронза»? https://vienna-bronze.ru/chto-takoe-venskaya-bronza/ (дата обращения: 18.10.2022); Бурдо Л., Малаева З. Вот так кунштюк!; Geschichte // Wiener Bronzen. https://shop.wienerbronzen.at/geschichte.

451

См.: Чернавский В. А., Попов Б. П. Профессор Георгий Сергеевич Бом. (К 15-летию со дня смерти) // Ортопедия, травматология и протезирование. 1960. № 10. С. 64.

452

О «деле врачей» подробно см.: Костырченко Г. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2009; Слёзкин Ю. Л. Эра Меркурия: Евреи в современном мире. М., 2019; Der Spätstalinismus und die «jüdische Frage»: Zur antisemitischen Wendung des Kommunismus / Hg. von L. Luks. Köln u. a., 1998.

453

Подробно о Мило см.: Miguel Fernando Lopez (Milo). Bronzefiguren & Skulpturen. https://www.bronze-shop.com/miguel-fernando-lopez-milo?p=1 (дата обращения: 18.10.2022).

454

Бурдо Л., Малаева З. Вот так кунштюк!

455

См.: https://shop.wienerbronzen.at/teufel-patiniert-gross.html; https://shop.wienerbronzen.at/teufel-bemalt-gross.html (дата обращения: 22.10.2022).

456

См.: Малаева З. Г. Венская бронза: «курьезы» и кунштюки австрийского художественного литья // Антиквариат. Предметы искусства и коллекционирования. 2006. № 5. С. 65; Она же. К вопросу об определении авторства и года создания моделей в художественном литье из чугуна Каслинского и Кусинского заводов // Художественное литье Урала. М.; Екатеринбург, 2016. С. 140. См. также: Литье Каслинского завода Кыштымского горного округа. Художественные вещи. Екатеринбург, 1913. С. 57, 60; 1914. С. 57.

457

Подробнее см.: Малаева З. Г. Художественное литье из чугуна: Касли. М., 2005. С. 5–30.

458

Прошлое и настоящее Каслинского художественного литья. https://goodcoins.su/antic/litie/kaslhist.htm/ (дата обращения: 22.10.2022).

459

До недавнего времени эта статья находилась на официальном сайте Каслинского завода архитектурно-художественного литья.

460

См.: Каслинское художественное чугунное литье: Каталог. Касли, 1976. С. 36, 78; Русский металл: Касли. Челябинск, б. г. С. 45.

461

См.: Литье Каслинского завода Кыштымского округа. Художественные вещи: Альбом. СПб., 1900. С. XXII; 1913. С. XXII.

462

Радин А. Каслинские мастера. Челябинск, 1936. С. 40.

463

См.: Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», 23 апреля 1932 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК: В 16 т. 9-е изд. Т. 5. М., 1984. С. 407–408.

464

О реабилитации прошлого см.: Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). М., 2017. О создании культурного канона в СССР см.: Соцреалистический канон / Под ред. Х. Гюнтера, Е. Добренко. СПб., 2000.

465

О политике и культуре тела в тоталитарном искусстве см.: Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М., 1994; Karina L., Kant M. Tanz unterm Hakenkreuz: Eine Dokumentation. Berlin, 1996; Körper im Nationalsozialismus. Bilder und Praxen / Hg. von P. Diehl. München, 2006; Walsdorf H. Bewegte Propaganda. Politische Instrumentalisierung des Volkstanzen in den deutschen Diktaturen. Würzburg, 2010; Stehrenberger С. S. Francos Tänzerinnen auf Auslandstournee. Folklore, Nation und Geschlecht im «Colonial Encorter». Bielefeld, 2013.

466

Я признателен студентке Ольденбургского университета имени Карла фон Оссецкого Юлии Ковалевой, благодаря чьей бакалаврской работе о советском джазе я обратил внимание на статью Горького «О музыке толстых»: Kovaleva I. Moderne Musik in der frühen Sowjetunion: Das Beispiel des Jazz. Bachelorarbeit. Oldenburg, 2020.

467

Горький М. О музыке толстых // Правда. 1928. № 90. http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-80.htm (дата обращения: 18.10.2022).

468

Подробнее об изменении отношения к фольклору в СССР начала 1930-х годов см.: Богданов К. А. Vox populi: Фольклорные жанры советской культуры. М., 2009. С. 102–110.

469

Горький М. Речь на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 22 августа 1934 года // Правда. 1934. № 232. http://az.lib.ru/g/gorxkij_m/text_1934_rech.shtml (дата обращения: 18.10.2022).

470

См.: Каслинское художественное чугунное литье… С. 5.

471

Ушакин С. Слова желания: О символической антропологии пола // Ушакин С. Поле пола. Вильнюс; М., 2007. С. 6.

472

Сальникова А. А. Российское детство в ХX веке: История, теория и практика исследования. Казань, 2007. С. 229.

473

Подробнее о гендере и его становлении как аналитической категории см.: Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 328–360; Здравомыслова Е., Темкина А. Социальное конструирование гендера: феминистская теория // Введение в гендерные исследования. Ч. I, II: Учеб. пособие / Ред. И. Жеребкина. Харьков; СПб., 2001. С 147–173; Ушакин С. «Человек рода он»: футляры мужественности // Ушакин С. Поле пола. С. 180–211; Кон И. С. Мужчина в меняющемся мире. М., 2009. С. 27–97; Пушкарева Н. Женская и гендерная история: итоги и перспективы развития в России // Историческая психология и социология истории. 2010. Т. 3. № 2. С. 51–64.

474

Ушакин С. «Человек рода он»… С. 183.

475

Там же. С. 184.

476

Там же. С. 191.

477

См. эссе «Байки о находках» (ч. III, гл. 4).

478

См.: Schreiber H.-L. Hildesheimer-Rose-Besteck – so können Sie es erkennen. https://www.helpster.de/hildesheimer-rose-besteck-so-koennen-sie-es-erkennen_ 127570 (дата обращения: 18.10.2022).

479

Подробнее о Р. Луисе см.: Нарский И. Как партия народ танцевать учила… С. 678–683.

480

История / Spielzeug Welten Museum Basel. http://www.spielzeug-welten-museum-basel.ch/ru/muzei/istorija/ (дата обращения: 24.10.2022).

481

Подробнее см. группу эссе «Детство в старинном доме» (ч. I, гл. 2).

482

Подробно об истории, социальных и культурных функциях елочных игрушек в советском контексте см.: Сальникова А. История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку. М., 2011.

483

См.: Адвент // Католическая энциклопедия. Т. 1. М., 2002. С. 86–87; Маркина Л. Г. Adventskranz. Рождественский венок // Культура Германии: Лингвострановедческий словарь / Под ред. проф. Н. В. Муравлевой. М., 2006. С. 20–21.

484

См. выше эссе «Превращение венского черта в каслинского» и «Оскопление Берманова черта?» (ч. IV, гл. 5).

485

О происхождении мишки Тедди см.: Наволоцкая А. Город игрушки // Ведомости Законодательного Собрания Новосибирской области. 2013. 18 янв. № 3 (1247). https://ведомостинсо.рф/article/40941 (дата обращения: 18.10.2022); Teddybär. https://www.wissen.de/wortherkunft/teddybaer-0 (дата обращения: 18.10.2022); История / Spielzeug Welten Museum Basel… Более подробно см. также: О мишке Тедди замолвите слово. https://web.archive.org/web/20120130025613/http://tragemata.com/news/o-mishke-teddi-zamolvite-slovo.html (дата обращения: 18.10.2022).

486

Подробно о жизни и деятельности Маргареты Штайф см.: Völker-Kramer S. Wie ich zur Teddymutter wurde. Das Leben der Margarette Steiff nach ihren eigenen Aufzeichnungen. Stuttgart, 1996; Erhard A. Margarete Steiff. Berlin, 1999; Brunner B. Eine kurze Geschichte der Bären. Berlin, 2005; Halbe-Bauer U. Margarete Steiff: «Ich gebe, was ich kann». Ein biografischer Roman. Gießen, 2007; Heger W. Das Tor zur Kindheit. Die Welt der Margarete Steiff. Halle (Saale), 2009; Katz G. Margarete Steiff. Die Biografie. 2. Aufl. Karlsruhe, 2015.

487

Ulrich J. Leo Trotzki als junger Revolutionär. Mainz, 1995; Item. Kamenev. Der gemäßigte Bolschewik. Das kollektive Denken im Umfeld Lenins. Hamburg, 2006.

488

Так называется опубликованная посмертно автобиографическая книга Юрга Ульриха: Ulrich J. Trotzki an der Goldküste. Ein Schweizerbürger bei der revolutionären Linken. Hamburg, 2018.

489

О Теодоре Шанине см.: Архангельский А. Несогласный Теодор: История жизни Теодора Шанина, рассказанная им самим. М., 2020.

490

См. выше в этой главе, эссе «Базельские „Миры игрушек“».

491

Кон И. Мужчина в меняющемся мире. М., 2009. С. 45.

492

Münz S. Flohmarkt: Märkte, Menschen, Waren. Neu-Ulm, 2004. S. 46–47.

493

См.: Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996. S. 237–243.

494

Ушакин С. Слова желания… С. 7.

495

См.: Ушакин С. «Человек рода он»… С. 196–210.

496

См. эссе «Карнавальные ордена, траурные брошки и другие странности» (ч. IV, гл. 3).

497

Кибалова Л., Гербенова О., Памарова Е. Иллюстрированная энциклопедия моды. 2-е изд. Прага, 1987. С. 469.

498

Там же. С. 33.

499

О «пражской весне» 1968 года см.: Зденек М. Мороз ударил из Кремля: Воспоминания одного из лидеров «Пражской весны» 1968 г. М., 1992; Пихоя Р. Г. Чехословакия. 1968 год: взгляд из Москвы. По документам ЦК КПСС // Новая и новейшая история. 1994. № 6. С. 3–21; Лавренов С. А., Попов И. М. Советский Союз в локальных войнах и конфликтах. М., 2003. С. 289–336; Джалилов Т. А. К вопросу о влиянии советского фактора на чехословацкие события 1964–1967 годов // Новая и новейшая история. 2012. № 6. С. 52–62.

500

Кибалова Л., Гербенова О., Памарова Е. Иллюстрированная энциклопедия моды… С. 11.

501

Я благодарю Александру Кукулину, обратившую мое внимание на исследования винтажной моды.

502

Callan O., Glover G., Glover C. The Thames & Hudson Dictionary of Fashion and Fashion Designers. London, 2008. P. 268. Цит. по: Jenss H. Fashioning Memory. Vintage Style and Youth Culture. London e. a., 2015. P. 29.

503

Jenss H. Fashioning Memory… P. 30.

504

Первый из них, и именно под этим названием, открылся в 1965 году в Нью-Йорке.

505

Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 75.

506

Я признательна Галине Янковской, познакомившей нас с этой публикацией.

507

Достоевская А. Г. Воспоминания. М.; Л., 1925. Цит. по: Там же. С. 78. Об истории филателии в России подробнее см.: Богданов К. К истории филателии в СССР: Обзор тем и исследовательских контекстов // Acta Slavica Iaponica. 2020. T. 40. P. 19–41.

508

См.: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 75. См. также: Belk W. R., Wallendorf M. Of mice and men: gender identity in collecting // Interpreting Objects and Collections / Ed. by S. M. Pearce. London; N. Y., 2003. P. 240–254.

509

Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 2001. С. 96.

510

Энгаль. Воспоминания // Россика. 1941. № 42. С. 53–56. Цит. по: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 72.

511

Там же. С. 73.

512

Озаровский Ю. Как собирался старый домик? (Из впечатлений коллекционера) // Столица и усадьба. 1914. № 18. С. 18–19. Цит. по: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 63.

513

См. выше эссе «„Женская“ оптика, „гендерная“ перспектива» (ч. V, гл. 1).

514

Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования… С. 75. См. также: Она же. История женского коллекционирования: по материалам женских автобиографий в России в XVIII – начале XX в. // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2020. № 2. С. 55–63.

515

Семантический анализ сериала и фильма см.: Ушакин С. Следствие ведут: «ЗнаТоКи», и не только // Неприкосновенный запас. 2007. № 3 (53). С. 161–181; Кобылин И. «Подпасок с огурцом»: «ЗнаТоКи» советского упадка // Неприкосновенный запас. 2018. № 1 (117). С. 259–272.

516

См.: Кобылин И. «Каникулы Кроша»: коллекционер и коллектив // Неприкосновенный запас. 2018. № 6 (122). С. 240–255.

517

См.: История ламп Тиффани // Лампа Тиффани. https://tiffanylampa.com/articles/istoriya-lamp-tiffani (дата обращения: 18.10.2022); Светильники Тиффани (Tiffany) // Светильники. https://www.o-svet.ru/blog/svetilniki-tiffany/ (дата обращения: 18.10.2022).

518

Подробнее см.: Гейдова и др. Большая иллюстрированная энциклопедия древностей. 2-е изд. Прага, 1982. С. 279–316; Кибалова Л., Гербенова О., Памарова Е. Иллюстрированная энциклопедия моды… С. 489–499.

519

Смелзер Н. Социология… С. 334.

520

Гейдова и др. Большая иллюстрированная энциклопедия древностей… С. 282.

521

См.: Викторов С. Гранаты, красные, как рубин, зеленые, как изумруды // Работница. 1996. № 9. С. 38–39; Гранатовый браслет: подлинная история украшения, вдохновившего Куприна. https://kulturologia.ru/blogs/040816/30756/ (дата обращения: 18.10.2022); «Гранатовый браслет» Куприн. https://www.tutanhamon.ru/info/art/granatovyj-braslet-kuprin/ (дата обращения: 23.08. 2021, в настоящее время ссылка недоступна).

522

Подробно об этом см. эссе «Потери и находки» (ч. II, гл. 3).

523

Подробнее о «пространственном повороте» см.: Филиппов А. Ф. Социология пространства. СПб., 2008; Шенк Б. Поезд в современность: Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016. С. 14–19.

524

Подробнее об истории чувств и сенсорной истории см.: Ароматы и запахи в культуре. Кн. 1 / Сост. О. Б. Вайнштейн. М., 2010; Smith M. Producing Sense, Consuming Sense, Making Sense: Perils and Prospects for Sensory History // Journal of Social History. 2007. № 40. P. 841–858; A Cultural History of the Senses / Eds J. P. Toner, C. Classen, A. C. Vila. Vol. 1–6. London, 2014; Shama S. Rembrandt’s Eyes. London, 2014.

525

См.: Корбен А. Миазм и нарцисс (главы из книги) // Ароматы и запахи в культуре… Кн. 1. С. 326–439. Оригинальное издание: Corbin A. Le miasme et la jonquille. L’odorat et l‘imaginaire social, 18–19 siècles. Paris, 1982.

526

Schlögel K. Der Duft der Imperien. Chanel № 5 und Rotes Moskau. München, 2019.

527

Нарский И. В. Запахи в истории и советское прошлое: возможности и трудности культурной истории обоняния // Историки в поисках новых перспектив: Коллективная монография / Под общ. ред. З. А. Чеканцевой. М., 2019. С. 319.

528

Classen C. World of Sense: Exploring Senses in History across Cultures. London, 1993. P. 80–81.

529

Schlögel K. Der Duft der Imperien… S. 41.

530

См.: Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 30, 121, 144, 152–153.

531

Осокина Е. А. Золото для индустриализации: Торгсин. М., 2022. С. 129.

532

Цит. по: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. М., 2008. С. 191.

533

Я признателен Эльге Хазановой за то, что она обратила мое внимание на этот источник.

534

Малапарте К. Бал в Кремле. С. 145.

535

См.: Kohl J. G. Reisen im Inneren von Russland und Polen. Dresden; Leipzig, 1841. S. 132.

536

Озаровский Ю. Как собирался старый домик? (Из впечатлений коллекционера) // Столица и усадьба. 1914. № 18. С. 18–19. Цит. по: Игнатьева О. В. Антропология коллекционирования. Пермь, 2021. С. 63. http://www.psu.ru/files/docs/science/books/uchebnie-posobiya/ignateva-antropologiya-kollekcionirovaniya.pdf (дата обращения: 18.10.2022).

537

Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert: Archäologie einer untergangenen Welt. München, 2017. S. 32.

538

См.: Нарский И. В. Русская революция и движение населения // Am Zug – Aufbruch, Aktion und Reaktion in den Literaturen und Kulturen Ost- und Südosteuropas / Hg. von S. Koroliov, H. Weinberger, K. Scharr, D. Scheller-Boltz. Innsbruck, 2019. S. 111–122.

539

См.: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 33.

540

Цит. по: Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»… С. 191.

541

Там же.

542

О барахолке 1930-х годов см.: Там же. С. 189–191; Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей. С. 55–57.

543

Подробнее о коммуналках и хрущевках см.: Бойм С. Общие места: Мифология повседневной жизни. М., 2002. С. 159–216; Лебина Н. Б. Энциклопедия банальностей. С. 190–202; Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 324–345.

544

Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 37.

545

Подробнее о постсоветской ностальгии см.: Бойм С. Конец ностальгии?; Она же. Общие места… С. 293–309.

546

См. выше эссе «Функции блошиного рынка» (ч. II, гл. 3).

547

Московская высшая школа социальных и экономических наук. См. официальный сайт школы: https://www.msses.ru.

548

См.: Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 42–43.

549

Подробнее см.: Там же. С. 360–369.

550

См., например: «Барахолка» с Андреем Малаховым. Выпуск № 2 от 11.04.2015. https://yandex.ru/video/preview/9418641228224219139 (дата обращения: 22.10.2022); Шоу Барахолка (4-й Выпуск) 25.04.2015. https://yandex.ru/video/preview/10526691166065151646 (дата обращения: 22.10.2022); Шоу Барахолка (5-й Выпуск) 03.05.2015. https://yandex.ru/video/preview/8422898118552581540 (дата обращения: 22.10.2022).

551

См.: Нарский И. В., Нарская Н. В. Скудость предметной среды как исторический источник, или Казус двух телешоу // Роль вещественных источников в информационном обеспечении исторической науки: Сб. статей / Авт. – сост. Е. А. Воронцова. М., 2020. С. 666–677.

552

Подробнее о немецкой передаче см. эссе «Наличные за раритет» (Bares für Rares) (ч. III, гл. 4).

553

См., например: ТВ-передача «Барахолка» (1 канал) – отзывы // Отзовик. https://otzovik.com/reviews/tv-peredacha_baraholka_1_kanal (дата обращения: 18.10.2022).

554

Andy Goldred. На тебе, Боже, что нам негоже. Андрей Малахов и Регина Мянник открыли на Первом канале «Барахолку». Очередная программа для пиара недозвезд // irecommend.ru. https://irecommend.ru/content/na-tebe-bozhe-chto-nam-negozhe-andrei-malakhov-i-regina-myannik-otkryli-na-pervom-kanale-bar (дата обращения: 18.10.2022).

555

Об уничтожении художественных ценностей, продаже их за границу, об изъятии или скупке драгоценностей у населения, о музейных ценностях, вывезенных из СССР во время Второй мировой войны, см.: Пиотровский Б. Б. История Эрмитажа: Краткий очерк: Материалы и документы. М., 2000; Мосякин А. Г. За пеленой янтарного мифа: Сокровища в закулисье войн, революций, политики и спецслужб. М., 2008; Осокина Е. А. За фасадом «сталинского изобилия»…; Она же. Золото для индустриализации…; Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U., Zubkova E. Raub und Rettung. Russische Museen im Zweiten Weltkrieg. Köln, 2019.

556

Соломон (Исецкий) Г. А. Среди красных вождей. Т. 1. М., 2015. С. 399–400.

557

См.: Осокина Е. А. Золото для индустриализации… С. 32.

558

Там же. С. 475. См. также: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 775–778.

559

Осокина Е. А. Золото для индустриализации… С. 169.

560

Там же. С. 130.

561

Там же. С. 129.

562

См.: Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 326–490.

563

Паченков О. В., Воронкова Л. В. Блошиный рынок как «городская сцена» // Микроурбанизм: Город в деталях: Сб. ст. под отв. редакцией О. Бредниковой, О. Запорожец. М., 2014. С. 154.

564

См.: Лозунг в тарелке. Агитационный фарфор 20-х годов. https://lenin.guru/lozung-v-tarelke-agitatsionnyj-farfor-20h-godov/ (дата обращения: 18.10.2022).

565

Гарднеровский фарфор // Словарь «Искусство». http://colory.ru/?item= b66cfc18-7924-4c9e-b556-b281f8d58c9a&termin=f3ea4cf3-efc5-4b73-a122-2ebe6bf26a40 (дата обращения: 18.10.2022). См. также: Мануфактуры Гарднера в Вербилках (официальный сайт). http://farforverbilki.ru/about-us/history (дата обращения: 18.10.2022).

566

См.: Пирогова Л. Русские лаки // Наше наследие. 2004. № 72. http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/7205.php (дата обращения: 18.10.2022); О русской лаковой миниатюре см. также: Пирогова Л. Л. Русская лаковая миниатюра: истоки и современность: Старые лаки, Федоскино, Палех, Мстера, Холуй: В 2 т. Калининград, 2003; Бойм С. Общие места… С. 129–135; Jenks A. Russia in a Box: Art and Identity in an Age of Revolution. DeKalb, 2005.

567

Пирогова Л. Русские лаки…

568

О XVI промышленно-художественной выставке см.: Горький М. С всероссийской выставки (Впечатления, наблюдения, наброски, сцены и т. д.). http://gorkiy-lit.ru/gorkiy/articles/article-76.htm (дата обращения: 18.10.2022); Мельников А. П. Очерки бытовой истории Нижегородской ярмарки: столетие Нижегородской ярмарки (1817–1917). 2-е изд. Н. Новгород, 1993; Стрелков Е. Нижегородские прогулки. 2-е изд. Н. Новгород, 2006.

569

Горький М. С всероссийской выставки…

570

Об истории Н. Новгорода см.: Нижегородский край в словаре Брокгауза и Эфрона. Н. Новгород, 2000; Смирнов Д. Н. Картинки нижегородского быта XIX века. Горький, 1948; Он же. Очерки жизни и быта нижегородцев в начале ХX века (1900–1916 годы). Н. Новгород, 2001; Стрелков Е. Нижегородские прогулки…

571

Цит. по: Нижегородская фотография: Город, люди, события. 1843–1917. Н. Новгород, 2006. С. 53.

572

Об А. О. Карелине и М. П. Дмитриеве см.: Морозов С. А. Фотограф-художник Максим Дмитриев. 1858–1948. М., 1960; А. О. Карелин. Творческое наследие нижегородского художника и фотографа. Н. Новгород, 1994; М. Дмитриев. В фокусе времени. Н. Новгород, 1996; Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 49–54, 148–161.

573

Schlögel K. Promenade in Jalta und andere Städtebilder. München; Wien, 2001. S. 118.

574

Александр Васильев в Париже растряс блошиный рынок. https://ndn.info/citylife/stil-zhizni/26293-aleksandr-vasilev-v-parizhe-rastryas-bloshinyj-rynok (дата обращения: 18.10.2022).

575

Мунипов А. Цвет граната: мир Параджанова в 23 главах. https://daily.afisha.ru/archive/vozduh/cinema/cvet-granata-mir-paradzhanova-v-23-glavah/ (дата обращения: 18.10.2022). О Параджанове и его страсти к блошиным рынкам см. также: Самоделова С. «Прелестен, но невыносим» // Московский комсомолец. 10.12.2004. https://www.mk.ru/editions/daily/article/2004/12/10/202071-prelesten-no-nevyinosim.html (дата обращения: 18.10.2022).

576

Московские друзья Параджанова.

577

Кекелка (груз.) – кичливая женщина, мещанка, сплетница.

578

Демидова А. Сергей Параджанов // Демидова А. Тени зазеркалья. М., 1993. https://chapaev.media/articles/10065 (дата обращения: 18.10.2022).

579

Параджанову исполнилось бы 97: интересные факты из жизни гения // Sputnik. Грузия. https://sputnik-georgia.ru/20210109/Paradzhanovu-ispolnilos-by-97-interesnye-fakty-iz-zhizni-geniya-250570242.html (дата обращения: 18.10.2022).

580

Самоделова С. «Прелестен, но невыносим»…

581

Васильев А. Спецпроект «Моя находка» // Художественный проект «Блошиный рынок». http://www.bloxa.ru/exbr/april2005/spec-myfind/av/ (дата обращения: 18.10.2022).

582

Там же.

583

Васильев А. Воспоминания коллекционера // Александр Васильев. http://vassiliev.com.ru/article/vospominaniya-kollekcionera/ (дата обращения: 22.10.2022).

584

Александр Васильев в Париже растряс блошиный рынок…

585

О жизни Олега Попова в Германии см.: Колобаев А. Клоун Олег Попов: «Какой же я предатель?!» https://aif.ru/culture/person/kloun_oleg_popov_kakoy_zhe_ya_predatel (дата обращения: 18.10.2022); Reischock H. Oleg Popow ist der berühmteste Clown. Seit fünfzig Jahren steht er in der Manege: Herz in der Hand. https://www.berliner-zeitung.de/oleg-popow-ist-der-beruehmteste-clown-seit-fuenfzig-jahren-steht-er-in-der-manege-herz-in-der-hand-li.9010 (дата обращения: 18.10.2022).

586

Колобаев А. Клоун Олег Попов…

587

См.: Поэма о крыльях. https://www.kinopoisk.ru/film/43063/ (дата обращения: 18.10.2022). 1:06:17–1:08.

588

Гулько М. Березки в кадках. https://music.yandex.ru/album/3686701/track/30461926 (дата обращения: 22.10.2022).

589

О национальной политике сталинизма см.: Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). М., 2017.

590

Schama S. Der Traum von der Wildnis. Natur als Imagination. München, 1996. S. 27.

591

Подробнее см.: Brain S. Song of the Forest: Russian Forestry and Stalin’s Environmentalism. Pittsburgh, 2011. P. 1–28, 169–171. Благодарю Юрия Слёзкина, обратившего мое внимание на этот сюжет, описанный его докторантом Стивеном Брейном.

592

Симонов К. Родина. https://www.culture.ru/poems/32930/rodina (дата обращения: 18.10.2022).

593

Бубеннов М. С. Белая береза: Роман. М., 1979. С. 264–265.

594

Евтушенко Е. Хотят ли русские войны? https://www.culture.ru/poems/26580/khotyat-li-russkie-voiny (дата обращения: 18.10.2022).

595

Летят журавли. https://www.youtube.com/watch?v=2OccZQmxKac&vl=ru 48:00–51:40 (дата обращения: 18.10.2022); Иваново детство. https://www.youtube.com/watch?v=Z0nx70hAqjM&vl=ru, 30:20–38:30 (дата обращения: 18.10.2022).

596

Светлов М. Россия // Работница. 1967. № 6. С. 20.

597

См.: Минаев Д. Д. Песни о розгах («Во поле березынька стояла…»). https://ru.wikisource.org/wiki/Песни_о_розгах_(Во_поле_березынька_стояла_ – _Минаев) (дата обращения: 18.10.2022); Маршак С. Я. Баня. https://web.archive.org/web/20100528050620/http://marshak.ouc.ru/bana.html (дата обращения: 18.10.2022).

598

См.: Суровый Суров не любил евреев. https://korob-kov.livejournal.com/19042.html (дата обращения: 18.10.2022).

599

Довлатов С. Заповедник // Довлатов С. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. СПб., 2010. С. 205.

600

См.: Башлачев А. Некому березу заломати. https://reproduktor.net/aleksandr-bashlachev/nekomu-berezu-zalomati/ (дата обращения: 18.10.2022).

601

Шендерович В. Хромой стих и другие стишки разных лет. М., 2007. С. 61.

602

См.: Гаврилова Е. История одной фотографии. «Эра милосердия»: мечта о невозможном? http://lgbtru.com/culture/visual/3742 (дата обращения: 18.10.2022).

603

См.: Парфенов Л. «А давайте впишем в Конституцию березу, как русское дерево…» https://zen.yandex.ru/media/parfenov/a-davaite-vpishem-v-konstituciiu-berezu-kak-russkoe-derevo-5eb254b970671122c89da366 (дата обращения: 18.10.2022). Благодарю Галину Янковскую, которая обратила мое внимание на это интервью.

604

Рубинштейн Л. Целый год. Мой календарь. М., 2018. С. 8–9. Благодарю Алексея Береловича, указавшего мне на этот пассаж книги.

605

Цит. по: Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 504.

606

Invention of Tradition / Ed. by E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge, 1983.

607

Schlögel K. Das sowjetische Jahrhundert… S. 504.

608

Ровный Б. Неличное (Воспоминание на двоих) // Траектория в сегодня: Россыпь историко-биографических артефактов (К юбилею профессора И. В. Нарского) / Под ред. О. С. Нагорной и др. Челябинск, 2009. С. 14.

609

Изя – мое «домашнее» прозвище в нашем дружеском тандеме.

610

Это эссе родилось по предложению Беньямина Шенка, за что мы ему сердечно признательны.

611

Об истории «Писем русского путешественника» см.: Лотман Ю. М., Успенский Б. А. «Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской литературы // Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 525–606; Марченко Н. А. (И. Паперно) История текста «Писем русского путешественника» // Там же. С. 607–612; Серман И. З. Где и когда создавались «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина // XVIII век. Сб. 23. СПб., 2004. С. 194–210. О формировании традиции русских травелогов, начиная с Карамзина, см.: Зорин А. Л. Импорт чувств: К истории эмоциональной европеизации русского дворянства // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций: Сб. статей / Под ред. Я. Плампера, Ш. Шахадат, М. Эли. М., 2010. С. 117–130; Он же. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX вв. М., 2016. О советской традиции конструирования гражданами СССР взгляда на «Запад» и, наоборот, «западного взгляда» на советское см.: Кукулин И. В. Набор очков для изумленного взгляда: Конкурирующие образы «советского человека за границей» в литературе оттепели // После Сталина: позднесоветская субъективность (1953–1985): Сб. статей / Под ред. А. Пинского. СПб., 2018. С. 179–218; Голубев А. Западный наблюдатель и западный взгляд в аффективном менеджменте советской субъективности // Там же. С. 219–253.

612

Цит. по: Козлов С. «Определенный способ заниматься наукой»: Карло Гинзбург и традиция // Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология истории. М., 2004. С. 324.

613

Анкерсмит Ф. Р. История и тропология: Взлет и падение метафоры. М., 2009. С. 209.

614

Там же. С. 210.

615

Нарский И. В. Фотокарточка на память…

616

См.: Walter D. Gott und der Historiker. Oder: Schön war’s doch! Stig Fürster als Wissenschaftler und Mensch // Globale Machtkonflikte und Kriege: Festschrift für Stig Förster zum 65 / Hg. von F. Eichmann u. a. Geburtstag. Paderborn, 2016. S. 15–31.

617

На этом определении статуса авторов настоял я, в то время как Наташу, как и некоторых первых читателей рукописи, эта характеристика покоробила как якобы неоправданное кокетство.

618

См., например: Wulf D. Wissenschaftskultur in Russland am Beispiel der Geschichtswissenschaften // Zeitschrift für Geschichte. 2004. № 10. S. 886–893; Нарский И. В., Хмелевская Ю. Ю. Между конкуренцией и патернализмом: «грантовый» историк в современной России // Научное сообщество историков России: 20 лет перемен. М., 2011. С. 302–319.

619

Можно я не буду их перечислять?

620

Нарский И. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М., 2001.

621

См.: Raleigh D. Igor‘ Narskii, Zhizn‘ v katastrofe: Budni naseleniia Urala v 1917–1922 gg. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2003. № 53. H. 1. S. 108–109.

622

Так, к столетию российской революции итальянские коллеги пожелали опубликовать сокращенную версию «Жизни в катастрофе». В результате увидела свет новая книга под старым названием. См.: Narskij I. Vivere nella catastrofe: La vita quotidiana nella regione degli Urali 1917–1922. Roma, 2018. Мелисса Стокдейл включила фрагмент одной из глав моей книги в число пятнадцати наиболее важных, по ее мнению, за последние три десятилетия текстов о русской революции. См.: Narskii I. Chapter 7. Social Disintegration, Excerpt from Zhizn’ v katastrofe. Budni naselenie Urala v 1917–1922 gg. (ROSSPEN, 2001) [Life in Catastrophe: The Daily Experience of the Population of the Urals, 1917–1922] // Readings on the Russian Revolution: Debates, Aspirations, Outcomes / Ed. M. Stockdale. London u. a. 2020. P. 112–125.

623

Нарский И. В. Фотокарточка на память…

624

Кукулин И. В. Фотографическое печенье «мадлен» (Рец. на кн.: Нарский И. Фотокарточка на память: Семейные истории, фотографические послания и советское детство (Автобио-историо-графический роман). Челябинск, 2008) // Новое литературное обозрение. 2008. № 4 (92). С. 211–224.

625

Нарский И. В. Как партия народ танцевать учила… Исключение составляет анализ содержания книги в обзоре публикаций, предпринятый безусловным специалистом в области хореографической телесности Ирины Сироткиной. См.: Сироткина И. Танец как регулятор эмоционального режима: Новые книги о движении и танце // Практики и интерпретации. Т. 4 (4). 2019. С. 132–138.

626

Подробнее см.: Нарский И. В. Антропологизация авторства: приглашение к лирической историографии // Новое литературное обозрение. 2012. № 115 (3). С. 56–70; Нарский И. В., Ровный Б. И. О беллетризации научного текста и дебатах вокруг историко-культурных исследований в 1990-х и 2000-х гг. // Пути России. Новые языки социального описания. М., 2014. С. 431–442.

627

Lebenserfahrung und kollektives Gedaechtnis. Die Praxis der «oral history» / Hg. von L. Niethammer. Frankfurt/M., 1980. S. 9.

628

См., например: Зверева Г. И. Роль познавательных «поворотов» второй половины ХX века в современных российских исследованиях культуры // Выбор метода: Изучение культуры в России 1990-х годов. М., 2001. С. 11–12.

629

См.: Burke P. Overture: the New History, its Past and Future // New Perspectives of Historical Writing / Ed. P. Burke. Cambridge, 1991. P. 1–23 (пер. Б. И. Ровного). Цит. по: Ровный Б. И. Введение в культурную историю. Челябинск, 2005. С. 31–32.

630

Ровный Б. И. Введение в культурную историю… С. 11.

631

См.: Heller H. Über den Umgang mit Tradition auf Trödelmärkten. Otto Koenig 70 Jahre. Kulturwissenschaftliche Beitrage zur Verhaltensforschung. Matreier Gespräche. Wien; Heidelberg, 1984. S. 199–204.

632

См.: Porath Y. u. a. Ein Flohmarkt für Kassel // Urbs et Regio. 1984. № 32. S. 177–208; Hard G. u. a. Ein Flohmarkt im Bonner Hofgarten – Zur Wirklichkeit und zum Alltagsmythos eines Flohmarktes // Ibid. S. 121–176.

633

Heller H. Über den Umgang mit Tradition… S. 200.

634

Ibid. S. 204–205.

635

Воронкова Л. В., Сотникова Е. В., Паченков О. В. «Это не рынок»… С. 165–171.

636

См., например: Аккерманн Ф., Аккерманн Я., Литтке А., Ниссер Ж., Томанн Ю. Прикладная история, или Публичное измерение прошлого; Все в прошлом: Теория и практика публичной истории / Под ред. А. Завадского и В. Дубиной. М., 2021; De Groot J. Consuming History…

637

См.: Winter G. Trödelmärkte: eine empirische Untersuchung zur sozialen und ökonomischen Struktur einer Institution privater Öffentlichkeit. Göttingen, 1996. S. 17.

638

См.: Läpple D. Essay über den Raum // Stadt und Raum. Soziologische Analysen / Hg. von H. Häußermann u. a. Pfaffenweiler, 1991. S. 157–207. Компактный обзор этого подхода см.: Шенк Ф. Б. Поезд в современность: Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог. М., 2016. S. 14–19.

639

Hirsch M. Family Frames: Photography, Narrative and Postmemory. Cambridge, MA, 2002. P. 107 (пер. Ю. Ю. Хмелевской).

640

В советском кино сложился, например, целый детективный жанр, основанный на преступлениях, связанных с музейными и коллекционными ценностями, историко-культурным достоянием, произведениями искусства, ювелирными шедеврами. См., например, художественные фильмы: «Смерть филателиста» (1969, реж. Георгий Калатозишвили), «Возвращение Святого Луки» (1970, реж. Анатолий Бобровский), «Кража» (1970, реж. Александр Гордон), «Черный принц» (1973, реж. Анатолий Бобровский), «Подпасок с огурцом» (1979, реж. Вячеслав Бровкин), «Ларец Марии Медичи» по одноименному роману Еремея Парнова (1980, реж. Рудольф Фрунтов), «Сицилианская защита» (1980, реж. Игорь Усов), «Колье Шарлотты» по повести Анатолия Ромова «Таможенный досмотр» (1984, реж. Евгений Татарский), «Визит к Минотавру» (1987, реж. Эльдор Уразбаев) и др. Необозримо число западных фильмов о похищениях антикварных и художественных шедевров – старых картин, яиц Фаберже, пиратских карт и сокровищ и т. п. из музеев, тайных приватных картинных галерей, государственных и частных банков, антикварных лавок, с гаражных распродаж. Этот феномен сам достоин исторического исследования в рамках «приватной истории».

641

Редким случаем интереса историков к теме преступлений вокруг старинных вещей являются исследования публичных актов незаконного присвоения культурных ценностей во время войн и колониального владычества. О состоянии исследования «разграбленного искусства» в годы Второй мировой войны см.: Kuhr-Korolev C., Schmiegelt-Rietig U., Zubkova E. Raub und Rettung. Russische Museen im Zweiten Weltkrieg. Köln, 2019. О криминальных деяниях вокруг рынка произведений искусства и антиквариата см.: Picker G. Fälscher – Diebe – Betrüger, Die Kehrseite des Kunst- und Antiquitätenmarkts. München, 1994. О «черных копателях» в Болгарии, а также библиографию о незаконных поисковиках см.: Petkova G. How to get a 2,000 % profit from selling an object // International Journal of Heritage Studies. 2004. Vol. 10. P. 361–367.

642

Roeck B. Das historische Auge. Kunstwerke als Zeugen ihrer Zeit. Von der Renaissance zur Revolution. Göttingen, 2004. S. 29.

643

Осорина М. В. Секретный мир детей… С. 164.

644

См.: Там же. С. 95. См. также: Нарский И. В. Фотокарточка на память… С. 200.

645

Бойм С. Конец ностальгии?..

646

Об истории часов Kienzle см.: Lehmhaus J., Schmidt T. S., Welchering P. Kienzle. Bd. 1. Zürich, 2008; Müller A. Kienzle. Ein deutsches Industrieunternehmen im 20. Jahrhundert, 2. Auf. Stuttgart, 2014.

647

Интервью с г-ном Б., 12.05.2018 (архив авторов).

648

Итал. музыкальный термин, означающий исполнение «с огоньком».

649

См.: Hegemann H. W. Europäische Elfenbeinkunst vom Fin de Siècle bis zum Art Deco: (1880–1940). Mit einem Anhang über Ferdinand Preiss zur Sonderausstellung im Deutschen Elfenbeinmuseum Erbach / Odw. Erbach, 1978; Shayo A. Ferdinand Preiss. Art Deco Sculptor. The fire and the flame. Woodbridge, 2005.

Content

Игорь Нарский, Наталья Нарская
Незаметные истории, или Путешествие на блошиный рынок. Записки дилетантов

ПАМЯТИ МАННИ: ПОЧТИ ДЕТЕКТИВНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ (И. Нарский)

Часть I. Давайте знакомиться: о (не)написанной книге и ее авторах

ГЛАВА 1. ЧЕЛОВЕК НА БЛОШИНОМ РЫНКЕ, ИЛИ ПРИВАТНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОШЛОГО (И. Нарский, Н. Нарская)

Блошиный рынок среди других хранилищ вещей

Какую книгу о блошином рынке мы не написали

Что мы задумывали: предыстория и границы исследования

Текст – научный или художественный?

Достижения и дефициты

Постановка вопросов, структура работы, разделение труда

Зыбкая почва источников

ГЛАВА 2. РАССКАЗЫ О ЛЮБВИ К СТАРЫМ ВЕЩАМ

А. Горьковское детство (И. Нарский)

У Хазановых: нежное прикосновение к старине

Встреча с антикваром

Нарские: травмы прошлого

Б. Детство в старинном доме (Н. Нарская)

Старый дом

Хозяйка дома

Тайна деда

Мой рыцарь

Моя мама

Мой папа

«Безвозвратные потери» и ностальгия

ГЛАВА 3. ПОРТРЕТИРУЕМ ДРУГ ДРУГА

Наташа (И. Нарский)

Мой Игорь (Н. Нарская)

Напутствие читателю

Часть II. Блошиный рынок делает историю (И. Нарский)

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ БЛОШИНОГО РЫНКА

Откуда взялся блошиный рынок?

Блошиный рынок в Германии: факторы популярности

Искатели сокровищ

Первая композиция: часики с подчасником

ГЛАВА 2. ОРГАНИЗАЦИЯ ТОЛКУЧКИ

Как организован блошиный рынок?

Законы толкучки

Один день на блошином рынке

Манни: эскиз образа

Русская икона, еврейская чарка

ГЛАВА 3. ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА БЛОШИНОМ РЫНКЕ

Функции блошиного рынка

Кого тянет на барахолку?

Потери и находки

Новый «лоцман»: Ники

Чернильные приборы

ГЛАВА 4. КОММУНИКАЦИЯ НА БАРАХОЛКЕ

Одиночество и коммуникация на блошином рынке

Конфликт поколений

«Ликвидация домашних хозяйств»

Альма и Густав

Вторая композиция: пивная кружка с подставкой

ГЛАВА 5. СЕГОДНЯ И ЗАВТРА БЛОШИНОГО РЫНКА

Альтернатива блошиному рынку: eBay

Мерцающее неблагополучие

Рейнхард и другие знакомства

Серебряные задачки

Блошиный рынок, Манни и другие: отражение общества?

Часть III. Люди рассказывают о старых вещах (И. Нарский)

ГЛАВА 1. ПАМЯТИ СТАРОГО ДРУГА

Память и вещи

Павел и Каролина

Книги Павла

Наш югендстиль

ГЛАВА 2. ВСТРЕЧА ЭПОХ

Правда и вымысел рассказа

Гета и Бася, или Две Агнии

«Еленины детки», «Басины детки»

Ар-деко

ГЛАВА 3. СОБИРАТЕЛИ

Музеи

Коммуникация коллекционеров

Брошка от фрау Фрёлингер

Бидермайер

ГЛАВА 4. «ПОТОЧНЫЙ БЛОШИНЫЙ РЫНОК» НА ТЕЛЕЭКРАНЕ

«Наличные за раритет» (Bares für Rares)

Действующие лица телепередачи: ведущий, эксперты и торговцы

Сенсационные покупки на «поточном блошином рынке»

Тайны старых вещей в комиксах

Байки о находках

Часть IV. Старые вещи рассказывают о людях (И. Нарский)

ГЛАВА 1. ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ В СЕМЕЙНОМ ИНТЕРЬЕРЕ

Лейтенант вермахта в советской униформе

Разговорчивые вещи

Война инженера текстильной промышленности

ГЛАВА 2. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ НА БАРАХОЛКЕ

«Картины из жизни вождя»

Война и революция на толкучке

Милитария

ГЛАВА 3. АРТЕФАКТЫ ПОГИБШИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Карнавальные ордена, траурные брошки и другие странности

Предметы, указывающие на смыслы

Бенно

ГЛАВА 4. ПАМЯТНЫЕ ВЕЩИ

Подарки с посвящениями

Места памяти

Дино и Магда

ГЛАВА 5. ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ВЕНСКОГО ЧЕРТА В СТРАНЕ СОВЕТОВ

Венская бронза в СССР

Наталья Сергеевна

Превращение венского черта в каслинского

Оскопление Берманова черта?

Часть V. Женщина на блошином рынке (Н. Нарская)

ГЛАВА 1. СЛЕДЫ ДЕТСТВА

Кукольная брошка

«Женская» оптика, «гендерная» перспектива

Фарфоровые сокровища на барахолке

Базельские «Миры игрушек»

«Детский мир» на блошином рынке

Плюшевые мишки

ГЛАВА 2. ЖЕНСКИЕ СТРАСТИ

О гендерном разделении труда на блошином рынке

Страсть к дамским сумкам, или Похвала материалам

Перчатки, рукоделие и другие галантерейные мелочи

Обитатели блошиного рынка

Старомодная мода на блошином рынке

ГЛАВА 3. КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЕ И ГЕНДЕР

Женское коллекционирование

Притяжение осветительных приборов

Остров сокровищ

Запахи и звуки блошиного рынка

Спасение «мусора», мистическое отторжение и «миссия спасения»

Часть VI. Русский след на блошином рынке (И. Нарский)

ГЛАВА 1. БАРАХОЛКА ПО-РУССКИ

Блошиный рынок в России: отражение исторических травм

Детский коврик

Почему нет русского аналога Bares für Rares?

ГЛАВА 2. РОССИЙСКИЕ ОСКОЛКИ НА МЮНХЕНСКОЙ ТОЛКУЧКЕ

Русское прошлое на немецком блошином рынке

Нижегородская медаль

Алик

ГЛАВА 3. РУССКИЕ НА НЕМЕЦКОЙ БАРАХОЛКЕ

(Знаменитые) русские на блошином рынке

«Русская» береза на немецком блошином рынке

Макс, Витек и Михаил

ГЛАВА 4. НА ГРАНИЦЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ

Значок

Даня, Боря и граница

Что мы делаем на блошином рынке?

БЛОШИНЫЙ РЫНОК И PRIVATE HISTORY ИСТОРИЯ КАК КОНЦЕПТУАЛИСТСКИЙ АРТ-ПРОЕКТ? (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ) (И. Нарский, Н. Нарская)

Художественный концептуализм и научное «скитальчество» (И. Нарский)

Рождение новой культурной истории и нового блошиного рынка

Ниша историка на блошином рынке

ПОСЛЕСЛОВИЕ 1. БЛОШИНЫЙ РЫНОК, ДЕТСКИЕ РЕМИНИСЦЕНЦИИ, БЛАГОДАРНЫЙ ТРУД (Н. Нарская)

ПОСЛЕСЛОВИЕ 2. ПРОЩАНИЕ С МАННИ И БЛОШИНЫМ РЫНКОМ (И. Нарский)

БИБЛИОГРАФИЯ

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Сноски