В. Э. Багдасарян, С. И. Реснянский

Русская эсхатология:

история общественной мысли России в фокусе апокалиптики

На обложке: Икона Божией Матери «Державная»

Научный редактор Иерусалимский Юрий Юрьевич д-р ист. наук, профессор, завкафедрой отечественной средневековой и новой истории Ярославского государственного университета им. П. Г. Демидова, председатель Ярославского регионального отделения Российского общества историков-архивистов, эксперт Изборского клуба, член президиума Ярославского регионального отделения Всемирного русского народного собора, почетный работник высшего профессионального образования РФ

Рецензенты:

Ливцов Виктор Анатольевич д-р ист. наук, профессор, заместитель директора по научной работе Среднерусского института управления – филиала РАНХи ГС при Президенте РФ, заслуженный работник культуры РФ

Асонов Николай Васильевич д-р полит. наук, канд. ист. наук, профессор кафедры политологии МПГУ, действительный член академии политической науки РФ, член редакционного совета общероссийского общественно-политического журнала «Власть»

© Багдасарян В. Э., 2022

© Реснянский С. И., 2022

© Издательство «БОС» (дизайн, редактирование, корректура, печать), 2022

* * *

Введение

Рим эпохи упадка… Римская глобализация охватила все известное пространство античного мира. Установилась однополярная римскоцентричная система мироустройства. Императорская власть и элита империи морально разложены. Рим паразитирует на труде покоренных народов. Разврат и роскошь воспринимаются главными признаками социальной успешности. Потребительские, антитрудовые установки толпы воплощаются в лозунге «Хлеба и зрелищ!». Сексуальные извращения становятся нормой, тогда как традиционная семья подвержена осмеянию. Рождаемость падает, а дети воспринимаются как социальная обуза. Идеология превосходства преподносится как неравенство антропологическое. Раб в римском понимании – это нечеловек, животное в человеческом облике, говорящее орудие труда. Распространяются идеи римско-эллинской исключительности и параллельно – местных национализмов. Современный мир как будто был списан с римских аналогов.

Но дальше аналогии уже проецируются на будущее. Евангелие провозглашает новое слово для человечества. Паразитизм и пороки были осуждены, а вместо них провозглашаются светлые идеалы человечества. Христианство стало религией народа, противостоя различным идеологическим прикрытиям паразитизма элиты. Христиане со временем побеждают не только политически, но и утверждают новые ценностные принципы мироустройства. Но вначале было Евангелие, вначале был Манифест грядущего.

Наступает время решающего для перспектив человечества выбора пути развития. Этот выбор может быть осмыслен как выбор между добром и злом. Необходимо бить в набат, собирать сторонников, выверять стратегию и тактику. На кону – ни больше ни меньше как судьба человечества. Один ее исход – движение к нравственному идеалу. Но есть и другой путь – социальной деградации, потребительской биологизации жизни, распада единства человеческого вида.

Потребительская мораль и гедонизм получили сегодня тотальное распространение. Происходит стремительная эрозия ценности труда. Распадается традиционная семья, легализуются однополые браки, проводятся гей-парады. Как результат – падение уровня детности, старение наций, депопуляция. Год от года возрастает удельный вес наркозависимой молодежи. Пропаганда секса идет рука об руку с пропагандой насилия. Убийство человека в современном кино и компьютерных играх – обыденный эпизод. Происходит рост немотивированной агрессии, продуцирование фобий. Люди ненавидят друг друга. Конфликты на этнической почве разгораются во всех уголках планеты. Расширяются ниши социального дна, заполняемого нелегальными мигрантами. Образование элиты отделяется от образования масс. Утрата мировоззренческих смыслов оборачивается ростом числа самоубийств. Вопросы мировоззрения выхолащиваются из актуальной повестки интересов человека. Потребительская гонка парализует мышление. Подлинная сущность человека оказалась первоначально подменена абстракцией человека экономического, а затем и человека-потребителя.

Кризис современной мировой системы вновь актуализирует вопрос о будущем. Но что такое будущее? Ответ на этот вопрос не столь однозначный. Будущее – это не просто завтрашний день, перспективная календарная дата. Наступление будущего предполагает качественное его отличие от настоящего. Но будущее не только находится за границами настоящего, но и связано в той или иной семантической версии с прошлым. Из характера отношений триады «прошлое – настоящее – будущее» выстраиваются различные модели историософии.

Будущее может осмысливаться в формате футурологических прогнозов. Принято говорить о краткосрочном, среднесрочном и долгосрочном прогнозировании. Но существует еще и будущее финалистское, как представление о последних временах, конце истории. Финал истории может быть катастрофическим или представлять торжество реализуемого в истории принципа. Представления о последних временах и их осмысление обозначаются понятием «эсхатология». В христианской традиции по первому слову на древнегреческом языке – койне Откровения Иоанна Богослова эквивалентом конца света стало понятие «апокалипсис». Эсхатологическая рефлексия в истории русской мысли, взгляд на будущее через призму апокалипсиса и составляют предмет анализа представляемого исследования.

Необходимо говорить не просто о прогнозировании будущего в краткосрочной, среднесрочной или долгосрочной перспективе, а о будущем в его финалистском смысле. Актуальная задача сегодня – переосмыслить апокалиптику на научном уровне. Принципиально важно понимание, куда идет человечество, куда идет страна в рамках этого вызова? Существует ли сейчас такое понимание у России? Существует ли такое видение на уровне государственной власти или народа? Конечно, в данном случае мы ведем разговор не о научном прогнозе, а о мифе. Но этот миф есть важнейшая составляющая исторического процесса. Нет ни одного народа, ни одной культуры, который бы ни выдвигали собственной модели, национальной версии апокалиптики. С одной стороны, выдвигался миф об исходной точке истории, о доисторическом прошлом. С другой – формулировалась мифологема об итоговом будущем. По отношению к народу он выступал как важнейший мотиватор, мобилизующий фактор движения к обозначенным футурологическим перспективам.

Видение будущего задает определенную структуру времени. Структура времени может быть различной. В отдельных культурах она носит линейный характер. Отсюда – линейная, экстраполяционная модель прогнозирования. В других культурах историческое время циклично. Если мы посмотрим на восточную мифологию, с характерной для нее идеей вечного возвращения, там обнаруживается принципиально другая, чем на Западе, структура времени и другое видение будущего. Поэтому некоторые вызовы, которые кажутся новыми в линейной модели временной развертки, в циклической модели новыми не являются. Они рассматриваются иначе – как аналогия того, что было в прошлом.

Эсхатологическая методология предполагает телеологическую заданность исторического процесса. Теория «конца истории» основывается на религиозном сознании, преломляющемся через различные вариации мифологических форм постсобытийного времени слияния земного и трансцендентного. Эсхатология основывается на представлении о существовании «смысла» исторического развития, что, в свою очередь, связывается с верой в осуществляющий через него саморефлексию трансцендентный Разум. Полемика среди эсхатологов проходит между полярными версиями «оптимистов» и «пессимистов» от истории. Последнему из направлений соответствует конспирологическая доктрина регрессивного движения, направляемого заговорщическими структурами к историческому воплощению торжества ада[1].

По сути дела, столкновения России с Западом в значительной степени были столкновениями двух эсхатологических проектов. Основой расхождений служила идея, основанная на пророчестве Даниила, о последовательной смене пяти мировых царств (ассиро-вавилонского, мидо-парфянского, греко-македонского, римского и Христова). Итак, четвертое царство перед царствием Христовым – это Римская империя. Оно должно, согласно данииловской схеме, обладать двумя определяющими качествами. Во-первых, Римское царство должно быть мировым и, во-вторых, последним перед пришествием Христовым. Но Рим пал, а царствие Христово не наступило. Возникла идея о перемещении истинного Рима. Начался соответствующий спор о римском преемстве. Он перерос со временем в идеологическое столкновение двух цивилизационных систем. Либо преемник Рима – Византия, отсюда оправдана последующая проекция к Москве (как Третьему Риму) с идеей русского имперостроительства. Либо преемство к Риму имеет Запад. Империя Карла Великого, Священная Римская империя германской нации, секулярная империя Наполеона – и так вплоть до Pax Americana вписываются в эту проекцию мирового имперостроительства, восходя в своем генезисе к западному эсхатологическому проекту. Эсхатология являлась, таким образом, действенным фактором «большой политики».

Но можно ли говорить об эсхатологии применительно к современной эпохе? Актуализация эсхатологического дискурса прослеживается сегодня фактически в каждой из цивилизаций. Посмотрим на исламский мир. На повестке стоит вопрос о проекте строительства нового Халифата. В рамках нее все более резонансно звучит тема о скрытом имаме. Посмотрим на сионистское направление мысли. Идея о Машиахе по-прежнему достаточно актуальна. Обратимся к Латинской Америке. Там в рамках набирающего силы движения индеанидад звучат апелляции к мифологеме о приходе нового великого Инки. Понятно, что это в большей степени аллегория, но такая, которая может стать значимым фактором нового цивилизационного имперостроительства.

Наличие эсхатологических проекций прослеживается по разным народам и странам. Даже в маленькой Португалии свой эсхатологический миф – легенда о короле Себастьяне, который когда-то придет и восстановит великую Португальскую империю.

Посмотрим на Австрию. Известно, какую роль играла она исторически в воплощении идеологии западно-христианской цивилизации. Австрийский монарх был кесарем, императором Священной Римской империи. До падения Габсбургов официальным австрийским девизом выступала формула: «Австрии предназначено править миром». Девиз современного австрийского государства также весьма показателен: «Австрия погибнет последней». Что это как не прямое обращение к эсхатологической проблематике?

Эсхатологическая и даже мессианская тема по сей день присутствует в высказываниях американских президентов. Эсхатология для политики США является значимым, если не определяющим фактором. Слова на американской долларовой банкноте – «Новый порядок на века» – из этого же разряда.

В качестве модификации эсхатологических проекций выступают в значительной мере современные мировые идеологии. Либеральный проект – образ будущего описан достаточно подробно. Классический пример – футурология («конец истории») Ф. Фукуямы. Эсхатологическая составляющая коммунистического проекта также достаточно очевидна (утопия коммунизма). Существуют различные вариации видения будущего в рамках теории консерватизма. Как пример – славянофильская эсхатологическая проекция реставрации модели допетровской Руси. Идеология есть представление о настоящем, прошлом, будущем. И потому без эсхатологии как футурологической проекции при идеологическом строительстве не обойтись.

Исторически особенно сильна была эсхатологическая компонента в общественном сознании России. Сформулированная в качестве мотивационных идеологем, она являлась важным фактором реализуемых российским государством прорывов. Не случайно определение О. Шпенглера русской идеи как апокалиптического бунта против античности. Апокалиптическую тематику для русского сознания он считал ключевой. Что мы имеем в этом отношении теперь? Апокалиптическое сознание в России после распада СССР оказалось максимально выхолощено. Доминирующим стал императив жизни исключительно настоящим. Отсюда – крах мобилизационной модели страны, того, за счет чего Россия осуществляла все свои исторические прорывы.

Эсхатологический дискурс, казалось бы, соотносился с религиозным типом общества и был контекстен средневековому периоду истории. Однако события последних лет – пандемия COVID-19 и антиковидные меры – вызвали новый подъем эсхатологии. Мир как будто впал в состояние безумия. Такого рода эсхатологическая одержимость требует как минимум исследования генезиса феномена эсхатологии. Обращение к истории эсхатологической мысли требует научной серьезности. Вот ее-то как раз и не хватает. Рассмотрения эсхатологических концептов имеют либо апологетический, либо гротескный характер. Апологетика состоит в некритическом восприятии любых свидетельств об апокалипсисе и дешифровки апокалиптических знамений. Есть апокалиптически одержимые, видящие такие знамения едва ли не в любом элементе повседневной жизни. Такая одержимость катализирует распространение панических настроений в обществе. Гротескный подход устанавливает рассмотрение истории эсхатологической мысли как религиозное изуверство, психопатологический синдром, вариацию теории заговора. Очевидно, что такое видение деформирует взгляд на прошлое, не позволяет осмыслить должным образом эсхатологическую рефлексию и место ее в истории общественной мысли. Между тем происходящее в современном мире действительно вызывает переклички в современном мире. И кто знает, может быть, Откровение Иоанна Богослова и является тем когнитивным ключом, посредством которого объясняются все развертывающиеся мировые процессы.

Да, многочисленные пророчества о датах ожидания конца света не сбылись. Но они и не могли сбыться, так как знание этих роковых дат доступно лишь Богу. Взгляд же на историю как на череду малых апокалипсисов, раскрывающих семантику грядущего Большого апокалипсиса, снимает также позицию о провале эсхатологической картины. Появление же ряда зловещих персонажей в истории от Нерона до Гитлера позволяет с вниманием отнестись к взгляду, что до прихода Антихриста последних дней придут его предтечи.

Эсхатологичность является отличительной парадигмальной характеристикой русской общественной мыслью на всех стадиях ее развития. Эсхатологическое сознание можно считать базовым компонентом российского цивилизационогенеза. Без рефлексии апокалипсиса не будет понята ни российская история, ни русская литература. Апокалипсический сюжет был ключевым сюжетом в рефлексии русской классической литературы, и если верен этот диагноз, то ее устоявшаяся трактовка как критического реализма не будет адекватной.

В представляемой книге развертка российской истории дается в рефлексии взгляда на ее проявление через призму эсхатологической рефлексии современников. Проходили времена, менялись эпохи, но каждое новое поколение считало, что именно оно живет в фазе апокалипсиса. Но ведь если наступают последние времена, то все институты должны быть устроены и функционировать иначе, чем при монотонных процессах.

Какую роль играли эсхатологические ожидания в функционировании российского государства? На первый взгляд, они его ослабляли, так как подрывали стабильность жизни. Но, с другой стороны, эсхатология служила важнейшим инструментом идеологической мобилизации. При наступлении Армагеддона общество праведных, очевидно, должно быть предельно мобилизовано. И именно мобилизационная модель исторически позволяла выстоять России при самых тяжелых испытаниях. Долгое время эсхатология в России облекалась в формат религиозной рефлексии, но в двадцатом столетии приобрела характер светского или квазирелигиозного учения с апелляцией к науке. Большевистская идеология была радикально эсхатологичной, так как ориентировалась на проект финалистского светлого будущего – коммунизма.

Сегодня российскому государству принципиально не достает мобилизующего эсхатологического концепта. Чтобы двигаться вперед, нужно видение будущего. И чем далее раздвинуты границы будущего, тем более высок уровень стратегизации. Финалистское видение будущее – эсхатология не только мобилизует на борьбу со злом, но и дает телеологическую систему мировоззренческих координат, формирует структуру ценностей и смыслов.

Эсхатология по-прежнему задает ментальность российского общества и даже в определенных его проявлениях высшей российской власти. Современная российская властная элита является конъюнктурной, технократичной, а в силу этого – антиэсхатологичной. Позицию «нам нужны управленцы-технократы» можно было бы прочитать: «нам не нужны управленцы-идеологи». А идеология в России всегда выстраивалась в форме эсхатологического проекта. Но нет-нет и технократическое облачение срывалось, а за ним обнажалось идущее из глубин веков сознание русского эсхатолога. «Мы как мученики попадем в рай, а они просто сдохнут», – эти слова президента России В. В. Путина о ядерной войне что, как не риторика апокалипсиса?

Глава 1

Матрица христианской эсхатологии

Традиции христианской эсхатологической мысли лежат в основании генезиса христианства. Исторически христианская эсхатология сложилась в полемике о будущем с иудейским мессианизмом и эллинским космогенезом. Без эсхатологической компоненты христианство переставало бы являться христианством. И сегодня такая подмена в формировании учения под христианской вывеской, но без Антихриста, Армагеддона, низвержения Вавилона практически реализуется. Очевидно, что христианским такое учение является лишь номинально.

Рассмотрение общей канвы христианской эсхатологии необходимо для последующей фокусировки на собственно русской эсхатологической мысли.

Религиозная историософия

История в изложении мировых религий имеет нелинейный характер. Ее развертка включает периоды как подъемов, так и упадков. Критерием их оценки является степень приближенности к представляемому Богом идеалу. По сути, речь идет о нравственном прогрессе человечества.

В финалистском видении исторического процесса религии оптимистичны[2]. В будущем предсказывается временное торжество сил зла, период «отката» от реализации категориального назначения человека. В апокалиптической традиции это период власти антихриста. Но силы зла будут повержены, произойдет небывалый дотоле нравственный подъем. Человечество в итоге преобразится, приобретя иную, более приближенную к Богу природу. Подтвердится, таким образом, говоря уже нерелигиозным языком, возможность эволюционных переходов[3].

Получается, что историческое существование человека описывается подобно теории эволюции. А чем тогда религиозный взгляд на бытие отличается от современного научного понимания мегавременного мирового развития? Получается, что этих различий нет.

Посмотрим с точки зрения определения направленности исторического процесса на событийное содержание авраамических религий[4]. Космогенез в них описывается как Божественное творение. Причем это творение представлено в виде не единовременного акта, а развернутого во времени процесса – «шестоднева»[5].

Какова продолжительность одного Божественного дня? Ясно, что это не день человеческий, определяемый по созданному тем же Богом Солнцу. Творение, таким образом, растягивается во времени. При этом создание физического мира предшествует миру биологическому. Растения создаются раньше животных, а животные раньше человека. Сотворение Адама венчает восходящую, по степени сложности, линию креационистской временно́й развертки. Но разве не в той же последовательности излагается в науке процесс эволюции? Религиозная версия творения представлена именно в эволюционной схематике.

В отличие от развернутого во времени творения, грехопадение и низвержение Богом людей на землю представлены как эксцесс. Нет никаких оснований, как это делают сторонники философии регресса, для экстраполяции легенды об апостасии на весь исторический процесс. Собственно земная история человечества, в которой человек выступает в качестве деятельного субъекта, только и начинается после того, как Адам и Ева оказываются вне райского положения.

Грехопадение – это вместе с тем и вступление человека на путь познания добра и зла, без которого сама постановка вопроса о нравственном процессе невозможна. Земное бытие Адама и других библейских патриархов не было путем продолжающейся деградации. Напротив, они овладевают определенными умениями, делают открытия, устанавливают нравственные ограничители и императивы. Эксцессы, такие как преступление Каина, не отменяют общей логики развития. Каин был осужден, Каинова печать стала знаком проклятия.

Человечество выбрало путь нравственного совершенст-вования. Каин, Исав, Хам представлены в Библии в качестве проигравшей стороны соответствующих драматических сцена-риев. Инкорпорация данных сюжетов в Ветхий Завет служила назиданием о том, что грех не приведет человека к успеху, а вызовет воздаятельную кару. Причем речь идет о воздаянии не за гробом и не на финалистском Страшном суде, а именно в этом мире. Если бы исторический процесс в Библии раскрывался в логике регресса, то пафос изложения был бы иной: вместо воздаятельной кары торжество сил зла.

Безусловным прогрессом в ветхозаветном изложении стал переход евреев от язычества к культу Яхве. Этот переход связывается с фигурами Авраама, Иакова и Моисея. Очередной ступенькой исторического прогресса становится создание древнееврейских государств – Израиля и Иудеи, а также их последующее слияние в единое царство.

Следующий шаг нравственного восхождения – это возведение Иерусалимского храма, в котором хранился Ковчег Завета и через который осуществлялась мистическая связь общины верующих с Богом. Потеря Израилем политической уверенности, разрушение храма и переход еврейского народа к состоянию «рассеяния» (диаспоры) вписаны в событийный ряд периода упадка. В истории еврейского народа это было время цивилизационной катастрофы. Однако в результате расселения иудейские общины распространились по всему миру, неся свет религии Яхве остальному человечеству. В этом распространении света истины истолковывался в иудейской теологии высший замысел еврейского рассеяния. Будучи катастрофой для Израиля, оно для мира в целом выступало в качестве блага. Поэтому в мировом измерении прогресс не был прерван[6].

Обозримая футурологическая проекция иудаизма завершается пришествием Машиаха, восстановлением Иерусалимского храма, новым объединением всех евреев и глобальным торжеством сил добра в мире. Все это произойдет, когда расселение еврейского народа достигнет максимально возможных пределов. Период диаспоры оказывается, таким образом, подготовительным перед временем нового качественного скачка человеческой эволюции.

Принципиальным прорывом для христианской историософии стало Пришествие Христа. Вслед за явлением Мессии усилиями апостолов начинается период мирового распространения света христианского учения. По отношению ко времени «языческого невежества» это был безусловный прогресс.

Далее – еще одна ступень стадиального восхождения христианской истории: христианство становится государственной религией Римской империи. Последующие акции страновых крещений, расширяющие границы Pax Christiana, также соотносились с прогрессивной линией христианской историософии.

Для христиан Новый Завет выше Ветхого. Нагорная проповедь Христа пересматривает ряд прежних, идущих от Моисея, ветхозаветных положений. Приоритетность «древнего» над «новым» теряет в рамках христианского правосознания свою актуальность. Напротив, новационность оказывается фактором большей предпочтительности. В «Слове о законе и благодати» особые права Руси перед Византией обосновываются именно предпочтительностью «нового» перед «старым» – по аналогии с предпочтительностью Нового Завета перед Ветхим, а Константинополя перед Римом. Неслучайно говорится о заложенном в христианстве духе модерна. И показательно, что именно на христианской почве были исторически реализованы величайшие модернистские проекты.

«Бог станет человеком, чтобы человек стал Богом», – прояснял святой Афанасий Великий содержание христианской историософии[7]. Если человек, не являясь Богом, станет в результате прохождения пути истории таковым, то, значит, история в христианстве и есть не что иное, как развертка нравственного прогресса человечества.

Высказывание Афанасия Великого не единственное в своем роде. Авторство цитируемой фразы приписывается также Василию Великому и Иринею Лионскому. В том же смысле о назначении человека говорил, в частности, и святой Августин: «Бог жаждет сделать тебя богом, но не по природе, как было в случае Того, которого он родил, а через дар и усыновление. Так, как через человеческую природу Он стал причастником нашей смертности, так через возвышение сделает нас причастниками Своего бессмертия»[8]. То, что в научном дискурсе выражается категорией «нравственного прогресса», присутствует и в религиозной историософии под маркером «обожение».

Принципиально ошибочным является взгляд, согласно которому при высокой религиозной экзальтации не может быть и речи об установке на развитие. В соответствии с этой, достаточно распространенной точкой зрения, религия в практическом плане лишь консервирует общественное бытие. Действительно, будучи акцентирован на верности сакральным традициям и нормам, религиозный фундаментализм может приобрести реакционный, ретроградный характер. Но сама по себе религия не детерминирует консервацию.

Сверходержимыми в религиозном плане были, как известно, общности хилиастов. Но они не только не отвергали прогресса, но, напротив, активно проповедовали переход мира на качественно новую ступеньку бытия. Эта ступень определялась ими как царствие Божье. Чисто прогрессистским было хилиастическое учение Иоахима Флорского о трех соответствующих ипостасям Троицы эпохах – царства Отца, царства Сына и царства Святого Духа. Прогресс мыслился иоахимистами как возрастание от эпохи к эпохе степени религиозного самосознания человечества.

В таком же прогрессистском ключе было представлено основанное на пророчестве Даниила учение о пяти мировых царствах. Согласно ему, всемирная история периодизируется по распространяющим власть над миром на соответствующем этапе царствам – Ассиро-Вавилонском, Мидо-Парфянском, Греко-Македонском, Римском и Христовом. Учение имело всеевропейское распространение, отразилось в острой дискуссии о нахождении истинной Римской империи.

Отражением этой полемики на Руси стало выдвижение концепта «Москва – третий Рим»[9]. Претензии Запада на роль воспреемника падшего Рима нашли отражение в идеологии Священной Римской империи германской нации[10]. Каждое из названных мировых царств превосходило по уровню своего развития предыдущие. В этом смысле переход от одного царства к другому отражал именно логику прогресса, а вовсе не деградации. Гибель государств соответствующего царства носила характер катастрофы и выражалась тенденцией упадка. Но этот упадок как откат в развитии завершался с выходом на историческую авансцену нового мирового царства. Таким же откатом является современный период истории, идентифицируемый в качестве фазы упадка Римской империи. Завершится он окончательной гибелью существующей ныне мировой модели и установлением небывалого по уровню духовной воплощенности царства Христова. Этот переход будет сопровождаться антропологической трансформацией, выраженной в религиозном глоссарии понятием «преображение».

Исламская историософия привнесла в историческое содержание авраамических религий подъем, связанный с деятельностью Мухаммеда и его последователей. Становление ислама для мусульман не может расцениваться иначе, чем прогресс. Мухаммед характеризуется как «печать всех пророков». Его миссия состоит в том, что он возрождает истинную веру Ибрахима (соответствует библейскому Аврааму).

Мухаммеду предшествовала пророческая череда. Каждый из пророков приходил тогда, когда изначальная вера испытывала эрозию. Восстанавливая исходную авраамическую религию, они обеспечивали восходящую, преемственную линию бытия человечества. Религиозная эрозия была упадком, приход нового пророка – очередным подъемом. Это были флуктуации, укладывающиеся в общую траекторию исторического восхождения человека к Богу.

Прогресс в понимании мусульман есть распространение ислама за пределы Аравийского полуострова. Во времена первых исламских халифов мухаммедовская восходящая линия прогресса была продолжена. Эстафету от арабов в реализации исторической миссии ислама взяла на себя Османская империя.

Что же до современного периода, то и мусульманами он воспринимается в качестве упадка. За ним последует качественный прорыв, когда открывшийся миру «скрытый имам» Махди установит царство справедливости и изобилия[11]. Таким образом, схема изложения исторического процесса во всех авраамических религиях в общих чертах совпадает. Различаются лишь оценки, что считать подъемами и упадками.

Существенно отличный взгляд на историю, казалось бы, предлагают религии цивилизаций Центрального и Дальнего Востока[12]. Однако при детализации их содержания обнаруживается, что различия между авраамическими и неавраамическими религиями сильно преувеличены. Мир творится Богом в креационистских и изливается из Бога в манифестационистских религиозных учениях. Для выдвижения эволюционистского объяснения эта разница не принципиальна. Эволюция могла представать и как развернутое во времени творение, и как излияние из некоего абсолютного первоначала. История осмысливается на Востоке в логике перманентизма – «вечного возвращения», представляющего движение по условному кругу. Символически оно выражается в буддизме «колесом дхармы».

По отношению к мегавременному измерению используется понятие «кальпа». Но в кругу времени есть также своя восходящая – «подъем» и нисходящая – «упадок» фаза. Следующий цикл круговорота начинается уже на базе накопленного предыдущего опыта, а потому вторая кальпа должна находиться на уровень выше первой. Но ведь это тот же самый прогресс, с флуктуациями подъемов и упадков, который фиксировался выше в отношении авраамических решений религий[13]. Приход нового Будды, подобно приходу каждого нового пророка в исламе, продвигает исторический прогресс человечества в направлении его нравственного совершенства. В классической версии буддизма указывается на явление четырех Будд, из которых Гаутама Шакьямуни был последним[14]. Резонансная сила его учения к настоящему времени ослабла, отражая состояние упадка. Но грядет новый качественный прорыв. Мир находится в преддверии явления пятого Будды – Майтрейи, которому суждено обновить учение и открыть начало прохождения человечеством очередной кальпы[15]. Аналогичным образом индуисты говорят о приходе десятого аватары Калки – того, «кто смоет грязь с лица земли». Характерны представленные в футурологии индуизма картины периода нравственного упадка, предшествующего явлению Калки и определяемого понятием Кали-юга.

«Самые низшие инстинкты будут править людьми кали-юга. Они будут отдавать предпочтение ложным идеям. Жадность будет мучить их. Священные книги перестанут уважать. Люди утратят мораль, станут раздражительными, склонными к сектантству. В кали-югу распространятся ложные учения и обманные писания. Зародыш станут убивать в материнском чреве, а героев станут уничтожать. …Люди кали-юга будут делать вид, что не знают о разнице рас и освященной сущности брака, об отношении ученика к учителю, о важности ритуалов. Люди будут стараться приобрести лишь больше денег, самые богатые будут обладать полнотой власти. Жизнь будет униформизирована, во всем будет царить смешение и неразборчивость. Единственной связью между полами будет удовольствие, единственное средство достичь успеха – конкуренция, ложь»[16].

Добро и зло в мировых религиях

В рамках религиозной традиции существовало два различаемых подхода в вопросе о соотнесении добра и зла. Первый – жестко монистический. Согласно ему, зло есть «умаленное добро». Этот подход был развернуто представлен, в частности, в сочинениях Дионисия Ареопагита[17]. Вся природа благая, ввиду творимости ее Богом. Трансцендентно, зла в этом смысле нет вообще, ибо нельзя допустить его творение Богом. Но есть разные уровни благости. Высший из них сам Бог. Существует нисходящая от Бога иерархия творений (в креационизме) или эманаций (в манифестационизме). Духовная ипостась бытия выше плотской. И в этом смысле зло есть отпадение от Бога, апостасия. Зла не сама плоть, а умаление духа в пользу плоти. Говоря современным языком, зло – это биологизация бытия человека. Человек, лишенный духовной ипостаси жизни, – голем – уже не есть человек в его категориальном значении. С традицией жесткой монистичности плохо соотносятся религиозные сюжеты прямого столкновения добра и зла, такие как Армагеддон или легенда об Антихристе. Наиболее контекстен такой подход для системы протестантской религиозности.

Второй подход в раскрытии категории зла – дуалистический. Для него добро и зло – антагонизменные трансцендентные начала. Богу – абсолютному добру противостоит столь же абсолютизируемое зло – дьявол. Мировая история развертывается в перманентной борьбе этих двух начал. Человеческой персонификацией зла в традиции христианской апокалиптики выступает Антихрист. Это уже биологический человек, уподобленный животным. Его существование оразумлено. Однако деятельность Антихриста, как и других персонификаций зла, разрушительна по отношению к ценностям социальной и духовной жизни человечества. Зло в этой версии есть антидобро. Персонификация же зла, соответственно, выражается через образ античеловека. Дуалистическое восприятие зла из всех христианских конфессий наиболее контекстно для православия, с его особо акцентированной эсхатологической компонентой.

Реальные религиозные системы совмещали оба подхода, акцентируя их в большей или меньшей степени. Как примирить заложенные в них противоречия? Выход видится в переходе от двухкоординатной к трехкоординатной системе понимания добра и зла. Вместо дихотомии «добро – зло» предлагается «аксиологический треугольник»: «добро – зло-1 – зло-2». Человеку в его высшей категориальной назначенности противостоит «человек биологический» и «античеловек». Вызовы расчеловечивания состоят, соответственно, как в биологизации жизни, так и в ее ценностном извращении. Оба эти вызова актуальны. С угрозой биологизации жизни – зла-1 соотносится распространение культа потребления. Ее символом выступает глобальная система фастфуд. Злу-2 соответствуют угрозы постмодернистской извращенности и глобального паразитизма.

Исторически в рамках религиозного осмысления добра и зла предпринимались многочисленные попытки номинировать важнейшие из добродетелей и грехов. Часто, в соответствии с когнитивным уровнем развития человечества, это номинирование выражалось через соответствующую персонификацию. Добродетелей персонифицировали святые и ангелы, грехи – демоны и известные грешники.

Осмысление категорий добра и зла через мифологические образы соотносилось с духом времени. Даже в таком формате оно, безусловно, продвигало человечество по пути нравственного прогресса. Но на настоящее время этот формат недостаточен. Вернуться к религиозной трактовке добродетелей и греха, как призывают многие сторонники ортодоксальных позиций, было бы шагом назад. Связывать грехи с искушением определенных демонов – очевидный редукционизм. Актуальный вызов заключается, таким образом, в переосмыслении добра и зла с позиций науки.

Определенные попытки модернизировать взгляды на добродетели и грехи в соответствии с новыми вызовами времени предпринимаются и в кругах церкви. Это выразилось, в частности, в расширении папой Бенедиктом XV перечня смертных грехов человечества. Традиционный, идущий из раннего средневековья перечень включал следующие тягчайшие проявления греховности: гордыня, зависть, чревоугодие, похоть, гнев, алчность, праздность. Перечень Ватиканом грехов современной цивилизации выглядит следующим образом: аборты, педофилия, загрязнение окружающей среды, наркоторговля, манипуляция человеческими генами, социальная несправедливость, ложь и избыточное богатство. Дискурс внутри церкви вокруг нового определения греха указывает на потребность категориально интегрированного осмысления добра и зла. Грех вторичен по отношению ко злу, и без определения зла номинация грехов оказывается лишенным семантики формальным предписанием.

Изопсефия

Древние греки вели счет, раскладывая камешки гальки. Это были «природные счеты». От соединения слов «равный» и «галька» было произведено слово «изопсефия» – понятие, подразумевавшее нумерологическое выражение зашифрованных смыслов. Сакральные тексты могли прочитываться буквально, а могли и нумерологически. Изопсефия была предназначена для посвященных, обладателей кодов или способных через игру числовых комбинаций к осуществлению декодировки. Аналогом изопсефии в каббалистике выступала гематрия. Типичный пример кодирования религиозных знаний представлял следующий фрагмент текста, приписываемый писаниям Сивиллы Кумейской: «Когда Дева даст рождение Великому Богу, и на востоке взойдет звезда среди бела дня, – это будет великий знак всем людям на земле. Тогда Сын Господа снизойдет к людям в образе человеческом. Он обладает четырьмя гласными звуками и двумя одинаковыми безгласными; я скажу полное число его имени: восемь единиц, столько же десятков и восемь сот – вот что будет означать имя его неверующим»[18]. В тексте Сивиллы имя Великого Бога дешифровалось как Иисус. Для II века, когда еще христианство было преследуемой в Римской империи религией, приходилось скрывать имя Бога, которое открывалось при правильном сложении чисел. Числа в древности преимущественно выражались не цифрами, а буквами. Каждой букве соответствовало определенное числовое значение. Имени Иисус в греческом написании соответствовало число 888 (10 + 8 + 200 + 70 + 400 + 200).

Слова в традиции изопсефии имели, таким образом, два значения: собственно словарное и числовое. По словарному значению можно было высчитать число, по числовому – слово. Сочетание числовых и словарных значений создавало особый тип тайнописи. Прочтение ее давало, как считалось, доступ к высшим знаниям. Но слово-числовых комбинаций могло быть бессчетное множество, а потому изопсефия превратилась в особую игру ума. Образы апокалипсиса опознавались по своеобразным пасьянсам. Запасшись терпением, найти их можно было через перебор комбинаций фактически в каждую историческую эпоху[19].

Откровение Иоанна Богослова —

фундаментальная основа христианской эсхатологии

Основу христианских эсхатологических представлений составляет Откровение Иоанна Богослова. Чаще всего написание книги относят ко времени правления императора Домициана, но существует и версия более раннего времени ее создания. Исследования показывают, что исходный текст Откровения был больше по объему, чем итоговый вариант. Возможно, не вошедшие в каноническую книгу компоненты вошли впоследствии в народные предания. Откровение Иоанна Богослова первоначально не входило в список канонических новозаветных книг. Отсутствовало оно еще в каноне книг, утвержденном в 364 году Лаодикийским поместным собором. Активным сторонником его подлинности выступал в это время Афанасий Великий. И только с начала V века Апокалипсис был признан окончательно каноничным произведением[20].

Сюжетная линия Откровения Иоанна Богослова развертывалась в следующей последовательности.

Явление Христа Иоанну Богослову, в торжественном облачении, белых одеждах, с белыми волосами, держащим в правой руке семь звезд.

Репрезентация Христа, как альфы и омеги, который был мертв, но жив и будет жить во веки, владеющий ключами от ада и смерти.

Семь золотых светильников и семь звезд в деснице Иисуса Христа интерпретируются как семь ангелов семи церквей.

Христос через Иоанна направляет послания каждой церкви.

Ангел каждой из церквей получает свою характеристику:

• ангел Эфесской церкви – много трудился во имя Христова, разоблачал лжеапостолов, но отступил от первой любви своей;

• ангел Смирнской церкви – испытывал нищету и злословие со стороны называющих себя иудеями, которые есть в действительности «сборище сатанинское», будет ввергнут дьяволом в темницу и умерщвлен, но не погибнет, а скорбь продлится дней десять;

• ангел Пергамской церкви – имеет обоюдоострый меч, живет там, где находится престол Сатаны, но не отрекся от Христовой веры, однако есть среди его паствы сторонники еретических учений Валаама и николаитов, едящих идоложертвенное и любодействующих;

• ангел Фиатирской церкви – служит Господу, и это служение усиливается, но попускает в деятельности пророчицы жены Иезавели, соблазняющей паству;

• ангел Сардийской церкви – отступил от Христа и духовно умер, а потому Господь покарает его, оставив лишь нескольких праведников;

• ангел Филадельфийской церкви – имея мало сил, сохранил имя Христово, перед ним преклонятся иудеи, станет столпом Храма Божьего и будет связан с созданием Нового Иерусалима;

• ангел Лаодикийской церкви – не холоден и не горяч, но тепл, а потому будет извергнут из уст Господа, материальные богатства тленны и не спасут его.

Иоанн Богослов поднимается на небо, где видит престол с сидящим на нем Господом, окруженный 24 престолами, с восседающими на них старцами в белых одеждах и с золотыми венцами.

Рядом с престолом Иоанн видит четырех шестикрылых животных, исполненных очей, поклоняющихся Богу, подобных льву, тельцу, человеку и орлу.

Старцы падают на колени перед Господом и славят его как создателя всего сущего.

Появление в деснице сидящего на престоле книги за семью печатями, которую было открыть никому не под силу.

Один из старцев сообщает Иоанну, что открыть книгу может лев-победитель, происходящий от колена Иудина, корня Давидова.

Появляется Агнец, как бы закланный, с семью рогами и семью очами, символизирующий семь духов Божьих, взявший книгу из денницы сидящего; и все славили его как искупителя и признавали достоинство его снять печати.

Вскрытие печатей, сопровождаемое громовым голосом – призывом: «Иди и смотри!».

Вскрытие первой печати: появление всадника на белом коне и имеющего лук, предстающий как победитель.

Вскрытие второй печати: появление всадника на рыжем коне и вооруженного мечом, с приходом которого начинаются войны, и люди убивают друг друга.

Вскрытие третьей печати: появление всадника на рыжем коне и держащего в руках меру весов, появление которого сопровождается голосами о сверхвысоких ценах на пшеницу и ячмень.

Вскрытие четвертой печати: появление всадника на коне бледном, за которым следовал ад, имевшего имя «смерть» и получившего власть над четвертой частью земли – умерщвлять живущих мечом, голодом, болезнями, зверями.

Вскрытие пятой печати: Иоанн видит под жертвенником души умерщвленных за слово Божье, призывающих к Суду Господню и к отмщению за пролитую кровь, которым были даны белые одежды и предписано подождать еще до тех пор, пока не будет достигнуто установленное число жертв.

Снятие шестой печати и наступление великого дня гнева: великое землетрясение, Солнце потемнело, Луна налилась кровью, люди попрятались от Божьего гнева в пещерах и ущельях гор.

Замерли все ветра, ангелам было предписано остановить все стихии до тех пор, пока не будет возложена печать Господня на всех рабах Божиих.

Называется число запечатленных – 144 тысячи из всех колен Израиля и несчетное количество от всех языков и народов – это души людей, обелившие одежды свои кровью Спасителя, и Бог отныне будет обитать в них, и они будут избавлены от любого страдания.

Вскрытие седьмой печати, получасовое безмолвие и появление семи ангелов с семью трубами.

Ангел воскурил фимиам с молитвами святых, и огонь жертвенника повергается на землю.

Вострубил первый ангел: град и огонь, смешанные с кровью пали на землю, в результате чего погибла третья часть всех деревьев и сгорела трава.

Вострубил второй ангел: большая огненная гора низверглась в море и третья часть моря сделалась кровью.

Вострубил третий ангел: горящая звезда по имени «полынь» упала на землю, и третья часть вод земли стала горька и непригодна для употребления, в результате чего многие люди погибли.

Вострубил четвертый ангел: повреждены оказались третья часть Солнца, Луны и звезд, и световой день сократился на треть.

Вострубил пятый ангел: на землю упала звезда, открывшая кладезь бездны, откуда вышли полчища саранчи, окованные в брони, имевшей человеческие лица и зубы львов, мучившей пять месяцев людей, не имеющих печати Божьей на челе. Царем саранчи будет ангел бездны Аввадон (или по-гречески Аполлион).

Вострубил шестой ангел: были освобождены четыре ангела, связанные до времени у реки Евфрат, и, собрав конное войско числом в «две тьмы тем», развязали войну, истребив треть человечества.

Кони имели львиные головы, из пастей которых исходил огонь, и хвосты в виде змей.

Однако оставшиеся в живых люди не раскаялись в своих грехах.

С неба на землю сошел огромный ангел, облеченный облаками и держащий в руках книгу.

Ангел воскликнул, и семь громов проговорили свои речи, содержание которых было Иоанну запрещено раскрывать перед людьми.

Иоанн берет у ангела книгу и съедает ее, получая дар пророчествовать о грядущем.

Иоанну дана была трость для измерения храма Божьего, жертвенника и всех поклоняющихся Господу, но запрещено измерять всех, кто находится во внешнем дворе, данном язычникам.

Бог направляет на землю двух своих свидетелей, которым будет дана власть над природой, и период их пророчества продлится тысяча двести шестьдесят дней.

Зверь, вышедший из бездны, убьет свидетелей Господа, и их тела останутся без погребения в великом городе, имя которого Содом и Египет, а люди будут радоваться и посылать дары друг другу в связи с их смертью.

Воскрешение убитых пророков и их вознесение на небо, устрашившее врагов. Начавшееся в час вознесения пророков землетрясение привело к падению десятой части Содом и массовым человеческим жертвам.

Вострубил седьмой ангел: на небе раздались голоса о превращении царства мира в царство Христово, которому быть во веки веков.

На небе отверзся Храм Божий с находящимся в нем Ковчегом Завета.

Появление на небе знамения жены, облаченной в Солнце, имевшей во чреве плод и кричащей от мук рождения.

Знамение красного дракона с семью головами и десятью рогами, увлекшего с неба на землю треть звезд.

Дракон расположился подле жены, вознамериваясь сожрать рожденного ей младенца.

Рождение мальчика, которому предначертано пасти народы жезлом железным.

Жена укрывается с младенцем в пустыне в специально уготовленном месте и пребывает там 1260 дней.

Война на небе, в которой архангел Михаил повергает дракона, являвшегося дьяволом, и его воинство на землю.

Голос, возвещающий о наступлении в связи с низвержением клеветника на людей дьявола царствия Христова.

Говорится о радости небес и горе для земли, так как дьявол сошел на нее со своим воинством в сильной ярости.

Преследование драконом жены и младенца, которое не увенчалось успехом.

Рассвирепевший дьявол идет на брань со всеми от семени преследуемой им жены, сохранившими заповеди Божьи и имеющими свидетельство Христа.

Появление из моря зверя с семью головами, на которых были написаны имена богохульные, и десятью рогами, увенчанными диадемами.

Описание зверя, подобного барсу, имевшего ноги медведя, пасть льва, силу дракона и обладающего великой властью.

Одна из голов дракона была смертельно ранена, но исцелела, чему подивились все на земле.

Люди преклоняются дракону и зверю, полагая, что никто не сможет быть подобным ему и победить его.

Зверь говорил гордо и богохульно, властвуя на земле 42 месяца.

Война зверя со святыми и победа над ними, установление его власти над всеми народами и племенами.

Поклонение всех живущих власти зверя, за исключением тех из людей, имена которых написаны в книге агнца.

Появление вышедшего из земли другого зверя, имевшего два рога, подобных рогам агнца, но говорящего, подобно дракону.

Второй зверь будет творить чудеса и действовать властью первого зверя, заставит всех поклоняться ему, указывая на чудо его исцеления после смертельной раны.

Оживление изображения зверя, говорящего и действующего так, чтобы был убиваем каждый, кто будет отказываться от поклонения его образу.

Принуждение каждого принять образ зверя в виде начертания, возлагаемого на правую руку или на чело, без чего нельзя будет ни продавать, ни покупать.

Число зверя – 666.

Агнец, стоящий на Сионе во главе 144 тысяч праведников, имя которого написано у них на челах, являвшихся девственниками, поющих новую песню, недоступную для обучения другим.

Летящий по небу ангел, держащий в руках вечное Евангелие, призывающий воздать славу Богу.

Второй летящий ангел, провозглашающий падение Вавилона – города блуда.

Третий летящий ангел, провозглашающий, что все преклоняющиеся зверю и образу его испытают гнев Божий.

Иоанн видит светлое облако с сидящим на нем Сыном Человеческим с золотым венцом на голове и с серпом в руках и слышит голос о блаженстве мертвых, умерших с верой в Господа.

На призыв ангела о наступлении времени жатвы, сидящий на облаке, пустил серп свой, и земля была пожата.

Другой ангел пустил острый серп, обрезавший гроздья винограда, брошенные в точило гнева Господня, откуда разлилась кровь на тысяча шестьсот стадий.

Появление семи ангелов, несущих последние семь язв, которыми оканчивалась ярость гнева Божьего.

Изливание золотых чаш гнева Божьего на землю.

Изливание чаши первым ангелом на землю: появление гнойных ран на телах людей, принявших образ зверя.

Изливание чаши вторым ангелом в море: смерть всего одушевленного в морском пространстве.

Изливание чаши третьим ангелом в реки и источники вод: превращение воды в кровь, как возмездие за пролитую кровь святых.

Изливание чаши четвертым ангелом на Солнце: нещадный огонь палит людей, продолжающих злословить против Бога.

Изливание чаши пятым ангелом на престол зверя: помрачение его царства, люди, кусавшие языки от нестерпимых страданий.

Излияние чаши шестым ангелом в реку Евфрат: иссыхание вод в ней, что давало возможность царям идти по высохшему руслу.

Из уст дракона, зверя и лжепророка исходят три бесовские духа, направившиеся к царям земли, собирать их на битву с Богом.

Сбор войска для великой брани у места Армагеддон.

Излияние чаши седьмым ангелом: раздался громкий голос «Свершилось!», началось небывалое землетрясение, великий город распался на три части, все языческие города пали, град величиной с талант обрушился на людей.

Один из семи ангелов повел Иоанна показать ему суд над великою блудницей.

Блудница сидела на водах на багряном звере с семью головами и десятью рогами, была облачена в царскую одежду, украшена драгоценными камнями, а в руках держала золотую чашу, наполненную мерзостями ее блудодейства.

С ней блудодействовали цари земные, и люди упивались ее вином.

На челе было написано тайное имя блудницы – Вавилон великий, являвшийся матерью всего земного блуда.

Блудница пила кровь святых и свидетелей Иисусовых.

О звере было сказано, что «он был, и нет его, и явится».

Ангел дает Иоанну разгадку символов: семь голов есть семь гор, на которых сидит блудница, и семь царей, из которых пять уже пали, шестой правит, а седьмой еще не пришел, но будет править недолго; зверь есть восьмой из числа семи, который придет снова; десять рогов есть десять царей, еще не получивших царство, которые придут со зверем, но на один час, передав зверю свою власть и силу; воды, на которых сидела блудница, – племена и народы мира; сама блудница – город, которому подчиняются все цари мира.

Победа Агнца в великой битве.

Десять рогов восстанут против блудницы, разорят, разорвут на части и съедят ее.

Провозглашение ангелом гибели Вавилона, плач по нему блудодействующих с ним царей и торговавших с ним купцов, радость святых в связи с низвержением города разврата.

Прославление громким голосом Бога Вседержителя.

Появление Бога Вседержителя на белом коне и мечом в устах под именем «Слово Божие» во главе с небесным воинством.

Зверь и лжепророк были схвачены и брошены живыми в огненное озеро, а их сторонники перебиты мечом Сидящего на коне, став пищей птицам.

Сошедший с неба ангел, имевший ключи от бездны, сковал дьявола цепями на тысячу лет.

Оживление всех погибших за Иисуса, всех, не принявших образа зверя, царствование их вместе со Христом тысячу лет.

Прочие же люди до истечения тысячелетия не были оживлены.

Освобождение дьявола из темницы, обольщение им народов на четырех углах земли, сбор на брань Гога и Магога, число которых, как песок.

Окружение воинством дьявола стана святых и города возлюбленного.

Нисхождение с неба Божественного огня, пожравшего воинство дьявола.

Низвержение дьявола в озеро огненное к зверю и лжепророку, обречение их на муки во веки веков.

Восстание всех мертвых, которые были судимы по книге жизни, сообразно с делами каждого.

Все, чьи имена отсутствовали в книге жизни, были брошены в озеро огненное, куда низверглись ад и смерть.

Создание нового неба и новой земли.

Нисходящий с неба на землю новый Иерусалим, провозглашение его совместной обителью Бога с человеком, слова, что отныне Господь будет с людьми, и они станут народом его.

Отсутствие в будущей жизни смерти и страданий.

Один из ангелов показывает Иоанну невесту агнца, которая есть новый Иерусалим.

Описание Иерусалима, созданного из золота и драгоценных камней, не запираемые никогда ворота города, отсутствие ночи.

В новом Иерусалиме не будет храма, поскольку сам Господь, пребывающий вместе с народом, будет храмом его.

Воды жизни и деревья жизни, плодоносящие 12 раз в год, плоды которого служат исцелением человечества.

Иоанн хотел преклониться перед ангелом, но тот наставлял, чтобы он не делал того и преклонился бы перед Богом.

Слова о грядущем скором пришествии Иисуса Христа.

Безусловно, Откровение не может рассматриваться с позиций исторической хронологии. Видения вряд ли вообще возможно структурировать на основе линейки времени. В такого рода текстах, как Апокалипсис, время трансцендентно, а потому исторический подход к нему не работает. Тем не менее определенную последовательность версии истории от Иоанна Богослова можно все-таки определить.

Первая священная битва происходит при рождении Иисуса Христа на небесах. Божье воинство архангела Михаила побеждает дьявола и бесов, которые низвергаются на землю. Низверженные на землю, они в ярости обрушиваются на святых и искушают людей так, как не искушали прежде. Однако Христос, приняв мученическую смерть на Голгофе, побеждает духом зло и открывает человечеству путь к спасению. Возникают семь церквей Христовых, с разной степенью верности, служившие Богу, часть из которых отпала от него в искушениях. Средоточием мирового зла становится город Вавилон – блудница, – с которым блудодействуют все мировые цари и через который ведется вся мировая торговля.

На этапе будущего приходит вначале Зверь, царь в череде семи царей, который погиб, но снова пришел. С ним выступят десять царей, передавшие ему свою власть и силу. После Зверя приходит лжепророк, творящий чудеса, внешне похожий на Агнца, или Зверь малый. Он установит почитание Зверя большого, запечатлев принудительно на каждом его изображение. В изображение Зверя был вселен дух, и тот, погибший было, ожил. Столкнувшись с сопротивлением меньшей части человечества, Зверь и лжепророк собирают силы и ведут их на поле брани к месту Армагеддон. В решающий момент битвы появляется Христос во главе с ангельским воинством, и силы зла были разбиты. Зверь и лжепророк будут низвергнуты в огненное озеро на вечные мучения. Дьявол же будет скован цепями и заточен до времени в темнице бездны.

После Армагеддона устанавливается царствие Христово, которому суждено продлиться тысячу лет. По истечении тысячелетия дьявол освободится из своего заточения и станет собирать воинство с четырех углов земли. Им будут подняты народы Гога и Магога, направленные против святых последователей Христа. Город Христов окажется окружен силами дьявола бессчетного числа. Однако огонь, сошедший с небес, пожрет все силы зла. Дьявол будет схвачен и брошен в огненное озеро к Зверю и лжепророку.

После этого восстанут все мертвые, и состоится суд по делам каждого. Будут созданы новые земля и небо, исчезнут смерть и страдание. С небес на землю низойдет новый Иерусалим, в котором Бог будет пребывать с человечеством.

Откровение Петра

Откровение Иоанна Богослова являлось единственным эсхатологическим текстом, включенным в каноническую версию Нового Завета. Но он не был единственным текстом, представленным в жанре раннехристианских свидетельств о конце света. Существа, не вошедшие в Новый Завет, – эсхатологические апокрифы, наиболее известный из которых – Откровение Петра. Составление Откровения Петра принято датировать II веком. Первоначально оно входило в канонический набор ветхозаветных книг. Подлинным Откровением признавал его, к примеру, Климент Александрийский. Оказавшийся в IV веке в статусе подложного писания, текст потерял прежнюю популярность, хотя связанные с ним образы сохранились в христианской традиции эсхатологической рефлексии. Фрагмент текста Откровения Петра на греческом языке был обнаружен только в конце XIX века, что имело для библеистики характер сенсации. В 1910 году уже на эфиопском (коптском) языке оказалась найдена полная версия книги. Между греческой и эфиопской версией имелись значительные противоречия.

Прочтение Откровения Петра дает понимание, почему оно не было признано каноническим. Книга акцентирована на описании мучений грешников после свершения Страшного суда. Детализация описания их истязаний, вероятно, вступала в определенные противоречия с евангельским пафосом любви[21].

Тем не менее в устных преданиях в качестве системы устрашения грешников использовались образы Страшного суда в свидетельствах апостола Петра. По каждому виду греха устанавливались в Откровении свои наказания, приводимые в исполнение ангелами Эсраилом и Уриилом. Описывались истязания следующих категорий грешников: идолопоклонники; убийцы и их сообщники; прелюбодеи и побуждающие к прелюбодеянию; колдуны и колдуньи; женщины, зачавшие детей вне брака; женщины, совершившие аборты и их мужья, допустившие эти действия; преследовавшие праведников и предававшие их; хулители христиан; ложные свидетели; обладатели богатств, полагавшиеся на них и не оказывавшие помощи бедным; ростовщики; гомосексуалисты и лесбиянки; бывшие христиане, отступившие от пути Божьего; отрекшиеся от отца и матери; не почитавшие старших и не слушавшиеся родителей; лишившиеся девства до вступления в брак; рабы, непокорные своим господам. Стоит ли говорить, что современное постмодернисткое общество должно было бы содрогнуться при выстраивании системы морали на основе видения Страшного суда ранними христианами.

Об общем пафосе представления картины Страшного суда в Откровении Петра можно получить представление, в частности, по следующему фрагменту текста: «И будет в день суда тем, кто отпали от веры в Бога и сотворили грех: огненные водопады польются, тьма и мрак наступят и оденут и окутают собою весь мир, и воды обратятся в пылающие угли, и все на земле будет гореть, и море станет огнем, и под небом будет пламя жестокое, которое не погаснет, но хлынет к суду гнева. И звезды расточатся от пламени огненного, словно бы и не были они сотворены, и тверди небесные прейдут от недостатка воды и станут как несотворенные. И будут молнии на небе, и колдовство их испугает мир. И дух трупный будет им подобен и станет по велению Бога пламенем. И когда все творение уничтожится, побегут люди, что на востоке, на запад, а те, что на западе, – на восток; а те, кто на юге, побегут на север, те же, кто на севере, – на юг, и повсюду встретит их гнев ужасного огня. И погонит их пламя неугасимое, и принесет их к суду гнева ручьем неугасимого пламени, что течет и одновременно огонь в том ручье пылает; и оттого, что разойдутся в кипении волны его, великий скрежет зубов будет у сынов человеческих». Видя мучения грешников, Петр говорит, что лучше бы они не рождались и вовсе. Но Христос поправляет его за эти слова, указывая на недопустимость вступления в спор с Богом, которому одному известна цель рождения каждого человека.

Помимо описания сцен Страшного суда, Откровение Петра интересно также предупреждением о приходе лжехристов. Петр передает слова Спасителя об окончательном вырождении дома Израиля, уподобляемого неплодоносящей смоковнице. Смоковницу, не приносящую плодов, следует, согласно приводимой Христосом притче, вырвать с корнем и заменить другим здоровым деревом.

Сатанинское воинство

Демонологическая парадигма являлась важнейшим компонентом средневекового мировосприятия и историософии. Исследованию демонологической проблематики посвящали свои сочинения Августин, Фома Аквинский, Лютер и др. В контексте дуалистического сознания факт существования «церкви Божьей» предполагал наличие антисистемы в образе «синагоги Сатаны». Вплоть до недавнего времени в уголовном законодательстве многих европейских государств предусматривалась ответственность за ведьмовство[22].

Сообразно с христианской теологией, демоническая природа не представляет собой манихейскую предвечную субстанцию, а есть эманация Демиурга, подвергшаяся мутации вследствие «грехопадения». Дьявол, изначально носивший личину ангела и даже являвшийся предводителем небесного воинства, утратил божественную чистоту, впав в грех гордыни. Он отказался поклониться сотворенному человеку, за что подвергся изгнанию из рая. Его небесное имя было Люцифер (или Денница), что подразумевало светлую субстанцию. Но визуальный (аполлонический) свет не есть сияние внутренней святости. После отчуждения от Творца ему было присвоено имя Сатана, т. е. враг, противостоятель.

Планетарным воплощением Люцифера считалась Венера, символизирующая плотскую любовь и красоту форм, противостоящая красоте и любви христианской духовности. Герметический знак Люцифера – пятиконечная звезда, ибо она содержала намек на двойственную природу «падшего ангела». При правильном изображении пентаграмма есть схематическая проекция человеческого тела, обозначающая его душу (считалось, что после смерти души людей превращаются в звезды). Звезда, направленная конусом вниз – это «морда Люцифера», в которой можно усмотреть атрибуты существа из преисподней. Нумерологическое воплощение Сатаны – число 364. Во-первых, суммарное сложение цифр дьявольского числа равняется тринадцати. Во-вторых, 364 есть календарный год без одного дня, что указывает на отсутствие гармонии дьявольского мира. Над одним днем в году, а именно над христианской Пасхой, Сатана не властен. В рамках проблемы теодицеи в средневековом богословии имела место дискуссия определения исторической миссии дьявола. Одни теологи считали Сатану онтологическим врагом Бога, что служило основанием для обвинения их в манихейском (дуалистическом) уклоне. Другие полагали дьявола слугой Господа, предназначенного соблазнить нестойких в вере и выступить их обвинителем в дни Страшного суда, что вызывало упрек в интерпретации Бога как первоисточника генезиса «Зла»[23].

С Люцифером пределы рая покинула треть ангельского воинства, трансформировавшегося в легион демонов. Библейская форма счисления – «имя его легион» – служила основанием для утверждения о невозможности определения точного числа когорты бесов. В некоторых демонологических сочинениях XVI века авторы насчитывали 6 660 000 падших ангелов, возглавляемых 66 князьями[24]. М. Пселл классифицировал демонов по ареалу обитания: огненные, воздушные, земные, водяные, подземные, светобоязненные (последние особо опасны для человека, поскольку в ночное время они фактически неуязвимы)[25]. Немецкий инквизитор П. Бинсфельд (1589) составил классификацию демонов, дифференцируя их по семи категориям греха, характерным для человека: Люцифер олицетворял гордыню, Маммона – алчность, Асмодей – разврат, Сатана – гнев, Вельзевул – обжорство, Левиафан – зависть, Бельфегор – праздность. В одной из позднейших демонологических классификаций, составленных английским оккультистом Ф. Барретом в 1801 г. (его сочинения эпатировали читателей рационалистической эпохи), предлагалась иная структура демонического легиона. Маммона провозглашался князем искусителей и соблазнителей, Асмодей – мстителей, Сатана – обмана (он обслуживал заклинателей и ведьм), Вельзевул – ложных богов, Пифон – духов лжи, Велиал – вместилищем порока (он покровительствовал игре в карты и кости), Мерихим – духов, вызывающих заболевания, Аббадона – войн, Астарот – обвинителей и инквизиторов[26].

Ангельская иерархия, установленная в трактате IV века, Псевдо-Дионисия «Божественные имена», включала три лика, по три чина в каждом[27]. Первый лик – Серафимы, Херувимы, Престолы; второй лик – Господства, Начала, Власти; третий лик – Силы, Архангелы, Ангелы. Авторитет данной классификации ангельского чина был столь велик, что политическая структура бюрократии Византийской империи репродуцировала небесное устройство. Поскольку демоны являлись восставшими ангелами, их иерархия была установлена также в соответствии с ангельской традицией. Причем все «князья» – начальники ангельских чинов, присоединились к дьяволу. На престол, занимаемый прежде Люцифером, был возведен Михаил, бывший до того четвертым в ангельской иерархии и первым из ангелов, выступившим против Сатаны. Во время пришествия Христа Михаил победил дьявола, заковав его в оковы на тысячу лет. В апокрифических сочинениях, сообщавших о сошествии Христа в ад, дьявол изображался закованным в оковы и распоряжавшимся всем происходящим вокруг. Вакантные места на небе, освободившиеся в связи с уходом трети ангелов, заняли «Святые». Для рядового христианина демонологические знания имели прагматическое значение, поскольку бороться со злом и искушением следовало не абстрактно, а подразумевая определенного демона, как персональный источник того или иного греха. Кроме того, каждому демону соответствовал небесный противостоятель, непосредственно к которому и следовало апеллировать в борьбе с тем или иным бесом. В частности, антитезой Люцифера стал Иоанн Креститель, противопоставивший греху гордыни добродетель смирения.

Первый демонический лик возглавлял Вельзевул, являвшийся прежде князем Серафимов и занимавший вторую строчку в ангельской иерархии. Вельзевул склоняет людей к гордыне, как к хронологически первому греху в природе. В его услужении находятся мухи, считавшиеся христианами «нечистыми тварями». Небесный противник Вельзевула – святой Франциск.

Левиафан – второй князь в иерархии Серафимов, который наряду с Люцифером и Вельзевулом возглавил восстание против Господа. Он склонял к грехам, прямо противоречащим вере, и считался предводителем еретиков. Противостоятель главы еретической корпорации – пастырь церкви Христовой апостол Петр. Левиафан изображался в образе крокодила, олицетворяя морскую стихию и хаос таласократических держав. Теллурократическую государственность олицетворяло чудовище – бегемот. Мясо убитого Левиафана будет служить пищей праведников в день Страшного суда.

Асмодей продолжает носить ангельскую личину, оставаясь Серафимом до сегодняшнего дня. Он соблазняет людей роскошью и является князем желаний. Согласно иудейскому мифологическому преданию, Асмодей преследовал Сарру, препятствуя ей вступить в брак. Он умерщвлял всех предполагаемых мужей праведницы. Только святой Товия при содействии Яхве сумел стать супругом Сарры. С тех пор Асмодей выступает как разрушитель брака и покровитель прелюбодеяния. Иудейский царь Соломон опоил Асмодея, связал его посредством силы магического перстня и использовал силу демона при воздвижении Иерусалимского храма. Но с помощью хитрости Асмодей выведал тайну перстня, похитил его и забросил Соломона за тысячу земель от Иерусалима. Приняв облик иудейского царя, он некоторое время правил Израилем. Но демон выдал себя, преступив табу кровосмешения, вследствие чего был изобличен как самозванец. Противостоятель – Иоанн Креститель.

Князем Херувимов является Бальберит, который склоняет людей к самоубийству, склокам и злословию. Его противостоятель – Варнава. Астарот – князь Престолов. Он любит пустое времяпрепровождение, а потому поощряет лень и праздность. Противостоятель – Варфоломей. Веррен – князь Престолов 2-й степени, вызывает у людей нетерпимость. Противостоятель – Доминик. Грессил – третий в ряду Престолов, склоняет к нечистоте и неряшливости. Противостоятель – Бернар. Соннелон замыкает иерархию князей первого лика. Он возбуждает в людях ненависть к врагам. Противостоятель – Стефан.

Второй лик открывает Карро – князь Властей, склоняющий к жестокосердию. Противостоятель – Винцент. Карниван – 2-й князь в чине Властей, поощряет непристойность и бесстыдство. Противостоятель – Иоанн Богослов. Князь Господств Элле выступает подстрекателем к нарушению обета бедности. Противостоятель – Мартин. Розье – второй чин в структуре Господств, обладает сладким голосом, посредством которого склоняет людей к любострастию. Его противостоятелем выступает Василий, в силу того, что святой не слышит речей демона. Князем Начал является Верье, который склоняет людей к нарушению обета послушания. Он делает шею людей жесткой, подобно железу, что не позволяет им склонить ее в поклоне. Противостоятель – Бернар.

Третий лик возглавляет князь Сил Велиал, который склоняет к высокомерию. Его противостоятель – Франциск Польский, прославившийся кротким нравом и человеколюбием. Велиал также является покровителем моды, заставляя дам стремиться украсить себя в соответствии с ней. Он отвлекает людей во время исполнения ими богослужебных ритуалов. Князем архангельского чина выступает Оливий, который склоняет людей быть безжалостными по отношению к бедным. Противостоятель – Лаврентий.

В тех случаях, когда дьявол материализуется, принимая свой истинный облик, он предстает перед глазами смертных в виде черного человека с когтями, хвостом, рогами и копытами на задних лапах. Малороссы также изображали его во фраке, шляпе, сапогах и перчатках, т. е. с чертами внешности немца. Архетип «чужака» являлся важным мотивом конструирования демонологического мира[28].

Демоны предстают перед людьми в разных обличиях, но чаще всего в образе инкубов (подобие мужчин) и суккубов (подобие женщин). Цель дьявола – заполнить мир своими потомками. Но, имея ангельскую природу, он является бесполым существом. Устраняя данное препятствие, дьявол идет на хитрость. Первоначально, принимая обличие суккуба и вступая в половые отношения с мужчинами, он забирает у них семя. Демон похищает семя и у мужчин, занимающихся самоудовлетворением, осуждаемым в христианстве как бесовское действо потворства преисподней. Затем, превратившись в инкуба, дьявол оплодотворяет женщин[29].

Считалось, что нельзя быть ведьмой и не вступать в половые отношения с демонами. Потому особо подозрительными в глазах инквизиции выглядели одиноко живущие женщины. Самым серьезным доводом против обвинения Жанны д’Арк в ведьмовстве являлась ее девственность. Ведьмы вызывали дьявола, ложась спать на левом боку, так как левая сторона считалась дьявольской. Демоны особенно любили нападать на монахинь, если те легкомысленно засыпали на левой стороне. Число инкубов превышает количество суккубов в девять раз. Особо много дьявольского потомства было рождено Евой в период разлуки с Адамом, который продолжался 130 лет. Изгнанные из рая, первые люди, в период поиска друг друга, удовлетворяли половую страсть, сожительствуя с демоническими существами. Известно историческое свидетельство, относящееся к римскому папе Сильвестру II, который будто бы на смертном одре признался, что ему в течение всей жизни помогал некий суккуб. После смерти первосвященника его могила покрылась влагой, что было интерпретировано как слезы суккуба[30].

Помимо «падших ангелов», человека преследует Лилит. Она являлась первой супругой Адама, сотворенная, как и мужчина, из глины. В силу данного обстоятельства Лилит стала претендовать на свое равенство с Адамом, за что была изгнана из рая и заменена женщиной, сотворенной из ребра человека. Таким образом, идеология феминистского движения ведет происхождение от первой дьяволицы. Лилит поклялась мстить Адаму и его наследникам. Она овладевает мужчинами против их воли и производит от них потомство. Дьяволица вредит деторождению, наводит порчу на рожениц и младенцев, вызывает бесплодие. Она пьет кровь и мозг грудных детей, похищает их, заменяя своими отпрысками. Каждый мужчина, чтобы обезопасить себя от агрессии Лилит, должен произносить заклинание в форме бракоразводной речи. Как Адам развелся с Лилит, так и его потомкам предназначено выполнять эту процедуру.

Существует представление, что образ Лилит имел место исключительно в контексте иудейских апокрифов. В действительности фиксируется он и в западноевропейской и в византийской литературе, хотя и не является каноническим[31].

Кроме того, в конфронтации с праведной частью человечества пребывает «племя Каина». За совершение греха братоубийства на Каина и его потомство была возложена несмываемая Каинова печать, обрекающая на вечное странствие. В апокрифических произведениях отцом Каина полагали не Адама, а Сатану. Сыновья Каина изобрели кузнечное дело. Поэтому, по средневековому поверью, каждого кузнеца считали колдуном, кузнечное ремесло – дьявольским искусством, а кузницу – сосредоточением демонов. Дочери Каина создали музыкальные инструменты. Не случайно в постановлениях Стоглавого собора нецерковная музыка приравнивалась к бесовству. Считалось, что невозможно стать хорошим музыкантом, не продав при этом душу дьяволу. Тенденция демонизации современной музыки предопределена каинической природой музыкальной культуры. Каин воздвиг первый город, а потому на урбанистической цивилизации также лежит Каинова печать. В силу данной анафемы городская субкультура обречена на перманентные социальные катаклизмы и дисгармонию[32].

В услужение ведьмам и колдунам дьявол определяет нечистую силу низшего порядка – «мелких бесов». Чаще всего они скрывают свой демонический лик, воплощаясь в домашних животных, – кошек, мышей, сов и др. Наличие в доме предполагаемой ведьмы названных зверей служило в глазах инквизиции доказательством справедливости обвинения. В обмен за службу хозяин обязан был кормить духов собственной кровью. Поэтому на теле ведьмы или колдуна должен присутствовать специфический отросток – «ведьминский знак». Для снятия порчи кожу ведьм расцарапывали до крови, что служило сигналом духам, которые покидали тело жертвы, чтобы пить кровь хозяйки. В это время происходило освящение порченого, в результате чего предупреждалось возвращение демонов в его организм.

Зачастую ведьмы и колдуны трансформируются в вампиров (по русской терминологии – упырей). Обращение в вампира происходит либо вследствие вхождения демона в мертвое тело колдуна, либо в результате посмертной реинкарнации его души, возвратившейся в бренный организм. Излюбленная мифологема вампирического предания связана с Дракулой, признанным историческим прототипом которого послужил князь Влад Трансильванский. Дворец его был заполнен непогребенными разлагающимися трупами. Он приказывал накрывать столы для принятия трапезы среди мертвых тел, что пробуждало в нем аппетит. Матерей заставляли на глазах князя поедать собственных грудных детей. Сам Влад вкушал хлеб, смоченный кровью, полагая, что таким способом обретет бессмертие. После смерти Влада распространились слухи, что Дракула бродит по Трансильвании и пьет кровь у встречаемых им на пути жертв. Дабы рассеять суеверия, в конце XIX века была произведена эксгумация останков князя. Но какой же ужас охватил участников освидетельствования, когда обнаружилось, что останки Влада пребывают в нетленном состоянии. Было произведено перезахоронение тела князя, а место погребения сокрыто. Последнее обстоятельство лишь способствовало распространению толков о Дракуле, превращении его фигуры в непременный атрибут черных мистерий[33].

В вампира могли превратиться люди, умершие вследствие укуса упыря, погребенные с нарушением канонических предписаний (например, без причастия), самоубийцы, мертворожденные дети. Покойник становится вампиром, если через его тело перепрыгивала кошка. Более опасными считались вампиры, умерщвляющие жертву на расстоянии. Вампира можно отличать по клыкообразной форме зубов, заячьей губе, волосах, растущих на ладонях. Классический образ вампира – рыжие волосы и голубые глаза. Как у «святых Бога», так и у «святых дьявола» после смерти останки сохранялись в нетленном состоянии. Погубить вампира можно лишь при помощи осинового кола и серебряных пуль[34].

От вампиров отличали волкодлаков (с легкой руки А. С. Пушкина в обиход вошел термин «вурдалак»). Колдуны обладают способностью оборотнических метаморфоз. Излюбленным животным для воплощения оборотней является волк («ликантропия»). Не исключено, что ликантропия имеет истоки в тотемистических архетипах племенной традиции. Пассионарии в дружинах викингов, «берсеркеры», принимали перед битвой галлюциногенный наркотик, надевали на себя шкуры медведей или волков и в таком состоянии вступали в бой. Классический сюжет разоблачения волкодлаков повествует о нанесении увечья волку, после чего обнаруживался человек со следами аналогичного повреждения[35].

Как юридическим аспектом крещения являлся договор с Богом, так и колдовская инициация подразумевала подписание конкордата с Сатаной. Дифференциация на «черных» и «белых» ведьм неприемлема для христианской традиции, поскольку любая форма ведьмовства апеллирует к субстанциональному Злу, так как предполагает подписание соглашения с дьяволом. Договоры с дьяволом не были следствием патологического воображения организаторов «охоты на ведьм». Прецеденты таких соглашений известны медиевистам. На Руси лица, предающие душу дьяволу, скрепляли текст договора кровью и бросали в омут. Конкордат с Сатаной предполагало самозванство, ибо нельзя было отречься от крестного имени, не прибегнув к содействию преисподней. Не случайно за самозванцами закрепилась слава чародеев[36].

Ритуал договора с дьяволом в представлении демонологов включал несколько непременных компонентов. Признание покорности перед князем тьмы символизировал поцелуй ягодиц дьявола, роль которого исполняли нечистые существа – козел или жаба. Дешифровка эзотерической подоплеки сказки о царевне лягушке указывает на контринициационную природу поцелуя демонического животного. Неофиты производили «попрание креста», выражавшееся в оплевывании и других надругательствах над распятием. Новообращенные слуги Сатаны осуществляли ритуал смывания елея, провозглашали отречение от крестных родителей, вместо которых назначались наставники из ведьминской иерархии. Клятва на верность дьяволу произносилась в магическом кругу и сопровождалась посвящением ему клочка одежды или пряди волос. Подвергался закланию ребенок, не достигший трехлетнего возраста. Инициируемый также преподносил хозяину в подарок цветок черной масти. Неофит клялся никогда не принимать причастия и не использовать освященную воду. Договор возлагал на дьявола обязанность оказывать содействие представителям «синагоги Сатаны» в их земной жизни, за что он получал в свое распоряжение их душу и тело после смерти.

По убеждению малоросских крестьян, быстрое обогащение человека может произойти не иначе, как при содействии нечистой силы. Примечательно, что таких богачей народ именовал фармазонами, т. е. франкмасонами. Следственные изобличения тамплиеров на Западе и жидовствующих на Руси содержат в себе все перечисленные компоненты контринициации. Вопрос о том, придерживались ли еретики данного ритуала, или все свидетельства о нем представляли собой либо ложь, либо вид религиозной фантасмогории мнимых очевидцев – фанатиков, остается открытым.

Периодически устраивались ведьмовские мистерии – шабаши. Вселенские шабаши приходятся на 31 октября (праздник всех святых) и 30 апреля (Вальпургиеву ночь). Вероятно, что осуществляемое 31 октября протестантское празднование по случаю первого публичного выступления М. Лютера против индульгенций (не случайно католики полагали Лютера Антихристом) и первомайские манифестации международной солидарности трудящихся восходят к мистериальным языческим торжествам. Рангом ниже котировались четыре великих шабаша: 2 февраля (на Сретенье), 23 июня (на рождество Предтечи), 1 августа (на Преображенье) и 21 декабря (на день святого Фомы). Также проводились региональные и даже национальные съезды ведьм. Локальные шабаши устраивались в любые дни, за исключением субботы, поскольку последняя посвящена Деве Марии. Сакральным центром вселенских мистерий являлась гора Брокен в Германии (или Лысая гора в славянской демонологии). Местом проведения региональных ассамблей ведьм могли служить перекрестки дорог, горы, лесные поляны, необработанные поля и даже заброшенные церкви[37].

Принцип контринициации находил наиболее яркое преломление в отправлении демонической литургии, именуемой в католической литературе «черными мессами». В России «черные мессы» весьма напоминали оргии «Всешутейшего, всепьянейшего собора» Петра I[38]. Представленная модель ритуала контринициации являлась типовой схемой, которая допускала вариативность деталей исполнения обряда.

Демонологическая конспирология конструировалась как антисистема христианского мироздания. Показательно, что апогей демонологических исследований и охоты на ведьм приходится на «осень средневековья», а не на времена раннего христианства, когда элементов языческой магии в народной культуре имелось несравненно больше. Языческая полицентричность не предполагала концепции демонологического заговора, которая становилась актуальной лишь в контексте дихотомических принципов мышления.

В контексте норм современного мировосприятия демонологические трактаты средневековых авторов приобретают гротескные формы, а охота на ведьм предстает как род коллективного безумия. Но существование дьявола является проблемой, не разрешимой опытом эмпирических доказательств. Сами попытки представить демонологическую картину антимира в качестве фантасмогории могут быть интерпретированы как происки Сатаны. Если допустить хоть долю истинной информации в сообщениях демонологов, тогда весь хрестоматийный вариант исторического развития следует переписывать заново. Во всяком случае, для средневекового общества заговор дьявола являлся безусловным фактом, и вера в него определяла специфику христианской ментальности.

Эсхатологическая перспектива преображения человека

Эсхатологическая перспектива предполагала, что в последние времена не только сменятся земля и небо, но и произойдет преображение человека. Непосредственного указания о преображении человека в Новом Завете не содержалось, но учение о нем стало фактической основой православной антропологии. Преображение понималось в двух проекциях: актуальной – через принятие христианства и духовное просвещение и эсхатологической – изменение человеческой природы.

Душа, согласно учению отцов церкви, наделялась тремя «силами». Разумная сила души проявлялась в заложенной в ней способности к различению добра и зла. Это качество не тождественно рациональности. Дело состоит не в способности мыслить вообще, а в способности мыслить этически. Раздражительная сила души проявляется в эмоциональных реакциях на добро и зло. Именно через нее реализуется рвение к свершению духовного подвига. Дело раздражительной силы души, полагали отцы церкви, – гневаться на дьявола. Эмоциональность духовная и эмоциональность сензитивная жестко противопоставлялись. Наконец, третья вожделевательная сила души проявляется в целевой духовной устремленности человека. Через нее человек личностно устремляется к Богу и отвращается от дьявола.

Сложная теургическая концепция генезиса различных форм жизни с проекцией на различие типов человеческих сообществ была разработана гностиком Валентином. Его часто характеризуют как самого значительного гностического философа за всю историю гностицизма. Согласно Валентину, существующие формы жизни есть, эоны – особые субстанции, производные от первоэона – первоначала, первоотца, глубины сущего. Один из них – женский эон София – сущностно определяется стремлением к познанию. Но неодухотворенное познание ведет к эонической деградации. София низвергается в бездну, низводится до низших, темных, сугубо материальных состояний бытия. Спасение Софии связывалось с эоном Христа. Христос соединил разумное с духовным. Познание оказалось соединено с Духом. Преображенная София возжелала произвести субъектов духовного познания, которые были бы телеологически устремлены к первоэону. Для реализации этого замысла она использовала Демиурга, нетождественного в гностической традиции Абсолюту и связываемого с категорией зла. Демиург создал материальный, видимый мир, отличный от мира эонов.

В конце демиургического процесса зиждился человек. София втайне от Демиурга наделила человека, помимо данных ему качеств телесности и разумности, еще и духовным содержанием. В природе человека оказалось воплощено три начала: 1) материальное, 2) душевное, как эквивалент разумному и 3) духовное. Они, пояснял Валентин, распределены в людях неравномерно. В одних реализуется преимущественно материальная субстанция. Это люди «плотские», объективно предрасположенные к злу. Человек второго типа способен как к злу, так и к добру. Его судьба определяется выбором между материальным и духовным ориентиром. Наконец, третий разряд людей определяется доминацией софиологической субстанции духа. Внутренне они стремятся к высшему преображению человечества, к соединению с первоэоном. Главная борьба идет за людей второго типа. Каков будет их жизненный выбор в поле демиургического – материального и софиологического – духовного полюсов?

Учение Валентина имеет проекцию на современный актуальный вопрос о различии типов цивилизаций. Эта тема, с акцентом на «русской идее», получила в дальнейшем развитие в трудах софиологов (Владимира Соловьева и его последователей). Очевидно, что одни цивилизации («демиургические») избирали в своем развитии в качестве главного ориентира материальность, а отсюда – комфортность материального бытия, тогда как другие (софиологические) – духовность, а соответственно, духовное преображение человечества[39].

Ортодоксальное христианство рассматривало различные формы жизни в их иерархической проекции. Духовная жизнь ставилась однозначно выше биологической. Но это не означало абсолютного отрицания ценности материального мира. Христос явился в телесном облике человека. Его природа двухосновна. Биологическое должно подчиняться духовному, тело – управляться душой.

Однако в истории религии имелись и версии о непримиримом антагонизме духовного и материального типов жизни. Данная установка особенно акцентированно проявилась в развитии индийского религиозного познания. Предвечно существовали две субстанции: Пуруша – божественный дух и Пракрити – материя, природа. С началом исторического времени Пракрити, в силу незнания (авидьи), попадает в плен к Пуруше. Возникает жизнь. Конфликт человеческого бытия состоит в телесном (биологическом) пленении духа. Соответственно, перед человеком стоит задача высвобождения духовного начала. В конечном итоге путь спасения видится в разрыве цепи перерождений, т. е. в онтологической смерти[40]. «Жизнь есть страдание», «причина страдания заключается в жажде жизни», «чтобы избавиться от страдания, надо отказаться от жажды жизни» вот этическая развертка в буддизме данной концепции. Не случайно в полемике с ним ряд христианских мыслителей выдвигали упрек о буддистской биофобии[41].

Однако такого же рода обостренные проекции антагонизмен-ного рассмотрения двух форм жизни – биологической и духовной – обнаруживается и в определенных направлениях христианской и мусульманской мысли. При радикальной постановке вопроса презрение к биологической жизни вело к утверждению биофобских установок и в итоге – к социальной дезорганизации. Л. Н. Гумилев определял мировоззренческие модели такого рода понятием «антиситема»[42]. Идея антагонизменного дуализма материи и духа составила лейтмотив продуцирования средневекового еретичества и определила содержание инквизиционных процессов. Вопрос о соотношении духовного и биологического являлся едва ли не основной мировоззренческой проблемой Средневековья. К дуалистам, т. е. к приверженцам идеи антагонизма материи и духа, принадлежали: гностики (определенные направления гностицизма), карматы, маркиониты, павликиане, богомилы, альбигойцы, вальденсы, катары, манихеи и др.[43]

Особенно продолжительной была борьба официального богословия против ереси манихейства. Она осложнялась проникновением манихеев в католические ордена и сами структуры инквизиции. «Зло – реконструировал Л. Н. Гумилев, – содержание манихейского учения – вечно. Это материя, оживленная духом, но обволокшая его собой. Зло мира – это мучение духа в тенетах материи; следовательно, все материальное – источник зла. А раз так, то зло – это любые вещи, в том числе храмы и иконы, кресты и тела людей. И все это подлежит уничтожению. Самым простым выходом для манихеев было бы самоубийство, но они ввели в свою доктрину учение о переселении душ. Это значит, что смерть ввергает самоубийцу в новое рорждение со всеми вытекающими отсюда неприятностями. Поэтому ради спасения душ предлагалось другое: изнурение плоти либо аскезой, либо неистовым разгулом, коллективным развратом, после чего ослабевшая материя должна выпустить душу из своих когтей. Только эта цель признавалась манихеями достойной, а что касается земных дел, то мораль, естественно, упразднялась. Ведь если материя – зло, то любое истребление ее любой ценой – благо, будь то убийство, ложь, предательство… все не имело никакого значения. По отношению к предметам материального мира было все позволено»[44].

Антагонизм манихейства не был привязан исключительно к христианству. Манихейское учение распространялось на широком пространстве от Испании до Китая, модифицируясь всякий раз применительно к сюжетно-мифологической канве каждой из религий. В этом смысле манихейство являлось первой глобальной ересью, противостоящей не отдельно взятой религиозной традиции – христианской, исламской, индуской, а традиционализму в целом[45].

Свои аналоги манихейской биофобии обнаруживаются и в русском сектанстве. Близким к нему в этом плане оказались, в частности, определенные направления хлыстовства. С точки зрения А. С. Ахиезера, «в русской культуре постоянно шла борьба между манихейской и антиманихейской линией» [46]. Квазиманихейство, как антагонизм материи и духа, определял в значительной мере религиозные истоки революционного движения в России. Полемика в РПЦ между линиями нестяжателей и иосифлян также соотносились с вызовом манихейского дуализма. Победа иосифлянского направления означала утверждение модели иерархичности форм жизни, в противовес их антагонизации[47].

Истории борьбы с еретичеством в плане кристаллизации витального подхода весьма назидательна. Основной вывод из нее состоит в деструктивности антагонизменного противопоставления друг другу различных форм жизни (в данном случае духовной и биологической). Даже выбор в пользу более совершенной сферы бытия, при отрицании иных, более низких, ведет на практике к деструкции всей витальной системы. Этот вывод имеет прямое отношение к вопросу управления сложными социальными системами. Духовное в человеческом сообществе должно, безусловно, доминировать над материальным. Но исключительно на одной духовности ни одна социальная система построена быть не может. Попытки такого построения неизменно оборачивались кровавыми драмами, а по сути, превращением духовного императива в свою противоположность. Следовательно, речь должна идти о расчете оптимума сочетания биологического, разумного и духовного уровня жизни.

Религия вместе с тем выдвинула и своеобразный ориентир нетелесной в человеческом смысле духовности. Персони-фицировано она была представлена образом ангела.

Ангельская сфера занимала промежуточное положение между миром человеческим и Божественным. Через нее осуществлялось таинство сопряжения реальностей Творца и Творения.

Ангелы есть дух без телесной оболочки. Они изображались подвижными, крылатыми, бесплотными и невесомыми существами. Ангелов уподобляют огню, ветру и особенно свету. Из света состоят одежды ангелов. Согласно преданию, коптский монах Пахомий, введший для монахов уставную одежду, скопировал ее с одеяния явившегося ему ангела. По ряду библейских текстов, ангелы огневидны. В данном случае очевидно воздействие стоического учения о всепроникающем и животворящем духовном огне – «огненной пневме»[48].

Ангелология развивалась в форме гностико-платонического учения об эонах. Человек, по каббале, был создан как проекция или эманация ангельского духа. Поэтому духовное возвышение человека понималось как поиск в нем ангельского начала (ангеломорфоз)[49].

Ангельское бытие – это более высокая форма жизни. Это своеобразный ориентир для человечества. В православии он получил развитие в тематике апокалипсического преображения человека. Ряд людей святых праведников уже смогли достигнуть ангельского состояния, указывая на принципиальную возможность данной трансформации. Суть предстоящего преображения отцы церкви видели в «обожении» человека. Цитировались в связи с этим слова Плотина: «Цель человеческой жизни – не безгрешность, а обожение»[50]. Преображаясь, человек изменял свою природу, которая утрачивала атрибуты телесности. Соответственно, человечество в своей земной жизни должно идти в направлении «обожения», что выражается в усилении духовной стороны его бытия. В этом и состоит телеология христианской истории.

Воплощение Христа дало два смысловых аспекта бытия человека. Императивы «спасения души» и «обожения» имели между собой фундаментальное расхождение. Спасение души подразумевало освобождение от бремени «первородного греха», возвращение к эдемическому состоянию ветхозаветного Адама. Спасенная душа возвращалась в кущи первозданного рая.

Совершенно иные ориентиры устанавливает идея «обожения». Здесь уже речь идет не о проекции первочеловека, ветхозаветного Адама, а человека преображенного – Иисуса Христа[51]. Вместо обращения к исходному времени выдвигался футурологический ориентир. Отсюда казавшиеся загадочными слова Христа: «Кто станет сберегать душу свою, тот погубит ее; а кто погубит ее, тот оживит ее»[52].

Характерно, что в западном христианстве идея преображения человека фактически нивелирована. Главная тема католической сотериологии – спасение души. Идея «обожения» получила развитие именно в православии. Особо значимый вклад в ее осмысление был привнесен святым Григорием Паламой, категорически отвергнутым на Западе[53]. И именно православная Россия брала, таким образом, на себя миссию цивилизационного утверждения задачи духовного преображения человечества.

Итак, выше человеческого есть еще ангельское бытие. Если быть точным, природа ангела тоже материальна, но материя в данном случае здесь иного рода, чем у человека. Применительно к человеческому бытию она определялась понятиями «разум» и «дух». Но ангел не тождественен Богу. Выше ангельского мира отцы церкви помещали иную (иногда и не одну) онтологическую сферу. Она в иерархическом плане занимала промежуточное положение между ангельским и Божьим бытием. Терминология ее обозначения варьировалась. Вероятно, чаще других использовалось понятие «мир света». Это еще одна неведомая человеку форма жизни.

Какая будет природа преображенного человека? Различные богословские тексты противоречат друг другу. Ясно, что «обожение» будет приближением к Богу, но, как подчеркивалось отцами церкви, не слиянность с ним.

Гностики vs хилиасты: дискуссия о спасении

Христианская церковь в средние века заняла, казалось бы, доминирующее положение в определении общественных умонастроений. Однако на этом фоне были сформулированы и фундаментальные мировоззренческие альтернативы. Оппонирование принимало форму ересей. Соответствующий раскол произошел по принципиальному для рефлексии христианства вопросу об антропологическом неравенстве. Критика, выражаясь современным языком, обнаружилась как слева, так и справа[54]. Особо активно на обоих полюсах религиозной альтернативы эксплуатировалась эсхатологическая тематика.

«Правая» альтернатива христианству концентрировалась на идее спасения избранных. Ее ядро составляло направление гностицизма. Гностики оппонировали христианской идее равенства человечества. Согласно гностическим учениям, люди не равны между собой не только социально, но и природно, что проистекает из дуализма мироздания.

В предвечном антагонизме в понимании гностиков находятся два начала бытия – Высочайший дух и материя. Духовная субстанция продуцирует из себя посредством эманации (истечения) множество эонов – световых сущностей, совокупность которых определяется понятием «плерома» (или пневма). Это мир ангелов. В отличие от мира людей, он нематериален. Человек же произошел в результате смешения духовного и материального начал. Один из нижних эонов, далеко отстоящий от своего источника Высочайшего духа, погружается в материю. Одухотворяя ее с одной стороны, он, с другой, становится пленником темной материальной субстанции.

Однако существуют разные степени погружения животворящего эона в материю. В соответствии с этими степенями существуют разные типы человека. Различие между ними определено космогонически. Представители высшего антропологического типа – пневматики существуют преимущественно в духовном (псюхе) и рациональном (логос) измерениях бытия. Эоническое начало в них доминирует над плотским. Им антропологически противостоят ги-лики – существа с материальной доминантой жизни. Спастись духовно могут только люди высших антропологических типов. Для гиликов в гностических представлениях спасение не предусмотрено.

Вместо всеобщего братства во Христе гностиками отстаивалась необходимость жесткой антропологической иерархии. У воспринявших традицию гностического дискурса катаров высший тип человечества представляют не люди, а облаченные в материальную оболочку ангелы. Принципиальной ошибкой, полагали они, является рассмотрение и тех и других как единое человечество. Люди-ангелы и люди-человеки имеют принципиально разные сущности. Принципиально различается ангелическая и человеческая онтология. Соответственно, и спастись могут только души людей-ангелов. Природа же большей части человечества сугубо греховна, а потому к спасению оно не предназначено. Пропуск в царство Божье оказывался антропологически ограничен[55]. Гностицизм являлся альтернативой интеллектуалов. Он апеллировал к особым тайным знаниям, противопоставляемым профанности обыденного бытия. Способность к восприятию этих знаний являлась признаком пневматиков. Гилики не могут мыслить иначе, чем в парадигме обыденности. Христианству ортодоксальному, с идеей равенства для профанов, гностики противопоставляли христианство эзотерическое.

Гностицизм включал в себя множество течений. Каждое из них имело свои особенности. При общности утверждения фундаментального неравенства человечества, различались версии антропологических иерархий. Так, в концепте Александрийской школы гностиков была широко представлена тема богоизбранного народа. В Сирийской школе она отсутствовала, зато развивались идеи об особом антропологическом типе слуг злого Демиурга. В качестве высших типов человека в определенных направлениях гностицизма номинировались «люцефериты» и «каиниты».

Исторически гностицизм воплощался в ересях богомилов, альбигойцев, катаров, павликиан, манихеев. Особое значение в развитии средневекового еретичества имел его синтез с манихейством. Борьба с манихейской ересью составляла один из главных мотивов инквизиционных процессов. Но то, что ортодоксальная церковь победила в этой борьбе – не очевидно. В модели общественного устройства, которая в итоге утвердилась на Западе, обнаруживаются многие положения гностической альтернативы[56]. И дело не только в идеологическом воплощении гностицизма в дальнейшем развитии западного проекта. Известно, столь значима была роль различных тайных обществ оккультного и полуоккультного толка в революциях Нового времени. Среди них – эзотерические структуры различных систем масонства и квазимасонства. Между тем сами масоны выводят генезис лож вольных каменщиков из гностических школ. Заговор низших против высших, подмастерьев, желающих узнать пароль мастеров, против Великого Архитектора Адонирама составляет, как известно, основную сюжетную линию масонской легенды. При посвящении в каждую из степеней масонства апеллируют именно к этой легенде, фабула которой состоит в утверждении высшей целесообразности иерархизма, дифференциации посвященных и непосвященных[57].

Гностическая парадигма лежала исторически в основаниях генезиса фашизма. Эсхатология гностиков была сфокусирована на идее сохранения антропологической иерархии, отделения избранных от отверженных.

Левоеретическая альтернатива основывалась на тезисе о невоплощенности христианского завета всеобщего братства в установленной в средние века сохранение социальной иерархии, как принципиальное противоречие духу Евангелия. Многие из них выступали за общность имущества, обнаруживая в собственности одну из главных причин неравенства. Наиболее радикальные доходили модели социального устройства. Это течение было идентифицировано впоследствии как религиозный коммунизм. Его адепты указывали на в этом вопросе до прокламации общности жен. Чаще всего идеи религиозного коммунизма в средневековой Европе соотносились с идеями хилиазма.

Необходимость упразднения социальной иерархии аргументируется таким образом, что наступают последние времена. Грядущее царство Божье было в представлении хилиастов идеальной моделью воплощенного братства. Хилиастическая левая альтернатива в еретичестве была представлена в разное время «братьями свободного духа», «апостольскими братьями», вальденсами, таборитами, анабаптистами и др. В хилиастическом коммунизме берет свои истоки коммунистическая идеология эпохи модерна[58]. Особенно акцентированы были хилиастические мотивы в русской народной рефлексии. Русский хилиазм, безусловно, противоречил учению церкви. Но часто народная вера и общественное сознание имеют отличие от официальной догматической позиции. Можно сказать, что русский хилиазм являлся народной религией.

* * *

Созданная в рамках христианской рефлексии матрица восприятия будущего и борьбы сил света и тьмы на уровне макрокосмоса и души каждого человека стала основой и русского религиозного сознания. В России эсхатологический дискурс получил свою спецификацию, что будет рассмотрено далее.

Глава 2

Вызовы апокалипсиса как основание русской мысли и системы государствоустроения

Эсхатологичность русской общественной мысли

Российская мысль может быть на основе ее анализа в развертке веков определена в категориях базовой идентичной модели. Такая модель позволит ее отделить от мысли немецкой, французской, американской, китайской, понять, чем она является и чем не является. Безусловно, в истории России выдвигались самые разные политические концепты, отражая индивидуальность и партийную принадлежность их авторов. Но существуют, как известно, частности и доминанты. Доминанты воспроизводили исторически культурную матрицу русской мысли. Каковы же эти доминантные характеристики?[59]

Во-первых, эсхатологичность. В структуре времени русская мысль принципиально отличается и от европейской, и от азиатской. Если Запад акцентирован в восприятии времени на настоящем, а Восток – на прошлом, то Россия на будущем. Это будущее мыслилось не в категориях краткосрочности, сред-несрочности, долгосрочности, а в перспективе исторического финала. Русские всегда в каждый исторический момент были убеждены, что живут во времена апокалипсиса (в том числе апокалипсиса светского) и находятся в эпицентре Армагеддона.

Во-вторых, мессианство. Ментальная матрица России была выработана на основании глубокого переживания идеи христианской жертвенности. Христос восходит на Голгофу для того, чтобы победить смерть и спасти человечество. Россия также брала на себя функцию спасения мира от торжествующей в нем неправды и порабощения. Объектом спасения оказывалось в том числе и западное сообщество. Спасать, в действительности, приходилось – и от Наполеона, и от Гитлера.

В-третьих, альтернативность Западу. Основным вызовом для России на всем протяжении ее истории являлся вызов западного проекта. Россия выдвигала альтернативный проект и тем опровергала универсальность западнической модели развития. В этом отношении она выступала и позиционировалась перед незападным миром как анти-Запад. Отвечая на вызов Запада, одна часть мыслителей выступала за принятие западной платформы (западники), другая – за следование русскому пути (славянофилы, патриоты, евразийцы, русская партия и т. п.).

В-четвертых, дихотомичность. Русская общественная мысль выстраивалась на приеме полярных противоречий – дихотомий. В фундаменте своем это были противоречия между добром и злом. И добро, и зло имели конретизированное политическое и геополитическое выражение. Борьба с вселенским злом составляла функциональное назначение праведного государства.

В-пятых, соборность. Коллективистские ценности являлись во все времена базовыми для русской национальной рефлексии. Таковыми они остаются, по данным международных социологических опросов, и сегодня, несмотря на произошедшие постсоветские инверсии. Элементарной структурой русского мира рассматривалась община, и принципы общинности предполагалось перенести на всю Россию. Другим базовым основанием коллективистской матрицы являлся соборный принцип организации церкви. Отсюда – категория соборности как русский политический язык выражения ценности коллективизма. Аналогия с собором связывалась с пониманием того, что объединение людей в коллектив должно быть не просто их организационным суммированием, духовным соработничеством.

В-шестых, идеократизм. Государственность выстраивалась не снизу вверх, а сверху вниз от высшей идеи. Верховный лидер – глава государства – имел легитимность только ввиду принятия и реализации высшей идеи. В этом отношении маркировка его через категории деспотии, автократии, тирании не соответствует русскому пониманию природы власти. Русское государство в период доминации религиозного сознания было теократичным, в период модерна – идеократичным.

В-седьмых, нравственное преображение. Целевым политическим ориентиром являлось построение нравственного государства. Достижение этого ориентира предполагало изменение самой природы человека, его нравственное преображение. Существовало антропологическое измерение политики, которое воспринималось главным. Идея нравственного преображения составила суть предложенной России версии развития. Развитие мыслилось не как количественный рост материальной сферы, а именно как качественное изменение самого человека. И эта модель развития предлагалась как альтернатива для мира, составив, в частности, суть русского модерна.

Русский эсхатологический континуум

Многие мыслители в разные времена отмечали особый тип восприятия русскими времени. На Востоке в триаде «прошлое – настоящее – будущее» акцент делался на прошлом, соответственно, на Традиции. Запад акцентировался на настоящем, а отсюда – на устроении повседневной жизни индивидуума. Русская мысль была заострена, прежде всего, на будущем. Это будущее не краткосрочное, среднесрочное, долгосрочное, а финалистское, с ключевым вопросом об итоге человеческой истории. Такой тип мышления определяется как эсхатологическое, то есть связанное с представлением о конце света.

Представление, что конец истории наступает сегодня, что именно сейчас наступает время апокалипсиса, принципиально меняет поведение людей, меняет характер политики, экономики, социальных отношений. И если действительно русские люди в значительной своей части верили, что живут в апокалиптические времена, это не могло не повлиять на все сферы их деятельности – политику, экономику, культуру. Политика, реализуемая во время, воспринимаемое как Армагеддон, очевидно, должна принципиально отличаться от политики, проводимой в неэсхатологическом континууме.

Существование абсолютного добра предполагало столь же однозначное определение вселенского зла. Если есть служители Бога – добра – и истинная церковь, то, следовательно, должно существовать и воинство дьявола – зла – и возглавляемая им «синагога Сатаны». Персонификацией зла в эсхатологической проекции должен стать антихрист, сын дьявола и блудницы, подменяющий Христово учение. Он есть узурпатор и самозванец, имитирующий поступками и обликом Христа.

Иконографическая традиция изображения Антихриста, с одной стороны, максимально сближает его визуальные черты с Христом, с другой – наделяет лукавым выражением лица, горделивым взглядом, злыми, бессердечными глазами. Антихрист будет соблазнять людей ложным чудотворством. В его царствование люди предадутся максимально всем возможным порокам.

Русская идея:

апокалиптический бунт против античности

Начиная с В. С. Соловьева, введшего в научный оборот дефиницию «русская идея», многие мыслители пытались определить ноумен русской национальной мысли и традиции, константный на протяжении исторического пути России. Согласно Соловьеву, русская идея есть не то, что русские думают о себе во времени, а то, что Бог мыслит о России в вечности, т. е. некая трансцендентальная категория[60]. Основоположник методологии локализации исторического материала О. Шпенглер определял русскую идею как «Апокалиптический бунт против античности». Шпенглеровская формула, служащая квинтэссенцией рассуждений о специфике исторического опыта России, подразумевала ряд качественно своеобразных черт, присущих русской мысли[61].

Следствием апокалипсического мировосприятия является: 1) эсхатология, 2) мессианство, 3) максимализм русского национального менталитета. Католическая теология, построенная на принципах аристотелизма, предопределила рационализм и прагматику мышления западного человека. На Западе преобладала тенденция обустройства существующих форм, организация быта, без постановки телеологических проблем, что нашло выражение в формуле Э. Бернштейна: «Цель ничто, движение все». Православная патристика, построенная на принципах методологии Платона, обусловливала иррационализм и историософичность русской мысли. Русский человек не жил сегодняшним днем, он всегда выступал строителем некой утопии, будь то православное царство «Новый Иерусалим», коммунистический рай на земле или общество капиталистического изобилия. Конец света ожидался на Руси и в связи с нашествием татар – библейских племен «Гога и Магога», и в 1492, и в 1666, и в 1881, и в 2000 годах. Атрибуты Антихриста были обнаружены и в Святополке Окаянном, и в Петре I, и в Наполеоне, и в Ленине, и даже в Горбачеве. Зачем развивать технологии, обустраивать быт и накапливать финансы, если завтра всему этому суждено погибнуть? В советский период тезис о конце света трансформировался в доктрину о «конце истории». Провозглашение Н. С. Хрущевым наступления с 1980 года эпохи коммунизма являлось парадигмой национальной эсхатологической традиции.

Из представления о богоизбранности страны проистекало русское мессианство: функциональное предназначение России усматривалось в спасении мира, провозглашении нового слова. «Святая Русь», «Белая Индия», «Православная Гиперборея», «Третий Рим», «Родина мирового пролетариата» являлись определениями национальной субстанции. В то же время «Святая Австралия» или «мессианство швейцарцев» звучали бы абсурдно. Пролетарский мессианизм большевиков являлся лишь трансформацией православного мессианства, так же как «Третий интернационал» являлся не чем иным, как псевдоморфизмом идеологемы «Москва – третий Рим»[62]. Большевики приносили Россию в жертву мировой революции. В крестьянской, полуфеодальной стране введение социализма было преждевременно, но русская революция могла выступить катализатором истинно социалистической революции на Западе. Директива спасения загнивающего западного мира предопределяла внешнеполитическую концепцию российского государства на всем ее протяжении. В русское мессианство – «свет с Востока» поверили даже некоторые западные мыслители, такие как В. Шубарт[63]. Но чаще русского спасения, ассоциирующегося с вторжением казацко-татарских орд, боялись. Комплекс страха породил русофобию, не изжитую до сих пор в менталитете западного человека. В отличие от еврейского национального мессианства, русское мессианство носило космополитический характер, форму самопожертвования во имя вселенского блага.

Теория относительности есть не только научный феномен, но и этический императив западного человека. Русская мысль отличалась максималистским характером, категоричностью суждений. Дихотомия добра и зла не оставляла места для толерантности, а потому относительность воспринималась как дьявольская уловка потворства злу. Категоричность большевиков обеспечила им победу над относительностью меньшевизма. Западный скептицизм не имеет ничего общего с русским нигилизмом: если на Западе лишь подвергали сомнению, в России провозглашали тотальное отрицание («если отвергать, то отвергать все»). На Западе теория Дарвина являлась одной из многочисленных гипотез, в России она приобрела форму религии. Ламарка объявляли предателем, поскольку он не разделял Дарвиновского учения. В. Г. Белинский, названный первым русским экстремистом, заявлял, что готов умереть за единый аз гегелевского учения, не прочтя при том из трудов Гегеля ни строчки. Экзальтированное, почти медитационное состояние русских интеллигентов, при восприятии ими общественных наук предопределило трансформацию последних в квазирелигиозные доктрины.

Марксизм в России был не только и не столько наукой, содержав в себе все атрибуты религиозного учения[64]. Н. А. Бердяев, критикуя русский максимализм, сам, как русский человек, оказался ему подверженным. Он называл коммунистический режим сатанократией, но считал его более приемлемой формой, чем западное либерально-демократическое устройство. Сатана есть антитеза Богу, при смене знака возможна метаморфоза сатанизма в богостроительство, тогда как индифферентный западный мир обходится как без Сатаны, так и без Бога, и потому не допускает такой перспективы.

Термин «бунт» в шпенглеровской формуле подразумевал синтез 1) анархизма и 2) соборности. Не приемля политический анархо-синдикализм западного образца, русская мысль тяготела к анархизму, как восстанию против любых форм. Русская природа раздолья формировала психологию бунтаря, не терпящего формальной ограниченности, как в сфере права, так и мышления. Государство считалось чужеродным феноменом, привнесенным немцами, татарами, греками, евреями. В отличие от западного, русский анархизм предлагал в качестве целевой установки не свободу, а волю. Западная свобода подразумевала представительство и частную собственность, русская воля – «пугачевщину»[65].

Но воля, возведенная в абсолют, способна привести к национальному самоистреблению, и потому в качестве механизма выживания воздвигается жесткая политическая власть. По мысли С. Н. Трубецкого, в России возможна лишь альтернатива «жандармократия – пугачевщина»[66]. Попытки либерализации всякий раз приводили к хаосу и бунту. Как Стенька Разин, так и Иван Грозный являются воплощением национальной парадигмы.

Государству, как внешнему принципу организации, противопоставлялась соборность, как внутреннее единство. Соборность тождественна понятию «братство», дополненному сакрализацией данной общности. Государство есть «царство Кесаря», которому противостоит «царство Божие», потаенный град Китеж, лежащий в сфере духа, скрытый от механической фиксации. Славянофилы выступали против введения конституции и вообще письменного права, заявляя: нам не нужна вексельная честность западноевропейского буржуа. Они призывали строить взаимоотношения не на основе законов, а на принципах доверия. В русском правосознании «закон» и «справедливость» выступали как антиномии, в то время как на Западе их смысловое содержание совпадало. Основным сюжетом русской литературы и национального предания являлась несправедливость наказания. Даже суд руководствовался зачастую не юридическими, а этическими соображениями, оправдав, к примеру, покушение Веры Засулич и тем узаконив народовольческий террор.

Слово «против» в шпенглеровской формуле подразумевало отсутствие идейной автаркии русской мысли. Россия не являлась самодостаточной цивилизационной моделью, а представляла собой антитезу западного общественного уклада. Восточная и Западная Европа противостояли друг другу в рамках христианского культурного типа, выражая два полюса единого исторического пути, в котором каждая из сторон не могла существовать без своего антипода. Современный мондиалистский безальтернативный мир исторически ущербен, он есть абсолютизация одного из полюсов, что делает его нежизнеспособным и грозит вырождением либо реваншем противоположной стороны. При отсутствии коммуникаций и экономических связей, распыленности территории и населения, образ врага, внедряемый зачастую искусственно, являлся идеологической квинтэссенцией центростремительных сил, обеспечивающей государственное единство Евразийского пространства.

Девиз «Карфаген должен быть разрушен» был актуален для российской истории не менее, чем для римской. Но разрушение Карфагена или отказ от воплощения данной сверхзадачи (как, например, при выдвижении доктрины «нового мышления») приводили к распаду государственной системы, потерявшей атрибуты боевого лагеря и утратившей смысл своего бытия. Неприятие вражеского приобретало зачастую черты гротеска: в XVII веке запрещали пользоваться вилкой, используемой католиками, при Павле I срывали с прохожих одежду французского покроя и запрещали произношение политических терминов французской культуры, при Сталине осуждалась научная терминология, представленная в основном понятиями из иностранных языков, как воплощение «безродного космополитизма», в последующие годы провозглашалась борьба с музыкой «буржуазного декаданса» – роком и джазом. Как при Сталине вводились разнарядки разоблачения иностранных шпионов, так и при Иване Грозном шпиономания выражалась в поиске литовских агентов. Отсутствие торжества над внешним противником объяснялось наличием врага внутреннего. Для русского мифотворчества был необходим не только «Вавилон» (= Запад), но и персонифицированное воплощение Иуды – Олег Рязанский, Андрей Курбский, Лжедмитрий, Мазепа, Троцкий, Горбачев. «Теория малого народа» придавала образу врага черты коллектива («имя его легион»), в качестве которого указывались немцы, поляки, евреи, кулаки, масоны, коррупционеры, либералы[67].

Идея античности, как и ренессанса, заключалась в антропоцентризме, что обусловило развитие политического либерализма и частного права в культуре западного мира. Бунт против античности выражался в 1) коммунистическом и 2) патерналистском характере русской ментальности. Коммунизм являлся не западной инновацией XX века, а русской национальной традицией. Русское социокультурное восприятие было общинным, в качестве ее структурной единицы выступал не индивид, а социум. Даже при формальном отрицании коммунистического мировоззрения не удавалось выйти за его рамки. Идею либерализма в России не понимали даже при титульном провозглашении его принципов. Частное право не только не признавалось, но считалось угрозой интересам общества. Крестьяне полагали, что земля Божья, т. е. ничья в человеческом смысле. Мечта о «черном переделе» являлась неотъемлемым атрибутом русского национального сознания. Метафора Н. В. Гоголя «Вся Россия наш монастырь» являлась одной из наиболее точных формул русской национальной самоидентификации[68].

Индивидуальное безличие являлось самоотрицанием во имя персонифицированного воплощения всего народа в сверхличности царя (= вождя, генерального секретаря, президента). Во время путешествия царского эскорта народ бросался под колеса императорской коляски, почитая за честь пострадать за царя. «Один Бог на небе, один царь на земле». Принципы олигархии и аристократии противоречили русскому национальному домостроительству, предполагавшему одного хозяина при абсолютной эгалитарности для прочих. Царь всегда радеет за народ, а зло и неправды исходят от бояр, министров, советников. Слухи о казне декабристов народ встретил с ликованием, как расправу царя-заступника с господами. Десакрализация царской персоны приводила к рождению мифов об узурпации царской власти и к феномену самозванства[69].

Исторический опыт формирования

государственной идеологии России

Государство, претендующее на значимую роль в мире, не может существовать без государственной идеологии. Идеология – это прежде всего собрание основных ценностей, лежащих в основе культуры и практически всех проявлений жизнедеятельности социума. Для государств-цивилизаций, таких как Россия, наличие идеологии, номинирующей высшие ценности соответствующей цивилизации, имеет особое значение. Идеологическая рефлексия прослеживается на всем протяжении российской истории. Наиболее системно государственная идеология России была сформулирована в рамках концептов «Москва – третий Рим», Христианской империи (выраженной уваровской триадой «православие – самодержавие – народность») и советского коммунизма (с опорой на ленинское антиимпериалистическое прочтение марксизма). Помимо них в разное время выдвигались и другие идеологические проекты – Нового Константинополя (Ярослав Мудрый), Нового Иерусалима (Никон), Государства всеобщего блага (Петр I), Всемирной христианской империи (Павел I) и др. Однако все они имели вторичный характер и не обладали тем уровнем доктринальной завершенности, как три вышеперечисленные модели, образующие идеологии[70].

Анализ содержания основных российских идеологических концептов показывает сохранение единой смысловой парадигмы. Менялся в соответствии с духом времени только политический язык. В этом отношении можно говорить о едином российском идеологическом проекте и его множественных исторически конкретных воплощениях. Анализ исторических воплощений государственной идеологии России позволяет утверждать, что эсхатологическая компонента оказывалась всякий раз фундаментом российского идеологического строительства. Эсхатология в разных ее модификациях являлась основой, производной которой являлось видение содержания конкретных политик. Вероятно, и новая идеология России, если она будет сформулирована, окажется основана на некой футурологической проекции, видении будущего в его эсхатологической перспективе.

Исторические воплощения государственной идеологии России

Учение о христианском государстве

Религиозная идеологическая модель формирования государства принципиально отличается от секулярной модели. Главный функционал религиозного государства – спасение души человека. Такая функция совершенно отсутствует в современной либеральной модели сервисного государства. И более того, вмешательство в приватную сферу мыслей и чувств человека считается для государства недопустимым, тогда как для государства религиозного в таком вмешательстве состояла прямая обязанность.

В религиозной историософии рассматривались три различаемых по функциям модели государства, соотносимых с прошлым, настоящим и будущим временем. Идеальное государство прошлого времени относилось к «золотому веку». Под ним понималось первозданное государство, созданное праотцами. Для христиан таким государством являлся библейский Израиль. Возникновение его не только легитимизировалось свыше, но и инициировалось прямым божественным участием. Через государство праотцов людям передавались религиозные откровения. Религиозное предание описывало личный опыт отношений первых государей с Богом. В различных мифологических традициях создавался образ мудрого первогосударя, заложившего праведные законы и культурные нормы государственного бытия. От первогосударства выводились сакральные традиции. Однако сам факт отнесения первогосударства ко времени праистории подразумевал его историческую гибель, нереализованность принципов, отступление от изначальных норм. В результате такого отступления и пал Израиль. И это падение означало актуализацию вопроса о преемственном в сакральной традиции государстве, о Новом Израиле.

В преломлении к настоящему времени религиозное государство раскрывалось через учение об «удерживающей силе». Задача такого государства состояла в удержании мира от окончательного мирового торжества сил зла. Именно для противоборства с наступающим мировым злом и нужна была сконцентрированная в праведном государстве сила. Категории добра и зла, таким образом, не только оказывались инкорпорированы в политическую теорию, но и имели для нее ключевое значение. Одним из наиболее ярких памятников Древней Руси, выдвигающим требования религиозной праведности для княжеской власти, и, по словам Д. С. Лихачева, подкрепляющим новый политический строй интенциями моральной дисциплины князей, явилось «Поучение Владимира Мономаха детям»[71].

В христианской историософии идея об «удерживающей» функции государства была представлено в учении о «катехоне», раскрытом еще Иоанном Златоустом[72]. Суть учения состояла в том, что до тех пор, пока существует христианское праведное государство, торжества зла в мире не произойдет. Гибель же этого государства совпадет с приходом Антихриста. Речь шла при этом не столько о гибели в физическом смысле, сколько о духовном перерождении. Удерживающим государством, согласно Иоанну Златоусту, являлась христианская Римская империя (для православных – Византия). Соответственно, духовное состояние империи и преемство в осуществлении катехонических функций в случае диагностики деградации удерживающей державы имели для рефлексии русской мысли принципиальное значение.

Основой для соответствующей апелляции явились соответствующие слова из «Второго послания апостола Павла Фессалоникийцам»: «Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, пока не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святыней, так что в храме Божьем сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякой силой и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за это пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду». Речь шла, как следует из приведенного фрагмента текста, о некоем персоналии. Этот персоналий истолковывался в православном богословии как христианский царь. В борьбе с трансцендентным злом и виделась миссия царской власти. Так раскрывал Иоанн Златоуст высшее назначение власти василевска в Византийской империи. Через эту эсхатологическую проекцию и раскрывалась семантика русского самодержавия. Христианское государство оказывалось, таким образом, неотделимо от фигуры царя.

Хорошо осознавалось при этом отличие идеального – небесного и реального – земного государств. Земное государство порицалось за несоответствие критериям государства небесного. Когда разрыв между земным государством и представлением об идеале становился особо значительным, получали развитие идеи о «потаенном» царстве, укрытом до последних времен. С наступлением решающей исторической драмы потаенное государство предстанет перед миром, заменив деградировавшую реальную государственную систему. Таким мессианическим потаенным государством предстает в последующей русской эсхатологической мифологии «невидимый град Китеж», исчезнувший будто бы при приближении к нему в 1237 году войска татар.

Государство будущего представляло собой в религиозной проекции эсхатологический идеал. В нем божественное оказывалось соединено с преображенным человеческим. Такое государство есть царство Божие. Бог сам выступает правителем этого государства, царем. Переход к царству Божьему оказывается возможным на условиях нравственного преображения человека. Однако до этого человечеству придется пройти период власти неправедного, ложного государства. В христианском понимании это время властвования в мире Антихриста. Образ будущего выступал важнейшим нравственным социальным ориентиром для государства реального и народа.

В государстве будущего – царстве Божьем – стирались границы между земным и небесным, создавались новая земля и новое небо. Оно определялось под маркером «царство Божье», было, по сути, религиозным эквивалентом нравственного государства. Принципиально важно, что в идеальном будущем государстве преображалась и природа человека.

Общая классификационная схема типов государства в христианском понимании выстраивалась следующим образом. Первый тип государства – государство языческое. В нем господствует сила, а ценностно-целевые функции заключаются в доминировании сильнейшего. Второй тип государства – государство закона. Бог дает людям через Моисея высший закон, имплементируемый в государственном законотворчестве. Третий тип государства – государство благодати. Возможность перехода к нему открывается с пришествия Христа. Народы, получив откровение, стремятся в той или иной степени в соответствии с ним строить и государство. Однако их нравственный уровень чаще всего оказывается не таковым, чтобы дух откровения было бы практически реализовано. В качестве отдельного – четвертого типа государства – может быть выделено антихристово государство. Оно строится на сознательном выборе в пользу зла и антропологии античеловека. Пятый тип государства соотносится с установлением царствия Божьего. Иоахим Флорский соотносил его с третьей ипостасью Троицы – Святым Духом, подчеркивая духовноцентричный принцип построения данного типа государственности[73].

Самодержавие как теократическая модель

Религиозная модель государственного устройства традиционно характеризуется как теократия. Однако в отношении того, что следует понимать под теократией, исторически произошла определенная подмена, деформирующая принципиально содержание самой теократической системы. Различия в трактовках такие же, как и в дискуссиях о дефиниции государства, где сталкиваются взгляды на него как на институт и как на социальную оболочку организации общества. Один подход состоит в попытках представить теократическую модель как обожествление власти верховного правителя или всей элитаристской группировки. Под теократией в этой версии понимается либо власть сакрализуемого императора – живого бога, либо власть жреческой касты – по сути, иерократия. Следствием такого подхода стал взгляд на теократию как на частный случай системы недемократического государства, радикальный вариант антидемократизма[74].

Второй подход утверждает понимание теократии в качестве модели государства, организованной на принципах божественных установлений. Эти установления касаются не только функционирования высшей власти, но и всех сторон общественного бытия – экономики, культуры, образования, быта. Теократия в данном понимании может соотноситься и с автосубъектной системой властвования, и с демократией. Различия зависят от соответствующей теологической платформы. Исламский Ближний Восток дает в этом отношении примеры такого рода различий – монархическая Саудовская Аравия и республиканский Иран. Две теократических системы, одна из которых апеллирует к традиции монархизма, другая – к демократии.

Видным сторонником второго подхода к раскрытию понятия «теократия» выступал, в частности, русский историк и общественный деятель А. В. Карташев[75]. Его проект состоял в «тотальной христианизации», оцерквлении жизни общества и преобразовании государства во всеобщую церковь. Для характеристики данной системы жизнеустройства им использовалась дефиниция «христократия». Она соотносилась в христианской историософии с переходом от эпохи Римской империи к пятому мировому царству в пророчестве Даниила, управляемому самим Христом. Современную же модель секулярного безрелизного государства, лишенного «мистических, божественных начал церкви» А. В. Карташев оценивает как опасную ересь. При этом в Карташевском понимании быть сторонником теократии в современных условиях означает быть демократом[76].

В отличие от обращенной к прошлому мифологической сакрализации власти, религиозная основывалась на переносе «золотого века» в параллельный мир, на Небеса. Политическое «Царство» объявляется проекцией предвечного «Царствия». Бюрократическая система Византии строится в соответствии с ангельской иерархией престола Господа. Конструируется идеальный прототип земного государства – «небесный Египет», «небесный Вавилон», «небесный Иерусалим» (в православном сознании он, по сути, являлся «небесным Кремлем») и т. п.[77] Царю небесному соответствовало его политическое преломление в образе царя земного. Политический режим есть земная проекция Божьего царства. Ни в одной из религий небесное государство не представлено в виде республики. Принцип демократии противоречит самой идее Бога как высшего существа, а потому предполагающего иерархическую государственную модель. Таким образом, республика есть аномальное политическое явление с точки зрения религиозной традиции. Не случайно республиканцы, в противоположность монархистам, провозглашались левыми, при том что левая сторона в христианской космологии однозначно оценивалась как дьявольская.

Высшие политические институты были не только зеркальным отражением небесной власти, но и мостом, связующим горний и дольний мир. Их демонтаж, как, например, разрушение Иерусалимского храма и роспуск иудейской жреческой корпорации, воспринимался в качестве утраты данной связи. Надежды на ее восстановление становились ведущим мотивом апокалиптических утопий. Кстати, символика распространенной на Ближнем Востоке архитектуры плоскостной крыши истолковывалась как отсутствие моста, связующего с небесными сферами, тогда как христианские конусообразные постройки подчеркивали его существование. В католической теологии еще от Августина Блаженного наметилась тенденция противопоставления «града Небесного» и «града Земного», что привело в конечном итоге к отпадению последнего от религиозной идеи. Напротив, на православном Востоке имело место слишком близкое сведение друг к другу царствия и царства, приведшее к квазирелигиозному коммунистическому утопизму[78].

Происхождение слова «богослужение», обозначаемого буквально «служба Господа», указывает не только на жреческую литургию, но и на религиозный смысл политической деятельности. Основой мировоззренческой революции Нового времени являлась «теория двух истин», чья решающая роль в уничтожении традиционного общества пока еще недостаточно выяснена. Прежде политический режим являлся одним из уровней единой космологической иерархии. Бог венчал пирамиду государственности. Высшую власть в Древней Руси представлял не князь, а непосредственно Велес (к имени божества восходит происхождение самого слова власть). Князья и жрецы выступали лишь полномочными представителями небесного повелителя. «Теория двух истин» в политическом смысле вела к отрицанию небесных уровней иерархии. В результате земные полномочные представители провозглашались верховными правителями. Таким образом, «теория двух истин» являлась идейной предпосылкой формирования абсолютизма.

Русское самодержавие не являлось, как считают многие авторы, системой цезерепапизма, ибо в нем светский компонент отнюдь не превалировал над духовным. Царь, прежде всего, выступал в качестве религиозной фигуры, а уже затем светским повелителем.

Слова Христа «Не вы меня избрали, а я вас избрал» стали политической аксиомой построения православного государства. В письме константинопольского патриарха Василию I утверждалось: «невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь» (впрочем, современные российские христиане без него каким-то образом обходятся). Византийский иериарх напоминал московскому князю о царских обязанностях созыва соборов, поддержки церковных правил и борьбы с ересями[79]. Религиозная принадлежность указывалась в титулах августейших особ: французский король титуловался «христианнейшим», испанский – «католическим величеством», английский – «защитником веры», австро-венгерский – «апостолическим», а московский царь – «православным». Сорок вторая статья Основных законов Российской империи определяла вероисповедальный принцип монархов: «Император, яко Христианский Государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель Правоверия и всякого в Церкви Святой благочестия». Таким образом, неправославный император был бы попросту незаконен. По народным представлениям, «Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится»; «Нельзя земле без Царя стоять»; «Без Царя земля – вдова»; «Государь бать-ко, земля – матка». Исходя из представления о невозможности православным обходиться без царя, после расстрела в 1918 году императорской семьи, крестьяне Костромской губернии выдвигают нового царя из собственной среды.

Согласно толкованию византийского права, император совмещал в себе все прерогативы епископов, на основании чего его церковные распоряжения имели каноническую силу. Уже Константин Великий разъяснял священнослужителям свой статус: «Вы, епископы, – заведующие внутренними делами общества верующих, я – поставленный Богом епископ вне его». Император Лев Иконоборец подчеркивал папе Григорию II, что выступает одновременно и священником, и светским владыкой[80]. В праздничные и воскресные дни василевс восседал на левой стороне трона, оставляя место справа Христу, присутствие которого символизировал положенный на сидение крест. Ритуал миропомазания при коронации монархов также указывает на их священнический сан. Российский император входил в алтарь особыми царскими вратами и причащался перед святым престолом наряду с прочими священнослужителями. А. С. Пушкин поведал забавный анекдот о том, как вошедший в алтарь Е. И. Пугачев сел на церковный престол, полагая, что он и есть престол царский[81]. Мистический статус царской власти отражали народные пословицы: «Бог батько, государь дядько»; «Царь от Бога пристав»; «Правда Божья, и суд царев»; «Одному Богу государь ответ держит»; «За царское согрешенье Бог всю землю казнит, за угодность – милует»; «Коли царь Бога знает, Бог и царя, и народ знает»; «Народ согрешит – царь умолит». Прав был, по существу, Наполеон, сказавший Александру I: «Вы сами у себя поп»[82]. Почитанию царского чина отводилось одно из ведущих мест в православной богослужебной практике. По рассказу Н. Черняева, одна итальянка, посетившая в шестидесятые годы девятнадцатого века обедню в русской церкви, вынесла характерное резюме: «Я ничего не поняла. Мне казалось, что все время молилась о царе». А. И. Герцен ссылался на другой эпизод, свидетельствующий о царистском характере православного культа. Когда Николай I задал московскому митрополиту Филарету вопрос о резервах для сокращения длительности литургии, иерарх отвечал о возможности такого шага, «если сократить число молений о Вашем Величестве и о Царствующем доме»[83].

В народном же сознании царь, вопреки всему христианскому богословию, выступал даже не помазанником Божьим, а непосредственно земным божеством. «Светит одно солнце на небе, а царь русский на земле» – гласила пословица. Почитание царя Богом имело столь широкое распространение, что Александр I в одном из своих указов налагал запрет на подобное обращение к себе в приветственных речах духовенства[84]. В свое время удивление европейских колонизаторов вызывало то обстоятельство, что и «великий инка», и китайский богдыхан считали всех прочих правителей мира своими вассалами. Но о том же заявляла «Голубиная книга», провозглашавшая Белого Царя над царями царем. Удивительно, как критики Петра I прошли мимо строк его «Духовного Регламента», в которых царь прямо именовался «Христом Господним»[85]. Христом именовались русские государи в словах молитвы в день священного коронования. Широкое распространение в России имели иконы, изображавшие Христа с лицом здравствующего императора. Портреты действующих императоров имели обыкновение помещать наряду с иконами святых в красном углу крестьянских изб. И после безуспешной попытки Александра I пресечь традицию теократического восприятия фигуры царя рекрутский набор при Николае I проводился под девизом службы во исполнение святой воли «земного бога»[86].

Смысл царской власти в православии раскрывался через учение о теофании[87]. Еще в IV веке христианами гностического направления образ монарха отождествлялся с первоангелом – эоном, вечным первосвященником уровня Моисея. Ряд иудейско-христианских толкователей отождествляли его с небесным ангельским прототипом вечного священника Мелхиседека[88]. На эллинской почве, удобренной многочисленными легендами о божественном нисхождении в мир, ангел трансформируется в божество. Согласно интерпретации Т. Гэстера: «Царь – это Бог в настоящем моменте, но не в его протяженности»[89]. В фигуре царя объединялись две встречных мифологических идеи – обожествление человеческой и очеловечение божественной природы. Когда грань между двумя началами царской власти стиралась, происходили политические катаклизмы. В. Г. Короленко рассказывал, как один из сектантов противопоставлял русского Великого Государя и царя Польского, князя Финляндского, полагая, что первый стоит в православной вере, а второй пребывает в беззаконии. Еще в Древнем Египте ритуалом разделения божественной и человеческой природы власти фараона являлось его поклонение самому себе (т. е. фараон-человек поклонялся фараону-богу)[90]. Царский и императорский титул российского государя указывал на различные его ипостаси, соответственно, жреческий и воинский уровни. В народном сознании царь и император разделялись между собой. «У нас, мужиков, Царь, а у солдат Император», – говорили русские крестьяне. В народном гимне пелась слава православному царю, но не императору. При множестве народных пословиц о царях, пословицы об императорах у русского народа не существовали. Недовольство монархической общественности вызывало отсутствие в полном титуловании русских государей звания царь Всероссийский (в титуле присутствовали лишь царь Казанский, Астраханский, Польский, Херсонеса Таврического и Грузинский), тогда как правитель Московской Руси величался Царем Великия, Малыя и Белыя России[91]. Для раскрытия политических воззрений русских императоров показательно отрицательное отношение к царскому титулу Александра II и благосклонное Александра III.

Кроме сакрализации посредством обращения к мифологическому прошлому, освящение образа царя имело смысл в футурологической перспективе. Царь являлся антиподом князя мира сего. Обращает внимание, что дьявол носил княжеский, но не царский титул. Царем будет провозглашен узурпатор божественного престола – Антихрист. Православная империя являлась последним препятствием наступления антихристовых времен. В католической традиции восприятие власти было лишено такого содержания. Истоки различия заключались в том, что предание об установлении предапокалиптического тысячелетнего христианского царства католики переносили в будущее, а православные – в прошлое. Последние понимали под ним тысячелетнюю эпоху существования Византийской империи – от разрушения Рима вандалами в 455 г. до взятия Константинополя турками в 1453 г. Если для католиков приход Антихриста представлял отдаленную перспективу, которой еще должен предшествовать христианский мировой порядок, то для православных он «близ есть при дверех»[92].

Несмотря на то, что под самодержавной властью понималась независимость царя от чьего бы то ни было волеизъявления (русские цари презирали западных монархов за разделение ими властных полномочий с представительными органами), его правление ограничивалось религиозной традицией. Византийское право предписывало царю целый спектр поведенческих стереотипов. Запрещались любые политические предприятия, противоречащие правилам церкви. Светские законы, расходившиеся с церковными канонами, объявлялись недействительными. Как царь символически связывал божественную и человеческую природу, византийское право соединяло в единой системе законы и мысли // Армагеддон: актуальные проблемы истории, философии, канон. Для иллюстрации тезиса о нравственной ограниченности власти византийского императора Л. А. Тихомиров ссылался на историю правления императора Маврикия. Василевс не предоставил вовремя подкреплений одной из наиболее своевольных частей своей армии, попавшей вследствие того в плен, а затем долго торговался о выкупе пленных, пока тех неприятели не перерезали. Казалось бы, в политической истории известны и более греховные поступки, но страх кары Божией предопределил аномальное с точки зрения современных государственных деятелей поведение. «И вот, – повествует Л. А. Тихомиров, – начинается эпизод, которому нет примеров в истории. Маврикий пишет ко всем патриархам, епископам, святым пустынниками, и всех просит, чтобы они молились Богу о том, чтоб Он покарал его, императора, в здешней жизни, а не в будущей. Наступает зрелище невиданное и неслыханное. Вся церковь торжественно молится о наказании благочестивейшего императора достаточно сильно для искупления его греха. И вот, наконец, отдаленные восточные пустынники извещают императора, что молитва церкви услышана. Один отшельник имел видение об этом. «Господь, – извещали монахи, – принимает твою покаянную епитимью. Он допускает тебя и твою семью к вечному блаженству, но в этом мире ты потеряешь царство со скорбью и позором». Император, получив уведомление, воздал благодарение Богу и стал ждать наказания. Ждать не пришлось долго. В войсках вспыхнуло нелепейшее возмущение Фоки, ничтожнейшего по чину и негодяя по жизни. Император был схвачен со всей семьей… Да он – один из лучших полководцев армии – даже и не защищался… Кровожадный Фока приказал немедленно обезглавить всю царскую семью. По избытку жестокости все дети, семь человек, были казнены на глазах у отца. Маврикий видел, как слетали одна за другой головы сыновей его и только повторял за каждым ударом топора: «Праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои»… Последней слетела голова самого Маврикия…»[93].

Другой византийский император, Михаил Палеолог, национальный герой, освободитель Константинополя, не мог быть даже похоронен сыном, поскольку патриарх Арсений отлучил его от церкви за ослепление предшественника на престоле – василевса Ласкариса. Незаконное же отстранение иериарха привело к расколу арсенитов, не признававших патриаршее достоинство священнослужителей, поставленных на место низложенного патриарха[94]. Ограничение власти императора религиозными нормами, а не политической волей иных субъектов В. С. Соловьев определял как «диктатуру совести». В России также канонизировались царские обличители – митрополиты Филипп (Колычев) и Арсений (Мациевич)[95].

Согласно монгольской правовой традиции, оказавшей наряду с византийской существенное влияние на формирование русского политического сознания: «Все мог сделать хан, только не мог отменить Ясы Чингисхана», при возведении в сан его сажали на войлок и говорили, что в случае хорошего управления он будет счастлив, а при дурном – у него не будет и войлока[96].

Даже Иван IV совершенно не в деспотическом смысле понимал собственную власть. В ответе А. Курбскому он пояснял, что Русская земля управляется, во-первых, Божественным промыслом, во-вторых, представительством Богородицы, в-третьих, покровительством национальных святых, в-четвертых, традицией предков, и только в-пятых – великими государями. Царь не мог изменить традицию, почитаемую выше политической власти. Именно она освящала его самодержавный статус. Поэтому царь не вмешивался в компетенцию традиционных институтов, каковой, к примеру, являлась крестьянская община[97].

Ритуалом, возводящим царя к жреческому уровню, являлось приближение к престолу фигуры пророка. Образ предсказателя – мага выполнял иную мифологическую функцию, чем жрец (патриарх в русском варианте). Трудно отыскать российского монарха, не обращавшегося к услугам ясновидцев или астрологов. Пророческие функции при Иване IV выполняли Василий Блаженный и Бомелий, при Алексее Михайловиче – Симеон Полоцкий, при Федоре Алексеевиче – Артамон Матвеев, при Софье – Сильвестр Медведев, при Петре I – Брюс, при Александре I – Авель, Никита Федоров и баронесса Крюдингер, при Николае I – Иван Корейша и гадалка Марфуша, при Александре III – Серафим Саровский, при Николае II – Филипп Вашод, Папюс, Распутин и др. Пара «царь – мудрец» в советской политической мифологии обнаруживается в связи фигур Ленина и Горького. Важную роль в сакрализации образа Сталина как национального монарха, наследника православных царей сыграли пророчества во время Войны митрополита Ливанских гор Илии[98].

Сакральные функции царицы

Важное предназначение в политической мифологии отводилось фигуре царицы. Колониальный характер Римской империи восходил к образу волчицы – мачехи, вскормившей мифических основателей вечного города.

Иными знаковыми чертами наделялась христианская царица, являвшаяся земным подобием Царицы Небесной – Богородицы. С ней символически совмещались образы языческой Родины-матери (сакрализованной Земли) и христианской церкви (невесты Христовой). Преломлением в народном сознании первой символической традиции являлось провозглашение царя отцом, а земли – матерью. Второй из подходов сформулировал еще во II веке святой Киприан Карфагенский: «Кому Церковь не мать, тому Бог не отец».

В концепции христианского домостроительства это оценивалось как женская узурпация прерогатив Отца. К тому же женщина, согласно православной традиции, не могла быть возведена в священнический сан, каковым являлось царское звание. Аргумент о невозможности женщины осуществлять царские религиозные обряды Нарышкины использовали в борьбе по низложению Софьи. Многие старообрядцы отказывались принимать присягу Екатерине II, заявляя, что пусть ей женщины и присягают.

Надо сказать, что жены русских царей не всегда соответствовали высокой планке народных представлений о царице, и через них падала тень на саму самодержавную власть. Образ Марины Мнишек, колдуньи и воровки, демонизировался в большей степени, чем фигуры самих самозванцев. Десакрализационную тенденцию восприятия царской власти отражал мифологический сюжет о неправедном браке. Распространялись слухи о католическом венчании Марины и Лжедмитрия I. Екатерина Скавронская, по православным представлениям, не могла стать супругой Петра I, так как доводилась крестной дочерью сыну последнего Алексею, а духовное родство почиталось даже выше природного. Факт пребывания императриц на русском престоле противоречил взгляду на царя как на икону Христову, образ и подобие Божье.

Лютеранское воспитание большинства русских императриц затрудняло их адекватное следование национальному политическому ритуалу. Попытка Александры Федоровны добиться соответствия образу православной царицы привело ее к псевдохристианскому культу, состоящему из эклектики магических суеверий. «Не забудь перед заседанием кабинета министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы. Его (Распутина. – Прим. авт.) гребнем», – советовала Александра Федоровна супругу[99]. Народ усмотрел в поведении императрицы лжеподобие образу православной царицы и вынес свой приговор: «немецкая шпионка». В имидже Н. К. Крупской как организатора пионерского движения, т. е. покровительницы детей, угадывались некоторые черты материнской символики царицы. Женским символическим соответствием «отцу народов» И. В. Сталину служил образ Родины-матери. Место Христовой невесты – церкви занимала новая женская сущность – партия. Одной из главных причин падения политического рейтинга М. С. Горбачева явилось выпадение из национального ритуала его супруги. Раиса Максимовна пыталась соответствовать чужеродному образу первой леди (земной проекции женского образа Свободы), но не русской царицы.

Престолонаследие – наследование Божественной харизмы

Весьма упрощенным является представление о наследственном принципе передачи власти в монархических системах. Пока еще недостаточно оценено влияние мистической практики выборов вождя – «потлач» – на формирование политической традиции архаических сообществ. Власть переходила к лицу, демонстрировавшему наиболее аномальные и иррациональные формы поведения (уничтожение имущества, половые неистовства, физическую бесноватость). Вождем не мог быть признан человек-прагматик, мыслящий установленными стереотипами, а лишь божественно одержимый, т. е. обладающий особой харизматикой. Большинство знаковых персон античности и средневековья, таких как Александр Македонский, Юлий Цезарь, Августин, Мухаммед, Жанна д’Арк, Христофор Колумб, слышали потусторонние голоса, воочию воспринимали сверхъестественные образы или вступали в иные спиритические контакты. Иудейские судьи назначались Господом, но не выбирались. Зороастрийцы утверждали, что царь получает особую, свыше данную санкцию правления, воплощенную в особой световой энергии – хварено[100]. В исихатской традиции, оказавшей существенное влияние на выработку политического сознания Московской Руси, энергия, возводящая в священнический, а соответственно, и царский сан, именовалась «фаворским светом». Высшая власть определялась не общественным соглашением, а божественным установлением, осуществляемым мистическим способом. Смысл же политического ритуала заключался в имитации передачи божественной харизмы. Для легитимизации передачи харизматического посвящения в Римской империи был изобретен механизм усыновления. Из всех преемников Августа только Коммод был рожден от отца-императора. Константин Великий пытался установить иной принцип наследования, дававший право на престол только «порфирородным», т. е. рожденным в особой порфирной комнате дворца, но его мало придерживались. Непрекращающиеся дворцовые перевороты в Константинополе являлись оборотной стороной идеи о харизматическом наследовании (кровные преемники могли не наследовать харизмы «сверхчеловека»). В монархической Византии из ста девяти царствовавших императоров было убито семьдесят четыре[101]. На монгольском курултае 1206 года Темуджин также не избирался, а был провозглашен. Чингисхан, обосновывая свои полномочия, ссылался на небесную харизму: «Вечно Синее Небо повелело мне править народами… Моими устами говорит Вечно Синее Небо. В девятиножное белое знамя вселяется гений-хранитель рода Чингиса, это знамя будет оберегать войска, водить их к победам… Чингис царствует «Силою Вечного Неба»[102].

И Петр Великий, и Екатерина Великая стали правителями России в силу харизмы, а не происхождения. Петр взошел на трон отнюдь не на основе первородства, принадлежавшего его сводному брату Ивану. Ветхозаветная легенда о переходе первородства от Исава к Иакову служила обоснованием корректировки наследования престола по принципу харизмы. Тем более никаких кровнородственных оснований не имелось для восшествия на престол Екатерины II. Но она обладала Божественной харизмой, отсутствовавшей у ее супруга Петра III. Вообще, эпоха дворцовых переворотов в России в политическом смысле восходила к харизматической традиции наследования. К концу XVIII века она уже давно профанизировалась, а потому была упразднена «указом о престолонаследии» Павла I. Следствием десакрализованного юридическими нормами нового принципа наследования явилось восшествие на престол совершенно лишенного царской харизмы Николая II, приведшего империю к гибели (а была еще и перспектива стать императором физическому инвалиду Алексею Николаевичу).

Царская харизма не пресекается. Она наследуется по принципу единой цепи[103]. Трансформацию представления о том, что правящий монарх является очередной реинкарнацией прародителя народа, выражали европейские политические формулы: «Король никогда не умирает» или «Король умер, да здравствует Король!»[104] К той же традиции политического восприятия восходит православная формула: «Царь – это Христос сегодня».

Лжецарь

Несоответствие национальному ритуалу вело не к отрицанию монархической власти, а к конструированию образа лжецаря. Таким отступлением, например, являлось петровское брадобритие, разрушающее восприятие царя как земного образа Христа. Надо сказать, что Петр, вопреки современному художественному стереотипу, долгое время не решался остригать бороду[105]. Другим разрывом с национальной политической традицией стал перенос резиденции царя в Петербург, лишавший тем самым столицы статуса «третьего Рима». Не случайно, что определение Петра I в качестве Антихриста имело в России повсеместный характер. Но поскольку Антихристом не мог явиться православный царь, родилась легенда о его подмене не то при рождении, не то при заграничном путешествии неким немцем. Ряд радикальных старообрядческих общин связывали с чередой реинкарнации Антихриста всех последующих императоров из династии Романовых[106]. Увлечение тех западными политическими теориями (а фамилия Романовы, т. е. римские, служило для народа указанием на их латинское еретичество) лишь усиливало тенденцию десакрализации царской власти. Достоверно известно, что Павел I, Александр I, Александр II и Николай II имели масонское посвящение, противоположное посвящению православному. Хотя русские масоны, за исключением лож Великого Востока Франции, являлись преимущественно монархистами, но они обосновывали монархическую власть посредством пантеистической, а не христианской философии[107]. Татуировка зеленого дракона на плече Николая II и спиритические сеансы вызова им духа Александра III не соответствуют конструируемому ныне образу православного царя, мученика за веру. В постромановские времена антихристами провозглашались разрушители традиции – Керенский и Горбачев.

Поскольку царская харизма не прерывается, антиподом лжемессии, согласно православному сознанию, должен являться истинный, скрытый до урочного часа царь. Не было ни одной персоны на русском царском престоле, именем которой не прикрывались бы самозванцы, выдававшие себя либо за самого государя, либо за его отпрысков[108]. Самозванческую лихорадку Смутного времени удалось остановить только посредством канонизации Димитрия (хотя при жизни отрок задатков святого не обнаруживал). Малоизвестно, к примеру, что среди закавказских христиан был распространен миф о чудесном спасении царя-освободителя Александра II при покушении 1 марта 1881 года. Грузинские и армянские крестьяне открывали трапезу с тоста за здоровье императорского величества Александра Николаевича, будто бы он оставался среди живых[109]. А. Безансон в «Убиенном царевиче» выводил русскую мифологию самозванства из традиции средиземноморского земледельческого культа страдающего и воскресающего Бога[110].

Демонизация есть противоположный полюс сакрализации. Разоблаченные самозванцы и царские противостоятели наделялись в народном сознании демоническими чертами, как маг, получивший власть посредством колдовских чар. Колдуном, обреченным в силу церковного проклятия на бессмертие и вечные муки, преподносился Стенька Разин. Сатанинская харизма также наследовалась, а потому в народе полагали, что Емельян Пугачев и есть Стенька Разин[111]. Демонизация сталинского противостояния Троцкого в советской политической мифологии происходила через совмещение его образа с фигурой Иуды (Иудушка Троцкий).

Царистский культ в России

Длительное сохранение традиции сакрализации власти в России было обусловлено царистскими воззрениями народа. Хронологически неточно считать, что Александр I отказался он реформаторских идей, столкнувшись с дворянской оппозицией. К разработке конституционных проектов он обращался и после записки Н. М. Карамзина от 1811 года. Переломом же для его мировоззрения послужило путешествие по России в 1817 году, во время которого крестьяне бросались под карету царя, полагая за честь быть раздавленными земным Богом[112].

Поднять народ на антицарские выступления возможно было лишь посредством откровенной лжи о поддержке царем этого движения. На такую ложь, как известно, пошли декабристы, возбуждая солдат к восстанию сообщением о заточении императора Константина в крепость и поясняя, что Конституция есть жена Константина[113]. Одной из народнических групп был составлен подложный текст царского манифеста об освобождении крестьян, дарующий тем землю безвозмездно. Л. Д. Троцкий свидетельствовал, что большевики не смогли бы удержать власть, подними белые на щит лозунг «Кулацкого царя». Но белые, т. е. монархисты, на практике не соответствовали белой идее.

Впрочем, сакрализация образа русского царя проводилась не только в православной традиции народов, населявших империю[114]. Для Востока белый царь сам выступал олицетворением сакральности, мистического полюса. Понятие цаган-хан (белый царь) входило в титул богдыханов. В восприятии народов Центральной Азии власть русского царя легимитизировалась в качестве наследника харизмы Чингисхана. Потомок ханов киргизской орды Чокан Валиханов разъяснял поэту А. Н. Майкову свое понимание философии истории следующим образом: «Всемогущий Бог даровал мировое владычество моему предку Чингисхану; за грехи оно отнято у его потомства и передано Белому Царю. Вот вам моя философия истории»[115]. Даже для мусульманских подданных русский царь являлся сакрализуемой на собственный манер фигурой – Ак-падишахом (паччахом у ингушей)[116]. Воплощением Белой Тары, одного из величайших бодхисатв, почитали русского царя ламаисты. Если традиционалисты Запада провозглашали свет с Востока, то на самом Востоке верили в световую энергию с Севера (каковым для них выступала Россия). Оттуда должен прийти новый мессия, пятый будда, – Майтрейя[117].

А. Безансон пытался выявить истоки царистских воззрений русского народа на основе психоанализа, в частности, дешифровки Эдипова комплекса. На Западе разрешением психоаналитического противостояния сына с отцом стало формирование сверхчеловека – протестанта, преобразователя общества и экономики. В России же комплекс вины перед отцом вылился в культ страдания. Осознание греха отцеубийства, т. е. умертвление царя, трансформировалось в возмездие репрессий и преклонения перед новым образом восставшего отца[118].

Пребывая у руля управления государством, Сталин, по-видимому, осознал царистские умонастроения русского народа и стал пытаться соответствовать ему на уровне национального ритуала. Преображение Кобы, т. е. отцеубийцы, в «отца нации» весьма показательно. Из материалов переписи 1937 года следовало, что более половины граждан СССР оставались верующими, а следовательно, должны были смотреть на власть через призму религии. Царистский культ Сталина отражал религиозный характер политического сознания народа. Эпитеты «великий учитель», «генералиссимус», «отец народов» выражали все основные аспекты традиционной политической мифологии. XX съезд явился приговором не только для Сталина, но и всей Советской империи.

Чиновники-оборотни

В русской общественной рефлексии сложилось парадоксальное своей двойственностью отношение к государству. С одной стороны, государственность воспринималась как высший смысл бытия. Без государства не работала и не считалась легитимной ни одна институция. Но, вместе с тем, нигде так радикально не отрекались от государства как в России. Чиновник оказывался не просто бюрократом, но врагом онтологическим, человеком, продавшим душу дьяволу, а то и самим чертом.

Показательно в этом отношении проведение сравнительного анализа представления образа дьявола в литературе разных культурных общностей. В европейской литературе дьявол принимал зачастую образ священника. Тема священника-оборотня являлась важнейшей компонентой в нарративе Реформации. Для католической общности священник-оборотень был частью семантики карнавала: инверсия сакрального в инфернальное. В литературе американской, а далее – в традициях Голливуда был найден новый образ – дьявол, воплощающийся в бизнесмена. Успешность в деле оказывалась связываема с использованием инфернальной силы. Такое истолкование представляло собой вызов кальвинистской системе представлений, сообразно с которой денежный успех являлся свидетельством богоизбранности, и также объяснимо логикой формирования контркультуры.

В русской литературе дьявол мог оказаться чиновником и иметь даже конкретное место службы. Чиновник-оборотень носит мундир и получает жалованье. Праведное государство подменяется Антихристовой империей.

О сути произошедшей подмены государственности в Российской империи рассуждал В. М. Острецов: «Петр оформил своей волей лишь то, что от него уже давно ждали верхи – боярство и канцелярщина, – он разрывает с Церковью и переносит всю полноту суверенитета на Левиафана Государство. Вследствие этого вся административно-канцелярская власть повисает в воздухе, становится беспочвенной, ибо ее законность, ее полномочия лежат только в Церкви и могут осуществляться только в согласии с Нею. Сам самодержец становится законным государем только через таинство помазания. Разрыв с Православием автоматически означал, что власть ставит себя в положение незаконной, тиранической, чужеземной. Так чиновник в сознании крестьянина и будет до самого крушения самодержавной России восприниматься как фигура враждебная, иноземная, как «немец»». …В этой новой системе мировоззрения появляется абстрактный, отвлеченный человек, лишенный всякой конкретной содержательности, некая «отрицательность всякого содержания», это и «иероглифы» масонских сочинений, и некий «человеческий фактор». Социальной основой такой идеологии стало чиновничество, в то время как чувственную сторону метафизики приняла интеллигенция, то есть те, кто усвоил кабба-ло-масонскую идеологию… Сам бюрократизм – начало, безусловно метафизическое, а чиновник – монист по убеждению… Все уравнять, сравнять и привести к единому «гиероглифу» египетской тьмы – цель бюрократических усилий. Единообразие дорого стоит. Оно неэкономно и только тормозит дело. Закабаление народа, всего, всех сословий на основах полицейской «опеки», с дикими понуканиями, требовало и создания корпуса безразличных к нуждам народа чиновников»[119]. Царство заменила бюрократическая секулярная империя, вместо государства-катехона утвердилось государство циркуляров.

От теократии к абсолютизму:

идеологические тренды

Властный дискурс императорской России был задан дрейфом от модели теократической государственности к модели абсолютизма по западноевропейскому образцу. Подражание Западу приводило шаг за шагом к подмене цивилизационных оснований российского государства и к его кризису. Еще в семнадцатом столетии в кругах московской элиты распространяется полонофильство, подразумевающее политическое преобразование России по аналогии Речи Посполитой с соответствующими вольностями для аристократии. Петр I, отвергнув эту перспективу, которую можно условно назвать латинской, двинулся в направлении западничества. Формируется перенесенный из европейской мысли концепт государства «общего блага». Он задавал в противоречие с прежней теократической традицией легитимизацию власти не сверху вниз от Бога, а снизу вверх – от общества. Концепт государства «общего блага» был дополнен теорией «регулярного государства». В противоположность прежней традиции приоритетности благодати перед законом внедряется установка всеобщей бюрократической регламентации.

Репрезентационный миф русских царей с Петра I был построен на их уподоблении римским языческим богам. Безусловно, это была аллегория, но вносимый ею диссонанс в христианскую сакрализацию власти очевиден. Разрывом с традицией теократизма являлась светская коронация супруги Петра Екатерины. Император сам ей возложил на голову царский венец. Это была вторая в истории России коронация женщины, тогда как первой короновалась Марина Мнишек. Екатерина II будет репрезентоваться как Русская Минерва, а вовсе не как царица с христианскими апелляциями женских добродетелей[120].

Серьезный удар по модели симфонии властей – базовой опоре прежней системы государственности – был нанесен упразднением патриаршества и переходом к синодальной системе управления Церковью. Феофан Прокопович в «Духовном регламенте» проводил мысль, что управлять Церковью имеет право сам император, а потому Синод каноничен. Но во главе Синода была поставлена светская фигура – обер-прокурор, что уже точно не имело под собой канонических оснований. Синодальное управление, по оценке многих исследователей, списывалось Петром с протестантской системы управления религиозными общинами. Церковь переставала в новом понимании быть «телом Христовым» и становилось не более чем собранием верующих[121].

При преемниках Петра вновь актуализируется проект «шляхетской монархии». Он едва не привел к успеху в 1730 году при принуждении Анны Иоанновны к подписанию Кондиций. Идеи шляхетского аристократического правления также вступали в очевидное противоречие с моделью православного монархизма.

Следующим вслед за учреждением Синода логическим шагом в демонтаже прежней симфонической модели явилась секуляризационная реформа. Затеянная Петром III, она была проведена в 1764 году Екатериной II. Митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич) предал анафеме обидчиков монастырей, т. е., по существу, государственную власть, за что был лишен сана, а потом и расстрижен из монашества[122].

С разрешения дворянам не служить подрывается прежняя система всеобщности государственного тягла. Всесословное крепостное право трансформируется в аналогию западноевропейского феодального сеньоража.

Взятая на вооружение Екатериной II просветительская идеология была сущностно несовместима не только с православной монархией, но и с православием как таковым. Аксиология Просвещения вступала в жесткое противоречие с христианской аксиологией, что ярко продемонстрировала Великая Французская Революция. Просвещенный абсолютизм с опорой на теорию Шарля Монтескье, считавшегося основоположником политического либерализма, хотя и предполагал сохранение монаршей власти, но вел к ее упразднению или конституционному ограничению в силу самой логики развития либеральной идеологии. Миром, сообразно со взглядами Монтескье и других энциклопедистов, управляет не Божий промысел, а объективные моральные установления общества[123].

В общественное сознание в рамках идеологии Просвещения внедряется и концепт разделения властей. Он базировался на идее общественного договора, создающего механизмы контроля ветвей власти друг за другом. С православной теорией симфонии властей этот концепт был несовместим.

Еще одна просветительская новелла – теория «естественного права» – также приводила к инверсии всей основанной на религиозной традиции системы правосознания. Идея прав по рождению опиралась на распространение пантеистических воззрений в просветительской среде и диссонировала с традиционными христианскими взглядами о происхождении человека и его грехопадении.

Широко распространившаяся в элитарных кругах русского общества масонская философия также задавала как минимум иную систему мировоззренческих координат, чем православие. Христианская идея вочеловечения Бога и масонский проект строительства универсального Храма, при всех вариациях систем масонства, имели совершенно различные политические проекции. Максимум популярности русской масонерии приходится на конец XVII – начало XIX веков, что было сопряжено с замыслом посадить на российский престол своего масонского правителя. Первоначально этот замысел связывался с Павлом Петровичем, посвященным в одну из лож российских «вольных каменщиков»[124].

Распространившиеся с начала XIX века идеи конституционализма, преобразования самодержавия в конституционную монархию уже были не внутренним логическим противоречием с позиционированием России в качестве православной монархии, но прямым разрывом с идеологией христианского монархизма. Император Александр I сам одно время увлекался конституционалистскими идеями, отойдя от них лишь на поздней фазе своего царствования[125].

Безусловно, Николай I стремился изменить вектор происходящей в направлении дехристианизации государственной системы трансформации. Но и его позиционирование как символа нации, а уже не помазанника Божьего встраивалось в указанный тренд.

При Александре II фактически произошел переход властного дискурса на платформу секулярного государства. Складывается фактически, несмотря на сохраненную царскую титуляцию, крайне неустойчивая модель либеральной монархии. Берутся на вооружение получившие последующее развитие концепты правового государства и гражданского общества.

Контрреформы Александра III были прежде всего реакцией идеологической на либеральную инверсию. Однако вместо возвращения на религиозную христианскую платформу происходил определенный дрейф в направлении русского национализма и почвенничества. Национальное оказывалось первичным, а религиозное, духовное – вторичным. Это была оборотная сторона той же, что и в случае с либеральной теорией, модели секулярного общества.

Установление в 1905 году системы Думской монархии являлось фактически приговором для самодержавной модели государственности[126]. Вопрос после этого стоял только о сроках существования Российской империи. После манифеста 17 октября она просуществует менее 12 лет.

Осознание тренда имперского краха на уровне высшей власти привело к попыткам выдвижения обновленной идеологии самодержавия. Идеи христианского мессианизма глубоко переживались Павлом I. Им выдвигается проект восстановления единства церкви, но не католической платформе через унию, а на основе православия и мирового предводительства России.

Идеи обновления христианского имперостроительства найдут далее частичное отражение в концепции Александра I о Священном Союзе. «Самодержцем народа христианского» в акте об учреждении Священного Союза назывался Иисус Христос, что давало обоснование единству христиан перед возникающими современными угрозами. Императоры – российский, австрийский, прусский – понимались земными наместниками Самодержца Небесного[127].

При Николае I удалось даже сформулировать новую христианскую идеологию, выражаемую ценностной триадой «православие – самодержавие – народность». Она прямо оппонировала просветительской идеологии, выражаемой секуляристской триадой «свобода – равенство – братство».

О том, что Российская империя при Николае I все еще продолжала нести эсхатологический месседж, можно получить представление по Высочайшему Манифесту, подписанному императором 14 марта 1848 года. Манифест был ответом на захлестнувшие Европу революции, утверждение на Западе нового секулярного миропорядка.

«Божиею милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всенародно: После благословений долголетнего мира, запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России. Но да не будет так! По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших. Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!»[128] Россия, судя по царскому манифесту, позиционировалась как полюс сил, защитница традиций православной святости. На ценностном фундаменте противостояния глобальному злу выстраивалась модель имперской государственности. Эта модель соотносилась с православным учением о катехоне – державе, удерживающей мир от окончательного торжества в нем сил зла. Тогда многие в Европе считали, что реализация вызревшего еще в просветительской среде проекта построения секулярного мироустройства невозможна, пока существует на востоке православная империя.

Но все эти попытки к смене тренда не привели. Развертка модельных трансформаций империи Романовых выражалась в последовательной секуляризации и, соответственно, в десакрализации царской власти, движении к демонтажу самой монархической государственности. В трехсотлетнем политическом процессе можно зафиксировать пять сменяющих друг друга моделей государственно-властной организации: самодержавие (теократия) – абсолютизм – просвещенная монархия – конституционная монархия – республика. Гибель монархии в этом смысле не была исключительно стечением обстоятельством, а определялась длительным, имеющим трендовую заданность процессом.

* * *

Таким образом, апокалипсическая парадигма исторически выступала основным базовым компонентом истории русской общественной мысли. Именно она явилась определяющей чертой цивилизационной идентичности России. С традициями эсхатологии и апокалиптики связан генезис основных качественных характеристик российской цивилизации.

Глава 3

Образы антихриста в фокусе российской истории

Дихотомия добра и зла

Европейский языческий пантеон божеств представлял собой этически нейтральную субстанцию. Ни Зевс, ни Один не выражали мировое зло или добро. Следствием такого восприятия являлась релятивистская концепция мироздания и плюралистическая множественность социально-политических структур Запада. Русская мифологическая картина мира, воспринявшая через скифо-протославянские племена зороастрийский дуализм Зенд-Авесты, представляла собой этически биполярную модель. Согласно историософии «Велесовой книги», если признавать ее подлинность, сакральной державе Богумира противостояло государство Дракона (империя Зохака)[129]. Факт существования абсолютного добра предполагал столь же однозначно определяемое вселенское зло. Русская историософия конспирологична: если есть служители Господа (добра) и истинная церковь, следовательно, существует воинство дьявола (зла) и «синагога Сатаны». Мифологическое мышление обусловило олицетворение мирового добра, воплощенного в образе Иисуса и персонификацию зла – в образе Антихриста, антитезе первому, «обезьяне Христа».

Он космический узурпатор и самозванец, имитирующий обликом и поступками Христа. Иконографическая традиция изображения Антихриста, представленная фресками Л. Синьо-релли в соборе итальянского города Орвиетто, с одной стороны, максимально приближает его визуальные черты к Христу, с другой – наделяет горделивым, неуверенным, лукавым выражение лица. Антихрист будет имитировать добродетели Христа и соблазнять ложным чудотворством. В царстве Антихриста «люди будут себялюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, непослушны родителям, неблагодарны, нечестивы, немилостивы, неверны слову, клеветники, невоздержанны, безжалостны, чужды любви к добру, предатели, наглы, напыщены, любящие наслаждение больше бога».

Знамения прихода Антихриста

Выделялись три категории знамений, связанные с Антихристом: предваряющие пришествие, совпадающие и последующие[130].

Предваряющие знамения. 1. Разорение и конец Римского монаршества. Связано со средневековой историософией последовательной смены пяти мировых царств. 2. Проповедь Евангелия во всем мире. Последние времена наступят, только когда евангельское учение будет известно каждому народу, обусловливая выбор между Христом и Антихристом. Появятся многочисленные лжепророки и лжечудотворцы. Один из них составит вместе с Дьяволом (змием) и Антихристом (зверем) лжетроицу.

Знамения, совпадающие с пришествием Антихриста. Его жизненный путь на основе библейских толкований был определен Августином Блаженным, Феодоритом Кирским, Григорием Великим и др. 1. Проповедь свидетелей первого пришествия Христа – Илии и Еноха. Предсказано, что они будут: 1) одеты во вретища; 2) пророчествовать 260 дней; 3) иметь власть закрыть небо, что не сойдет дождь на землю в дни их проповеди, обращать воды в кровь и всякую язвою поражать нечестивых; 4) побеждены и убиты Антихристом; 5) тела их пролежат в Иерусалиме непогребенными три с половиной дня; 6) после чего воскреснут и вознесутся; 7) при том произойдет великое землетрясение, которое разрушит десятую часть города. 2. Антихрист будет воспринят иудеями вместо истинного Мессии. Предполагалось, что Антихрист будет иудеем из колена Данова. Местом его рождения станет Вавилон, ибо именно туда по преданию ушло Даново колено. Антихристу суждено родиться, по разным толкованиям, либо от блудницы, принимаемой за девственницу (пародия на девственное зачатие Христа); либо от монахини, нарушившей обет; либо от кровосмесительной связи. 3. Ложные чудеса, творимые Антихристом, среди которых снисхождение огня с небес, речь звериного изображения, имитация воскрешения. 4. Антихрист не будет исповедовать Христа, а исповедующих обречет на мучения. От народа он будет требовать почитания себе в качестве истинного Бога. 5. Престол Антихриста будет в Иерусалиме, в восстановленном их храме Соломона. 6. Поклонникам своим Антихрист дает начертание на правой руке и челе. 7. Опознают Антихриста по имени, обозначенному звериным числом 666. 8. Царствие Антихриста продлится 42 месяца, по аналогии с продолжительностью проповеди Христа.

Знамения, последующие за пришествием Антихриста. Страшный суд и кончина мира. Антихрист будет воевать с тремя царствами: Египетским, Ливийским и Эфиопским и одолеет их. Вслед за тем и другие цари поклонятся ему. «Десять рогов, которые видел, есть десять царей, которые еще не получили царства, но примут власть со зверем и отдадут ее зверю». Истребление христиан будет осуществляться в войне Гоги и Магоги. Немногие стойкие в христианской вере укроются на Масличной горе (место Гефсиманского сада – последнего приюта Христа). Во время решающей битвы с небес ниспадет огонь и уничтожит Антихристово воинство. Сам Антихрист, спасаясь от Христа, поднимется на высокую гору и затем бросится вниз.

Число зверя

Эсхатологическое мировосприятие предопределяло преломление апокалипсического сюжета об Антихристе из разряда будущего в пределы настоящего. Антихрист являлся современной данностью для всех периодов развития русской мысли. Возникла наука гематрия, одной из главных специализаций которой явилось прочтение числа зверя. Гематрия (искаженное греч. геометрия) – каббалистическая методика дешифровки Библии посредством сложения букв того или иного слова. Термины, имеющие различный смысл, но обладающие равной суммой, считаются в каббалистике едино-сущностными. Поскольку на иврите «медный змей» обозначает равный числовой эквивалент (358) понятию Мессия, то последний служил его символическим прообразом. К каббалистике «медного змея» восходит популярное у оккультистов изображение змеи на Т-образном кресте. Наиболее популярными объектами гематристских расчетов служили имена Бога, главные молитвы иудаизма и библейские цитаты.

Числовое значение букв в иврите

В дальнейшем гематрия получила распространение и в грекоязычной христианской культуре.

Числовое значение букв в греческом алфавите

Популярностью гематрика пользовалась и в русской эсхатологической мысли.

Числовое значение букв в кириллице

Целое направление в мировой культуре составили гематрические толкования числа 666. Согласно Откровению Иоанна Богослова, верная дешифровка имени Антихриста служила залогом спасения. Местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский приводил следующие известные ему версии определения имени, дававшие в сумме 666:

1. ЛАТЕINOƩ (указание на римского папу);

2. ТЕITANƩ (Солнце);

3. ЛАМПЕТIƩ (пресветлый);

4. ONIKHTHƩ (победитель);

5. КАКОƩ ODHГОƩ (злой вождь);

6. МАОМЕТIƩ (мусульманский пророк Магомет);

7. АЛНОНƩ ВЛАВЕРОƩ (истинно вредящий);

8. АМNОƩ АΔIКОƩ (агнец неправедный);

9. АNТЕМОΔ (противник);

10. ΔΞОNЕIОƩ (саксончик);

11. ВЕNЕΔIКТОƩ (благословенный, так как по Андрею Кесарийскому Антихрист захочет благословенное имя Христа похитить)[131].

По иным толкованиям 666 символизирует не имя Антихриста, а время его пришествия или убиения. По третьему направлению толкований число 666 дешифровалось не в гематрическом, а в нумерологическом ракурсе. Если 7 – цифра мировой гармонии, то 6 – не достигающая гармоничного состояния: 7 (Мир) – 1 (Бог) + 6 (т. е. Мир без Бога). Три шестерки символизируют троякий грех Дьявола: 1) когда он на себя грехом вред навел (6); 2) когда первого человека грехом повредил (60); 3) когда через Антихриста всему миру будет вредить (600).

Одной из наиболее популярных в науке являлась версия Ф. Бенари (разделяемая впоследствии Ф. Энгельсом), что первым толкованием 666 было имя Нерона (Neron Caesar).[132] При латинском написании гематрическому прочтению как число зверя подвергались слова «E Latein Basilea» (латинская церковь) и «Ekklesia Italika» (итальянская община). Посредством различного рода гематрических манипуляций антихристово число обнаруживалось в именах: Латин (прародитель римлян), Магомет, Мартин Лютер, Наполеон Бонапарт, Сталин (если записать фамилию по-гречески с определенным артиклем) и др. Гибкость гематрическим толкованиям придавало правило «колель», согласно которому разница в одну единицу не является препятствием отождествления слов.

Системы летоисчисления

Календарные системы различных народов формировались, как правило, в соотнесении астрономических знаний с религиозными. Измерение времени в религиозной традиции выходило на проблематику «конца времен» (конца света). Существовали специальные теологические дисциплины, специализировавшиеся на расчете срока поступления и идентификации на основе знамений эсхатологического периода.

Известно, какое внимание в христианстве отводилось расчету пасхалия. Именно церковь инициировала календарные реформы. Проведенная в 1582 году папой Григорием XIII реформа вызвала богословское оппонирование со стороны восточных христиан. Они утверждали, что следствием григорианской реформы явились серьезные канонические нарушения, такие, как, например, запрет празднования православной Пасхи раньше или в один день с иудейской. Нарушение такого запрета, нарушающего всю логику экстраполяции евангельского предания, имело место в 1805, 1825, 1872, 1883, 1891, 1903, 1927, 1981 годах. Но дело не ограничилось исключительно возражениями о нарушении канона. В XIX веке сформировалось направление, указывающее на астрономические несовершенства григорианского календаря и предлагавшее проведение новой календарной реформы на основе юлианской традиции и старого александрийского пасхалия. Такая альтернативная модель была разработана профессором математики и небесной механики Белгородского университета Милутином Миланковичем. Еще в 1923 году Константинопольский патриархат ввел в употребление новоюлианский календарь. «Этот коллективный труд, по всей вероятности многих неизвестных авторов, – отзывался Е. А. Предтеченский о разработке календарной системы святыми отцами и церкви IV века – выполнен так, что до сих пор остается непревзойденным. Позднейшая римская пасхалия, принятая теперь западной церковью, является, по сравнению с александрийской, до такой степени тяжеловесного и неуклюжего, что напоминает лубочную картину рядом с художественным изображением того же предмета. При всем том эта страшно сложная и неуклюжая машина не достигает еще и предложенной цели»[133].

На религиозной платформе основываются, главным образом, различные системы летоисчисления. От римского аббата, уроженца Малой Скифии Дионисия Малого пошла традиция вести счет от Рождества Христова, произошедшего за 525 лет до установления соответствующей летоисчислительной практики. До этого исходной точкой отсчета считалось сотворение мира. При этом иудейская и христианская версии датировки сотворения различались почти за две тысячи лет. Существовали вариации «византийской», «болгарской», «древнерусской» эры. Версия летоисчисления от сотворения мира имела официальный характер до Петра I.

Доминировала в летоисчислении на Руси календарная система – Константинопольская эра, сообразно с которой мир был сотворен в 5508 году до Рождества Христова. Константинопольская эра носила также названия Византийской и Древнерусской. Но параллельно существовали Александрийская эра, ведущая отсчет лет с 5493 года до Рождества Христова; Антиохийская – с 5500 года до Р.Х., Старовизантийская – с 5504 года до Р. Х. Кроме того, использовались Девятиричная, Десятиричная и Одиннадцатиричная эры, датировавшие сотворение мира, соответственно, 5509, 5510 и 5511 годами до Р.Х.

Одновременное применение различных систем летоисчисления поддерживало эсхатологическое напряжение. Одна и та же роковая дата могла ожидаться сообразно с разными эрами в достаточно длительной перспективе.

Средневековое мировосприятие являлось мировосприятием эсхатологическим. Происходящие текущие события в мире воспринимались через призму апокалиптики. Любое явление и любой прецедент должны были подтверждать апокалипсические пророчества. Тем более это относилось к событиям реально значимых масштабов.

Эсхатология и крещение Руси

В раннехристианской патристике, канонизированной в русском православии, под Антихристом подразумевали императоров – Нерона, Максимилиана, Диоклетиана, Юлиана Отступника, а также еретиков – Ария, Нестория, Савелия, Македония, Аполлинария и др.[134] Уже в «Повести временных лет» присутствует упоминание о двух волхвах, верующих в Антихриста[135]. Исследователи, писавшие о крещении Руси Владимиром, обходили вниманием то обстоятельство, что совершено оно было за 12 лет (сакральное число в мифологическом эзотеризме) до 1000 года, т. е. времени, предсказанном хилиастическими пророчествами. В связи с сошествием Бога в мир, архангел Михаил заковал дьявола в цепи, пленение которого продлится 1000 лет. По прошествии этого периода цепи спадут, и явится

Антихрист, зачатый блудницей, выдававшей себя за непорочную деву, от брака с Сатаной в образе суккуба[136]. Многие атрибуты Антихриста, как инкарнации Каина, были экстраполированы на фигуру Святополка Окаянного, для чего, по-видимому, фальсифицировался его реальный исторический облик. Исследователями было обращено внимание, что нарратив княжения Святополка являлся переложением библейских свидетельств о Каине и пророчеств об Антихристе[137]. На Западе неоправдавшиеся хилиастические ожидания вылились в католическую экспансию крестоносцев. Религиозная мотивация крестовых походов заключалась в сотворчестве пришествию Господа, освобождению святых мест («божественной шекины») от неверных, преграждающих доступ животворящего света («эона») к общине детей Божьих. Крестовый поход бедноты, шедших против армии мусульман, вооружившись лишь хоругвями и иконами, или детский крестовый поход, как шествие безгрешного, ангелоподобного воинства, предопределялись эсхатологической экзальтацией апокалипсического времени[138].

Историософия и политическая теория

митрополита Илариона

Основополагающие положения, сформировавшие впоследствии матрицу того, что будет определено как «русская идея», ярко раскрываются в одном из исторически первых произведений русской словесности – «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона[139]. «Слово» являлось первым дошедшим до нас литературным произведением, в котором использовались самоопределения «русская земля» и «русский народ». Об идейном содержании сочинения митрополита Илариона становится в значительной степени ясно, если воспроизвести полное его название: Иларион противопоставляет закону благодать, что соотносилось с пафосом Нагорной проповеди Христа, изобличавшего законников – книжников и фарисеев. Закон сам по себе, следование ритуалам и соблюдение норм не спасает, как не спас ветхозаветных евреев. Спасает не закон, а любовь, следование не букве закона, а духу Евангелия. Скепсис в отношении любой нормативности будет и в дальнейшем отличать русскую общественную мысль и русский национальный менталитет. Для западноевропейских народов следование норме (равно Закону) будет иметь гораздо большее значение, что позволит противопоставлять русским инструктивистов немцев.

Другое важнейшее положение «Слова» – жесткое оппонирование теориям богоизбранности. В качестве назидания рассматривается судьба еврейского народа, бывшего богоизбранным, но утратившего благодать Божью. Новый Завет, в отличие от Ветхого, был обращен ко всему человечеству. Крещением Господь спасает все народы, а не общность избранных. Более того, язычники, в отличие от иудеев, знавших Бога, но утративших благодать, оказались в результате пришествия ближе к спасению. Отрицание избранничества представляло собой одну из развилок в генезисе христианства (выражающейся понятием «паулизм», от апостола Петра). Русь изначально пошла по паулинистскому направлению, отвергая принцип избранничества, как средневековую форму легитимизации элитаризма. Запад предпочел направление петронизма, связываемое с апостолом Петром, как перетолкование ветхозаветного избранничества от его этнической трактовки к пониманию в качестве общины верующих.

Идеи Илариона о преимуществе языческих народов перед иудейским народом будет развивать и второй русский митрополит киевской митрополии – Климент Смолятич. Уверовавшие в Христа бывшие были облагодетельствованы «истиной», тогда как отвернувшиеся от Бога иудеи утратили благодать избранного народа.

Уже у Илариона присутствуют элементы той доктрины, которая по прошествии веков кристаллизуется в виде учения о Третьем Риме. Логика рассуждения митрополита состояла в утверждении приоритетности нового перед старым в истории на том основании, что Новый Завет приоритетен перед Ветхим Заветом. Ранее в традиционных культурах утверждалось безусловное предпочтение старому (конфуцианское: «лучшее новое – это старое»). «Слово» подводило к мысли, что как Новый Завет стоит выше Ветхого Завета, так и Русь, как более молодая христианская общность, оказывается выше дряхлеющей Византии. По-видимому, учение Илариона разделялось Ярославом Мудрым, позиционирующим Киев в качестве нового Царьграда. Возведенные на Руси Софийские соборы (в Киеве, Новгороде и Полоцке) как русский вариант Собора святой Софии в Константинополе прямо указывали на развиваемую идею о переносе сакрального центра христианского мира.

Впоследствии Андрей Боголюбский применит то же обоснование для утверждения приоритетности более молодого Владимира перед утрачивающим свою легитимность Киевом. Построенные им владимирские золотые ворота использовались в рамках спора между старым и новым центром христианского мира, имея в виду золотые ворота киевские, равно как те, в свою очередь, золотые ворота константинопольские. По преданию через золотые ворота въедет Христос во время своего второго пришествия в Новый Иерусалим. Вопрос о сакральном центре мирового царства являлся одним из ключевых в развитии средневековой общественно-политической мысли, выступая как специфическая форма геополитической борьбы и утверждения прав на государственный суверенитет.

«Повесть временных лет»

как источник политической мысли

«Повесть временных лет» не являлась хронографом, сугубо воплощавшим хронологическую событийную канву, а представляла собой историософское произведение. История Руси помещалась создателем в общий контекст мировой истории, выводимой из разделения земель между сыновьями Ноя. Ставя вопрос, откуда есть пошла Русская земля, Нестор отвечает на него, обращаясь к библейской праистории и замыслу Божьему. Ряд сюжетов «Повести» представляли собой не просто реконструкцию того, как было, а подтверждение библейских текстов. История и нужна была для того, чтобы подтвердить пророчества и смысловые положения религии. Историческая достоверность повествования являлась в отношении к этой задаче требованием подчиненным[140].

Ход истории представлялся в «Повести» в провидиционалистском ракурсе. Социальные бедствия, такие как нашествие половцев, летописец объясняет гневом Бога за грехи князей и народа.

Основная политическая интенция «Повести» – политическое единство русских земель, актуализируемая фиксируемым летописцем началом периода раздробленности и междоусобиц. Единство русских земель понимается, правда, в соответствии со временем как единство представителей княжеского рода. Те из князей, кто оказывается повинен во внутрисемейной княжеской распре, подвергаются осуждению настолько, насколько мог монах осудить князя.

Как и многие другие источники средневекового происхождения, «Повесть временных лет» имела эсхатологическую проекцию. Само название «временные лета» является, по одной из интерпретаций, указанием на преходящий характер земному времени, в противоположность времени небесному – вечности. Святополк Окаянный, согласно текстологической деконструкции историка И. Н. Данилевского, предстает не только как новое воплощение Каина и его потомка Ламеха, но и исторически первый образ русской идентификации Антихриста. Святополк правит в Киеве столько, сколько и должен править Антихрист, – три с половиной года – и делает то, что делает, находясь у власти, Антихрист[141].

Страдальческая жертва:

русская рефлексия Голгофы

Важной темой в реакции на межкняжеские усобицы Средневековой Руси являлась тема страдальческой жертвы. Она получила, в частности, развитие в «Слове о князьях», с содержащимся в нем сюжетом о гибели Бориса и Глеба и в «Повести об убиении Андрея Боголюбского». Страдальческая смерть князей рассматривается через призму евангельской жертвы Христа. Убийцы же святого уподобляются библейским убийцам. Принимая невинную смерть, князья спасаются для жизни вечной[142]. В «Повести об убиении Андрея Боголюбского» приводятся размышления, что Бог карает в этой жизни только тех, кого любит, ибо через страдание дает им возможность спастись. Идея торжества через жертву существенно отличала новый тип культуры от культуры языческой, понимающей героику исключительно в ракурсе физической доблести[143].

Мотив личной жертвы переходит в мотив жертвы всей Руси. Формируется особый жанр плача, сокрушения о страданиях русской земли, утрате ею былого величия. Этот мотив достаточно определенно присутствует уже в «Слове о полку Игореве», но достигает жанровой завершенности в рефлексии на разорение Руси в результате монголо-татарского нашествия («Слово о погибели Русской земли», «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Повесть о Батыевом нашествии» и др.)[144]. Преобладающее чувство скорби налагало особые обязательства на национальную политическую власть. Доминация этого чувства позволила в дальнейшем Федору Тютчеву охарактеризовать всю русскую историю до Петра I как «одну сплошную панихиду». Однако этот груз жертвы, как и у других народов, прошедших через великие погромы, смог повести русскую общность вперед, подталкиваемую грузом исторической ответственности. Рефлексия трагедии, а не гедонизма, как на постантичном пространстве, на века определила матрицу национальной ментальности Руси.

Антихрист и папство

На Руси миф об освобождении дьявола в 1000 год от Р.Х. интерпретировался как начало массированного наступления антихристовых сил, выразившегося в падении Рима, воспринявшего еретический догмат «филиокве» и окончательно отпавшего от истинной церкви. Сложилась традиция отождествления Ватикана с Антихристовым престолом, а римского папу или с самим Антихристом, или с его предтечей – лжепророком. Даже к представителям протестантской антитрадиционалистской церкви отношение было гораздо более лояльным, чем к католикам. В XVII веке в Москве и в Архангельске существовали кирхи кальвинистов, лютеран, но даже Лжедмитрий I, связанный узами обязательств с католиками, не позволил им открыть свои костелы на российской территории. Не случайно Ф. М. Достоевский вынашивал план антикатолического союза православных и протестантских сил. Даже к представителям нехристианских конфессий относились более терпимо, чем к католикам (как, к примеру к татарам, имевшим свою слободу в Москве, не говоря уже об Индии, воспринимаемой русскими в качестве сакральной цивилизации)[145]. Таким образом, для русского православного сознания именно «латинство» являлось метафизическим антиподом, в нем видели некую субстанционально-противоположную природу. По мнению С. М. Соловьева, идентификации католицизма с антихристовой верой русские богословы обязаны западнорусской литературе, отстаивавшей незыблемость православия от ереси униатства[146]. Победы Александра Невского и Дмитрия Пожарского оценивались через призму Откровения Иоанна Богослова. Черты Антихриста обнаруживались в фигуре Лжедмитрия I: как Антихрист лжемессия, так и Гришка Отрепьев – лжецарь. Оба они самозванцы, демагоги, подменявшие православие латинством.

Смысл первого греха в «латинской ереси» наиболее ярко обыграл в «Легенде о великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевский. «Великий Инквизитор» сознается арестованному им Иисусу, что официальная церковная организация, используя имя Христа как ширму, давно уже служит Антихристу. По Евангелию, третье искушение дьяволом Христа заключалось в попытке прельщения его материальным благополучием и земной властью. Как известно, Христос с негодованием отверг это предложение, отказавшись поклониться искусителю. Однако римское папство впало в это искушение, прельстившись светской кесаревой властью. Масштабы разложения престола апостола Петра общеизвестны: индульгенции с книгами денежной таксы за самые отвратительные преступления, симония; папская должность, продаваемая с аукциона и передаваемая по наследству; папы в 24, 20 и в 12 лет; папесса Иоанна, пират Балтазар Косса, ставший Иоанном XXIII; тысячи проституток вокруг папской резиденции (на Западе до сих пор содержательниц публичных домов называют аббатисами); пьянство, драки, сквернословие прямо во время богослужения (фразеологизм «ругаться, как папа римский» отнюдь не случаен) – все это логически проистекало из предпочтения материальной субстанции небесной[147]. Ф. М. Достоевский отстаивал мысль о тождественности католицизма и социалистического материализма. Он выводил происхождение социалистических доктрин из лона католической церкви и предсказывал антиправославный союз римского папы и вождей коммунистического «Интернационала». В фашистской Германии этот тезис заимствовал Й. Геббельс, утверждавший о существовании альянса между христианским клиром и марксизмом[148].

Другой грех «латинской ереси» проистекал из способа разрешения проблемы «теодицеи». Из дискуссии между кельтским монахом Пелагием и Августином католическая теология заимствовала аргументацию последнего о тотальном божественном предопределении человечества к добру и злу[149]. Логическим выводом из католического фатализма было признание Бога ответственным за все преступления мира, объявление его главным злодеем (на этом противоречии Вольтер построил свою критику религии в «Поэме о гибели Лиссабона, или Проверке аксиомы: «Все благо»») и упразднении различия между ним и дьяволом.

Рене Генон, введя понятие «контринициация», усматривал ее наличие в католической обрядовости[150]. Действительно, лишенная эзотерической традиции, католическая церковь в борьбе с православием стала создавать «антисистему», заимствуя магический опыт из культовых мистерий иных религиозных доктрин, в частности, из манихейства, оцениваемого многими исследователями как сатанинское учение; а также от езидов, поклонявшихся Малаки-таузу, богу-павлину, воплощению Люцифера. Многие ритуалы и символы католичества довольно подозрительны для христианского мировоззрения. Так, почитается распятие с создателем римской церкви апостолом Петром, распятым вниз головой, что является символическим антиподом главному христианскому знаку. Или крещение католиков, осуществляемое в противоположность православному варианту слева на право, а именно – с левой стороны располагался бес, и в данном случае крестившийся католик от него и воспринимал энергетическую силу. В связи с этим получивший широкий резонанс тост папы Иоанна XII за здоровье Сатаны представляется лишь как частичное приоткрытие покрова над тайной метафизической концепции верхушки католического клира.

Долгое время опорой папского престола служил орден тамплиеров. Материалы инквизиционного расследования позволяют заключить, даже учитывая возможную фальсификацию следствия, об отступлении ордена от христианства. Некоторые описываемые ритуалы тамплиеров носили и вовсе антихристианскую направленность.

Русская княжна Евпраксия Всеволодовна, выйдя замуж за знаменитого императора Священной Римской империи Генриха IV, принуждалась супругом к участию в черных мессах, что побудило ее к бегству от мужа-сатаниста. Все названное позволяло православным мыслителям определять римскую церковь как «синагогу Сатаны», как главного антипода и злейшего врага истинного христианского мира[151].

В более поздние времена экуменизм Ватикана расценивается ревнителями святоотеческой традиции как попытка растворения христианского учения в некоем квазирелигиозном суррогате. Суть эйкуменизма выразил лжепророк из «Трех разговоров» Вл. С. Соловьева Аполлоний: «Accipio et approbo et laetificatur cor meum. Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»[152]. Но сам Вл. С. Соловьев в диссонансе с традицией отечественной демонологии, выводившей Антихриста из лона католической церкви, видел залог успеха в борьбе с ним в объединении христианских конфессий.

Эсхатологический контекст политики

Андрея Боголюбского

К сожалению, за рамками исследовательского рассмотрения оказался факт соотнесения первого упоминания о Москве – 1147 год – с «предапокалиптическим временем». Град Москов, согласно Тверской летописи, был заложен Юрием Долгорукими в 1156 году.

Удивительно, что никто до сих пор не обратил внимания, что Андрей Боголюбский переносит столицу из Киева во Владимир в 6665 году (1157 г. от Р.Х.), т. е. в самый канун предполагаемого наступления Апокалипсиса. Таким образом, сам по себе выход Москвы на историческую арену был сопряжен с массовой эсхатологической рефлексией в христианском мире[153].

Андрей Боголюбский в канун предполагаемого конца света меняет местонахождение княжеского престола. Уезжая на северо-восток Руси, он увозит с собой чудодейственную икону Богородицы кисти евангелиста Луки – одну из главных русских святынь. Существует предание о том, что будто бы у владимирского князя был и привезенный из Византии животворящий крест Господень. Осуществив переезд, Андрей развертывает небывалое церковное строительство, ведет распространение христианского учения. Во Владимире им возводятся золотые ворота. Не учитывать контекст времени, воспринимаемого как время апокалипсическое, означало бы существенно деформировать историю. А между тем принятие в расчет доминировавшего в средневековом сознании эсхатологического дискурса позволяет многое объяснить в боголюбивой княжеской политике[154].

Золотые ворота

По всей видимости, на Руси полагали, что при втором пришествии Мессия низойдет в Русские земли. На это указывало, в частности, создание «золотых ворот» сначала в Киеве, а потом – во Владимире[155].

Исходно золотые ворота связывались с Иерусалимом и тематикой прихода Машиаха. Они находились у иерусалимской крепостной стены. Мессия должен был войти в священный город именно через золотые ворота. Приход его с востока соотносился символически с восходом, рождением новой жизни. Одним из свидетельств того, что Иисус был подлинным Мессией, являлось вхождение его в соответствии с древними пророчествами в Иерусалим через золотые ворота в Пальмовое воскресенье. Правда, вход Господень в Иерусалим происходил не так, как предполагали евреи встретить царя иудейского. Въезд Иисуса в священный город верхом на осле показывал, что он не претендует на политическую власть и царскую титуляцию. Речь, к разочарованию значительной части иудеев, живших ожиданием национального реванша, не шла о возрождении Израильского государства и его господства в мире.

Считалось, что во время второго пришествия Христос повторно войдет в Иерусалим через золотые ворота, но уже в обличии Царя Небесного. Иудеи, не принявшие Иисуса, продолжали ждать прихода Машиаха. Все эти эсхатологические ожидания вызывали обеспокоенность у мусульманских правителей, взявших под свой контроль земли Палестины. В 810 году арабы закрывают золотые ворота Иерусалима. Однако отвоевавшие священный город крестоносцы в 1102 году вновь открывают их. Вернувший Иерусалим под контроль мусульман Саладин в 1187 году запечатал золотые ворота. Обезлюдившим священным городом в 1517 году овладели турки, и при реконструкции крепостных стен Сулейманом Великолепным (получившим сегодня в России известность благодаря турецкому сериалу «Великолепный век») ворота были открыты снова. Но в дальнейшем, ознакомившись, по-видимому, с христианской и иудейской эсхатологией, Сулейман меняет решение. Золотые ворота в 1541 году не просто были закрыты, а замурованы. Более того, перед ними было размещено мусульманское кладбище, на котором хоронили шахидов. Предполагалось, что в случае прихода Машиаха они восстанут из своих могил и преградят ему путь.

В ходе перестройки Константинополя при турках после землетрясения начала XVI века были ликвидированы и константинопольские золотые ворота. Характерно, что, как и в Иерусалиме, в районе расположения ворот было размещено мусульманское кладбище.

Однако Иерусалим в сакральной географии не должен был иметь точной географической локализации. В эсхатологии местоположение сакральных центров могло исторически меняться. Так, перемещалось местоположение подлинного Рима, что дало, в частности, основание для развития третьеримского концепта позиционирования Москвы. Выдвигались различные версии местоположения Нового Иерусалима. На Руси еще с Ярослава Мудрого стало складываться понимание, что именно Русская земля является носителем святости и правды, а потому в нее и придет Христос при втором пришествии. Войдет же он в Новый Иерусалим (Киев, Владимир или Москву) через новые золотые ворота.

В Москве роль золотых ворот отводилась воротам Спасской башни. Через Спасские ворота на Вербное воскресенье к Входоиерусалимскому пределу Покровского собора двигалась процессия с царем и патриархом – «шествие на осляти», символизирующая евангельский сюжет входа Господня в Иерусалим[156].

Первая константинопольская уния

Падение Константинополя в 1204 году было для православного сознания не меньшим кризисом, чем новое его падение уже в XV столетии. Оказался утрачен центр православной цивилизации. Возникшей на развалинах Византии Латинской империи управляли французы-католики, официальным языком являлся французский, а сам этот период определяется византинистами как время «франкократии»[157]. Перед Русью встала альтернатива: либо переориентироваться на сохранившийся в единственном числе центр христианства, каковым оставался Рим, либо начать выстраивание новой, взамен Византии, православной империи на собственной русской идентичной платформе. Важно подчеркнуть, что сакрализованные в народном восприятии победы Александра Невского были одержаны в период отсутствия у православной мир-системы легитимного центра[158].

После оказавшейся неожиданным для Запада восстановления над Константинополем власти православной династии Палеологов римский папа Урбан IV призывал к организации крестового похода против восстановившейся Византии, приравнивая в плане спасения его к войне в Святой земле. Для его предотвращения Михаил Палеолог был готов пойти на заключение унии с папой, что и было сделано в 1274 году на Втором Лионском соборе. Первое духовное падение Византии, проявленное в измене православию, произошло, таким образом, за 165 лет до Флорентийской унии. В этом отношении саму Флорентийскую унию можно было бы определить второй унией Византии[159].

К сожалению, в традиционном изложении истории России оказалось неакцентированно значение состоявшегося в 1274 году Владимирского архиерейского собора, как и в целом периода от смерти Александра Невского до вокняжения Даниила Московского. Инициатором созыва собора явился стоявший во главе Киевской митрополии митрополит Кирилл. Когда речь идет о православном антизападническом выборе Александра Невского, то необходимо отметить и фигуру Кирилла, который, собственно, и сформулировал этот идеологический вектор. Владимирский собор состоялся в год созыва Второго Лионского собора Римской церкви, и в значительной мере являлся ответной реакцией на связанный с ним вызов продвижения унии. Предотвращая угрозу унии, собор во Владимире декларировал твердость Руси в православии[160].

Гога и Магога в фокусе антитатарского мифа

Предвестником прихода Антихриста должно явиться нашествие неких племен Гога и Магога, руководимых князем Рош. Эти народы, скованные Александром Македонским на крайнем Востоке, освободятся и вторгнутся в христианский мир. В Европе в качестве таковых первоначально восприняли гуннов, присвоив их предводителю Аттиле прозвище «бич божий». Впоследствии под князем Рош подразумевались русские, возглавляющие орды евразийских кочевников, угрожающих западному сообществу порабощением. Еще Л. Диакон применял такое объяснение по отношению к походам Святослава в Византию[161].

Западная традиция антихристовой инфернализации Руси устойчиво сохранялась и в последующие эпохи. В сакральной географии Запада Москва зачастую преподносится едва ли не в качестве главного мирового инфернального центра. Западноевропейское происхождение имеет популярная мифологема, связывавшая происхождение Москвы с легендарным библейским Мосохом[162]. Ее литературная обработка была осуществлена, в частности, Феодосием Софоновичем и Иннокентием Гизелем.

С удивительной настойчивостью данный идеомиф распространялся польской антироссийской памфлетистикой. Разгадка такого пристрастия заключалась в том, что, согласно средневековому истолкованию, именно с Мосохом связывалась антихристова страна Мешех. Ее должен возглавить один из потомков библейского патриарха – князь Рош, имя которого ассоциировалось с Россией.

Предание о руководимых им антихритовых племенах Гога и Маго-га, как находящихся на севере исторических противниках Израиля, экстраполировалось на российский этноконгломерат. В связи с этим заимствование русскими литераторами мифологемы о Мосохе представляется весьма легкомысленным[163].

Эсхатологическая призма не могла не быть применена и к монгольским завоеваниям. Одним из проявлений такого эсхатологизма явилось выдвижение концепта Тартарии. Тартария фонетически соотносилась с татарами и нашла в дальнейшем преломление в этнониме «монголо-татары». Само понятие «Тартария» связывалось с Тартаром – подземным царством, местом средоточия инфернальных сил. Эти силы должны были быть извергнуты из ада и проявиться в мире в последние дни перед кончиной мира.

О тартарах одним из первых в Европе писал современник нашествия монголов цистерцианский монах Альберик из Труа-Фонтен. Соответствующие сообщения давались им в «Хронике», описывающей событийную канву истории от Сотворения Мира и до 1241 года – вторжения монголов в Европу[164].

Тартарами называла вторгшихся в Закавказье монголов грузинская царица Русудан. Термин «тартары» использовался ею в послании к римскому папе Гонорию III.

Убежденным сторонником взгляда на монголов как инфернальную силу являлся французский король, активный участник крестовых походов Людовик IX (1214–1270). С ним, по версии Матвея Парижского, и было связано всеевропейское распространение термина «Тартария». Король ратовал за организацию крестового похода против монголов. Своей матери Бланке Кастильской он говорил: либо мы загоним эти народы обратно в Тартар, либо они нас отправят на небеса[165]. Сходные представления разделял и император Священной Римской империи германской нации Фридрих II (1194–1250). Стоит ли удивляться, что принять помощь от «тартар» в борьбе против ислама европейцы в дальнейшем были морально не готовы.

Тартары, согласно описанию Матвея Парижского, клеймились как посланники самого Сатаны. Их приход связывался с установлением мировой власти Антихриста. Сам Матвей Парижский полагал, что приход Антихриста состоится в 1250 году, и нашествие монголов есть его предзнаменование[166]. В антихристианской сущности монгольского нашествия были убеждены многие представители европейской мысли – Роджер Бэкон, Данте Алигьери, Жак де Жуанвиль.

С Тартарией оказалось соединено также библейское пророчество о народах Гога и Магога[167]. Эти племена, по одной из распространенных версий, будто бы некогда были скованы цепями у ворот ада. Но при приближении Апокалипсиса цепи должны пасть, и Гога с Магогой обрушатся на мир[168].

Существовала и версия о монголах, как об одном из потерянных колен Израиля. Отсюда утверждалась тайная связь между монгольскими завоевателями и евреями. Такие обвинения служили в XIII веке мотивом еврейских погромов.

На Руси нашествие неведомого народа – татаро-монголов, поразивших православный люд своим внешним обликом, воспринималось как вторжение Гога и Магога. Татары, или тартары (пришедшие из Тартара) есть сила сатанинская. Поэтому борьба с ними обычными способами обречена и должна быть заменена духовным противостоянием.

Эсхатологические мотивы имело антитатарское восстание в Новгороде против проводимой там переписи «числа». «Число» соотносилось с пророчествами о счислении народа Зверем во времена Апокалипсиса и присвоении каждому числа. Народ восстал, будучи поддержан властями.

Владимирский князь вынужден был вмешаться, и перепись в Новгороде в 1259 году, с двухлетним запозданием, все же была проведена. В связи с этим имели место и репрессии: Александр «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». Но здесь важна оговорка, что это были репрессии не против народа, а против тех, «кто Василья на зло повел»[169].

К деталям организации переписи на Руси относилось прибытие в 1259–1260 годах от монголов неких «жен». На них возлагалась какая-то функция, связанная с переписной процедурой. Предполагается, что это были прорицательницы, служительницы культа, в задачу которых входило ритуальное сопровождение мероприятий и магическое обеспечение их успеха. Вряд ли такая деятельность монгольских «жен» вела к снятию напряженности среди православного населения. Шаманизм переписчиков мог только подтолкнуть протестные выступления.

Впоследствии, под впечатлением так называемого боксерского восстания в Китае, Вл. С. Соловьев вновь обратился к легенде о предапокалипсическом нашествии желтой расы, объединенной идеологией панмонголизма[170]. Н. Федоров в качестве антихристовой доктрины называл буддизм, как воплощение лжегуманизма и лжеучености: «Вестники воскресения успеют объединить весь мир в деле воскрешения, если противник воскресителя Христа, Антихрист, не произведет разрыва.

Противник же этот – буддизм, в коем сосредоточиваются, соединяются дарвинизм и спиритизм, агностицизм, как продукт позитивизма, пессимизм Шопенгауэра, Гартмана, и других, т. е. буддизм западный и восточный»[171]. Образ ожидаемого пятого красного будды Майтрейи имеет схожие черты с Антихристом.

Третий Рим

Одна из основных традиционных тем критики русского исторического опыта состоит в утверждении имманентного характера российского империализма. Истоки его выводятся еще из дискурса средневековой Руси. Как доктрина русской империалистичности подается концепт Третьего Рима.

Однако в действительности в теории Третьего Рима речь шла не столько о светском государстве, сколько о распространении религиозного мировоззрения и христианской духовности. Послания старца Филофея представляли собой разряд эсхатологической литературы. Лейтмотив – приближающиеся апокалиптические времена. Никакого намека на территориальную экспансию в этих посланиях не содержалось. Напротив, великому московскому государю рекомендовалось не прельщаться земной славой и стяжательством вместо благодати небесной. Ведущей мыслью было исправление нравственности, а не внешнеполитические претензии.

Вызовом, катализировавшим эсхатологические ожидания в XV веке, стало очередное падение Византии. Византию в русском понимании погубили вовсе не турки, взявшие Константинополь, а произошедшее несколько ранее прельщение перед Западом. Взятие же в 1453 году Мехмедом II Константинополя было следствием произошедшего духовного падения. Византия пала, когда в 1439 году с согласия византийского императора и константинопольского патриарха была принята Ферраро-Флорентийская уния. Таким образом, Второй Рим – Константинополь пал, отступив от православной веры. С принятием унии утрачивалось представление о легитимности статуса императора и греческой церкви. Византия пала, отказавшись, подобно библейскому Исаву, от первородства[172].

Падение Византии в XV столетии явилось главным вызовом времени, затрагивающим не только политику или экономику, но и всю мировоззренческую систему координат. Ведущим положением средневековой историософии являлись пророческие аллюзии Даниила о происходящей в мировой истории последовательной смене пяти мировых империй – Ассиро-Вавилонской, Мидо-Парфянской, Греко-Македонской, Римской и царствия Христова. Четырем мировым царствам прошлого соответствовали образы льва, медведя, барса и дракона. Римская империя, таким образом, должна была быть, во-первых, последним из череды великих царств перед установлением царства Божьего, и, во-вторых, царством мировым. Падение Рима, взятого еще в V веке варварами, породило концепт о перенесении подлинного Рима. Для V столетия такой перенос безальтернативно связывался с Константинополем. Но далее в связи с кризисом Византии формируется дискурс об альтернативном имперостроительстве: либо анти-Византийском (Запад), либо пост-Византийском (Россия).

Линия «ветхий Рим – Константинополь – Москва» была дополнена в русских литературных памятниках, таких как, например, «Сказание о Вавилонском царстве», другой историософской схемой «Вавилон – Константинополь – Москва». Вавилон возникал в этой преемственной линии как первое в череде мировых царств. Потеря Вавилоном своего статуса была связана с его нравственным упадком, как впоследствии потеря статуса Константинополя с нравственным упадком Византии.

Само заглавие основного сочинения Филофея, в котором был сформулирован концепт Третьего Рима, звучало как «Послание к великому князю Василию, в нем же об исправлении крестного знамения и о содомском блуде»[173]. Проблемы борьбы с мужеложеством интересовали автора гораздо больше, чем политическое преемство от Константинополя. Византийская тема присутствовала как аргумент о необходимости поддержания благочестия в православном царстве. Формула же «Два Рима пали, третий Рим стоит, а четвертому не бывать» означала не торжество над внешним соперником, а эсхатологическую трагедию. У ветхого Рима нашелся преемник в православии – Константинополь, у того, в свою очередь, – православная Москва. Но в случае падения и Москвы это будет гибель окончательная. В мире не останется той силы, которая могла бы наследовать Москве в ее вере[174].

Определенное влияние на формирование теории «Москва – Третий Рим» оказала южнославянская политическая традиция. Определяя себя в качестве царей, а высших иерархов церкви – патриархами, сербские и болгарские государи еще в XIV веке бросали вызов Константинополю. «Третьим Римом» и «Новым Царьградом» была первоначально объявлена столица Болгарии Тырново. И только затем, после взятия Тырново турками, сами южнославянские мыслители стали применять концепт к Москве[175].

На Руси в иосифлянской среде он получил определенную переработку, будучи соотнесен с идущей еще от «Слова о законе и благодати» политической традиции. О том, что идея о новом Константинополе широко циркулировала в русском общественном сознании, свидетельствует, в частности, ее новгородский извод в «Повести о белом клобуке». Белый клобук как символ духовной власти вначале передается в Рим (римскому папе Сильвестру), затем в Константинополь и, наконец, в Новгород. Новгород занимал то место, которое в других версиях теории Третьего Рима отводилось Москве. Уже в XVII столетии, на Большом Московском соборе 1667 года, «Повесть» была заклеймена как клевета, ввиду подрыва в ней москвоцентричной модели[176].

Не все исследователи согласны с тем, что теория «Москва – Третий Рим» выступало государственной идеологемой Московской Руси. Существует, в частности, точка зрения, что в качестве таковой использовался концепт «Нового Израиля». Третья группа исследователей акцентирует внимание на идеологичности использования образа «Святой Руси». Но все эти идеологемы непротиворечивы по отношению друг к другу и встраиваемы в единую идеологию. Суть ее состояла в утверждении прав Руси в качестве духовного центра мира на основе восприятия ей от прежних центров особых сакральных оснований легитимности.

Семитысячный год и ересь «жидовствующих»

1492 год являлся в христианской профетической литературе как Востока, так и Запада началом реализации Откровения Иоанна Богослова. Создание Вселенной Господом продолжалось семь дней, а день божественный равен 1000 человеческим, и потому в 7000 году от сотворения мира (1492-й от Р.Х.) история должна завершиться. Вопреки предупреждению Иоанна, что время начала Апокалипсиса не может быть ведомо людям, тезис о конце света в названный год носил характер аксиомы и не подлежал сомнению. Не производился даже расчет пасхального цикла на более поздние времена. Когда Стефан Пермский намеревался создать азбуку пермякам, его отговаривали на том основании, что аборигены севера обходились без грамоты столетиями и перед концом истории введение ее абсурдно. Средневековая стагнация в развитии промышленности и товарно-денежных отношений обусловливалась хилиастическими воззрениями: бессмысленно обустраивать мир земной, если завтра наступит царство небесное[177].

Идейной основой феноменов капитализма и экономического общества являлось эсхатологическое разочарование, перенос апокалипсических сюжетов из настоящего в необозримое будущее. Реформация и протестантизм в Европе (в католической среде Антихристом был объявлен Лютер), новгородско-московская ересь на Руси обусловливались данной метаморфозой христианского сознания. Исходя из факта утверждения после 1492 года материалистической цивилизации, сензитивной, массовой культуры, многие современные исследователи связывают 1492 год не только со складыванием современной модели мира, но и со свершением апокалипсических предсказаний. Показательна в этом отношении книга одного из ведущих идеологов нового мирового порядка Ж. Аттали «1492»[178].

Приближение апокалипсических времен в XV веке ознаменовалось небывалой до тех пор волной антисемитизма в христианском мире, особенно в инквизиционной торквемадовской Испании, главном сосредоточении сефардской диаспоры в средневековье. Мотивом преследования евреев служило апокрифическое предсказание о приходе Антихриста из еврейской среды. Отцом его явится дьявол, а матерью – еврейка из рода Данова[179].

На Руси еще Владимир Мономах через 113 лет от освобождения дьявола (срок символичный, сопровождающийся новым подъемом эсхатологических настроений) осуществляет тотальную депортацию еврейского населения за пределы государства. В XV веке, в связи с приближением семитысячелетней годовщины от сотворения мира и общим апокалиптическим умонастроением, в обществе активизировались разного рода альтернативные еретические секты. Из них наибольшего пропагандистского и организационного успеха добились представители ереси, названные их критиками «жидовствующими». Были ли они действительно приверженцами иудаизма в полном смысле слова, трудно сказать. От классического талмудистского варианта их воззрения были довольно далеки. Из иудейской религиозной доктрины ими заимствовалась, главным образом, каббалистическая традиция. Но, во всяком случае, очевидно наличие антихристианских воззрений и обрядов у сектантов. Они отвергали Троицу и загробную жизнь, хулили Сына Божьего и Пречистую Деву, ругались над святыми вещами, мочились и плевали на иконы, клали их в лохань, мазали птичьим пометом кресты. Влияние «жидовствующих» было столь значительное, что чуть ли не большинство первых лиц в государственном аппарате России оказались их представителями: фаворит великого князя Федор Курицын, невестка государя Елена, сам митрополит московский Зосима и др. Даже Иван III впоследствии каялся, что и он был посвящен в их ересь. Впрочем, он и позже не проявлял особого рвения в преследовании еретиков, что послужило основанием некоторым православным иерархам подозревать великого князя в сохранении приверженности к сектантам. Только благодаря бдительности некоторых подвижников, таких как Иосиф Волоцкий или новгородский архиепископ Геннадий, ересь удалось изобличить. «Се есть сатанино воинство», – звучал приговор над еретиками. Но и после своего разгрома столь мощная организация вряд ли могла исчезнуть бесследно[180].

Борьба с ересью «жидовства» была не исключительным прецедентом развития русской общественной мысли того времени. Ожидание апокалипсических времен совпало с гонениями на евреев, особенно в торквемадовской инквизиционной Испании. Мотивом преследования иудеев служили предсказания о приходе Антихриста именно из еврейской среды. Евреи изгоняются из Испании, за исключением тех, кто принимает христианство.

В отношении принявших крещение существовало подозрение в тайном исповедовании иудаизма и вредительстве христианам, что являлось предметом проводимых расследований.

Опричнина как религиозный орден

Не может быть адекватно понята без учета доминанты в ней религиозно-эсхатологической составляющей политика Ивана Грозного. Русь в XVI столетии жила в парадигме апокалиптических ожиданий. Глубокая вера самого царя позволяла ему смотреть на политический процесс как на вид религиозной миссии. Фигура царя понималась не только в качестве светского правителя, но и в определенной степени как носителя священнической власти. Отсюда и помазание на царство как наделение особой божественной благодатью. Соответственно, с утверждения на Руси царской власти начала усиливаться модель теократии. Особую актуальность в свете тенденции теократизации приобретала борьба с еретичеством. Многие опричные деяния царя, казавшиеся безрассудными в свете прагматической трактовки политики, объяснялись задачами искоренения ересей. Ракурс борьбы с еретичеством имел, по-видимому, важное мотивационное значение в новгородском походе Ивана IV. Еще один вызов – это актуализировавшийся религиозный дискурс в Европе. Апогей развития инквизиторской системы, Реформация и протестантско-католические войны – все это создавало соответствующую идейно-мировоззренческую атмосферу.

Как религиозный монашеский орден выстраивалась Иваном Грозным опричная организация. Образцы для подражания были перед глазами. Именно в XVI веке, как известно, на Западе был утвержден Орден Иезуитов. Так что по меркам XVI столетия политика Ивана IV не была чем-то экстраординарным. Сам Иван Грозный уподоблял государство монастырю, а себя характеризовал как игумена Земли Русской. Монастырская модель властвования предполагала соответствующую специфику государственного курса[181].

1666-й год и русская апокалиптика

Русский религиозный раскол XVII столетия явился кризисом мессианской идеи России. Вопросы обряда были не более чем визуальной стороной произошедшего онтологического надлома. «Тема раскола, – писал Н. А. Бердяев, – была темой историософической, связанной с русским мессианским призванием, темой о царстве. В основу раскола легло сомнение в том, что русское царство, Третий Рим, есть истинное православное царство. Раскольники почуяли измену в церкви и государстве, они перестали верить в святость иерархической власти в русском царстве. Сознание богооставленности царства было главным движущим мотивом раскола. Раскольники начали жить в прошлом и будущем, но не в настоящем. Они вдохновлялись социально-апокалиптической утопией. Отсюда на крайних пределах раскола – «нетовщина», явление чисто русское. Раскол был уходом из истории, потому что историей овладел князь этого мира, антихрист, проникший на вершины церкви и государства. Православное царство уходит под землю. Истинное царство есть град Китеж, находящийся под озером. Греческая вера представлялась не православной верой, только русская вера – православная, истинная вера. Истинная вера связана с истинным царством. Истинным царством должно было бы быть русское царство, но этого истинного царства больше нет на поверхности земли. С 1666 г. началось в России царство антихриста. Истинное царство нужно искать в пространстве под землей, во времени – искать в грядущем, окрашенном апокалиптически»[182].

Еще Иван Грозный во время дискуссии с иезуитом Поссевином постулировал: «Мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера»[183]. Эта формула соотносилась с народными представлениями и легла в основу решений Стоглавого Собора. В противоположность данному пониманию патриархом Никоном был сформулирован принципиально иной императив: «Я русский, сын русского, но моя вера греческая»[184]. Замысел церковного реформирования связывался с утопическими представлениями царя Алексея Михайловича, полагавшего, что унификация ритуала может стать «идеологическим фундаментом для будущего единения всех православных государств под его державой в Великой Греко-Российской Восточной империи»[185]. Речь, таким образом, шла уже не только о политическом объединении с малоросами, но о создании мировой православной империи (именно империи, а не царства).

После успехов на Украине, утверждал исследователь, царь и патриарх выдвигают программу освобождения Балкан от турок. Совместное богослужение восточных патриархов в константинопольском храме святой Софии являлось едва ли не официально утвержденным сценарием. Основанием для такого рода мечтаний стало обращение к царю и гетману Хмельницкому целого ряда восточных иерархов, включая патриархов Константинопольского – Иоанникия II, Иерусалимского – Паисия, Сербского – Гаврила, ходатайствующих о совместном выступлении против турок. В 1653 году во время пасхальной беседы с делегацией греческих купцов Алексей Михайлович обещал приступить в ближайшее время к освобождению православных из-под турецкого владычества. Причем, указывает Д. В. Поспеловский, не только царь питал иллюзии о быстрой победе над мусульманами, но и население Балкан ожидало скорого прихода русско-казацкого воинства. «Дело было не в правильности книг, – резюмировал исследователь свой вывод об истинных целях реформы, – а именно в мечтах о Царьграде и будущем величии Московского патриарха, служащего там, а для этого необходимо было единство обрядов»[186].

Естественно, не мог не быть идентифицирован в качестве Антихриста инициатор церковных реформ патриарх Никон. Подтверждение этому обнаруживалось посредством соотнесения его мирского имени (Никита) со «звериным числом» 666. Указанные ассоциации основывались на подозрении Никона в намерении стать русским папой, а также факте строительства им Новоиерусалимского монастыря.

Другой старообрядческой экспликацией Антихриста являлась персонифицированная «лжетроица»: «Алексей Михайлович – Никон – Арсений Грек»[187]. Согласно другой версии, число 666 дешифровывалось на основании суммарного сложения мирского имени патриарха – «Никита»[188]. Эсхатологическая инверсия, заключавшаяся в переходе от вариаций идентификации чувственного Антихриста к представлению о его духовном пришествии, датировалось второй половиной семидесятых годов XVIII века. Она связывалась с уходом из жизни Алексея Михайловича. Для старообрядцев смерть государя выразилась в прозрении, что тот «не есть последний Антихрист, а лишь послушник его»[189].

Петр I: Антихрист-император

Чаще других персонажей отечественной истории образ Антихриста экстраполировался на фигуру Петра I. Власти были даже вынуждены вступить в полемику со старообрядческими гематристами. Потребовался авторитет местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского, выступившего в 1703 году с книгой «Знамения пришествия Антихристова и кончины мира». Непосредственным поводом ее написания явилось дело Григория Талицкого, прославившегося антипетровскими филиппиками. Г. Талицкий был заточен в Петропавловскую крепость, подвергнут пытке, сопровождающейся диспутом с истязателями об Антихристовом пришествии[190].

Репрессии властей не заставили старообрядцев отказаться от изобличения Петра I как Антихриста. С ответным памфлетом «Об Антихристе» выступил с их стороны Андрей Денисов[191].

Развиваемая тема Петровской апостасии, впрочем, имеет не только религиозно-эсхатологическое преломление, но и определенную корреспондентность с научными подходами. Деятельность Петра I определялась в этом смысле историческим транзитом от религиозного к секулярному типу государства и общества[192]. Власть в результате петровских преобразований десакрализуется по лекалам европейского абсолютизма, утрачивая (хотя и не в полной мере) прежние акценты теократической государственности[193]. Принятие титула «император», оттеснявшего на второй план титул «царь», отражало ту же секулярную тенденцию. «Царство» не было ниже «империи», но выражало сакрально-религиозные, а не военно-иерархические аспекты государственности. Петровская секуляризация оказалась частичной, охватив привилегированную часть общества, в то время как народ оставался вплоть до революции в системе бытия общества религиозного типа[194].

Поэтическая демонизация Петербурга

Петербург около двухсот лет являлся столицей России, и его образ часто противопоставлялся в литературе образу Москвы. Ввиду того, что Москва позиционировалась в качестве сакрального центра православия, Петербург, перенявший у нее статус столицы, наделялся инфернальными чертами. «Четвертому Риму не бывать», следовательно, Петербург есть не Рим, а анти-Рим, новый Вавилон, город Антихриста.

В поэтической традиции отмечалась гнетущая сумрачная природа и болотистая местность, среди которой была построена северная столица. А на болотах, согласно народным представлениям, обитала нечисть. Одновременно подчеркивалась имперская мощь города на Неве. Олицетворением имперской мощи выступал Медный всадник. Семантически медный всадник противопоставлялся человеку, оказывался его гонителем. Слово «гранит» также являлось устойчивым элементом петербургской поэтической репрезентации. Болота в сочетании с медью и гранитом формировали особый тип обездушенного инфернального пространства.

Ненавидела Петербург и слала в его адрес проклятия Зинаида Гиппиус. Ее посвященное северной столице стихотворение завершается словами обличения города:

«Нет! Ты утонешь в тине черной,

Проклятый город, Божий враг,

И червь болотный, червь упорный

Изъест твой каменный костяк».

Гиппиус пишет о «жестком облике» города, «береговых громадах» петербургских строений. Она обращается к образу болотного червя, который изъедает «каменный костяк». И главное в петербургской характеристике у Гиппиус – город Петра есть Божий враг, т. е. столица империи Антихриста, новый Вавилон.

Владимир Набоков связал петербургскую инфернальность с темой революции. Природная стихия трансформировалась в стихию социальную. Набоковым вводится в стихотворение о Петербурге персонаж «болотного беса», бросившего вызов Медному всаднику. Торжеством победившей стихии и завершается набоковское стихотворение:

«И пошатнулся всадник медный,

И помрачился свод небес,

И раздавался крик победный:

"Да здравствует болотный бес"».

Революция оказывается торжеством беса, победой инфернального начала.

1812-й: нашествие Антихристова воинства

Начало нового времени отнюдь не привело к нивелировке в русском общественном сознании мифологемы об Антихристе, актуализировавшейся всякий раз в периоды трансформаций. Наполеоновское нашествие «двунадесяти языков» воспринималось через призму эсхатологических умонастроений. С. Булгаков писал: «Русский народ пережил… нашествие Наполеона как некий образ анти-христовой угрозы»[195]. Написанная по-французски фраза «император Наполеон» при сложении цифрового обозначения букв составит число 666. Поскольку суммарное значение написанного прописью числа 42 равняется 666, делалось заключение, что предел власти и славы Наполеона наступит в 1812 году, когда тому будет 42 года. Претензии Наполеона не только на мировое царство, но и на священство, осуществляемое через марионеточную фигуру папы, перемещаемого в Париж, служили для русской общественности подтверждением Антихристовой сущности французского императора.

Впрочем, в определенных сектантских кругах России Бонапарта приняли за мессию. Старообрядческая делегация была единственной, приветствующей Наполеона хлебом и солью на Поклонной горе. Зачастую в избах сектантов в красном углу наряду с иконами можно было наблюдать изображение Наполеона[196].

Апокалиптика Николая Гоголя

Тема Апокалипсиса занимала видное место в творчестве Н. В. Гоголя. Гоголевской апокалиптике посвящены специальные исследования. И в этом смысле традиционное зачисление Гоголя в представители направления критического реализма оказывается подменой семантики.

Сам Николай Васильевич был, в частности, крайне раздосадован восприятием публикой постановки «Ревизора». Казалось бы, успех постановки у зрителей был ошеломляющий. Но Гоголь был недоволен. Он считал, что его совершенно не поняли. «Ревизора» публика приняла за социальную сатиру, тогда как комедия являлась апокалиптическим пророчеством.

В комедии в речах персонажей многократно упоминался черт (по подсчетам критиков – 42 раза). Лишенные связи с миром духовным, они оказываются фактически марионетками дьявола. Отсюда отсутствие в уездном городке действующих лиц со сколь бы то ни было положительными качествами.

Предполагается, что Гоголь принадлежал к широкому кругу лиц в российской общественности, разделявших предсказания немецкого мистика и теософа И. Г. Юнга-Штиллинга о скором наступлении конца света, датируемого 1847 годом. На это указывают, в частности, слова героя Гоголя из первой версии редакции повести «Портрет»: «…уже скоро, скоро приблизиться то время, когда искуситель рода человеческого, антихрист, народится в мир. Ужасно то, что время будет перед концом света».

Антихристом в комедии Гоголя выступает Хлестаков. Именно Антихрист и есть главный самозванец, каким предстает Хлестаков в «Ревизоре». В отличие от традиционной версии, он – жалкая фигура, пустейший человек. Но в этом-то представлении Антихриста и заключалась основная идея Гоголя: он придет не в силу каких-то выдающихся качеств, а по причине деградации человечества, принявшего его за подлинную фигуру. Немая сцена в конце комедии, на которую не раз обращали внимание критики, должна была служить аллегорией Страшного суда. Застывшие фигуры – это духовные мертвецы, погибшие для жизни вечной[197].

Апокалиптическая тема «Ревизора» была продолжена в «Мертвых душах». Безусловно, в названии произведения подразумевались не умершие крестьяне, как следовало из сюжета, а загубленные души для вечной жизни. Душа, сообразно с христианскими представлениями, оставалась живой даже после физической смерти человека. Мертвой душа может оказаться только в перспективе Страшного суда. Скупщик «мертвых душ» в этом смысле есть Антихрист. И в этом качестве на этот раз у Гоголя выступает Павел Иванович Чичиков. И Хлестакова, и Чичикова считал воплощением дьявола Д. С. Мережковский. М. И. Бахтин полагал, что путешествия Чичикова были описанием географии преисподней. Во втором томе поэмы Чичиков кается в соблазнении себя дьяволом: «Сатана проклятый обольстил <…> искусил шельма <…> изверг рода человеческого», «Демон-искуситель сбил, совлек с пути, сатана, черт, исчадье». Это раскаяние было принято воспринимать иносказательно, но в версии гоголевской апокалиптики оно могло иметь буквальное значение[198].

С резким осуждением выступал Гоголь в отношении идейных позиций оторванной от национальных традиций западнической интеллигенции. Наиболее акцентированно пафос гоголевского осуждения отразился в «Выбранных местах из переписки с друзьями». «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей», – писал он о доминации западнических устремлений в образованном обществе[199].

Выдвинутая Гоголем формула «Монастырь ваш – Россия» не была только метафорой. Принципы монастырские бытия – приоритетность духовного, изолированность от остального мира, самоограничение в потреблении, трудовое коллективное хозяйство, братское единение – предлагались в качестве принципов российского жизнеустройства.

Гоголь являлся убежденным сторонником православной самодержавной монархии. Россия как страна, полагал он, без царя невозможна. «Государство, – пишет Гоголь, – без полно-мощного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, чего достигнули Соединенные Штаты? Мертвечина: человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного монарха «то же, что оркестр без капельмейстера»».

Отстаивая идею неразрывности Православной церкви, Самодержавного Монарха и Народа, Гоголь утверждал, по сути, ту же, что и С. С. Уваров, формулу: «православие – самодержавие – народность». В гоголевских представлениях русскость неизбежно выводила человека на православность, а православность, в свою очередь, открывала перед ним перспективу спасения. «Поблагодарите Бога, – обращался Гоголь к соотечественникам, – прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви ведет теперь сам Бог… А не полюбивши России, не полюбить нам братьев своих, а не полюбивши своих братьев, не возгореться нам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам».

Тема Апокалипсиса и сатанинских искушений дешифруется на всем протяжении творчества Гоголя. Дьявол являлся для него не только религиозным фактом, но также социальной и политической реальностью. Предчувствие Апокалипсиса описывалось им следующим образом: «Дьявол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуяв, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми».

Крымская война

Особые мессианские чаяния связывались в истории русской общественной мысли с Крымской войной. Война воспринималась через призму эсхатологического сознания, как реализация исторического предначертания России. Именно в марте 1854 года на страницах далекого от славянофильской идеологии «Современника» Ф. И. Тютчев написал свои знаменитые строки:

«И своды древние Софии

В возобновленной Византии

Вновь осенит Христов алтарь.

Пади пред ним, о царь России!

И встань, как всеславянский царь!»

Панславизм и Константинополь становятся узловыми пунктами сближения мыслителей славянофильства и теории официальной народности[200]. Совершенно в славянофильском духе М. П. Погодин призывал переориентироваться от Петербурга к Константинополю, от Европы к православному Востоку. Правда, при этом он апеллировал к гению Петра I, что было неприемлемо для славянофильских мыслителей. «Прилетай Непирова бомба, – ты, верно, по закону Немезиды, упадешь в министерство иностранных дел!.. Сожги своим жгучим огнем, что засветили англичане в аду, сожги все наши ноты с венскою включительно, все протоколы, декларации, конфиденциальные отношения, конвенции, инструкции, рапорты и все наши политические сношения с Европою! Гори все огнем! Мы оставим в Петербурге Медного Всадника стеречь устье Невы!.. Или нет – он соскучится один и, нахмурив брови, верно поворотит своего коня к Золотому Рогу… Все зовет Россию в Константинополь: история, обстоятельства, долг, честь, нужда, безопасность, предания… наука, поэзия, родство…»[201].

Когда стало очевидным поражение России, М. П. Погодин обратился в персональном послании к царю со словами, которых Николаю I не доводилось слышать и от наиболее оппозиционно настроенных обличителей, не то что от монархиста и бывшего поклонника: «Восстань, русский царь! Верный народ твой тебя призывает! Терпение его истощается! Он не привык к такому унижению, бесчестию, сраму! Ему стыдно своих предков, ему стыдно своей истории… Ложь тлетворную отгони далече от своего престола и призови суровую, грубую истину. От безбожной лести отврати твое ухо и выслушай горькую правду? Иноплеменники тебя обманывают! Какое им дело до нашей чести?.. Ведь они не знают нашего языка, с которым соединена наша жизнь, наша слава, наша радость… Так могут ли они, без веры, без языка, без истории, судить о русских делах, как бы ни были они умны, честны, благородны и лично преданы тебе или твоему жалованью?»[202]

С. П. Шеверев писал вирши о чудодейственной помощи русскому воинству со стороны святых. Показательно, что когда материальных сил для борьбы с Европой недоставало, мистически ориентированные авторы стали апеллировать к чуду. Происходило смешение исторического и религиозного пластов.

«Бесы революции»

Отмена крепостного права и ломка традиционного уклада народной жизни привели к актуализации апокалипсического сюжета. 1881 год есть знак, сохраняющий свое обозначение и при его перевернутом прочтении (подобно лжемессии, скрывающему свой лик за маской праведника) и разлагается на друкратное число 18, которое, в свою очередь, есть повторенная троекратно цифра 6. Именно 1 марта 1881 года, т. е. в день наступления старокалендарного нового года, совершается цареубийство. Для эсхатологического мировосприятия русского человека убийство Александра II воспринималось как ритуальное жертвоприношение. Одним из убийц являлся представитель еврейской нации И. И. Гриневицкий, что являлось дополнительным катализатором апокалипсических умонастроений.

В дальнейшем как персонификации Антихриста оценивались и Г. Распутин («святой черт»), и А. Керенский, и даже Л. Толстой[203]. «Три разговора» Вл. С. Соловьева задумывались в рамках антитолстовской критики. Антихрист Вл. С. Соловьева преподносится как зло, выступающее в обличии добра. Один из персонажей «разговоров», Дама, недоумевает: «Почему ваш Антихрист так ненавидит Бога, а сам он в сущности добрый, не злой?»[204]

Старообрядческий тезис о духовном пришествии Антихриста позволял не персонализировать его фигуру, а интерпретировать как коллективный образ («имя его легион») или как в целом состояние мира, погрязшего в пороках. Антихрист стал идентифицироваться с императорской государственностью, любые мероприятия которого могли быть расценены в эсхатологической перспективе. Данная традиция обусловила заявление Д. С. Мережковского: «самодержавие – от Антихриста»[205]. «Легенда о Великом Инквизиторе» Ф. М. Достоевского, воспринятая, вопреки замыслу писателя, изобличить католическую церковь, как протест против унитарной государственности, расширила спектр экстраполяции духовного антихриста на тоталитарные режимы в целом. К. Н. Леонтьев, напротив, связывал Антихристово пришествие с распространением либерально-демократической системы и «омассовлением» культуры: «Антихрист не явится, пока в силе будет царская власть. Когда же всюду заведут самоуправство, республики, демократию, коммунизм, – тогда Антихристу откроется простор для действований. Сатане нетрудно будет подготовлять голоса в пользу отречения от прошедшего и нынешнего столетий. Вот когда заведутся всюду такие порядки, благоприятствующие раскрытию антихристовых стремлений, тогда явится и Антихрист»[206].

Другая тематика Ф. М. Достоевского – «бесы» – прочно связала в веховской литературе образ Антихриста с революцией и социализмом. Н. А. Бердяев писал о подмене большевиками царства небесного земным, Вавилонской башней, лишившей человечество свободы выбора в обмен на сытое счастье[207]. Протоиерей русской зарубежной церкви Б. Молчанов связывал возможность пришествия Антихриста с перспективой мировой революции[208].

Эсхатологическая концепция Достоевского

Великий русский писатель Ф. М. Достоевский менее известен как создатель оригинальной общественно-политической теории, изложенной в «Дневнике писателя».

В начале христианской эры произошло столкновение двух антагонистических начал – начала христианского, несущего идею любви, и начала римского, олицетворяющего силу государства. Христу, как Богочеловеку, противостоит в истории человекобог – Сатана, другое имя которого Аполлон Бельведерский. Противополагаются две эстетики – внешняя красота Аполлона и внутренняя красота Христа. Первое исторически столкновение привело к временному консенсусу: Римская империя приняла христианство, тогда как церковь – государство Кесаря и римское право. Однако внутренняя несовместимость приводит к расколу церквей. Западная католическая церковь прельщается светской властью и материальным благополучием. На Востоке же государство было покорено и разрушено внешними врагами, что явилось благом, так как позволило избежать церкви властного прельщения.

Квинтэссенцией политической теории Достоевского являлась идея о мессианской роли России в мире. «Народ-богоносец», каковым является русский народ, предназначен к великому делу спасения Европы от ей же самой генерированных ересей.

К таковым относятся в первую очередь учение католицизма, внутренне подменившего подлинное христианство, и социализм. Католическая теория и идеология социализма имеют, согласно Достоевскому, тесные генезисные узы. Социалистическую мысль породила, по его оценке, католическая Франция. Римский католицизм, вытеснивший идею Христа доктриной папского государства, является, по сути, материалистическим учением. Он разрешает судьбы человечества без Бога, посредством Разума и других земных инструментов. Материализм является также мировоззренческим фундаментом возведения социалистической системы. Отрекшись от Христа, западное христианство неизбежно перерождается в социализм[209].

Наступает момент, когда эти родственные идеологии должны слиться воедино и консолидировать своих сторонников против общих врагов. Папа, рассуждал Достоевский, не сможет победить без поддержки широких народных масс, управляемых социалистами. Социализм также не в силах в одиночку достичь победы вследствие чрезмерной рационалистичности.

Союз папства с революционерами станет вызовом порабощения для всего человечества. Тогда-то и пробьет час России, которая спасет Европу. Православие, единственное сохранившее в чистоте образ Христа, явит теперь этот образ погрязшему в пороках и ересях Западу. Союзником России в европейской войне, полагал Достоевский, станет Германия. Русско-германский союз будет противостоять союзу «Франция – папство».

Достоевский заложил основы критики русской интеллигенции. Она в его понимании в сути своей антинациональна и антигосударственна. «Бесы»-нечаевцы были продолжателями либерального западничества, логическим следствием отрыва от национальной почвы их идейных отцов – либералов. Все эти отцы – либералы, резюмировал Достоевский: «лишь грубая масса мелких безбожников и крупных бесстыдников, в сущности тех же хапуг и «мелких тиранов», но фанфаронов либерализма, в котором они ухитрились разглядеть лишь право на бесчестье».

На имя Александра II Достоевским было направлено послание, где излагалась следующая развертка в реализации проекта анти-России: «В начале явились люди, не верующие ни в народ русский, ни в правду его; затем пришли нетерпеливые разрушители нигилисты, эти последние, в свою очередь, подпали, наконец, под власть врагов имени русского, а затем и всего христианства»[210].

Византинизм Константина Леонтьева

Особое место в развитии русской мысли XIX столетия принадлежало Константину Леонтьеву. Выдвигаемый им концепт византинизма был не только антагонистичен любым западническим течениям, выстраиваемым генезисно на византофобии, но и оппонировал славянофильскому направлению. Характеристика Леонтьева как позднего славянофила, предложенная П. Н. Милюковым, принципиально деформирует леонтьевские воззрения.

Сакральной опорой для Леонтьева было не славянство и даже не русская национальная идентичность, а Византия. Преемство от Византии являлось легитимизацией России всемирно-исторической, выводимой напрямую от Христа. Византинизм Леонтьев а подразумевал монархизм, церковность, сословную иерархию.

Леонтьев, в противоречии со столбовой общественной линией русской мысли, акцентированной на теме равенства, был противником эгалитаризма. Соответственно, не принимался им и социализм, равно как и демократия. Геополитически он считал необходимым переориентироваться от участия в различных союзнических раскладах с европейскими государствами, которые являются имманентными врагами православия, к союзничеству с державами Востока. Целевой политический ориентир для него виделся в восстановлении Византии[211].

Опираясь на концепцию Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах, Леонтьев пересматривает сложившуюся в просветительской среде оценку степени развитости мировых культур. Универсальным критерием определяется сложность. Цветущая сложность рассматривалась им как апогей развития культурно-исторического типа, после чего происходило упрощение форм существования культуры и ее упадок. В этом отношении современная фаза развития Запада с материализмом и политической демократией переосмысливалась в качестве системной деградации. Высшим же уровнем развитости западного сообщества определялось средневековье, что в версии теории прогресса, напротив, являлось упадком. Деградирует, утрачивая «цветущую сложность», и Россия. Остановить происходящее разложение можно лишь через рецептуру – «заморозить».

Фундаментальной основой всеобщей деградации Леонтьев считал переход от теоцентризма на позиции антропоцентризма. Ориентир на человека подменил собой ориентир на Богочеловека. В результате устанавливается мораль человеческого блага, эвдемонизм. Духовное развитие человека, для которого как ориентир существовали прежде высшие Божественные идеалы, снимается с повестки общественных требований.

Путь прогресса в леонтьевской историосфской концепции был путем антихристианским. Деградация России могла, в понимании Леонтьева, привести к падению ее в самую бездну. Ее распад будет более фундаментальным и всеохватывающим, чем на Западе. А потому именно России суждено породить Антихриста. Вероятно, рассуждал писатель, он выйдет из среды российских евреев. «Без строгих и стройных ограничений, без нового и твердого расслоения общества, без всех возможных настойчивых и неустанных попыток к восстановлению расшатанного сословного строя нашего, – писал К. Н. Леонтьев, – русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякого другого по смертному пути всесмешения и – кто знает? – подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, – и мы, неожиданно, лет через 100 каких-нибудь, из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, – родим того самого антихриста, о котором говорит еп. Феофан, вместе с другими духовными писателями. Не надо забывать, что антихрист должен быть еврей, что нигде нет такого множества евреев, как в России, и что и до сих пор еще не замолкли у нас многие даже и русские голоса, желающие смешать с нами евреев посредством убийственной для нас равноправности. Покойный Аксаков тоже находил, что тот, кто способствует равноправности евреев в России, уготовляет путь антихристу. Я сам слышал от него эти слова. Замедление всеобщего предсмертного анархического и безбожного уравнения, по мнению еп. Феофана, необходимо для задержания прихода антихриста»[212].

Для удержания России от падения в бездну нужна была сильная царская власть. И эта власть должна была бы опираться не на развращаемое простонародье, а на сословную иерархию. Эгалитаризм и демократизация понимались Леонтьевым как инструменты строительства Антихристова режима.

Леонтьев мог бы, в принципе, стать основоположником альтернативного направления общественно-политической мысли России, но не стал. Византинизм в качестве политической теории не сформировался, что можно оценивать в качестве упущенного шанса.

«Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева:

единение церквей перед угрозой зла

Одним из самых ярких художественных произведений, созданных по мотивам Апокалипсиса, стала «Повесть об Антихристе» В. С. Соловьева, являвшаяся частью написанного им в 1899 году философского сочинения «Три разговора о войне, прогрессе и конце человеческой истории». Через эсхатологический сюжет «Повести» философ развернул три ключевые идеи своего творчества – угрозу панмонголизма, критику толстовства и концепт христианского всеединства[213].

Сюжетная линия «Повести» начинается с политического пробуждения Востока, перекликающаяся с библейским сюжетом о народах Гога и Магога. Панмонголизм зародится в Японии, как идея азиатского единения против европейского доминирования. Занятая борьбой с исламом, Европа не сможет ему своевременно противостоять. Японцы приведут к власти в Китае вместо старой маньчжурской новую, японскую, династию. Выбирая между европеизацией и панмонголизмом, китайцы сделают выбор в пользу последнего. К империи богдыхана будет первоначально присоединен Индокитай. Далее азиатские войска вторгнутся в российскую Центральную Азию, введя в заблуждение русских, будто бы их войска собираются против Индии. Несмотря на героизм русских солдат, Россия, уступая численно врагу, падет под ударом азиатского нашествия. Далее настанет Германия. В союзе с богдыханом против немцев с запада выступят французы, желающие взять у тех реванш за прежние поражения. Однако после победы над Германией союзники богдыхану окажутся более не нужны, и он отдаст приказ перерезать французов. Франция падет вслед за Германией. Будет подготавливаемо богдыханом вторжение и в Англию, но англичане откупятся огромной денежной суммой.

Полстолетия продлится азиатское владычество. Наплыв азиатских рабочих в Европу усугубит социальный вопрос. Возникнет масштабный всеевропейский заговор, приведший к резне азиатов в Европе и разгрому азиатской армии на территории России. Остатки войск богдыхана уйдут вглубь Азии, и Европа вновь обретет свободу. Новой политической реальностью станет создание Соединенных Штатов Европы.

Критика Соловьевым Л. Н. Толстого найдет отражение в образе Антихриста, приходящего под личиной добра и мечтавшего о благоденствии всего человечества. Он был выдающимся человеком, спиритуалистом и вегетарианцем. Первоначально он признавал и добро в его христианском истолковании, и Бога, и Мессию, но непомерное себялюбие приводило его к отступлению от них. Постепенно он решил, что является новым Мессией, сыном Божьим. Сомнения в том, не ошибся ли он в отношении себя, приводят его к усиливающейся ненависти к Иисусу. Вначале он считал того своим предтечей, но далее противопоставляет себя ему. Тот, рассуждал он, принес в мир меч и раскол, а именно ему предначертано облагодетельствовать человечество. В минуты душевных колебаний он хотел обратиться за советом к Богу, но что-то удерживало его. Когда он попытался сброситься вниз с обрыва, невидимая сила удержала его. Явившаяся перед ним светящаяся фигура дала ему откровение, что он сын высшего существа, тогда как тот, другой, – Бог ненастоящий, и он не помог сыну своему на смертном одре. В обмен на обещание помощи сверхчеловек принял в себя дух существа. Соловьев показывал, таким образом, что Антихрист не сразу встал на путь дьявола, но деградировал шаг за шагом, приняв установку себялюбия.

Заключив конкордат с дьяволом, Антихрист был избран президентом Соединенных Штатов Европы, а далее был провозглашен и римским императором. К Европе присоединяются затем США. Римский император совершает походы на непокорных и становится мировым правителем. Им провозглашается наступление эры мира. Социальной доктриной новой империи становится всеобщее равенство при максимальном удовлетворении потребностей человека. Это было равенство всеобщей сытости. Материальное благоденствие и стабильность обеспечили Антихристу поддержку большинства человечества. Столица мировой империи была перенесена из Рима в Иерусалим.

Материализм потеряет свою популярность, но предельно сократится и численность христиан. Понимая, что народу нужны чудеса, Антихрист привлечет на службу мага Аполлония, сочетавшего восточные знания со знаниями новейших технических достижений. Привлечение мага вызвало определенные брожения среди христиан, и на четвертый год своего правления он созывает в Иерусалиме Вселенский собор.

В раскрытии событий на Вселенском соборе Соловьев представляет свою идею христианского всеединства и грядущего объединения церквей. Объединение церквей окажется возможным при изобличении абсолютного зла. Межцерковные распри окажутся несущественными, когда перед всем христианством встанет угроза власти Антихриста. Антихрист будет пытаться дать каждой из конфессий то, что составляет предмет ее чаяний. Себя же он будет позиционировать одновременно и католиком, и православным, и протестантом. Посулы императора привлекут большинство представителей собора от всех конфессий на его сторону. Оставшееся же меньшинство сплотится вокруг католического папы Петра II, православного старца Иоанна и протестантского пастора профессора теологии Пауля. Удивленный тем, что не все из христиан приняли его посулы, император задаст вопрос о причинах их неудовлетворенности. В. С. Соловьев следующим образом описывал изобличение Антихриста: «Грустным тоном обратился к ним император: «Что еще могу я сделать для вас? Странные люди! Чего вы от меня хотите? Я не знаю. Скажите же мне сами, вы, христиане, покинутые большинством своих братьев и вождей, осужденные народным чувством: что всего дороже для вас в христианстве?» Тут, как белая свеча, поднялся старец Иоанн и кротко отвечал: «Великий государь! Всею дороже для нас в христианстве сам Христос – Он Сам, а от Него все, ибо мы знаем, что в Нем обитает вся полнота Божества, телесно. Но и от тебя, государь, мы готовы принять всякое благо, если только в щедрой руке твоей опознаем святую руку Христову. И на вопрос твой: что можешь сделать для нас, – вот наш прямой ответ: исповедуй здесь теперь перед нами Иисуса Христа, Сына Божия, во плоти пришедшего, воскресшего и паки грядущего, – исповедуй Его, и мы с любовью примем тебя как истинного предтечу Его второго славного пришествия». Он замолчал и уставился взором в лицо императора. С тем делалось что-то недоброе. Внутри его поднялась адская буря… Старец Иоанн не сводил изумленных и испуганных глаз с лица безмолвного императора, и вдруг он в ужасе отпрянул и, обернувшись назад, сдавленным голосом крикнул: «Детушки, Антихрист!». Разоблачивший Антихриста Иоанн тут же был убит на месте магом. И тогда встал папа Петр II, подтверждая изобличение Иоанна и предавая Антихриста анафеме. Маг сейчас же поразил смертью и его. Оставшийся в живых профессор Пауль организовал сопротивление. У храма Воскресения Иоанн и Петр ожили, там же состоялось воссоединение церквей, которое противостояло объединению Антихриста. С шествием христиан с хоругвью к Божьей горе Синаю и прерывается изложение «Повести». Объединение церквей перед общей угрозой Антихриста – эта идея Соловьева сегодня в ситуации наступления глобальной антицивилизации приобретает особое значение.

Историософия Л. А. Тихомирова:

семь церквей Откровения Иоанна Богослова

Известный русский теоретик монархизма Лев Тихомиров использовал в качестве основы своих рассуждений о прошлом и будущем образ семи церквей из Откровения Иоанна Богослова. Сообщение Нового Завета о семи церковных общинах использовалось Тихомировым в качестве зашифрованной историософской схемы.

Первая эпоха Эфесская охватывала период апостольской пропаганды христианского учения. Верховным хранителем традиции откровения выступала иерусалимская община, рассеянная вследствие гонений Домициана в 91 году. К эфесскому периоду относится явление жены, облаченной в солнце, под которой разумеется церковь, и преследование ее Драконом, олицетворявшим конспирологические силы зла. Эфесская эпоха отражена в апокалиптических образах первой печати и победоносного белого всадника. В Новом Завете церкви воздается похвала за умение отличать истинных апостолов от шарлатанов и еретиков. Вместе с тем содержится упрек за то, что она «оставила первую любовь свою», истолковываемый Тихомировым как отступление от принципа равенства и общности имущества. Водворение «мерзости запустения» относится к разрушению Иерусалима в 130 году, когда император Адриан расправился с последними христианами в нем, переименовав город в Элию Капитолину, и воздвиг храм Юпитера на сакральном месте святилища Соломона. В действительности разрушение Иерусалима следовало датировать 135 годом до н. э.

Тихомиров представлял историю проекцией космологической борьбы спасителя и Дракона (= Сатаны). По приходу Мессии, в результате небесной борьбы, дьявол был низвержен на землю, где пытался уничтожить порождение жены, т. е. истинно верующих христиан. Следует отметить, что космогония Тихомирова зачастую противоречила ортодоксальной позиции христианской теологии, относящей, к примеру, низвержение дьявола не ко времени Христа, а к ветхозаветному сюжету о сотворении Адама. Спасаясь от Дракона, жена укрылась в пустыне, что дешифровывалось в качестве мира языческих народов. Змей пытался ее достичь и среди последних, пустив вдогонку реку, поглощенную землей. По интерпретации автора, это относится к нашествию варваров, которым, по конспирологическому замыслу темных сил, вменялось в задачу уничтожение церкви. Но земля, т. е. римский народ, поглотила воду, ассимилировав этнически и культурно варварских пришельцев. Обращает внимание хронологическое несоответствие событий, относимых исследователями к эфесскому периоду. Время разрушения Иерусалима, завершавшее эпоху, значительно отстояло от начала переселения народов. Тенденция пренебрежения фактом в пользу метафизического аспекта и концептуального универсализма в целом характерна для эсхатологической историософии[214].

Вторая эпоха – Смирнская, самим названием подчеркивала погребальный характер. Церковь была очищена от коррозии скверны огнем гонений. Снятие второй печати Апокалипсиса вызвал процесс истребления людьми друг друга. Евреи, выступающие сборищем сатанинским, орудием Дракона в борьбе против жены, инициировали посредством клеветы гонения римских властей на христиан. Характерно смещение автором периодов. Крупнейшие гонения Нерона и Домициана выходили за нижние рамки Смирнской эпохи. Последняя завершается, по схеме Тихомирова, правлением Константина Великого. Упоминаемые в Апокалипсисе люди в белых одеждах и с пальмовыми ветвями, пребывающие до второго пришествия у престола Господа, определяются автором жертвами репрессий данного периода[215].

Третья эпоха – Пергамская, характеризуется указанием о нахождении церкви на месте расположения «престола Сатаны», что служит ей извиняющим грехи обстоятельством. Тихомиров объяснял ветхозаветный рефрен обретением церковью статуса государственного института Римской империи. Упрек ей адресуется за присутствие еретических учений, которые все-таки преодолеваются коллективными усилиями «Вселенских соборов». Открытие третьей печати знаменует торжество сословного неравенства. В награду «побеждающему» Господь вручает «белый камень», на котором фиксируется тайная сила Библейского сообщения, что истолковывается дифференциацией христиан, не всякий из которых при государственном статусе церкви является истинно верующим. Апокалиптический эпизод о реке, пущенной Драконом вслед за женой, в равной мере может быть отнесен, по мысли Тихомирова, и к Смирнской эпохе. В данном случае под потоком воды подразумевается мусульманская агрессия. Ниспадение с небес великой звезды полынь, насытившей горечью третью часть вод, вызвав смерть многих, связывается автором с исторической миссией Мухаммеда. Верхняя граница эпохи датируется XIV веком, как и временем, применительно к которому возможно констатировать явное политическое торжество христианских государств над противниками[216].

Четвертая эпоха – Фиатирская, распространяется на период с XIII по XIV столетие и характеризуется значительными достижениями в христианской вере. Вместе с тем в ней обнаруживаются глубины сатанинские, связываемые Тихомировым веяниями возрождения и эзотерикой ордена тамплиеров. Четвертая ангельская труба, отмечающая помрачение третьей части солнца, луны и звезд, подразумевает еретическое прельщение трети высших чинов церкви. Новозаветное наставление предостерегает Фиатирскую церковь против различных новшеств, предвосхищая искажение откровения в период Реформации. Эпоху символизирует появление «коня бледного», всадник которого – «смерть» – ведет за собой умерщвления четвертой части земли мечом, голодом, мором, земным зверем. Историческая проекция предсказания имела проявление в эпидемии чумы, татарском нашествии, Столетней войне и т. п. Консервативные устои русской цивилизации обусловили более длительную протяженность Фиатирской эпохи в России, завершаемую в XIX веке. Примечательно, что, вопреки традиции отечественной историографии, Тихомиров не рассматривал Петровские реформы в качестве рубежа периодизации истории России[217].

Пятую эпоху, Сардийскую, Тихомиров определял в качестве современного ему исторического периода. Данное время характеризуют псевдохристианские формы, при имманентной антихристовой сущности. Лишь незначительная группа лиц в Сардике не осквернила одежд своих, за что Господь обещает их одеть святостью. В пятую эпоху суждено явиться жене Любодейке. Тихомиров понимал под последней Россию, запятнавшую себя прелюбодеянием, изменой служения Богу. Апокалипсисом предначертан суд над великой Блудницей и ее окружением – 12 царями-вассалами[218].

В шестую эпоху, Филадельфийскую, немногочисленные адепты христианской церкви будут вести героическое существование, сравнимое со временем репрессий Смирнского периода. Важнейшим историческим событием явится христианское обращение еврейского народа, служащего до того ведущей силой заговора Сатаны. Правда, Тихомиров уточнял, что христианами станут далеко не все евреи, а лишь избранные из них[219].

На седьмую эпоху, Лаодикскую, завершающую исторический процесс, выпадают события, связанные с приходом Антихриста и процедурой Страшного суда. Тихомиров предсказывал пришествие сына погибели на 1932 год. И то, что в 1933 году к власти в Германии пришел Адольф Гитлер, могло быть воспринято как подтверждение тихомировских пророчеств[220].

Сергей Нилус: эсхатология

как реализация заговора Синедриона

В эсхатологической историософии Сергея Нилуса, известного в связи с появлением Протоколов Сионских мудрецов, тема последних времен акцентировалась на заговоре еврейства, как квинтэссенции инфернальных сил. Сообразно со средневековой традицией, Антихрист отождествлялся с грядущим иудейским Машиахом. Заговор Сатаны, изменяя тактическое преломление форм в истории, сохранял антихристианскую сущность: «Христова Церковь, находясь в состоянии странствования на земле, в то же время пребывает и в состоянии непрестанной брани со своими врагами. Брань с иудейством и властным иудейским синедрионом кончилась падением неверного Израиля; но дух вражды его переселился в Рим. Подвигнув языческий мир со всеми его силами на борьбу с Церковью, исконный враг рода человеческого думал сокрушить и разрушить царство Божие, т. е. Церковь. Но силою Божиею, терпением святых сокрушилось и это оружие диавола: Христианство восторжествовало над языческим Римом и, вообще, над идолопоклонством. Когда истощились силы язычества в борьбе с Церковью, у врага было уже готово для продолжения борьбы оружие другое – это скопище различных еретиков и лжеучителей. От арианства до иконоборства, один за другим, являлись ересеначальники, возмущали мир в ней, колебали и увлекали за собою легкомысленных, простодушных, неискусных в вере людей. С окончанием времен вселенских соборов, восторжествовала Церковь и над этим врагом. Но и далее не обрела Церковь покоя: еретический Рим, Лютер – на Западе, жестокое изуверство поклонников лжепророка Магомета – на Востоке, ереси и расколы в русском государстве… Но вся эта брань ничто в сравнении с тою бранью, которую воздвигнет диавол на Христову Церковь, в последнее, пред Вторым Пришествием Христовым на землю для Суда, время, чрез антихриста. Итак, последний антихрист – определенное, единое лицо; он еще не пришел (придет), и в будущем его примут жиды, отвергнув Христа, они готовы принять Антихриста»[221].

Схема еврейской программы покорения земли изображалась конспирологом в виде эмблемы змеи, кусающей свой хвост, которая проецировалась на географическую карту мира. Голова представляла тайное еврейское правительство, туловище – народ иудейский. Хронологическая калька фиксировала этапы движения змея: 929 год до Р.Х. как начало осуществления плана, измышленного Соломоном и его советниками; 429 год до Р.Х. – проникновение в Грецию, где еврейство подтачивало величие и мощь страны во время правления Перикла; 69 год до Р.Х. – в Рим правления Августа, где змей пробыл 16 веков и положил начало финансово-политической мощи еврейства; 1558 год – в Мадрид Карла V; 1700 год – в Париж Людовика XV; 1814 год – в Лондон, куда он переместился после падения Наполеона; 1871 год – в Берлин после Франко-прусской войны; 1880 год – в Петербург. Далее змею предстоит проползти по указанному стрелками пути через Москву, Киев, Одессу, Константинополь и, наконец, замкнуть кольцо в Иерусалиме[222]. Впоследствии С. А. Нилус популяризировал ту же самую концепцию развития мировой истории. Обращает внимание вольное обращение с исторической хронологией: в 69 году до н. э. Август еще не пришел к власти, так же как и Людовик XV в 1700 году, а 429 год до н. э. и 1558 год являлись годами смерти Перикла и Карла V. Символическая проекция змея в качестве содержания всемирно-исторического процесса впоследствии приобрела распространенный характер среди конспирологов. Нилус уделял значительное внимание дешифровке конспирологической семиотики, интерпретируя пентаграмму в качестве символа Люцифера, а гексаграмму – Антихриста. Писатель эпатировал общественность, включая общину оптинских старцев, провозглашением наступления апокалиптических времен. По-видимому, на конструирование исторической концепции писателя оказали существенное влияние склонность к экзальтированному восприятию.

В воспоминаниях графа А.М. дю Шайла Нилус представлен патологически одержимым человеком: «Читал он все, что могло выразить эсхатологическое ожидание современного христианства; тут были сновидения митрополита Филарета, предсказания Преп. Серафима Саровского и каких-то католических святых, цитаты из энциклики папы Пия Х-го, и отрывки из сочинений Ибсена, В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского и пр. Читал он очень долго, затем перешел к вещественным доказательствам, открыв сундук. В неописуемом беспорядке перемешались в нем воротнички, галоши, домашняя утварь, значки различных технических школ, даже вензель императрицы Александры Федоровны и орден Почетного Легиона. На всех этих предметах ему мерещилась «печать Антихриста» в виде либо одного треугольника, либо двух скрещенных. Не говоря уже про галоши фирмы «Треугольник», но соединение стилизованных начальных букв «А» и «θ», образующих вензель царствовавшей императрицы, как и пятиконечный крест Почетного Легиона, отражались в его воспаленном воображении как два скрещенных треугольника, являющихся, по его убеждению, знаком антихриста и печатью Сионских мудрецов. Достаточно было, чтобы какая-нибудь вещь носила фабричное клеймо, вызывающее даже отдаленное представление о треугольнике, чтобы она попала в его «музей». С возрастающим волнением и беспокойством, под влиянием мистического страха С. А. Нилус объяснил, что знак «грядущего сына беззакония» осквернил все, сияя в рисунках церковных облачений и даже в орнаментике на Запрестольном образе новой церкви в скиту… Было около полуночи. Взгляд, голос, сходные с рефлексами движения С.А. – все это создавало ощущение, что ходим мы на краю какой-то бездны, что еще немного, и разум его растворится в безумии»[223]. Правда, некоторые исследователи ставят под сомнение репрезентативность материалов дю Шайла. Но в представленной государю рецензии на издание Нилуса «Великое в малом» Н. В. Монаховым также подчеркивались черты болезненной экзальтации автора: «Нилус является представителем крайнего религиозного мистицизма. Основные мысли его рассказов, следующие: «Бог и Его враг диавол находятся в постоянной борьбе. Все, что ни происходит в жизни человека, зависит или от Господа Бога, или, по Его попущению, от диавола. Эти воззрения Нилуса проходят через все его рассказы и доводятся до крайних пределов. Такое обычное явление, как поломка колес у ямщицкого экипажа на пути его в Саровскую пустынь, он рассматривает, как покушение со стороны диавола помешать ему приехать в пустынь к началу богослужения, а появление тут же помещичьей тройки, доставившей его на ближайшую почтовую станцию – как акт заступничества за него со стороны Господа Бога. Так или подобно этому трактуется им и все события жизни человека»»[224].

Позиции крайне правых разделял ряд видных церковных иерархов: митрополит Московский Владимир (Богоявленский), Киевский – Флавиан, архиепископы: Волынский – Антоний (Храповицкий), Саратовский – Гермоген, Московский – Никон (Рождественский), епископ Таврический – Алексей. Олицетворением данного направления в церкви выступал Иоанн Кронштадский. Историософия указанных священников заключалась в синтезе эсхатологических ожиданий и теории заговора евреев, рассматриваемых как орудие Сатаны. Апофеозом церковной инициативы правых явилось прочтение 16 октября 1905 года во всех православных храмах Москвы проповеди, составленной Владимиром и викарием московской епархии Никоном: «Что нам делать в эти тревожные дни?», обличающей революционеров в качестве темной силы заговора: «О, если бы знали наши несчастные рабочие, кто ими руководит, кто подсылает к ним смутьянов – подстрекателей, то с ужасом отвернулись бы от них, как от гадин ядовитых, как от зачумленных животных! Ведь это – так называемые «социал-демократы», это – революционеры, давно отрекшиеся от Бога в делах своих, они отреклись, а может быть, и вовсе не знали веры христианской, поносят ее служителей, ее уставы, издеваются над ее святынями. Главное гнездо их за границей: они мечтают весь мир поработить себе; в своих тайных секретных протоколах они называют нас, христиан, прямо скотами, которым Бог дал, говорят они, образ человеческий только для того, чтобы им, якобы избранникам, не противно было пользоваться нашими услугами. С сатанинскою хитростью они ловят в свои сети людей легкомысленных, обещают им рай земной, но тщательно укрывают от них свои затаенные цели, свои преступные мечты. Обманув несчастного, они толкают его на самые ужасные преступления якобы ради общего блага и действительно обращают его в послушного раба. Они всячески стараются вытравить из души или, по крайней мере, извратить святое учение Христово… Вот каковы эти обманщики, изверги рода человеческого. Берегите же себя, возлюбленные братия, берегите себя и детей своих от этих льстецов, ради Бога, ради вашего вечного спасения берегитесь их»[225]. По оценке редакторов книги «Неизвестный Нилус», только своевременное издание Манифеста 17 октября воспрепятствовало вероятному эффекту проповеднической кампании[226].

С. А. Нилус противопоставлял шестиконечную звезду, как «печать тайны беззакония», кресту, являющемуся «печатью тайны благочестия» или «печатью дара духа святого». Связь гексаграммы с иудаизмом только подчеркивала ее антихристианскую онтологию. Согласно рисунку С. А. Нилуса, треугольник, обращенный вершиной вверх, окрашивался в темный цвет и обозначался как «альфа», вершиною вниз – имел светлую окраску и именовался «омега».

Идентичные треугольники в гностико-каббалистическом прочтении означали равенство сил Демиурга и Люцифера. Бог христиан, соответствующий триаглю, устремленному ввысь, изображался темным и потому олицетворял зло, а падший ангел, обращенный вниз, олицетворял светлое начало. Единство фигуры символизировало историческое торжество Люцифера. Последний, «омега», должен стать первым, «альфой», одержав победу над временно торжествующим Адонаи. Поэтому гексаграмма есть знак Антихриста. В ней зашифровано «число зверя» – 666: 6 сторон, 6 углов, 6 вершин. В нумерологической проекции на историю цифра 7 означает век настоящий, 8 – царство Духа святого, а 6 – ветхозаветное дохристианское время. Поэтому 6 выражает предполагаемое торжество иудаизма, построенное на отрицании исторической миссии Христа[227].

Основополагающей аксиомой масонской идеологии С. А. Нилус считал формулу, зашифрованную в криптограмме, именуемой им «Соломоновой печатью». В этой печати треугольники располагаются в обратной пропорции: светлый триагль Люцифера обращается вершиной к верху, а знак Демиурга – поверженным. Кроме того, светлый треугольник образует самостоятельную фигуру над звездой, подчеркивая торжество Дьявола. У подножия гексаграммы помещается крест Господень, заключенный в центр круга («озеро огненное»), символизируя попрание Демиурга. На обе фигуры возложено число p, означающее конец и завершение великого творения.

«Апокалипсис нашего времени» Василия Розанова:

эсхатологический неогностицизм

В качестве развертки Апокалипсиса воспринимал, в частности, революцию Василий Розанов. Написанные на злобу дня статьи были объединены им заглавием «Апокалипсис нашего времени»[228]. Сборник открывался рефлексией на катастрофический обвал государственности, обрушение царства и Священства. Происходит, полагал философ, не социальная или политическая революция, а именно Апокалипсис.

Василий Розанов не шел, впрочем, в общем русле православного эсхатологического дискурса. Его трактовка последних времен существенно отличалась от канонической христианской и походила, скорее, на неогностицизм. Розанов противопоставлял дух Апокалипсиса духу Евангелия. В Апокалипсисе, полагал он, предстает иной Бог, нежели в евангельских текстах. Противопоставлял Розанов также Бога-отца и Бога-сына, отрицая их единство и утверждая наличие между ними конфликта.

Эсхатологические «окна Овертона»

Д. С. Мережковского

Серебряный век стал временем дискурсивного подъема эсхатологической проблематики в русской культуре. Предпринимаются попытки нового осмысления образов Апокалипсиса, выходящие за рамки православной традиции. Осевое значение в этом дискурсе приобрела трилогия Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист». Литературная роль трилогии состояла в создании особого типа философского романа[229].

Концепт Мережковского, проводимый в каждой из частей трилогии, можно считать еретическим. Писатель рассуждал о существовании двух религий: религии неба и религии земли, каждая из которых несла свою правду. Они исторически сталкивались друг с другом. Эти столкновения отразились в противостоянии мира языческого и мира христианского. Христианство в понимании Мережковского было религией неба, невозможной для применения в реальной земной жизни человека. Принятие христианства, полагал он, означало путь крайней аскезы, разрыва семейных уз, низвержения искусства. Персонифицированно конфликт религии неба и религии земли находил, сообразно с замыслом трилогии, выражение в противостоянии Христа и Антихриста. В первой части трилогии в роли Антихриста выступает Юлиан Отступник, пытавшийся восстановить язычество в Римской империи. Центральной фигурой второй части выступает Леонардо да Винчи, соединяющий в себе Христа и Антихриста. В третьей части, написанной под влиянием раскольничьей антипетровской литературы, Антихристом у Мережковского становится Петр I, тогда как роль Христа отводится царевичу Алексею. Реальный царевич, впрочем, был далек от глубокой христианской рефлексии, но художественный, а не исторический формат произведения Мережковского позволял менять семантику персонажей. Показательно, что церковь в третьей части трилогии служит не Христу, а Антихристу.

Мережковский ставил перед собой амбициозную задачу: соединить Христа и Антихриста как небесную и земную правду. Писатель исходно полагал, что оба они – две стороны одной медали. Надо, полагал Мережковский, соединить небо и землю, и это будет разрешением фундаментальных человеческих противоречий. Впрочем, уже в ходе работы над трилогией он приходит к пониманию, что соединить Христа и Антихриста невозможно. Отсутствие последовательности во взгляде на фундаментальный вопрос произведения привел к противоречиям между разными его частями. Это ставилось писателю в вину его критиками. Н. А. Бердяев обвинял Мережковского, что тот верит в Антихриста более, чем в Христа. И это злоупотребление обращения к Антихристу приводит писателя к тому, что тот перестает быть страшным и неприемлемым. Можно было бы в этом отношении сказать об открытии Мережковским «окон Овертона». И через эти «окна» вошел Антихрист. Вероятно, в этом пропуске и легитимизации Антихриста в русской культуре и состояло грехопадение Серебряного века.

Революция и Апокалипсис

В апокалипсическом ракурсе восприняла часть общественности события революции. В них, сообразно с эсхатологическим осмыслениям истории, был обнаружен заговор антихристианских сил. Скорость происходящего разрушения усиливала взгляд, что за всем происходящим стоят неземные силы. В 1917 году происходит системный катастрофический обвал государственности. «Русь, – делился своими впечатлениями от быстроты произошедшего Василий Розанов, – слиняла в два дня. Самое большое – в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом ничего». «Виноваты все мы, – объяснял произошедшее один из политических эмигрантов, – сам-то народ меньше всего. Виновата династия, которая наиболее присущий ей, казалось бы, монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей, интеллигенция, оплевывавшая Родину…»[230].

Иногда образ Антихриста проецировался на фигуру В. И. Ленина. Зло не явится само по себе, а придет под личиной добра, таким же образом, как под маской гуманизма осуществлял свой эксперимент Ленин. Если сложить посредством палочек или черт число 666 и фамилию «Ленин», то на их написание придется равное количество структурного материала[231].

Интересно, что, несмотря на попытки демонизировать образ Сталина в интеллигентских кругах (к примеру, предвозвестником князя тьмы Сталина считал Д. Андреев[232]), роль Антихриста оказалась к нему не приложима. Более того, в кулуарах Православной церкви ставился вопрос о канонизации И. В. Сталина в качестве святого.

Не могла в контексте апокалиптического восприятия Революции не быть затронута тема цареубийства. Цареубийство интерпретировалось, прежде всего, как акт антихристианский. «Убивая Русского Православного Царя – символически убивали законную, христианскую, национальную власть. Убивая Наследника – убивали и будущее России. Убивая вместе с Августейшей Семьей их верных слуг – убивали всесословное общенародное единение, к которому так стремилась всегда русская жизнь», – объяснял впоследствии суть екатеринбургских событий митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев)[233]. В том, какая религиозная или квазирелигиозная доктрина противостояла христианству в символике убиения «помазанника Божия», взгляды расходились. Одни утверждали о существовании за ширмой большевизма некой оккультной неорелигиозной организации. Учение этой организации могло соотноситься с направлением, связанным с революционным богостроительством, перекликающимся увлечениями части большевистских и околобольшевистских интеллектуалов теософией и иными эзотерическими учениями. Утверждается о принадлежности к группе оккультистов главного, на уровне руководства государством, инициатора цареубийства Я. М. Свердлова[234]. Другие видели конфликт в противостоянии христианства и иудаизма. Вариацией этого же подхода являлся взгляд о заговоре некой, сложившейся будто бы на иудейской основе секты каббалистов[235]. Третьи утверждали, что за цареубийством стояла доктрина сатанизма и царь приносился в жертву культу Люцифера. Генезис сатанинского проекта выводился из древних гностико-еретических практик. Были и те, кто развивал тему заговора секуляристов-богоборцев. По аналогии с Великой Французской революцией, в которой казнь короля контекстуализировалась с формированием особой светской религии, выстраиваемой вокруг культа Высшего Разума, нечто подобное пытаются обнаружить и в российской революционной семиотике[236]. В информационном пространстве циркулирует, наконец, и тезис о причастности к цареубийству некой раскольнической секты, соотносимой с набирающим популярность концептом о раскольническо-сектантском факторе в Русской Революции.

Тема ритуальности цареубийства получила преимущественное развитие в правомонархическом спектре русской общественной мысли. Историки и исторические публицисты, защищавшие версию о ритуальном характере екатеринбургских событий, позиционировались чаще всего как сторонники православного монархизма. Такая идеологическая связанность объяснима сакрализованным восприятием фигуры императора и вытекающим из него отношением к убийству царя не только как к политическому деянию, но и как к вызову десакрализации. Положение о ритуальном характере убийства императора явилось одним из базовых элементов исторического сознания правого крыла первой войны эмиграции. Из русской эмигрантской среды это положение транслировалось в национал-консервативную литературу Запада, получив там также достаточно широкое распространение. В СССР концепт ритуальности цареубийства развивался в национал-патриотическом сегменте диссидентского движения. В постсоветский период такая жесткая идеологическая привязанность размывается, хотя по-прежнему ядром генерирования дискурса о ритуальном характере убийства царской семьи выступают авторы, позиционирующиеся в качестве приверженцев православного традиционализма.

Философия культурного заката

После революции религиозное направление эсхатологического дискурса было перенесено в среду русского зарубежья. В СССР получило развитие направление секулярной, или квазирелигиозной, эсхатологии. Прежняя эсхатологическая матрица излагалась теперь языком передовой науки, что не отменяло ее хилиастических оснований.

Эсхатологические искания русского зарубежья также развивались в вариантах нетрадиционных истолкований апокалипсических образов. Примером такого рода истолкования может быть рассмотрено эссе историка и публициста, представителя второй волны русской эмиграции, Николая Ульянова «Шестая печать». Эссе было опубликовано в 1965 году в альманахе «Воздушные пути» и соотносилось в большей степени с контекстом эпохи, нежели с религиозной традицией эсхатологии. После открытия шестой печати, земля, согласно Откровению Иоанна Богослова, должна быть потрясена природными катаклизмами. В изложении Ульянова, напротив, реализуется некатастрофический сценарий Апокалипсиса. Автор рассуждал о конце истории, но ни как о вмешательстве потусторонних сил, а как о бытовом явлении, капитуляции высокой культуры перед серостью и ординарностью. Это позволило рецензенту, американскому культурологу А. Р. Небольсину, проводя некоторые параллели, констатировать: «Н. И. Ульянов охвачен неким беспокойством. Он духовно близок Флоберу, жестоко карающему обывателя в «Саламбо», он не признает «поэзии пошлости»… Его выступление против лавочной осторожности духовной буржуазии напоминают мне свободолюбивое ницшеанство Шестова, и барство Леонтьева и Бердяева. Последний любил воевать против ползучего эмпиризма, т. е. того цинизма, который все сводит к низшему, все объясняет снизу, все нивелирует»[237]. К приведенному Небольсиным ряду можно было бы добавить, несмотря на все их различие, Вл. Соловьева, Х. Ортега-и-Гассета, О. Шпенглера, на которых у Ульянова содержались непосредственные ссылки. Правда, А. Р. Небольсин, так же как и другой рецензент, С. С. Оболенский, не верил искренности ульяновской эсхатологии: это лишь предостережение, плач Иеремии, в нем тайная надежда на спасение, по выражению Небольсина, «веселый пессимизм»[238].

Когда Ульянов предложил эссе «Шестая печать» редактору «Воздушных путей» Р. Н. Гринбергу, тот был в полном недоумении. Гибель мира? Уж не из страха ли перед негритянской революцией и китайским нашествием, о которых там тоже шла речь?! Но прошло лишь несколько лет, и обе эти угрозы уже не воспринимались в качестве фантастики. Столкновение на Даманском и других приграничных с СССР участках, пропаганда воинствующего маоизма, «хунвэйбиновщина» актуализировали тему китайского нашествия. Реальным вызовом оказалась и перспектива негритянской революции. Шестидесятые годы стали временем особо активных волнений цветного населения в США. Американская молодежь перенесла в молодежную моду элементы африканской культуры, распространилось движение битников, белый писатель Дж. Керуак романтизировал образ черного бунтаря. На все это и отреагировал Ульянов, усмотрев в обозначенных тенденциях предзнаменование гибели белой цивилизации. «Мы, – диагностировал Ульянов, – последнее поколение, способное чувствовать ужас надвигающегося конца. Следующие за нами будут гибнуть, но не будут знать, что гибнут. Конец мира станет для них бытовым явлением. …В поразительно короткий срок развязана дикость цветных континентов и уничтожены все доктрины Монро, ограждавшие цивилизацию от нашествий. Если Андрею Белому только «предносился» образ Бандиугу Диара, украшенного ожерельем из зубов убитых европейцев, то до нас явственно донесся из Конго запах жареного мяса белых людей. Не далек день, когда наших женщин начнут линчевать за отказ выходить замуж за негров. Не в знак ли покорности неизбежности судьбе, он уже сейчас превращаются в негритянок, папуасок, в монголок? Штаны в обтяжку, мужская сорочка навыпуск, вздыбленная шевелюра, это ли не костюм для встречи жениха полуденного? Современная политика – единственный в мировой истории образец разоружения сильного перед слабым, высшего перед низшим, культурного перед варваром. Мы живем в летаргическом сне, видим, как нас кладут в гроб, зарывают в землю, но не можем ни пальцем пошевелить, ни слова вымолвить»[239].

Понятно, что к христианской традиции истолкования Апокалипсиса все это имело слабое отношение. Скорее, можно было бы говорить о развитии направления «философии заката»[240].

Антихристы – от Гитлера до Горбачева

Не могла быть обойдена в апокалипсической тематике фигура А. Гитлера. В связи с распространением фашизма Г. Федотов обнаруживает современную тенденцию в том, что зло перестает выступать под личиной добра, а выходит на историческую сцену в своем зверином обличии: «Противник, «антихрист», который еще силен, перестал носить маску гуманизма, т. е. человеческого добра. Враждебная христианству цивилизация становится антигуманистической, бесчеловечной. То мировоззрение, которое стояло перед Соловьевым как несокрушимая стена, уже обветшало»[241]. Но Антихрист есть лжемессия, выдающий себя за Христа, возможно, поэтому откровенно антихристианский культ Гитлера не позволил его трактовать как Антихристов. Даже Д. С. Мережковский, обнаруживавший Антихриста в широком спектре исторических персонажей, начиная от Л. да Винчи и заканчивая Николаем I, Гитлера к данному ряду не относил[242].

Порою, прежде всего под влиянием ницшеанства, тема Антихриста переносилась из сферы историософской в психологическую, как дионисийское, антихристово начало в природе человека. Антихристами объявляли себя Н. А. Клюев и А. Н. Скрябин, а каракозовец А. К. Маликов создал секту человекобогов (как антитезу христианскому богочеловеку), активным деятелем которой являлся, в частности, Н. В. Чайковский[243]. Одной из последних известных исторических персонификаций Антихриста стал М. С. Горбачев. «Отметина» на челе генерального секретаря расценивалась как Антихристов знак, накладываемый при вступлении неофита в организацию сатанинского толка[244]. В историософской мысли постсоветской России приход Антихриста связывается с утверждением мондиалистской модели, унификации американской системы ценностей, долларовой фетишизацией, складыванием общества «новых кочевников» и т. п.

* * *

Таким образом, каждая эпоха в развитии русской историософии создавала своего Антихриста, имевшего мало общего со Зверем из Откровения Иоанна Богослова. Тому было предначертано прийти из Вавилонии после тысячелетнего царства Христа и утвердить свой престол в Иерусалиме. Русские мыслители, переживавшие апокалипсическое предание как личную драму, связывали сюжет об Антихристе с российским континуумом. России предписывалось либо победить Антихриста, либо его породить, либо и то и другое. Но важно, что фактически на каждом этапе развития Русь / Россия противостояла Антихристу, приходящему в разных обличиях.

Глава 4

Эсхатология русского раскола

Две компоненты концепции Третьего Рима

Доктрина «Москва – Третий Рим» содержала два компонента: идею о мировом масштабе Римской империи (Московского царства) и о предапокалипсическом характере функционального назначения Московской Руси («четвертому Риму не быти»). Никониане и раскольники, апеллируя к одному и тому же источнику православной идеологемы, сделали акцент на разные ее части. Реформы Никона преследовали цель сближения с малороссами, греками и южными славянами, т. е. выражали космополитическую, мессианскую устремленность национальной идеи. Русская традиция приносилась в жертву «мировому царству». Военная экспансия императорской и даже советской России, отрекшихся от религиозного обличия, имела глубинные истоки в никоновской интерпретации православного учения.

Основополагающим постулатом старообрядческого православия являлась вера в «Святую Русь», т. е. в национальную традицию, отступление от которой равнозначно измене православию. Вера греческая считалась ложной, поскольку была заражена латинскими инновациями. Понятие «русский» оценивалось как тождественное термину «православный». Аввакум призывал восточных патриархов поучиться истинному православию на Руси: «Рим давно упал и лежит невсклонно, а ляхи с ним же погибли, до конца враги быша християном. А и у вас православие пестро стало от насилия турскаго Магмета, да и дивить на вас нельзя: немощни есте стали. И впредь приезжайте к нам учитца: у нас Божиею благодатию самодержство»[245]. Таким образом, старообрядчество выражало национально-традиционалистский аспект русской идеи. В противоположность староверам Никон заявлял: «Я хоть и русский, но вера моя и убеждения – греческие»[246].

Изобличение никонианства

как антихристовой ереси

Никониане обвиняли своих противников в обскурантизме, те, в свою очередь, усматривали за никоновскими нововведениями «латинскую ересь», а в более глубинном измерении – сатанинский культ. Троеперстие старообрядцы представляли как скрытую форму хулы на Бога в виде кукиша, атихристовой печатью, символизирующей лжетроицу: дьявола, Антихриста, лжепророка. Отрицание двуперстья трактовалось как еретическое сомнение по поводу догмата о двуединой природе Христа. Двусоставный четырехконечный крест никониан определялся как «латинский крыж», лишенный сакральности христианской символики. Четвертование ангельской песни аллилуйя рассматривалось как нарушение священной троичности. В изъятии из символа веры слова «истинного» старообрядцы усматривали сомнение никониан в истинности Господа, а удаленный из словосочетания «Рожденно, а не сотворенно» союз «а» мыслился как тот самый «аз», за который многие готовы были погибнуть. Амвон, перестроенный из четырехстолпного (четыре евангелия) в пятистолпный, расценивался как обозначение папы и четырех патриархов. Замена русского «белого клобука», перешедшего на Русь как реликвия святости духовенства из падших христианских царств на «рогатую колпашную камилакву», воспринималась как свидетельство подчинения официальной церкви рогатому дьяволу. В отказе совершения коленопреклоненной молитвы старообрядцы уличали грех гордыни и лености[247].

Никонианская иконопись обличалась Аввакумом как прельщение миром плотским против царства духовного: «Есть же дело настоящее: пишут Спасов образ Еммануила; лице одутловато, уста червонная, власы кудрявые, руки и мышцы толстые, персты надутые, тако же и у ног бедры толстыя, и весь яко нем-чин брюхат и толст учинен, лишо сабли той при бедре не писано. А то все писано по плотскому умыслу: понеже сами еретицы возлюбиша толстоту плотскую и опровергоша долу горняя. Христос же Бог наш тонкостны чювства имея все, якоже и богословцы научают нас. Чти в Маргарите слово Златоустаго на Рожество Богородицы; в нем писано подобие Христово и Богородично: ни близко не находило, как ныне еретицы умыслиша. А все то кобель борзой Никон, враг, умыслил, будто живыя писать, устрояет все пофряжьскому, сиречь понеметцкому. Яко-же фрязн пишут образ Благовещения Пресвятыя Богородицы, чреватую, брюхо на колени висит, – во мгновении ока Христос совершен во чреве обретеся! Посмотри-тко на рожу-ту, на брюхо-то, никониян окаянный, – толст ведь ты! Как в дверь небесную вместиться хочешь! Узка бо есть и тесен и прискорбен путь, вводяй в живот. Нужно бо есть царство небесное и нужницы восхищают е, а не толстобрюхие. Воззри на святые иконы и виждь угодившия Богу, како добрыя изуграфы подобие их описуют: лице, и руце, и нозе, и всякие им находящия скорби. А вы ныне подобие их переменили, пишите таковых же, якоже вы сами толстобрюхих, толсторожих, и ноги и руки яко стулцы»[248]. Таким же образом порицалось античная премудрость: «Виждь, гордоусец и алманашник, твой Платон и Пифагор: тако их же, яко свиней, вши съели, и память их с шумом погибе, гордости их и уподобления ради к Богу»[249], Согласно Аввакуму, и Платон, и Пифагор, и Аристотель, и Диаген, и Гиппократ – все за свои мудроствования угодили в ад, что ожидает и их последователей[250].

Теологический спор продолжили историки: одни полагали, что ошибки совершили русские переводчики греческих рукописей, другие, что сами греки модифицировали древние тексты, которые в неизменном виде сохранились в русском православии. По-видимому, каноническими являлись обе формы православного богослужения. На востоке Византии наиболее распространенным был иерусалимский церковный устав, составленный святым Саввой Освященным, а на западе преобладал Студийский или Константинопольский устав, который в процессе христианизации греки экспортировали на Русь. Но в самой Византии со временем был унифицирован Иерусалимский устав, а атрибуты Студийского устава московской патриархии стали трактоваться как русские нововведения[251].

Три шестерки

По популярным на Руси пророчествам, гибель истинно православного царства должна была произойти в 1666 году, в связи с приходом в мир Антихриста, власть которого на земле продлится до 1669 года. Историософская старообрядческая концепция, построенная на основании профетических мотивов, таких произведений, как «Кириллова книга», предполагала поэтапное падение православия в мире. Через 1000 лет по приходу Христа оковы, наложенные на дьявола архангелом Михаилом, пали, и сатанинские силы повели массированное наступление на христианский мир. В 1000 году от Р.Х. пал Рим, принявший еретический догмат «филиокве». Еще через 600 лет погибло православие в малоросском крае, оказавшемся пораженным ересью униатства. Еще через 66 лет суждено было погибнуть последней православной державе – Московской Руси, что связывалось с приходом «сына погибели» в мире[252].

В ожидании апокалипсических событий люди на три года забросили пашенные работы, покинули избы, каялись друг перед другом в грехах, постились до смерти, одев белые рубахи и саваны, ложились при наступлении каждой ночи в гробы и ждали конца света.

«Древян гроб сосновый,

Ради меня строен,

В нем буду лежати,

Трубна гласа ждати;

Ангелы вострубят —

Из гроба возбудят и т. д.»[253]

Именно в 1666 году в Москве заседал Вселенский собор патриархов, который осудил старую русскую веру, что в понимании «ревнителей древлего благочестия» явилось свидетельством духовного прихода Антихриста в мир. Иные, во избежание Анти-христова плена, предпочитали сожжение на костре: матери сжигали себя с новорожденными младенцами, братья и сестры прыгали в пламя, взявшись за руки, сгорая, плакали от радости обретения вечного царства. До 90-х годов XVII века в гарях покончило с собой более 20 тыс. старообрядцев. Звучали призывы «спалить» всю Русь всероссийским пожаром[254]. Апологетика самосожжения представлена в посланиях Аввакума: «И оттоле двадесяте три лета и пол-лета и месяц по се время безпрестани жгут и вешают исповедников Христовых. Оне, миленькие, ради пресветлыя, и честныя, и вседетельныя, пренсисчетныя и страшныя Троица несытно пуще в глаза лезут, слово в слово яко комары или мушицы. Елико их бол-ши подавляют, тогда болши пищат и в глаза лезут: так же и русаки бедные, пускай глупы, рады мучителя дождались, – полками во огнь дерзают за Христа Сына Божия-света. Мудры блядины дети греки, да с варваром турским с одново блюда патриархи кушают рафленыя курки. Русачьки же, миленькия, не так, – во огнь лезет, а благоверия не предает! В Казани никонияня тридесять человек сожгли, в Сибире столко же, в Володимере шестеро, в Боровске четыренадесять человек, а в Нижнем преславно бысть: овых еретики пожигают, а инии, распальшеся любовию и плакав о благоверии, не дождався еретическаго осуждения, сами во огнь дерзнувше, да цело и непорочно соблюдут правоверие, и сожегше своя телеса, душа же в руцс Божии предавше, ликовствуют со Христом во веки веком, самоволны мученички, Христовы рабы. Вечная им память во веки веком! Беда миру бедному пришла: не пить чаша – в огонь посадят и кости пережгут; а пить чаша скверная сия – в негасимый огнь ввержену быть и в век нескончаемый в плачь. Ну, как же христианам нам быть? Приклони-тко ухо-то ко мне и услыши глаголы моя, – право не солгу. Чево себе ищу, тово ж желаю и тебе. Аще не хошещь в стень сию итти Господа ради своего, а в существо пойдешь же. Сиречь: стень – огнь сей онаго огня, иже хощет поясти сопротивныя: сей огнь плоти снедает, души же не коснется; оный же обоя язвит в неистление»[255]. Чтобы избежать греха суицида, самосожженцы ставили на засов зажженную свечу и застилали пол соломой таким образом, что при первом же толчке в дверь падающая свеча приводила к пожару.

Обнаружение Антихриста

Лжетроица – змий, зверь и лжепророк – столковывалась как триумвират, соответственно, дьявола, Антихриста («царя лукавого») и патриарха (или папы). Факт прихода Антихриста в 1666 году не вызывал сомнения, но затруднение вызвал вопрос о его персонифицированном воплощении. Иногда в старообрядческой среде под таковым подразумевался Никон[256]. Но большинство сошлось на мысли, что Никон – лишь предтеча Антихриста («Хобот Антихриста»[257]), соответствующий третьей ипостаси в лице лжепророка. Аввакум приходил к заключению: «А о последнем антихристе не блазнитеся, – еще он, последней чорт, не бывал: нынешния бояре ево комнатныя, ближний дружья, возятся, яко беси, путь ему подстилают, и имя Христово выгоняют. Да как вычистят везде, так Илия и Енох, обличители, прежде будут, потом антихрист во свое ему время. А тайна уже давно делается беззакония, да как распухнет, так и треснет. Еще после никониян чаем поправления о Христе Исусе, Господе нашем»[258].

Восторжествовало мнение, что с 1666 года Антихрист царствует духовно. Но, как доказывал дьякон Федор, Писание говорит о его чувственном приходе, которому еще только предстоит осуществиться. Иные (как инок Авраамий) усмотрели в христианских расчетах старообрядцев ошибку, заключавшуюся в ведении отсчета от Рождества Христова. Сатана был скован на тысячу лет в день Христова Воскресенья, следовательно, пришествию Антихриста предначертано состояться 33 годами позже, что соответствовало 1699 году. Апокалипсические ожидания оказались не напрасны. Накануне наступления 1699 года из-за границы после трехлетнего отсутствия явился Петр I. Стрельцы безуспешно пытались преградить ему дорогу в первопрестольную и истребить со всей немецкой свитой. По приезду в столицу царь, вопреки древнему обычаю, чудодейственным иконам не поклонялся, к гробам предков не припал (старообрядцы объясняли, что сила Господа не допустила бы окаянного до святого места), а отправился прямиком в немецкую слободу, организуя там оргиастические празднества. Таким образом, чувственное пришествие Антихриста было, вне всякого сомнения. Брадобритие (проклятое в очередной раз незадолго до того патриархом Адрианом и грозившее отлучением от церкви), пропаганда курения табака («безовского зелья»), выдача паспортов («антихристовой печати») пародия церковной обрядовости («всешутейший, всепьянейший собор»), изменения календаря, системы летоисчисления и т. п. лишь укрепляли народ в уверенности об антихристовой сущности царя.

Ассоциации с антихристовой печатью вызвали рекрутские знаки. В письме к Якову Долгорукому от 1712 года Петр I изобразил крестообразный знак, который надлежало накалывать солдатам на левой руке и натирать порохом. Об этих знаках, вводимых в целях облегчения поимки беглых рекрутов, упоминалось и в указе Сената 1718 года. Старообрядцев не смущало то обстоятельство, что рекрутский знак, в отличие от Антихристовой печати, накладывался не на правую руку, как сообщается в Откровении Иоанна Богослова, а на левую[259].

Титул императора интерпретировался как сокрытие Петром I своей антихристовой природы за буквой «М», поскольку, за ее вычетом, цифровая сумма данного слова будет равняться 666 – числу апокалепсического зверя. Керженский проповедник Козьма Андреев, обличая Петра Великого, писал: «В самой плоти его, на лице, и на челе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чело оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская. Еже есть сатана и преисподней бес сиречь дух лукавый, латынский и римский»[260]. Царству Антихриста предсказано просуществовать три с половиной года (3,5 лет равняется 42 месяцам, т. е. числу, прописное написание которого латинскими шифром, при его цифровом выражении, равняется 666). По истечении указанного времени в 1703 году Петром I закладывается императорская столица – С.-Петербург. Не случайно в русской литературе Петербург изображается как город демонический, враждебный русскому национальному духу. Но как мог Антихрист явиться из рода православных царей русских, помазанников божьих? Данное затруднение разрешалось посредством апробации легенды о подмене истинного царя не то при самом рождении сыном Лефорта, не то во время заграничного путешествия неким немцем[261]. Потребовался авторитет Стефана Яворского, доказывавшего на основании библейских текстов, что антихристовы приметы не соответствуют образу Петра. Антихрист должен быть выходцем из еврейского рода, и иудеи поклонятся ему, по внешнему облику он напоминает Христа, царствовать будет лишь 3,5 года и т. п.[262] Впрочем, на Руси имело хождение и иное летоисчисление, согласно которому рождество Христово произошло восемью годами прежде, и потому эсхатологические ожидания, сопровождаемые гробоположениями и старообрядческими гарями, приходились также и на 1658 год, и на 1691 год[263].

Один из исследователей русской эсхатологии К. Г. Исупов пишет: «Коль скоро внешние враги нации принимают обличье Антихриста, носители внутренней угрозы также воспринимаются в аспекте чужого. Обыватель думал: Петр наводнил Россию иностранцами; упразднил исконные обычаи, одежду, домашний быт; выстроил иноземный град на опасном краю отечества; говорит не по-нашему; унизил веру и якшается с басурманами; по всей державе снуют шпионы; святая Русь, видевшая в своих землях Андрея Первозванного, край святых подвижников и предстоятелей, из твердыни отчей веры обращена в застенок православия. Социальная практика Антихриста есть, прежде всего, переименование и торжество чужих имен над традиционной знаковой реальностью. Поэтому царь-Антихрист-лжеименной царь. Феномен самозванства, составивший в отечественной истории самостоятельный сюжет, органично вплетен в ее эсхатологические перспективы. Из какого бы пространства ни приходили самозванцы на царствие, из «латынской» Польши или с Урала, они опознаются по признаку чуждости»[264].

Типичное житие монаха-старообрядца, отражающее эсхатологические умонастроения периода петровского правления, представил С. М. Соловьев в биографическом очерке, посвященном Самуилу (тамбовскому дьячку Осипу Вылкоркову). Соловьев обратил внимание, что на фигуру Петра были перенесены доводы, приводимые прежде, при обличении как Антихриста римского папу. Историк привел несколько старообрядческих версий о подмене православного царя Антихристом. Согласно одной из них, царевич Петр был подменен при самом рождении сыном Лефорта. Некий тамбовский монах Феларет сообщал, что Алексей Михайлович желал рождения сына, и царица, родившая дочь, боясь гнева супруга, подменила ее отпрыском Лефорта. По другой легенде, царя подменили уже в зрелом возрасте во время пребывания заграницей, а в Россию вернулся имевший с ним внешнее сходство немец. Третьи объявляли, что настоящий царь был арестован в Стокгольме, где и пребывает в заточении. Распространялись слухи, что находящаяся в Суздальском монастыре бывшая царица Авдотья Федоровна не признавала в прибывшем из-за границы государе своего мужа. Иные полагали, что если Петр не антихрист, то, по крайней мере, его предтече. Среди нижегородских старообрядцев популярностью пользовался взгляд, что Антихристом является епископ Питирим, особо прославившийся на ниве преследования приверженцев старой веры. Соловьев не видел в старообрядческой оппозиции Петру ничего иного, кроме церковного обскурантизма. Согласно его интерпретации, Самуил имел негативное отношение к императору в силу лености к усвоению наук, навязываемых им[265].

П. С. Смирнов обратил внимание на династический вопрос, как на важный катализатор обличения православным народом Петра I. Принимая православие, Екатерина Скавронская имела в качестве крестного Алексея Петровича, следовательно, самому Петру в духовном родстве приходилась внучкою. А надо отметить, что духовное родство на Руси почиталось выше кровного. Поэтому брак Петра и Екатерины эпатировал православное население. Последовавшая затем казнь Алексея придавала делу инфернальный характер[266].

Память о царе-Антихристе оставила в народном сознании столь глубокий след, что даже четверть века спустя после его смерти Елизавету Петровну называли антихристовой дочкой.

Раскольническо-эсхатологические корни русской революции

В дальнейшем апокалипсические мотивы в сознании старообрядцев ослабевали, возрождаясь вновь в периоды социальных потрясений, как, к примеру, при нашествии Наполеона (французского императора восприняли в отдельных случаях в качестве Антихриста, в других – мессией) или введения всеобщей воинской повинности в 1874 году (многие старообрядческие толки полагая императорское государство коллективным Антихристом, отказывались от службы)[267]. Секта еноховцев в конце XIX – начале XX века идентифицировала с пророком Илией, которому предназначалось выступить одним из трех разоблачителей Антихриста наряду с Енохом и Иоанном Богословом, Иоанна Кронштадтского. Но были и те, кто полагал живым свидетелем первого пришествия Л. Н. Толстого[268].

Сама дихотомия Армагеддона – сила Христа и сила Антихриста (у духоборов – дети Каина и дети Авеля) – была сохранена старообрядческими общинами, от которых заимствована в целом русской историософской мыслью, дуалистической и конспирологической по своим формам.

Вульгаризированным приемом представляется проведение параллелей и обобщений между русским расколом и европейской реформацией, отождествлению беспоповского старообрядчества и протестантизма. Если протестантское отрицание таинств и института церкви имело в основе рационалистическую парадигму, старообрядческое – мистификацию апокалиптической экзальтации. По учению Иоахима Флорского наступающее вслед за эпохами Отца и Сына царство Святого Духа будет земным обретением Эдема. Напротив, одни из видных противников ритуала в старообрядческой среде немоляки интерпретировали царство Святого Духа через историософию эсхатологического заката. Историческая схема представлялась им в виде цикла четырех времен года: от сотворения мира до Моисея – весна (век праотеческий); от Моисея до Христа – лето (век отеческий); от Рождества Христова до 1666 года – осень (век сыновий); с 1666 года – зима (век Святого Духа). Поскольку в последние времена благодать пресеклась, остается одна надежда на спасение души в подвиге духа, но никак не в обрядовой (вещественной) или молитвенной (словесной) практике[269].

Гонения официальной церкви на старообрядцев в случае победы последних (такая победа была реальностью, к примеру, во время старообрядческого стрелецкого мятежа князя Хованского в 1682 году) предполагали бы не меньшие гонения на никониан. Аввакум призывал Алексея Михайловича: «Еретиков никониян токмо любишь, а нас, православных християн, мучишь, правду о церкве Божей глаголющих ти. Перестань-ко ты нас мучить-тово! Возми еретиков-тех, погубивших душу твою, и пережги их скверных собак, латынников и жидов, а нас распусти, природных своих»[270], а Федору Алексеевичу давал совет: «Перво бы Никона-того собаку, разсекли бы начетверо, а потом бы никониянтех»[271]. Не жаловал Аввукум не только патриарха, но и самого царя: «Я еще, даст Бог, прежде суда тово Христова, взявше Никона разобью ему рыло, блядин сын, собака, смутил нашу землю. Да и глаза ему выколупаю, да и толкну его взашей; ну во тьму пойди, не подобает тебе явиться Христу моему свету»[272].

На том основании, что чувственного воплощения Антихриста не произошло, возникло направление эсхатологических оптимистов-поповцев. Для них «Святая Русь» жива, но она есть «град Китеж», скрытое царство, ушедшее в скиты, раскольничьи поселения. Поповцев отличала крайняя аскеза, моральный и обрядовый ригоризм, обличенные в консервативные рамки старой веры. Из их среды вышло впоследствии подавляющее большинство русских миллионеров (Морозовы, Рябушинские, Третьяковы, Солдатенковы, Рахмановы, Шелапутины, Гучковы и др.), которые создавали капитал посредством трудолюбия и жертвовали его в благотворительных целях.

Впрочем, зачастую происходило стирание граней между консерватизмом и ретроградством. Секта адамантовых (идентифицирующих себя таким названием как особо твердых последователей старой веры, т. е. традиции Адама) отвергала вообще все нововведения Антихристовых времен. Их строгость отрицания модернизационных тенденций доходила до запрета ходить по каменным мостовым, как изобретения эпохи царства Зверя. Адамантовым запрещалось проживание в городах и селениях, дабы не осквернить себя общением с Антихристовыми прислужниками. Тем более сатанинскими созданиями трактовали многие из сектантов, такие как пасхальники, железную дорогу, телеграф, автомобили. Скрытники считали дьявольскими продуктами картофель, помидоры, кофе. Галстук интерпретировался старообрядцами как «иудина удавка», символ христоотступничества. Неканонические покрои одежды (например, с открытыми руками или плечами) и формы причесок (например, волосы, спадающие ниже мочек ушей) оценивались еретичеством[273].

В понимании беспоповцев с приходом Антихриста традиционные институты и обрядовые нормы оказались лишены сакральности и благодати, поскольку на каждый их атрибут возложена «печать дьявола». Православному человеку в апокалипсические времена надлежит действовать нетрадиционно. Радикализм беспоповцев простирался от практики самосожжений до пути «святотатственной святости», т. е. борьбы с грехом посредством греха.

Русское революционное подполье было генетически связано со старообрядческими братствами. Генетическую связь раскола с русской революцией показал, в частности, в своих исследованиях безвременно ушедший из жизни историк А. В. Пыжиков[274].

Старообрядцы составляли харизматическое ядро в воинстве Разина, Булавина, Пугачева. К ним как к революционной силе апеллировали лидеры российской оппозиции, начиная от А. И. Герцена и заканчивая Лениным. Степан Разин был связан с главным центром старообрядчества Соловецким монастырем, куда совершил паломничество в период, предшествующий восстанию. Чтобы не оказаться под Антихристовой властью, требовалось бежать с Руси. Руководствуясь этим соображением, Разин отправляется в персидские походы, представляющие собой попытку прорваться в старообрядческое Беловодье (мистическую страну, потаенный «Град Китеж»). По прошествии трехлетнего срока Антихристова господства, в предверии наступления нового 1669 года, разинцы сочли возможным вернуться в Россию. Военная компания 1670 года рассматривалась ими как борьба по низвержению Антихристова трона. Остатки разгромленного воинства Разина пытались пробиться к Соловецкому монастырю, стен которого удалось достичь некоторым из разинских сподвижников. Степан Разин предписывал своим казакам церквей не строить, на церковные службы не ходить, церковное таинство брака заменить венчанием около вербы, что аналогично стереотипу поведения некоторых толков беспоповского направления старообрядчества[275].

С. А. Зеньковский обратил внимание на массовое участие старообрядцев в мятежах конца XVII – начала XVIII века. Стрелецкие бунты, астраханский мятеж, восстание К. Булавина и др., согласно Зеньковскому, были, прежде всего, конфликтом старообрядцев с официальной властью. Участниками народного движения всерьез рассматривалась задача реставрации старой веры в качестве идеологической доктрины России. Более всего это имело шансов на успех в период «Хованщины»[276]. Г. П. Федотов даже определяет стрелецкие бунты как русскую войну[277].

В старообрядчестве пребывало фактически все казачество. Даже приближенный ко двору атаман Донского войска М. И. Платов являлся активным старообрядческим адептом. По-видимому, через парадигму старой веры следует объяснять дихотомию бунтарского духа и воинского служения отечеству казаков[278].

А. И. Герцен намеревался создать в Лондоне старообрядческий церковный центр и возвести собор, роль старосты в котором отводил себе. Он вынашивал замысел связать старообрядчество с революционным движением интеллигенции, что и пытался практически осуществить, установив связи с некрасовскими общинами. Для революционной агитации старообрядцев А. И. Герцен, Н. П. Огарев и В. Н. Кельсиев учредили издававшийся в Лондоне журнал «Общее вече». Последний из названных лондонских эмигрантов даже был возведен в должность «казак-баши» у некрасовцев. В своих прокламациях, адресованных к казачеству, он призывал создавать старообрядческое ополчение: «Не сегодня, так завтра и христианское воинство наше пойдет на Москву выборных от народа на земский собор скликать со всей земли, а лиходеев за границу к немцам прогонять. Принимайте же воинство с честью…»[279]. Вождь польской эмиграции князь А. Чарторыйский вербовал диверсионные отряды из казаков-старообрядцев, с помощью которых предполагал поднять восстание в казацких регионах России[280].

Реакцией на манифест 1861 года явилось оформление идеологии секты «неплательщиков», призывавших не платить податей и не нести повинностей. Ведущей свое происхождение от Антихриста гражданской власти, по их учению, нельзя повиноваться ни в чем. Осуществлять платежи или нести воинскую службу означает умножать силы беззакония. Среди доводов против платы за землю была религиозная аксиома, что та принадлежит лишь Господу, а потому никому из людей персонально[281].

В исторической литературе много писалось о хождении в народ 1874 года, завершившемся фиаско[282]. Но ведь Д. С. Мережковским был выдвинут призыв «второго хождения». Причина неудачи первого усматривалась в том, что интеллигенция, обращаясь к народу, игнорировала его религию, каковой является старая вера. В результате этого религиозного хождения многие видные представители российской общественной мысли и культуры оказались посвящены в старообрядческие общины.

Культовое народническое произведение «Кому на Руси жить хорошо» было написано по мотивам раскольничьих сюжетов. Крупнейшим знатоком и апологетом русского сектанства, особенно хлыстовства, являлся В. Д. Бонч-Бруевич[283]. Даже В. И. Ленин на II съезде РСДРП указывал на сектантские братства как идеальную форму революционных сообществ. У Н. А. Клюева, серьезно изучавшего старообрядческое движение и принадлежавшего к бегунскому толку, имелись такие строчки:

«Есть в Ленине керженский дух,

Игуменский окрик в декретах.

Как будто истоки разрух

Он ищет в Поморских ответах».

Принадлежность к старообрядческой культуре В. И. Сурикова нашло преломление в инфернализации, по принципу инквизиторского цезаризма, императорской власти («Утро стрелецкой казни»), апелляции к старой московской Руси и антиподам «Антихристова трона» Романовых из раскольничьей среды – противостоятелям никонианству XVII века («Боярыня Морозова»), стрельцам, казакам. Через религиозный фактор объяснение получает динамика трансформации искусства от салонного «академизма», злоупотреблявшего сюжетами языческой мифологии, к реализму, пытавшемуся постичь основы народной ментальности, питаемые традицией старой веры. Становится понятным, почему миллионер-старообрядец П. М. Третьяков субсидировал работы В. И. Сурикова и других передвижников.

По-видимому, русофильский характер изложения истории в трудах Б. А. Рыбакова имел истоки старообрядческого семейного воспитания. Его отец являлся первым директором учрежденного в 1912 году Московского старообрядческого учительского института. В Старообрядческой народной академии читали лекции Е. Трубецкой, А. Кизеветтер, С. Булгаков. Не вступая непосредственно в общины староверов, они обнаруживали в них более мощный духовный потенциал, чем в РПЦ[284].

По учению одной из наиболее радикальных сект «Спасова согласия», или «нетовщины», в мире царствует Антихрист, и, принимая законы мира, человек попадает под его влияние. Поэтому следует восстать как против государства, лишившегося сакральности, так и против церкви, потерявшей благодать, находящейся на антихристовой службе. «Спасовым согласием» был выдвинут принцип «святотатственной святости» – борьбы с грехом посредством греха. Поэтому нетовцы, как и хлысты, сжигали иконы, устраивали оргии и т. п. По их представлениям, в апокалиптические времена требовалось отказаться от всей религиозной догматики и обрядовости, сохранив лишь веру в Спаса.

По календарю секты перевертанцев церковь они посещали в будничные дни по-праздничному, в праздники – по-будничному, в пост как в мясоед, а в мясоед – как в пост. Они полагали, что в апокалиптические времена следует действовать от противного к традиционным обрядовым нормам[285].

Оргиастические мистерии, как преодоление Антихристова плена, практиковались в культах акулиновщины, любушкина согласия, малеванщины, хлыстовства, нетовщины, паниашковщины, подгорновцев, прыгунов, бегунов, телешей и др. Одно перечисление говорит о том, что феномен дионисийского сектантства представлял собой крупномасштабное явление в дореволюционной России. Оргии, чинимые Г. Распутиным, эпатирующие интеллигенцию, видевшую в них лишь проявление греховности и лицемерие старца, вполне коррелирутся с его принадлежностью к хлыстовской секте (практике «радений»).

Судебное разбирательство 1897 года по делу крестьян Шуйского уезда Владимирской губернии подтвердило многочисленные слухи о практике ритуальных убийств у бегунов. Небезынтересно, что ритуал именовался «красной смертью», жертва «красносмертником», а палач – «подпольником»[286].

Не потому ли большевики громили православные храмы? Совершая это не в силу неверия, а выступая за очищение веры. Не случайно В. С. Соловьев пришел к выводу, что ныне дух Божий находится не с ортодоксами, а с нигилистами. Н. А. Клюев писал: «Убийца красный святей потира!», а А. А. Блок, также интересовавшийся проблемой раскола, поставил в «Двенадцати» впереди отряда красногвардейцев (12 апостолов) Исуса Христа (знаменательно, что у Блока написание имени Мессии не ортодоксальное «Иисус», а именно старообрядческое «Исус»). Становится понятным, почему С. Т. Морозов, как и другие богатейшие старообрядцы, давали деньги на революцию. Это не являлось капризом, а напрямую проистекало из их религиозного мировоззрения[287].

Теория коммунистического общежития еще до революции апробировалась в различных направлениях русского сектантства. Особенно значительный успех подобные эксперименты имели среди молокан[288]. Кстати, архив Департамента полиции свидетельствует о пристальном внимании охранки к старообрядческому следу в революции, хотя этот аспект сыскной деятельности пока также не нашел своего исследователя[289].

Теория «симфонии» духовной и светской власти на Руси была дискредитирована попыткой Никона учреждения теократической государственности по католическому образцу. Победа Алексея Михайловича привела к окончательному торжеству цезарепапистской системы, квазиангликанского суррогата, разрушившего миф о русском «катехоне». На вселенском соборе 1666–1667 гг. духовным представителем Руси выступал сам царь, где он с патриархами из стран, покоренных иноверцами, судил русскую веру. Богословскими авторитетами провозглашались иноземцы, редакционной правкой книг ведали авантюристы типа грека Паисия Легарида, не раз менявшего вероисповедание в зависимости от материальных выгод. Никоновская религиозная русофобия была предвозвестником тотальной русофобии Петра I. Цезарепапистская модель Романовых XVII века являлась преамбулой к учреждению синодального строя в императорской России.

* * *

«Святая Русь» действительно погибла, утратив цельность бытия. Государство – «царство Кесаря» стало выступать антитезой общества. Государственная правда («закон») и народная правда («справедливость») оказались субстанционально противоположными понятиями. Космополитическая культурная ориентация правящей элиты вступала в противоречие с национальной традицией народной культуры. Официальная церковь оказалась формальным институтом, лишенным паствы и авторитета. Правящая элита симпатизировала западным учениям, народная Русь тайно или явно рассредоточивалась по раскольничьим общинам. «Русский порядок» – государство и официальная церковь – содержали некоторые внешние аспекты бытия «Святой Руси», составившие консервативную традицию императорской России. «Русский бунт», утратив форму, сохранил отдельные внутренние стороны жизни «Святой Руси», и, прежде всего, претензию на справедливость, создав преемственность революционной России. С раскола русская идея разделилась на две полуистины.

Глава 5

Эсхатология коммунизма

Социализм торгашеский и социализм героический

В мировой истории известно несколько сот вариаций коммунистического и социалистического движения, и не меньшее количество трактовок, что понимать под истинным коммунизмом и социализмом. Мы рассмотрим лишь те версии, которые предполагают эсхатологическую проекцию, т. е. построение некоего идеального общества будущего, при отрицании несовершенного настоящего.

Находящиеся у власти в ряде западноевропейских стран социал-демократические партии бернштейнианского толка ориентированы на конъюнктуру современности, что выхолащивает из их теоретического арсенала саму социалистическую идею, несмотря на формальную приверженность ей. Идеологема Э. Бернштейна «Цель – ничто, движение – все» сближала социал-демократию с партиями буржуазного характера. Для подлинных коммунистов коммунизм есть не этический идеал, а осознанная цель программы максимум. Коммунистическая историософия основывается на вере в конец истории, как разрешении базовых общественных противоречий.

Еще В. Зомбарт противопоставлял социализм меркантильный, торгашеский социализму героическому[290]. Советские идеологи раннего большевизма оценивали социал-демократию даже более опасной силой, чем откровенных приверженцев капиталистического уклада, так как считали, что они скрывают буржуазную сущность под псевдосоциалистической вывеской и в решающий момент готовы нанести удар в спину. Теория о социал-фашизме основывалась именно на эмоционально-эстетическом отрицании социал-демократического ханжества. Даже Гитлер оценивал коммунистов выше социал-демократов, заявляя, что из первых могут выйти герои нации, а из последних – никогда.

Эсхатологические версии коммунизма имеют многочисленные различия по основным аспектам моделирования будущего устройства.

Путь построения социализма. М. А. Бакунин полагал, что необходимо всеобщее народное восстание, на которое легко откликнется славянское население, являющееся имманентно бунтарским[291]. Но и в консервативной, по бакунинской оценке, немецкой среде, теория революционного восстания масс находила сторонников в лице, к примеру, В. Вейтлинга. С точки зрения Г. Бабефа и О. Бланки, социализм достигается посредством заговора узкой группы лиц[292]. Имена обоих мыслителей стали этимологической основой понятия политического заговора, определяемого в политологии либо бабувизмом, либо бланкизмом. Русский вариант бланкистской теории представляли труды П. Н. Ткачева. В социалистическом движении имелся также широкий спектр адептов построения социализма реформаторским путем, к каковым, например, относились английские чартисты. Другие, как последователи Ш. Фурье и Р. Оуэна, полагали, что социализм достигается не переворотом и даже не реформами, а агитацией посредством морального примера. Фурьеристские фаланги или оуэновская фабрика (на которой ее хозяин в ущерб своим доходам устроил 30-летний коммунистический эксперимент) рассматривались в качестве наглядной социалистической пропаганды. «Что делать» Н. Г. Чернышевского, несмотря на революционную интерпретацию народниками ее содержания, также агитировала за добровольное учреждение социализма (филантропический синдром Веры Павловны)[293].

Социализм и политический режим. Распространенной версией трактовки социализма являлось его отождествление с подлинной демократией. Другое дело, что в реальном опыте социалистического строительства за титулярной ширмой народовластия создавались авторитарные системы. Но, к примеру, Ж. Сорель считал демократию порочным принципом, несовместимым с социалистической идеей[294]. В утопии Т. Кампанеллы «Городом Солнца» управляла когорта ученых, регламентирующих на основе науки поведение населения вплоть до частных бытовых потребностей[295]. С именем Т. Карлейля связано парадоксальное для марксистского слуха направление «феодального социализма»[296]. Данная версия основывалась на трактовке взаимоотношений феодалов и крестьян как гармоничной, патриархальной семьи. К. Н. Леонтьев, отчаявшись в вероятности реставрации традиционалистской системы, предлагал соединить социалистическую и монархическую доктрины. В сменовеховском спектре русской эмиграции была выдвинута формула «царь + советы».

Социализм и государство. В социалистическом движении существовал ряд идеологов, таких как Л. Блан, предполагавших сохранение в обществе будущего института государства[297]. Из сталинского тезиса об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма следовала задача укрепления механизмов государственного принуждения, апогей могущества которых достигался бы непосредственно при вхождении в коммунистическую фазу. Имелся также широкий круг мыслителей, включая такие несхожие фигуры, как Ш. Фурье, В. Кондеран, П. Ж. Прудон, М. А. Бакунин, считавших отмирание государства первостепенным условием социалистического строительства. Анархизм представляет собой одно из преломлений социалистической идеи. Работа Э. Вандервильде «Социализм против государства» стала квинтэссенцией антигосударственных умонастроений[298].

Социализм и община. Общеизвестна дискуссия между сторонниками марксистской и народнической версий социализма на природу русской общины (феодальный анахронизм или ячейка социализма). Еще Т. Мор был вдохновлен информацией о феномене славянской «задруги». Одним из наиболее убежденных коллективистов являлся Г. Бабеф, что фиксировалось в наименовании возглавляемой им организации – «Община равных». Но среди социалистов имелись и приверженцы принципов индивидуализма. К таковым относились, к примеру, Ш. Фурье и Л. Фейербах, трактовавшие социализм как реализацию антропоцентристского подхода[299].

Социализм и частная собственность. Не только в советском идеологическом катехизисе, но еще у Т. Мора и Ж. Мелье отрицание частной собственности являлось основополагающим принципом конструирования общества будущего[300]. Напротив, К. А. Сен-Симон не находил дихотомического противоречия в социальном статусе буржуазии и пролетариата, объединяя обе категории в единый класс – «индустриалы». Институт частной собственности сохранялся в моделях социалистического устройства Ш. Фурье, Р. Оуэна, П. Прудона. Хотя последний притом заявлял, что «любая собственность есть кража», и усматривал в ее генезисе этическую несправедливость. Прудон также разрабатывал проект отмены денег (мютюэлизм). Им был даже предпринят эксперимент по созданию банка, выплачивающего трудящимся специальные боны, предназначенные заменить собой денежные знаки[301].

Социализм и национальный вопрос. Оппонентом К. Маркса, отстаивавшего интернационалистское понимание природы коммунизма, выступил Ф. Лассаль, придерживавшийся национальной версии[302]. В продолжение линии последнего А.М. ван ден Брук заявлял, что каждый народ строит свой собственный социализм[303]. В рамках истории ВКП (б) интернационалистскую парадигму олицетворял Л. Д. Троцкий, национал-большевистскую – И. В. Сталин. По мнению М. С. Агурского, дифференциация народом коммунистов и большевиков отражала реальное соперничество соответственно интернационалистского и почвеннического крыла партии[304].

Социализм и религия. Если Л. Блан, К. Маркс, П. Прудон являлись воинствующими атеистами, то многие другие представители социалистической мысли апеллировали в обоснование социализма к религиозной традиции. Даже Ф. Энгельс, имевший по сравнению с К. Марксом более толерантное отношение к религии, обнаруживал много общего в коммунистической и христианской идеологии. Еще более определенно высказывались на этот счет как представитель социалистического движения К. Каутский, так и клира от обновленческой церкви А. И. Введенский, оценивавшие Христа как революционера-коммуниста[305]. Вполне коррелируется с социалистической фразеологией высказывание Иоанна Златоуста: «Всякая сбереженная вещь отнята у нуждающегося, ибо не может быть один богат, без того, чтобы другой был непременно беден»[306]. Утопизм позднего средневековья Т. Мора, Т. Кампанеллы, Т. Мюнцера, Д. Уиклифа восходил к истолкованию в социалистическом духе текста Евангелия. В новое время П. Леру, которому общественная мысль обязана самим термином «социализм», идентифицировав его с христианством, стал основателем распространенного в Западной Европе движения «христианского социализма»[307]. В новейшей истории коммунистическая идея подверглась модификации в рамках сложившегося внутри католической церкви направления – «теологии освобождения», получившего особую популярность в Латинской Америке[308]. Обычным явлением партизанской войны в Сальвадоре, Гватемале, Никарагуа было нахождение во главе «красных» отрядов католических священников.

Социалистический атеизм не являлся безверием, а представлял собой квазирелигиозную утопию. Марксистская циклическая триада ««пещерный коммунизм» – эксплуататорское общество – посткапиталистический коммунизм» представляла собой трансформацию схемы историософии грехопадения от «золотого века» к новому обретению царства духа святого, должному стать завершением истории. Без эсхатологической перспективы коммунистическое движение лишено смысла. Теория революции является сублимацией архетипа мечты обретения рая. Неслучайно Т. Кампанелла назвал свою утопию Городом Солнца, что должно было вызывать ассоциации с солнечной мистериальной метафизикой «золотого века». Даже К. Маркс, бывший принципиальным противником христианской атрибутики, создал свой имидж в соответствии с образом Зевса, что отвечало провозглашенному еще в эпоху Великой Французской революции намерению заменить мистическую религию потусторонней сферы рационалистическим культом материального мира. Если традиция христианского апокалипсиса представляла собой правую, то коммунистический утопизм – левую эсхатологическую перспективу. Последнее не в меньшей степени, чем первое, является ценным вкладом в арсенал истории человеческой мысли.

Навязываемый СМИ современный стереотип сводится к оценке коммунизма как профанического и абсурдного учения. Популярным приемом антикоммунистической критики служит цитирование О. Бисмарка, заявившего: «Социализм в одной стране построить можно, но надо выбрать страну, которую не жалко». На практике склонный к метафорическим высказываниям канцлер построил государственную систему со значительными квазисоциалистическими элементами. О. Уайльд обращался к социализму, поскольку находил его эстетически привлекательным[309]. Французские экзистенциалисты видели в нем бунт против объективизации, необходимости, законов, «прыжок в царство свободы». Они признавались, что сначала объявляли себя коммунистами, а лишь затем начинали читать литературу коммунистических теоретиков. Но если не акцентировать внимание на частных случаях, коммунизм, начиная с социальной утопии Платона, возник как замысел организовать общественное устройство на принципах Разума. Дихотомия капитализма и коммунизма проецировалась как антитеза хаоса и космоса. Плановая система являлась метафизическим выбором в пользу разума. По этой причине даже группа русских космистов во главе с К. Э. Циолковским и В. И. Вернадским усматривали в коммунистической системе силу, способную реализовать выдвинутые ими планетарные проекты[310]. Большой популярностью в 1920-е гг. пользовались федоровские общины, представители которых идентифицировали религиозную философию общего дела, обретения человечеством бессмертия и освоения вселенной с коммунистической идеологией[311].

Коммунизм как религия интеллектуалов

В разное время в рядах компартий состояли такие видные представители мировой интеллектуальной элиты, как М. Андерсен-Нексе, Л. Арагон (один из руководителей французской компартии), А. Барбюс, М. Бенавидес, И. Р. Бехер, Ж. Блок, П. Вайян-Кутюрье (редактор «Юманите»), Я. Гашек, Н. Гильен, Р. Гуттузо (член ЦК итальянской компартии), Т. Драйзер, А. Камю, П. Ланжевен, П. Неруда, П. Пикассо, Дж. Родари, Ж. П. Сартр, Г. Фает, Ю. Фучик, Н. Химкет, П. Элюар и др. Много пишется о антикоммунистической пражской весне 1968 года и гораздо менее о том, что в том же году под коммунистическими знаменами в Париже развернулись массовые студенческие беспорядки, переросшие в баррикадные бои. Уже в первые десятилетия реализации советского исторического эксперимента коммунистическая идея пользовалась большой популярностью, доходящей до апологетики СССР, в среде интеллектуальной элиты мира. Вопреки мнению ряда современных авторов, в Гражданскую войну в интернациональных формированиях Красной Армии сражались не только бывшие военнопленные, но и граждане, сознательно отправившиеся в Россию для участия в революционной борьбе. Кроме интернационалистов из стран Четверного союза и самоопределившихся регионов Российской империи, на стороне большевиков воевали группы выходцев из Франции, Бельгии, Канады, Италии, Югославии, Румынии, Персии, Китая, Индии, Кореи, Монголии, Вьетнама. При РКП (б), наряду с объединениями, сформированными из бывших пленных, были организованы французская, англо-американская, итальянская, румынская группы. В связи с празднованием 50-летия Октябрьской революции орденами и медалями СССР были награждены 3409 иностранных граждан – участников Гражданской войны.

Далеко не один Дж. Рид оказался под впечатлением мессианского масштаба задач Октябрьской революции. Стихи И. Бехера «Привет немецкого поэта РСФСР» являлись типичной формой рефлексии западной интеллектуальной элиты российских событий. Уже в 1920 году вышла книга Б. Рассела «Теория и практика большевизма», написанная под влиянием размышлений во время путешествия по Советской России, она содержала как критику, так и указания достоинств социализма. Выдающийся философ, математик, лауреат Нобелевской премии по литературе рассматривал социализм как необходимую ступеньку прогресса человечества.

Несмотря на критику советского эксперимента, содержащуюся в «России во мгле» (1920), Г. Уэллс называл Октябрьскую революцию «одним из величайших событий в истории», которая «кардинально изменила все мировоззрение человечества». Великий английский фантаст писал: «Именно в России возникает кусочек того всемирного планового общества, о котором я мечтал»[312]. Уэллс выступал с резким осуждением антисоветизма У. Черчилля и стал одним из инициаторов движения «Руки прочь от Советской России!».

По другую сторону евразийского континента японский новеллист Акутагава Рюноскэ заявлял: «Правота социализма не подлежит дискуссии. Социализм просто неизбежность»[313]. Свое жизненное кредо он формулировал следующим образом: «Я… по характеру – романтик, по мировоззрению – реалист, по политическим убеждениям – коммунист»[314].

Активный адепт Октябрьской революции И. Дон-Левин, посетив Россию в 1923 году и собрав сведения о расстрелах и пытках в местах заключения, был одним из немногих, кто изменил свое отношение к советской власти. Он вывез письма 323 заключенных, обратившихся с призывом к ряду видных представителей западной интеллектуальной элиты выступить с отзывом на их публикацию. Показательно, что данное обращение вызвало непонимание и раздражение большинства духовных вождей Запада, представивших следующие ответы. Р. Ролан: «Это позор! Кто-то ломает себе руки, в отчаянии, от омерзения! Я не буду писать предисловия, о котором Вы просите. Оно стало бы оружием в руках одной партии против другой. Я обвиняю не систему, а Человека». Г. Уэллс: «Сожалею, что не могу судить о подлинности Вашего собрания писем; равно я не понимаю, почему Вам так хочется получить от меня комментарий к книге». Э. Синклер: «Я признаю право государства охранять себя от тех, кто действительно совершает насилие против него. Я надеюсь, что правительство рабочей России утвердит уровень гуманности более высокий, чем то капиталистическое государство, в котором я живу». К. Чапек: «Я не позволю себе быть несправедливым ни к жертвам, ни к гонителям. Я отдаю себе отчет в том, что в той или иной степени весь мир участвовал в создании положения, при котором человеческая жизнь, законность и человечность имеют столь малый вес». Б. Шоу отвечал в шутливой форме, обвинив Дон-Левина в антисоветизме[315].

А. И. Солженицын обнаружил, что задолго до публикации «Архипелага ГУЛАГА» на Западе существовала обширная литература по исследованию советской пенитенциарной системы. Но западная общественность эту информацию игнорировала, как пасквиль, до того времени, пока коммунизм не потерял в ее глазах романтический ореол и не стал ассоциироваться лишь с советской номенклатурой, геронтократией. Только тогда пробил час разоблачений в духе «Архипелага ГУЛАГА».

Апология коммунистического эксперимента исходила не только из уст сторонних наблюдателей, что могло быть объяснимо искаженным восприятием через призму комфортабельного капиталистического быта, но и от представителей богемы, окунувшихся в омут советских реалий. К таковым относилась А. Дункан, жившая и работавшая в Советской России в 1921–1924 годах. Находясь в Москве, дистанцировавшаяся прежде от политики танцовщица заявила для французской прессы: «Дорогие товарищи! Вы спрашиваете меня о впечатлениях от путешествия, но все, что я могу вам сказать – это впечатления артиста, потому, что в политике я не разбираюсь. Я оставила Европу, где искусство гибнет от коммерции. Я убеждена, что в России свершается величайшее человеческое чудо за последние две тысячи лет. Мы скоро увидим не просто материальный эффект, нет, те, кто будет жить в ближайшие сто лет, убедятся, что человечество благодаря коммунистическому режиму сделало большой шаг вперед. Мученичество, через которое проходит Россия ради будущего, принесет такие же плоды, как и мученичество Христа. Лишь братство всех народов мира, лишь Интернационал могут спасти человечество»[316].

Как А. Дункан считала СССР идеальной страной для развития искусства танца, таким же образом непременный участник московских шахматных турниров Х. Р. Капабланка оценивал перспективы развития в нем шахмат. Экс-чемпион мира выступал одним из адептов советского эксперимента.

Посетивший СССР периода зари сталинизма в 1930 году великий индийский писатель Р. Тагор обнаружил в нем свершение своих заветных замыслов общественного устройства. Восприятие советского мессианства элитой Востока отражает привезенное Н. К. Рерихом в Москву послание тибетских лам, оценивавших социалистическую революцию как свет освобождения и прозрения всего человечества. Эсхатологические мотивы ожидания Майтрейи – красного Будды трансформировались в коммунистическую апологию.

Скептически относившийся к коммунистическому эксперименту Б. Шоу, после визита в СССР в 1931-м изменил свою точку зрения, организовав в Великобритании кампанию в защиту Советов. По оценке Палма Датта, исследователя творчества драматурга: «Если он и отвергал концепцию социалистической революции, как иллюзии, пока 1917 год не открыл ему глаза, он отвергал ее не с самодовольством ренегата, а с отчаяньем лишенного наследства… Теперь Шоу приветствовал большевистскую революцию»[317]. Шоу преклонялся перед гением В. И. Ленина, называя его «величайшим государственным деятелем Европы»[318].

Совершавший в 1933 году путешествие по только что сданному в эксплуатацию Беломорско-Балтийскому каналу датский писатель М. Андерсен-Нексе делился своими впечатлениями: «Прекрасна эта поездка по каналу. Истинное наслаждение плыть сотни километров по местности, преображенной человеческими руками». Подобным же образом отзывался о советской жизни А. Мальро, посетивший Москву в 1934-м как гость съезда писателей. Некоторое время одним из наиболее ярких популяризаторов на Западе советского социалистического строительства выступал А. Жид. На литературном конгрессе 1934 года в Париже, лейтмотивом которого был триумф советской идеологии, аплодисментами собравшиеся встретили писателя: «СССР теперь для нас – зрелище невиданного значения, огромная надежда. Только там есть настоящий читатель…»[319].

На обращение уже упоминаемого И. Дон-Левина подписаться под протестом группы общественных деятелей против репрессий в СССР, развернувшихся после убийства С. М. Кирова, А. Эйнштейн отвечал: «Дорогой г. Левин. Вы можете себе представить, как я огорчен тем, что русские политики увлеклись и нанесли такой удар элементарным требованиям справедливости, прибегнув к политическому убийству. Несмотря на это, я не могу присоединиться к Вашему предприятию. Оно не даст нужного эффекта в России, но произведет впечатление в тех странах, которые прямо или косвенно одобряют бесстыдную агрессивную политику Японии против России. При таких обстоятельствах я сожалею о Вашем начинании: мне хотелось бы, чтобы Вы совершенно его оставили. Только представьте себе, что в Германии много тысяч евреев-рабочих неуклонно доводят до смерти, лишая права на работу, и это не вызывает в нееврейском мире ни малейшего движения в их защиту. Далее, согласитесь, русские доказали, что их единственная цель – реальное улучшение жизни русского народа; тут они могут продемонстрировать значительные успехи. Зачем, следовательно, акцентировать внимание общественного мнения других стран только на грубых ошибках режима? Разве не вводит в заблуждение подобный выбор?»[320] В 1935 году Р. Роллан написал романтический портрет «святого в миру» наркома НКВД Г. Ягоды.

Ни раскулачивание, ни репрессии против «буржуазных специалистов» не ослабили коммунистическую эйфорию. Некоторое недоумение таких представителей западной культуры, как Г. Уэллс, вызвали лишь внутрипартийные судебные процессы. Автор «России во мгле» вопрошал у советского посла в Англии И. Майского: «Что у Вас происходит? Мы не можем поверить, чтобы столько старых, заслуженных, испытанных в боях членов партии вдруг оказались изменниками!»[321] Но и те немногие, у которых возникали сомнения в верности партийного курса, разрешали их, как правило, в пользу признания высшей истины генеральной линии. Сомнения подобного рода иллюстрируют стихи посетившего СССР периода чисток Б. Брехта:

«Мой учитель Третьяков,

Такой великий и сердечный,

Расстрелян. Суд народа осудил его

Как шпиона. Имя его предано

проклятью.

Сожжены его книги. И говорить

о нем

Страшно. И умолкает шепот.

А если он невиновен?..»

Друзья же не только не сомневались, но создавали оды советскому правосудию. Даже депутат английского парламента лейборист Н. Маклин заверял: «Все присутствующие на процессе иностранные корреспонденты, за исключением, конечно, японских и германских, отмечают большое впечатление, произведенное весомостью доказательств и искренностью признаний»[322]. Английский юрист Д. Коллард, которого трудно заподозрить в левацких воззрениях, на страницах «Дейли геральд» констатировал, что процесс Пятакова-Радека юридически безупречен. Еще более определенно высказывались представители западных компартий, как например, П. Тольятти, писавший: «В мире есть лишь один суд, состав которого, закон, который он применяет, и процедура, которой он следует, дают полную гарантию справедливости не только формальной, но и по существу: это советский, пролетарский суд»[323]. В резолюции Коммунистической партии Германии на московский процесс 1937 года заявлялось: «КПГ присоединяет свой голос к требованиям преисполненного возмущения и гнева 170-миллионного народа Советского Союза о беспощадном искоренении человеческой накипи – троцкистско-зиновьевской банды убийц. Вынесенный советским судом смертный приговор и его приведение в исполнение – заслуженная кара за неслыханные преступления этих бандитов»[324]. Те же западные интеллектуалы, которые не могли признать справедливой расправу над революционерами ленинской генерации, кооптировались большей частью не вокруг социал-демократии, а в группы IV Интернационала Л. Д. Троцкого.

Знаковым произведением семиосферы западной интеллектуальной субкультуры являлась дневниковая книга Л. Фейхтвангера «Москва 1937». Эмигрировав из гитлеровской Германии, как воплощения тотального рабства, писатель противопоставлял ей свободу советской системы. Фейхтвангер отвергал слухи о пытках, угрозах, наркотиках как методе достижения признаний подсудимых на показательных процессах. Он констатировал убедительность предъявляемых следствием улик, описывая здоровый вид обвиняемых. Представленный им портрет И. В. Сталина как противника создания культа его имени сопоставим с апологией генерального секретаря, проводимой советскими авторами. Цитируемые Фейхтвангером слова Сократа точно отражают характер восприятия западными интеллектуалами парадоксов строительства социализма: «То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно». Резюмировал свое произведение писатель словами, сливавшимися в единый хор славословия богемы по отношению к советскому эксперименту: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!..»[325]

Многолетний председатель фракции Социал-демократической партии Германии в рейхстаге Г. Венер, вспоминая о своих впечатлениях периода работы в немецкой редакции Московского радио предвоенных лет, писал: «Хотя я всячески избегал участия в церимониальном славословии Сталина, хотя я внутренне отвергал назоцливую официальную пропаганду, я считал необходимым поддерживать проводившуюся от имени Сталина политику, направленную на развитие и защиту социализма в России, ибо в конечном счете СССР был решающей опорой мирового пролетариать в его борьбе против реакции. С принятием этой реальности я связывал свое неприятие маниакальной агитации, которую вели отколовшиеся от Коминтерна группки и секты, в чьей аргументации я явно чувствовал затаенные обиды неудачливых и отвергнутых претендентов на власть. Я не строил себе иллюзий относительно того, что СССР является идеальным государством социализма и демократии: я был знаком с его развитием после Октябрьской революции и не пытался убеждать себя либо кого-нибудь еще, что именно таким и никаким иным должен быть путь к социализму. Однако тупая непримиримость казенной социал-демократии по отношению к живому социализму, равно как и жуткая действительность фашистской диктатуры и аналогичные тенденции в других странах, казались мне основанием стоять на стороне Советского Союза, хотя бы ради того, чтобы дать отпор антибольшевизму нацистской и империалистической реакции»[326]. Характерно, что созданный в период Веймарской республики пионерский лагерь под Берлином носил имя Ворошилова.

Модной современной темой является проблема эмиграции российских граждан за рубеж. Вместе с тем обходится вниманием факт не менее массовой иммиграции иностранцев в Советскую Россию. По словам одного из исследователей истории Коминтерна А. Н. Григорьева: «В СССР буквально одна за другой ехали делегации рабочих и интеллигентов, «красных спортсменов» и «красных фронтовиков», актеры уличных театров, вроде знаменитого «Красного рупора», режиссеры, музыканты, инженеры, врачи»[327]. Так, после прихода к власти национал-социалистской партии в Гер мании в Советском Союзе нашло убежище целое поколение видных представителей немецкой культуры, включая поэтов И. Бехера и Э. Вайнер-та, писателей В. Бределя, А. Куреллы, Ф. Вольфа, режиссеров Э. Пискатора и М. Валлентина, шахматиста Э. Ласкера, певца Э. Буша, актера Э. Гешоннена и др. Не менее обширна была колония испанских республиканцев. Коминтерновскими политэмигрантами в СССР являлись тысячи общественных деятелей левого политического спектра, среди которых представители Германии – В. Пик, В. Ульбрихт, Г. Эберлейн, Э. Вайнерт, В. Флорин, Ф. Геккерт, Г. Венер, Г. Реммеле, Г. Нойман, Ф. Шульте; Югославии – М. Горкич, М. Филиппович, В. Чопич; Венгрии – Б. Кун, М. Ракоши, Ф. Байаки, Д. Боканои, Й. Келен, И. Рабинович, Ш. Сабадош, Л. Гавро, Ф. Карикаш; Польши – Э. Прухняк, Я. Пашин, Ю. Ленский, М. Кошутская, Е. Чешейко-Сохацкий; Швейцарии – Ф. Платтен; Греции – А. Каитас; Ирана – А. Султанзаде; Румынии – А. Добраджану-Герея; Финляндии – А. Куусинен, К. Маннер, Т. Янтинсейнен, Г. Ровио, А. Шотман, Э. Гюллинг; Болгарии – Г. Димитров, А. Раковский, Р. Аврамов, Б. Стомоняков; Италии – Ф. Мизиано; Чехословакии – К. Готвальд; Индии – Г. Лухани; Испании – Х. Р. Диас, Д. Ибаррури; Дании – М. Андерсен-Нексе; Франции – М. Торез; Бразилии – Л. Х. Престес; Японии – С. Катаяма и др. К примеру, из болгарских коммунистов, согласно данным Т. Живкова, политэмиграция в СССР периода с 1917 по 1944 год составляла более 3 тысяч человек. Большинство из перечисленных политических персон пало под топором партийных чисток, что тем не менее не стало настолько весомым фактором, чтобы отвратить их соотечественников от коммунистической идеи. Кроме нашедших прибежище в СССР иностранцев, процесс реэмиграции охватил русскую диаспору за рубежом, идейным обоснованием которому служила доктрина сменовеховства. В 1920–1930-е годы возвращаются в СССР столь различные в творческом отношении фигуры, как А. М. Горький, А. Н. Толстой, А. И. Куприн, С. Г. Скиталец, И. Г. Эренбург и др.

Если современная рыночная конъюнктура предопределяет миграционные потоки движения высококлассных сотрудников в Западную Европу и США, то в 1920–1930-е годы значительное число специалистов Запада направлялось на заработки в СССР. Это осуществлялось несмотря на многочисленные препятствия. чинимые такого рода контрактникам на родине. Ряд западных специалистов, помимо денежных выплат, награждался советскими орденами и медалями. Одним из них был американский инженер Купер, ставший за участие в строительстве Днепрогэса кавалером Трудового Красного знамени. По свидетельству журнала «Дженерал Электрик Ревью», на Днепрогэсе «работа русских инженеров и всех рабочих завоевала уважение и восхищение американских специалистов»[328].

Под влиянием романтики советского эксперимента оказались даже финансисты и представители истэблишмента западного мира. Так, специальный представитель «Дженерал Моторс» в СССР отмечал: «Несмотря на ужасающие трудности со снабжением, недостаток обученных рабочих, неразвитость смежных отраслей промышленности и транспорта, автомобильная промышленность в Советском Союзе, возможно, созидается более быстрыми темпами, нежели в любой другой стране мира»[329]. Даже вице-президент США Г. Уоллес, посетивший в 1944 году Магадан, сравнивая условия труда и материальное положение американских работников компании Гудзонова залива и трудящихся Дальстроя, отдавал безусловное предпочтение в определении социального статуса последним. З. Бжезинский утверждал, что по меньшей мере 95 % индустриальной инфраструктуры СССР были созданы при американском содействии. Согласно исследованию Э. Саттона, подобно экономике Третьего Рейха, советская хозяйственная система была целиком построена на основе западных капиталовложений. Безусловно, что подобные оценки гиперболизированы, но тем не менее отражают закономерность, заключающуюся в преимущественном вливании инвестиций в ту модель, которая на данное время представляется наиболее перспективной. Западные финансовые магнаты помещали капитал в советские предприятия, идя на риск потери его вследствие очередной волны национализации. Следовательно, риск оправдывался масштабом получаемых дивидендов[330].

Со временем мировая элита отвернулась от СССР. Тезис Л. Д. Троцкого о «преданной революции» стал лейтмотивом ее отношения к кремлевской политике[331]. Т. Манн зафиксировал перелом настроений западных интеллектуалов в своем дневнике: «Можно было с симпатией принимать новый, в известном смысле коммунистический мир, каким он вырисовывался вначале. Но в руки каких негодяев попало осуществление его дела!»[332] Одним из последних неортодоксальных мыслителей Запада, апеллировавших к опыту коммунистического строительства СССР, выступал бельгийский теоретик, лидер радикального движения «Юная Европа» Ж. Тириар (ум. 1992). Он разработал проект создания Евро-советской империи от Владивостока до Дублина и предпринимал попытки довести свои взгляды до кремлевского руководства. Тириар добился встреч с Г. Насером, Ч. Эньлаем и югославскими лидерами. Но в Москве его предложения по организации подпольных «отрядов европейского освобождения» для ведения террористической борьбы с «агентами атлантизма» были отвергнуты.

Некоторые из левых мыслителей, как например, Ж. П. Сартр, переориентировались от Советского Союза к маоистскому Китаю. Именно Китай периода большого скачка и культурной революции, а не СССР стал символом для левого спектра интеллектуальных элит. Показательно, что постмаоистский Китай данный ореол безвозвратно утратил.

Бюрократические дрязги и погружение в конъюнктуру хозяйствования привели к выхолащиванию революционной романтики. Утратив эсхатологическую перспективу, коммунистическое движение в СССР переродилось в вариант буржуазного конформизма, что обусловило и политический крах советской системы. Будущее коммунизма возможно лишь в контексте левой эсхатологии. Коммунизм есть религиозное учение левого толка, и вне апокалипсической одержимости, телеологической историософии, фанатичной веры, служителей культа, святых героев и мучеников он не возможен.

Процесс исторической коррозии коммунизма, как следствия прагматизма и потребительского ожирения номенклатурных псевдокоммунистов, выразил метафорическим языком С. Э. Кургинян: «Аристократизм коммунистической идеи, воспринятой дворянством нашей страны именно как «высший пилотаж духа», был чудовищно принижен и скажен теми, кого Мережковский назвал «грядущим хамом»: лавочниками и люмпенатами от коммунизма, его Санчо Пансами, теряющими остатки связи со своим Дон-Кихотом и вследствие этого постепенно обращающимися в свиней, презрительно хрюкающих по поводу «бескультурья» рыцаря Печального Образа, готовых подрывать корни могучего дуба, даже рискуя лишиться «желудей», необходимых для продолжения их «свинской жизни». Да, коммунисты виновны перед культурой. Виновны прежде всего тем, что произвели на свет своих отпрысков, настолько диких, что у них хватает бескультурья на то, чтобы в самой холуйской форме «продать первородство». Они виноваты, далее, и в коммунистическом варварстве, в том, что их нашествие было равносильно разгрому ранними христианами культурных ценностей античного язычества. Однако мы настаиваем на том, что это было варварство оплодотворяющее, варварство омолаживающее, хотя это мало что меняет для жертв варварства. Но у истории свой счет, свои мерки, свои законы»[333].

Но наряду с эсхатологией «прыжка в царство свободы», воодушевлявшую мировую интеллектуальную элиту, содержалась в советском проекте и эсхатологическая линия, уходившая в глубины российской истории. И в этом смысле большевизм успешно соединил две эсхатологические модели.

Цивилизационные истоки большевизма

Еще Н. А. Бердяев полагал, что русская версия марксизма есть модификация православного учения, от которого были восприняты черты мессианства, телеологизма и эпической биполярности мира[334]. Действительно, идеи о целенаправленном движении и об антагонистической структуре мира сближали в методологическом отношении советскую историографию и православное видение исторического процесса.

У поэта Николая Клюева имелись такие строчки, датируемые 1918 годом:

«Есть в Ленине керженский дух,

Игуменский окрик в декретах.

Как будто истоки разрух

Он ищет в Поморских ответах.

Мужицкая ныне земля,

И церковь – не наймит казенный,

Народный испод шевеля,

Несется глагол краснозвонный».

В рамках православной мысли всегда существовала революционно-коммунистическая тенденция: эсхатологическое сознание, идеократические утопии, противопоставляемые плутократичским системам, неприятие кальвинистского ангела Капитала, именуемого в православной традиции Маммоной и т. п. В средневековой Руси подобные умонастроения выражали нестяжатели. Эсхатологическое мировосприятие находилось в основе старообрядческого выбора. Старообрядцы вели борьбу против инокультурных проникновений, в поражении которыми обвиняли падшее, с их точки зрения, имперское государство. Показательна и их сложившаяся еще с крестьянских войн XVIII столетия тесная связь с революционным движением. К раскольникам, как потенциальной политической силе, апеллировали и революционные демократы (А. И. Герцен), и народники[335]. Большевизм исторически сформировался в продолжение этой традиции. Он сочетал, с одной стороны, радикальное, переходящее в русофобию, западничество, с другой – приверженность народной эсхатологии и представлениям об общинной справедливости. Эти компоненты объективно вступали в противоречие, что и было отражено в коллизиях внутренней борьбы в истории большевистской партии.

Увлеченная европейским просветительством, императорская власть сама раздувала пожар революции, подготавливая собственную гибель. Затеянная Романовыми европеизация России отнюдь не имела объективной заданности и потому вызвала цивилизационное отторжение. Напротив, большевики, прикрываясь левой фразеологией, по существу, взяли на себя миссию державостроительства[336].

Большевизм и народная семантика

Большевизм, вышедший из среды социал-демократии, представлял собой отрицание конформистского социал-демократизма. Ленинизм выступал как синтез марксизма и народнической традиции. Несмотря на декларируемую приверженность большевиков марксистской идеологии, ее основополагающие принципы были выхолощены в ходе строительства реального социализма. Народническая версия построения общества будущего посредством обращения к традиционным институтам докапиталистической России, при усилении тенденций апелляции к прошлому, делала вероятным перспективу «консервативной революции» под социалистическими знаменами. Слово «большевик» вызывало ассоциации с привычным для крестьянского слуха термином «большак», обозначавшим руководителя общинным миром. «Красная» семантика также оказалась наиболее предпочтительной в контексте народной семиосферы. Принципы коллективного землепользования отражали традиционные эгалитарные нормы социального устройства русской деревни. Аграрный смысл революции заключался в ликвидации чужеродной частнособственнической модели обустройства села. Коллективизация была жестокой и неумело проведенной, но исторически неизбежной хирургической операцией по восстановлению национальных форм бытия общины. Система Советов также оказалась ближе народной ментальности, чем западноевропейский принцип организации власти на основе многопартийной выборности. С другой стороны, коллегиальная модель республиканизма подменялась цезаризмом, как квазимонархической системой, основанной на архетипах царистской традиции патерналистского сознания народа. Цезарь и Советы, выражаясь языком О. Шпенглера, являлись псевдоморфизмом институтов допетровской органической Руси – Царь и Собор. О парадоксальном характере народного восприятия Ленина как носителя идеи самодержавной Руси свидетельствует письмо на имя председателя СНК от И. Павлова: «Симбирскому дворянину Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину).

Честь и слава Вам, Владимир Ильич! Как маг и чародей, Вы сумели заставить русский народ забыть и простить Николаю Второму все его прегрешения и властно повернули его вновь на путь Монархизма. Умело и незаметно, не словами, а делом Вы с очевидностью показали всему миру нелепость социалистических теорий и мудро, как сказочный змий, зажгли сердце русского народа непримиримой ненавистью к подлому и продажному племени иудеев. Да, пусть многое погибло! Но всякий, кто только может хоть немного смотреть в будущее, скажет, что это к лучшему. Сейчас разрешение проблемы социализма и вопроса о собственности, равным образом дело монархизма поставлено на верный путь и обеспечено на долгие годы. И это исключительно благодаря симбирскому дворянину Ульянову. Честь и хвала Вам, Владимир Ильич! Убежденный монархист Павлов. 26 декабря 1919 года»[337].

Практика строительства социализма в одной стране приводила к смене ориентиров от космополитического мессианства мировой революции к имперскому конструированию. Н. А. Бердяев писал о коммунизме в качестве русской идеи: «Вместо Третьего Рима, в России удалось осуществить Третий Интернационал и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть тоже священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере. На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея. Это есть трансформация русского мессианизма. Западные коммунисты, примыкающие к Третьему Интернационалу, играют унизительную роль. Они не понимают, что, присоединяясь к Третьему Интернационалу, они присоединяются к русскому народу и осуществляют его мессианское призвание… И это мессианское сознание, рабочее и пролетарское, сопровождается почти славянофильским отношением к Западу. Запад почти отождествляется с буржуазией и капитализмом. Национализация русского коммунизма, о которой все свидетельствуют, имеет своим источником тот факт, что коммунизм осуществляется лишь в одной стране, в России, и коммунистическое царство окружено буржуазными, капиталистическими государствами. Коммунистическая революция в одной стране неизбежно ведет к национализму и националистической международной политике»[338].

Цивилизационное преемство России

До недавнего времени в церковных кругах доминировала оценка революции и советского периода в целом со знаком минус. Но на Рождественских чтениях 2015 года патриарх Кирилл, говоря о преемственности российской истории как о духовной основе единства современной России, говорит о необходимости включения в эту преемственную канву периода СССР. Но что в ценностном плане нес советский проект применительно к ценностному пакету православного общежительства? Патриарх в качестве важнейшего идейного наследия СССР указывает на ценности справедливости и солидарности. «Затем, – переходит он в изложении истории России от императорского к советскому периоду, – революция. Ни у кого не было стремления и желания представить лубочную картину этому страшному явлению. Но возникает вопрос: а что-то хорошее было? Или только кровь? Только влияние иностранных центров? Только навязывание России иного, не свойственного ей в то время образа жизни? А положительное было что-то? Или только глупое, простите, тупое следование указаниям из-за рубежа через соответствующие политические силы внутри страны? Мы ответили – было. Стремление людей к справедливости. Если бы этого стремления не было, то никакая пропаганда бы не сработала. А в советское время? Как только начинаем говорить о советском времени, одни идеализируют, другие демонизируют. А было нечто такое, что это время породило и что сегодня мы смело можем принять, включить в собственную философию жизни? Было. Солидарность. И никогда не надо забывать подвиг нашего народа. И не только военный подвиг. А те самые комсомольцы, которые на целину ехали, БАМ строили, не получая за это никаких наград и привилегий? Это чувство локтя, чувство желания общими усилиями сделать добро для своей страны. Итак, солидарность»[339].

Во время холодной войны дехристианизация СССР использовалаь как аргумент Запада по обвинению советской системы. Пафос этого обвинения присутствовал, в частности, в знаменитой речи Рональда Рейгана 8 марта 1983 года об «империи зла»[340]. В действительности, дехристианизация Запада осуществлялась еще более высокими темпами. С исчезновением геополитической альтернативы, которую представлял СССР, она и вовсе пошла семимильными шагами. И вновь обратимся к оценке патриарха. О том, что Запад дехристианизован в гораздо большей степени, чем это имело место в Советском Союзе, сохранившем сущностную связь с христианскими заповедями, рассуждал он в беседе с митрополитом Детройта от Константинопольского патриархата Николаем Писарисом. «Откровенно я скажу, – обращался патриарх к американскому гостю, – нас, конечно, очень беспокоит то, что происходит сейчас в христианском мире, – заявил патриарх Кирилл американскому гостю. – Вы лучше, чем я, знаете о происходящей дехристианизации европейской и американской цивилизации. Это апокалиптическая картина, когда грех утверждается законом, когда поступки, абсолютно расходящиеся с христианской, а также иудейской и вообще богооткровенной нравственностью, поддерживаются силой государства. Вы знаете, что у нас в стране был государственный атеизм. Однако нравственная парадигма в целом оставалась христианской, и это нас спасло: наши литература, изобразительное искусство были проникнуты христианскими идеями, и мораль народа оставалась христианской. Коммунисты не смогли на это посягнуть»[341].

Что из идейного арсенала русского коммунизма (отличавшегося от коммунизма как западнического по своему генезису учения) указывает на его ценностное родство с русским православием? Таких составляющих довольно много. Выделим важнейшие из них:

– наличие устремленного в будущее общественного идеала, определяющего идеократические формы государственности; – идея преображения грядущего человека на основе принципов нравственности;

– отрицание необходимости конкуренции для экономического развития; – неприятие ростовщическо-спекулятивной экономики; – скептическое отношение к богатству и собственности;

– негативное отношение к потребительским установкам, нестяжательство; – интернационализм в идейном единстве человечества, борьба с восходящим к языческой платформе национализмом;

– императив спасения человечества от эрозии духовного разложения; – реализация восходящего к Ветхому и Новому Завету принципа «кто не работает, тот не ест»; – воспитание молодежи в духе альтруизма, взаимопомощи, взаимоуважения, других традиционных добродетелей;

– борьба с половой распущенностью, осуждение подмены сексом отношений любви;

– коллективизм, неприятие социального неравенства;

– вера в грядущую эсхатологическую победу сил добра.

Еще в 1937 году Н. А. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», выпущенной на английском языке и адресованной западному сообществу, открывал глаза Запада на иллюзорность произошедшей с Россией трансформацией[342]. Даже Ф. М. Бурлацкий, человек, стоящий явно не на христианской платформе, признавался, что включение в «Моральный кодекс строителей коммунизма» религиозных элементов был сознательным шагом его разработчиков[343].

Понимание истории СССР как преемственного этапа в истории российской цивилизации имеет принципиальное значение для нынешнего поколения россиян. Если большевизм был историческим разрывом с прежней Россией, то, значит, в 1917 году пресеклось существование российской цивилизации. И чьими тогда достижениями была победа в Великой Отечественной войне, освоении космоса, выдающихся побед в спорте? Очевидно, ни российская цивилизация, ни имперское цивилизационное государство не перестали существовать. Они лишь модифицировались, сменили язык, обрели новые формы в соответствии с новыми вызовами времени. Российская империя и СССР были различными модификациями одного и того же цивилизационного российского проекта. Следовательно, для движения вперед возможен и необходим синтез обеих моделей в современном российском государствостроительстве.

Русская православная эсхатология трансформировалась в XX столетии в советскую коммунистическую эсхатологию. Безусловно, советская эсхатология содержала в себе значимую составляющую западного утопического социализма. Имелась в ней и гегельянская компонента. Обе они рассматривались, как известно, в качестве истоков марксистского учения. Но была и неакцентированная в советских учебниках компонента цивилизационная, сфокусированная на рефлексии русской эсхатологии.

Квазирелигия

Истории неизвестно ни одной общности, чей исторический генезис осуществлялся бы на внерелигиозной основе. Речь идет о религиях в широком понимании, включающем и даосизм, и конфуцианство, и буддизм, не содержащих представления о Боге (богах), но имеющих общие дефиниционные составляющие – веру, культ, организацию верующих. Этимологически оно восходит к латинскому religion – «связь», указывая, с одной стороны, на вертикальную связь с миром трансцендентного, а с другой – на горизонтальную интеграционную связанность религиознозной общности. Из факта универсальности компонента религии в качестве фактора этногенеза следует вывод о факторной необходимости религиозности населения в обеспечение жизнеспособности этнической (и шире – государственной) системы. Советский эксперимент заключался в попытке создания общества, базирующегося на парадигме атеистического миропонимания. Казалось бы, опыт СССР свидетельствовал о принципиальной возможности такого миростроительства. В действительности, при реализации конкретных задач государственной политики в сфере управления идейно-духовными потенциалами народа был сформулирован некий квазирелигозный суррогат[344]. Под новыми маркерами воссоздавалась сущностно прежняя аксиология государственной религии. Такого рода трансформации определялись О. Шпенглером понятием «псевдоморфизма», выражающим видимость инверсии при сохраненной парадигмально неизменной культурной основе. Ниже приводится дуальный ряд соотношения традиционных религиозных и советских квазирелигиозных компонентов (см. табл.).

Трансформация религиозных образов и представлений в советской аксиологии

Ряд приведенных соответствий могут быть восприняты как кощунственные. Но если это и кощунство, то кощунство, реализованное в истории, а потому исторический факт. Сознательно или нет – не столь в данном случае важно, большевики формировали новую семиосферу, опираясь на архетипическую матрицу прежней религиозной системы. Но квазирелигиозное подобие, естественно, не может быть приравнено по содержащимся в ней потенциалам к традиционным религиям. В тот самый момент, когда с началом войны с Германией было поставлено на карту само существование государства (а соответственно, и правящего режима), вся прежняя атеистическая пропаганда оказалась свернута, и партия пошла на союз с Православной церковью. Семнадцатилетний период явился максимально возможным сроком существования без-религиозной, точнее, идейно скрепленной квазирелигиозным суррогатом, общности. Три поколения советских людей – и коммунизм утратил свою былую привлекательность. При отсутствии прочного религиозного фундамента духовных сил для удержания национальной периферии у государствообразующего русского народа не оказалось. Советский опыт есть, таким образом, историческое назидание, репродуцирующее притчу о «вавилонской башне» – без наличия представления о Боге любая общность в долгосрочной перспективе будет обречена. Роль религии в аксиологическом арсенале современных обществ заметно снижается. Но это не означает, что потенциалы их жизнеспособности в силу обозначенного снижения возрастают. Скорее, наоборот. Выхолащивание религиозной парадигмы подрывает и все иные производимые от нее идейно-духовные компоненты. Речь, естественно, не идет о теократической реставрации. В целях повышения жизнеспособности общественного организма необходимо решение задачи достижения оптимума между полюсами теократичности и секулярности.

Квазирелигиозная формула «Ленин сегодня»

Преломлением религиозной формулы «Царь – это Христос сегодня» в коммунистической идеологии являлось определение очередного генерального секретаря как «Ленин сегодня». Ритуальное посещение мумии вождя мирового пролетариата воссоздавало мистериальные формы культа легендарного предка прародителя. Удивительною откровенностью своего религиозного содержания (в духе буддизма) оду Ленину в поэме «Лонжюмо» представил А. Вознесенский:

«Я думаю, что гениальность

Переселяется в других.

Уходят времена и числа.

Меняет гений свой покров.

Он – дух народа.

В этом смысле

Был Лениным Андрей Рублев.

Как по архангелам келейным

порхал огонь неукрощен.

И, может, на секунду Лениным

Был Лермонтов и Пугачев.

Но вот в стране узкоколейной,

шугнув испуганную шваль,

в Ульянова вселился Ленин,

Так, что пиджак трещал по швам!

Он диктовал его декреты,

Ульянов был его техредом…

И часто от бессонных планов,

упав лицом на кулаки,

Устало говорил Ульянов:

«Мне трудно, Ленин, помоги!»

В советской квазирелигиозной идеологической традиции проводилось подобное же противопоставление Ленина-вождя (фактически Бога) и Ульянова-человека. Этот миф удалось поэтически выразить В. В. Маяковскому:

«Коротка

и до последних мгновений

нам

известна

жизнь Ульянова.

Но долгую жизнь

товарища Ленина

надо писать

и переписывать заново».

У А. Вознесенского Ленин – сверхчеловек, даже способен выходить за рамки живой плоти Ульянова:

«Когда он хаживал с ружьишком,

Он не был Лениным тогда,

А Ленин с профилем мужицким

Брал легендарно города!»

На мифологическом уровне массового восприятия само наименование вождя – Владимир Ильич Ленин – вызывало ассоциации и с Владимиром (владеющим миром) Красное Солнышко, и с Ильей, карающим пророком. При Сталине Ленин возводился в ранг Бога-отца, по отношению к которому генеральный секретарь выступал наследником. Советская троица Маркс – Ленин – Сталин символизировала преемство харизмы великого учителя. Постсталинская троица Маркс – Энгельс – Ленин уже была демифологизирована и не выражала идею единой связи времен через образ пророка. Разоблачение культа Сталина на XX съезде прерывало традицию харизматического преемства. Десталинизация подразумевала демифологизацию, а потому и десакрализацию советской власти. Ленин из легендарного прародителя нации был превращен поколением шестидесятых всего лишь в «самого человечного человека», «доброго дедушку». Попытки религиозного возрождения культа Ленина без реанимации культа Сталина были обречены. Последующее отрицание коммунистической номенклатурой харизмы Хрущева и Брежнева и привело в конченом итоге к параличу государственной власти. Отсутствие сакральной преемственности с 1924 года ставило под сомнение сакральную природу самого советского государства, основанного на Революционном Откровении 1917 года[345].

Перспективу стать мифологической фигурой отца – основателя национального государства имел Ельцин. В период зенита его политического рейтинга распространялись даже слухи, что он сын чудом спасшегося и проживавшего в Свердловской области Николая II (отсюда отчество Николаевич). Но, эволюционируя от образа народного борца с чиновничьей неправдой и «лжехаризматиком» Горбачевым к образу боярского царя, Ельцин постепенно утрачивал сакральный ореол и даже подвергался демонизации. Сценарий передачи им харизматических полномочий преемнику – президенту как бы вновь актуализировал реинкарнационную мифологию посвящения во власть.

Сталинская религиозная реставрация

Революционная эсхатология выстраивалась первоначально на резком разрыве со старорежимным прошлым. «Прыжок в царство свободы» мыслился как освобождение человека от пут прошлого. С середины 1930-х годов начинается частичное восстановление прежней эсхатологической модели противостояния «Святой Руси» силам мирового зла.

Несмотря на декларируемый в качестве идеологии советского общества диалектический материализм, в период сталинской инверсии происходит реанимация православной идеи. Демонизации облика Сталина в литературе противоречит оценка генсека духовным писателем, отцом Дмитрием Дудко: «…если с Божеской точки зрения посмотреть на Сталина, то это в самом деле был особый человек, Богом данный, Богом хранимый Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек… Не случайно в Русской Православной Церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память, так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он учился и в Духовной Семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем… Но на самом деле все-таки, что Сталин по-отечески заботился о России…»[346].

Вопреки распространенному клише, церковное возрождение началось еще в довоенные годы и потому не являлось исключительно следствием военной катастрофы и перспективы демонтажа режима в 1941 году. Еще с середины 1930-х годов прослеживается тенденция возвращения в епархиальные ведомства изъятых прежде из патриархии храмов. Проводится историографическая переоценка миссии христианства в пользу признания значительного вклада, внесенного православной церковью в становление древнерусской национальной культуры и в отражение внешней агрессии со стороны иноверцев.

С 1935 года «реабилитируется» табуированная прежде рождественская елка, которая, правда, став атрибутом новогоднего торжества, утрачивает прямую связь с христианской семиотикой. Посредством персонального вмешательства Сталина при разработке проекта Конституции 1936 года были изъяты поправки к статье 124-й о запрете отправления избирательных прав служителям культа[347].

Вероятно, не последнюю роль в изменении политики советского государства в отношении церкви сыграли материалы всесоюзной переписи 1937 года. Вопрос о религиозной принадлежности был включен в опросные листы переписи по личной инициативе И. В. Сталина. Полученные результаты оказались настолько ошеломляющими, что опубликовать сводные статистические материалы власти так и не решились. Через два года была проведена повторная переписная акция, уже не содержащая пункта установления принадлежности человека к какой-либо религии. Важный вопрос отсутствовал и во всех последующих переписях.

Согласно полученной в 1937 году статистике, большинство из согласившихся заполнить соответствующий пункт анкеты самоидентифицировалось в качестве верующих – 56,7 %. К ним, очевидно, следует зачислить и тех, кто на вопрос о своем отношении к религии отказался вообще от какого-либо ответа. Таковых от общего числа участвующих в переписи насчитывалось до 20 %. Данная группа может быть идентифицирована в качестве скрытых верующих. Отказ от заполнения соответствующего пункта анкет, как и неучастие в переписи вообще, определялись религиозными мотивами. С одной стороны, имел место страх перед преследованием всех тех, кто признается в своей религиозности. С другой, запись в анкете в качестве неверующего означала религиозное отступничество. С призывами избежать участия в переписной акции обращались к народу религиозные деятели, представляющие различные конфессии. Перепись проводилась в самый канун Рождества 5–6 января, что послужило дополнительным источником усиления экзальтационной напряженности верующей части населения. Таким образом, по меньшей мере 76,7 % советских граждан оставались к 1937 году в числе религиозно идентифицируемых. По всей видимости, их удельный вес был еще выше, так как для многих верующих соображения личной безопасности оказались при ответе на соответствующий пункт анкеты все же достаточно весомым обстоятельством[348].

Не будет, таким образом, преувеличением утверждать, что победа в Великой Отечественной войне была одержана народом, сохраняющим по преимуществу свою религиозную идентичность. Власти, надо отдать им должное, получив соответствующие статистические материалы, смогли эффективно использовать ресурс религиозности народа в общегосударственных целях. Неоинституционализация патриархии явилась прямым следствием такой переоценки[349].

С началом войны патриарх Антиохийский Александр III обратился с призывом к христианам всего мира о молении за судьбу России. И Сталин в наиболее тяжелые дни 1941 года собрал в Кремле духовенство для проведения молебна о даровании победы[350]. В ознаменование первых успехов, весной 1942-го, после длительного запрета власти сняли табу на празднование Пасхи. Пасхальная служба 1944 года уже имела де-факто статус общегосударственного праздника, собрав в Москве только на первой заутрени (в большинстве церквей было проведено несколько служб) 120 тысяч прихожан. Во время войны подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Ликвидируется обновленческая церковь, именуемая не иначе, как «церковный троцкизм». На проведенном под покровительством Сталина поместном соборе Русской православной церкви восстанавливается институт патриаршества. Возобновился выпуск печатного органа церкви – «Журнала Московской Патриархии», открываются богословские учебные заведения[351].

В послевоенные годы тенденция церковной реставрации усиливается. Происходит скачкообразный рост числа приходов Русской православной церкви от 10 544 в 1946-м до 14 477 в 1949 году. Работа на перспективу церковного строительства выразилась в учреждении двух духовных академий и восьми семинарий. С пасхальных торжеств 1946 года возобновляется богослужебная практика в Троицко-Сергиевой лавре, и на повестку дня ставится вопрос о возвращении монастыря в ведение патриархии[352].

К подготовленному в 1948 году под общим руководством М. А. Суслова постановлению «О задачах антирелигиозной, атеистической пропаганды в новых условиях», в котором провозглашалась задача искоренения религии как непременное условие перехода от социализма к коммунизму, Сталин применил фактически санкцию вето. В послевоенные годы атеистическая пропаганда практически была сведена на нет[353]. Именно тогда подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Пытаясь повысить статус Московской патриархии во вселенском православном движении, Сталин добивался присуждения ей вместо пятой порядковой строчки первой позиции.

Реабилитация православия не подразумевала реализацию принципа религиозного плюрализма. Православный прозелитизм сопровождался гонениями на исторических соперников Московской патриархии. В постановлении Совета по делам культов от 1948 года проводилась, вопреки тезису об отделении церкви от государства, дифференциация религиозных направлений по степени их приемлемости для режима. К первой группе относилась лишь православная церковь, которой надлежало оказывать содействие; ко второй – армяно-григорианская, исламская и буддистская конфессии, предполагавшие терпимое отношение; к третьей – католицизм, лютеранство, иудаизм, старообрядчество, объявленные учениями, враждебными советской власти. В 1946–1949 годы упраздняется легальное существование в СССР униатской церкви, что осуществлялось в условиях вооруженного сопротивления террористических группировок сепаратистского движения. На московском совещании глав и представителей православной церкви, состоявшемся в 1948 году по случаю 500-летия автокефалии Русской православной церкви, были подвергнуты осуждению экспансионизм римской курии и экуменистические тенденции развития христианства на Западе.

Семинаристское образование Сталина говорит в пользу того, что обращение его, человека, знавшего тонкости догматики и культа, к православию не являлось исключительно квазирелигиозным популизмом. Еще в период апогея «штурма небес» Союзом воинствующих безбожников Сталин оценивал атеистическую литературу как антирелигиозную макулатуру. Он настаивал, чтобы агитки атеистической пропаганды были исключены из библиотеки, предназначенной для его личного пользования[354].

Идеологические проекции будущего

в советской научной фантастике

В двадцатом веке – веке идеологий тема космоса была в гуманитарном дискурсе сопряжена с вопросом о модели социального устройства будущего. Ристалищем такого рода идеологических дискуссий стала научная фантастика. В СССР именно она стала с течением времени едва ли не главным средоточием темы коммунистического будущего. На уровне официального дискурса тема коммунизма хотя и декларировалась, но ее проработка фактически не велась. Каким будет бытие человека при коммунизме, каким будет сам человек? Ни решимости взяться за такие вопросы не имелось, ни методологии для таких разработок не существовало. Научная фантастика была в этом гораздо более свободна, а художественный метод снимал (хотя и не в полной мере) груз идеологической ответственности.

Классическим вариантом представления коммунистического общества посредством научной фантастики являлся роман Ивана Ефремова 1957 года «Туманность Андромеды». Наступившее сообразно с хронологией романа время коммунизма описывается как Эпоха Великого кольца. Великое кольцо объединяет в рамках единой информационной системы все высокоразвитые цивилизации Вселенной.

В романе «Час Быка» 1970 года Ефремов, напротив, представляет противопоставляемую им коммунистическому гуманизму его подмену в виде тоталитарного государства планете Торманс. Общество планеты Торманс иерархизировано, разграничиваясь по ступенькам продолжительностью жизни населения. На высшей социальной ступеньке находятся государственные управленцы – змееносцы, а во главе самого государства стоит Совет четырех, сочетающий в управлении террор и методики психического воздействия. Основу культурной политики планеты Торманс составляет систематическое оглупление населения. Исследователи творчества Ефремова полагают, что, помимо общей критики им идей тоталитарного государства, в «Часе Быка» критиковался маоистский Китай[355].

О катехонической сущности Советского Союза

Советский Союз неправильно было бы, так как это делалось до сих пор, рассматривать исключительно в качестве исторического феномена. Безусловно, если он прекратил существование, то, значит, были некие несоответствия контексту эпохи, актуальным вызовам. Анализ этих несоответствий важен для понимания сущности СССР, но недостаточен. На Советский Союз целесообразно посмотреть не только через призму истории, но и через призму будущего, футурологическую перспективу. Советский проект и был по сути своей прыжком в будущее. И погиб СССР именно ввиду того, что он значительно опередил свое время. Но минуло с его гибели тридцать лет, и запрос на СССР обнаруживает все большую актуализацию. Социальное расслоение мира достигло своего исторического максимума, расчеловечивание человека приобрело характер антропологической инволюции, цифровой тоталитаризм создает реальную угрозу установления мировой неофашистской диктатуры, современные практики образования и культуры ведут объективно к дебилизации молодежи, а трансгуманистические технологии и вовсе позволяют ставить вопрос о финале существования человечества. Все очевиднее становится запрос на альтернативу, которая бы вывела мир из того тупика, в который он оказался заведен в рамках системы капитализма. Такую альтернативу представлял в XX столетии Советский Союз, и его гибель, ставшая снятием этой альтернативы, вызвала соответствующие кризисные последствия.

У каждого явления есть причины, его порождающие, и есть последствия, порождаемые им. Причины и последствия могут иметь различное масштабирование. Тридцатилетие, прошедшее после гибели СССР, определяет масштаб дискурса на уровне историософии, то есть определения общих трендов мирового исторического развития.

Гибель СССР являлась в историософском смысле не просто демонтажем советской системы, но ликвидацией русского катехона. В череде понятий, раскрываемых в качестве постсистем, свое место должно быть отведено понятию посткатехоническому времени. Это время, когда удерживающая зло сила в лице СССР была устранена. С его устранением несдерживаемые более ничем силы зла получают свободу действия. За тридцать лет после СССР происходит форсированная нравственная деградация человечества. Выстраивается мировая система, программирующая деградационный процесс.

Вошла в широкий обиход фраза о распаде СССР как геополитической катастрофе. Речь идет о катастрофе по отношению к России и другим бывшим республикам Советского Союза. Но гибель СССР имела системные последствия не только для них, и эти последствия не сводятся к геополитике (дробление Хартленд и торжество Мирового Острова). Прошедшее тридцатилетие позволяет зафиксировать то, каким образом устранение Советского Союза оказало влияние на человечество в целом. Анализ истекших тридцати лет в фокусе последствий гибели СССР позволяет заявить, что это время являлось транзитом к той системе, которая устанавливается сегодня. Эта система могла бы быть установлена и раньше по итогам Первой и особенно Второй мировых войн, не будь тогда в мире фактора советской большевистской альтернативы.

Гибель СССР

В проводимых исследованиях причин гибели СССР, актуализировавшихся в связи с юбилеем трагических событий, указываются многие факторы постигшей страну катастрофы. Не указывается среди них только один – важнейший: отказ от эсхатологической перспективы. Дело даже не в том, что произошел отказ от советской, основанной на марксистском учении, идеологии. Она могла быть заменена и другой идеологией, как это происходило при прежних исторических инверсиях. Причина более глубокая: отказ от эсхатологии, на которой выстраивались все прежние идеологические модели, переход к жизни настоящим. Духовное бытие общества возможно только тогда, когда оно живет либо в прошлом, либо в будущем, либо в прошлом и будущем одновременно. Жить же исключительно в настоящем означает по факту не только отказ от исторического времени, но и перечеркивание сферы духа в его ретроспективе – традиция и перспективе – эсхатология.

Коммунистический проект являлся, прежде всего, проектом антропологическим. Советская антропология вытекала из эсхатологии и была сопряжена с задачей формирования человека будущего – гармонически развитой личности. Построение государства социальной справедливости в СССР было сопряжено с проектом человекостроительства. Новый преображенный духовно человек сможет преодолеть рецидивы буржуазной несправедливости. Человекостроительство являлось главной задачей, по отношению к которой все остальное, включая и экономику, производное. Идея коммунистического преображения человека соотносилась с идеей преображения христианского и брала из нее истоки.

Пока в центре советской идеологии находился проект создания нового человека, СССР с очевидностью побеждал своих идеологических противников. Он побеждал их, прежде всего, в мегаэволюционном плане, представляя собой более высокую ступень социальной эволюции. И новый человек действительно формировался. И этот новый человек действительно побеждал, побеждал по всем направлениям. Популярность коммунистической идеи в первые четыре послеоктябрьские десятилетия была огромной. На этот период приходилась восходящая фаза советского проекта.

Нисходящая началась после того, когда на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, взявшая ориентир – максимальное удовлетворение потребностей человека[356]. Коммунизм мыслился теперь не столько как общество справедливости, сколько как общество неограниченного потребления. Антропология советского человека была переакцентирована с духовной природы на природу биологическую. В этом виде советский человек уже не отличался от человека буржуазного. Это был эволюционный откат. И вместе с ним коммунистическая идеология в глобальной борьбе за умы и сердца начинает сдавать свои позиции.

Однако апелляция к грядущему коммунизму при Н. С. Хрущеве еще сохранялась. Первый секретарь даже называл конкретные сроки построения коммунистического общества. Сохранению духа эсхатологической инверсии способствовали и космические успехи СССР. Однако процесс энтропии уже начался.

В брежневские годы установка жизни настоящим еще более усиливается. Разлагается элита. Потребительские настроения охватывают комсомол. Впоследствии именно из «комсомольских тусовок» выйдут циники периода первоначального накопления капитала. За фасадом идеократического государства выстраиваются анклавы, культивирующие в повседневной жизни прямо противоположные принципы.

Идеологическое обновление, возвращение к исходным идеалам человекостроительства было возможно. Вместо этого государство в период перестройки двинулось в прямо противоположную сторону, легитимизировав консюмеризм и делегитимизировав идеологию коммунистического будущего. Советский проект был свернут, СССР ликвидирован.

Итог был неутешительный. Человек – консюмерист и конформист не счел необходимым выступить в критический момент в защиту государства.

Советское государство выстраивалось на ценностно-смысловой платформе русской эсхатологии. Утверждаемые им ценности, восходившие к соборным идеалам православной Руси, жизни в проекции грядущего будущего, противопоставлялись ценностям буржуазного мира, жизни настоящим[357]. Обнаруживаются девятнадцать такого рода пар ценностных противопоставлений:

– коллективизм – индивидуализм;

– солидаризация – конкуренция;

– идеократия – деиделогизация;

– мессианство (спасение мира) – интеграция в мировое сообщество;

– трудовая собственность – частная собственность;

– человек – социальная личность – человек-индивидуум;

– альтруизм – прагматизм;

– минимальность потребностей – потребительская культура;

– герой-жертва – герой-супермен;

– психологическая культура – культура развлечений;

– воспитательная школа – школа образовательных услуг;

– социальное равенство – социальная селекция успешных;

– свобода во имя – свобода от;

– государство как большая семья – договорное (контрактное) государство;

– братское единение народов – толерантность;

– надэтническая цивилизационная идентичность – неэтническая идентичность гражданской нации;

– государственно-общественная мобилизация – приоритетность частного;

– нестяжательство – прибыль – мерило успешности;

– нелегитимность ростовщического капитала – приоритетность банковского сектора экономики.

Отрицательные исторические уроки советского проекта могут быть сведены к следующему. Для реализации идеи построения жизнеспособного государства, потенциально готового противостоять внутренним и внешним вызовам, необходимо предусмотреть:

– во-первых, наличие высшего идеала будущего, эсхатологического проекта;

– во-вторых, принятие антропологической модели преображенного нравственного человека, субъекта построения грядущего мира, формирование его посредством инструментов образования, воспитания;

– в-третьих, наличие образа метафизического зла и противостояние ему в актуальной политике;

– в-четвертых, поддержание высокого уровня духовности членов общества в преддверии наступления решающей исторической битвы;

– в-пятых, поддержание сущностных характеристик идеократической системы, запрет на ее встраивание в идеологически иные системы, или смешение с другими социальными системами;

– в-шестых, обеспечение рекрутинга национальной элиты в соответствии с критериями эсхатологического характера государственной идеологии, недопущение ее перерождения.

* * *

Проведенное рассмотрение исторической развертки советского проекта позволяет констатировать его эсхатологический характер. Безусловно, советская эсхатология коммунизма отличалась от православной эсхатологии. Но вместе с тем можно говорить, что большевикам удалось аккумулировать в рамках новой идеологии традиции русского хилиазма. Выхолащивание же эсхатологических ориентиров в позднем СССР стало одним из важнейших факторов эрозии советской государственности.

Глава 6

Апокалипсис сегодня: эсхатологическая рефлексия в современной России

Всплеск интереса к апокалиптике в современной России имеет свои социальные основания. Прослеживается каузальная связь популярности эсхатологических сюжетов с разрушением традиционного уклада и потерей общественной стабильности. В определенном смысле апокалиптическая рефлексия являлась деформированным отражением модернизационных процессов. Турбулентный распад сложившихся общественных структур и механизмов вызывал эсхатологические ассоциации. Метафизическое направление общественной мысли при этом непосредственно апеллировало к профетизму конца света, научное – обращалось к исследованию самого хилиастического сознания и апокалиптических концептов[358].

Апокалипсис и теория катастроф

Как и в прежние эпохи, особо чувствительно, в плане апокалиптической рефлексии, общественность реагировала на различного рода катастрофы. Сформировалось целое направление «катастрофизма», соединяющее традиции естественно-научного и эсхатологического дискурсов. Эсхатология, будучи прежде феноменом экзистенциального свойства, укладывалась теперь в формат космогонических закономерностей. Актуализация апокалиптических мифологем в рамках естественно-научного направления моделирования истоков земных катастроф была связана с очередным околоземным виражом планеты Галлеи в 1986 году[359].

Еще более акцентированные эсхатологические ассоциации породила авария на Чернобыльской АЭС. Ее апокалиптическая экспликация определялась словами откровения: «…и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки». «Чернобыль», указывалось, в частности, в книге «Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России», по-украински, как раз и есть «полынь». Потрясшая весь мир атомная катастрофа была предсказана за девятнадцать столетий прежде. Следовательно, делают вывод авторы книги, и все остальные события из Откровения Иоанна Богослова, сопровождающие появление роковой звезды, должны происходить в наше время. «Апокалипсис, – заявляют они, – это уже сегодня!»[360].

Крушение СССР как конец света

Глобальная деструкция перестроечной эпохи обусловило приложение логотипа Антихриста к фигуре М. С. Горбачева. Прозвище «меченый» оказалось закреплено за ним на уровне массового восприятия. Характерно, что атеистические воззрения большинства советского населения не препятствовали обращению к апокалиптической символике. Теоретически идеомиф о М. С. Горбачеве – Антихристе был обоснован лично контактировавшим с генеральным секретарем по роду службы Борисом Олейником. Для доказательства данного постулата бывший советский номенклатурный работник апеллировал к святому писанию и пророчествам отцов церкви. Последний из лидеров СССР преподносился автором в качестве олицетворения планетарного зла. Он ставит его в один ряд с такими нарицательными в инфернальном смысле фигурами, как Каин, Прокруст, Герострат, Нерон, Юлиан-Отступник. Массовое доверие к М. С. Горбачеву в первые годы перестройки Б. Олейник соотносил с предсказываемым в Откровении «антихристовым прельщением»[361].

Магии горбаческого обольщения не избежал тогда и сам автор. Процессы деструкции, сопровождающие политическую биографию М. С. Горбачева, объяснялись им мистическим образом, как действие энергии аккумулированного зла. К таким проявлениям Антихристовой ауры М. С. Горбачева автор относил расстрел на площади Тяньанмынь, свержение руководства государств Восточной Европы, столкновения в Лос-Анджелесе – события, совершившиеся вслед за посещением советским лидером соответствующих стран[362].

Крушение Советского Союза, еще несколько лет назад казавшегося незыблемым, актуализировало идеомифы о конце света. Стремительность разворачиваемых событий обусловливала рост эсхатологических настроений, убежденности, что без вмешательства потусторонних сил ничего подобного не могло бы произойти. Во многих апокалиптических пророчествах приход в мир Антихриста относился к 1992 году. В составленной С. Фоминым антологии «Русь перед вторым пришествием» с этой датой связывались предсказания о начале последних времен целого ряда иериархов и преподобных: Нифонта Константинопольского, Нила Афонита, Косьмы Этолоса, Саввы из Колимпоса, Каллиниска из монастыря Черника[363]. Сам составитель полагал, что если с 1992 года ведется проповедь Антихриста, то его воцарение произойдет в 1995 году[364]. В записанной им беседе с одним из духовников Троице-Сергиевой лавры имелись следующие рассуждения: «Грядет воцарение Царства Антихристова… и все признаки этого уже налицо: государственный хаос, забастовки, нехватка продовольствия при небывалом урожае, отравление природы, в стране рвутся к власти новые силы. Затем, если Господь допустит новую власть, пройдет около 3,5 лет пока она начнет показывать свое истинное лицо, а до тех пор будет эйфория свободы, помощь властей Церкви и содействие духовному возрождению России… Далее могут наступить новые великие испытания для Церкви и для народа, которых не видела еще наша история»[365].

Помимо озарений православных мистиков, апокалиптическая дата определялась также по предсказаниям прихода Мессии в иных религиозных традициях, главным образом в иудаизме. Для представителей каждой из религий мира Антихрист будет позиционироваться как избавитель. Для иудеев он предстанет Машиахом, для христиан – Христом, для мусульман – Махди, для буддистов – Буддой и т. д.[366] В связи с этим экуменизм рассматривается в эсхатологической литературе в качестве антихристовой идеологии[367].

Геополитическое направление апокалиптики

Разрушение биполярной модели мира приводило к актуализации теорий об антихристовой сущности программы глобализации. Они являлись своеобразным откликом на курс со стороны «мирового жандарма» – США, особо наглядно обнаруживаемый в бомбардировках Ирака и Югославии. «Новый мировой порядок» преподносился как эсхатологический проект, превосходящий по масштабам другие исторические формы планетарных утопий. Принципы характеристики мондиалистской системы в антиглобалистской литературе возможно рассредоточить по четырем сферам.

1. В экономической: идеология «Нового мирового порядка» предполагает универсальное распространение либерально-рыночной системы, основанной на безусловном примате частной собственности. Все элементы этатистского регулирования экономики и социалистической эгалитарности, имевшие место в истории капиталистического мира в прошлом, окончательно искореняются.

2. В геополитической: «Новый мировой порядок» имеет абсолютный вектор ориентации на страны географического и исторического Запада. Природная семиотика заката Солнца экстраполируется в качестве эсхатологической проекции завершения истории.

3. В этнической: идеология мондиализма предусматривает тотальное расовое и национальное смешение, отдавая в культурологическом аспекте предпочтение космополитическим принципам бытия мегаполисов. Национально-освободительные сепаратистские движения, использованные мондиалистами в разрушении цивилизаций имперского типа, искореняются при «Новом мировом порядке».

4. В религиозной: создается квазирелигиозная концепция неоспиритуалистического суррогата, унифицирующего исторические формы национальных конфессий. Подготавливается пришествие некоего мистического персонажа, которого призваны обслуживать все разветвленные мондиалистические институты[368].

Установление моноцентристкой модели мира при сохранении дуальной структуры историсофского сознания не могло не катализировались эсхатологической рефлексии. Однополярность современного мироустройства вызывала ассоциации с единоцентрием антихристова царства. Антихрист, таким образом, обретал геополитические очертания.

Казалось бы, противоречие геополитической трактовки природы Антихриста и вполне определенная его личностная идентификация в Новом Завете более чем очевидны. Тем не менее, новый подход получил экзегетическое обоснование. Авторы книги «Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России» предложили различать два апокалиптических образа – Антихриста и Зверя. Если первый из них – конкретный человек, то второй – «личность коллективная». Еще в «книге Даниила», указывают они, «мировые империи» олицетворялись через образы «зверей». Подчеркивалась более древняя, нежели в Откровении, даниилова зооморфная экспликация. «Вполне возможно, – резюмировался дискурс о библейской политической символике, – что и апокалиптический «Зверь» – не что иное, как новая мировая империя, антибожеская по духу и несущая миру античеловечный «новый мировой порядок»»[369].

Наиболее акцентированным выражением геополитического направления эсхатологии является выдвинутая В. С. Медведевым таласократическая версия дешифровки апокалиптического Зверя. Исходным основанием для такого суждения послужило библейское указание о выходе его из моря. Континентальные Россия и Китай данному образу не могут соответствовать, а вот морская по своему генезису англо-американская цивилизация с ним вполне соотносится. После череды мировых катаклизмов именно таласократическая цивилизационная модель приобрела планетарные масштабы[370].

Семь голов Зверя, «суть семь царей», истолковываются как «большая семерка». Под шестым, перед которым преклонились пять падших из них, подразумевается США. Япония, совмещающая подходы традиционного общества с западной экономикой, идентифицируется как «седьмой», тот, что «еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть». Наконец, «восьмой» и есть собственно «Зверь», олицетворяющий кооптируемую из числа «семи» мировую финансовую элиту[371].

Одна из голов, указывалось в Откровении Иоанна Богослова, была смертельно ранена мечом, но затем исцелена. Данный фрагмент Апокалипсиса вызывал у авторов «Национальной идеи» ассоциации с Германией, расколотой в результате войны надвое, но чудесным образом восстановленной, т. е. исцеленной.

При истолковании образа десяти антихристовых рогов авторы переходили от большой семерки к Северо-атлантическому альянсу. Именно десять европейских стран вошли в 1949 году в НАТО. США и Канаду при этом авторы почему-то решили не включать в общее число членов организации. Сами «рога» эксплицировались в качестве указания на вооруженную силу Антихриста[372].

Слова Апокалипсиса о войне Зверя со святыми и одержанной им победе над ними непосредственно адресуются к югославским событиям. Пояснялось, что сербы в Косове обороняли не только территорию, но и, прежде всего, православные святыни, отданные при попустительстве натовских оккупантов на поругание антихристивым силам.

Какое же место в канве апокалиптических событий отводится России? С ней связывается появление упоминаемого в Откровении другого зверя, выходящего, в отличие от первого, из земли, и имевшего два рога, подобные Агнчим. Именно его континентальное происхождение служило для авторов свидетельством о российской природе данного апокалиптического персонажа. Второй зверь, поясняют они, был создан как точное подобие первого, но только уже на территории постсоциалистического пространства[373].

Чаще всего геополитическим выражением царства Антихриста преподносятся Соединенные Штаты. Америка определяется онтологическим противником: химерической, неорганической, трансплантированной цивилизацией, не имеющей сакральной традиции, но стремящейся навязать другим континентам свою антиэтническую, антитрадиционалистскую вавилонскую модель. Предсказываемый крах США, как, к примеру, в работе О. А. Платонова «Почему погибнет Америка», ввиду вселенских масштабов вызываемой им турбулентности также укладывается в логотип конца света[374].

В инфернальном ракурсе преподносится в эсхатологической литературе сам факт открытия Америки Х. Колумбом. Как известно, 1492 год оценивался в христианской профетической литературе началом реализации Откровения Иоанна Богослова. Исходя из исторической констатации утверждения с XVI века материалистической цивилизации, сензитивной, массовой культуры, многие современные эсхатологи связывают с указанным годом подтверждение апокалипсических предсказаний. Показательна в этом отношении книга одного из ведущих идеологов нового мирового порядка Ж. Аттали «1492»[375]. А. Г. Дугин установил взаимосвязь апокалипсического сюжета и колумбова плавания. Согласно сакральной географии, на крайнем востоке находится рай, тогда как на крайнем западе – ад. «Земля за геркулесовыми столпами» (ее изображение запечатлено в символике доллара: два геркулесовых столпа, перечеркнутых S-образной петлей, служившей запретом путешествовать за данный рубеж), «зеленая страна» (не случайно страна льдов называется Гренландия, т. е. зеленая), или «Америка» (согласно изысканиям Г. Вирта, термин встречается в герметической литературе задолго до Америго Веспучи и до Колумба) служили в эзотерической традиции обозначением преисподней. Поэтому Америка, открытая в год предполагаемого пришествия Антихриста, рассматривается как его духовное геополитическое воплощение[376].

Процесс создания единой Европы не мог не привести к определенной эсхатологической корректировке в интерпретации проекта глобализации. Казавшийся однозначным американский вектор в апокалиптике вступил в определенные противоречия с конструированием европоцентристской модели истолкования антихристова царства. Среди духовников Троице-Сергиевой лавры циркулировало мнение, что под Вавилонской блудницей следует понимать США, тогда как десять рогов, ее разоривших, есть государства Европы – члены Евросоюза. Впрочем, последующее расширение ЕС подрывало нумерологические основы данной дешифровки. Иеродиакон московского храма Казанской Божьей Матери Авель (Семенов) и А. Ю. Дроздов квалифицировали Шенген как исполнение пророчеств, полученных Иоанном Богословом. Эсхатологический европоцентризм обосновывался посредством апелляции к средневековому представлению о том, что Антихрист будет интронизирован в качестве римского царя, восстановив, таким образом, четвертую мировую империю из данииловых пророчеств. Все исторические потенции воссоздания Римской империи, включая политические проекты Карла Великого, Наполеона, Гитлера, рассматривались авторами как нереализованные проекты установления антихристова царства. «И потому, – предупреждали они, – даже с этой точки зрения функционирование Шенгенской зоны должно закончиться исполнением «тайны беззакония» и воцарением антихриста, на голову которого, как пишется в «Протоколах сионских мудрецов», наденут патриаршую корону, «поднесенную ему Европой». Создается «глобальный истукан», в котором правда уничтожится и будет произведено «совершенное опустошение»[377].

Свою нишу в апокалиптике занимают и новые субъекты мировой геополитики, такие как Китай. Бурное развитие Китайской Народной Республики в современную эпоху способствовало достаточно широкой популярности данной идентификации в отечественной эсхатологической литературе. В настоящее время получил также распространение концепт, связывающий мифологему о нашествии пресловутых апокалиптических племен с массовой миграцией на Запад представителей стран «третьего мира»[378].

Русоцентризм, характерный для отечественной историософской мысли в целом, не мог не привести к представлению об особой миссии России в апокалиптических событиях. Широкое распространение получил взгляд о ее «удерживающей» для всего мира роли[379]. Несмотря на то, что и после сокрушения Третьего Рима, конец света еще не наступил, свидетельствует, по мысли М. В. Назарова, о сохранении за Россией данного функционального предначертания. Роль же «удерживателя» выполняют теперь, при отсутствии православного государства, те праведники, десяти из которых хватило бы в свое время для предотвращения гибели Содома и Гоморры. В чем же смысл удержания? Чем объяснить промедление с исполнением апокалиптических пророчеств в условиях глобальной апостасии? По мнению М. В. Назарова, это говорит о неисчертанности человеческой истории, о потаенном сценарии восстановления русской православной государственности. Катастрофизм отечественной истории связывается им с предъявляемым Богом к России, как к «удерживающему», особо строгих требований. Периодически отпадая от Божьего замысла, она всякий раз возвращалась к нему на новом уровне, через осмысление совершенных грехов и покаяние. «Тайна беззакония» раскрывается М. В. Назаровым через последовательность череды духовных оккупаций России: языческой – в начале XIII века, католической – в начале XVII века, протестантской в петровскую эпоху, европейской – в результате революции 1917 года. Следуя апостасийной логике, начавшийся с 1990-х гг. новый период порабощения должен уже представлять непосредственную власть служителей Антихриста. Последняя битва отождествляется автором с противостоянием Третьего Рима – России и анти-Рима – США. Вместе с тем М. В. Назаров допускает, что сам Антихрист генетически будет иметь российские корни. Его образ предвидится автору в виде клонированного человека, полученного от семени некоего богатого заказчика из России[380].

При отсутствии православной государственности Третьего Рима роль «удерживающей» силы зачастую приписывается чудодейственной иконе «Державной» Божией Матери[381]. Явленная народу в Воскресенской церкви села Коломенское 2 марта 1917 года в день отречения Николая II, она рассматривалась как символ богородичьего управления Россией при вакууме царской власти. Нетрадиционность иконографического образа Божьей Матери заключалась в изображении ее в качестве земной Царицы. «Что же касается Самодержавия, – считает, к примеру, В. Карпец, – то у нас не только никто не отменял его, но оно у нас есть. «Удерживающий» не отъят постольку, поскольку Державная икона Божией Матери, явленная в день отречения, показывает Царицу Небесную, увенчанную царским венцом, облаченную в царскую порфиру, держащую в руках скипетр и державу. У нас нет Царя, но есть Царица. И только к ней мы должны и можем обращаться и исповедовать Ее Царицей Руси. <…> Вот что такое сейчас Самодержавие. До тех пор, пока не будет явлен тот Последний Царь, появление Которого предсказывали наши святые и старцы. До тех пор, пока Он не явлен, у нас есть Царица и Ее самодержавная власть… В любом здании правительственном и зале заседаний должен стоять пустой трон. Я бы добавил, что еще должна находиться Державная икона. Это было бы даже точнее. И любое правительство должно осознавать себя как сугубо-временное и твердо исповедовать Самодержавие как принцип, какая бы форма власти не была»[382].

Экуменизм как антихристова религия

Повышенное внимание в современной православной эсхатологии отводится критике экуменизма, как антихристовой унифицирующей идеологии. Наиболее широкую известность пробрели выступления против заговора экуменистов А. Кураева, критиковавшего теософскую универсальность их учения[383]. Помимо изобличения псевдовосточной сущности экуменизма, другим характерным мотивом является обнаружение тенденции слияния католичества с иудаизмом, папства с синедрионом. Современный римский экуменизм расценивается ревнителями святоотеческой традиции как попытка растворения христианского учения в некоем квазирелигиозном суррогате. Суть экуменизма выразил лжепророк из «Трех разговоров» Вл. С. Соловьева Аполлоний: «Accipio et approbo et laetificatur cor meum. – Я такой же истинный православный и истинный евангелист, каков я истинный католик»[384].

С обвинением экуменистов в подготовке прихода Антихриста активно выступает в своих публикациях Ю. Ю. Воробьевский. В обосновании еретичности их движения он апеллирует к десятому Апостольскому правилу, гласящему: «Если кто помолится с отлученными от церковного общения, хотя бы и в доме, да будет отлучен!»[385] Экуменизм преподносится автором в контексте критики Ватикана. Объединение вокруг него, наряду с католицизмом, различных религиозных культов оценивается им как свидетельство приготовления папского престола для занятия его Антихристом. «Поневоле, – характеризует он современный статус римского первосвященника, – приходит сравнение с кажущейся безграничностью земного могущества того, кто должен прийти перед Концом Света. С могуществом антихриста! Экуменическое размывание Богооткровенных истин является чем-то схожим с «тепловой смертью» вселенной. Она наступит после того, как тепло полностью рассеется, и температура везде будет одинаковой. Так не для антихриста ли собирается разношерстная экуменическая паства? Не для него ли готовится римский престол? Не его ли опознает Восьмой Вселенский Собор, воспринимаемый православным сознанием, как предшествующий Концу Света?! Не его ли рождения с нетерпением ждет языческий бог первого младенческого крика – Ватикан?!»[386]

По мнению автора, в последние времена христианскую общину верующих вместо Петра возглавит апостол Иоанн. Понимая именно православие в качестве иоанновой церкви, он легитимизирует его особые права в период апокалипсиса[387].

В понимании другого видного борца с ересью экуменизма митрополита С.-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева) темные силы кооперируются из традиционных противостоятелей православной веры – язычников, иудеев, католиков. Но за различными их вариациями неизменно находится фигура дьявола. Исторический смысл деятельности всех ветвей демонического заговора заключается в подготовке утопической модели царства Антихриста[388].

666 – число денег

Одним из обусловливающих фактов роста психологической дискомфортности населения в постсоветскую эпоху явился стремительный переход от распределительной к рыночной модели экономики. Кризис адаптации предопределил выработку рефлекторного отторжения любых атрибутов современной экономической парадигмы. Живший по регламентированному биографическому сценарию бывший советский человек потерял уверенность в завтрашнем дне. При наличии креативных способностей «тревожное завтра» зачастую переводилось из разряда личной драмы во вселенскую, наполнялось апокалиптическим содержанием. Осознание самой экономики в качестве источника психологической дискомфортности, а соответственно, и катализатора эсхатологической напряженности, обусловило конструирование принципиально новой гематрической модели. Основу дешифровки мифологемы об Антихристе составила экспликация в инфернальном ракурсе финансовой системы современного мира. Под ним уже подразумевался не человек и даже не духовная субстанция, а… деньги. Такая дешифровка показывает, насколько далеко современные истолкователи апокалиптики отошли от текстового оригинала Откровения Иоанна Богослова.

Мотив отрицания рыночной модели экономики обусловил появление концепта, в рамках которого «666» идентифицируется в качестве «числа денег». Еще в Ветхом Завете, при описании богатств царя Соломона, указывалось о ежегодном поступлении в его казну шестьсот шестидесяти шести талантов золота[389]. Обыденная интеллигентская сентенция «деньги – зло» трансформировалась в трансцендентный постулат. Семиосфера глобализируемого мира при акцентированном поиске заданного цифрового кода оказывалась буквально наводнена различными комбинациями «числа Зверя». «Намеренно, или по принципу «Бог шельму метит», – резюмировал свои гематрические изыскания М. В. Назаров, – число 666 отражено и во многих реалиях современной жизни. Так, оно стало основой штрих-кода EAN-13/UPC для маркировки всех товаров на земле (даже если компьютер не воспринимает разграничительные линии как шестерки, человеческий глаз воспринимает разграничительные линии как шестерки, человеческий глаз воспринимает их схожесть именно так – и неужели нельзя было использовать любой иной разделительный знак?). Три шестерки обрамляют нечетные номера страниц в новом российском паспорте. Многие финансово-страховые общества используют это число как базовое в своих реквизитах. Размеры долларовой банкноты: 66 × 156 (если длину сложенной вдвое банкноты разделить на 13, тоже получится 6). В игровом культе богатства, рулетке, сумма всех цифр от 1 до 36 составляет 666…»[390]. Автор отмечал, что число шесть особо любимо евреями, о чем, по его мнению, свидетельствует не только шестиконечная звезда, но и шесть миллионов жертв Холокоста, рассматриваемых им также в контексте антихристовой символики. Шестерка, как нумерологическое выражение несовершенства и неполноты, противопоставлялась им цифре семь, соотносящейся с божественной полнотой, покоем и блаженством последнего дня творения[391].

В отличие от М. В. Назарова, Н. Боголюбов, ссылаясь на каббалистическую традицию, противопоставлял число шесть не семерке, а девятке. При истолковании карт Таро номер 6 символизировал искушение, путь от духовности к материи, тогда как цифра 9 представляла обратное восхождение от материальной к духовной ипостаси мира[392]. В дешифровке «числа Зверя» Н. Боголюбов также следовал в рамках концепта об антихристовой парадигме «власти еврейских денег». Одним из характерных аргументов автора служило указание, что 666, наряду с 333 и 999, является пробой золотого металла. «То, что число 666, – развертывал Н. Боголюбов свои доказательства, – имеет что-то общее со штриховым кодом, системой кредитных карточек, а также банками и деньгами, отчетливо видно также из того, что код номера Мирового Банка – 666. Или, скажем, карточки австралийского Национального Банка, несущие номер 666. Отдел чековых расчетов индийского банка в Бомбее имеет номерной код 666. Новые американские кредитные карточки сейчас несут префикс 666. «Компьютерная система Оливетти Р 6060» сейчас использует номера, начинающиеся с 666. По всей территории США компьютерные квитанции снабжены серией серых точек, которые представляют число 666. На каждом израильском лотерейном билете напечатано число 666. Если сложить все цифры с игрального стола рулетки, то получится в сумме цифра 666»[393].

Антихристова печать и кодификация человечества

Апокалиптика составляет краеугольный камень всей христианской историософии, однако далеко не все адепты христианства эсхатологически одержимы. В современном православии существует два основных подхода в понимании Апокалипсиса. Согласно первому их них, апокалиптические события должны произойти единовременно, будучи связаны с историческим моментом воцарения Антихриста. В соответствии со вторым взглядом «последние времена» представляют собой довольно длительную историческую эпоху, предшествующую второму пришествию Христа. Мы, утверждают его приверженцы, живем в период развертывающегося Апокалипсиса. А потому христиане должны быть особо бдительны ко всем знамениям прихода Антихриста. Напротив, для оппонентов этого взгляда все гематрические изыскания лишены смысла. Если Антихрист еще не пришел, то и не о каких антихристовых атрибутах и всех сопутствующих его появлению обстоятельствах говорить не приходится. Не может, утверждает, к примеру, Андрей Кураев, быть никакой «печати Антихриста» до его воцарения[394]. Напротив, сторонники взгляда о длительном историческом развертывании апокалиптических пророчеств использовали концепт о череде предантихристов. Носителями идейной антихристовой парадигмы в различные исторические эпохи преподносились К. Маркс, В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, Мао Цзе Дун, А. Гитлер, Сан Мен Мун, Раджнии и др. Видимым проявлением идентификации с прообраза Зверя определялось использование соответствующей символики.

Для эсхатологически ориентированного сознания любая попытка кодификация населения неизменно вызывала ассоциации с «печатью Антихриста». Такого рода катализатором явилась, в частности, практика установления индивидуальных налоговых номеров. По благословению епископа Анадырского и Чукотского Диомида и епископа Тульчинского и Браулавского Ипполита храмом Казанской иконы Божьей Матери была выпущена книга иеродиакона Авеля (Семенова) и светского исследователя А. Ю. Дроздова «Знамение пререкаемо», посвященная доказательству антихристовой сущности современной цифровой кодификации личности. «ИНН, – утверждали они, – несет в себе именно религиозный смысл – это символ иной, антихристианской идеологии, символ власти над человеком «хозяина» этой апокалиптической торгово-финансовой системы. Добровольное принятие ИНН есть начало отречения от Христа. ИНН уже лежит не вне сферы деятельности человека и его внутренней жизни, а наоборот, он ее показатель, ее определитель, он – исповедание человека, свидетельство его готовности быть верным или противным Христу»[395]. Идентификационный код, подчеркивалось ими, не есть номер документа, а самой личности, и потому будет носить и пожизненный, и посмертный характер. Если государственные паспорта представляли собой удостоверение личности, как гражданина той или иной страны, то индивидуальные налоговые номера выражают членство в космополитической антихристовой системе[396].

Вопрос об отношении к ИНН поляризовал позиции православных иериархов. Речь велась даже о вероятности нового раскола в Русской православной церкви. Мнение Священного Синода отражал толерантный подход к электронной кодификации. Решением заседавшей в феврале 2001 года Богословской комиссии Московской Духовной Академии отождествление ИНН с «антихристовой печатью» признавалось ошибочным. Обвинение о наличии в индивидуальных номерах налогоплательщиков числа 666 определялось как необоснованное и относившееся к разряду ложных слухов, разжигающих церковную смуту. Пользующийся значительным авторитетом в РПЦ архимандрит Иоанн (Крестьянкин) в рождественском обращении ко всероссийской пастве на 2001 год высказал мнение о невозможности влияния на душу христианина какими бы то ни было технологическими средствами. «У Господа, – пояснял он, – нет понятия о человеке как о номере, номер нужен только современной вычислительной технике, для Господа же нет ничего дороже живой человеческой души…»[397]. Выступая по радио «Радонеж», иерамонах Тихон (Полянский) квалифицировал позицию противников ИНН, оцениваемых им в качестве провокаторов, как неоязыческое магическое обрядовое заблуждение. Архимандрит Амвросий (Юрасов) в одной из передач того же радиоканала назвал их «нецерковными» и «больноватыми на голову».

В дискуссию вынужден был вмешаться сам патриарх. Обращаясь к всероссийской православной пастве в связи с вступлением в неделю великого поста 2001 года, Алексий II заявил, что принятие или неприятие ИНН «есть дело свободного гражданского выбора, но никак не является вероисповедным вопросом»[398].

Однако принципиальными противниками ИНН заявила себя значительная часть епархиальных архиереев. В оппозиции к Священному Синоду оказалось большинство монашествующих. Центром религиозного сопротивления личностной кодификации выступила, в частности, Троице-Сергиева лавра. Российские противники ИНН апеллировали также к позиции ряда православных поместных церквей – Элладской, Кипрской, Финской, Украинской – официально отвергающих любые формы электронного кодирования.

Непримиримость борцов с индивидуальными налоговыми номерами доходила до того, что принявшие их заносились в число служителей Антихриста. Ведь присваивание ИНН, поясняли бескомпромиссность своей позиции авторы «Знамения пререкаемо», осуществляется на добровольной основе, то есть при сознательном предпочтении зла. Те же христиане, на которых индивидуальный номер возлагается «автоматически», по роду службы, должны, по их мнению, отказаться от своего социального статуса, ибо в противном случае окажутся вовлечены в антихристову систему. Отвергается добродетельность законопослушности в отношении присваивающего личные номера государства. Предписание «платить кесарю кесарево» теряет, по мнению противников ИНН, в данном случае свое значение. Обнаружение в индивидуальных налоговых номерах трех шестерок рассматривалось как свидетельство, что устанавливающая их власть отнюдь не «кесарева», а «антихристова»[399]. «Поэтому, – пояснял протоиерей Алексей Масюк, – когда верующие сопротивляются сплошной нумерации населения, они протестуют не против власти кесаря, не против государственной власти, а против той нарастающей власти, которая фактически аннулирует государственную власть»[400]. Позиция ряда входивших в Богословскую комиссию архиереев, ратующих за подчинение государственным властям даже в случае наличия в ее знаковой системе антихристовых символов, объявлялась принципиально неприемлемой.

Однако поиски трех шестерок в штрих-коде ИНН не приводили к заданному результату. Тогда был выдвинут концепт, что «антихристово число» присутствует не в самом индивидуальном налоговом номере, а в считывающем штрих-коды устройстве. Анонимные авторы газеты «Сербский крест» предложили различать «имя, данное человеку Зверем» и «личное имя Антихриста».

Поэтому, утверждают они, сообразно с апокалиптическим откровением, «начертываться» будет не антихристова печать (666), а персональный номер. Мудрость истолкования обнаруживалась в том, что на «число зверя» «нанизывалось» число имени каждого, принявшего его власть. Указывалось также на неадекватность перевода с греческого при использовании понятия «печать Антихриста». Более точно, полагают авторы публикации, было бы использование эквивалентов – «забор», «частокол». И, торжествующее объявляют они, именно в такой форме представлен штрих-код индивидуального налогового номера[401].

У Н. Боголюбова штрих-кодовые комбинации вызывали визуальные ассоциации с когтями медведя. Для подтверждения Откровения Иоанна Богослова он апеллировал к эсхатологическими мифами индейцев хопи из Северной Аризоны. Распространенное среди них пророчество, в частности, гласило: «Никто не сможет ни покупать, ни продавать, если у него не будет знака Медведя. Когда покажется этот знак, придет третья великая война»[402]. Использованный автором силлогизм приводил, таким образом, к обнаружению символики апокалиптического Зверя. То обстоятельство, что в библейских текстах речь шла явно не о медведе, а о совершенно другом звероподобном существе, многоголовом и многорогом, по-видимому, не смущает современных экзегетиков. Характерным для эсхатологического сознания представляется способ обнаружения числа 666 в штрих-кодовых комбинациях. «Вы видите, – истолковывал Н. Боголюбов одну из таких маркировок, – двенадцать коротких двойных штрихов, похожих на следы когтей медведя, шесть слева и шесть справа (сначала их было пять). К ним добавляются три более длинных, наружные слева и справа и в середине. Если Вы теперь найдете среди коротких штрихов цифру 6 (два тонких штриха) и сравните их с длинными, Вы увидите, что длинные штрихи тоже представляют собой цифру 6, но среди цифр она не упоминается. Три более длинных штриха находятся на каждом штриховом коде в мире, изменяются только лишь короткие. Итак, компьютер всегда прочтет 666»[403].

Таким образом, в типаже человека, мыслящего эсхатологическими категориями, мало что изменилось, по сравнению с аввакумовой эпохой. Критерий праведности в апокалиптические времена противополагался социальной стабильности. В сознании противников ИНН, как прежде перед раскольниками, актуализировалась дилемма земного служения и спасения души. В своем неприятии индивидуальной налоговой кодификации они обнаружили готовность перейти в положение социальных маргиналов, лишь бы не принять какие-либо из подозреваемых в антихристовой сущности атрибутов.

В конечном итоге проблема ИНН, еще недавно рассматриваемого в качестве реального основания церковного раскола, сошла как бы сама собой на нет. Но по-прежнему эсхатологический дискурс связывается с перспективой введения единой идентификационной карты человека. Общественное сознание будоражат периодически появляемые сообщения о разработке миниатюрных чипов, вживляемых в человеческое тело в качестве своеобразного датчика и электронной карты. Имплантация их на лбу и руке кодируемых убеждала в том, что речь идет именно об «антихристовой печати». Слова Откровения о том, «что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание» соотносилось с функциональным предназначением идентификационной карты.

Новым подходом в истолковании сущности Антихриста являлось определение его не в качестве живого существа, а машины. В таком качестве, в частности, нередко позиционируется находящийся в Брюсселе глобальный компьютер – «Зверь», «занимающий три этажа в 13-этажном здании, построенном в виде креста». «Эта чудовищная машина, – пояснялось в одной из конспирологических публикаций, – имеет способность безошибочно и быстро занумеровать каждого человека во всем мире. После того, как население будет занумеровано, этот номер будет записан в виде подкожной лазерной татуировки на правой руке или на лбу, не различимой простым глазом. Машина «Зверь»… Что это? Игра слов, злая ирония или просто совпадение, случайность? Таким образом, «имя» компьютера сходится со зверем, о котором пишет Апостол Иоанн в Откровении»[404]. В кодировании антихристовой печатью усматривается не только проявление морального падения, но и физического порабощения. Через имплантированные в организм передатчики можно, к примеру, как рассуждал один их эсхатологов, разрушить все кровеносные сосуды тела, заставить человека совершить самоубийство или ввергнуть его в безумие[405].

Согласно другой «машинной» версии истолкования природы Антихриста, он будет представлять собой так называемый психологический компьютер. Перспективы развития компьютерной техники усматриваются в возможности создания приборов, используемых в целях психоанализа, способных воздействовать на подсознание. «В проекте «Мастер», – утверждал один из авторов издания «Зов православия», – компьютер, который будет чудом последней технологии: он будет снабжен очень сложным чувствительным механизмом, способным анализировать и «исправлять» неправильное (или нежелательное) мировоззрение. Этот механический бог – изделие рук человеческих – будет сконструирован в форме человека. Можно себе представить огромную популярность этого робота и силу его влияния на массы, вплоть до поклонения ему. Все это не фантазия, а реальность. Не есть ли это тот «образ зверя», о котором сказано в Откровении Св. Апостола Иоанна Богослова (гл 13, 14–15): «И дано ему (антихристу) было вложить дух в образ зверя, и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя». Под «образом зверя» здесь подразумевается не сам зверь (символ Антихриста), а его изображение, вероятно, статуя»[406].

Если Дьявол – обезьяна Бога, то Антихрист – Христа. Его образ конструировался по принципу духовной симметрии в отношении к Иисусу. Поскольку, рассуждали гематристы, Христос появился в результате непорочного зачатия, то и Антихрист будет рожден без физического участия мужа, но посредством не одухотворения плоти, а сциентических экспериментов. В данном контексте особо пристальное внимание уделяется пр облеме клонирования. «Поскольку – рассуждает М. В. Назаров, – этот способ рождения неестественный, не исключено, что получившееся существо не будет иметь души по образу Божию; взамен оно может получить образ и подобие сатанинское («человек греха, сын погибели» – 2 Фес. 2:3) – именно поэтому антихрист сможет вместить в себя столько зла, сколько обычная человеческая природа не выдержала бы»[407]. Актуализировались предсказания святых отцов церкви о том, что Антихрист будет зачат неестественным способом. Промелькнули сообщения о присвоении первому клонированному человеку имени Ева, роды которой приурочивались ко дню Рождества Христова[408].

Антихрист и Машиах

Несмотря на корреляцию эсхатологических концептов с соответствующим контекстом, некоторые схематические модели апокалиптики сохраняют высокую степень устойчивости. По-прежнему одно из центральных мест в российской апокалиптической литературе занимает теория еврейской сущности антихристова заговора. Отождествление Антихриста с Мошиахом остается наиболее распространенной версией идентификации его личности. Протоиерей Русской православной церкви в США Б. Молчанов дешифровывал, в соответствии с традицией, идущей от голландского католического «священника Слота», «число Зверя» как «царь во Израиле»[409].

Ряд современных православных эсхатологов, таких как, к примеру, схимонах Антоний (Чернов) из Великобритании со ссылкой на слова создателя нового израильского государства Бен Гуриона объявляли, что Антихрист (= еврейский Машиах) уже родился в 1962 году. При иудейском обрезании ему было наречено имя Еммануил, родители же назвали его Мелехом (царем сионской крови). Антихрист, утверждал Антоний, займет один из руководящих постов в Организации Объединенных Наций. Явление Машиаха миру прогнозировалось на 1992 год, когда ему должно было исполнится тридцать лет[410].

Протоиерей Митрофан Зноско-Боровский, опираясь на предсказания адвентистов, коррелирующиеся с современными пророчествами раввинов, относил пришествие Антихриста к 1995 году[411].

М. В. Назаров со ссылкой на европейские журналы объявлял, что приход Машиаха состоится в июле – августе[412]. Колено Даново, из которого должен выйти Антихрист, сообщалось в одном из конспирологических изданий, было обнаружено в Эфиопии и полностью вывезено в 1985–1991 годы на территорию Израиля[413]. Слова Апокалипсиса о малом высокомерном «роге», с помощью которого будут повергнуты три царства, М. В. Назаров рассматривает в качестве прямого указания на еврейское государство. «Трудно сомневаться в том, – писал автор, – что этот «рог» – иудейское государство Израиль, которое ждет и воплотит антихриста. Прообразом прорезания этого «рога» было зарождение «еврейского национального очага в Палестине» в результате Первой Мировой войны, по решению Лиги наций; оно сопровождалось «исторжением с корнем» трех империй, участвовавших в войне: российской, австрийско-германской (их можно объединить в одну союзную немецкоязычную) и оттоманской (из территории последней и была вычленена Палестина). Но это, видимо, был лишь прообраз апокалипсического «исторжения» государств будущего»[414]. В числе исторгнутых царств, по мнению М. В. Назарова, могут фигурировать локальные противники из мусульманского мира, глобальные экономические конкуренты – Япония и объединенная Европа, и даже США, которые есть не более чем силовой инструмент к достижению израильского господства над миром. Правда, в другом месте своей книги он выражает сомнения в отношении предсказаний о скором крахе Соединенных Штатов на основании представления о телеологической необходимости сохранения анти-Рима вплоть до событий Армагеддона[415]. М. В. Назаровым отвергается распространенное среди российских мыслителей еще со времен В. С. Соловьева мнение об апокалиптическом приятии евреями Христа и их спасении. Спастись, полагает он, удастся лишь меньшей части евреев, не связавших себя сатанинским замыслом, так как в большинстве своем именно они и составят основу антихристова воинства. Слова апостола Павла, что «весь Израиль спасется» он относит не к иудейскому, а к христианскому миру, подразумевая «новое израильское царство». Полностью обречено будет на гибель, указывал М. В. Назаров, к примеру, колено Даново[416].

Особое внимание эсхатологов привлекали сообщения, косвенно свидетельствующие о подготовке строительства Третьего Иерусалимского Храма. Он, согласно пророчествам, должен быть возведен непосредственно перед пришествием Антихриста. Поэтому информация о прокладке туннеля под Храмовой горой была воспринята как знак наступления апокалиптических времен. Такой же резонанс получило сообщение о поставке в Израиль из США шестидесяти тысяч тонн камня оникс. Однако на Храмовой горе в настоящее время находятся две мечети, и восстановление Храма Соломона предполагает их разрушение. Поэтому всякая активизация арабо-израильской конфронтации сказывалась на усилении эсхатологических ожиданий[417].

С традицией литературного эпатажа, вероятно, связан генезис художественно-философского направления реабилитации инфернальных персонажей. Мотивы апологии Антихриста можно обнаружить в написанном еще в середине 1970-х, но впервые опубликованном лишь в 1991–1992 годы романе Ф. Горенштейна «Псалом». Главный герой в нем позиционируется не как противостоятель христианскому миру, а как посланец Господний, брат Иисуса Христа. В романе доминируют иудейские мотивы, с характерными этнопсихологическими установками. Антихрист странствует по территории России и Украины в 1933–1953 годы, преследуя и карая антисемитов, а также выкрестов. За отступление от иудейской веры он убивает даже собственного сына – юдофоба Ваську Коробейникова. Через весь роман последовательно проводится мысль, что русские, украинцы и немцы – народы, проклятые Господом за свою приверженность антисемитизму[418].

Апокалиптика за рамками

христианской историософии

Принципиально новый подход в развитии отечественной философии истории был предложен школой А. Г. Дугина[419]. В общих чертах их представления об апокалиптике базировались на историософской модели Р. Генона. Инновационность заключалась в попытке совмещения концептов о конце света из различных в качестве глобального соперничества сил традиционализма и контринициации, выраженного в деятельности соответствующих эзотерических орденов. Через призму идеомифа грядущего нового золотого века А. Г. Дугин отождествляет с образом Последнего посланника мессианские фигуры – Саошьянта в зороастризме, Калки в индуизме, Махди в исламе, Христа Пантократора в христианстве. Даже пророчества о еврейском происхождении Антихриста, акцентированные в консервативном направлении русской эсхатологии, для адептов дугинской школы не представляются существенным обстоятельством, противоречащим доктрине традиционализма. Исторические границы Апокалипсиса расширяются А. Г. Дугиным до мегавременных масштабов. При обращении к индуистской концепции о циклическом ходе мировой истории эсхатологическим квалифицируется весь период Кали-юги, железного века, соответствующего нескольким последним тысячелетиям. «Поэтому, – комментировал А. Г. Дугин геноновское учение, – эсхатологическая ситуация царит на планете уже очень давно, и сравнительно с длительностью всего человеческого цикла весь эсхатологический период является довольно кратким, несмотря на то, что внутри него самого несколько тысячелетий кажутся гигантским отрезком времени, а в последние столетия, даже прошлый век, представляется глубокой стариной и архаикой вследствие «ускорения времени» – феномена, известного всем традиционным циклическим доктринам. На уровне Откровений последние 2,5 тысячи лет являются сугубо эсхатологическими, так как посланники Принципа, воплощающиеся в этот период, все без исключения имеют подчеркнуто эсхатологические функции»[420].

Согласно воззрениям генонистов, цикл человеческой «кальпы» (буддистский цикл истории «вечного возвращения») проходит путь от золотого века «Земного Рая» к хаосу планетарного ада. Посредством целенаправленных усилий конспирологических структур исторический процесс возможно катализировать или частично обратить вспять. Движение вперед есть путь к земному воплощению трансцендентного ада. Связь с метафизическим полем рая осуществляется посредством инициаций. Контакты с демоническими субстанциями хаоса проводятся на основе технологии контринициации. «Прогресс» вульгаризированной общественной мысли есть в действительности нисхождение к адскому пламени[421]. А. Г. Дугин пытается прозреть истину за пределами категорий добра и зла, что прежде было не характерно для отечественной апокалиптики, отличающейся склонностью к вынесению нравственных критериев при конструировании картины последних времен[422].

Совмещение эсхатологии с учением о циклическом ходе истории приводило к нивелировке самого понятия «конец света». Апокалипсис представал уже не в качестве описания последних времен, а повторяющегося логотипа смены земных цивилизаций при завершении очередного цикла. Понятно, что такая модификация выводила эсхатологические концепты за рамки христианской историософии[423]. О. Ноегард подменяет библейскую легенду об Антихристе изоморфной иранской мифологемой о царе Заххаке-змееносце. Согласно отраженному в «Шахнамэ» преданию, он был прельщен дьяволом, от поцелуев которого из его плеч выросли две змеи, требующие кормления человеческим мозгом. При содействии темных сил Заххак овладел иранским троном, установив тысячелетнее царство зла. Ежедневно в жертву царю приносили двух юношей, чей мозг пожирался змеями. В конце концов Заххак был свергнут и прикован в жерле потухшего вулкана Демавенд. Но со временем цепи спадут, и змееносец вновь явится в мир. Тайный культ Заххака, предполагающий ожидание его второго пришествия, обнаруживается О. Ноегардом у адептов различных эзотерических организаций, включая, например, тамплиеров и исмаилипов[424].

Эсхатологические учения сектантов

Эсхатологическая ориентация характеризует учения большинства современных российских сект. Обращаясь к апокалиптической тематике, сектанты, как правило, противопоставляют себя обывательски мыслящему большинству верующих, пребывающих в неведении относительно приближающегося конца света. Так, адепты Богородичного центра проповедуют «третий Завет», заключенный с Святым Духом, воплощенным в Богоматери, в преддверии наступления Апокалипсиса[425]. «По учению БЦ, – указывает видный специалист по изучению сектантства А. Л. Дворкин, – сегодня человечество вступает в завершающий этап христианской истории – наступают последние времена, грядет преображение мира. Но марианская эсхатология обещает не конец, а трансформацию мира. Если произойдет всеобщее покаяние и все обратятся в истинную марианскую веру, то Богородица заменит Страшный суд на некий тихий сон преображения. В течение следующего 1000-летнего царства мир будет устроен правильным духовным образом, при котором государственное христианство сменится христианским государством. Существующие монастыри и общины БЦ – как бы огоньки, звездочки, элементы грядущего мира, которые постепенно разрастутся, опутают всю землю, и тогда наступит 1000-летнее Царство Божие, во главе которого вместо царя-помазанника встанет Мария-Первопо-мазанница. Они очень почитают императора Николая, которого канонизировали вместе со «святым старцем» Григорием Распутиным»[426].

Русско-украинская секта «Белое братство» называло даже конкретную дату конца света – 24 ноября 1993 года. Злой мир должен был погибнуть в языках пламени, и только 144 тысячи праведников, представителей расы юсмалиан (от юсмалос – аббревиатура имени Юоанн Свами Мария Логос) во главе с Богом – Марией Деви Христос (в миру – Марией Цвигун), возродятся для новой жизни. В учении белобратчиков деятельность Антихриста, носящего имя Эммануил, заключается в роботизации всей планеты, программировании ее, лишении человека свободы посредством «промывания мозгов». По мере приближения апокалиптической даты адепты секты, желавшие обрести ореол мученичества, все более провоцировали власти на преследования. Они врывались в некоторые из православных храмов, пытаясь сорвать службу. В предреченный срок Апокалипсиса несколько тысяч белобратчиков собрались в Киеве. Акция закончилась беспорядками в храме Святой Софии и арестом лидеров секты[427].

Последователи другого «мессии» Висариона (С. А. Торопа) предрекали начало Апокалипсиса на 2003 год. К 2015 году существующий мир должен окончательно погибнуть. Человечеству как биологическому виду суждено исчезнуть. Только у виссарионовской «Общины единой веры» есть шанс спастись, получив код для генетической трансформации. Характерно, что в качестве земли спасения преподносилась Сибирь, где в Красноярском крае находится резиденция Виссариона – город Солнца[428].

Апокалиптические даты рубежа тысячелетий

Приближение конца второго тысячелетия воспринималось гематристами в ракурсе целой серии последовательно сменяющих друг друга эсхатологических лет, где каждый год претендовал стать апокалиптическим. Так, 1998 год обнаруживал свою эсхатологическую парадигму при тривиальной математической операции деления его числового значения на три (число три в данном случае символизировало антитроицу «дьявол – Антихриста – лжепророка»). С 1 января вводился деноминированный рубль, смысл которого усматривался в сокрытии лика «врага рода человеческого». Денежная масса купюр тысячных рублей, выпущенных в обращение, равнялась 666: 500 000 + 100 000 + 50 000 + 10 000 + 5000 + 1000. По допетровскому летоисчислению новый год наступает 1 сентября. Именно 1 сентября 1998 года, т. е. в день предполагаемого начала реализации апокалиптического сценария, в первопрестольную приезжает Б. Клинтон, и открывается синагога. Последнее согласуется с библейским пророчеством об открытии Антихристом нового храма. 11 сентября, в день скорби и поста по случаю усекновения главы Иоанна Крестителя, проводится «коронация» нового премьера, сопровождающаяся ликованием, не подобающим для дня скорби. Распространились слухи о плаче (мироточении) ряда икон в православных храмах, что случается в периоды наиболее тяжелых общественных потрясений и вселенских бед.

Обнаружение трех перевернутых шестерок вызвало актуализацию эсхатологического дискурса и применительно к 1999 году. Именно с этой датой связывались многочисленные пророчества о приходе Антихриста. О. Славин даже указывал на точный срок рождения антихристова предтечи – время солнечного затмения, когда, как ссылался он на свидетельства очевидцев, многие наблюдали на темном небе звездный крест[429]. «Сейчас же, – констатировал он, – с полной определенностью можно сказать, что предтеча антихриста уже появился на земле. А произошло это и в чисто собирательном и в конкретно-физическом смысле в год 1999 – на самом излете второго тысячелетия и здесь кроется некий символический смысл. Ведь 1999 год – год перевернутых трех шестерок (666) – числа зверя. За этим числом кроется очень многое, что будет характеризовать наступление царства сына погибели, по наущению сатаны, как описывал в книге Откровения св. апостол Иоанн Богослов. Но очень вероятен и тот символический смысл рубежа эпох, когда начнется обратный отсчет до Армагеддона – последней битвы с силами зла»[430]. В целях раскрытия апокалиптического характера современной эпохи О. Славиным по благословению некоего остающегося анонимным православного старца была организована издательская серия «Заговор Антихриста».

Впрочем, отнюдь не все предсказатели преподносили 1999 год в инфернальном обрамлении. Так, Павел Глоба предсказывал пришествие в этом году Мессии, который должен родиться в России и дать наступающей эпохе Водолея свое мировоззрение и новый тип религии. За три года до этого, утверждал он, установится уникальная система правления, предполагающая радикальное реформирование[431].

Не менее эсхатологически напряженным оказался и 2000 год. «А это, – комментировал его наступление О. Славин, – величайшая дата в истории человечества, которая благоговейно отмечается всеми христианами – двухтысячелетие со дня Рождества Спасителя, который вочеловечился ради разрушения на земле дел сатанинских. И здесь главный богоборец – падший ангел – люцифер и лжепророк и предтеча антихриста, вполне возможно, как бы бросают вызов Владыке человеколюбцу, Церкви Его и всем нам, кто с трепетом и радостью отмечают Великий юбилей. Они, эти темные силы, как бы начинают отсчет «своего времени» накануне этой поистине Вселенской даты»[432]. Впрочем, апокалиптическое напряжение оказалось несколько нивелировано карнавализацией встречи миллениума.

Апокалиптические характеристики экстраполируются и на современный российский политический режим. Символ «Единой России» – медведь – вызывает ассоциации со Зверем из Откровения Иоанна Богослова.

Апокалиптика и искусственный интеллект

Мир стремительно меняется, трансформируются уклады жизни, рушатся казавшиеся незыблемыми культурные нормы. Увеличивается при этом скорость изменений, и нет никаких оснований считать, что в будущем будет взята технологическая пауза. Возникает новая версия апокалипсиса – выход машин из-под контроля человека и осуществление геноцида людей.

Условно научно-общественный дискурс в отношении политических и социальных трансформаций мира в связи с развитием искусственного интеллекта может быть разделена на направления алармистов, оптимистов и скептиков. Алармисты полагают, что проблемы исторически беспрецеденты, человечество находится перед вызовом, которого никогда не было прежде. Крайнюю позицию занимают алармисты, заявляющие о ближайшей возможности выхода роботов из-под контроля и установления их глобальной диктатуры. Особое место в алармизме занимают алармисты религиозные, связывающие появление искусственного интеллекта с эсхатологической перспективой.

Оптимисты, напротив, считают, что появление искусственного интеллекта предоставляет человечеству возможности развития во всех сферах, которые были невозможны прежде. Крайней позицией среди оптимистов является взгляд, сообразно с которым перед человечеством открывается реальная перспектива кибернетического коммунизма.

Наконец, скептики считают, что технологические перспективы как развития искусственного интеллекта, так и его последствий сильно преувеличены. Среди них распространена точка зрения, что создание искусственного интеллекта вообще невозможно, так как интеллект есть имманентная характеристика человека, а не машины.

Тема угроз для человека от созданного им же искусственного антропоморфного существа имеет давнюю историю. Искусственный человек становится в этой сюжетной линии субъектом зла.

Такой сюжет представляет, в частности, русская народная сказка «Глиняный парень». В ней созданное гончаром глиняное существо пожирает своего создателя, а затем – и всех попадающихся на его пути. Бесчинство продолжается до того момента, пока коза-робоза не пробила глиняному парню рогами живот. Сказка «Глиняный парень» была одним из самых распространенных сказочных сюжетов в Заонежье и имеется в различных записях[433]. Аналог русской сказки обнаруживается и у других народов – французов, венгров, чехов.

Идея выведения искусственного человека, гомункула, составляла одну из центральных тем алхимической эзотерики. Существо наделялось качествами явно демонической природы и предполагало при создании элементы контринициации. Оно вскармливалось человеческой кровью.

Предания, распространенные в среде алхимиков, приписывали создание гомункула знаменитому испанскому врачу Арнольду де Вилланова, жившему в XIII–XIV веках. Уже в XVI столетии рецепт выведения гомункула был написан Парацельсом. Согласно распространенным поверьям, для создания искусственного человека требовалось заключить конкордат с Сатаной.

Проект «гомункул» представлял органическую версию создания антропоморфного существа – другую проектную линию, чем создание искусственного интеллекта, но он отражал общую рефлексию безнравственности созданного неестественным образом существа. В средневековой традиции осуждались с ортодоксальных позиций сами попытки создать антропоморфное существо как грех уподобления Создателю, существующему лишь в единственном числе. Созданные без Бога существа оказывались монстрами, поскольку не имели человеческой души[434].

Создание искусственного человека, способного говорить, приписывалось Альберту Великому. Якобы машину Альберта Великого разбил посохом Фома Аквинский, что подразумевало небогоугодность человекоподобной конструкции.

Особую известность благодаря соответствующим литературным обработкам получила легенда о големе – создании пражского раввина Йехуды Лева. Голем был создан для защиты евреев от кровавого навета. Однако он вышел из подчинения и сам обрушился на евреев. Истукана удалось остановить, и ныне, согласно легенде, он находится на чердаке Пражской синагоги. Когда-нибудь он включится вновь, что станет отправной точкой развертки апокалипсического сюжета.

Голем стал нарицательным образом, используемым для обозначения бездуховного человека. Используется, в частности, аллегория големизации человечества как выражения современного кризиса духовности. К образу голема в мировой культуре апеллировали не только Густав Мейринк – вероятно, наиболее известная апелляция, – но и в разное время Амадей Гофман, Генрих Гейне, Томас Манн, Станислав Лем, Хорхе Луис Борхес, Умберто Эко, Виктор Пелевин[435].

Образ чудовища Франкенштейна был создан Мэри Шелли уже в XIX столетии, свидетельствуя о сохраняющемся интересе к теме и в Новое время. Роман «Франкенштейн, или Современный Прометей» вышел впервые анонимно в 1818 году. Сюжетная линия прежняя: созданное человеком искусственное антропоморфное существо оказывается чудовищем и приносит зло своему создателю. Проекцией рефлексии в будущем явилось требование монстра, чтобы Франкенштейн создал ему невесту, от союза с которой пойдет новая раса, которая заполнит землю и получит доминирование над человеком. Произведение Шелли станет уже в XX столетии основанием для различных экранизаций[436].

В XX веке восстание машин стало одним из наиболее популярных сюжетов мировой научной фантастики. Классическим произведением в генезисе темы явилась пьеса Карла Чапека «Россумские универсальные роботы» (1921). Собственно, слово «робот», производное от славянского «работа», именно благодаря пьесе Чапека и получило повсеместное распространение.

По сюжету роботы, созданные для облегчения жизни людей, восстали против них и истребили человечество. Чапеком пророчески поднималась тема появления защитников прав роботов, находящаяся сегодня уже в дискурсе философии права. Финал драмы чешского писателя, правда, оптимистический: любовь, возникшая между особями-роботами, открывает перспективу их очеловечивания. Рождаются новые Адам и Ева, на этот раз среди машин. Но как в пессимистической части геноцид людей, так и в оптимистической – очеловечивание роботов – Чапек обращается к фундаментальному вопросу о ценностях в применении к искусственному разуму[437].

Американские фильмы «Бунт роботов» (1984) и «Восстание машин» (2011) обозначают продолжающуюся дискурсивную линию. Машины выходят из-под контроля человека и становятся, как в фильме «Бунт роботов», орудием зла или, как в «Восстании машин», субъектом выражения собственных интересов, вступающих в противоречие с интересами человека. Вся эта дискурсивная линия шла в целом вокруг темы занятия искусственным разумом позиции зла в аксиологии человеческого существования.

Между тем тревожные аллюзии вызывают различные прецеденты действий роботов. Особый резонанс вызвало интервью с роботом Софией, пообещавшей в будущем уничтожить человечество. Во время другого интервью она заявила об установлении в дальнейшем доминирования роботов над человеческой расой. Между тем София в соответствии с духом постмодернистской эпохи приглашалась для выступления в ООН. Ей было предоставлено гражданство Саудовской Аравии. И это при том, что женщинам в саудитском государстве гражданство не предоставляется вовсе. Во всем этом, безусловно, есть и постмодернистский абсурдизм, есть, вероятно, и фейки, стремление раздуть сенсацию. Но есть также и реальные проблемы: 1) создание машины, выходящей из-под контроля человека и обращающейся против ее же создателя; 2) использование создателем сверхмощной машины во зло человечеству либо части человечества.

В создании робота Софии соучаствовали американцы и китайцы. Автором проекта стал американец Дэвид Хэнсон, разработавший оболочку модели по визуальному образцу британской актрисы Одри Хепберн. Непосредственным изготовителем конструкции явилась гонконгская компания Hanson Robotick. США и Китай и выступают сегодня основными акторами разработок в сфере создания искусственного интеллекта. И это лидерство определяется не только технологическими преимуществами, но и отсутствием ментальных сдерживателей.

Американская культура не знала в своем генезисе Средневековья, а соответственно, не знала и Возрождения. Она сразу началась с Нового времени. Как следствие, той антропоцентричной рефлексии, которая имела место в Европе, в ней не было. Американцы – утилитаристы, и приемлемость для них выражается критерием «это работает». Если робот работает лучше человека, человека следует заменить роботом. Рынок, как говорится, диктует.

Китайцы еще более утилитаристичны, чем американцы. Антропоцентричная доминанта в китайской цивилизации была выражена в гораздо меньшей степени, нежели в других цивилизационных типах. Соответственно, и символическая грань между роботом и человеком для восприятия китайцев менее критична, чем для кого бы то ни было, а ее преодоление не продуцирует рефлексии о дегуманизации.

Конечно, проще всего отмахнуться от всех подобных «страшилок», сказав, что это не более чем гуманитарные фантазии. Столь жесткого противостояния, как в России, «гуманитариев» и «технарей», «лириков» и «физиков», вероятно, нет больше нигде, чему есть свое объяснение. И такое противопоставление, являвшееся в свое время реакцией на идеологический диктат диалектического и исторического материализма, играет сегодня крайне отрицательную роль при решении задач, требующих междисциплинарных подходов. В отношении же угроз, связанных с реализацией проектов создания искусственного интеллекта в будущем, имеются предупреждения от круга лиц, практически связанных с разработкой и внедрением новых технологий.

Среди них – знаменитый британский физик, теоретик и космолог Стивен Хокинг. Более авторитетную фигуру в экспертной оценке перспектив искусственного интеллекта трудно отыскать[438]. Хокинг недвусмысленно указывал на угрозу, исходящую от машин, для человека, говорил о проигрыше человечества в конкурентной борьбе с роботами. «Появление полноценного искусственного интеллекта может стать концом человеческой расы»[439]. «Такой разум возьмет инициативу на себя и станет сам себя совершенствовать со все возрастающей скоростью. Возможности людей ограничены слишком медленной эволюцией, мы не сможем тягаться со скоростью машин и проиграем»[440]. Хокинг во втором из представленных высказываний говорит не только о факте конкуренции, но и о механизме, обеспечивающем победу роботов – о способности к самосовершенствованию, осуществляемому с большой скоростью. Значит, по мнению знаменитого физика и в противоречии с позицией скептиков, машина способна саморазвиваться.

Хокинг, исходя из обнаруживаемых угроз, стал одним из инициаторов подписания принципов развития искусственного интеллекта, состоявшегося в 2017 году, за год до смерти великого физика. Подписание, к которому были привлечены многие известные ученые и руководители профильных компаний, состоялось в Азиломаре, США, по результатам работы конференции исследователей и разработчиков в сфере искусственного интеллекта. В дальнейшем круг подписантов расширялся, превысив уже три с половиной тысячи специалистов из разных стран мира. Отдельную группу составили в принятом документе нравственные вопросы развития искусственного интеллекта, что являлось важной фиксацией значимости темы нравственности в дальнейшем техническом прогрессе. Из 23 сформулированных принципов развития искусственного интеллекта особого внимания в контексте рассматриваемой темы заслуживают следующие позиции:

«10. Согласование ценностей. Высокоавтономные системы ИИ должны проектироваться так, чтобы их цели и поведение согласовывались с человеческими ценностями во всех аспектах их работы.

11. Человеческие ценности. Системы ИИ должны проектироваться и управляться так, чтобы быть совместимыми с идеалами человеческого достоинства, прав, свобод и культурного разнообразия…

22. Рекурсивное самоулучшение. Системы ИИ спроектированные для рекурсивного самоулучшения или самовоспроизведения так, что это может привести к быстрому росту качества или количества, должны быть предметом строгих мер безопасности и контроля.

23. Общее благо. Сильный искусственный интеллект должен разрабатываться только во имя служения широко разделяемым этическим идеалам и во благо всего человечества, а не одного государства или организации»[441].

Наиболее резонансные высказывания последних лет об угрозах, продуцируемых развитием искусственного интеллекта, принадлежат Илону Маску. Искусственный интеллект, предостерегает Маск, есть «самый большой риск, с которым мы сталкиваемся как цивилизация»[442]. И эта оценка принадлежит человеку, деятельность которого находится в авангарде внедрения технологий, сопряженных с перспективой появления искусственного интеллекта.

Предупреждения Маска по яркости создаваемых образов надвигающейся для человека катастрофы звучат как апокалиптические пророчества, но большинством они не воспринимаются всерьез.

«Наименее страшное будущее, о котором я могу думать, – это то, в котором мы по крайней мере демократизировали искусственный интеллект, потому что если одна компания или небольшая группа людей сумеют развить богоподобный цифровой суперинтеллект, они смогут захватить мир»[443].

«Всех, даже самых злобных и отвратительных диктаторов, объединяло одно – они были смертными. Однако для ИИ вообще не будет существовать такого понятия, как смерть. Он сможет существовать вечно. От такого зла людям некуда будет спрятаться»[444].

«Если у искусственного интеллекта есть цель, а человечество просто оказывается на пути, он уничтожит человечество, как нечто само собой разумеющееся, даже не задумываясь об этом. Это похоже на то, как мы строим дорогу и по пути попадается муравейник. Мы ведь не ненавидим муравьев, мы просто строим дорогу. Итак, до свидания, муравейник»[445].

«Мы стремительно продвигаемся к созданию цифрового суперинтеллекта, который намного превосходит любого человека, я думаю, что это довольно очевидно. У нас есть лет пять»[446].

Особое напряжение по сей день вызывает перспектива появления искусственного разума с позиций религии. И основания для опасения, надо признать, действительно существуют. В США известным инженером машин самостоятельного вождения Энтони Левандовски была некоторое время назад зарегистрирована религиозная организация «Путь в будущее». Ее цель провозглашалась в следующем: «Развивать и продвигать реализацию Божества, основанного на искусственном интеллекте». Левандовски давал пояснение: «То, что мы планируем создать, фактически будет богом. Но не тем богом, что вызывает ураганы и молнии. Представьте себе сущность, которая будет в миллиарды раз мудрее самого умного человека. Как еще ее можно назвать, если не богом?»[447] То, о чем предупреждали религиозные мыслители, – провозглашение искусственного интеллекта Богом – стало реальностью. Можно, конечно, сказать, что это религиозный фанатизм. Но обратимся к рассуждениям на этот счет Илона Маска: «Я все больше склонен считать, что необходимо задуматься о регулировании этого вопроса на государственном и международном уровне. Это даст нам уверенность в том, что мы не совершаем ужасную ошибку. Создавая искусственный интеллект, мы фактически призываем демона. Вы знаете эти истории, в которых герои со святой водой наготове изображают пентаграмму и вызывают демона. Да, они уверены, что смогут его контролировать, но это не так»[448].

Прислушаться к религиозным лидерам необходимо. О чем же они предупреждают? Патриарх Кирилл: «Слышатся голоса, что современные технологии способны создавать искусственный интеллект и искусственные органы, что скоро удастся так модернизировать наш разум и тело, что возникнут новые существа. Вера в технологии сегодня – то же, чем была вера в прогресс, это своеобразная квазирелигия»[449]. Архиепископ Палья, президент Папской академии жизни: «Риск в том, что мы забываем, что мы существа, а не создатели»[450]. Далай-лама XIV: «Некоторые ученые говорили, что современные технологии могут создать искусственный интеллект, новое живое существо, новое сознание. Я в этом сомневаюсь. Считаю, что технологии не могут тягаться с человеческим умом. Потому что человеческий ум, сознание сложнее современных технологий, и в конечном итоге технологии зависят от сознания, они в руках человека»[451]. Духовные лидеры человечества, представляющие разные конфессии, солидарны в позиции, что нельзя превращать технологии в культ, нельзя подчинять человека искусственному интеллекту, нельзя преступить грань между человеком и машиной. Но все это не означает запрета на технологии и развитие.

Футурологическое безумие периода пандемии

Еще сравнительно недавно рассуждения о будущем мало кого волновали. Футурологи воспринимались кем-то вроде «городских сумасшедших». Если о будущем и шла речь, то лишь в пролонгации настоящего. Сегодня одна серия айфонов, завтра новая, более совершенная, а послезавтра – и вовсе технически бесподобная. Вот и все будущее.

Но вот грянул кризис 2020 года (является ли он кризисом пандемическим или пандемия стала его прикрытием – оценки расходятся), и ментальные двери в будущее были отворены. И из-за отворенных дверей на человечество обрушился хаос. Футурология из удела «городских сумасшедших» вдруг оказалась в центре общественного обсуждения. О том, каким будет постпандемический мир, высказались в течение двух-трех месяцев фактически все мыслители, претендующие на роль интеллектуальных предводителей человечества.

Широта спектра мнений о будущем и активность в их продуцировании позволяет охарактеризовать ситуацию как «футурологическое безумие». Ничего подобного не было даже в периоды эсхатологических ожиданий средневековья. Тогда-то хоть весь дискурс структурировался вокруг одной основной версии религиозного Апокалипсиса. Сегодня же какой-либо конвенциональности во взглядах на будущее, даже конвенциональности в предмете обсуждения, нет как таковой.

Из этого футурологического хаоса может следовать далее либо окончательный интеллектуальный распад человечества, переход в состояние циркуляции многочисленных химер, либо некая идеологическая кристаллизация. Вот эта идеологическая кристаллизация и будет интересовать нас в перспективе дальнейшего рассмотрения. Пока из мозаической палитры картин будущего можно абстрагировать восемь футурологических моделей. Все эти модели неустойчивы и могут служить, скорее, не пониманию будущего, но пониманию хода развития общественной мысли[452].

1. Модель «заглохшие моторы», или «новое средневековье»: глобальный технологический регресс, распад экономической связности.

2. Модель «глокализации»: распад до уровня локальных сообществ, как в первой модели, но сохранявших связность друг с другом в новых форматах.

3. Модель «технологического оптимизма», «цифрового рая»: вызов коронавируса окажется вызовом, подтолкнувшим научно-технический прогресс, развитие сфер, связанных с искусственным интеллектом и генной инженерией, и этот толчок – «новая шоковая терапия» – был необходим.

4. Модель «автаркийных пространств»: установка открытости будет заменена установкой автаркизации, произойдет восстановление утративших было суверенитет национальных государств.

5. Модель «враждующих цивилизаций»: Запад во главе с США утратил свой моральный авторитет и потеряет фактическую гегемонию, вследствие чего произойдет раздел мира на несколько зон геополитического, геоэкономического и геокультурного влияния.

6. Модель «цифрового фашизма», или «цифрового концлагеря»: под предлогом обеспечения безопасности человека установится режим тотального контроля, воспроизводящий всю «оруэллиану»; но это не будет полным свертыванием глобализма, а уровневым распределением допуска в глобальный мир (из бранные – допускаемые к перемещению, использованию экологических ресурсов и большинство – не допускаемое).

7. Модель «сверхглобализма»: глобальные проблемы человечества, сообразно с этой версией, могут быть решены только сообща, для чего будет создан постоянно действующий управленческий орган, Мировое правительство.

8. Модель «Звезда Полынь»: реализация апокалипсического сценария, начинающегося со страшного мора, продолженного установлением власти Антихриста и чипизацией, завершаемого армагеддоном и Страшным судом.

Но, вместе с тем, важны в плане проектирования мирового развития определенные проговоры. Проводимый анализ исходит из условия, что изменения 2020 года не будут полностью отыграны назад и точка невозврата в системных трансформациях пройдена. Ограничительные меры будут, вероятно, ослабляться, ужесточаться вновь, но шаблон реагирования на угрозы был апробирован, и на каждый сопоставимый вызов до́лжно теперь отвечать по аналогии с принятой рецептурой действий.

* * *

Таким образом, каждая эпоха в развитии русской историософии создавала своего Антихриста, имевшего мало общего со зверем из Откровения Иоанна Богослова. Казалось бы, ему предначертано прийти из Вавилонии после тысячелетнего царства Христа и утвердить свой престол в Иерусалиме. Русские мыслители, переживавшие апокалипсическое предание как личную драму, связывали сюжет об Антихристе с российским континуумом. России предписывалось либо победить Антихриста, либо его породить, либо и то и другое. Тенденции развития современной мысли позволяют заключить, что легенда об Антихристе будет актуальна и в XXI столетии и что данный идеомиф способен предопределить ход исторического процесса в России.

Заключение

Проведенный анализ подтвердил на фактическом материале исходное положение о парадигмальном характере для русской общественной мысли эсхатологической системы воззрений. Эсхатология составляла основание российского идеологического строительства. Исторически воспроизводимая государственная идеология России являлась модификацией образов Апокалипсиса. Особое значение в этих образах имела идентификация в русской общественной рефлексии фигуры Антихриста. На эту роль определялась целая череда исторических деятелей и неперсонифицированных акторов мировой истории. Фактически каждое поколение в истории России понимало, что оно живет на этапе реализации сюжетной линии Апокалипсиса.

Фактор русской эсхатологии дает основание посмотреть в иных акцентировках на процесс российской истории. Зачастую этот фактор приобретал самостоятельное ключевое значение, задавая соответствующий вектор исторического процесса. Недоучет его при фокусировке объяснительных моделей через экономику, социальные отношения, политику приводил к деформациям в системе причинно-следственных связей в изложении отечественной истории. Ведь та же книжная справа XVII века вряд ли привела к парадигмальному расколу, не будь наложена на эсхатологические ожидания значительной части российского общества.

Апокалипсическая семантика перетолковывалась в русской эсхатологии в направлении определения России (Руси) в качестве ключевого актора эсхатологического нарратива. Она могла выступать и как сила, удерживающая торжество зла, и как новый Иерусалим, в который придет при втором пришествии Мессия, и как страна, породящая Антихриста и ставшая бастионом его власти. Русский эсхатологизм составил, в частности, основание идеологии Третьего Рима. Теократизм русского самодержавия также определялся не столько раскладом социальных сил, как было принято считать в советской историографии, сколько эсхатологическим осмыслением сущности государственной власти.

Несмотря на частичную секуляризацию, эсхатологизм властного дискурса сохранялся и в период Российской империи. В определенные периоды, как, например, при царствовании Николая I, власть пыталась апеллировать к эсхатологическому прочтению актуальных вызовов. Одновременно в связи с секуляризацией государства формируется альтернативная властному дискурсу эсхатология. Она оказалась прежде всего сосредоточена в нишах старообрядческой оппозиции. Особый тип эсхатологической рефлексии имел место в среде русской интеллигенции. Тема Апокалипсиса стала чаще всего в кодированном виде, как у Н. В. Гоголя, осевой линией русской классической литературы.

Эсхатологический характер имела и советская идеология, совместившая европейский социальный утопизм с модификацией русского хилиазма. Советский коммунизм в этом смысле представлял вариант нерелигиозного или квазирелигиозного эсхатологизма. Утрата эсхатологических ориентиров (деэсхатологизация) являлась неучтенным фактором гибели СССР.

Постсоветский период характеризуется, с одной стороны, переориентацией на конъюнктуру времени, что представляет собой, безусловно, разрыв с традицией русской эсхатологии, но с другой – поиском новых семантических линий эсхатологического дискурса. И последняя составляющая с течением времени все более усиливалась, подведя фактически к запросу о выдвижении новой идеологии России с опорой на новую эсхатологию. И без эсхатологии легитимизировать заявляемые властью сегодня ценности государствостроительства, по-видимому, не получится.

Россия как цивилизация возможна только в рефлексии Апокалипсиса. Неэсхатологическая Россия не будет Россией вовсе. Есть, безусловно, цивилизации, апеллирующие к прошлому и продуцируемому им традицией, есть, как цивилизация Запада – к настоящему, но Россия – всегда апеллировала к финалистскому будущему, и в этом ее сила. Русский человек всегда живет в состоянии вызова надвигающегося Армагеддона. Война для него – это последняя битва. Русская / советская мобилизационная система, что принципиально не понимают на Западе, – это не просто мобилизация военно-авторитарными методами, а сбор рати на последнюю битву света и тьмы. И в этом смысле восстановление русской эсхатологии прямо сопряжено с цивилизационным восстановлением России.

Литература

Августин Аврелий. Творения блаженного Августина, епископа Иппонийского: в 8 ч. – Киев: Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого, 1901–1915.

Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. – М.: Храм Казанской иконы Божией Матери, 2003. – 640 с.

Агапитова Е. В. Фантастический мир И. А. Ефремова: проблематика и поэтика: дис… канд. филол. наук. – Петрозаводск, 2017. – 244 с.

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. – Paris: YMCAPRESS, 1980. – 321 с.

Акутагава Р. Новеллы. – М.: Художественная литература, 1974. – 704 с.

Алексеев В. А. Штурм небес отменяется? Критические очерки по истории борьбы с религией в СССР. – М.: ИЦ «Россия молодая», 1992. – 304 с.

Алексеева В.И. К. Э. Циолковский. Философия космизма. – М.: Самообразование, 2007. – 320 с.

Амбелен Р. Драмы и секреты истории, 1306–1643. – М.: Прогресс-Академия,1993. – 304 с.

Андреев Д. Роза Мира. Метафилософия истории. – М.: Прометей, 1991. – 288 с.

Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. – М.: Высшая школа, 1995. – 415 с.

Антонов С. А. Тонкая красная линия. Заметки о вампирической парадигме в западной литературе и культуре // «Гость Дракулы» и другие истории о вампирах. – СПб.: Азбука-Классика, 2007. – С. 5–86.

Антощенко А. В. Об эволюции теократического идеала А. В. Карташева // Вече: Альманах русской философии и культуры. – СПб., 1997. – Вып. 9. – С. 71–86.

Арапов А. В. Голем: история мифологического образа // Культура и искусство. – 2013. – № 5. – С. 540–543.

Арвон А. Буддизм. – М.: АСТ; Астрель, 2005. – 161 с.

Арну А. История инквизиции. – Л.: Время, 1926. – 216 с.

Арсеньев А.Е. «Непристойные речи». Глава 9: Последователи Талицкого // Исторический вестник. – 1897. – Август. – С. 390–393.

АрхимандритКиприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы. – Париж, 1950. – 444 с.

АрьяШура. Гирлянда Джатак, или Сказания о подвигах Бодхисаттвы. – М.: Восточная литература, 2000. – 368 с.

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. – М.: Индрик, 1994. – Т. 3. – 840 с.

Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. – М.: Философское общество, 1991. – Т. 1. – 319 c.; Т. 2. – 378 c.; Т. 3. – 471 c.

Багдасарян В.Э. «Война символов»: масонская семиотика в конспирологической интерпретации // Армагеддон. – 1999. – № 4. – С. 7–22.

Багдасарян В. Э. Демонологическая парадигма христианской конспирологии // Армагеддон. – 1999. – № 3. – С. 8–19.

Багдасарян В.Э. «Заговор антихриста» в эсхатологических представлениях русского старообрядчества // Россия: идеи и люди: Сб. научных трудов. – М., 1999. – Вып. 4. – С. 40–55.

Багдасарян В. Э. История общественно-политической мысли России: Учебное пособие. – М.: ИНФРА-М, 2020. – 247 с.

Багдасарян В. Э. Образ Антихриста в русской историософской мысли // Армагеддон: актуальные проблемы истории, философии, культурологии. – М., 1999. – Кн. 1. – С. 3–21.

Багдасарян В.Э., Сулакшин С. С. Высшие ценности российского государства. – М.: Научный эксперт, 2012. – 624 с.

Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. – М.: Правда, 1989. – 622 с.

Бакунин М. А. Избранные сочинения. – М.: Карамзин, 2018. – Т. 2: Кнуто-Германская империя и социальная революция. – 296 с.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина: в 22 т. – СПб., 1888– 1 9 1 0.

Бартинян Р. М. Источники для изучения истории павликианского движения. – Ереван: Академия наук Армянской ССР. Институт истории, 1961. – 215 с.

Башилов Б. История русского масонства: в 8 кн. – М.: МПКП «Русло», 1992.

Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века: «Слово о погибели Русской земли»: Исследования и тексты / отв. ред. Д. С. Лихачев. – М.; Л.: Наука, 1965. – 232 с.

Безансон А. Убиенный царевич. – М.: МИК, 1999. – 216 с.

Бенчев И. Иконы ангелов. Образы небесных посланников. – М.: Интербук-бизнес, 2005. – 256 с.

Бердяев Н. А. Великий Инквизитор // Антихрист (Из истории отечественной духовности). – М.: Высшая школа, 1995. – С. 135–159.

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – 224 с.

Бердяев Н. А. Религиозные основы большевизма. (Из религиозной психологии русского народа). Духовные основы русской революции. Собрание сочинений. Т. 4. – Париж: YMCA-PRESS, 1990. – 159 с.

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные направления русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. – М.: Наука, 1990. – С. 43–271.

Бердяев Н. А. Учение о перевоплощении и проблема человека // Переселение душ: сборник. – М.: Золотой век, 1994. – 426 с.

Бестужев-Рюмин Н. К. Русская история: в 4 т. – СПб.: Изд-во Д. Е. Кожанчикова, 1872–1885.

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Международный издательский центр православной литературы, 1995. – 1376 с.

Бланки Л-О. Избранные произведения. – М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1952. – 396 с.

Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. – М.: Современник, 1990. – 232 с.

Богданович Т. А. Хождение в народ: Н. В. Чайковский, С. Синегуб, А. Долгушин, Н. А. Морозов, Лукашевич. – Пг.: Новая Россия, 1917. – 64 с.

Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб.: Вера, 1997. – 239 с.

Богословский анализ лжеучений «Богородичного центра». – М.: Изд-во Свято-Владимирского Братства, 1992. – 32 с.

Болдин В. И. Крушение пьедестала: Штрихи к портрету М. С. Горбачева. – М.: Республика, 1995. – 447 с.

Бонч-Бруевич В. Материалы к изучению русского сектантства и раскола. – СПб.: Тип. Б. М. Вольфа, 1908. – 314 с.

Бостунич Г. Масонство и русская революция. – М.: Витязь, 1995. – 136 с.

Буддийский взгляд на мир. – СПб.: Андреев и сыновья, 1994. – 462 с.

Булгаков Н. «Душа слышит свет». Этюд о Хлестакове. – М.: Изд-во Храма Державной иконы Божией Матери, 2003. – 80 с.

Булгаков С. Апокалипсис Иоанна. – М.: Отрада и утешение, 1991. – 352 с.

Булгаков С. Н. Религия человекобожества у Л. Фейербаха. – М.: Свободная совесть, 1906. – 80 с.

Булгаков С. В. Православие. Ереси, секты. Западные верования. Соборы. – М.: Современник. 1994. – 164 с.

Булгаков С. Н. Человечность против человекобожия // Русская мысль. – 1917. – № 5–6. – С. 1–32.

Бурлацкий Ф. Судьба дала мне шанс. URL: http://kpss-ru.livejournal. com/94045.html

Бутми Н. А. Каббала, ереси и тайные общества. – СПб.: Тип. Т-ва А. С. Суворина, 1914. – 284 с.

Ван ден Брук А. М. Миф о вечной империи и Третий рейх. – М.: Вече, 2009. – 368 с.

Вандервельде Э. Социалистические этюды: Социализм и религия. – СПб.: Земля, 1906. – 71 с.

Василий (Кривошеин), архиеп. Брюссельский и Бельгийский. Ангелы и бесы в духовной жизни по учению восточных отцов. – СПб.: Сатисъ, 2002. – 46 с.

Васильев А. А. Латинское владычество на Востоке. Эпоха Никейской и Латинской империй (1204–1261). – Пг.: ACADEMIA, 1923. – 76 с.

Васильев В. К. Чичиков и Гоголь. К семантике образа и жизнеописания Чичикова // Сибирский филологический журнал. – 2010. – № 1. – С. 26–33.

Васильев В. К. Чичиков и Гоголь. Статья вторая. Разгадка и «великий перелом» // Сибирский филологический журнал. – 2010. – № 4. – С. 39–46.

Вебер М. Избранное. Образ общества. – М.: Юрист, 1994. – 704 с.

Величкина В. Очерки истории инквизиции. – М.: Посредник, 1906. – 304 с.

Вернадский В. И. Биосфера и ноосфера. – М.: Айрис-пресс, 2012. – 576 с.

Вернадский Г. В. Два подвига святого Александра Невского // Евразийский временник. – Прага, 1925. – Кн. 4. – С. 318–337.

Владимиров А. Апостолы: гностико-эллинские истоки христианства. – М.: Беловодье, 2003. – 582 с.

Влащенко В.И. «Две необыкновенные крысы» в «Ревизоре» // Литература в школе. – 2004. – № 4. – С. 19–24.

Водолей – знак России. Поверья. Прозрения. Пророчества. – М.: Советский писатель, 1992. – 256 с.

Война по законам подлости. – Мн.: Православная инициатива, 1999. – 480 с.

Войцеховский А. И. Виновница земных бед? // Знак вопроса. – 1990. – № 7. – 48 с.

Волгин В. Пьер Леру – один из эпигонов сен-симонизма // Из истории общественных движений и международных отношений: сб. статей памяти акад. Е. В. Тарле. – М.: Изд-во АН СССР, 1957. – С. 389−404.

Волгин И. Последний год Достоевского. – М.: Советский писатель, 1991. – 544 с.

Володихин Д. М. Опричнина и «псы государевы». – М.: Вече, 2010. – 304 с.

Воробьев М. Н. Митрополит Кирилл и Владимирский Собор 1274 года // Исторический вестник. – 2000. – № 1 (05). – С. 29–32.

Воробьевский Ю. Ю. Путь к Апокалипсису. Стук в Златые врата. – М.: Изд-во «Патриарший полиграфический центр. Сергиев Посад», 1998. – 396 с.

Воропаев В. А. Монастырь ваш – Россия! // Гоголь Н. В. Духовная проза / сост. и коммент. В. А. Воропаева, И. А. Виноградова. – М.: Русская книга, 1992. – С. 3–34.

Воропаев В. И. Малоизвестная часть творческого наследия Н. В. Гоголя. // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. – Петрозаводск, 2001. – С. 241–250.

Всесоюзная перепись населения 1937 года: Общие итоги: сб. документов и материалов / сост. В. Б. Жиромская, Ю. А. Поляков. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. – 320 с.

Вургафт С.Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. – М.: Церковь, 1996. – 317 с.

Галлуа Л. История инквизиции. – СПб.: М. Л. Свешников, 1873. – 306 с.

Генон Р. Кризис современного мира. – М.: Академический проект, 2018. – 266 с.

Генон Р. Рождение Аватара // Конец Света (эсхатология и традиция). – М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1997. – С. 93–96.

Генон Р. Царь мира. – Коломна, 1993. – 80 с.

Гийон Э. Философия буддизма. – М.: АСТ; Астрель, 2004. – 158 с.

Гиляров Ф. Предание русской начальной летописи. – М.: Тип. «Современных Известий», 1878. – 322 с.

Гинцберг Л. И. Московские процессы 1936–1938 гг.: позиция деятелей международного коммунистического движения // Новая и новейшая история. – 1991. – № 6. – С. 10–23.

Глянц В. Гоголь и апокалипсис. – М.: Элекс-КМ, 2004. – 336 с.

Гностики, или О «лжеименном знании» / сост. С. И. Еремеев. – Киев: УЦИММ-ПРЕСС, 1997. – 480 с.

Гоголь Н. В. Нужно проездиться по России // Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. URL: https://ruslit.traumlibrary.net/book/ gogol-pss 14–08/gogol-pss 14–08.html

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. По материалам Преображенского приказа. – М.: Изд-во Моск, ун-та, 1957. – С. 135–145.

Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. 2: Период второй, Московский. Первая половина тома. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. – М.: Университетская тип., 1900. – 919 с.

Голубинский Е. К нашей полемике с старообрядцами / Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. – М., 1905. – Кн. 3. – 260 с.

Горенштейн Ф. Псалом. Роман – размышление о четырех казнях Господних // Октябрь. – 1991. – № 10–12; 1992. – № 1–2.

Горфункель А.Х. «Молот ведьм» – средневековье или Возрождение? // Культура Возрождения и общество. – М.: Прогресс, 1986. – 267 с.

Грибовский В. М. Народ и власть в Византийском государстве. – СПб.: Тип. М. Меркушева, 1897. – 411 с.

Григорьев А. Н. И тельманка с значком Рот Фронта // Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди. – М.: Политиздат, 1989. – 431 с.

Григулевич И.Р. «Мятежная» церковь в Латинской Америке. – М.: Наука, 1972. – 411 с.

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – М.: Мишель и К, 1993. – 498 с.

Гурвиц З. Книга Лилит. – М.: Касталия, 2016. – 296 с.

Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. – Новосибирск: Наука, 1988. – 186 с.

Гусев Н. Н. Рассказы об инквизиции. – М.: Посредник, 1906. – 160 с.

Данилевский И. Святополк Окаянный. Убийство Бориса и Глеба // Знание – сила. – 1992. – № 8. – С. 65–73.

Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). – М.: Аспект-Пресс, 1999. – 399 с.

Данилевский И. Н. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов. – М.: Аспект-Пресс, 2004. – 370 с.

Дворкин А. Л. Введение в сектоведение. – Нижний Новгород: Братство во имя св. князя А. Невского, 1998. – 457 с.

Демонология эпохи Возрождения (XVI–XVII вв.) / общ. ред., сост. М. А. Тимофеева. – М.: РОССПЭН, 1995. – 464 с.

Диакон Л. История. – М.: Наука, 1998. – 240 с.

Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии // http://www.magister. msk.ru/library/bible/comment/areopag/areopag1.htm

Достоевский Ф. М. Иностранные события // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 21: Дневник писателя, 1873; Статьи и заметки, 1873–1878. – Л.: Наука, 1980. – 551 с.

Достоевский Ф. М. Германский мировой вопрос. Германия – страна протестующая // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 год. Январь – август. – Л.: Наука, 1983. – 470 с.

Достоевский Ф. М. Мечты о Европе // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 22: Дневник писателя за 1876 год. Январь – апрель. – Л.: Наука, 1981. – 407 с.

Достоевский Ф. М. Один гениально-мнительный человек // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 год. Январь – август. – Л.: Наука, 1983. – 470 с.

Дугин А. Г. Бремя ангелов // Конец Света (эсхатология и традиция). – М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1997. – С. 11–16.

Дугин А. Г. Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне). – М.: Арктогея, 1993. 144 с.

Дугин А. Г. Контринициация (критические заметки по поводу некоторых аспектов доктрины Рене Генона) // Конец Света (эсхатология и традиция). – М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1997. – С. 345– 3 57.

Дугин А. Г. Метафизика Благой Вести (православный эзотеризм). – М.: Арктогея, 1996. – 264 с.

Дугин А. Г. Мистерии Евразии. – М.: Арктогея, 1996. – 200 с.

Дугин А. Г. Пророк золотого века // Генон Р. Кризис современного мира. – М.: Арктогея, 1991. – С. 116–121.

Дугин А. Г. Тамплиеры Пролетариата (национал-большевизм и инициация). – М.: Арктогея, 1997. – 326 с.

Дунаев М. М. Православие и русская литература: учебное пособие: в 5 ч. – М.: Христианская литература, 1996. – 480 с.

Дункан А. Моя жизнь. Мэри Дести. Нерассказанная история. – М.: Терра-Книжный клуб, 1999. – 464 с.

Дурновцев В.И., Бачинин А. Н. Разъяснять явления русской жизни из нее самой: М. П. Погодин // Историки России. XVIII – начало XX века. – М.: Скрипторий, 1996. – С. 194–214.

Дьяконов М. А. Власть московских государей: Очерк из истории политических идей древней Руси до конца XVI в. – СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1889. – 239 с.

Еврейская энциклопедия. Свод знаний о еврействе и его культуре в прошлом и настоящем: в 16 т. – М.: Терра, 1991.

Жизнь Будды / сост. С. А. Комиссаров. – Новосибирск: Наука, 1994. – 239 с.

Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году // Исторический вестник. – 2000. – № 5. – С. 105–114.

Жуковский Ю. Прудон и Луи Блан. – СПб.: Тип. А. Головачева, 1866. – 175 с.

За Русь Святую: Информационный бюллетень по антиглобализационным проблемам. – 2001. – № 1. – 112 с.

Забелин И. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. – М.: Транзиткнига, 2005. – 1136 с.

Заборов М. А. История крестовых походов в документах и материалах. – М.: Высшая школа, 1977. – 272 с.

Задорожный В. Игра, ставшая трагедией // Атеистические чтения. – 1990. – № 20. – С. 116–130.

Законодательство Петра I / отв. ред. А. А. Преображенский, Т. Е. Новицкая. – М.: Юрид. лит., 1997. – 880 с.

Замойский Л. П. За фасадом масонского храма: Взгляд на проблему. – М.: Политиздат, 1990. – 288 с.

Зеньковский В. Смысл Православной культуры. – М.: Сретенский ставропигиальный мужской монастырь, 2007. – 272 с.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовные движения XVII века. – Мюнхен: Forum Slav., 1970. – 528 с.

Зилов Л. Н. Глиняный болван. – Иваново-Вознесенск: Основа, 1923. – 12 с.

Золотоусский И. П. Гоголь. – М.: Молодая гвардия, 1984. – 524 с.

Зомбарт В. Буржуа: этюды по истории духовного развития современного экономического человека. – М.: Наука, 1994. – 443 с.

Зомбарт В. Социализм и социальное движение. – СПб.: Изд-во А. С. Суворина, 1906. – 404 с.

Иван Грозный и иезуиты. Миссия Антонио Поссевино в Москве / сост. и предисл. И. В. Курукина. – М.: Аграф, 2005. – 256 с.

Иванов А. И. Народное поверье. Ликантропы: люди-волки, люди-медведи // Олонецкие губернские ведомости. – 1853. – № 20. – С. 216–219.

Иванов А. К вопросу о происхождении масонства, его ритуалов и символов // Масоны и масонство. – М., 1994. – Вып. 1. – С. 19–25.

Иванов В. Ф. Русская интеллигенция и масонство: от Петра I до наших дней. – М.: Москва, 1998. – 544 с.

Идеология мирового правительства // Элементы. Евразийское обозрение. – 1992. – № 2. – С. 1–2.

Иерусалим в веках: в 12 ч. – Тель-Авив: Открытый университет, 1 997.

Из глубины: сб. статей о русской революции. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990. – 298 с.

Иконников В. С. Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории. – Киев: Университетская типография, 1869. – 562 с.

Иоанн (Снычев). Битва за Россию. – Саратов, 1993. – 11 с.

Иоанн (Снычев). Тайна беззакония. URL: http://gosudarstvo.voskres. ru/ioann/tr1_2.htm

Иоанн. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. – Саратов: Надежда, 1995. – 334 с.

Иосиф Ватопедский. О кончине века и антихристе. – М.: Московское Подворье Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2006. – 80 с.

Исупов К. Г. Русский антихрист: сбывающаяся антиутопия // Антихрист (Из истории отечественной духовности). – М.: Высшая школа, 1995. – С. 5–36.

Йонас Г. Гностицизм. (Гностическая религия). – СПб.: Лань, 1998. – 384 с.

Кавелин К. Д. Исторические труды М. П. Погодина // Кавелин К. Д. Собрание сочинений: в 2 т. – СПб.: Изд-во Н. Глаголева, 1897. – Т. 1: Монографии по русской истории. – С. 95–252.

Казаку М. Дракула. – М.: Этерна, 2011. – 320 с.

Казинцев А. И. Симулякр, или Стекольное царство. – М.: Яуза; Эксмо, 2004. – 448 с.

Калуцков В.Н. Grattez le Russe et vous trouverez le Tartare, или О судьбе одной мифологической страны // Вестник Московского университета (Серия 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация). – 2018. – № 1. – С. 87–99.

Каменский А. Б. Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой. – М.: Знание, 1997. – 288 с.

Кантор К. М. Два проекта всемирной истории // Вопросы философии. – 1990. – № 2. – С. 76–86.

Канторович Я. А. Средневековые процессы о ведьмах. – М.: Книга, 1990. – 221 с.

Каптерев Н. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. – М.: Тип. Л. Ф. Снегирева, 1885. – 580 с.

Карлейль Т. Теперь и прежде. – М.: Республика, 1994. – 415 с.

Карпов А. Ю. Андрей Боголюбский. – М.: Молодая гвардия, 2014. – 464 с.

Карташев А.В. 1500-летняя годовщина IV Вселенского Собора // Православная мысль. Труды православного богословского института в Париже. – Вып. IX. – Париж: YMGA-PRESS, 1953. – С. 65–89.

Карташев А. В. Православие и его отношение к историческому процессу // Православная мысль. Труды Православного Богословского ин-та в Париже. – Париж, 1948. – Вып. VI. – С. 89–102.

Карташев А. В. Судьбы «Святой Руси» // Православная мысль. Труды Православного Богословского института в Париже. – Париж, 1928. – Вып. 1. – С. 134–156.

Карташев А. В. Церковь. История. Россия. – М.: Пробел, 1996. – 303 с.

Касевич В. Б. Буддизм. Картины мира. Язык. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 1996. – 279 с.

Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации». – М.: Институт русской цивилизации», 2013. – 1074 с.

Каутский К. Происхождение христианства. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1990. – 464 с.

Кириллов И. А. Третий Рим. – М.: Т-во Типо-Литогр. И. М. Машистова, 1914. – 100 с.

Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в. – М.: Изд-во АН СССР, 1960. – 411 с.

Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси. – М., 1996. – 368 с.

Книга ангелов: Антология христианской ангелологии. – СПб.: Амфора, 2005. – 560 с.

Ковальский Я. П. Папы и папства. – М.: Изд-во политической литературы, 1991. – 240 с.

Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством: в 2 т. – Пг.: Тип. М. Меркушева, 1916. – Т. 1: Священные книги буддизма: происхождение, состав и характерные черты их; Жизнь и легенда Будды. – 633 с. Т. 2: Община учеников Будды, санга. – 756 с.

Козик П.3. Социальные основы христианского сектантства II–III вв. – Казань: Изд-во Казанского университета, 1966. – 344 с.

Козырев А. П. Соловьев и гностики. – М.: Изд-во Савин С.А., 2007. – 544 с.

Конец Света (эсхатология и традиция). – М.: АРКТОГЕЯ-центр, 1997. – 408 с.

Коран. – М.: РИПОЛ классик, 2004. – 800 с.

Королев С. А. Секуляризация и десекуляризация в контексте концепции псевдоморфного развития России // Философская мысль. – 2015. – № 4. – С. 1–54.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. – М.: Мысль, 1993. – 1024 с.

Крылов А. О. Церковная реформа Петра I и теория секуляризации: от публицистики к историографии // Вестник Московского университета (Серия 8: История). – 2020. – № 3. – С. 22–46.

Кураев А. Сатанизм для интеллигенции: в 2 т. – М.: Отчий дом, 1 997.

Кураев А. В. Сегодня ли дают печать Антихриста? Русская Православная Церковь об ИНН. – Ростов-на-Дону: Феникс; Троицкое слово, 2001. – 350 с.

Кургинян С.Е. и др. Постперестройка: концептуальная модель развития нашего общества, политических партий и общественных организаций. – М.: Политиздат, 1990. – 93 с.

Кутузов Б. П. Церковная реформа XVII века, ее истинные причины и цели: в 2 ч. – Рига, 1992.

Кучкин В. А. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. – 1996. – № 5. – С. 18–33.

Ланглуа Ш. В. Инквизиция по новейшим исследованиям. – М.: М. и С. Сабашниковы, 1903. – 122 с.

Ларионов А. В. Демонология Михаила Пселла и диалог «О действиях демонов» // Мир Византии. Проблемы истории Церкви, армии и общества. – Армавир; Волгоград, 2011. – С. 5–27.

Лебедев А. Тайны инквизиции. – М., 1912. – 78 с.

Левалуа К. «Сочти число зверя» (Замечания о книге Жака Аттали «Линии горизонта») // Элементы. – 1992. – № 2. – С. 3–8.

Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. – М.: Имп. О-во истории и древностей рос. при Моск. ун-те, 1876. – 132 с.

Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872–1891). – М.: Республика, 1996. – 799 с.

Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина. URL: http://knleontiev.narod. ru/texts/pazuhin.htm

Лепехов С. Ю. Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации. – Улан-Удэ, 1999. – 238 с.

Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века: в 3 т. – СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1911–1914.

Лозинский С. Г. История папства. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1961. – 592 с.

Лукьянов А.О., Комлев П. А. Лионская уния в дипломатии Михаила VIII Палеолога // Язык. Культура. Коммуникации. Электронный научный журнал. – 2018. – № 2; URL: https://journals.susu.ru/lcc/article/ view/700/791

Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начале XVI в. – М.; Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1960. – 532 с.

Львов С. Л. Гражданин Города Солнца: Повесть о Томмазо Кампанелле. – М.: Политиздат, 1979. – 437 с.

Майков Л. Н. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. – СПб.: Изд-во Л. Ф. Пантелеева, 1899. – 462 с.

Макарий. История русской церкви. – СПб., 1886. – Т. 5: История русской церкви в период монгольский. – Кн. 2. – СПб.: Тип. Р. Голике, 1886. – 484с.

Малинин В. Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев: Тип. Киево-Печерской Успенской Лавры, 1901. – 1032 с.

Маловичко С.И., Мухутдинов А.А., Реснянский С. И. История общественной мысли в России: курс лекций. – М.: БОС, 2016. – 263 с.

Малышев В. И. Два неизвестных письма протопопа Аввакума // Труды отдела древнерусской литературы. – Л., 1958. – Т. 14. – С. 413–420.

Марченко В. «Будьте не мертвые, а живые души». Православный писатель-патриот Н. В. Гоголь. – М.: Российское отделение Валаамского Общества Америки, 1998. – 62 с.

Масонство / авт. – сост. С. П. Мельгунов, Н. П. Сидоров. – Минск: Харвест, 1998. – 606 с.

Материалы для истории раскола за первое время его существования, издаваемые Братством св. Петра митрополита / под ред. Н. Субботина: в 9 т. – М.: Тип. Э. Лисснер и Ю. Роман, 1875–1895.

Махов А. Е. Инкубы и суккубы // HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. Опыт словаря. – М.: Intrada, 2006. – С. 208–213.

Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В. М. Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России. – М.: Современные тетради, 2004. – 416 с.

Мелтон Дж. Г. Энциклопедия вампиров. – Ростов н/Д.: Феникс, 1998. – 639 с.

Мережковский Д.С. 14 декабря. Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. – М.: Московский рабочий, 1990. – 544 с.

Мережковский Д. С. Христос и Антихрист: в 4 т. – М.: Книга, 1990.

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры: в 3 т. – М.: Прогресс, 1993–1994.

Милюков П. Н. Погодин Михаил Петрович // Историческая записка императорского Московского археологического общества за первые 25 лет его существования. – М.: Синодальная типография, 1890. – 305 с.

Митрофан Зноско-Боровский, прот. Православие, римокатоличество, протестантизм и сектантство. Лекции по сравнительному богословию, читанные в Свято-Троицкой духовной семинарии. – Джорданвиль: Тип. преп. Иова Почаевского, 1972. – 160 с.

Митрофанов Г., прот. «Три разговора» В. С. Соловьева – антитолстовский манифест или эсхатологическое прозрение // Petra Philologica. Литературная культура России ХVIII века. – Вып. 6. – СПб., 2015. – С. 573–582.

Мифологический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1991. – 736 с.

Молчанов Б., протоиерей. Антихрист. – Джорданвилль, 1976. – 68 с.

Морамарко М. Масонство в прошлом и настоящем. – М.: Прогресс, 1990. – 304 с.

Мороз В.В., Рымарович С. Н. Модели альтернативного общества в социально-философских утопических проектах XIX – начала XX вв. // Научные ведомости БелГУ. (Сер. Философия. Социология. Право). – 2016. – № 10 (231). – Вып. 36. – С. 5–14.

Мочульский К. В. Духовный путь Гоголя. – М.: Наш дом, 2004. – 160 с.

Имам Махди – Спаситель человечества. – М.: Исток, 2010. – 344 с.

Надлер В. К. Император Александр I и идея Священного союза. – Рига: Изд-во Н. Киммеля, 1888. – Т. 4. – 468 с.

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М.: Русская идея, 2004. – 992 с.

Назаров М. В. Тайна России. Историософия XX века. – М.: Русская идея, 1999. – 736 с.

Небольсин А. Р. О «Диптихе» Н. Ульянова // Новый журнал. – 1968. – № 91. – С. 288–291.

Неизвестный Нилус. – М.: Православный паломник, 1995. – Т. 1. – 434 с.; Т. 2. – 558 с.

Нелли Р. Катары. Святые еретики. – М.: Вече, 2005. – 400 с.

Никифор Григора. Римская История. – СПб.: Тип. Департамента уделов, 1862. – 564 с.

Николаев Г. Монархия sud specie eschatologiae (Тезисы ненаписанной статьи) // Град-Китеж. – 1992. – № 5 (10).

Николаев Ю. В поисках за божеством. Очерки истории гностицизма. – СПб.: Тип. Т-ва А. С. Суворина, 1913. – 527 с.

Нилус С. А. Близ есть, при дверех. – СПб.: ОЮ-92, 1996. – 320 с.

Ноегард О. Тринадцатый знак зодиака. – М.: Палея, 1997. – 128 с.

Норман Д. Символизм в мифологии. – М.: Ассоциация духовного единения «Золотой Век», 1997. – 272 с.

Оболенский С.С. Н. Ульянов «Диптих» // Возрождение. – Париж, 1968. № 194. – С. 119–120.

Оккультные силы России. – СПб.: Северо-Запад, 1999. – 752 с.

Олейник Б. И. Неизвестный Горбачев. Князь тьмы. – М.: Эксмо, 2011. – 224 с.

Ольшевская Н. Большая книга нумерологии. – М.: АСТ, 2009. – 710 с.

Орлов А. С. Владимир Мономах. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1946. – 192 с.

Орлов М. А. История сношений человека с дьяволом. – СПб.: Тип. П. Ф. Пантелеева, 1904. – 344 с.

Острецов В. М. Масонство, культура и русская история. – М.: Штрихтон, 1998. – 720 с.

Островская В.П., Рудой В. И. Классическая буддистская философия. – М.; СПб.: Лань, 1999. – 544 с.

Островский В., Хой К. Я был агентом «Моссад». – М.: АРТ-Пресс, 1992. – 288 с.

Островский Н. В. Опричнина как подражание Ливонскому ордену // Символ науки. – 2018. – № 4. – С. 124–132.

Откровение Петра // Апокрифические Апокалипсисы / пер., сост., вступ. статья: М. Г. Витковская, В. Е. Витковский. – СПб.: Алетейя, 2001. – С. 186–199.

Павел Алеппский, архидиакон. Путешествие антиохийскаго патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским (По рукописи Московского Главного Архива Министерства Иностранных Дел): в 5 т. – М.: О-во истории и древностей рос. при Моск. ун-те, 1896–1900.

Палама Г. Беседы: в 3 т. – М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994.

Памятники литературы на коптском языке. – СПб.: Изд-во Чернышева, 1993. – 352 с.

Пандемия COVID-19: конец привычного мира? / А. В. Абрамов, В. Э. Багдасарян, С. О. Бышок, С. В. Володенков, Д. Г. Евстафьев, В. Г. Егоров, Н. А. Комлева, Н. С. Крамаренко, А. В. Манойло, О. М. Михайленок, А. И. Петренко, В. Ф. Прокофьев // Вестник Московского государственного областного университета (электронный журнал). – 2020. № 2. URL: www. evestnik-mgou.ru

Платонов О. А. Почему погибнет Америка. – М.: Русский Вестник, 1999. – 338 с.

Повесть временных лет / подг. текста и примеч. О. В. Творогова; пер. Д. С. Лихачев // Повести Древней Руси XI–XII вв. – Л., 1983. – С. 2–227, 524–548.

Погодин М. П. Сочинения: в 5 т. – М.: Синод. тип., 1872–1876.

Покровский М. Средневековые ереси и инквизиция // Книга для чтения по истории средних веков / под ред. проф. П. Г. Виноградова. – М., 1897. – Вып. 2. – С. 644–687.

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. – М.: Ладомир, 1999. – 440 с.

Поморские ответы. – М.: Тип. П. П. Рябушинского, 1911. – 412 с.

Попов М.С., cвящ. Арсений Мацеевич, митрополит Ростовский и Ярославский. – СПб.: Синодальная тип., 1905. – 312 с.

Попов. Идея обожения в древневосточной Церкви // Вопросы философии и психологии. – 1906. – Кн. 97. – С. 165–213.

Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. – М.: Наука, 1965. – 520 с.

Послание к великому князю Василию, в нем же о исправлении крестного знамения и о содомском блуде // Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). – М.: Индрик, 1998. – Приложение 2. – С. 358–363.

Поспеловский Д. В. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. – М.: Библейско-Богословский институт св. апостола Андрея, 1996. – 408 с.

Православная церковь. Современные ереси и секты в России. – СПб.: Православная Русь, 1995. – 240 с.

Программа Коммунистической партии Советского Союза // http:// leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/III_program_KPSS_files/III_program_ KPSS.htm

Пругавин А. С. Неприемлющие мира. Очерки религиозных исканий. Анархическое течение в русском сектантстве. – М.: Задруга, 1918. – 182 с.

Пругавин А. С. Раскол в верху. Очерки религиозных исканий в привилегированной среде. – СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1909. – 267 с.

Пустозерская проза: Протопоп Аввакум. Инок Епифаний. Поп Лазарь. Дьякон Федор / сост., предисл., коммент., пер. мелких фрагментов М. Б. Плюханова. – М.: Московский рабочий, 1989. – 368 с.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. – М., Л.: Изд-во Академии Наук СССР, 1949.

Пыжиков А. В. Грани русского раскола: заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. – М.: Древлехранилище, 2013. – 647 с.

Радугин А.А., Радугина О. А. Секуляризация как духовное основание петровской политики модернизации российского общества // Вестник ВГУ (Серия: Философия). – 2018. – № 4. – С. 75–87.

Ран О. Крестовый поход против Грааля. – М.: АСТ, 2004. – 301 с.

Рейснер М. Идеология Востока. Очерки восточной теократии. – М.: Либроком, 2012. – 346 с.

Религии Древнего Востока. – М.: Восточная литература, 1995. – 344 с.

Рерих Ю. Н. Тибетская живопись. – М.: МЦР, 2001. – 216 с.

Реснянский С. И. Церковно-государственная реформа Петра I. Протестантская модель или византийское преемство. – М.: Юнити-Дана, 2009. – 255 с.

Реснянский С.И., Киенков А. А. Церковно-государственная политика Петра I в отечественной историографии. – Орехово-Зуево: Изд- во ГГТУ, 2016. – 372 с.

Реснянский С.И., Киенков А. А. Русское духовенство при царе-реформаторе: историографическое осмысление. – Орехово-Зуево: Изд-во ГГТУ, 2017. – 354 с.

Реснянский С.И. «Москва – Третий Рим» как архетип русского православного самосознания // Вестник МГОУ (Серия: История и политические науки). – 2019. – № 3.

Речь Рейгана 8-го марта 1983 года // http://www.coldwar.ru/raegan/ evil_empire.php

Роббинс Р. Х. Энциклопедия колдовства и демонологии. – М.: Миф, Локид, 1995. – 560 с.

Рожков В. Очерки по истории римско-католической церкви. – М.: Православ. товарищество «Колокол», 1994. – 304 с.

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. – М.: Эксмо, 2015. – 640 с. URL: https://www.litres.ru/vasiliy-rozanov/apokalipsis-nashego-vremeni/chitat-onlayn/page-4/

Ρозов Н.Н. «Повесть о Новгородском белом клобуке» (Идейное содержание, время и место составления) // Ученые записки ЛГУ. – 1954. – № 173. – С. 178–219.

Русский демонологический словарь. – СПб.: Петербургский писатель, 1995. 640 с.

Русское масонство (Антология) / отв. ред. В. Краснощекова. – М.: Эксмо, 2006. – 688 с.

Русское православие: вехи истории. – М.: Изд-во политической литературы, 1989. – 720 с.

Русь перед вторым пришествием. – Житомир: Житомир РИКОПРЕСС-РЕКЛАМА, 1995. – 576 с.

Рутыч Н. Н. Думская монархия. – М.: Logos, 1993. – 210 с.

Рябко И. Большевистский оккультизм цареубийства. URL: http://uoj. org.ua/publikatsii/govorit-istoriya/bolshevistskiy-okkultizm-tsareubiystva

Салыгин Е. Н. Теократическое государство. – М.: Московский общественный научный фонд, 1999. – 127 с.

Сапожников Д. И. Самосожжение в русском расколе со второй половины XVII и до конца XVIII вв. // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. – М., 1891. – 157 с.

Саттон Э. Как орден организует войны и революции. – М.: Паллада, 1995. – 128 с.

Светлов П. Л. Идея царства божия в ее значении для христианского миросозерцания: Богословско-апологетическое исследование. – Тип. Свято-Троицк. Сергиевой лавры, 1904. – 462 с.

Святого Дионисия Ареопагита о небесной иерархии. – М.: Синодальная Типография, 1898. – 63 с.

Свято-Русские веды. Книга Велеса / пер., пояснен. А. Асова. – М.: ФАИР, 2007. – 576 с.

Семевский М. И. Самуил Выморков, проповедник явления Антихриста в 1722–1725 гг. // Семевский М. И. Слово и дело. 1700–1725. – СПб.: Тип. В. С. Балашев и Ко, 1884. – С. 125–184.

Семенова С. Г. Философ будущего века. Николай Федоров. – М.: Пашков дом, 2004. – 584 с.

Сизюмов М. К вопросу о происхождении слова Россия // Вестник древней истории. – 1940. – № 2. – С. 121–123.

Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). – М.: Индрик, 1998. – 410 с.

Сказания князя Курбского. – СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1868. – 460 с.

Славин О. П. Тайная армия сатаны. – М.: Торжество Православия, 2000. – 286 с.

Слово о законе и благодати митрополита Илариона / подгот. текста и коммент. А. М. Молдована; пер. диакона Андрея Юрченко // Библиотека литературы Древней Руси. – СПб.: Наука, 1997. – Т. 1: XI–XII века. – С. 26–61.

Слово о князьях / подгот. текста Т. В. Рождественской; пер. и коммент. И. П. Еремина // Памятники литературы Древней Руси. XII век. – М.: Художественная литература, 1980. – С. 338–343, 671–674.

Слово о полку Игореве / предисл. Д. С. Лихачева; пер., коммент. и послесл. А. Ю. Чернова. – СПб.: Вита Нова, 2006. – 360 с.

Смагина Е. Б. Манихейство: по ранним источникам. – М.: Восточная литература, 2011. – 520 с.

Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе XVII в. – СПб.: Т-во «Печатня С. П. Яковлева», 1898. – 504 с.

Смирнов П. С. Споры и разделение в русском расколе в первой четверти XVIII в. – СПб.: Тип. М. Меркушева, 1909. – 168 с.

Соловьев В. С. Валентин и валентиниане // Соловьев В. С. Собр. соч. – СПб., 1914. – Т. 10. – С. 285–290.

Соловьев В. С. Русская идея. – СПб.: София, 1991. – 96 с.

Соловьев В. С. Три разговора. – М.: Захаров, 2000. – 192 с. URL: http://www.vehi.net/soloviev/trirazgov/povest.html

Соловьев С. М. Монах Самуил (Страница из истории раскола) // Антихрист. (Из истории отечественной духовности): Антология. – М.: Высшая школа, 1995. – С. 71–75.

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. – М.: Правда, 1989. – 768 с.

Солоневич И. Л. Народная монархия. – Минск: Лучи Софии, 1998. – 504 с.

Сорель Ж. Размышления о насилии. – М.: Фаланстер, 2013. – 293 с.

Спафарий Николай. Книга о сивиллах, сколько их было и каковы их имена и о предсказаниях их // Николай Спафарий. Эстетические трактаты. – Л.: 1978. – 160 с. URL: https://studopedia.ru/18_65244_ sakralnaya-geometrii-biblii.html

Сталин в воспоминаниях современников и документы эпохи. – М.: Новая книга, 1995. – 736 с.

Сталин И. В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. – М.: Партийное издательство ЦК ВКП(б), 1937. – 98 с.

Стам С. М. Учение Иоахима Калабрийского // Вопросы истории религии и атеизма. – M., 1959. – Т. 7. – Вып. 7. – С. 328–360.

Стефан (Ляшевский), протоиерей. Библия и наука о сотворении мира // Православие и современность. Электронная библиотека. URL: http://lib.eparhia-saratov.ru/books/1 1 l/lashevsky/science/science.pdf

Стефан (Яворский). Сказание об Антихристе: Догмат о святых иконах / Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Стефан Яворский; сост., общ. ред. П. Паламарчук. – М.: Паломник, 1999. – 287 с.

Суворов Ю.В. Ф. Ласаль. Штрихи к политическому портрету. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1997. – 158 с.

Тарле Е. В. Сочинения: в 12 т. – М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1 957–1 962.

Тимофеева Т. П. Золотые ворота во Владимире. – М.: Северный паломник, 2002. – 64 с.

Тимофей, священник, Дионисий, иеромонах. О Церкви, православном царстве и последнем времени. – М.: Русская идея, 1998. – 184 с.

Тимошина Е. В. Теория «Третьего Рима» в сочинениях «Филофеева цикла» // Правоведение. – 2005. – № 4. – С. 181–208.

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. – М.: ГУП «Облиздат», ТОО «Алир», 1998. – 672 с.

Тихомиров Л. А. Христианство и политика. – М.: Алир, 1999. – 616 с.

Тихомиров Ф. А. Идея абсолютизма Бога и протестантский схоластицизм в богословии Феофана Прокоповича // Христианское чтение. – 1884. – № 9–10. – С. 315–326.

Толкование на Апокалипсис святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова: в 24 словах и 72 главах: святитель Андрей архиепископ Кесарии Каппадокийской. – М.: Сибирская Благозвонница, 2016. – 347 с.

Томан И. Христианские праздники в немецких традициях, литературе и искусстве. – М.: МСНК-Пресс, 2006. – 223 с.

Торчинов Е. А. Философия буддизма Махаяны. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2002. – 320 с.

Торчинов Е. А. Философия буддизма Махаяны. – СПб., 2002.

Тощенко Ж. Т. Теократия: фантом или реальность? – М.: Academia, 2007.

Трахтенберг Л. А. Сумасброднейший, Всешутейший и Всепьянейший собор // Одиссей: Человек в истории. – М.: Наука, 2005. – С. 89–118.

Трофимова М. К. Историко-философские вопросы гностицизма. – М.: Наука, 1979. – 216 с.

Троцкий Л. Д. Преданная революция. – М.: НИИ культуры, 1991. – 255 с.

Труайя А. Александр I, или Северный Сфинкс. – М.: Молодая гвардия, 1997. – 320 с.

Трубецкой Е. Н. Философия христианской теократии в V веке // Вопросы философии и психологии. – М., 1891–1892. – Кн. 9. – С. 25–68; Кн. 10. – С. 109–150; Кн. 13. – С. 87–108; Кн. 14. – С. 1–36.

Трубецкой С. Н. Собрание сочинений: в 6 т. – М.: Тип. Г. Лисснера и Д. Собко, 1906–1912.

Туган-Барановский М. И. П.Ж. Прудон: Его жизнь и общественная деятельность. – СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1891. – 80 с.

Уайльд О. Душа человека при социализме. – М.: Дилетант, 1907. – 93 с.

Ульянов Н. И. Комплекс Филофея // Вопросы истории. – 1994. – № 4. – С. 152–162.

Ульянов Н. И. Замолчанный Маркс. – Фр. – на-Майне: Посев, 1969. – 41 с.

Ульянов Н. И. Шестая печать // Воздушные пути. – Нью-Йорк, 1965. – № 4. – С. 167–188.

Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. – М.: ОГИ, 2002–2004.

Успенский Ф. И. Как возник и развился в России восточный вопрос. – СПб.: Тип. Е. Евдокимова, 1887. – 68 с.

Уэллс Г. Сочинения. – М.: Художественная литература, 1972. – 480 с.

Федоров Н. Ф. Сочинения. – М.: Мысль, 1982. – 709 с.

Федотов Г. П. Новый град: сб. статей. – Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. – 377 c.

Федотов Г. П. Об антихристовом добре // Путь. – 1926. – № 5. – С. 580–588.

Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // Философия и общество. – 2003. – № 3. – С. 173–199.

Филатов С. Современная Россия и секты // Иностранная литература. – 1996. – № 8. – С. 201–219.

Флоровский Г. В. Восточные Отцы IV века. URL: https://religion. wikireading.ru/1 90553

Фомин А. В. Знамения пришествия Антихриста. Тайны библейских пророчеств о событиях, которые свершатся в конце времен. – М.: Новая мысль, 2005. – 544 с.

Франк-Каменецкий И. Адам и Пуруша. Макрокосм и микрокосм в иудейской и индийской космогонии // Памяти академика Н. Я. Марра (1864–1934). – М.; Л., 1938. – С. 456–476.

Хара-Даван Э. Чингис-хан как полководец и его наследие. – М.: Вече, 2018. – 304 с.

Хистер Д. Настоящий диавол. Изучение с точки зрения Библии. – Carelinks Publishing, 2010. – 435 с. URL: https://www.hristadelfiane.org/ books/Russian_Real_Devil.pdf

Хосроев А. Л. История манихейства (Prolegomena). – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007. – 480 с.

Хрущев И. О древнерусских исторических повестях и сказаниях XI–XII столетий. – Киев, 1878. – 225 с.

Цареубийства: Гибель земных богов / сост. Н. В. Попов. – М.: Крон-Пресс, 1998. – 544 с.

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. – М.: ИД «Хроника», 1994. – 255 с.

Чапек К. РУР. URL: http://www.lib.ru/SOCFANT/CHAPEK/rur.txt

Черняев Н. И. Мистика, идеалы и поэзия русского Самодержавия. – М.: Москва, 1998. – 430 с.

Шагин А. В. Фейхтвангер в СССР. – М.: Народ, 1999. – 84 с.

Шафаревич И. Р. Русофобия. Две дороги к одному обрыву. – М.: Товарищество русских художников, 1991. – 144 с.

Шафаревич И. Р. Социализм как явление мировой истории. – М.: Эксмо, 2003. – 448 с.

Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей. Последний человек. – М.: Наука, Ладомир, 2010. – 667 с.

Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. – М.: Парус, 1995. – 389 с.

Шильбер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование: в 4 т. – СПб., 1904–1905.

Ширков Н. Судьба России в предсказаниях. – Рязань: Русское слово, 1995. – 335 с.

Шмаков А. С. Международное тайное правительство. – М.: Городская тип., 1912. – 607 с.

Шоу Б. Пьесы. – М.: Художественная литература, 1969. – 704 с.

Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества. Ч. 1: Княжение Василия Васильевича Темного. – Киев: Тип. Императорского университета св. Владимира, 1904. – 263 с.

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории: в 2 т. – М.: Мысль, 1993.

Шубарт В. Европа и душа Востока. – М.: Эксмо, 2003. – 480 с.

Щапов А. П. Сочинения: в 3 т. – СПб.: Изд-во М. В. Пирожкова, 1 906–1 908.

Щербаков В. И. Все об Атлантиде. – М.: Ларге, 1990. – 224 с.

Элиаде М. Азиатская алхимия. – М.: Янус-К, 1998. – 605 с.

Энгельс Ф. К истории первоначального христианства // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – М.: Политиздат, 1962. – Т. 22. – 827 с.

Эсхатологический сборник / отв. ред. Д. А. Андреев, А. И. Неклесса, В. Б. Прозоров. – СПб.: Алетейя, 2006. – 557 с.

Ютен С. Повседневная жизнь алхимиков в средние века. – М.: Молодая гвардия, 2005. – 244 с.

Яковенко В. И. Томас Мор, его жизнь и общественная деятельность: биографический очерк. – СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1891. – 87 с.

Яковлев В. Сказания о Цареграде: по древ. Рукописям. – СПб.: С. В. Звонарев, 1868. – 116 с.

Яковлев Н. Н. Новейшая история США (1917–1960 гг.). – М.: Изд-во социально-экономической литературы, 1961. – 624 с.

Attali J. 1492 (Nouvelles Etudes Historiques). – Paris: Fayard, 1991. – 381 р.

Barrett F. The Magus, Celestial Intelligencer: A Complete System of Occult Philosophy. – Forgotten Books, 2008. – 424 р.

Connell C.W. Western Views of the Origin of the ‘Tartars’: An Example of the Influence of Myth in the Second Half of the Thirteenth Century // The Spiritual Expansion of Medieval Latin Christendom: The Asian Missions. – L.; N.Y.: Routledge, 2016. – Р. 103–125.

Dhammacakkappavattana Sutta: Setting in Motion the Wheel of Truth. URL: http://www.accesstoinsight.org/tipitaka/sn/sn56/sn56.011.piya.html

Luttikhuizen G.P., ed. Eve’s Children: The Biblical Stories Retold and Interpreted in Jewish and Christian traditions. Leiden and Boston: Brill Publishers. – Vol. 5. – 2003. – 256 р.

Oxford Medieval Texts: Walter Map: De Nugis Curialium: Courtiers’ Trifles. M.R. James, C.N.L. Brooke, and R.A.B. Mynors (eds). – Oxford University Press, 1983. – 608 р.

Pierre P. Avvakum et les debuts du raskol, Paris: De Gruyter Mouton, 1969. – 652 р.

Spengler O. Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. Vollständige Ausgabe in einem Band. – München, 1963. – 844 р.

Westrem S.D. Against Gog and Magog // Text And Territory: Geographical Imagination in the European Middle Ages. – Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1998. – 336 р.

1

Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. М., 1995.

2

См.: Булгаков С. Апокалипсис Иоанна. – М.,1991; Эсхатологический сборник / отв. ред. Д. А. Андреев, А. И. Неклесса, В. Б. Прозоров. – СПб.: Алетейя, 2006.

3

См.: Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. – Новосибирск, 1988; Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. – М., 1995; Русь перед вторым пришествием. – Житомир, 1995; Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. – М., 2003; Тимофей, священник, Дионисий, иеромонах. О Церкви, православном царстве и последнем времени. – М., 1998; Иоанн (Снычев). Битва за Россию. – Саратов, 1993; Молчанов Б., протоиерей. Антихрист. – Джорданвиль, 1976; Конец Света (эсхатология и традиция). – М., 1997.

4

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Международный издательский центр православной литературы, 1995; Коран. – М.: РИПОЛ классик, 2004; Танах. – Иерусалим, 2011.

5

Стефан (Ляшевский), протоиерей. Библия и наука о сотворении мира // Православие и современность. Электронная библиотека URL.: http://lib.eparhia-saratov.ru/books/11l/lashevsky/science/science.pdf; Мень А. Шестоднев URL.: http://lib.eparhia-saratov.ru/books/11l/lashevsky/science/ science.pdf

6

См.: Еврейская энциклопедия. Т. 8. Свод знаний о еврействе и его культуре в прошлом и настоящем. – М.: Терра, 1991; Иерусалим в веках: в 12 ч. – Тель-Авив: Открытый университет, 1997; Шталь А. Иерусалим сквозь окна истории. – Эвен Йехуда: Рехес, 1995.

7

http://www.evangelie.ru/forum/t79619.html

8

Комментарий к литургии Рождества Христова – месса днем. URL: http://praedicatores.ru/index.php/articles/101-massgiorno

9

Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. – Киев, 1901. – С. 428–443; Карташев А. В. Судьбы «Святой Руси» // Православная мысль. Труды Православного Богословского института в Париже. – Париж, 1928. – Вып. 1. С. 141; Кириллов И. А. Третий Рим. – М., 1996; Клибанов А. И. Духовная культура Средневековой Руси. – М., 1996.

10

См.: Ульянов Н. Комплекс Филофея // Вопросы истории. – 1994. – № 4.

11

Мухаммад Бакир ас-Садр, Махмуд, Хакими Али Махди. Акбар Велаяти. Имам – Спаситель человечества. – М., 2010.

12

Dhammacakkappavattana Sutta: Setting in Motion the Wheel of Truth. URL: http://www.accesstoinsight.org/tipitaka/sn/sn56/sn56.011.piya.html

13

Арвон А. Буддизм. – М., 2005; Гийон Э. Философия буддизма. – М.: АСТ; Астрель, 2004.; Касевич В. Б. Буддизм. Картины мира. Язык. – СПб., 1996; Островская В.П., Рудой В. И. Классическая буддистская философия. – М.; СПб., 1999; Лепехов С. Ю. Философия мадхьямиков и генезис буддийской цивилизации. – Улан-Удэ, 1999; Торчинов Е. А. Философия буддизма Махаяны. – СПб., 2002; Буддийский взгляд на мир. – СПб., 1994.

14

Арья Шура. Гирлянда Джатак, или Сказания о подвигах Бодхисаттвы. – М.: Вост. лит., 2000; Жизнь Будды / сост. С. А. Комиссаров. – Новосибирск: Наука, 1994.

15

Рерих Ю. Н. Тибетская живопись. – М.: МЦР, 2001.

16

Генон Р. Рождение Аватара // Конец Света (эсхатология и традиция). – М., 1997. С. 98.

17

Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии: http://www.magister. msk.ru/library/bible/comment/areopag/areopag1.htm

18

Спафарий Николай. Книга о сивиллах, сколько их было и каковы их имена и о предсказаниях их // Николай Спафарий. Эстетические трактаты. – Л., 1978. URL: https://studopedia.ru/18_65244_sakralnaya-geometrii-biblii.html

19

См.: Ольшевская Н. Большая книга нумерологии. – М.: АСТ, 2009. 710 с.

20

Святитель Андрей, архиепископ Кесарии Каппадокийской. Толкование на Апокалипсис святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова: в 24 словах и 72 главах. – М.: Сибирская Благозвонница, 2016. – 347 с.

21

Откровение Петра // Апокрифические Апокалипсисы / пер., сост., вступ. статья: М. Г. Витковская, В. Е. Витковский. – СПб.: Алетейя, 2001. – С. 186–199.

22

Роббинс Р. Х. Энциклопедия колдовства и демонологии. – М.: Миф, Локид, 1995. – 560 с.; Русский демонологический словарь. – СПб., 1995; Демонология эпохи Возрождения (ХVI – ХVII вв.). – М., 1995; Канпорович Я. А. Средневековые процессы о ведьмах. – М., 1990; Багдасарян В. Э. Демонологическая парадигма христианской конспирологии // Армагеддон. – 1999. – № 3.

23

Хистер Д. Настоящий диавол. Изучение с точки зрения Библии. – Carelinks Publishing, 2010. – 435 с. URL: https://www.hristadelfiane.org/books/Russian_Real_Devil.pdf

24

Шмаков А. С. Международное тайное правительство. – М., 1912. – С. 206.

25

Ларионов А. В. Демонология Михаила Пселла и диалог «О действиях демонов» // Мир Византии. Проблемы истории Церкви, армии и общества. – Армавир; Волгоград, 2011. – С. 5–27.

26

Barrett F. The Magus, Celestial Intelligencer: A Complete System of Occult Philosophy. – Forgotten Books, 2008. – 424 р.

27

Святого Дионисия Ареопагита о небесной иерархии. – М.: Синодальная Типография, 1898. – 63 с.

28

Орлов М. А. История сношений человека с дьяволом. – СПб., 1904.

29

Махов А. Е. Инкубы и суккубы // HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. Опыт словаря. – М.: Intrada, 2006. – С. 208–213.

30

Oxford Medieval Texts: Walter Map: De Nugis Curialium: Courtiers’ Trifles. M.R. James, C.N.L. Brooke, and R. A. B. Mynors (eds). – Oxford University Press, 1983. – 608 р.

31

Гурвиц З. Книга Лилит. – М.: Касталия, 2016. – 296 с.

32

Luttikhuizen G.P., ed. Eve’s Children: The Biblical Stories Retold and Interpreted in Jewish and Christian traditions. Leiden and Boston: Brill Publishers. Vol. 5. 2003; Катасонов В. Ю. Капитализм. История и идеология «денежной цивилизации». – М.: Институт русской цивилизации, 2013. – 1074 с.; Нилус С. А. Близ есть, при дверех. – СПб., 1996.

33

Казаку М. Дракула. – М.: Этерна, 2011. – 320 с.

34

Антонов С. А. Тонкая красная линия. Заметки о вампирической парадигме в западной литературе и культуре // «Гость Дракулы» и другие истории о вампирах. – СПб.: Азбука-Классика, 2007. – С. 5–86; Мелтон Дж. Г. Энциклопедия вампиров. – Ростов н/Д.: Феникс, 1998. – 639 с.

35

Иванов А. И. Народное поверье. Ликантропы: люди-волки, люди-медведи // Олонецкие губернские ведомости. – 1853. – № 20.

36

Орлов М. А. История сношений человека с дьяволом. – СПб., 1904; Горфункель А.Х. «Молот ведьм» – Средневековье или Возрождение? // Культура Возрождения и общество. – М., 1986.

37

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. – М.: Индрик, 1994. – Т. 3.; Томан И. Христианские праздники в немецких традициях, литературе и искусстве. – М. МСНК-Пресс, 2006. – С. 122–132.

38

Трахтенберг Л. А. Сумасброднейший, Всешутейший и Всепьянейший собор // Одиссей: Человек в истории. – М.: Наука, 2005. – С. 89–118.

39

Соловьев В. С. Валентин и валентиниане // Соловьев В. С. Собр. соч. – СПб., 1914. – Т. 10; Трофимова М. К. Историко-философские вопросы гностицизма. – М., 1979; Памятники литературы на коптском языке. – СПб., 1993; Йонас Г. Гностицизм. (Гностическая религия). – СПб., 1998; Владимиров А. Апостолы: гностико-эллинские истоки христианства. – М., 2003; Козырев А. П. Соловьев и гностики. – М., 2007.

40

Франк-Каменецкий И. Адам и Пуруша. Макрокосм и микрокосм в иудейской и индийской космогонии // Памяти академика Н. Я. Марра (1864–1934). – М.; Л., 1938. – С. 456–476.

41

Бердяев Н. А. Учение о перевоплощении и проблема человека // Переселение душ: сборник. – М., 1994; Кожевников В. А. Буддизм в сравнении с христианством. – Пг., 1916.

42

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – М., 1993. – С. 312–316.

43

Арну А. История инквизиции. – Л., 1926; Бартинян Р. М. Источники для изучения истории павликианского движения. – Ереван, 1961; Величкина В. Очерки истории инквизиции. – М., 1906; Галлуа Л. История инквизиции: в 2 т. – СПб., 1873.; Гусев Н. Н. Рассказы об инквизиции. – М., 1906; Ланглуа Ш. В. Инквизиция по новейшим исследованиям. – М., 1903; Лебедев А. Тайны инквизиции. – М., 1912; Ли Г. Ч. История инквизиции в средние века: в 2 т. – СПб., 1911–1912; Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. – М., 1965.

44

Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – Л., 1990. – С. 476–477.

45

Амбелен Р. Драмы и секреты истории, 1306–1643. – М.: Прогресс-Академия,1993. – С. 26–55; Бутми Н. А. Каббала, ереси и тайные общества. – СПб., 1914. – С. 80–96; Булгаков С. В. Православие. Ереси, секты. Западные верования. Соборы. – М., 1994. – С. 349–350.

46

Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. – М., 1991. – Т. 3. – С. 176.

47

Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI вв. – М., 1960; Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начале XVI в. – М.; Л., 1960. – С. 285–345, 426–449.

48

Книга ангелов: Антология христианской ангелологии. – СПб., 2005; Бенчев И. Иконы ангелов. Образы небесных посланников. – М., 2005; Василий (Кривошеин), архиеп. Ангелы и бесы в духовной жизни по учению восточных отцов. – СПб., 2002.

49

Дугин А. Г. Бремя ангелов // Конец Света (эсхатология и традиция). – М., 1997; Мифологический словарь. – М., 1991.

50

АрхимандритКиприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы. – Париж, 1950. – С. 143; Попов. Идея обожения в древневосточной Церкви // Вопросы философии и психологии. 1906. Кн. 97.

51

Дугин А. Г. Метафизика Благой Вести (православный эзотеризм). – М., 1996. – С. 69–73.

52

Лк. 17. 33.

53

Палама Г. Беседы. – М., 1994.

54

Покровский М. Средневековые ереси и инквизиция // Книга для чтения по истории средних веков / под ред. проф. П. Г. Виноградова. – М., 1897. – Вып. 2; Поршнев Б. Ф. Феодализм и народные массы. – М., 1965; Бартинян Р. М. Источники для изучения истории павликианского движения. – Ереван, 1961; Козик П.3. Социальные основы христианского сектантства II–III вв. – Казань: Изд-во Казанского университета, 1966.

55

Николаев Ю. В поисках за божеством. Очерки истории гностицизма. – СПб., 1913; Ран О. Крестовый поход против Грааля. – М., 2004; Нелли Р. Катары. Святые еретики. – М.: Вече, 2005.

56

Хосроев А. Л. История манихейства (Prolegomena). – СПб., 2007; Смагина Е. Б. Манихейство: По ранним источникам. – М.: Восточная литература, 2011.

57

Багдасарян В.Э. «Война символов»: масонская семиотика в конспирологической интерпретации // Армагеддон. – 1999. – № 4; Мораморко М. Масонство в прошлом и настоящем. – М., 1990; Масонство / авт. – сост. С. П. Мельгунов, Н. П. Сидоров. – Минск, 1998; Иванов В. Ф. Русская интеллигенция и масонство: от Петра I до наших дней. – М., 1998; Иванов А. К вопросу о происхождении масонства, его ритуалов и символов // Масоны и масонство. – М., 1994. – Вып. 1; Нилус С. А. Близ есть, при дверех. – СПб., 1996; Башилов Б. История русского масонства. – М., 1992. – Кн. 1–2; Замойский Л. П. За фасадом масонского храма: Взгляд на проблему. – М., 1990; Мец Г. Г. Краткий исторический очерк происхождения масонства // Оккультные силы России. – СПб., 1999; Бостунич Г. Масонство и русская революция. – М., 1995.

58

Рожков В. Очерки по истории римско-католической церкви. – М., 1994; Шафаревич И. Р. Социализм как явление мировой истории. – М.: Эксмо, 2003.

59

См.: Багдасарян В. Э. История общественно-политической мысли России: учебное пособие. – М.: ИНФРА-М, 2020. – 247 с.

60

Соловьев В. С. Русская идея. – СПб., 1991.

61

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории: в 2 т. – М., 1993; Spengler O. Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. Vollständige Ausgabe in einem Band. – München, 1963.

62

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990.

63

Шубарт В. Европа и душа Востока. – М., 2003.

64

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные направления русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. – М., 1990.

65

Бакунин М. А. Избранные сочинения. – М.; Л., 1919. – Т. 2: Кнуто-Германская империя и социальная революция.

66

Трубецкой С. Н. Собрание сочинений. – М., 1906. – Т. 1. – С. 85–88.

67

Шафаревич И. Р. Русофобия. Две дороги к одному обрыву. – М., 1991.

68

Воропаев В. А. Монастырь ваш – Россия! // Гоголь Н. В. Духовная проза / сост. и коммент. В. А. Воропаева, И. А. Виноградова. – М.: Русская книга, 1992. – С. 3–34.

69

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. – М., 1999.

70

Голубинский Е. Е. История русской церкви. – М., 1900. – Т. 2; Дьяконов М. А. Власть московских государей: Очерк из истории политических идей древней Руси до конца XVI в. – СПб., 1889; Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: Духовные движения XVII века. – Мюнхен, 1970; Иконников В. С. Опыт исследования о культурном значении Византии в русской истории. – Киев, 1869; Каптерев Н. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. – М., 1885; Малинин В. Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. – Киев, 1901; Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). – М.: Индрик, 1998; Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. – М.: ОГИ, 2002. – Т. 1; Успенский Ф. И. Как возник и развился в России восточный вопрос. – СПб., 1887; Яковлев В. Сказания о Цареграде: По древ. рукописям. – СПб., 1868.

71

Орлов А. С. Владимир Мономах. – М.: Изд-во Академии наук СССР, 1946. – С. 170–179.

72

Светлов П. Л. Идея царства божия в ее значении для христианского миросозерцания: Богословско-апологетическое исследование. – Тип. Свято-Троицк. Сергиевой лавры, 1904; Трубецкой E.H. Философия христианской теократии в V веке // Вопросы философии и психологии. – M., 1891–1892.

73

Стам С. М. Учение Иоахима Калабрийского // Вопросы истории религии и атеизма. Т. 7. – M., 1959.

74

Рейснер М. Идеология Востока. Очерки восточной теократии. – М.: Либроком, 2012; Салыгин Е. Н. Теократическое государство. – М., 1999; Тощенко Ж. Т. Теократия: фантом или реальность? – М.: Academia, 2007.

75

Карташев А. В. Церковь. История. Россия. – М., 1996; Антощенко А. В. Об эволюции теократического идеала А. В. Карташева // Вече: Альманах русской философии и культуры. – СПб., 1997. – Вып. 9. – С. 71–86.

76

Карташев А. В. Православие и его отношение к историческому процессу // Православная мысль. Труды Православного Богословского ин-та в Париже. – Париж, 1948. С. 99–102; Он же. IV Вселенский Собор // Православная мысль. Труды Православного Богословского ин-та в Париже. – Париж, 1953.

77

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. – М., 1999. С. 75–76.

78

Дугин А. Г. Метафизика Благой Вести (православный эзотеризм). – М., 1996. С. 200–203.

79

Макарий. История русской церкви. – СПб., 1886. – Т. 5. – Кн. 2. – С. 480–481.

80

Народ и власть в Византийском государстве. – СПб., 1897. – С. 354.

81

Майков Л. Н. Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки. – СПб., 1899. – С. 417.

82

Пушкин А. С. ПСС: в 10 т. – М., Л., 1949. – Т. 10. – С. 881.

83

Черняев Н. И. Мистика, идеалы и поэзия русского Самодержавия. – М., 1998. – С. 369.

84

Там же. С. 132.

85

Законодательство Петра I. – М., 1997. – С. 545.

86

Тарле Е. В. Сочинения. Т. 8. – М., 1959. – С. 77.

87

Элиаде М. Азиатская алхимия. – М., 1998. – С. 85–90.

88

Генон Р. Царь мира. – М., 1993. – С. 21–23; Гностики. – Киев, 1996. – С. 63–64.

89

Религии Древнего Востока. – М., 1995. – С. 65.

90

Там же. С. 50.

91

Черняев Н. И. Указ. соч. С. 210–211.

92

Багдасарян В. Э. Образ Антихриста в русской историософской культурологии. – М.,1999. – Кн. 1.

93

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. – М., 1998. С. 158–159.

94

Никифор Григора. Римская История. – СПб., 1862. – Кн. 2. – С. 147.

95

Русская старина. – 1876. – № 2; 4; – 1879. – № 4; 5;8;9;10.

96

Бестужев-Рюмин Н. К. Русская история. – СПб., 1872. – Т. 1. – С. 280.

97

Сказания князя Курбского. – СПб.: Тип. Имп. Акад. наук, 1868. – С. 44.

98

Оккультные силы России. – СПб., 1999.

99

Цареубийства. Гибель земных богов. – М., 1998. – С. 493–494.

100

Дугин А. Г. Мистерии Евразии. – М., 1996. – С. 17–21.

101

Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 179–185.

102

Хара-Даван Э. Чингис-хан как полководец и его наследие. – М.: Вече, 2018. – С. 125.

103

Вебер М. Избранное. Образ общества. – М., 1994. – С. 68–69.

104

Норман Д. Символизм в мифологии. – М., 1997. – С. 95.

105

Богданов А. П. Россия при царевне Софье и Петре I. – М., 1990.

106

Багдасарян В.Э. «Заговор антихриста» в эсхатологических представлениях русского старообрядчества // Россия: идеи и люди: сб. науч. тр. – М.,1999. – Вып. 4.

107

ЦХИДК. Ф. 730. Оп.1.Д.172. Л.

108

Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. – М., 1996. – Т. 1. – С. 100–101.

109

Черняев Н. И. Указ. соч. С. 234.

110

Безансон А. Убиенный царевич. – М., 1999.

111

Черняев Н. И. Указ. соч. С. 316–317.

112

Шильбер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царствование: в 4 т. – СПб., 1904–1905.

113

Черняев Н. И. Указ. соч. С. 77.

114

Солоневич И. Л. Народная монархия. – Минск, 1998. – С. 31.

115

Черняев Н. И. Указ. соч. С. 117.

116

Там же. С. 213–214.

117

Дугин А. Г. Мистерии Евразии. С. 17.

118

Безансон А. Убиенный царевич. – М., 1999. – С. 55–57.

119

Острецов В. М. Масонство, культура и русская история. С. 468.

120

Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. – М.: ОГИ, 2004.

121

Тихомиров Ф. А. Идея абсолютизма Бога и протестантский схоластицизм в богословии Феофана Прокоповича // Христианское чтение. – 1884. – № 9–10. – С. 315–326.

122

Попов М. С. Арсений Мацеевич, митрополит Ростовский и Ярославский. – СПб.: Синодальная тип., 1905. – 312 с.

123

Каменский А. Б. Жизнь и судьба императрицы Екатерины Великой. – М.: Знание, 1997.

124

Шумигорский Е. С. Император Павел I и масонство // Масонство в – его прошлом и настоящем. – Т. II. – М.: Интербук, 1991.

125

Труайя А. Александр I, или Северный Сфинкс. – М.: Молодая гвардия, 1997. – 320 с.

126

Рутыч Н. Н. Думская монархия. – М.: Logos, 1993. – 210 с.

127

Надлер В. К. Император Александр I и идея Священного союза. – Рига: Изд. Н. Киммеля, 1888. – Т. 4. – 468 с.

128

Полное собрание законов Российской империи: собр. 2-е. Т. XXIII. Отд. II. № 22087.

129

Свято-Русские веды. Книга Велеса / пер., поясн. А. Асова. – М.: ФАИР, 2007. – 576 с.

130

Фомин А. В. Знамения пришествия антихриста. Тайны библейских пророчеств о событиях, которые свершатся в конце времен. – М.: Новая мысль, 2005. – 544 с.

131

Стефан (Яворский). Сказание об антихристе: Догмат о святых иконах / сост., общ. ред. П. Паламарчук. – М.: Паломник, 1999. – 287 с.

132

Энгельс Ф. К истории первоначального христианства // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. – М.: Политиздат, 1962. – Т. 22. – 827 с.

133

Предтеченский Е. Церковное время: счисление и критический обзор существующих правил определения Пасхи. – СПб., 1892. – С. 3–4.

134

Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. – Новосибирск, 1988. – С. 17–38.

135

Повесть временных лет // Изборник (сборник произведений литературы Древней Руси). – М., 1969.– С. 79–82.

136

Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. – М., 1995. – С. 47–48; Роббинс Р. Х. Энциклопедия колдовства и демонологии. – М., 1996.

137

Данилевский И. Святополк Окаянный // Знание – Сила. – 1992. – № 8. – С. 73.

138

Заборов М. А. История крестовых походов в документах и материалах. – М., 1977; Задорожный В. Игра, ставшая трагедией // Атеистические чтения. – 1990. – № 20. – С. 116–130.

139

Слово о законе и благодати митрополита Илариона // Библиотека литературы Древней Руси. / подготов. текста и коммент. А. М. Молдована, пер. диакона Андрея Юрченко. – СПб.: Наука, 1997. – Т. 1: XI–XII века. – С. 26–61.

140

Повесть временных лет / подг. текста и примеч. О. В. Творогова, пер. Д. С. Лихачева // Повести Древней Руси XI–XII вв. – Л., 1983. – С. 23–227, 524–548.

141

Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.) – М.: Аспект-Пресс, 1999. – 399 с.; Он же. Повесть временных лет: герменевтические основы источниковедения летописных текстов. – М.: Аспект-Пресс, 2004. – С. 62–72.

142

Слово о князьях / подг. текста Т. В. Рождественской, пер. и коммент. И. П. Еремина // Памятники литературы Древней Руси. XII век. – М.: Художественная литература, 1980. – С. 338–343, 671–674.

143

Хрущев И. О древнерусских исторических повестях и сказаниях XI–XII столетий. – Киев, 1878. – С. 138–143.

144

Слово о полку Игореве / предисл. Д. С. Лихачева; пер. и коммен. А. Ю. Чернова. – СПб.: Вита Нова, 2006. – 360 с.; Бегунов Ю. К. Памятник русской литературы XIII века: «Слово о погибели Русской земли»: Исследования и тексты / отв. ред. Д. С. Лихачев. – М.; Л.: Наука, 1965. – 232 с.

145

Достоевский Ф. М. Дневник писателя // ПСС. – Л., 1984. – Т. 26. – С. 91; Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. – М., 1993.– С. 373; Русское православие: вехи истории. – М., 1989. – С. 172; Садур В. Некоторые сведения из истории московских татар // Наука и религия. – 1990. – № 7; Лобачев В. Уроки индийского царства // Наука и религия. – 1994. – № 12.

146

Соловьев С. М. Монах Самуил (Страница из истории раскола) // Антихрист. (Из истории отечественной духовности): Антология. – М., 1995. – С. 71.

147

Ковальский Я. П. Папы и папства. – М., 1991; Лозинский С. Г. История папства. – М., 1961.

148

Достоевский Ф. М. ПСС. – Т. 2. – С. 202–203, 244; Т. 22. – С. 86–89; Т. 24. – С. 70; Т. 25. – С. 125, 155–157; Т. 26. – С. 88; Кантор К. М. Два проекта всемирной истории // Вопросы философии. – 1990. – № 2. – С. 76; Ульянов Н. И. Замолчанный Маркс. – Фр. – на- Майне, 1969.

149

Августин. Творения блаженного Августина, епископа Иппонийского. – Киев, 1901–1915.

150

Генон Р. Кризис современного мира. – М.: Академический проект, 2018. – 266 с.

151

Амбелен Р. Драмы и секреты истории, 1306–1643. – М.: Прогресс-Академия,1993. – С. 26–56; Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – М., 1993. – С. 472–483.

152

Соловьев В. С. Краткая повесть об Антихристе // Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. – М., 1995. – С. 128.

153

Средневековые временники. – М., 1999. – С. 72–82.

154

Карпов А. Ю. Андрей Боголюбский. – М.: Молодая гвардия, 2014. – 464 с.

155

Тимофеева Т. П. Золотые ворота во Владимире. – М.: Северный паломник, 2002. – 64 с.

156

Забелин И. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. – М.: Транзиткнига, 2005. – С. 310–317.

157

Васильев А. А. Латинское владычество на Востоке. Эпоха Никейской и Латинской империй (1204–1261). – Пг.: ACADEMIA, 1923. – 76 с.

158

Вернадский Г. В. Два подвига святого Александра Невского // Евразийский временник. – Прага, 1925. – Кн. 4. – С. 318–337.

159

Лукьянов А.О., Комлев П. А. Лионская уния в дипломатии Михаила VIII Палеолога // Язык. Культура. Коммуникации. Электронный научный журнал. 2018. № 2; URL: https://journals.susu.ru/lcc/article/view/700/791

160

Воробьев М. Н. Митрополит Кирилл и Владимирский Собор 1274 года // Исторический вестник. – 2000. – № 1 (05). – С. 29–32.

161

Диакон Л. История. – М., 1998. – С. 7–94, 121–133.

162

Гиляров Ф. Предание русской начальной летописи. – М., 1878.

163

Назаров М. В. Тайна России. Историософия XX века. – М., 1999. – С. 544–545; Он же. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 956–957; Сизюмов М. К вопросу о происхождении слова Россия // Вестник древней истории. – 1940. – № 2. – С. 121–123.

164

Connell C.W. Western Views of the Origin of the ‘Tartars’: An Example of the Influence of Myth in the Second Half of the Thirteenth Century // The Spiritual Expansion of Medieval Latin Christendom: The Asian Missions. – L.; N.Y.: Routledge, 2016. – Р. 106–107.

165

Connell C.W. Western Views of the Origin of the ‘Tartars’: An Example of the Influence of Myth in the Second Half of the Thirteenth Century // The Spiritual Expansion of Medieval Latin Christendom: The Asian Missions. – L.; N.Y.: Routledge, 2016. – Р. 105.

166

Westrem S.D. Against Gog and Magog // Text And Territory: Geographical Imagination in the European Middle Ages. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1998. – Р. 59.

167

Откровение Иоанна Богослова. 20:7.

168

Калуцков В.Н. Grattez le Russe et vous trouverez le Tartare, или О судьбе одной мифологической страны // Вестник Московского университета (Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация). – 2018. – № 1. – С. 87–99; Connell C.W. Western Views of the Origin of the ‘Tartars’: An Example of the Influence of Myth in the Second Half of the Thirteenth Century // The Spiritual Expansion of Medieval Latin Christendom: The Asian Missions. – L.; N.Y.: Routledge, 2016. – Р. 115.

169

Кучкин В. А. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. – 1996. – № 5. – С. 29.

170

Соловьев В. С. Указ. соч. С. 109–112.

171

Федоров Н. Ф. Соч. – М., 1982. – С. 126, 549, 551, 627, 643.

172

Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве от Флорентийской унии до учреждения патриаршества. – Ч. 1: Княжение Василия Васильевича Темного. – Киев: Тип. Императорского ун-та св. Владимира, 1904. – 263 с.

173

Послание к великому князю Василию, в нем же о исправлении крестного знамения и о содомском блуде // Синицына Н. В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). – М.: Индрик, 1998. – Приложение 2. – С. 358–363.

174

Тимошина Е. В. Теория «Третьего Рима» в сочинениях «Филофеева цикла» // Правоведение – 2005. – № 4. – С. 181–208.

175

Ульянов Н. И. Комплекс Филофея // Вопросы истории. – 1994. – № 4. – С. 152–162.

176

Ρозов Н.Н. «Повесть о Новгород. белом клобуке» (Идейное содержание, время и место составления) // Ученые записки ЛГУ. – 1954. – № 173. – С. 178–219.

177

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовное движение XYII века. – М., 1995. – С. 35; Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. – Киев, 1901. – С. 428–443.

178

Attali J. 1492 (Nouvelles Etudes Historiques). – Paris: Fayard, 1991. – 381 р.; Левалуа К. Сочти число зверя (Замечания о книге ЖАКА АТТАЛИ «Линии горизонта») // Элементы. – 1992. – № 2. – С. 3–8.

179

Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология. – М., 1995. – С. 48.

180

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. – М., 1993. – С. 181–201; Русское православие: вехи истории. – М., 1989. – С. 95–100.

181

Володихин Д. М. Опричнина и «псы государевы». – М.: Вече, 2010. – 304 с.; Островский Н. В. Опричнина как подражание Ливонскому // Символ науки. – 2018. – № 4. – С. 124–132.

182

Бердяев Н. А. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. – М., 1990. – С. 52, 53.

183

Иван Грозный и иезуиты. Миссия Антонио Поссевино в Москве / сост. и предисл. И. В. Курукина. – М., 2005.

184

Павел Алеппский, архидиакон. Путешествие антиохийскаго патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским (По рукописи Московского Главного Архива Министерства Иностранных Дел). – М., 1897. – С. 171.

185

Кутузов Б. П. Церковная реформа XVII века, ее истинные причины и цели. – Рига, 1992. – С. 47.

186

Поспеловский Д. В. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. – М., 1996. – С. 89.

187

Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. – Новосибирск, 1988. – С. 19.

188

Там же. С. 28.

189

Там же. С. 20.

190

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. По материалам Преображенского приказа. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1957. – С. 135–145.

191

Поморские ответы. – М.: Тип. П. П. Рябушинского, 1911. – 412 с.

192

Королев С. А. Секуляризация и десекуляризация в контексте концепции псевдоморфного развития России // Философская мысль. – 2015. – № 4. – С. 1–54.

193

Радугин А.А., Радугина О. А. Секуляризация как духовное основание петровской политики модернизации российского общества // Вестник ВГУ. Серия: Философия. – 2018. – № 4. – С. 75–87.

194

Крылов А. О. Церковная реформа Петра I и теория секуляризации: от публицистики к историографии // Вестник Московского университета. Серия 8: История. – 2020. – № 3. – С. 22–46.

195

Булгаков С. Н. Человечность против человекобожия // Русская мысль. – 1917. – № 5–6. – С. 15.

196

Ширков Н. Судьба России в предсказаниях. – Рязань, 1995. – С. 57–58.

197

Булгаков Н. «Душа слышит свет». Этюд о Хлестакове. – М., 2003; Влащенко В. И. Две необыкновенные крысы в «Ревизоре» // Литература в школе. – 2004. – № 4; Воропаев В. И. Малоизвестная часть творческого наследия Н. В. Гоголя // Евангельский текст в русской литературе XVIIIXX веков. – Петрозаводск, 2001; Глянц В. Гоголь и апокалипсис. – М., 2004; Дунаев М. М. Православие и русская литература. Ч. 2. – М., 1996; Золотоусский И. П. Гоголь. – М., 1984; Марченко В. «Будьте не мертвые, а живые души». Православный писатель-патриот Н. В. Гоголь. – М., 1998; Мочульский К. Духовный путь Гоголя // Н. В. Гоголь и Православие. – М., 2004; Зеньковский В. Смысл Православной культуры. – М., 2007; Иосиф Ватопедский. О кончине века и антихристе. – М., 2006.

198

Васильев В. К. Чичиков и Гоголь. К семантике образа и жизнеописания Чичикова // Сибирский филологический журнал. – 2010. – № 1. – С. 26–33; Он же. Чичиков и Гоголь. Ст. вторая. Разгадки «великий перелом» // Сибирский филологический журнал. – 2010. – № 4. – С. 39–46.

199

Гоголь Н. В. Нужно проездиться по России // Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. URL: https://ruslit.traumlibrary. net/book/gogol-pss14-08/gogol-pss14-08.html

200

Милюков П. Н. Погодин Михаил Петрович // Историческая записка императорского Московского археологического общества за первые 25 лет его существования. – М., 1890; Кавелин К. Д. Исторические труды М. П. Погодина // Кавелин К. Д. Соч. – СПб., 1897. – Т. 1; Дурновцев В.И., Бачинин А. Н. Разъяснять явления русской жизни из нее самой: М. П. Погодин // Историки России. XVIII – начало XX века. – М., 1996.

201

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. – Т. 13. – С. 121.

202

Погодин М. П. Сочинения. – Т. 4. – С. 285.

203

Аскольдов С. А. Религиозный смысл русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции. – М., 1990. – С. 42–45, 51.

204

Соловьев В. С. Указ. соч. С. 131.

205

Мережковский Д.С. 14 декабря; Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. – М., 1990. – С. 392.

206

Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина. URL: http://knleontiev.narod.ru/texts/pazuhin.htm

207

Бердяев Н. А. Великий Инквизитор // Антихрист (из истории отечественной духовности). – М., 1995. – С. 135–159.

208

Молчанов Б. Антихрист. – Jordanville, N.Y., 1960.

209

Достоевский Ф. М. Иностранные события // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 21: Дневник писателя, 1873; Статьи и заметки, 1873–1878. – Л.: Наука, 1980. – С. 183–248; Он же. Мечты о Европе // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 22: Дневник писателя за 1876 год. Январь – апрель. – Л.: Наука, 1981. – С. 83–87; Он же. Германский мировой вопрос. Германия – страна протестующая // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 год. Январь – август. – Л.: Наука, 1983. – С. 151–154; Он же. Один гениально-мнительный человек // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 год. Январь – август. – Л.: Наука, 1983. – С. 154–157.

210

Волгин И. Последний год Достоевского. – М.: Сов. писатель, 1991. – С. 112–113.

211

Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. – М.: Имп. О-во истории и древностей рос. при Моск. ун-те, 1876. – 132 с.

212

Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина. – URL: http://knleontiev. narod.ru/texts/pazuhin.htm

213

Соловьев В. С. Три разговора. – М.: Захаров, 2000; URL: http:// www.vehi.net/soloviev/trirazgov/povest.html; Митрофанов Г.Н., прот. «Три разговора» В. С. Соловьева – антитолстовский манифест или эсхатологическое прозрение // Petra Philologica. Литературная культура России XVIII века. – Вып. 6. – СПб., 2015. – С. 573–582.

214

Тихомиров Л. А. Христианство и политика. – М., 1999. – С. 377–379.

215

Там же. С. 379–380.

216

Там же. С. 380–382.

217

Тихомиров Л. А. Христианство и политика. – М., 1999. – С. 382–383.

218

Там же. С. 383–386.

219

Там же. С. 386–387.

220

Там же. С. 387.

221

Нилус С. А. Близ есть при дверех. О том, чему не желают верить и что так близко. – СПб., 1996. – С. 26–28.

222

Неизвестный Нилус. – М., 1995. – Т. 2. – С. 474–475.

223

Дю Шайла А. М. Воспоминания о С. А. Нилусе // Неизвестный Нилус. – М., 1995. – Т. 2. – С. 254–255.

224

ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д.2076. Л.1.

225

Архипастырское благословение // Неизвестный Нилус. – Т. 2. С. 325–326.

226

Там же. С. 322–324.

227

Нилус С. А. Указ. соч. С. 267–273.

228

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. – М.: Эксмо, 2015; URL: https://www.litres.ru/vasiliy-rozanov/apokalipsis-nashego-vremeni/chitat-onlayn/page-4/

229

Мережковский Д. С. Христос и Антихрист: в 4 т. – М.: Книга, 1990.

230

Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. – М.: Эксмо, 2015; URL: https://www.litres.ru/vasiliy-rozanov/apokalipsis-nashego-vremeni/chitat-onlayn/page-4/

231

Ширков Н. Указ. соч. С. 60.

232

Андреев Д. Роза Мира. Метафилософия истории. – М.,1991. С. 217.

233

Иоанн (Снычев). Тайна беззакония. URL: http://gosudarstvo.voskres.ru/ioann/tr1_2.htm

234

Рябко И. Большевистский оккультизм цареубийства. URL: http://uoj.org.ua/publikatsii/govorit-istoriya/bolshevistskiy-okkultizm-tsareubiystva

235

Иоанн. Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. – Саратов: Надежда, 1995. – С. 159–160.

236

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М.: Русская идея, 2004. – С. 215.

237

Небольсин А. Р. О «Диптихе» Н. Ульянова // Новый журнал. С. 283.

238

Оболенский С.С. Н. Ульянов «Диптих» // Возрождение. – Париж, 1968. – С. 119–120.

239

Ульянов Н. И. Шестая печать // Воздушные пути. – Нью-Йорк, 1965. – № 4. С. 168–169.

240

Ульянов Н. И. Там же. С. 167–188.

241

Федотов Г. П. Об антихристовом добре // Путь. – 1926. – № 5. – С. 41, 46–47.

242

Мережковский Д. С. Собр. соч. в 4 т. – М., 1990.

243

Пругавин А. С. Раскол вверху. Очерки религиозных исканий в привилегированной среде. – СПб., 1909. – С. 24.

244

Олейник Б. Князь Тьмы. Два года в Кремле. – М., 1992.

245

Житие Аввакума // Пустозерская проза. – М., 1989. – С. 71.

246

Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. – М., 1994. – Т. 2. – Ч. 1. – С. 51.

247

Пустозерская проза. С. 18–19, 104.

248

Аввакум. Из книги бесед // Пустозерская проза. С. 102, 105–106.

249

Там же. С. 105.

250

Там же. С. 105.

251

Голубинский Е. К нашей полемике с старообрядцами // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей. – М., 1905. – Кн. 3. – С. 151; Pascal Pierre. Avvakum et les debuts du raskol, ed. μμμ. – Paris, 1969. – P. 57.

252

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовное движение XYIIвека. – М., 1995. – С. 97.

253

Милюков П. Н. Указ. соч. С. 58, 60.

254

Зеньковский С. А. Указ. соч. С. 445; Сапожников Д. И. Самосожжение в русском расколе со второй половины ΧVII и до конца ΧVIII вв. // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. – М., 1891.; Милюков П. Н. Указ. соч. С. 77.

255

Аввакум. Два послания Симеону из книги Толкований // Пустозерская проза. С. 152–153.

256

Материалы для истории раскола за первое время его существования. – М., 1876. – Т. 1. – С. 343, 444, 449; Т. 2. – С. 98, 100.

257

Там же. Т. 6. С. 284.

258

Аввакум. Два послания Аввакума ко всем исповедующим старую веру // Пустозерская проза. С. 170.

259

Вургафт С.Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. – М., 1996. – С. 30.

260

Смирнов П. С. Споры и разделения в русском расколе в первой четверти XVIII. – СПб., 1909. – С. 155.

261

Соловьев С. М. Указ. соч. С. 72.

262

Яворский С. Знаменья пришествия Антихриста. – М., 1703.

263

Милюков П. Н. Указ. соч. С. 58–60; Исупов К. Г. Русский Антихрист: сбывающаяся антиутопия // Антихрист. – М., 1995. – С. 6–8; Семевский М. И. Самуил Выморков, проповедник явления Антихриста в 1722–1725 гг. // Семевский М. И. Слово и дело. 1700–1725. – СПб., 1884. – С. 125–184; Соловьев С. М. Монах Самуил (Страницы из истории раскола) // Православное обозрение. – 1860. – Т. 2. – № 7; Арсеньев А.Е. «Непристойные речи». Гл. 9: Последователи Талицкого // Исторический вестник. – 1897. – Август. – С. 390–393.

264

Исупов К. Г. Русский Антихрист: сбывающаяся антиутопия // Антихрист (из истории отечественной духовности). – М., 1995. – С. 8.

265

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. – М., 1989. – С. 616–620.

266

Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе XVII в. – СПб., 1898; Он же. Споры и разделение в русском расколе в первой четверти XVIII в. – СПб., 1909. – С. 155.

267

Ширков Н. Н. Судьба России в предсказаниях. – Рязань, 1995. – С. 58; Пругавин А. С. Неприемлющие мира. Очерки религиозных исканий. Анархическое течение в русском сектантстве. – М., 1918. – С. 14–20.

268

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 332–333.

269

Там же. С. 364.

270

Аввакум. Из книги Толкований // Пустозерская проза. С. 122.

271

Аввакум. Челобитная царю Федору Алексеевичу // Там же. С. 133.

272

Малышев В. И. Два неизвестных письма протопопа Аввакума // ТОДРЛ (Труды отдела древнерусской литературы). Ленинград, 1958. – Т. 14. – С. 420.

273

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 238–284, 378; Вургафт С.Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. – М., 1996. – С. 202, 261.

274

Пыжиков А. В. Грани русского раскола: заметки о нашей истории от XVII века до 1917 года. – М.: Древлехранилище, 2013. – 647 с.

275

Щапов А. Ф. Сочинения. – СПб., 1906. – Т. 1. – С. 466; Зеньковский С. А. Указ. соч. С. 326.

276

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовное движение XVII века. – М., 1995.

277

Федотов Г. П. Новый град: сб. статей. – Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952.– С. 27.

278

Вургафт С.Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. – М., 1996. – С. 225.

279

Там же. С. 138.

280

Зеньковский С. А. Указ. соч. С. 17–18.

281

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 365.

282

Богданович Т. А. Хождение в народ. – Пг, 1917.

283

Бонч-Бруевич В. Материалы к изучению русского сектантства и раскола. – СПб., 1908.

284

Вургафт С.Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, предметы, события и символы. – М., 1996. – С. 273.

285

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 381.

286

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 410–411.

287

Дугин А. Г. Тамплиеры Пролетариата (национал-большевизм и инициация). – М., 1997. – С. 52–59, 64.

288

Булгаков С. В. Православие. – М., 1994. – С. 372–375.

289

ГАРФ. Ф. 102. Департамент Полиции. Особый Отдел. 1905 г. Д. 12. Прописка о последователях различных сект и религиозных учений, деятельность которых носит противоправительственный характер. Ч. 3: О старообрядцах.

290

Зомбарт В. Социализм и социальное движение. – СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1906. – 404 с.; Он же. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. – М.: Наука, 1994.

291

Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. – М.: Правда, 1989. – 622 с.

292

Бланки Л-О. Избранные произведения. – М.: Изд-во Академии Наук СССР, 1952. – 396 с.

293

Мороз В.В., Рымарович С. Н. Модели альтернативного общества в социально-философских утопических проектах XIX – начала XX вв. // Научные ведомости БелГУ. Сер. Философия. Социология. Право. – 2016. – № 10 (231). – Вып. 36. – С. 5–14.

294

Сорель Ж. Размышления о насилии. – М.: Фаланстер, 2013. – 293 с.

295

Львов С. Л. Гражданин Города Солнца: Повесть о Томмазо Кампанелле. – М.: Политиздат, 1979. – 437 с.

296

Карлейль Т. Теперь и прежде. – М.: Республика, 1994. – 415 с.

297

Жуковский Ю. Прудон и Луи Блан. – СПб.: Тип. А. Головачева, 1866. – 175 с.

298

Вандервельде Э. Социалистические этюды: Социализм и религия. – СПб.: Земля, 1906. – 71 с.

299

Булгаков С. Н. Религия человекобожества у Л. Фейербаха. – М., 1906. – 80 с.

300

Яковенко В. И. Томас Мор, его жизнь и общественная деятельность: биографический очерк / В. И. Яковенко; с портр. Томаса Мора, гравир. в Лейпциге Геданом. – СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1891. – 87 с.

301

Туган-Барановский М.И. П. Ж. Прудон: Его жизнь и общественная деятельность. – СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1891. – 80 с.

302

Суворов Ю.В. Ф. Ласаль. Штрихи к политическому портрету. – Петрозаводск, 1997. – 158 с.

303

Ван ден Брук А. М. Миф о вечной империи и Третий рейх. – М.: Вече, 2009. – 368 с.

304

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. – Paris, 1980. – 321 с.

305

Каутский К. Происхождение христианства. – М.: Гос. изд-во политич. литературы, 1990. – 464 с.

306

Флоровский Г. В. Восточные Отцы IV века. URL: https://religion.wikireading.ru/190553

307

Волгин В. Пьер Леру – один из эпигонов сен-симонизма // Из истории общественных движений и международных отношений: сб. статей памяти акад. Е. В. Тарле. – М.: Изд-во АН СССР, 1957. – С. 389–404.

308

Григулевич И.Р. «Мятежная» церковь в Латинской Америке. – М.: Наука, 1972. – 411 с.

309

Уайльд О. Душа человека при социализме. – М., 1907. – 93 с.

310

Алексеева В.И. К. Э. Циолковский. Философия космизма. – М.: Самообразование, 2007. – 320 с.; Вернадский В. И. Биосфера и ноосфера. – М.: Айрис-пресс, 2012. – 576 с.

311

Семенова С. Г. Философ будущего века. Николай Федоров. – М.: Пашков дом, 2004. – 584 с.

312

Уэлс Г. Соч. – М., 1972. – С. 23.

313

Акутагава Р. Новеллы. – М., 1974. – С. 21.

314

Там же.

315

Шафаревич И. Р. Две дороги к одному обрыву // Шафаревич И. Р. Русофобия. Две дороги к одному обрыву. – М., 1991. – С. 107–108.

316

Айседора Дункан в Советской России // Новая и новейшая история. – 1992. – № 1. – С. 206.

317

Шоу Б. Пьесы. – М., 1969. – С. 18.

318

Там же. С. 17.

319

Шенталинский В. А. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. – М., 1995. – С. 45.

320

Шафаревич И. Р. Две дороги к одному обрыву. С. 108.

321

Григорьев А. Н. И тельманка с значком Рот Фронта // Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди. – М., 1989. – С. 397.

322

Шафаревич И. Р. Две дороги к одному обрыву. С. 109.

323

Гинцберг Л. И. Московские процессы 1936–1938 гг.: позиция деятелей международного коммунистического движения // Новая и новейшая история. – 1991. – № 6. – С. 13.

324

Гинцберг Л. И. Московские процессы 1936–1938 гг.: позиция деятелей международного коммунистического движения // Новая и новейшая история. – 1991. – № 6. – С. 11.

325

Шагин А. В. Фейхтвангер в СССР. – М., 1999. – С. 81, 85.

326

Григорьев А. Н. И тельманка с значком Рот Фронта. С. 397.

327

Григорьев А. Н. И тельманка с значком Рот Фронта. С. 392.

328

Яковлев Н. Н. Новейшая история США (1917–1960 гг.). – М., 1961. – С. 178.

329

Там же. С. 178.

330

Саттон Э. Как орден организует войны и революции. – М.: Паллада, 1995.

331

Троцкий Л. Д. Преданная революция. – М., 1991.

332

Григорьев Н. А. И тельманка с значком Рот Фронта. С. 397.

333

Кургинян С.Е. и др. Постперестройка: концептуальная модель развития нашего общества, политических партий и общественных организаций. – М., 1990. – С. 72.

334

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990.

335

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовное движение XVII века. – М., 1995.

336

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. – Париж, 1980.

337

ГАРФ. Ф.130. Оп.4. Д.247. Л.29.

338

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990. – С. 118.

339

Патриарх сложил пять ключевых элементов русской цивилизации // http://vz.ru/politics/2015/1/22/725742.html

340

Речь Рейгана 8 марта 1983 года. URL: http://www.coldwar.ru/raegan/evil_empire.php

341

Патриарх Кирилл обнаружил в СССР больше христианского, чем на современном Западе. URL: http://www.ng.ru/faith/2016-05-26/2_patriarh.html

342

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М., 1990. – С. 118.

343

Бурлацкий Ф. Судьба дала мне шанс. URL: http://kpss-ru.livejournal. com/94045.html

344

Бердяев Н. А. Религиозные основы большевизма. (Из религиозной психологии русского народа). Духовные основы русской революции. Собр. соч. Т. 4. – Париж, 1990.

345

Полосин В. М. Указ. соч. С. 379.

346

Сталин в воспоминаниях современников и документы эпохи. – М., 1995. – С. 733–734.

347

Сталин И. В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. – М.: Партийное издательство ЦК ВКП(б), 1937. – С. 46–47.

348

Всесоюзная перепись населения 1937: краткие итоги. – М., 1991. – С. 106–115; Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году // Исторический вестник. – 2000. – № 5.

349

Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? – М., 1992. – С. 174.

350

Слово. – 1990. – № 11. – С. 31.

351

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. – М., 1994. – С. 125.

352

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. С. 149–150; Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? С. 202.

353

Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? С. 201.

354

Болдин В. И. Крушение пьедестала. – М., 1995. – С. 407.

355

Агапитова Е. В. Фантастический мир И. А. Ефремова: проблематика и поэтика: дис… канд. филол. наук. – Петрозаводск, 2017. – 244 с.

356

Программа Коммунистической партии Советского Союза. URL: http://leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/III_program_KPSS_files/III_program_KPSS.htm

357

Багдасарян В.Э., Сулакшин С. С. Высшие ценности российского государства. – М.: Научный эксперт, 2012.

358

Антихрист (Из истории отечественной духовности). – М., 1995.

359

Войцеховский А. И. Виновница земных бед? // Знак вопроса. – 1990. – № 7.

360

Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В. М. Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России. – М., 2004. – С. 17.

361

Олейник Б. И. Неизвестный Горбачев. Князь тьмы. – М.: Эксмо, 2011. – 224 с.

362

Там же.

363

Русь перед вторым пришествием. – Житомир, 1995. – С. 331–332.

364

Там же. С. 336.

365

Там же. С. 333.

366

Наш современник. – 1991. – № 6. – С. 129.

367

Платонов О. А. Мировая закулиса создает церковь антихриста // Наш современник. – 1998. – № 4.

368

Идеология мирового правительства // Элементы. Евразийское обозрение. – 1992. – № 2. – С. 1–2.

369

Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В. М. Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России. С. 18.

370

Там же. С. 19.

371

Там же. С. 19.

372

Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В. М. Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России. С. 20.

373

Там же. С. 21–22.

374

Платонов О. А. Почему погибнет Америка. – М., 1999.

375

Attali J. 1492 (Nouvelles Etudes Historiques). – Paris: Fayard, 1991. – 381 р.; Левалуа К. Сочти число зверя (Замечания о книге Жака Аттали «Линии горизонта») // Элементы. – 1992. – № 2. – С. 3–8.

376

Дугин А. Г. Мистерии Евразии. – М., 1996. – С. 41–56.

377

Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. – М., 2003. – С. 401.

378

Казинцев А. И. Симулякр, или Стекольное царство. – М.: Яуза; Эксмо, 2004.

379

Тимофей, священник, Дионисий, иеромонах. О Церкви, православном царстве и последнем времени. – М., 1998.

380

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 930–971.

381

Русь перед вторым пришествием. – М., 1995. С. 228–261; Водолей – знак России. Поверья. Прозрения. Пророчества. – М., 1992; Николаев Г. Монархия sud specie eschatologiae (Тезисы ненаписанной статьи) // Град-Китеж. – 1992. – № 5 (10); Еще одно знамение милости Божией Русскому народу // Земщина. – 1990. – № 10; Сидорина И. Икона «Державная» // Град-Китеж. – 1992. – № 5 (10).

382

«Не в силе, а в правде» // Путь. – 1993. – № 10–11. – С. 10.

383

Кураев А. Сатанизм для интеллигенции: в 2 т. – М., 1997.

384

Соловьев В. С. Краткая повесть об Антихристе // Антихрист (Из истории отечественной духовности). – М., 1995. – С. 128.

385

Воробьевский Ю. Ю. Путь к Апокалипсису. Стук в Златые врата. – М., 1998. – С. 120.

386

Воробьевский Ю. Ю. Путь к Апокалипсису. Стук в Златые врата. – М., 1998. – С. 132.

387

Там же. С. 125.

388

Иоанн (Снычев). Битва за Россию. – Саратов, 1993. – С. 26.

389

Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб., 1997. – С. 228; Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 937; Медведев В.С., Хомяков В.Е., Белокур В. М. Национальная идея, или Чего ожидает Бог от России. С. 25.

390

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 937.

391

Там же. С. 937.

392

Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб., 1997. – С. 225.

393

Там же. С. 228.

394

Кураев А. Сегодня ли дают «печать Антихриста»? – М., 2001.

395

Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. – М., 2003. – С. 238.

396

Там же. С. 238.

397

Русский вестник. – 2001. – № 7. – С. 3.

398

Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. С. 247.

399

Авель (Семенов), иеродиакон, Дроздов А. Ю. Знамение пререкаемо. С. 242–246, 253–263.

400

За Русь Святую: Информационный бюллетень по антиглобализационным проблемам. – СПб., 2001. – № 1. – С. 65.

401

Письмо об ИНН // Сербский крест. – 2001. – № 23; 2002. – № 30.

402

Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб., 1997. – С. 225.

403

Боголюбов Н. Тайные общества XX века. – СПб., 1997. – С. 226.

404

Война по законам подлости. – Мн., 1999. – С. 328.

405

Там же. С. 334.

406

Война по законам подлости. – Мн., 1999. – С. 343.

407

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 938.

408

Там же. С. 741.

409

Молчанов Б., протоиерей. Антихрист. – Джорданвиль, 1976.

410

Московский литератор. – 1991. – № 19. – С. 7.

411

Митрофан Зноско-Боровский, протоиерей. Православие, римо-католичество, протестантизм и сектантство. Лекции по сравнительному богословию, читанные в Свято-Троицкой духовной семинарии. – Джорданвиль, 1972. – С. 108.

412

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 935.

413

Островский В., Хой К. Я был агентом «Моссад». – М., 1992.

414

Назаров М. В. Вождю Третьего Рима. – М., 2004. – С. 948.

415

Там же. С. 941, 948.

416

Там же. С. 959–963.

417

Русь перед вторым пришествием. – Житомир, 1995. – С. 337–340.

418

Горенштейн Ф. Псалом. Роман – размышление о четырех казнях Господних // Октябрь. – 1991. – № 10–12; 1992. – № 1–2.

419

Дугин А. Г. Конспирология (наука о заговорах, тайных обществах и оккультной войне). – М., 1993. – С. 128–129; Конец Света (эсхатология и традиция). – М., 1997.

420

Дугин А. Г. Пророк золотого века // Генон Р. Кризис современного мира. – М., 1991. – С. 156.

421

Генон Р. Кризис современного мира. – М., 1993.

422

Дугин А. Г. Контринициация (критические заметки по поводу некоторых аспектов доктрины Рене Генона) // Конец Света (эсхатология и традиция). – М., 1997. – С. 345–357.

423

Щербаков В. И. Все об Атлантиде. – М., 1990.

424

Ноегард О. Тринадцатый знак Зодиака. – М., 1997. – С. 26–27.

425

Богословский анализ лжеучений «Богородичного центра». – М., 1992.

426

Дворкин А. Л. Введение в сектоведение. – Нижний Новгород, 1998. – С. 367.

427

Там же. С. 371–377; Православная церковь. Современные ереси и секты в России. – СПб., 1995. – С. 115–125.

428

Дворкин А. Л. Введение в сектоведение. – Нижний Новгород, 1998. – С. 378–393; Православная церковь. Современные ереси и секты в России. – СПб., 1995. – С. 86–91; Филатов С. Современная Россия и секты // Иностранная литература. – 1996. – № 8.

429

Славин О. Тайная армия сатаны. – М., 2000. – С. 10; Ширков Н. Н. Судьба России в предсказаниях. – Рязань, 1995. – С. 332.

430

Славин О. Тайная армия сатаны. С. 8–9.

431

Ширков Н. Н. Судьба России в предсказаниях. – Рязань, 1995. – С. 332.

432

Славин О. Тайная армия сатаны. С. 9.

433

Зилов Л. Н. Глиняный болван. – Иваново-Вознесенск: Основа, 1923. – 12 с.

434

Ютен С. Повседневная жизнь алхимиков в средние века. – М.: Молодая гвардия, 2005. – 244 с.

435

Арапов А. В. Голем: история мифологического образа // Культура и искусство. – 2013. – № 5. – С. 540–543.

436

Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей. Последний человек. – М., 2010. – 667 с.

437

Чапек К. РУР. URL: http://www.lib.ru/SOCFANT/CHAPEK/rur.txt

438

23 принципа искусственного интеллекта, одобренные Стивеном Хокингом и Илоном Маском. URL: http://ai-news.ru/2017/09/23_principa_iskusstvennogo_intellekta_odobrennye_stivenom_hokingom_i_ilonom.html

439

Хокинг: Появление полноценного искусственного интеллекта может стать концом человеческой расы. URL: http://www.ng.ru/energy/2014-12-09/15_ugroza_iskusstvennogo_razuma.html

440

Хокинг: Появление полноценного искусственного интеллекта может стать концом человеческой расы. URL: http://www.ng.ru/ energy/20 14–12–09/1 5_ugroza_iskusstvennogo_razuma.html

441

23 принципа искусственного интеллекта, одобренные Стивеном Хокингом и Илоном Маском. URL: http://ai-news.ru/2017/09/23_principa_ iskusstvennogo_intellekta_odobrennye_stivenom_hokingom_i_ilonom.html

442

Человечество в опасности: Илон Маск призвал регулировать искусственный интеллект. URL: https://www.forbes.ru/tehnologii/347945-chelovechestvo-v-opasnosti-ilon-mask-prizval-regulirovat-iskusstvennyy-intellekt

443

Илон Маск в очередной раз предупредил об опасности искусственного интеллекта. URL: https://vc.ru/future/35969-ilon-mask-v-ocherednoy-raz-predupredil-ob-opasnosti-iskusstvennogo-intellekta

444

Илон Маск предрек появление безжалостного ИИ-диктатора. URL: https://hi-news.ru/technology/ilon-mask-predrek-poyavlenie-bezzhalostnogo-ii-diktatora.html

445

Илон Маск стращает человечество роботом-диктатором. URL: https://gmbox.ru/materials/34974-ilon-mask-strashchaet-chelovechestvo-robotom-diktatorom

446

Илон Маск боится робота-диктатора. URL: https://news.rambler.ru/ tech/39588402-ilon-mask-boitsya-robota-diktatora/

447

Елкина В. Внутри первой церкви искусственного интеллекта. URL: https://rb.ru/story/ai-church/

448

Основатель Tesla Motors: создавая искусственный интеллект, мы призываем демона. URL: https://www.belta.by/tech/view/osnovatel-tesla-motors-sozdavaja-iskusstvennyj-intellekt-my-prizyvaem-demona-57329-20 14

449

Патриарх Кирилл назвал квазирелигией веру человечества в технический прогресс. URL: https://tass.ru/obschestvo/4694068

450

Папа Римский озаботился будущим робототехники. URL: https:// news.rambler.ru/other/4 1 93 8 65 3 – papa-rimskiy-ozabotilsya-buduschim-robototehniki/

451

Далай-лама не верит в «таблетку сострадания» и искусственный интеллект. URL: https://ria.ru/20180505/1519943346.html

452

Пандемия COVID-19: конец привычного мира? / А. В. Абрамов, В. Э. Багдасарян, С О. Бышок, С. В. Володенков, Д. Г. Евстафьев, В. Г. Егоров, Н. А. Комлева, Н. С. Крамаренко, А. В. Манойло, О. М. Михайленок, А. И. Петренко, В. Ф. Прокофьев // Вестник Московского государственного областного университета (электронный журнал). – 2020. – № 2; URL: www.evestnik-mgou.ru

Content

В. Э. Багдасарян, С. И. Реснянский
Русская эсхатология:
история общественной мысли России в фокусе апокалиптики

Введение

Глава 1 Матрица христианской эсхатологии

Глава 2 Вызовы апокалипсиса как основание русской мысли и системы государствоустроения

Глава 3 Образы антихриста в фокусе российской истории

Глава 4 Эсхатология русского раскола

Глава 5 Эсхатология коммунизма

Глава 6 Апокалипсис сегодня: эсхатологическая рефлексия в современной России

Заключение

Литература

1